Чертовка для безопасника

ПРОЛОГ. (НЕ) ОШИБКА НА ДЕНЬ ВЛЮБЛЕННЫХ

ПРОЛОГ. (НЕ) ОШИБКА НА ДЕНЬ ВЛЮБЛЕННЫХ

- Член. Член. Еще член. И еще… Слушай, а чего они одни члены присылают?

Светка разворачивается ко мне от экрана, грозно сводит брови.

И я чувствую себя крайне неуютно под ее прокурорским взглядом. Виноватой. Словно это я каким-то образом руковожу действиями всех этих мужиков и заставляю их присылать дикпики.

Пожимаю плечами:

- Может, потому что ты в тексте написала, что желаешь посмотреть на товар поближе?

- Так я же не это имела в виду! – возмущается Светка, а я вздыхаю:

- Ну вот надо четче формулировать…

- Вот поучи меня еще формулировкам, - фыркает подруга, и я соглашаюсь внутренне.

Светка работает дознавателем в полиции. И на формулировках собаку съела. Я парочку читала, я знаю, о чем говорю…

Знаменитые перлы: «Подозреваемая лежала в психоневрологическом диспансере с диагнозом «ушиб левой ягодицы тела»» и «След пули был обнаружен на поверхности рамы безрамного пространства» навсегда останутся в моей памяти.

Но вот конкретно в этом случае ощущался… э-э-э… легкий дисбаланс между формулировкой и смыслом написанного. Причем, я этот дисбаланс видела, а вот подруга – нет. Да и те, кто в течение пятнадцати минут уже присылали интимные части своего организма в личку, тоже явно не замечали ничего необычного.

Вздохнув, я еще раз вслух перечитала текст объявления, которое моя подруга разместила на сайте знакомств, зарегистировавшись с левого аккаунта на моем ноутбуке.

«Красивая, высокая брюнетка ищет симпатичного мужчину для веселого проведения Дня Всех влюбленных! Женатым и извращенцам – не беспокоить! Прежде, чем знакомиться, жду фото в личку! Хочу увидеть товар поближе))))))»

Смайлики должны были намекать, что высокая брюнетка не против пошутить и вообще веселая и заводная. А еще – что ей ближе к сорока и она – почетный скобкодрочер. Последнее замечание я уместно держала при себе, зная, как ревниво Светка относится к своему возрасту.

Личка звякает еще одним сообщением, и мы синхронно поворачиваемся посмотреть и так же синхронно морщимся.

- Так… Ну здесь явно в КВД надо… - неуверенно комментирую я форму и цвет присланной части тела.

- Ага… - Светка задумчиво стучит указательным пальцем по нижней губе а затем выдает с некоторой ноткой нерешительности в голосе, - наверно… Надо поменять текст объявления?

- Скорее всего, - вздыхаю я и , чуть помедлив, несмело предлагаю, - а, может, вообще не надо?

- Чего? – грозно разворачивается подруга, и ее впечатляющих размеров грудь опасно колышется, смотрит на меня, прищурив нарощенные ресницы, и припечатывает, - надо. На-до! Он должен пожалеть!

- Но для этого он должен узнать… - нерешительно возражаю я, - а именно этого ты изо всех сил избегаешь…

- Не должен! Если узнает, то… Ой…

- Ой… - грустно соглашаюсь я.

Других комментариев ситуации нет.

Светкин постоянный мужик, подполковник Рамоновский, по совместительству – ее же непосредственное начальство, серьезный, внушительный, положительный, щедрый, но, к сожалению, глубоко и безнадежно женатый, к своему основному недостатку имел дополнительный – он был ревнив до жути. И контролировал Светку похлеще, чем в фсиновцы - особо опасных преступников из «Черного Лебедя».

Ее мобильный, ноут, да и вся квартира были в жучках и подслушках.

Что характерно, такой контроль обычно подругу дико заводил. Она тащилась от того, какой у нее властный, брутальный и невероятно злоебучий мужик.

Но, тем не менее, иногда все же взбрыкивала.

Обычно, причиной взбрыков становилась одна и та же тема: семья подпола. Рамоновский ни в какую не желал разводиться, несмотря на все Светкины ухищрения, истерики и шантаж.

Она искренне недоумевала о причинах такого поведения: подпол вырастил и выпустил в жизнь двоих парней, которые учились в столице, жена его, по словам Светки, домашняя курица, все свободное время проводила за городом, никак не мешая бурной личной жизни мужа. Ну вот спрашивается, чего за нее цепляться? Ну подумаешь, двадцать пять лет вместе! И что? Надо, значит, освобождать место для более молодого поколения! Дорогу молодым!

Было в рассуждениях подруги много мерзкого, чего я не приемлю и от кого другого услышь – точно бы перестала общаться. Но Светка , несмотря на ее эгоистичность, некоторую недалекость и прочие недостатки – единственный человек, в свое время поддержавший меня. Бескорыстно. Просто так. Можно сказать, вытащивший меня с того света.

Так что… Недостатки – недостатками, а родной, надежный человек рядом – это многого стоит.

К тому же, за всей нарочитой нахальностью и циничностью я видела глубоко несчастную бабу, зачем-то десять лет назад впершуюся в отношения с женатым властным мужиком, и с тех пор просто потерявшую даже намек на выбор и самостоятельность.

Подпола Рамоновского я знала, виделись в общей компании, и впечатление он производил мощное. Тут я Светку даже где-то понимала. Так же, как и то, что быть ей в любовницах до конца дней своих. Подпол – не из тех, кто так легко расстается со собственностью.

И потому подружкина авантюра казалась опасным бредом. Очень опасным.

- Может, давай вместе дома посидим? – закидываю я еще раз удочку безопасного развития событий, - пересмотрим ту комедию… эту… Ну, про ту сумасшедшую…

- Нет уж! – Светка морщится и решительно разворачивается к следующему сообщению, кривится и так же решительно отворачивается ко мне, - этот… скот думает, что я его всю жизнь буду ждать? Что со мной вот так можно? Это – День всех влюбленных, вообще-то! И я хотела шубу!

- Зачем тебе еще одна шуба?

- Надо! – взвизгивает Светка, - надо! И помолчи лучше! Своей личной жизни нет, так хоть мне не мешай!

У меня что-то тяжело бухает в груди, и, наверно, на лице немного отражается, потому что Светка тут же замолкает, кривит губы и тянется ко мне обнимать:

- Ну прости, блин… Мартыш… Ну прости меня… Сама виновата, видишь, я на взводе… И лезешь под руку… Прости…

- Да ничего, - бормочу я примирительно, похлопывая подругу по точеному плечу, - не настолько я и переживаю…

- Дураки они все, Мартыш, дураки. Не думай вообще про них. Не стоят они даже мизинчика…

- Светк… - я выдыхаю, обнимаю подругу, - хватит дурить, а? Ну чего тебе не хватает? Ну он же любит тебя без памяти… И не изменяет… А развестись… Ну куда ему разводиться? У него полкан вот-вот будет… А потом и генерал… Не разводятся они… Сама знаешь…

- Все равно… Измучилась я чего-то… Мы вместе должны были этот вечер провести, а он…

Светка всхлипывает, и, пока я удивляюсь этому небывалому событию, потому что слезы и Светка – вещи вообще малосовместимые, она, слово устыдившись своей слабости, тут же отстраняется и разворачивается к экрану.

- Светк… Если он узнает… Ну зачем тебе?

- Хочу себя почувствовать нормальной бабой, а не подстилкой подпола. Надоело. Все. Закрыли тему. Глянь, кстати, вроде вот адекватный.

Я благоразумно оставляю при себе мнение о том, насколько нормальной выглядит женщина, разместившая такое объявление и вообще… приемлющая такой вид времяпрепровождения, потому что знаю по опыту – Светка закусилась и возражать ей сейчас – только будить зверя.

Смотрю в экран, читаю сообщение.

«Привет, мне тридцать пять, рост 195 см, вес 95 кг, брюнет спортивного телосложения. В городе проездом, если есть настроение, буду рад скрасить твое одиночество в этот праздник»

И фото. Лица не видно, но силуэт на фоне окна – хорош.

Мы со Светкой синхронно тянемся к мыши, чтоб увеличить, потом рассматриваем… Переглядываемся.

- Ничего так… - несмело комментирую я.

- Ага…

Светка решительно отодвигает меня в сторону и начинает что-то шустро набивать на клаве.

Я, немного понаблюдав за ее вдохновленным выражением лица, встаю и иду на кухню.

Нарезочка, сыр, вино в темной бутылке… Чувствую, что наши посиделки затянутся допоздна…

Мне завтра, слава всем богам, не на работу, только вечером две пары у журналистов, и потому могу себе позволить чуть-чуть расслабиться.

Да и есть надежда, что Светка, немного попереписывавшись и словив таким образом запретный кайф, все же угомонится и не станет творить глупости, опасные для жизни. Не ее жизни, естественно, ее подпол даже пальцем не тронет, а вот несчастного, ни в чем не виноватого мужичка может и помять… Было уже такое. Правда, там Светкиной вины вообще никакой, там придурок просто попался. Слов не понимающий и среди белого дня за руки хватающий… Думал, если он – гость столичный, то все ему будет на лайте… Ага. Надеюсь, он усвоил печальный урок, отлежав всю полагающуюся командировку в больничке с переломом обеих рук…

После такого демарша Светка возлюбила своего подпола еще сильнее, а я вот на ее месте основательно бы задумалась теперь, стоит ли зверюгу дразнить. Ну мало ли, дела у него какие-то нарисовались аккурат на День всех влюбленных. Мужчины вообще к этому празднику относятся спустя рукава. Тем более, мужчины за сорокет, обремененные должностями и нехилым жизненным опытом.

Но Светку, обычно стойко переносящую тяготы жизни любовницы, в этот раз чего-то сильно понесло. И опасности она не понимала.

В отличие от меня.

И потому я ставлю на поднос все приготовленные для нашего импровизированного девичника девайсы и топаю в комнату, где вовсю слышится возбужденное щелкание клавиш.

Светка на жоре, в эти моменты ее надо поддерживать. И поить. Глядишь, малой кровью обойдемся. Все же, вирт – это не настоящий секс…

Светка же, несмотря на заскоки, благоразумная баба…

Именно эти свои мысли вспоминаю я, стоя в вестибюле одной из самых дорогих в нашем городе гостиниц вечером четырнадцатого февраля…

***

- Мартыш, пожалуйста, Марты-ы-ыш…

Голос Светки звучит в моей голове, ровно как и те мои вчерашние мысли про ее благоразумие…

Оглядываюсь, неуверенно подтягивая ворот дубленки и прикидывая, что делать: сразу идти в нужный номер или сначала все же к портье?

Не доводилось мне в гостиницах бывать, от слова абсолютно, потому с процедурами не знакома… Наверно, все же сначала в портье? Могут же не пропустить? Должна тут служба безопасности…

- Добрый день! Вы бронировали номер?

О, прямо вовремя!

Разворачиваюсь к милой девушке в строгом костюме, поясняю:

- Нет… Меня ждут. Номер двести четыре…

Лицо девушки не меняется, все такая же профессиональная улыбка, но вот глаза становятся… Холодными, что ли?

Мне все больше не по себе, но стараюсь держаться ровно, про себя на разные лады проклиная ненормальную Светку, сначала заварившую кашу, а затем заставившую меня ее расхлебывать.

И оно мне надо? И без того день с утра не задался…

Сначала было похмелье, потому что накануне я слегка переоценила свои возможности в выпивке и отрубилась в кресле, так и не выяснив, до чего там договорилась Светка с высоким брюнетом.

Утром подруги в доме не обнаружилось. Мой ноут был вырублен, и проверять чужую переписку я не собиралась. Пострадала, постонала, постояла под холодным душем и занялась привычными делами. Вечером, закинувшись неимоверным количеством обезболивающих, потому что похмелье очень плохо переношу, потащилась на работу: внедрять основы прекрасного в циничные журналистские души. У нас сегодня были основы живописи маслом, факультатив, который, по идее, пишущим людям нафиг не нужен, но почему-то на него нашелся спрос. В другое время я была этому рада. Но не сегодня.

Практически в коматозе отведя последние сорок минут, я собиралась домой, когда позвонила Светка.

И обрадовала. Так, бляха муха, обрадовала!

- Мартыш… - это она меня так любит называть, производное от имени Марта. Сейчас еще ничего, Мартыш – это, практически, Мартиша… А в школе-то Мартышкой звали… - Мартыш… Катастрофа…

- Чего еще?

Я села за кафедру, машинально выискивая сигареты и вспоминая, что месяц как бросила. И зря, видимо. Светка редко когда именовала происходящее катастрофой. Но если называла так, то, обычно, нифига не лукавила.

- Мой… Этот скот… Короче, его твари хакнули твой ноут, прикинь?

- Зачем? – таблетки от головной боли эту самую головную боль глушили, но вместе с ней и мозговую активность тоже, потому я не связала одно с другим. И вообще не вкурила, нафига кому-то залезать в мой ноут. Что там можно найти, кроме эскизов и скучнейшей истории в поисковике?

- Затем! Все затем! – Светка сорвалась на визг, но быстро взяла себя в руки, все же опыт работы в интересной сфере сказывался, - он решил, что я ему хочу изменить!

- Ага…

Ну что тут скажешь? У подпола Рамоновского чутье собачье. Вот ведь бульдожина…

- Ну и просчитал…

Ну да, чего тут просчитывать? Они поругались, Светка вильнула хвостом и умчалась ко мне в гости. И висла до утра, это уж его люди явно отследили. Спрашивается, чем мы там с ней занимались? Ну не пили же всю ночь, рассказывая друг другу о том, какие все мужики козлы? Это пошло. А вот строить коварные замыслы – это да. Это про нас… С точки зрения ублюдочного подпола, естественно.

- Короче, они нашли мое объявление и поняли, что это – я! А я сказала, что они – придурки, и это – ты! Мы тебе искали мужика на ночь! А Сереженька… Ну, короче, он сделал вид, что поверил, но сто процентов – не поверил! Ты же его знаешь!

Ну да, я его знаю… Не поверил, это как пить дать…

- И он теперь будет проверять всех, кто там заселился! Всех мужиков, понимаешь? И, если я не приду на встречу, это будет показатель! Доказательство!

- Погоди… Ну, может, я просто передумала… Могу я передумать, в конце концов?

- Это тоже будет подозрительно! Мы же подруги! Он точно решит, что ты меня выгораживаешь! Мартыш! Ну выручи!

- Это как я тебя могу выручить-то? – нет, зря я с курением завязала, сейчас бы в самый раз…

- Сходи на встречу, а?

- Знаешь, Свет, я тебя, конечно, люблю, но это уже перебор…

- Мартыш… - из трубки раздались всхлипы, от которых я в буквальном смысле обмерла. Светка плакать не умела. Истерить, орать, делать глупости и прочее – запросто. Но вот плакать… Не водилось за ней такого. Значит, все очень серьезно. Прям очень. – Мартыш… если он меня бросит, я же умру…

- Свет… Ну ты же сама вчера его хотела нахер послать…

- Умру, блять! Умру! Дура была, дура! Чего мне, дуре, не хватало? Он сегодня пришел, браслет принес, шикарный, представь? Ездил за ним сам в «Золотого тюльпана», выбирал! Я выяснила у Виталика!

Да… Подпол Рамоновский, известная в узких кругах личность, сам прется в центр города, в один из самых шикарных и дорогих бутиков, чтоб купить браслет любовнице… Картина маслом…

Практически, объявление сдачи в плен… А Светка в ответ ему такое…

- Он отдал, все хорошо было, мы должны были ехать домой… А потом, наверно, получил информацию по нашей переписке… Мартыш, ты бы видела его лицо… Он меня бросит. Он не простит, понимаешь?

- Понимаю…

- Мартыш… Я тебя никогда ни о чем не просила… Но тут… Мартыш…

Я посмотрела на номер, лишний раз убедившись, что Светка предусмотрительно разговаривала со своей второй симки, о которой знали только мы с ней. Надеюсь, блин. И надеюсь, что у подпола паранойя не зашла так далеко, чтоб на мою трубу подслушку вешать.

- А когда ты узнала?

- Да вот буквально полчаса назад… Он меня у подъезда высадил, сказал, потом поговорим. О моей переписке и о желании одинокой женщины хорошо провести четырнадцатое февраля… Сука! Ненавижу этот праздник!

- Ага… Аналогично…

- Мартыш!

- Хорошо… - я выдохнула, глянула на себя в отражение стекла в окне, - слушай, ну а что мне там делать-то? Я , так-то, хоть и брюнетка, но невысокая… И вообще… Боюсь…

- Да ничего! Зайдешь в номер, посмотришь на него, скажешь, что представляла себе другим – и все! Выйдешь из номера – и домой! Мартыш, совершенно не опасно! Он тут проездом, по разговору – нормальный вполне. Он вчера еще хотел видеосвязь, но я не стала… Так что тебе вообще ничего не грозит! А его если потом ребята Сереженьки прихватят, то все показания сойдутся!

- Но я вообще не похожа на тебя…

- Да ему-то откуда знать? Ну назвалась ты высокой брюнеткой! Может, ты себя в душе считаешь высокой?

- Ладно… - сдалась я в итоге, прикинув, что дел реально не особенно много. Зайти в номер. Посмотреть на мужика, сказать, что не понравился, и выйти.

- Мартыш!

- Но ты мне будешь торчать бутылку Мартина, поняла? ХО.

- Да не вопрос! Люблю тебя! Номер двести четыре… Мужика зовут Кирилл.

***

И вот теперь я стою перед номером двести четыре, нервно вытираю мокрые ладони о мех дубленки, перетаптываюсь и никак не могу решиться и зайти.

Портье уже давно ушла, напоследок одарив меня неприятным взглядом.

Посматриваю по сторонам, но коридор пустой… Интересно, если я просто сбегу, это будет засчитано за визит?

Ну, в конце концов, я – известная в городе старая дева, могу просто испугаться? Может, этого хватит для отчетности людям Рамоновского?

Я уже , практически, решаюсь прибегнуть именно к такому развитию событий, и даже как-то расслабляюсь, радуясь, что нашла безопасный выход из ситуации, но тут дверь распахивается…

Мужчина, стоящий на пороге, вызывает последовательно несколько эмоций: оторопь, потому что не ожидала, что дверь откроется, страх, потому что высокий он и очень-очень крепкий, что сильно заметно под обтягивающей грудь и плечи футболкой, и это немного пугает, и интерес, потому что лицо у него… своеобразное. Узкое, строгое, с правильными чертами, такой… светлый, но не совсем скандинавский тип. Русые волосы, ближе к блондину даже, серые, очень холодные глаза… Небритость небольшая, подбородок четкий… Вообще, я бы его написала, жесткие линии, легко схватить характер…

Пока я висну, оглядывая неожиданно возникшего передо мной мужчину, он времени даром не теряет.

Тоже осматривает меня, быстро так, взгляд прищуренных глаз – холодный и жесткий. А затем, пробормотав : «Неплохо», за руку втягивает в номер!

И, не успеваю рот раскрыть в протесте, захлопывает дверь! И закрывает ее! На ключ!

Все происходит настолько внезапно, что я реально торможу. Горло пересыхает. В голове – бедлам.

И страшно, черт!

В номере – полумрак, и силуэт мужчины в светлой футболке на фоне дверного полотна выделяется довольно четко. Пугающий. Высокий. Сильный.

Невольно отступаю в глубину комнаты, осознавая, только теперь осознавая, что в ловушке! Облизываю губы, лихорадочно вспоминая его имя. Кирилл! Его зовут Кирилл!

- Я-а-а… Наверно…

Черт! И почему всегда получается только мямлить, когда надо активно действовать?

- Помолчи.

Голос. Низкий, хрипловатый. Наверно, даже сексуальный… Сейчас пугает. Причем, даже не из-за ситуации, а из-за интонации. Он очень холодный, этот голос, насмешливый. Словно мужчина прекрасно понимает, что я хочу сказать, видит мой страх и развлекается этим.

А еще – ему хочется подчиняться. Чисто инстинктивно.

Про отца так говорят подчиненные… Как выдаст в операционной, все по струночке и ходят… А жизни – обычный тихий сухарь.

Этот на сухаря не похож. На зверя, в темноте затаившегося – это да.

Как я так попала-то? Умудриться же надо! Уверена, что Светка на моем месте… Так, стоп!

Я – Светка.

Я сюда потрахаться пришла, а мужик мне не понравился.

Это, кстати, чистая правда.

Совсем он мне не нравится, вот нисколечко. Кролику не может нравится удав. Но это не мешает ему поддаваться гипнозу…

- Вы неправильно…

Еще одна попытка заговорить и заодно сделать независимый вид с треском проваливается. Потому что мужчина оказывается близко.

Прямо рядом!

Как он это делает? Я же отслеживала движения! Была настороже! И тем не менее, уже упираюсь носом в широкую грудь. Охнув, пытаюсь отшатнуться, но он не пускает! Здоровенные сильные ладони уже на талии, уже тянут ближе и ближе! Упираюсь руками в грудь, задираю подбородок, смотрю в светлые глаза, в полутьме кажущиеся черными, насмешливый изгиб твердых губ… Он наклоняется, а я, внезапно обретя дар речи, начинаю торопливо шептать:

- Подождите, подождите, пожалуйста… Я не… Я пришла…

- Пришла, - тоже тихо отвечает мне мужчина, и как-то так получается, что его губы уже практически на моих, - хорошо. Мне нравится. А теперь – помолчи.

Я в корне не согласна с его приказом и собираюсь это озвучить, но не успеваю.

Твердые горячие губы прижимаются к моим, на затылок ложится тяжелая ладонь, препятствуя любому сопротивлению, не позволяя увернуться… Я только и могу, что ухватиться за его белую футболку в глупой попытке затормозить и тихо протестующе застонать. В голове – полный сумбур, вся обстановка: темная комната, опасный мужчина с вполне понятными намерениями, этот насильственный, но от этого не менее обжигающий поцелуй… Я теряю почву под ногами, волнуюсь дико, понимая, что совсем не могу сопротивляться, что сейчас явно происходит насилие… Только какое-то странное насилие… Потому что губы мои сами раскрываются, впуская настойчивый язык мужчины, а грудь начинает ныть и побаливать, очень-очень знакомо. Давно это было, боже, как давно… Еще до всего этого… Когда я так хотела мужских прикосновений…

Сейчас хочу тоже!

Оглушенная этим пониманием, я не сопротивляюсь больше. Выпускаю из горстей футболку, обмякаю в горячих руках…

И мужчина, ощутив мою податливость, довольно урчит, словно большой кот, и жадно прикусывает кожу на шее, спускается ниже, прямо по плотному вороту водолазки, и даже через ткань ощущаются эти огненные прикосновения.

Я чувствую себя странно: словно реально загипнотизированная. Все понимаю, все ощущаю… И сделать ничего не могу.

Он своим напором, своим поцелуем, объятиями, лишает силы воли… Боже… Я и не думала, что так может быть…

Причем, мужчина ведет себя так, словно я – его собственность, словно он имеет право делать со мной все, что ему хочется… Но почему? Что вчера было у них со Светкой? Настолько откровенный вирт? После которого реале даже общаться не надо, и без того все понятно?

Странно, что я еще могу думать… Мысли в голове текут лениво, вяло, а тело все сильнее, все активнее отзывается на грубые ласки незнакомого совершенно человека.

Он что-то бормочет, раздевая меня, стягивая дубленку, длинную юбку, угги, жадно проходясь твердыми ладонями по изгибам тела, и там, где он меня касается, горячо.

Я, словно кукла безответная, настолько оглушена, настолько поглощена происходящим, что не сопротивляюсь. Я вся – оголенный провод. Он касается – меня коротит. Он целует – меня плавит.

Он – явно какой-то колдун… Не может такого быть, чтоб я… Я же не пила даже…

Кровать под спиной твердая.

Он стоит надо мной, уперев колено в покрывало, смотрит… И взгляд – похлеще рук. От взгляда вся дымиться начинаю. Жутко и невероятно круто.

К этому моменту я, наконец, прихожу в себя настолько, что могу смотреть на своего захватчика.

И мысль начать сопротивляться уходит, так и не добравшись до нужного отдела головного мозга.

Потому что если сейчас все остановлю – дурой буду.

Не важно, что он занимался виртом с подругой, да и вообще, судя по действиям, тот еще бабоукладчик…

Просто… Просто смотрю сейчас, как он стягивает через голову футболку, таким, невыносимо мужским движением, небрежно-сексуальным, как резко дергает ремень на джинсах… Усмехается, довольно оглядывая меня, беспомощно распластавшуюся на кровати.

Роется в кармане джинсов, достает ленту презервативов, отрывает один, бросает остальные неподалеку. И это привычное движение почему-то отдается такой горячей волной внизу живота, что не по себе становится даже.

Невольно стискиваю бедра, пытаюсь отползти чуть назад…

Он видит эти намеки на протест, усмехается, едва заметно качает головой…

А затем, как есть, в полурасстегнутых джинсах, падает на меня и снова жадно целует. Меня словно подбрасывает изнутри, тихо постанываю и глажу, глажу, глажу широкие, бугрящиеся мускулами плечи, наслаждаясь их твердостью, гладкостью, тем, как они вкусно перекатываются под пальцами…

В его слюне – явно афродизиак пополам с наркотиком, отключающим любой контроль. Только этим я могу объяснить, что пропускаю момент, когда оказываюсь без водолазки. Уже семь лет я себе такого не позволяла!

И сейчас ощущение голой беззащитной кожи, по которой скользят без устали жадные губы, безумно и сладко.

Он целует, ниже и ниже… И еще ниже… И там, где… Черт!

Стыд и ужас накатывают одновременно, путаюсь оттолкнуть, вывернуться, но меня легко перехватывают за запястья. Мужчина наваливается смотрит пристально в глаза:

- Что не так?

И тут-то мне бы сказать, что все не так! Все! И я – не та! Неужели он не видит? Неужели, не заметил? Ничего, сейчас увидит… И явно ему не до секса будет. Единственного мужика, перед которым я разделась после аварии, чуть не стошнило…

- Шрамы…

Голос хрипит, сердце бьется неистово и больно. А в глазах странно двоится… Не надо плакать, Мартиша… Потом, когда он тебя за дверь выставит…

- Где? – он хмурится , потом осматривает место событий, - эти?

Замираю, когда наклоняется, рассматривая пристальней. Отчаянно слежу за выражением лица. Странным. Нечитаемым.

И жду… Брезгливости? Злобы? Досады? Чего? Он ждал раскованную женщину… Готовился провести с ней веселую ночь Всех Влюбленных… А получил шрамированного монстра.

- Интересно… - Голос прохладный, опять издевательский. Язвительный?

Задыхаюсь от глупой обиды, пытаюсь вырвать руки из жестких лап. Но моего сопротивления даже не замечают.

А затем… Затем он наклоняется… И мягко целует! Прямо там! Возле груди! Где больше всего, где грубее всего! Целует и облизывает!

И я не выдерживаю все-таки. Плачу.

Закусываю губу, закрываю глаза, ощущая только горячие губы в самом тайном, самом скрытом месте… Я даже сама себя там не разглядываю больше. И одежда – закрытая. И ни перед кем никогда…

А тут… Как он может? Как ему не противно?

Может.

И, судя по тихим вздохам и активности – вообще не противно.

И слезы мои слизывает со щек… И тоже не противно.

- Не плачь, дурочка, - все так же холодно-язвительно звучит голос, но теперь я слышу за первой, самой очевидной нотой что-то иное. Тепло? Искренность? Интерес? – Шрамы – это всего лишь шрамы. Они – на коже. Это херня. Такая красивая дурочка вообще не должна про них думать…

Он меня называет… Красивой? Дурочкой, правда, но тут уж что есть, то есть… Умная бы не оказалась на моем месте… Но… Красивой… правда? Правда-правда?

- Очень красивая… - серьезно отвечает он на мой незаданный вопрос, - и дурочка… Из-за этого все? Да?

Я не понимаю его вопроса, да и не хочу понимать, если честно. Выдыхаю и утыкаюсь доверчиво лицом в мощную шею. От него пахнет невероятно вкусно. Мужчиной. Вкусным, вкусным мужчиной.

Этот запах дурманит, а то, что ему совсем не противно со мной, добавляет смелости.

Я неумело трусь носом о колючую скулу и наудачу прикусываю кожу возле уха.

Он вздрагивает, смеется хрипло:

- А ты горячая штучка, да? Продолжим?

И, не дожидаясь моего разрешения, хотя, он и до этого не утруждался, резко стаскивает с меня колготки. Вместе с бельем.

Я вскрикиваю от неожиданности, испуганно свожу ноги, но он тут же их разводит, жадно разглядывая меня там.

- Смотришься целкой, - облизывается, не отводя взгляда, и это порочное движение языка по нижней губе заставляет замереть и судорожно сжаться, - сколько тебе лет? Давно работаешь?

- Мне… Мне… Тридцать два… Давно…

Он переводит взгляд на мое лицо, хмурится, стискивает губы, словно ему не нравится мой ответ. А я не понимаю, зачем ему мой возраст… И стаж работы… Странные вопросы. Но сегодняшний вечер вообще странный, так что…

Он отпускает меня, лицо по-прежнему остается жестким, пугающим таким. И я опять вспоминаю, что одна в номере (да что там в номере! В постели!) с совершенно незнакомым мужчиной… Опасным… От этих непрошенных, запоздалых мыслей сводит низ живота в противоестественном томлении, прерывисто выдыхаю, а мужчина, наблюдая за мой бесстрастно теперь, словно и не было этих сладких ласк, касаний нежных по моей шрамированной коже на груди, стягивает с себя джинсы вместе с бельем, разрывает зубами пакетик презерватива, раскатывает его по всей длине члена…

Я не могу оторваться от этих неторопливых, привычных, холодных движений.

Надо бы это все прекратить уже… Неуютно, странно… Глупо как… Все глупо.

Позволила себя раздеть, обцеловать всю… А теперь… Это, наверно, неправильно? Интересно, если захочу уйти, отпустит?

Судя по тому, что остановился, когда я начала неподдельно сопротивляться в тот момент, когда испугалась, что увидит шрамы… Отпустит. Может, будет злиться, обзовет… Но отпустит.

Осознание этого, самой призрачной возможности остановить, хоть как-то руководить процессом неожиданно успокаивает. Выдыхаю, ловлю внимательный взгляд на своем подрагивающем животе.

Он опять облизывается, язык скользит по нижней губе… Словно хочет наклониться и поцеловать меня в живот… По крайней мере, выражение глаз именно такое…

Напрягаюсь, ожидая, но мужчина, Кирилл, да, Светка сказала… Кирилл наклоняется. Подхватывает меня под ягодицы и тянет на себя. По сравнению с ним, я – легкая, игрушка в сильных руках.

Жесткие пальцы проводят по промежности, проверяя готовность, из-за этого неосознанно выгибаюсь, ахаю.

Грубый, он очень грубый… Но это совершенно не мешает моему глупому телу реагировать на его прикосновения.

- Надо же… - усмехается он, немного смягчая напор пальцев, проникая в меня ритмичными движениями, пока неглубоко, совсем неглубоко, но мне хватает, чтоб сойти с ума, выгнуться и застонать, - надо же… Так на улице встретишь – и не поверишь… Минус мне, блять…

Я не понимаю, о чем он, даже не слышу, полностью сосредоточенная на движениях опытных пальцев , ставших из грубых тягуче-плавными, скользящими…

Невольно запрокидываю руки за голову , гнусь, словно гуттаперчевая… Закрываю глаза… Это безумие, полное безумие… Но мне так хорошо сейчас, черт… так хорошо… Могу я себе позволить? Эту ночь? Могу же…

Резкий, болезненный толчок завершает мое самокопание. На него просто не остается ни времени, ни сил.

Раскрываю глаза и вижу прямо над собой его лицо, серьезное и жесткое. Кирилл изучает меня, внимательно, как-то… Не так, как должен смотреть мужчина, уложивший в постель женщину… Наверно… Не сказать, что у меня вагон опыта… Но все же, все же…

- Странная ты… - шепчет он мне в губы, не двигаясь, словно давая привыкнуть к своему размеру, хотя… вряд ли поэтому. Судя по прошлым действиям, деликатности там нет. – Странная… Тебе нравится?

- Не… Знаю… - честно признаюсь, не в силах оторваться от его глаз. Глубина затягивает, поглощает… Он в меня словно на всех уровнях сразу проникает. И я говорю правду, хотя прекрасно понимаю, что надо бы другое. Мужчине надо говорить, что все нравится, может, про комплименты его размеру и прочее, что так советуют на всяких форумах…

Сейчас обидится…

Но он не обижается, только в глазах на мгновение мелькает растерянное выражение… Словно не ждал от меня такого.

- Будем выяснять? – и мягко толкается, словно на пробу… - Да?

- Да… - выдыхаю ему в губы, невольно ощущая каждый сантиметр в себе. И это тягучее, сладко-болезненное ощущение – очень необычно. И заводит.

Хочется поторопить, заставить двигаться уже быстрее, сильнее, резче!

Тянусь, скрещиваю ноги у него за спиной, упираюсь пятками в ягодицы.

- Не так быстро, - усмехается он, раскачиваясь неторопливо. Постепенно, но как-то очень четко и правильно заканчивая каждый толчок, так, что у меня в эти моменты реально в ноги отдает искрами кайфа, - цвет волос свой такой?

- Да…

При чем тут мои волосы?

- Ведьмочка… Как из семейки Адамс… Я дрочил на нее в юности…

Ничего себе, откровения во время секса. И юмор… Странный. Если это юмор конечно…

- Не захватила свою метлу, ведьмочка, да?

Резкий удар , кажется, прямо в самую суть меня, в сердце. Не могу отвечать, глаза закатываются. Такой себя слабой ощущаю, такой беспомощной… И это так кайфово. Он держит меня, прижимает, в комнате жарко, кожа его гладкая, чуть влажная от пота, скользит, скользит, скользит… И двигается, размеренно и правильно, так, как мне нравится. И не хочется , чтоб прекращал. Не хочется вообще хоть какого-то развития событий, до того все невероятно самодостаточно…

Он дышит , чуть срывая вдох, целует постоянно, скользит губами по мокрой коже, руки в движении все время, то прижимает к себе, ловя за затылок и заставляя отвечать на глубокий сладкий поцелуй, то сильно стискивает за ягодицы, чуть меняя угол проникновения, и в этот момент я теряю полностью самообладание и выгибаюсь от сладких судорог, прошивающих тело, одна за одной… А он пережидает и продолжает… Еще и говорит что-то, шепчет, шепчет, шепчет… Боже, да мне кажется, я от одного этого шепота кончаю!

Невозможно так! Нельзя!

Это все длится, длится, длится… Словно густой карамельный сироп, на губах сладость, в глазах яркие вспышки, во всем теле напряжение и тяга. А в голове… Нет ничего в голове. Пустая она. Совсем.

Он кончает, кажется, одновременно со мной. Доведя меня до очередного оргазма.

И это… Это красиво. Это сладко. Это правильно.

После мы лежим еще минут пять, не в силах оторваться друг от друга.

Наконец, Кирилл со вздохом приподнимается на локтях, мягко лижет скулу до уха, рассылая по коже мурашки удовольствия.

- Охренительно, ведьмочка. До утра останешься.

В его голосе нет вопросительной интонации. Но меня это вообще никак не цепляет.

Кайф, он такой… Мозг отрубает напрочь.

Он привстает, выходит, а я ежусь непроизвольно от ощущения пустоты и потерянности. Переворачиваюсь на бок.

Слышу, как хлопает дверь в ванную комнату. И сажусь на кровати, резко приходя в себя.

Офигеть… Вот это офигеть! Это как я вообще так… Бли-и-и-ин… Ну, Светка!

Подрываюсь, чтоб найти одежду и свалить поскорей, потому что непонятно, как буду смотреть Кириллу в глаза, когда он выйдет из душа…

Телефон, поставленный на беззвучку, тревожно переливается входящим. Светка, чтоб ее!

- Алло! – задушенным голосом хриплю в трубку.

- Мартыш! Ты где? – голос подруги бодрый и веселый, но тоже какой-то тихий… и в то же время гулкий, словно она из ванной звонит, - ты уже дома?

- Не-е-ет…

- А я, прикинь, с Сереженькой! Он приехал час назад, не в себе весь… Прикинь, его люди, оказывается, когда тебя отслеживали, его жену срисовали! В той же самой гостинице! Короче, она там с любовником встречалась! Прикинь, дура? Не могла места поукромней найти! Короче, я – вся невиноватая, тебя же тоже срисовали, как заходила, а она – попала! Сереженька переживает, разводиться будет! Мартыш, спасибо тебе! У тебя все нормально прошло?

- Относительно… - прислушиваюсь к шуму воды в ванной, непроизвольно морщусь, потому что начинает тянуть мышцы, которые давно уже такой нагрузки не получали.

- Мартыш… Все, больше не могу, Сереженька сейчас… Все, люблю тебя, созвонимся завтра!

- Ага, я тебя тоже…

Кладу трубку, оторопело пялюсь на выключенный экран.

Ничего себе…

А подпол-то у нас , оказывается, тот еще олень… С рогами ветвистыми. Впрочем, так ему и надо. Если не любишь женщину, зачем мучить? Вот и получил… Город у нас небольшой, его подчиненные, может, и не расскажут никому, но все равно информация утечет, это уж как пить дать… Вот над ним ржать будут. И поделом.

Откидываюсь на кровать, улыбаюсь.

Светка, коза, после десяти лет осады получила-таки свое. Пусть и потасканного, но очень грозного оленя, которого любит без памяти, это уж мне точно известно… Любовь, как говорится, зла… Полюбишь и оленя…

Странная ночь Дня Всех влюбленных все-таки сработала правильно.

Светка получила оленя, олень принял решение, жена оленя теперь, может, заживет новой жизнью, вряд ли подпол ее в подвал запрячет, скорее отправит куда-нибудь подальше с выходным пособием. У них все же дети общие, мать не оставят…

А я…

А я тоже , получается, внакладе не осталась.

Такого секса никогда ведь не было, даже в те славные временя до аварии. Что уж говорить о после?

Каждый получил, что хотел?

Вода в душе прекращает лить, а я все еще лежу, думая, как дальше быть. Уйти? Вроде, получила свое. Теперь еще на семь лет хватит…

Или… Он сказал, чтоб до утра осталась… Властный такой, надо же. Уверенный в себе. Чужой. Светка говорила, проездом здесь…

Может, не торопиться уходить?

Но в душ определенно надо.

Привстаю, нашаривая простынь, чтоб прикрыться, и в этот момент открывается дверь, запуская облако пара и мужскую фигуру, смотрящуюся в этом облаке очень… инфернально.

Сажусь, не в силах оторвать взгляд от четко прорисованных кубиков на животе, жестких мышц… Красивый, ну надо же… Я и не видела никогда таких!

Облизываюсь непроизвольно.

Кирилл сейчас, мокрый и распаренный, похож на карамельку. Его хочется всего облизать.

От внезапной слабости под его внимательным ироничным взглядом подламывается рука в локте, машинально стараюсь сесть ровнее и натыкаюсь на ровный ряд упаковки с презервативами.

Кирилл отслеживает это, растягивает губы в усмешке:

- Думаешь, не хватит?

- Не… Не… Мне в душ…

Интересно, а чего это я краснею? После всего-то?

Подрываюсь, иду, стараясь не путаться в простыне и прикидывая, как побыстрее проскользнуть мимо неподвижно стоящего Кирилла, но на входе в ванную он меня перехватывает и легко толкает обратно, в сторону кровати.

- Не надо тебе мыться. Мне нравится твой запах. Разворачивайся.

Ох…

В полной оторопи теряю простыню, хочу развернуться и высказать все, что думаю о его бесцеремонности, но вместо этого… Послушно становлюсь на колени на кровати.

- Вот так… Отлично с этого ракурса… Бля, я так эстетом стану… Демон со смеху сдохнет…

Он опять говорит что-то непонятное, но мне уже не до слов.

Резкое проникновение заставляет вскрикнуть и выгнуться сильнее в пояснице.

- Ого… Отлично… Иди ко мне, ведьмочка… - меня за локти поднимают вверх, еще жестче насаживая на член, я гнусь непроизвольно и вскрикиваю на каждый грубый толчок. Сердце выпрыгивает из груди, в горле замирают вздохи. А в шею сзади впиваются острые зубы.

Больно и возбуждающе.

От этой хватки хочется растечься патокой по кровати, подчиниться любым его действиям.

Боже, как хорошо, что с ним нет нужды притворяться, что-то изображать… Как хорошо, что это только на одну ночь… Просто выпустить демонов и опять… Опять… Опять… Быть… Спокойной… Правильной… Мартой…

Сама не замечаю, как начинаю подаваться назад, неумело и слабо, но Кирилл, мой случайный попутчик в нашем странном поезде Дня всех влюбленных, ловит это движение, прижимает меня за низ живота к себе, плотнее впечатывая ягодицами себе в пах, кусает поощрительно в шею и хрипит:

- Молодец, ведьмочка… заценила? Полетели, да?

Полетели…

Эта ночь – вся для полетов. Пусть будет так, как он хочет.

А завтра… Да плевать на завтра…

Он уедет.

Я останусь.

И эта ночь дикая в День всех влюбленных тоже останется. В моей памяти по крайней мере.

Он сжимает меня все сильнее, уже несдержанно рыча в шею что-то крайне пошлое… И я отвечаю, раззадоренная, не менее горячо и пошло.

Потому что в эту ночь можно все.

Больше-то я его не встречу…

И горечь от этой мысли привносит необходимую пикантную нотку в происходящее…

Глава 1

Глава 1

— Да, Самсон, документы получил, все хорошо… На первый взгляд. — Я еще разок просматриваю пункты, которые изначально были спорными, но путем долгих переговоров и применения моего охренительного, иначе не скажешь, обаяния, утряслись, проверяя на наличие лишних запятых или цифр, или еще чего-либо такого же, и не нахожу.

Самсон в трубку пыхтит удовлетворенно, он тоже всем доволен в итоге, переговоры прошли благотворно, как сказал бы мой непосредственный начальник, Григорий Юрьевич. — Конечно, еще дополнительно юристы посмотрят, сам понимаешь…

— Не доверяешь, Кирсан… — Самсон пытается сделать тон обиженным, но не выходит, все равно радость прорывается. Еще бы, партнерство с «Мед-Эксп» - это козырь для его компании. Тут будешь радоваться…

Реплику игнорирую, посматриваю на часы. Завтра утром рейс, надо выспаться, а то неделя здесь была напряженной… Переговоры по-русски – это всегда напряг. А переговоры по-русски с провинциальным размахом – это… Это бой печени, поджелудочной и прочим органам, о существовании которых я до сорока лет и не догадывался.

— Может, все-таки заполируем? — Самсон тоже долго не играет, снова делая попытку развлечь дорогого во всех смыслах столичного гостя, — банька ждет, с утра топится, шашлык, девки…

— Нет, спасибо. Мне утром в офисе уже надо быть, — отказываюсь в очередной раз. Банька, шашлыки и девки – это отлично, но не каждый вечер все неделю. Тут и у самого здорового человека все, что можно, откажет…

— Понимаю… Но на всякий случай, подарок тебе отправил.

— Самсон! — рычу, уже не сдерживаясь. Только мне проститутки в номере не хватало! — Сказал же, спать лягу!

— Да ты не кипятись, — примирительно отвечает новый партнер, — ты сначала глянь. Если не понравится, отправишь обратно. Но ты не отправишь.

— Да? — скепсиса в голосе не скрываю. Много на себя берет, бывший урка, нынешний партнер… А куда деваться? Россия… Тут часто так. Потому и поехал я, а не приятель и с некоторых пор партнер Питер. Мне проще с таким контингентом. Меня хрен продавишь…

— Да, все, как ты любишь - не потасканная, чистая, такой одуванчик… И проверенная, само собой, справка от врача и все дела.

— Самсон, спасибо, конечно, но…

— Да ты посмотри сначала, — перебивает Самсон, — а потом говори. Она под дверью уже, наверно. Давай, хорошо отдохнуть! Если передумаешь насчет баньки…

— Нет. Спасибо. Созвонимся.

Отбиваю вызов, с досадой откладываю телефон.

За дверью она… Как же. Сейчас открою, если никого нет, то нахер спать лягу. И пусть хоть обстучится потом…

Подхожу к двери, открываю рывком… И замираю.

Женщина реально стоит с той стороны. Похоже, только что подошла. Нихера себе, сервис по-русски. Могут, когда хотят.

Разглядываю гостью, с досадой убеждаясь, что Самсон , скотина, не так прост. И очень четко попал в мои вкусы.

Женщина, верней, девушка, примерно двадцати пяти лет, невысокая, темные длинные волосы, светлая кожа, четко очерченные брови, взволнованно блестящие темные глаза, пухлые губы. Одета скромно, словно училка в школе, а не проститутка. Фигуры особо не видать, но вполне приличная грудь, обтянутая бежевой водолазкой, в глаза бросается. И вообще, вся она – броская, несмотря на нарочитую скромность. Такую не пропустишь на улице, обернешься.

Стоит, глаза на меня таращит испуганно. Отыгрывает неплохо, молодец.

Настроение с откровенно херового стремительно меняется на приподнятое. Нормальный подгон, надо будет потом Самсона поблагодарить. Неплохо все, очень неплохо.

Бормочу это себе под нос и втаскиваю девушку в номер.

Она подчиняется немного заторможено, словно не понимает, что происходит. Я такое тоже люблю, кстати. Когда баба проявляет инициативу – раздражает дико. Я предпочитаю доминировать. Везде.

И вот сейчас она начинает что-то говорить, нервно сжимает руки, но я затыкаю. Не до разговоров.

Да и не за разговорами она пришла.

Сейчас, конечно, как и любая хорошая шлюха, она пытается прощупать предпочтения клиента, информацию-то получила, само собой, но дополнительная разведка еще никому не вредила.

Она облизывает губы неожиданно манящим, невинным движением, невольно или намеренно привлекая мое внимание к ним, и пробует еще разок.

— Подождите… Подождите, пожалуйста… Я пришла…

Неожиданно для представительницы эскорта, да ещё в таком возрасте. Они что, местные студии актёрского мастерства посещают?

Ведь ни одного намёка на то, что ей заплачено: невинно хлопающие ресницы и растерянная натянутая улыбка. Пытается ещё что-то сказать.

Но мне не хочется ее слушать. Хочется целовать.

На губах нет помады, совершенно. И выглядят они нежно. Я обычно не целую продажных баб в губы, не люблю. Но эта… Настолько она не выглядит шлюхой, что даже досада берет… Такая красивая, нахрена занялась этим?

Но, в принципе, для меня это хорошо. В любом другом случае мы бы не встретились…

Подхожу и прерываю ее бормотание поцелуем.

Девушка мгновенно застывает, словно в удивлении открыв рот и позволив мне целовать себя. Знаю, есть шлюхи, что в губы не целуются, может, и она из таких, но теперь это не важно. На сегодняшнюю ночь она – мой подарок, и я ее распакую везде так, как захочу.

Трогаю ее, глажу, убеждаясь, что под дубленкой тоже все очень даже неплохо. Тонкая талия, большая тяжелая грудь, упругая задница… Все на месте, все вкусно. Хороший подарок. Очень хороший. Надо распаковывать скорей.

Дубленка, юбка длинная, словно у монашки, какие-то невнятные сапоги, мягкие и жуткие на вид.

На белом покрывале ее рассыпавшиеся черные волосы смотрятся очень круто, был бы художником, даже захотел бы нарисовать… Но во мне от художника только бытовой похуизм, с которым успешно в свое время боролся ремнем отец, так что просто отмечаю, что подарочек мой похожа на какой-то мультяшный или киношный персонаж, что-то из юности – вампирочка, ведьмочка, чертовка… Бледная кожа, черные волосы, красные накусанные губы… Очень хорошо… Очень правильно. Бежевая водолазка. Неправильно.

Стягиваю с себя футболку, сразу достаю ленту резинок, отмечая, как расширяются в удивлении или страхе даже темные глаза, усмехаюсь. Ну да, чертовка, мы сегодня повеселимся на полную катушку.

Она прикусывает в волнении нижнюю пухлую губку, смотрит на меня испуганно, и так беспомощно и от того соблазнительно выглядит, что не выдерживаю, снова наклоняюсь, чтоб поцеловать. Ну и, заодно, стянуть с нее эту бежевую хрень, дико раздражающую меня.

Девчонка выгибается, постанывает, опять меня удивляет, насколько нежно, насколько правильно, скот-Самсон, надо к нему приглядеться, невозможно же, чтоб так точно просчитал… Целую, кайфуя от вкуса кожи, от дрожи, совершенно неподдельной, шлюхи так не могут! Не могут! Мысли скачут от удивления до бешенства, потому что не понимаю своей реакции, не понимаю, почему все так?

Она же… Она же через себя столько пропустила… Но тело не обманешь, мою чуйку не обманешь, все эти движения, дрожь, стоны – все это натуральное, не поддельное… Какого хера меня это заботит? Зачем думаю? Вообще башка не отключается же…

Ищу подвох во всем, профессиональная деформация, мать ее…

Занятый привычным анализом своих смешанных странных реакций на происходящее, упускаю момент, когда тонкие руки упираются в плечи, а сама девчонка замирает, застывает, пытаясь оттолкнуть, уйти от моих прикосновений… Тоже нетипичная реакция.

Да что с ней не так? Что со мной не так?

— Что не так?

Отводит взгляд, краснеет мучительно, пытается прикрыть грудь ладонями… Не понял нихрена.

Бормочет что-то про шрамы…

Шрамы? Где? Какие?

С силой развожу ее ладони, рассматриваю. Ну да, рубцы. Не особо приятные на вид. Судя по всему, была охренительно серьезная травма, при которой собирали по частям развороченную грудную клетку… Девчонка с того света вернулась, не иначе. Интересно…

Но из-за этого закрываться и переживать? Бред. Дурочка такая…

Почему-то даже думать об этом у меня выходит с нежностью.

Самсон мне подкинул порченый товар, причем, она сама себя считает порченой, не зря же прикрывается, смущается и волнуется… Наверно, кто другой на моем месте отказался бы. Или тупо поставил раком, чтоб не видеть месива рубцов, тянущегося от груди по всему животу. Но я видел такое, что эти давно зажившие следы большой боли вызывают только интерес и никак не омерзение.

Мог Самсон это знать? Да что за бред тут творится?

Девчонка переживает, смотрит испуганно, ножки, вон, уже свела, спряталась… Дурочка… Это все такая мелочь. Для такой красивой дурочки… Разве можно об этом вообще переживать?

Наклоняюсь, целую грудь, а затем ниже – по шрамам языком. И она пораженно ахает, неверяще смотрит на то, что я делаю, и, клянусь, в ее карих глазах в этот момент словно мерцают далёкие звёзды, завораживают. Маленькая ведьмочка. Рядом с ней мужики теряют голову наверняка… Я ощущаю, что теряю. Это наваждение, настоящий дурман.

И это забавно. Никогда прежде такого… Даже с матерью Кита…

Или забыл уже просто? Столько времени…

А эта дурочка не понимает, похоже, как на мужиков действует… Дурочка…

Бормочу ей что-то утешительное, целую и ощущаю, как она успокаивается, удивленно переспрашивает, словно никто никогда не говорил ей ничего подобного… А потом несмело тянется и прикусывает мочку уха. Меня бьет легкая дрожь возбуждения. Это дьявольская смесь – невинность, чистота, порок и искренность. Дикий коктейль, от которого жестко торкает, в голову ударяет.

Хватит играть уже.

Привстаю, резко сдираю с нее остатки одежды, не позволяю сомкнуть коленки опять, разглядываю. Она и внизу смотрится невероятно чистой какой-то. Аккуратная, словно… Словно целка. Удивительно просто.

Сколько же ей лет? И сколько клиентов до меня это видели?

Спрашиваю, хотя обычно плевать мне на количество мужиков, бывших до меня. Но тут…

И пораженно всматриваюсь в чистое светлое лицо, когда узнаю возраст. Тридцать два года. И давно работает. Сама сказала.

Тридцать два. Давно.

Интересно, сразу после того, как получила эти шрамы, пошла работать? Или… Или из-за них и пошла? Шрамы выглядят старыми и видно, что их корректировали. Конечно, полностью убрать, сгладить такое практически нереально, мне ли не знать, что келоидные рубцы сложно поддаются шлифовке, но тут явно старались. Процедуры эти дорогостоящие. Из-за них все, да?

И тридцать два… Где они? Никогда не скажешь…

Почему-то возбуждение только нарастает, телу моему плевать на шрамы, на ее профессию, на все плевать.

Чертовка смотрит напряженно, словно ждет, что оттолкну. Боится. Выдыхает. А я залипаю на взволнованно движущемся, подрагивающем животе. Странно, шрамы его не портят… Изврат какой, надо же… А вот то, что возраст ее не понял – минус, можно сказать, профессиональный проеб...

Усмехаюсь, снимаю одежду, надеваю презерватив… и кайфую от того, как она смотрит. Взволнованно, напряженно, чуть испуганно. Ожидающе. Блядь, не играет, нет. Так не сыграть! А если сыграть… То это опять же минус мне, что игру различить не могу… Что вообще про это столько времени думаю, вместо того, чтоб трахаться.

Хватит думать, надо уже подарок жрать.

Потому, что он более чем готов, мой подарок. Мокрая, течет… Странная, невозможно странная.

Одним жестким движением вхожу, ощущая тесноту, от которой искры перед глазами! Как так может быть? Напряженно смотрю в ошарашенно распахнутые глаза. Она выглядит так, словно… Не ожидала. Чего, блин? Чего? Того, что я в нее в итоге член запихну? Или размера? У нее кто до меня был? Да нет, нереально. Так сыграть… Рассматриваю, ища хоть малейшую фальшь в лице, в глазах, в изгибе губ… И не находя.

— Странная ты… — шепчу ей в губы и неожиданно задаю вопрос, который никогда, со времен щенячьего возраста, не задавал женщинам в кровати, — тебе нравится?

Мне почему-то очень важно узнать, нравится ей или нет… И хочется, чтоб сказала правду. Но не скажет.

Уж это – точно не скажет.

— Не… Знаю… — неожиданно признается она. А я получаю удар в грудь. И в этом – честная. Честная шлюха. Так бывает? Она, может, ненормальная? Но даже если и так, то мне почему-то ужасно хочется… Чтоб ей понравилось. Надо узнать, что именно ей нравится… Пока неизвестно, но…

— Будем выяснять, — отвечаю я, выхожу и мягко двигаюсь обратно, с каким-то первобытным восторгом ощущая ее ответ. Девчонка словно не понимает, как надо себя вести в постели, и в то же время на инстинктах все делает правильно. Естественная во всем. Интересно, волосы тоже натуральные?

Что-то такое спрашиваю, она отвечает, удивленно распахивая ресницы и мягко подаваясь ко мне в ответ на каждое движение. Мы только раскачиваемся, только изучаем друг друга, пробуем, выбираем правильный темп… Она явно хочет побыстрее, но торопиться некуда, еще поиграем… По-всякому. В ней тесно и мокро, горячо, естественно. Ощущение полного совпадения, абсолютного. И я, жадно наблюдая за ее реакцией на свои движения, отслеживая уже плывущий взгляд, мягко прикусывая беспомощно раскрытые в стоне губы, ускоряюсь, отпускаю себя окончательно, уже понимая, что она готова, что она примет меня так, как мне надо. Так, как ей будет приятно.

Она полностью раскрывается, обнимает, трогает, облизывает, выгибается, и приходит уверенность, что тоже отпускает себя, расслабляется.

И кончает. Первая. Удивительно просто, реально кончает, сжимает меня внутри ритмично и сладко, краснеет, глаза закатываются… Это самое красивое зрелище на свете – вид кончающей под тобой женщины. Мне хочется еще раз посмотреть. И я все делаю для того, чтоб получить этот кайф снова.

От нее одуряюще вкусно пахнет, хочется облизывать покрытую испариной удовольствия кожу. И я облизываю. И трусь всем телом, стремясь насытиться, чтоб на подольше хватило. У нас ночь впереди, но я уже хочу больше. Больше. Больше. Я ее сегодня живой из кровати не выпущу, это точно.

Кончаю вместе с ней. Не специально подгадываю, нифига. Просто так происходит. И ее финальная дрожь очень здорово гармонирует с моей, продлевает удовольствие настолько, что потом минут пять на ноги подняться не могу. И не хочу ее выпускать из рук. Словно, стоит разомкнуть объятия, и она пропадет. Или это ощущение искренности, единения пропадет. Не хочу этого.

Но в душ надо. Немного прийти в себя, охладиться, чтоб на подольше хватило. А то затрахаю ее до полуобморока сейчас, а как потом быть? Мне надо, чтоб она до утра была в себе. И давала мне такую же вкусную реакцию.

На выходе из душа торможу взъерошенную растерянную ведьмочку, решившую смыть с себя такой вкусный запах секса. Нет уж. До утра подождет. Пока я не наиграюсь.

Обратно в кровать, на колени поставить, полюбоваться шикарной картиной, надеть защиту – и в нее, в свой личный рай.

Двигаясь жестко, с оттяжкой, под аккомпанемент пошлых шлепков и тихих сладких стонов изогнувшейся подо мной женщины, разглядывая точеную спину, переходящую в крепкую, круглую задницу, которая так и требует увесистых ударов, полностью отрубаюсь, наконец-то, от реальности, погружаюсь в будоражащий дурман кайфа. Длинные черные волосы удобно наматываются на кулак, чертовка тонкая, гибкая, ее легко поднимать, скользить всем телом, прижиматься, ее хочется везде пробовать, кусать, гладить, шлепать, утешать потом поцелуями. Она отзывчивая, нежная и податливая. Она – то, что нужно. Идеальный, просто идеальный подарок…

И столько кайфа впереди, столько…

Утром, разглядывая пустую измочаленную кровать, пропитанную запахами нашего секса, я ощущаю разочарование. Это тоже странно. Обычно терпеть не могу вот это утреннее – дать денег, посадить в такси, да просто выпроводить, если ситуация, как сегодня. А тут… Тут ощущение недосказанности, словно очень вкусно поел, а вот десерта не было… А его хочется.

И имя ее узнать бы… Мало ли, буду проездом тут опять, спрошу у Самсона…

Мысль эта мелькает в голове, опять поражая своей странностью. И глупостью. Зачем мне имя шлюхи? Пусть и необычной, согласен. Но, может, это не в ней дело, а во мне? Кто его знает…

В любом случае, мысль глупая и , опять же, странная.

Я сюда не вернусь. И, даже если и вернусь, то точно не буду спрашивать ее имя у Самсона. Пусть все так и останется, недосказанностью.

Десерты, говорят, вредны.

Глава 2

Глава 2

ПРИМЕРНО ГОД СПУСТЯ...

ПРИМЕРНО ГОД СПУСТЯ...

Когда тебе сорок, а твоему сыну шестнадцать, невольно приходится прикасаться к молодёжной моде, субкультуре и ловить странные словечки, которыми изобилует речь современных подростков.

Постепенно улетают стереотипы, глупые и нелепые, где мой сын, мой наследник - здоровый, сильный, морда кирпичом, в спортивной или военной форме, живёт по расписанию и отличник во всём.

Да, именно так я и представлял своего пацана шестнадцать лет назад, когда впервые увидел его в голубом выписном кульке на пороге роддома.

Уже мысленно планировал, что в два года он на велик сядет, а в четыре – пойдет в секцию карате, как раз знакомый мой этим делом занялся тогда, хороший спец, работали вместе когда-то… Ну и так далее, чего там еще ошалевшие от счастья и свалившейся ответственности папаши придумывают?

Всё оказалось намного проще. Я живу с ним, расту с ним, учусь с ним. И сам не замечаю, как перенимаю какие-то его повадки, его словечки, словно пацаном тоже становлюсь, когда он рядом.

Ну и принимаю его со всеми тараканами и возрастными кризисами, куда же без этого?

Киту шестнадцать лет. Вначале он отказался стричься.

Мой сын. Ходит лохматым. Я возражал, но не приказывал.

Смирился и смотрел, как оно дальше пойдет. И зачем ему это. Пацан-то у меня – на редкость продуманный. Куда там мне в свои шестнадцать.

Теперь я понимаю причины повышенной лохматости: белые кудри, большие голубые глаза… И девочки, не оставляющие Никиту Кирилловича в покое. Личка постоянно трещит, как только не лопается от наплыва сообщений!

Дальше он заявил, что не будет есть моё «хрюкало». Именно так, я это даже записал, чтобы с мужиками потом поржать. За «хрюкало» он получил сто отжиманий в быстром темпе, осилил тридцать, но на кухне нашей обосновалась машина по изготовлению домашней лапши, и десяток рецептов теста для пасты, как меню в ресторане, лежат, красиво оформленные, на кухонном столе. Увлекательно, если честно.

Все лучше, чем стряпня бывшей тещи. Она, кстати, три недели назад приезжала, пыталась жарить отвратно воняющие блины и упрашивала оставить нам своего племянника на проживание.

Я при Никите ей улыбался, бабка, как-никак, а потом, когда он в школу ушел, вежливо попросил чай допить и свалить. Что было, то прошло.

Никита тоже бабушку не сильно любит, потому как не за что ее любить… Но хрен с ней.

Недавно сын поделился, что ему девушка с первого курса университета очень нравится. Где-то они в общей компании столкнулись… Этого следовало ожидать. У него десятый класс, а девушка уже высшее образование получает. Без матери рос пацан, а это накладывает отпечаток на личность, я читал, я в курсе. Не удивлюсь, если он на полном серьёзе однажды захочет жениться на женщине, старше себя.

Надеюсь, это не сразу после школы случится. Как-то я к внукам не готов. Слегка.

Да и мачеха Киту не светит, чтоб могла бабушкой подрабатывать по совместительству. Потому что… Какой из меня муж?

Не до того вообще. Только-только вышел на новый уровень, в серьёзном бизнесе у меня пусть и небольшая, но доля, и я из кожи вон лезу, чтобы Никита ни в чём не нуждался.

Мы вдвоем хорошо живем.

Нормальный мужской распорядок дня, спокойствие и логика во всем. У нас чисто, готовим по очереди, если не получается, не влом заказать на дом, по расписанию время проводим вместе. В общем, нет места в моей жизни постоянной женщине, путь уже Кит теперь думает.

Ему, конечно, учиться еще, потом армия и универ… Ну, это я так распланировал, а вот чего он сам по этому поводу решит… Я не буду возражать. Меня отец в свое время строил нехило, ну так и я другой по характеру. Прямой, как топор, такого только обтесывать.

А Кит у меня – натура творческая… Его нельзя ломать.

Если влюбится и дойдёт у него дело женитьбы, разменяю наши хоромы, или куплю ему отдельное жильё, сам буду куковать в шести комнатах в двести сорок квадратов.

Жалко, все же , квартиру продавать…

Старая застройка, центр Москвы. Высокие потолки, солидные окна. Ещё мой дед получил это жильё, кадровый офицер, полный кавалер ордена Славы, герой Советского Союза. Получил старик три комнаты, но батя тоже не промах был и три соседних еще присоединил. Всё это было приватизировано, красиво оформлено современными отделочными материалами... И жило в этой квартире восемь человек. Потом родители умерли. Брата не стало, жены моей тоже… И остались мы с Никитой...

За окном дождь, смотрю , оценивая, сильно вымокнет парень по дороге из школы, или нет? Разгулялось неожиданно… А этот модный маньяк – в белых понтовых кроссовках. Вот им сегодня конец и будет, судя по всему.

Хлопает дверь, слышу топот и сопение.

Кит стоит в прихожей, шмыгая носом.

Выхожу, рассматриваю, в который раз поражаясь, как быстро дети растут.

Сын вымахал, почти с меня ростом, плечи в ширину раздались. Скоро и меня догонит, а , может, и перегонит даже.

Красавец. Попал-таки под первый дождь в этом году. Надо же, ещё снег не сошёл, а уже барабанит по окнам.

От дождя белокурые волосы Никиты ещё больше закручиваются в кольца. На губах улыбка, в серо-голубых глазах огоньки. Серое полупальто распахнуто, а за отворотом спрятан рыжий котёнок с розовым носом.

— Нашёл! — так радостно объявляет мне Кит, словно мы с ним это искали очень давно.

Учитывая, что мы ЭТО не искали, радость преждевременная.

Словно поддерживая, недовольно фыркает робот-пылесос в длинном коридоре нашей квартиры.

— И? — осторожно уточняю я, не выдавая своей реакции.

А реакция понятная и естественная – вернуть ЭТО туда, откуда оно принеслось, потому что сразу разыгрывается воображение, и я прямо вижу наяву, это как рыжая наглая морда ссыт в мои брендовые ботинки.

— Это девочка.

Очень важная сейчас информация. Очень. Все меняет, конечно.

— Ник, нахрена нам это? — вздохнув про себя, предпринимаю я попытку отбодаться от рыжего счастья, но сын сурово смотрит и крепче сжимает пискнувшего котенка.

— Надо. Она там мерзла и плакала.

Ну, вот что делать? Отправлять на улицу? Так он пойдет, буду потом по закоулкам искать…

Пояснять, что нам животные категорически противопоказаны – у меня командировки, работа сложная, у Кита – сборы, учеба, поступление в следующем году, тоже дома часто не бывает…

Котенок, пригревшись в тепле, сладко жмурится и тянет тонкие лапки с полупрозрачными коготками по руке сына.

И я сдаюсь.

Радости не выдаю, само собой, но забираю котёнка себе в ладони. Мелкое трясущееся существо пищит тонко и трясется от страха всем телом. Ещё и мокрый. Я за шкирку его поднимаю, внимательно рассматриваю.

Дворянин, чистой воды…

— Бать, ты осторожней…

— Не бойся, их так кошки носят, — предупреждаю возмущение сына.

А сам пытаюсь скрыть неожиданную улыбку.

У животинки живот в бело-рыжую полоску. Вспоминается, что оно ведь ещё и мурлыкать может. Ложится на больное место и когти в тебя пускает от удовольствия.

— Это кот. Куда смотрел-то?

Кит удивленно пыхтит и лезет мне под руку проверять наличие неожиданно возникших половых признаков.

— Дуй в ветеринарную аптеку, — кладу кота себе на ладонь, и места там, надо сказать, еще прилично остается, рассеянно поглаживаю. Тот тут же затихает, а затем начинает громко мурлыкать. Ощущение такое, будто у меня в ладони маленький тарахтящий моторчик. Интересно… — Купи там всё для кошек, корма, наполнитель, шампунь против блох и глистов.

— Я быстро, бать! Давай его Фрешем назовём.

— Да, хоть Горшком, лишь бы по углам не ссал. И ещё! — я ловлю сына за рукав пальто, когда тот уже практически выскакивает из квартиры. — Никита, у нас даже цветов нет, понимаешь почему. Мы не можем себе позволить животных. То есть, придется туго. Ты готов к этому?

— Конечно! — Кит беспредельно рад, что я не возражаю, со всем соглашается сейчас. И очень счастливым выглядит…

В такие моменты я понимаю, насколько остро ему не хватает матери. Тепла женского и ласки. Я не могу заменить… Не могу!

Мой парень вырос таким крепким и при этом совершенно хрупким. Вот шестнадцать пацану, а ребёнок. Он ребёнок.

Кит убегает, я залезаю в старинный чулан, там нахожу отцовскую шапку-ушанку и засовываю туда котёнка, как в гнездо. Мелкая тварь начинает пищать.

С шапкой под мышкой иду на кухню. У меня как раз хорошие сосиски куплены. Оболочка натуральная, но лучше, наверно, почистить. Хрен его знает, чем питался он все это время. Подохнет мне тут, даже глистогонных таблеток не дождавшись. Чищу сосиску, ставлю шапку у ножки стола, рядом – тарелку с едой.

Мелкий-мелкий, а на жратву накидывается зверем. Голову наклоняет, скалит молочные клыки, въедаясь в мякоть мясной сосиски. Рычит ещё вдобавок, надо же. Хищник.

Пью кефир, смотрю на ливень за окном, опять вспоминая про отсутствие зонта и белые кроссовки сына… Кирдык им, точно…

Внизу зверь с диким рычанием уничтожает сосиску.

Благодать…

Вибрирует телефон. Номер незнакомый, судя по набору цифр, местный, столичный.

Интересно…

Теща сменила окраску, что ли? Или кто-то из многочисленной родни со стороны жены? Мошенники, просители, собиратели данных… Или по работе звонят. Такое тоже может быть.

— Слушаю.

— Здравствуй, Кирилл Михайлович, — голос спокойный, хрипловатый, немного растягивающий напевно слова.

Он всегда так говорил: умиротворённо, негромко, словно познал смысл бытия, и дзен его обычное состояние. Военный хирург высшей категории, собравший меня по частям около двадцати лет назад. Генерал-майор Ушаков Николай Николаевич. Человек с большой буквы, которому я не только жизнью обязан, но и жизнью своего ребёнка.

Глава 3

Глава 3

— Николай Николаевич, — выдыхаю я и быстро добавляю, — какая неожиданность.

— Неожиданность, Кирилл Михайлович, бывает детской, приятной-неприятной, — напевным голосом, словно рассказывая былину отвечает Ушаков.

— Приятная, Николай Николаевич, — выпаливаю я и вытираю пот со лба.

Пот… Со лба! Ни хрена себе, как меня от уважения вштырило. А его можно и нужно уважать. Пожалуй, это единственный человек на земле, которому я готов в ноги кланяться.

— Я в Москве. Встретиться с тобой хочу.

— У меня выходной, подъеду, куда скажете, — с готовностью отвечаю я.

— Но только, Кирилл Михайлович, сам понимаешь, я бы тебя беспокоить попросту не стал. С просьбой к тебе.

Голова лихорадочно соображает, что может человек с такими связями и такого уровня у меня попросить. У меня. Деньгами запредельными я не располагаю, да и, пожалуй, не стал бы у меня Николай Николаевич в долг просить, есть люди, которые ему без процентов безвозмездно золотые горы готовы отдать. Многих людей спас этот человек. И людей влиятельных.

А он звонит именно мне. Вопросы, вопросы…

— Буду рад помочь. Всё что в моих силах, как говорится.

— Я вышлю сейчас тебе адрес, встретимся через два часа. Хорошо, очень хорошо, что ты откликнулся, — он кладёт трубку, и через минуту на мой телефон приходит сообщение с адресом неизвестного мне кафе где-то за Третьим транспортным.

Расклад не очень.

Ушаков не хочет, чтобы нас видели вместе.

Интересно, почему?

Просыпается предчувствие, как у матёрого волка. Только вот оно не совсем дурное, скорее наоборот я ощущаю азарт и прилив крови в голову, как у того самого волка перед охотой.

Любопытный спектр эмоций.

Я смотрю на котёнка, тот не доел сосиску и отрубился лапками кверху в шапке-ушанке, и сейчас смотрится так, словно проглотил мячик, так ровно и кругло торчит полосатое брюшко.

Забавный.

Подумав, пренебрегаю костюмом, отдав предпочтение джинсам. Рубаха чёрная и чёрный джемпер. Приглаживаю изрядно отросшие светлые волосы, смотрю в зеркало.

Отлично. Внешность среднестатистическая, похож на задрота.

Можно было бы служить в разведке, настолько непримечательно смотрюсь, что затеряться в толпе нет проблем.

У меня даже очочки имеются с простыми стёклами, в них я выгляжу, как преподаватель университета. Для полного «фарша» этого образа, беру с собой небольшой старый дипломат и, переступив, робот-пылесос, выхожу в прихожую. Как раз вовремя, потому что на пороге появляется Никита.

Мокрый насквозь, с улыбкой до ушей.

Да, наверно, не стоило ребенка гнать в дождь за глистогонными и наполнителем для кота. Какой-то я неправильный отец…

— Она спит, поэтому вначале прими горячий душ, волосы высуши, одежду новую надень, эту кинь стирать, пальто на плечики и над батареей, кроссовки,— я смотрю на его обувь.

Крепкие, заразы. Правильно, нужно парням хорошие вещи покупать. Кит без приказа в кроссы суёт сушилку для обуви, и белая ткань тут же начинает светиться голубым светом.

— А ты куда в таком виде?

— На деловую встречу, — копаясь в гардеробе, неохотно отвечаю я.

Нахожу старое замшелое пальто и накидываю на плечи. Авось, не треснет. Его еще дед мой таскал.

К этому убогому наряду идёт мрачно-дегтярное кашне тоже родом из прошлого века. — Позвоню, если задержусь. Действуй с ней по инструкции. Она сытая, так что не корми. Если пережрет, может стошнить. Убирать сам будешь.

— Бать, она же кот, — смеется Кит и, не удержавшись, трогает аккуратно, пальцем, пушистое брюшко сыто сопящего котенка.

Я замираю. Действительно… Чего это я? Старею, наверно. Растерялся, не уловил, не сосредоточился. Видимо, Ушаков привёз мне нечто действительно серьёзное, раз голову забивает предчувствием настолько, что кота кошкой обзываю в задумчивости.

— Но это мы ещё посмотрим, когда он вырастет, может, он по характеру - баба, — перевожу всё в шутку, хлопаю своего парня по плечу и спешно выхожу из квартиры.

В ебеня Москвы добираться приходится как раз два с половиной часа, ещё я боюсь опоздать, поэтому выпендриваюсь с проездом через дворы. Но дело это неблагодарное. Наставили, суки, шлагбаумов там, где их быть не должно.

Добираюсь к вечеру.

Дождь неожиданно заряжает, видимо, на всю ночь, и я, кутаясь в высокий ворот пальто и кашне, остро пахнущее отцовским одеколоном, бегу по мрачным улочкам в сторону кафе. В шатрах света, что падают с высоких фонарей, отлично видно, что к ночи подморозило, и дождь уже идёт со снегом.

От непогоды - ярким контрастом тепло внутри уютного кафе. Приятно пахнет кофе, играет живая музыка. За вход приходится заплатить. Неожиданно, местечко оказывается элитным. Мордоворот на входе внимательно меня рассматривает, просит провести дипломат через металлоискатель. Я не сопротивляюсь, улыбаюсь неловко, как и положено ботану-профессору из непрестижного ВУЗа.

Стараясь не выделяться широкоплечей фигурой, немного сутулюсь и прохожу в зал, прекрасно оформленный в стиле американских 60-х годов прошлого столетия. И сразу вижу старика в невзрачном сером костюме, он поднимает руку и машет мне, приглашая к себе. Прохожу между столиками, на небольшой сценке под светом прожекторов сидит опухший чувак, косит под Элвиса и очень красиво поет про сейчас и никогда.

Рукопожатие оказывается крепким, хотя Николай Николаевич на голову ниже меня.

Он не изменился совсем. Все тот же сухонький, седовласый старик с большими голубыми глазами, настолько лучистыми и живыми, что чувствую себя пацаном в его присутствии и ещё больше сутулюсь. А когда он меня обнимает и целует, еле сдерживаю идиотскую растерянную улыбку.

Сажусь за столик напротив Ушакова, нас освещает приглушённый свет ночника со стенки цвета кофе. И от этого кофе хочется так сильно, что скулы сводит. Поэтому подскочившая официанточка в короткой юбке, с начёсом на волосах а-ля 60-е, жующая жвачку, сразу получает от меня заказ на чёрный сладкий кофе.

— Не изменился совсем, — улыбается Николай Николаевич, у него тоже стоит чёрный кофе чашка наполовину пуста. — Как Никита?

— Растёт, скоро с меня ростом будет.

— Хотел бы его увидеть,— на морщинистом лице старика отображается искренняя печаль, но затем он собирается, вскидывает на меня неожиданно серьезный и жесткий взгляд. — Не буду тебя задерживать. Мне нужно только «да» или «нет».

Он опускает глаза, трёт большим пальцем ручку на кофейной чашке. Делает паузу, словно слова подбирает.

Я не тороплю.

Предчувствие обостряется до предела. Не просто так меня сюда позвали, с такими церемониями.

— Моя дочь Марта стала случайно свидетельницей убийства, — наконец, начинает тихо говорить Ушаков. — Непростого… Убивал очень влиятельный бандитский авторитет, связанный напрямую с чиновниками. Оглянуться не успели, из Москвы люди пожаловали. — Он остро смотрит на меня, — сам понимаешь, какие…

Я ничего не говорю, слушаю внимательно, глядя на старика. Улыбаюсь официантке, когда она приносит кофе, и взглядом провожаю её упругую маленькую попку в юбочке по самое не балуйся. Короче говоря. Изо всех сил делаю вид, что мы – просто два коллеги, зашедшие после лекций кофейку попить.

А сам просчитываю варианты. Деталей , судя по всему, не будет. Ушаков или не в теме, знает только то, что ему успела сообщить дочь, или просто не скажет по каким-то причинам. Ставлю на первый вариант.

Против всякого инстинкта самосохранения ощущаю, как по крови расползается шипучим горячим уколом кайф от интереса к делу Ушакова. Будоражит.

— Защита свидетелей, — кидаю я на пробу и отпиваю ароматный горячий кофе.

— Да. – Кивает Ушаков, — У Марты есть подруга, та выходит замуж за местного начальника РУВД… Он попытался спрятать мою дочь. Кирилл, её чуть не убили. Она чудом спаслась. Её передвижения отслеживают. — Он сжимает неожиданно жесткие кулаки, смотрит на меня в упор. — Тут вопрос уже не в том, кто что сможет сделать для нас. Здесь вопрос доверия. Кирилл, я долго думал. Просчитывал варианты… Кроме тебя, мне не к кому обратиться. Ты - единственный человек, которому я доверяю, имеющий подготовку и достаточный опыт. Её нужно спрятать, пока служба собственной безопасности разбирается, где утечка и протечка в их рядах. Помоги мне. Две-три недели, спрячь её так, чтобы не нашли. Потом её переправят на суд уже специальные службы. О деньгах не беспокойся…

— Нет-нет-нет,— тут же прерываю я и пустой ладонью показываю, что деньги вообще не вопрос.

А вопрос в том, что у меня, мать ее, работа. И долг перед этим человеком. Я не могу отказать. Совсем не могу.

— Да, — киваю ему, и Николай Николаевич натягивает болезненную улыбку. Он не ошибся, мне можно доверять.

Глава 4

Глава 4

Счёт времени идёт на минуты. До квартиры я уже добираюсь с планом действий.

Девушка, дочь Ушакова вполне взрослая, дамочка за тридцать. Без проблем, одним словом. Подросток, конечно же, был бы хуже в плане подчинения, но у подростков обычно физическая форма лучше, чем у людей к четвёртому десятку, и, если придётся бежать, либо просто шустро передвигаться, то тут необходимо подготовиться. То что операция опасная, понятно сразу. Так же, как и то, что никому нельзя про нее. Даже Питеру. Даже Демону. Поэтому я возвращаюсь домой к Никите, полминуты наблюдаю его веселую возню с котенком, увлеченно гоняющимся за большим пальцем на ноге сына, и хлопаю его по плечу.

— Сбылись твои мечты, Кит, — вздыхаю я притворно, — ты две недели будешь жить один.

Сжатые кулаки от восторга летят вверх, парень кричит от радости.

Он не то, чтоб рад моему отъезду… Хотя, чего там юлить – рад, конечно! Да и кто бы был не рад в шестнадцать лет пустой квартире на целых две недели?

Улыбаюсь и направляюсь в свою комнату, чтобы быстро собрать сумку. Фрэш вымытый, проглистогоненный и довольный, выходит в коридор, чтоб познакомиться с лотком. Увлеченно копается в нем.

А я мимолетно удивляюсь: у меня настоящая семья! Теперь даже кот есть! Охренеть.

Собираясь, звоню своему заместителю, потому что отрываться от бизнеса - дело неблагодарное. Питер с семьей все еще в Голландии, его отец, мое непосредственное начальство, а теперь и старший партнер – в Ницце косточки греет. А я здесь. И надо соответствовать. И держать руку на пульсе, даже если и приходится подставлять задницу под возможные пули.

— Понимаешь, Серов, насколько мы влетим, если ты не потянешь? — нагнетаю я атмосферу, скидывая в сумку свою щётку и бритву.

— Кирилл Михайлович, я всё понимаю, не подведу.

Голос зама звучит довольно и бодро. Ну-ну.

— Серов, разработки по тому делу, о котором я тебе писал… очень серьезно отслеживай. Там патент сам знаешь, какой.

— Всё будет в порядке, не беспокойтесь.

— Смотри! Уволю, второй такой работы не найдёшь.

— Не дам повода для увольнения.

— Давай, работай, — говорю, отключаю звонок.

— Бать, глянь, он в лоток сходил.

— Увольте, Никита Кириллович, — откровенно ржу. — Сам любуйся.

Вроде всё собрал, сажусь на дорожку в прихожей на банкетку, заворожённо глядя, как мерцает сушка в кроссовках моего сына.

Насколько опасно прятать женщину от убийц? Насколько серьёзно влетел Ушаков со своей дочерью? Всё выясню, постараюсь справиться, как Серов в моё отсутствие.

Никиту обнимаю, треплю за волосы и смотрю в глаза.

— Деньги я тебе на карточку кинул. Никаких блютуз-наушников за десятку! Ты понял? Это деньги на еду.

— Но на день рождения-то купишь.

— Ты ещё старые коньки не сносил, к тому же телефон у тебя новый.

— Так не дело к новому гаджету старые наушники! Лажа, папа!

— Лажа у тебя с кроссами! Следи, начнут разваливаться, носи ботинки.

— Я ботинки не надену!

Ни хрена нельзя его одного оставлять! Ну, нельзя в шестнадцать лет - и всё. Может, я папаша до мозга костей, но беспокоюсь серьёзно.

— За тобой присмотрят, — спокойно говорю сыну и, не слушая горестных воплей и заверений, что он уже взрослый, и няньки не требуются, закрываю дверь в квартиру, оставив Кита в полном недоумении и легком расстройстве.

Я и раньше часто в командировки ездил и по делам отлучался… И Кит спокойно оставался один, он – на редкость здравомыслящий и самостоятельный, но сейчас...

Что-то внутри дёргается, ноет, ноет… Надо принять меры, вот и все. Чисто профилактически, хотя чует моё сердце, нарвался я на приключения. Информации безбожно мало, добывать буду уже по пути.

Спускаюсь вниз и набираю номер одной хорошенькой девушки, увы, замужней.

Зовут её Лапочка. Да, у нее есть имя и фамилия, и даже муж есть, но она – Лапочка, и это прозвище, которые не только вмещает её состояние души и разума, но отображает всю суть этого чудесного, почти безвольного существа. Она прекрасна тем, что контактирует с подростками и детьми на каком-то сакральном уровне и может уговорить любого из них, собственно, на что угодно. Но, так как она Лапочка, от неё идет только позитив. И Никита был тайно в неё влюблён. Два года назад точно, теперь я уже не полностью в курсе его пристрастий, вырос пацан, стал скрытным.

Лапочка отзывчивая. Я её предупреждаю, что нужно присмотреть, чтобы питался, чтобы не ходил в дырявой обуви. Ну и вообще… Присмотреть.

Она соглашается и обещает заехать прямо сегодня.

Отзывчивая и добрая.

Такая пропала бы в этом диком мире без защиты.

Хорошо, что у нее защитник имеется, да такой, что любому глотку перервет в легкую.

Мой приятель Демон, в миру - Игорь Ольгович. Да-да, именно матчество взял парень и бил в табло без промаха, когда кто-то из знакомых пытался его обсмеять.

Демон, вообще-то – золотой мальчик, мама влиятельная, отчим – депутат Московской думы, дядя руководит целым краем. Ну, и он сам не прост, спец по кибербесзопасности, хакер со стажем.

Собака такая, вечно в моих контактах шарится, как у себя дома. Сколько раз по носу получал за это – нифига не помогает!

Неудивительно, что когда я выхожу торопливо из квартиры он уже в курсе ситуации и мне трезвонит.

Ещё бы, его Лапочку тронули! Такое страшное дело с ней сделали, попросили раз в неделю к пацану и его котёнку заглядывать, присматривать.

— А какого чёрта ты моей жене звонишь? — без «здрасте» с наездом влетает в трубку Ольгович.

— Почему я не могу ей позвонить, она у тебя что, не человек?

— Ты охренел, Кирсан?! Всё, что касается Лапочки, касается меня!

— Сейчас твоя Лапочка с твоей Рыбонькой и твоей Заинькой плывут в сторону моей квартиры. У меня оружие против тебя – белокурый пацан, притащивший с улицы рыжего котёнка, в общем против этого у тебя защиты нет и не будет. Так что, как говорит мой сын, Сосиписун! Килобайтный!

Я скидываю звонок и довольно усмехаюсь , бормоча тихонько:

— Давай, Демон, шуруй ко мне на квартиру и присмотри за моим пацаном.

Никогда никому не признаюсь, что Демон – отличный парень. Лапочку свою хороводит, дочь , Заиньку, с рук не спускает, а Рыбонька – это его племянница Аня, которую он, как дочь родную любит, хотя папаша Рыбоньки нашего Демона пытался убить.

Вот такие перипетии жизни я оставляю за спиной, настраиваясь на тяжёлую работу.

Даже не представляя, насколько тяжёлую и насколько при этом сладкую.

Глава 5

Глава 5

— Карта? Наличные? — спрашивает сонная женщина на кассе.

Сонная. Но поднимает на меня взгляд, и мне кажется, что она меня узнала и сейчас позвонит тем людям, чтобы сообщить о моём месте расположения.

Я скоро сойду с ума!

Отдаю наличные, укладываю хлеб и молоко в пакет, выхожу на улицу и пару минут просто дышу, успокаивая сердце.

Нужно прийти в себя.

Воздух тут морозный, он проникает в легкие царапуче и больно. Но это хорошо. Ощущение боли – бесценно. Оно означает, что я живая. Пока живая.

Накидываю на голову капюшон своей чёрной толстовки. Никогда раньше так не одевалась. Спортивный костюм и кроссовки. Это не мой стиль, неудобно, хотя предполагается, что удобнее такой одежды - только голой ходить. И, кстати, я чувствую себя голой. Не поддерживает стать юбка с высокой талией, не обтягивает бёдра. Не моё. Одежда, город, ситуация.

Как я вообще попала так?

— Как ты попала вниз? — папа говорил отстраненно, холодно даже, и, не знай я его, подумала бы, что плевать на мою ситуацию и на меня тоже.

— Папа, я пошла на концерт! — поддаваясь его спокойному тону, тоже старалась говорить кратко, сдержанно. Имена, даты, ситуация в целом. Четко и без ненужных нервов. Папа этого не любил.

— Концерт удался.

Почему же так холодно, черт? Я спортсменка в таком наряде? Тогда надо бежать. Но я иду. Боюсь привлечь внимание.

Быстрым шагом топаю в направлении своего временного жилья.

По сторонам не смотрю, хотя хочется. Но это глупо. Если меня нашли, то вертеть головой бесполезно. Мне не убежать от таких людей.

Действительно, чего проще сходить на концерт, зайти в уборную, чтобы припудрить носик, а может, просто показалось, что пришли женские дни, заплутать… Где была моя голова, когда я спускалась вниз по лестнице…

Что происходило со мной, когда я мышкой, серой тенью проскочила мимо огромного мужика, который стоял на дверях и не заметил меня.

Что это было?

Я только потом узнала, что именно удалось увидеть в тот вечер.

Убили директора театра, который был замешан в отмывании денег, полученных на развитие культуры и строительства нового здания … Также он там что-то ещё с бандитами мутил…

Его на моих глазах убили. А перед этим пообщались, да так удачно, что человек все имена сказал. И должности. И клички. И много чего еще, я запомнила, у меня хорошая память…

Да, даже если бы и плохая была, разве меня бы это спасло? Вот именно…

Конечно, у меня хватило ума и выдержки не выдавать своего присутствия.

Я просто тихо ушла, такой же серой мышью и безмолвной тенью.

А потом убийцы смотрели видео своего преступления. И на меня за компанию…

Ныряю в подъезд обычной пятиэтажки, поднимаюсь на пятый. Выше только чердак. И у меня из квартиры, с застекленного балкона, на него имеется выход.

Не знаю, чье это жилье, может, отец специально… Да что там думать! Конечно, специально!

Он вообще очень продуманный у меня. Перестраховщик.

Раньше я считала это все легкой формой паранойи, на самом деле.

Вот эта наша «связь только на экстренный случай», заученный наизусть ( Только заученный! Не записанный!) путь, которым следует уходить…

Я ведь не хотела пользоваться, никогда не воспринимала это все всерьез, считая, что, после гибели мамы, папа немного зациклился на безопасности.

Но не протестовала. Моему отцу вообще очень сложно возражать. Невозможно, вернее.

Проще подчиниться, сделать так, как настаивает. Я сделала. Заучила, что, в крайнем случае, когда есть угроза жизни, нужно бросать все, не заходить домой, всегда иметь при себе документы и деньги, наличные, никаких карт, ехать в почтовое отделение номер три, там, в специальном почтовом ящике взять пакет, в котором документы, деньги, чистая сим-карта. Вставить ее в телефон и позвонить ему. Один раз. Потом выкинуть телефон вместе с симкой. Затем на автовокзал – и по новым документам – в этот город, не самый маленький, где видно каждого незнакомца, но и не самый большой, и сидеть здесь, в этой квартире, ключи от которой все в том же пакете с почты… А затем – сидеть и ждать. Просто сидеть и ждать. Папа поможет.

Понятно, что это все – параноидальный бред?

И мне никогда не пригодится это все?

Вот-вот…

Я именно так и думала. А потом из-за моей тупости пострадала лучшая подруга, ее будущий муж попал под служебное расследование, а я… А я тупо сбежала, воспользовавшись бредовым, но заученным наизусть способом побега…

Да, надо было сразу бежать, а не звонить Свете с просьбой заступиться и рассказать, что делают в такой ситуации.

В моей ситуации – бегут. Подальше.

Однокомнатная квартира. Диван, старый телевизор, тикают громко часы на стене. Я стою у окна, даже куртку не сняв, и смотрю на серый город ранней весной. Здесь, на севере, ещё снег не сошёл.

В замочную скважину моей двери вставляют ключ.

Сердце замирает от ужаса. А потом начинает колотиться от радости. Только у папы есть ключ от этой квартиры.

Он приехал!

Глава 6

Глава 6

На самом деле, я не просто так, в безвременье, ничего не соображая от страха, сидела эти сутки, надеясь лишь на помощь отца. Нет, безусловно, на его помощь я только и рассчитывала, он очень продуманный человек, если на кого и надеяться, то лишь на него, не зря же приказал строго следовать регламенту и ждать.

Но планировать-то свою дальнейшую жизнь мне никто не запрещал!

И потому успела для отца целую речь заготовить.

Там было много чего, но основные пункты стандартно неизменны: сначала в Норвегию, потому что страна входит в Шенгенскую зону и отсюда до границы рукой подать, паспорт на новое имя с собой.

Из Норвегии спокойно выеду к знакомой в Данию. Однокурсница бывшая, вышла там замуж, мы по интернету неплохо общались, Леська звала все время, говорила, что нечего мне с моими талантами преподавателем прозябать… Можно работать в художественной галерее, а там, чем черт не шутит…

Конечно, отец мог возразить, что к знакомым нельзя… Но не под своим же именем… Да и не будут меня искать долго, пока спрячусь, а потом… Леську тоже подставлять – не дело, мне и Светки моей за глаза хватило… Ох, надеюсь, что ее полкан не стал опять подполом…

Нет, если в Данию нельзя в Леське, тогда в Германию. Туда-то можно. Или тоже нельзя?

Я так увлекалась мысленными построениями диалога с отцом, что доходило чуть ли не до разговоров вслух по ролям. И в этих разговорах я неизменно одерживала верх, приводила аргументы…

В жизни, кстати, такого ни разу не было. Папа – очень авторитарный человек. До сих пор удивляюсь, как это мне позволили после всего случившегося жить своей жизнью так далеко от него…

Дверь открывается, я делаю шаг навстречу…

И мгновенно шарахаюсь ближе к комнате, замираю у стены, вытянувшись по струнке.

Потому что за порогом – не отец.

Высоченный, одетый во все черное, совершенно чужой человек!

Он заходит в квартиру, видит меня и дверь за собой закрывает.

Звук отчетливо отдается в моем воспаленном страхом и надвигающимся безумием мозгу – захлопнувшейся крышкой гроба.

Настолько страшно, что даже дышать не могу. Мне так жутко не было даже тогда, когда человека на моих глазах убивали, потому что там опасность не понималась. И мне, идиотке, казалось, что ее нет, опасности. Если не буду дергаться, конечно.

А вот сейчас…

Не могу дышать, и взгляда оторвать от стоящего на пороге мужчины не могу. Говорят, что если заглянуть в глаза убитого человека, то в зрачках можно увидеть отражение убийцы…

Отражение вошедшего у меня сто процентов отпечатается намертво, и не только в зрачках…

Он высокий. Высоченный! Одет во все черное, настолько сливается, что даже невозможно разобрать, что именно на нем. Куртка? Толстовка? Пуховик?

Кепка черная закрывает половину лица. Только и видны – четко очерченные губы и жадно блестящие глаза.

— Дыши, — тихо говорит мне незнакомец, и от его голоса все внутри замирает.

Открываю рот… И начинаю дышать. Тут же ощущаю, что от недостатка кислорода и его слишком быстрого восполнения голова кружится дико. Колени подгибаются и дрожат.

Пальцы скребут по стене.

Руки… У него в руках нет оружия. Это, конечно, ничего не значит, но…

Он делает шаг вперед, осматривает мою беспомощно распластавшуюся по стене фигуру, усмехается.

И именно эта усмешка, ленивая и снисходительная, кажется смутно знакомой…

И фигура – тоже…

И весь его вид – на фоне дверного проема… Что-то…

Но паника в голове не дает сосредоточиться, отбрасывает ненужные смутности, как нечто несущественное.

Потом, потом…

Он ведет себя не как убийца, а как человек, ожидающий увидеть то, что и увидел, собственно…

Открыл дверь ключом…

Где взял?

Папу не могли заставить, не могли знать… Значит, папа сам дал этому человеку ключ от квартиры и адрес, сообщил, что я здесь.

Я никому не доверяю, но папа, видимо, доверяет. Ему.

— Не падай, — опять говорит мужчина и делает еще шаг ко мне. Осторожный. Медленный. Словно не хочет спугнуть.

И смотрит. Внимательно так. Глаза поблескивают из-под черноты кепки. И губы, жесткие на вид, кривятся в холодной усмешке. Знакомо.

Откуда? Откуда? Или я от напряга с ума сошла все-таки?

— Меня прислал твой отец, — снова говорит он и немного подбивает пальцами козырек кепки, задирая его чуть выше.

И я узнаю его.

Сразу.

Я художник, память на лица отличная… И забыть мужчину, с которым больше года назад провела праздничную ночь четырнадцатого февраля, при всем желании не смогла бы.

Мгновенно пересыхают губы, в голове – бедлам!

Он… Отец его знает? Откуда? Давно? А про то, что он со мной делал? Тоже? Нет? А он сам… Я имени не говорила… Он уверен, что меня зовут Света… Наверно…

Тем утром я просто сбежала же. Даже взгляда прощального не бросила на своего случайного любовника, спокойно раскинувшего руки по кровати во сне. Так стыдно было почему-то, так глупо… За кого он меня принял? Оно понятно, за искательницу приключений… Надо же… Ну кто еще после виртуального знакомства припрется поздно вечером к незнакомому мужчине в номер? Только распущенная женщина, ищущая случайный радостей… Именно за такую он меня и принял, когда, открыв дверь номера, просто затащил внутрь и заткнул возмущения и попытки объяснить ошибку поцелуем.

После поцелуя мне как-то резко перехотелось объяснять ошибки… Так что, наверно, он прав в моем определении. Я – на редкость распущенная женщина…

Но, с другой стороны, это была всего одна ночь… И я знала, что он меня больше не увидит, потому что проездом в городе, Светка говорила…

Каким образом он оказался здесь? На другом конце страны, практически?

И отец… Откуда он знает отца? И меня… Узнал? Нет?

Все эти панические мысли занимают едва ли пару секунд, за время которых мужчина проходит по комнате мимо меня, аккуратно выглядывает в окно, разворачивается.

— Николай Николаевич попросил тебя спрятать.

Он возвращается обратно и проверяет санузел и кухню.

Затем идет в комнату и, никак не реагируя на то, что я по прежнему стою, прилипнув к стене, подхватывает мою сумку и принимается ее потрошить, совершенно без какого-либо стеснения.

Я все еще не могу сделать ни одного шага. Я даже дышать толком не могу еще, лишь пялюсь на него неотрывно.

— За тобой следят, так что уходим из города оперативно.

— Как они нашли меня? — тут же отмираю я.

— Похоже, прикрепили хвост. Хвост стуканул, у нас с тобой пару часов форы, — он суёт во внутренний карман своей куртки мои документы. Сумку берёт под мышку.

Он меня не узнал… Ну конечно, не узнал!

Я от этого испытываю… Облегчение? Досаду? Вообще непонятно, что испытываю, но, по крайней мере, начинаю шевелиться.

От того, что я узнала его, а он меня нет, чувствую внезапную дурноту, слабость. Ещё и знакомый моего отца, ещё и с такими страшными новостями.

Я же попала серьёзно, такие люди подняты, такие связи задействованы. Единственный свидетель убийства очень важного чиновника, который помогал отмывать огромные суммы денег из бюджета. Ещё и криминал. Одним словом, я не доживу до суда.

Здесь. И потому надо срочно приходить в себя. И спасаться, пользуясь помощью отца. Сам не смог приехать, похоже… Потом выясню причину, обязательно, а пока…

Кирилл… Да, его зовут Кирилл, если, конечно, Светке не наврал в переписке… Он хватает меня за руку и тащит за собой. Закрывает дверь, смотрит вниз, в лестничный пролёт.

Потом резко дергает меня обратно к двери. Мы возвращаемся в квартиру.

Не знаю, что он услышал или заметил там, внизу, я лично ничего не увидела, но спорить с ним и возражать не собираюсь, конечно же.

Он откуда-то знает, что на балконе есть выход на крышу. Наверно, тоже папа предупредил. Лишнее подтверждение, что это – точно его человек… Хотя, если и не его, что я могу сейчас сделать? Только надеяться…

И я, забираясь вверх по лестнице и чувствуя, как он подталкивает меня за попу вверх, очень сильно стараюсь надеяться… И почему-то сразу становится легче на душе.

Веселее.

Я не одна!

Только сейчас приходит осознание, насколько я была испугана, насколько заторможена просто от этого дикого ощущения беззащитности своей, одиночества, ненужности…

А вот сейчас, оказавшись за спиной сильного, решительного мужчины, ощущаю ту самую поддержку и защиту, которой, оказывается, недоставало.

Мы бежим по инею, покрывающему битумную крышу, а я чувствую себя живой! И верю, что спасусь! Все же, сидеть на одном месте и ждать непонятно чего, верней, понятно, да… Это было гораздо сложнее.

— Пригнись, — рявкает мужчина, и я, натянув капюшон на голову, пригибаюсь, следуя его примеру. На полусогнутых мы добираемся до дальней части крыши.

Он выбивает железную дверь.

Просто выбивает! Со всей силы ударив по ручке ногой.

Только моргаю в изумлении.

Мы добираемся до люка, что ведет на пятый этаж последнего подъезда.

Мужчина подает мне руку, заботится.

Аккуратно выходим из подъезда и сразу сворачиваем за крыльцо в голые кусты, бежим под капелью вдоль фасада здания и выскакиваем с другой стороны дома, где уже ничего не стоит затеряться между машин, а вскоре и исчезнуть в небольшом парке у соседней многоэтажки. Проходя по району, обнаруживаем бачки с мусором, Кирилл выкидывает туда мою сумку.

И я не возражаю. Так надо, значит…

— Мне нужно до границы добраться, — говорю я ему.

— Нет, — отвечает спокойно, продолжая тянуть за собой.

— Я могу скрываться в Норвегии.

— Можешь, но там я тебя не смогу защитить. Так что делаешь всё, что скажу. Ты у меня в полном подчинении, ведьмочка, на две с половиной недели.

Последняя фраза звучит, как цитата из любовного романа с привкусом порнографии…

Глава 7

Глава 7

Забегаловка самого низкого пошиба, расположенная прямо в полуподвальном помещении пятиэтажки, типичная разливайка, вечером в будний день не радует множеством посетителей.

Пять столиков, из них три заняты. И сидеть не на чем, только стоять возле них. Наверно, специально, чтоб посетители не слишком расслаблялись.

На нас с Кириллом смотрят удивленно. Я только губы поджимаю – плохая идея же. Тут все сплошь завсегдатаи, мы на виду, чужие! Найдут сходу.

Зачем сюда? Тоже мне, защитник, разведчик… или кто он там? Надо хоть спросить…

Причин не доверять отцу нет, но все же за себя я сама отвечаю…

Кирилл, не обращая внимания на чужие взгляды, молча тормозит меня у одного из столиков:

— Жди тут, я сейчас.

— Куда ты? – все же не сдерживаюсь я, откровенно злясь на такую глупую ситуацию.

Была бы одна, уже мотанула бы на вокзал… Любой! И попыталась бы уехать! Зачем мы все еще ходим по этому району, рискуя нарваться на тех, от кого так спешно убегали по крышам и помойкам?

— Куда надо, Марта, куда надо. Стой и жди. Никому не улыбайся, а то решат, что ты… проститутка.

Последнее слово он выговаривает с ухмылкой, а я хмурюсь, не понимая этого. Хотя… Он странный мужик, чего уж говорить… И знаю я его… Да вообще не знаю.

Хороший секс – не повод для знакомства.

Так что лучше не обращать внимания на все эти полунамеки… Он же меня не узнал, это точно. Иначе бы давно сказал… И ведет себя соответствующе.

Пока я в очередной раз размышляю о крепости памяти своего спутника, он исчезает. Как-то незаметно так, мягко…

Я остаюсь одна, машинально подтягиваю капюшон толстовки, ежась от внимательных взглядов местных алкоголиков.

В помещении откровенно воняет всем, чем принято вонять в таких местах, и я думаю, что вся насквозь теперь пропахну этой гадостью. Тут же ловлю себя на глупых мыслях, с досадой сжимаю губы.

Нашла, о чем переживать…

Ситуация плохая, защитник мой, похоже, некомпетентный… Бросил меня тут.

Доберусь до папы – все ему выскажу.

В конце концов, моей вины нет в том, что так попала. Кто угодно мог пойти на концерт и потеряться в поисках туалета! Это вопрос случая!

И то, что теперь я вынуждена спасать свою жизнь - недоработки системы! И папа мог бы найти другого человека, который помог бы без вот этого всего…

Понятное дело, что все эти мысли – от страха. Не настолько я неблагодарная, чтоб не понимать, чем рискует папа, и , к тому же, неизвестно, чем он будет расплачиваться с Кириллом за его помощь… Но в любом случае, голова работает, мысли бодрят, время идет.

И, если он через пять минут не появится, я буду сама выбираться уже.

Сутки прошли с момента моего появления в городе. Я успела выдохнуть, подумать в относительной безопасности… Теперь можно принимать решения, руководствуясь здравым смыслом, а не эмоциями...

Короче говоря, понятно, что я изо всех сил пытаюсь настроить себя на правильный лад, перестать трястись, как беспомощный кутенок, которого под забором кинули жестокие люди. А, чего уж скрывать, именно так я себя и ощущаю.

Кирилл появляется неожиданно, с той стороны, куда я и не смотрю.

Подхватывает меня под локоть, кивком указывает направление.

И вздох облегчения при его появлении сдержать не удается. Все же, я, конечно, самостоятельная женщина… Но как страшно, боже мой! Как страшно!

Мы выходим из разливайки, топаем в сторону автобусной остановки.

— Куда мы? Где ты был? — задаю я логичные вопросы, на которые, впрочем, не получаю никакого ответа.

— Давай, Марта, — кивает мой спутник, — в автобус. Прокатимся.

Мы запрыгиваем в автобус, едем три остановки.

Выходим. Тут же пересаживаемся в другой. Опять едем. И так пять раз.

Я вообще перестаю что-либо понимать, тупо следую за Кириллом.

Ясно, что у него какие-то свои причины… Воспринимать себя нагрузкой странно, но, в принципе, не обидно. Пусть. Главное – выбраться.

В итоге мы каким-то образом оказываемся на окраине.

Вокруг промзона, все серое и невероятно унылое на вид.

— Что мы здесь забыли? – пытаясь в очередной раз прояснить обстановку, но Кирилл опять не отвечает. Только хмурится с досадой.

Так, все! С меня хватит!

Торможу на полном ходу, прямо посреди обледенелого тротуара, складываю руки на груди, задираю подбородок.

Кирилл, поняв, что я в оппозиции, тоже разворачивается и смотрит. Поощрительно. Типа, ну давай, говори уже.

Мне от его взгляда не по себе, очень уж он напоминает тот, полугодовой давности… Он меня узнал? Нет же! Нет! Или я сама себя утешаю?

Последние сутки жёсткого напряжения, появление моего любовника, о котором я вспоминала частенько, и то что он меня не узнал… Я так и не поняла, задело меня это или я радуюсь…

Я не рада!

На глаза накатывают слёзы, и мужчина это прекрасно видит.

Я уже жалею, что тормознула, что вообще решила прояснить ситуацию прямо сейчас. Это глупо же! Это… истерика какая-то!

Но он за весь вечер так и не дал понять, узнал меня, или нет! И я не могу решить, как себя с ним вести теперь! Дурацкая ситуация! Дурацкая!

Кирилл смотрит… Внимательно так. Ждет. Усмехается. Глаза из-под черноты козырька поблескивают…

Он же не должен меня узнать… Не должен. Ну, сколько времени прошло? Больше года? Сколько у него женщин было после? Наша одна случайная ночь ничего не значит… Ни для него, ни для меня… Пусть не вспомнит, пусть не узнает, это все осложнит.

— Ну что, чертовка, говорить будешь? Или дальше молчим?

Ох… Узнал все же… Придется говорить.

Открываю рот, чтоб… что? Спросить, правильно ли я поняла его и что вообще он имеет в виду? Уточнить, помнит ли он меня? Просто свое недовольство ситуацией, в которой меня, словно мешок заплечный таскают, высказать?

Все сразу, наверно.

Но слова не идут. Голова кружится, в горле сухо.

В конце концов… Сам скажет. Надоело все.

Неожиданно ощущаю, насколько сильно устала. Как-то наваливается все, плечи тяжелеют.

Отвожу взгляд от его серьезного насмешливого лица. Это, наверно, слабость, но плевать сейчас…

— Раз тебе сказать нечего, двигаемся дальше.

Смотрю в бессильной злобе на широкую спину, обтянутую черной курткой. Сволочь.

Ни слова больше не скажу. И спрашивать не буду. Пусть теперь сам теряется в догадках, помню ли я его.

Уже поздней ночью мы добираемся до старых блочных пятиэтажек. Они давно заброшены, пустые окна – неприятное и тревожное зрелище.

Зачем мы здесь?

Неужели, он хочет сюда меня поселить? Спрятать?

Очень плохая затея. Я тут от ужаса и беспокойства вернее помру, чем от бандитской пули.

К тому же – небо светлое, непривычное, тягостное такое.

На севере весна – это белые ночи. Ещё сумерки радовали мои южные глаза, но насколько в курсе, летом здесь солнце не заходит вовсе, и перепутать день с ночью немудрено.

Пятиэтажки, выглядящие, как декорации к хоррор-фильму, минуем, остаются позади, мы подходим к гаражам.

Все еще хуже, чем я предполагала… Начинаю тоскливо оглядываться на пятиэтажки… Может, там не так уж и плохо?

Хочется возразить, завопить от всей души, но, верная своим принципам, молчу. Только пялюсь злобно на своего спутника. А ему, судя по всему, плевать на мое недовольство и молчаливый протест!

Немного попетляв в лабиринте старых гаражей, подходим к низким железным воротам, с которых давным-давно , еще , должно быть, в советские времена, сошла краска. Кирилл достает длинный ключ, вставляет в замок.

Створки жалобно и невероятно громко скрипят, а я заглядываю внутрь...

И не выдерживаю, начинаю плакать. Нервы, все-таки, не железные у меня!

— Нет, ну пожалуйста… Нет…

Но Кирилл оказывается совершенно глух к моим слезам и протестам.

А ржавой рухляди, производства середины прошлого века, вообще плевать на эмоции.

Да и, судя по древности раритета, он много чего повидал на своем веку. А уж эмоциональных барышень – до черта.

Древний мотоцикл, советской сборки.

Невероятно древний.

Возможно послевоенный, я такие только в кино видела раньше. Проржавевшее заднее крыло, потрёпанное кресло, напоминающие сиденье велосипеда. И номер советского образца. И коляска!

Ужас! Какой ужас! А, может, все-таки вернемся в пятиэтажкам?

Там, если подумать, даже уютно… Наверно…

— Вот это техника! — заворожённо шепчет мой провожатый. — Ручку газа до отказа, а тормоза придумали трусы.

Все. Смерть моя прямо тут и наступит.

И стоило ради такого тащить через весь город?

Кирилл лихо перекидывает ногу через мотоцикл, достает второй ключ из кармана и заводит эту ужасную технику. И она заводится, гадость такая! Заводится!

Мне в лицо пыхтит облаком выхлопного газа, и я, прикрыв нос ладонью, спешно отбегаю в сторону.

Кирилл выезжает из гаража, оставляет мотоцикл стоять и, кивком указав мне путь наружу, закрывает двери, ключ оставив внутри помещения.

— Садись, чертовка, прокачу! — с усмешкой приглашает он, снимая кепку. Наконец-то.

Под ней - белокурые волосы. Глаза блестят. В сумраке теряется их цвет.

Я дико устала, и все еще не могу сдержать всхлипов, глядя, как он достаёт из люльки какую-то ужасную лётчицкую дублёнку, и , сняв куртку, натягивает ее на себя.

Тарахтит жуткий мотоцикл, смеется надо мной мужчина.

— Отдохнёшь скоро, слышишь, ведьмочка, — он подходит, поднимает мою голову за подбородок и усмехается, внимательно разглядывая лицо. — Не реви. Хрен кто найдёт, обещаю.

Что мне остается в этой ситуации?

Только подчиниться.

Я с трудом понимаю, что он делает. Пальцами вытирает слёзы с моего лица. Почему-то это ощущается нежно. Натягивает на меня старый шлем, укутывает в свою куртку. Усаживает в ледяную люльку, и по шею укрывает брезентом, удушающе, до дурноты, воняющим кожей и бензином.

И мне начинает казаться, что это сон. Особенно, когда неожиданно согреваюсь. Его крутка, похоже, с новой системой подогрева. Так что скорее ногам теперь холоднее, чем телу. Я, как в корзинке, сижу в жуткой коляске, одна голова торчит.

И, когда Кирилл, напялив еще один шлем и страшные, доисторические на вид очки, дает по газам и выруливает в мерзлую, серую хмарь, я только устало прикрываю глаза, стараясь от всего отрешиться.

Дороги тут ужасные, меня трясет, подкидывает. И, наверно, хорошо, что ни крошки во рту уже сутки, иначе бы ничего в желудке удержать не удалось.

Смысла думать, за что мне эта пытка первобытная, нет. И остается только надеяться, что это все быстро завершится. Должно же…

Глаза не открываю, стараюсь немного размять замерзшие пальцы ног и устроиться поудобнее, насколько это возможно, конечно, учитывая ужас ситуации.

Тарахтение мотоцикла в какой-то момент превращается в монотонный гул на заднем плане.

Я ,неожиданно для себя даже, нахожу удобную позу, сворачиваясь калачиком на этом сиденье. Меня укачивает… Укачивает… И , в итоге, клонит в сон.

Глава 8

Глава 8

Прихожу в себя от далеких голосов и какого-то странного монотонного шума.

Приходится постараться, чтобы вспомнить, что к чему. Уснула я в мотоцикле, но когда открываю глаза, то шлема на мне нет, зато есть шапка-ушанка, натянутая на капюшон мужской куртки, от этого только щёки и нос чувствуют холод.

Открываю глаза и с оторопью осознаю, что мы плывём.

Натурально! Мимо пролетают берега с хвойным лесом. Деревья не особенно высокие, среди них встречаются седые скалы, поросшие яркими белыми и насыщенно-желтыми мхами. Ещё лежит снег, но места, выставленные на солнце, уже выглядят чистыми. Поблёскивают в лучах солнца ледяные дорожки на скалах.

Серо-зелёные оттенки мира, высокое северное небо. Промозглый ветерок, в котором перемешиваются весеннее тепло и дыхание Арктики. Я поворачиваюсь и понимаю, что мы не плывем!

Мы несемся по льду!

И стоит мотоцикл на палубе судна на воздушной подушке. Сама палуба занимает совсем мало места, большая часть катера крытая.

Я шевелюсь неуверенно и с трудом вылезаю из коляски. Ноги гудят. Вообще ощущение жуткое: меня словно жевали, жевали и выплюнули, предварительно переломав все кости.

Оглядываюсь, разминаясь неловко.

Катер оказывается большим, нёсется так быстро, что только пейзаж мелькает. Покачиваясь неуверенно, осматриваюсь по сторонам и направляюсь в сторону капитанского мостика.

Удивительно, но замерзшей себя не ощущаю, только лицо колет, но это мелочи.

Скрипит дверь, переступаю порог небольшого помещения.

Кирилл сидит у штурвала. Частично видно его плечо и ногу. В чёрном свитере и охотничьих штанах-карго. За его креслом располагаются ещё восемь мест и диванчик, у которого стоит стол.

А на нем…

На нём разложен походный набор из трёх термосов и свежей выпечки!

Не могу отвести взгляда от еды, аромат булок с корицей напоминает, насколько давно я не ела, и ноги сами несут вперед, а затем и подкашиваются. Приземляюсь прямо на мягкое сидение дивана.

Воспитание и приличия не позволяют накинуться на вкусно пахнующую еду. Поэтому я смотрю голодным взглядом на Кирилла, тот на меня в зеркало заднего вида.

Замечаю, что на сидениях лежат походные рюкзаки.

Он молчит. Я тоже.

Дурацкая игра, идиотская.

Он со мной играет, а я ощущаю себя загнанной в ловушку.

— Доброе утро, — все же решаю соблюсти приличия. Хоть кому-то надо.

— Доброе, — усмехается Кирилл.

И всё.

Ну и Бог с тобой.

Приличия соблюдены, с голоду умирать я не собираюсь.

И вообще… К черту церемонии.

Я снимаю шапку, стягиваю капюшон с головы, куртку не решаюсь, хотя в помещении, состоящим из одних стёкол, достаточно тепло.

— Можно мне угоститься? — спокойно уточняю я, и , не дожидаясь ответа, тяну руку к еде.

— Можно, в синем термосе чай.

Я быстро наливаю себе чёрный чай и беру в руки ароматную булочку, стараясь держать её салфеткой. Поход походом, но надо соблюдать хоть элементарные правила гигиены.

Только я рот открываю, чтобы откусить булку, как Кирилл решает, что время для разговора пришло:

— Марта, а что ты делала под дверью моей комнаты в той гостинице год назад?

Ясно. Он все же немного садист и специально меня отвлекал, зная наверняка, что я ужасно голодная.

Дезориентировал, бессовестный.

Ну ладно… будет тебе ответ.

В любом случае, скрывать я не собиралась эту историю. Да и поговорить требовалось, прояснить ситуацию до конца. Нам , все же, две недели вместе как-то сосуществовать нужно будет…

Я гляжу на него искоса и демонстративно откусываю сразу половину булки.

Столько, сколько в рот влезает.

Отпиваю чай и начала громко отвечать с набитым ртом, вдаваясь в подробности и детали.

Бубню громко, стараясь не плеваться. Запиваю чаем и продолжаю говорить.

И прекрасно себя при этом чувствую. Словно шкодничающий подросток.

Кирилл слушает внимательно, ни один мускул не дрожит, не выдает своего недовольства. Опыт имеется разговора с подростками? Интересно, у него дети есть? А жена?

А мне не плевать?

Замолкаю, прожевываю, усмехаясь, тянусь ещё к одной булке.

— С какой Светой? — неожиданно прилетает вопрос.

Вот как…

То есть, что-то из моего бормотания разобрал? Герой…

— Подруга, вы с ней переписывались.

— Я не переписываюсь с женщинами. И я не хожу на сайты знакомств. А ждал я шлюху по вызову. И вдруг ты.

— Шлюху??? Ты меня за шлюху принял? – изумляюсь я.

Вот теперь все на свои места и встает…

И его напор, властность, нежелание разговаривать… конечно, кто же со шлюхами разговаривает?

Но тогда…

— Как не переписывался? — уточняю я, и , сделав глоток тёплого чая, удивленно разглядываю его. — Но вы ведь Кирилл.

Мой спутник разворачивается ко мне, оставляя одну руку на штурвале, смотрит пристально, тяжело так.

А я разглядываю его, не могу оторваться.

На лице за сутки появилась щетина, глаза в ярком свете солнца горят , как два аквамарина. Правильные черты лица…

Черный свитер и штаны военного образца идеально сидят на крепкой фигуре… Такой образ сильного мужчины, сложной героическо-романтической профессии, геолог, там, полярник… Только гитары не хватает, чтоб полностью соответствовать предпочтениям мам моих подруг… Не моим.

Хотя…

Приходит в память сразу его шепот той ночью, властные движения, запах дурманящий…

Так. Надо есть булку. Булку надо есть.

Быстро кусаю булку и встречаю прямой насмешливый взгляд. Он тоже меня рассматривал все это время. И тоже… Вспоминал? Нет?

— Я не единственный Кирилл в России.

— Хочешь сказать, что не ты предлагал Свете быстро пропихнуться в День всех влюблённых? — спрашиваю я, незаметно перейдя на ты.

— Нет, не я. А почему вместо Светы пошла ты? — он косится на заледеневшую «дорогу» которая петляет между скалами и лесом.

Чёрт. Меня преследуют убийцы, малознакомый, опасный мужчина везёт меня в тайгу, а я соображаю, как оправдаться за события прошлого года…

— Предупредить, что Света не придёт, — отвечаю , практически, честно... Как-то говорить о том, что мы уговорились с подругой продинамить его, кажется глупым.

Да и вообще, сама прошлогодняя ситуация в свете вновь открывшихся обстоятельств, кажется глупой…

Светка , похоже, ошиблась с номером, он ошибся, приняв меня за проститутку. Тут должно быть обидно, конечно, но, учитывая, как я себя повела в итоге… Чего уж обижаться?

Была бы честная женщина, сопротивлялась бы.

Сказала бы все.

Припоминаю, как Кирилл тормозил тогда, интересуясь не совсем типичными для проститутки реакциями, и уверяюсь в том, что он не стал бы принуждать. Отпустил бы.

Но я ничего не сделала, чтоб освободиться, наоборот, отвечала, горела, хотела…

— Я хотя бы был с тобой честен, — делает неожиданный вывод Кирилл и отворачивается от меня.

Булочка застревает в горле.

И что это было сейчас?

Глава 9

Глава 9

Лёд на таёжной реке кажется сахарным, белым, но кое-где появляются жёлтые пятна, а у берегов – еще и серые. Откуда они?

Экология здесь должна быть гораздо лучше, чем в крупных городах, и вряд ли вода грязная…

— Это порода вымывается, — комментирует Кирилл, заметив мое внимание к странностям на берегу, — такое часто встречается на севере.

Никак не реагирую на его слова.

Мы вообще после его странной реплики про вранье не разговариваем.

Я поела, теперь хочется воздуха, находиться в одном помещении с ним тяжко.

Выхожу опять на палубу, разглядываю берег, удивляясь, что даже от разноцветных пятен лёд свою особую весеннюю прелесть не теряет.

Вообще, тут рай для художника. Столько оттенков, столько необычных конструкций.

Чего только стоят грани льда, что отражает солнечный свет, играет лучами, преломляя их. А берега! Они явно достойны живописи!

Сосны кое-где подступают слишком близко к берегу. Их извилистые корни покрыты коркой тончайшего льда, который сияет и медленно тает, образуя бахрому из множества сосулек, и почему-то эти корни напоминают мне издалека новогодний дождик. Можно сделать забавную коллаборацию…

Стволы деревьев в дневном свете отливают янтарём и насыщенным оранжевым светом, это сильно контрастирует с богатым цветом зелёной хвои. Между деревьев от дымчатой синевы к сумрачному мраку, появляется глубина тайги.

Шумят кроны деревьев на ветру, качаются на фоне лазурного ясного неба.

И воздух!

Невероятный по своей чистоте и прозрачности, наполненный пьянящими ароматами хвойного леса.

Я стою на палубе катера, не в силах оторвать взгляд, вдоволь жадно налюбоваться видами, отложить побольше себе в копилочку на будущее. Возможно, когда-нибудь получится создать серию работ именно на тему береговой линии русской северной реки… Если выживу, конечно.

Я настолько погружена в себя, настолько поглощена окружающей природой, что не сразу реагирую, когда мой капитан… Смешно звучит, но именно так и есть.

Так вот, мой лихой капитан резко, на всех парах заворачивает в сторону берега.

Успеваю ухватиться за руль мотоцикла. Старинная громадина не сдвигается ни на пядь, стоит, как влитая. И меня удерживает.

Цепляюсь за мотоцикл и с ужасом вижу, что…

Катер летит в лес. Прямо в лес!

Он с ума сошел, что ли?

Убить нас хочет?

Или уснул там? Зачем ушла? Надо было самой контролировать…

Но руки оторвать от руля невозможно, словно льдом сковывает, открываю рот, чтоб закричать, и тут понимаю, что катер летит не просто в лес.

А в конкретное место, не сразу заметное на общем фоне береговой ломаной линии.

Там, судя по чернеющим перилам, что торчат надо льдом, имеется пристань и рядом с ней небольшое пространство, на которое наш катер в итоге и запрыгивает.

Ломается несколько хвойных лап, катер на подушке влетает на небольшой холм по тающему снегу и останавливается в тени деревьев. Мотор медленно глохнет, исчезают технические звуки.

Воцаряется невероятная тишина. Я слышу своё дыхание.

Черт… Это было жутко.

Шутник проклятый!

Точно, решил мои нервы проверить на прочность! Или мстит? За что?

Боже, зачем я вообще разгадываю его намерения?

Понятно уже, что у Кирилла крайне странное чувство юмора. И манеры отличаются от нормальных…

Папа… Не мог прислать кого-то… Менее сложного?

И, возможно, тогда был бы шанс, что я с ним не спала…

Выдыхаю, решая, что ругаться сейчас на манеры своего спасителя – пустое и глупое занятие, оглядываюсь.

Кругом мрачный лес, впереди просвет с чёрной постройкой, за спиной кусты, дорога к воде. Точнее, к покрытой льдом реке.

И куда это мы приехали?

Я всматриваюсь в глубину леса, возвращаю взгляд к дому, он таится между группой молодых сосенок, которые неожиданно растут так плотно, что не получается рассмотреть, куда ведёт обледенелая дорожка.

Именно дорожка!

Если по тропинке ходить всю зиму, то натопчется крепкий слой, он последним будет таять. И так появляются у сосен проталины с чёрной землёй и ярко-зелёными кустиками клюквы, на которых сохраняются всю зиму чудесные бусинки красных ягод, а дорожка приподнята и не тает.

Значит, здесь живут, сюда приезжают. И место, куда залетел катер тоже специально подготовлено.

Тишина.

Кажется, я слышу, как Кирилл в каюте собирает вещи, настолько тихо.

Хрустально.

И вдруг треск! Резкий, громкий!

Вздрагиваю, затаив дыхание, оборачиваюсь на звук.

С ближайшей сосны, оказывается, упал мокрый сугроб, сломав нижние ветки, хлопнул на землю, заставив меня замереть.

Это… Это место… На взгляд художника, оно невероятно живописное, но все же, я настолько урбанизированный человек, что без напряжения воспринимаю только окраину леса, да и то, если это организованный пленэр.

Но никак не глубина тайги! Да ещё на севере!

Дверь рубки открывается, появляется Кирилл, загруженный рюкзаками.

— Возьмёшь это, — он кидает к моим ногам большой тюк, который, судя по отпружиниванию от палубы, наполнен какой-то тканью или резиной.

Я поднимаю его. Не тяжёлый, просто объёмный.

Хочется задать тысячи вопросов по поводу этого места. А потом думаю: «Фиг ему!»

Как он со мной, так и я с ним буду вести себя. Пусть догадывается, что у меня на уме.

Кирилл спрыгивает в мокрый снег, идёт размашистым шагом к тому месту, которое выделяется, как тропинка. Заледенелая дорожка оказывается скользкой, и Кирилл направляется к пролеску из молодых сосенок рядом с ледяной змейкой, топча кусты и мох…

Мох ягель!

Я только видела такое на фотографиях!

Быстро добегаю до этого места, присаживаюсь на корточки. Пальцами трогаю мягчайший серый кустистый лишайник. Он словно покрыт снегом или серебром… А может костяной! Поэтому и кажется, что должен колоться, но мою кожу окутывает невероятная нежность. Рядом, в кустах вереска растёт обычный зелёный мох, как губка, впитавший в себя весеннюю влагу. И кругом прошлогодняя хвоя, усыпавшая мхи, лишайники и кусты.

Я внимательно разглядываю, как коричневые серповидные иголки вмерзли в куске льда. Пожалуй, я нарисую это. И даже без фото, по памяти.

Протягиваю руку к кустику клюквы и срываю мягкую, водянистую ягоду. Пробую. Ела клюкву в сахаре, помниться, папа угощал. Кислятина редкостная. Но сейчас она необычайно сладкая. Тронутая морозом, потеряла кислоту.

Беру ещё одну ягоду, рассматриваю её.

Почему-то захотелось такие бусы или серьги, потому что на просвет ягода оказывается невероятно красивой и богатой на оттенки красного цвета.

Раздаётся пронзительный свист. Я от неожиданности слишком сильно смыкаю пальцы. Ягода лопается, брызнув соком мне на лицо.

— Не отставай! — прилетает откуда-то из-за кустов.

— Идиот, — шепчу я, стирая сок со своего лица, увы, приходится , это делать рукавом. Его куртки, так что пусть не обижается.

Встаю на ноги, иду по дорожке сквозь густо растущие сосенки.

Приходится пролезать, обтираясь, настолько они часто растут. И царапаются, конечно, но мне это даже приятно, такой запах смолянистый, густой.

Выбираюсь из кустов и замираю от восторга.

Чёрная постройка, которую с берега почти не видно, оказывается внушительным одноэтажным коттеджем с односкатной крышей.

Стоит дом посреди леса. Редкие сосны подбираются прямо к чёрному фасаду, который при попадании солнца отливает синевой. Вокруг дома отмостки выложены разноцветными плоскими камнями.

Кирилл уже открыл дверь и в ручную поднимает мрачные чернильные роллеты, открывая шикарные панорамные окна.

Я без приглашения прохожу к дому, стиснув зубы, чтобы не задать вопрос или не начать первой разговаривать. Он даже не глядит на меня. Не комментирует ничего. Делает вид, что один. Грубый, хамоватый мужлан!

Ничего…

Осталось немного, две недели потерплю его и забуду потом.

Обязательно забуду!

Две недели – это серьезный срок, если находишься рядом с человеком, который тебя напрягает. Но слишком мало, чтобы насладиться невероятной красотой природы и насытиться этой глубокой звенящей тишиной.

Дверь широкая, тоже чёрная, приоткрыта . Я вхожу внутрь дома. Тянет откровенным холодом, пахнет древесиной и костром.

Тёмная прихожая, где на бревенчатой стене висит пустая вешалка, лежит коврик и рюкзаки, что нёс Кирилл. Имеется четыре двери и вход в гостиную под аркой.

Внутри дом гораздо веселее, это потому что стены из настоящего бревна приятного янтарно-золотистого цвета. И пол словно залит цветочным мёдом. Блестит на солнце. Но чёрные рамы и чёрные элементы в интерьере. Камин чёрный с мрачным дымоходом из металла, угольный диван напротив. Телевизора не видно, но стоит шикарный музыкальный центр с вытянутыми колонками по бокам. У панорамных окон, что, как стена, от пола до потолка с одной стороны большого зала, располагается длинный обеденный стол из древесины, рядом стулья, черные, словно из обсидиана. Деревянный потолок с дегтярными плафонами.

Несколько черных дверей, ведущих, как я понимаю, в другие комнаты.

Похоже, помещений в этом доме очень много. Ведь коттедж не только в длину вытянут, но и в глубину уходит. Прохожу в глубь комнаты, за обеденным столом заворачиваю в закуток, который выводит в шикарную кухню.

Тоже дерево и чёрная мебель.

Матовые ящики, похожие на уголь, без ручек. Всё открывается нажатием, проверяю специально. Только солидная духовка, гриль и сушилка с прозрачными дверцами имеют серебристые ручки.

Чисто. Интересно. Это база какая-то? Охотничий домик? Где-то рядом цивилизация, потому что откуда электричество? И как доставляли сюда стройматериалы и технику?

В кухне тоже имеется три двери, одна из них распахивается, и Кирилл втаскивает на кухню большой рюкзак. Кривит губы, заметив, что я не сняла обувь.

— Я включил генератор, скоро дом нагреется, — потом ехидно добавляет, — можешь пока не раздеваться.

Ну спасибо!

Пол наверняка ледяной, так что воспользуюсь, пожалуй, разрешением.

— Но вода горячая есть. Можешь вымыться, твоя комната - вторая дверь от колонок!

Я смотрю в темноту коридора, где исчез Кирилл, эта дверь ведет в прихожую. Другая дверь оказывается кладовкой. Даже на мой неопытный взгляд, в этом большом доме как минимум шесть отдельных помещений, не считая гостиной. Однозначно, гостевой дом. И убрано, как в отельчике.

А как же горячая вода есть, если генератор ещё не включен?

Но я ничего не спрашиваю. Вначале все-таки разуваюсь, кроссовки отношу в прихожую и ставлю под вешалку, на которой уже висит охотничья куртка Кирилла, а он сам, судя по звукам, копается в одном из технических помещений. Тоже вешаю куртку и на носочках возвращаюсь в гостиную.

У меня будет еще время всё исследовать.

Стою на молочно-белом коврике, рассматриваю камин-печь и с удовольствием любуюсь на шикарный вид за окном. Сосны, сосны, и через пролесок дорожка заледеневшая убегает вдаль, где видна пристань, занесённая снегом и поглощённая льдом. Совсем чуть-чуть. Ну, и небо голубым лоскутом тоже виднеется.

Ладно, еще налюбуюсь. Пока надо найти свою комнату.

Я вначале смотрю, что за первой дверью от колонок. Там оказывается спальня. Односпальная кровать, укрытая покрывалом, похожим на коврик, на котором я только что стояла. Шкаф, стол и закрытое белой ламелью окно.

А вот вторая дверь ведёт в такую же комнату, но более благоустроенную. Кровать двуспальная стоит у камина, выложенного камнями, тем же самыми, как отмостки у дома, плоскими, разноцветными. На деревянном полу пушистая шкура. Шкаф небольшой, стол со стулом и дверца узкая, она ведёт в небольшой санузел.

Бревенчатые стены и пол. Душевая отделена прозрачной створкой. Унитаз, похожий на бочонок, раковина тоже из дерева, я наслаждаюсь, проводя ладонью по разводам сучков. Отполированное корыто, над ним - золотистый кран и зеркало.

Богато. Однозначно, охотники или рыболовы не из бедных сюда приезжали.

Я смотрю на себя в зеркало и цепенею.

— Скотина, — злобно шепчу я и чуть не плачу от обиды.

Я вся измазана, чумазая и грязная. Где так вляпалась? В мотоцикле, видимо, потёрла лицо и всё, чёрная, как чушка! Кроме того, алый сок ягоды, словно кровоподтёки на щеке. Печальные, уставшие глаза, лохматые волосы.

И он не сказал! Не намекнул! Ах, да! Намекнул! Вода горячая есть!

Невыносимый, невыносимый скот!

Глава 10

Глава 10

Вода идет не особенно горячая, но все же приятно теплая. Как раз хватает, чтобы вымыться и хорошенько согреться.

Смываю с себя, кажется, несколько килограммов грязищи, даже в весе теряю немного, по-моему.

Как и положено в хороших отельчиках и гостиных домах, в душевой стоят маленькие мыльца и шампуни. Ещё имеются махровые полотенца и два халата, мужской и женский. Номер, понятное дело, рассчитан на двоих.

Пол в ванной нагревается от горячей воды, но все равно не особенно приятно босыми ногами ступать. Боже, а что же в комнате будет? Заледенею же…

Стираю своё нижнее бельё, в очередной раз досадуя на бесцеремонного Кирилла, так опрометчиво выбросившего мою сумку с вещами в мусорку. Вот. Спрашивается, как мне ходить по дому без белья? Стыдно же. Да и глупо. Еще решит, что я его провоцирую…

А я и не думаю про это! Вообще не думаю!

Куда вешать постиранное, не знаю, а потому пока оставляю на перекладине в душевой.

Выдыхаю, плотнее запахиваю халат, ощущая себя на редкость беззащитно и неуютно, и выхожу в комнату.

Первое же ощущение не обманывает: включен тёплый пол.

Трогаю его пальцами, улыбаюсь, радуясь тому, что и в этом вопросе прогресс сюда добрел. Теплый пол… Блаженство какое…

В этот пол я и врастаю ногами, стоит поднять взгляд.

Потому что у кровати стоит по пояс раздетый Кирилл и аккуратно раскладывает какие-то вещи на покрывало.

Раздетый Кирилл… Это… Живописно? Пожалуй…

Задумчиво изучаю очень даже зачетные формы с идеальными пропорциями и высушенным рельефом тугих мышц, которые так ярко выделяются, что хочется… Потрогать…

Да, пожалуй… Все же, тогда, год назад, я его видела в полумраке в основном… Больше – осязала.

Да и того мне было через край.

А сейчас, при свете дня, мой спутник впечатляет настолько, насколько может впечатлять взрослый, явно постоянно занимающийся спортом и ведущий активный образ жизни мужчина.

Он знает, что хорош, взгляд мой чувствует… И немного играет мышцами, надо же!

Интересно, чего ждет, провоцируя меня своим полуголым телом? Того, что брошусь на него? Секса захочу?

Нет, секса я хочу. И, надо сказать, очень сильно хочу… Я же не каменная, в конце концов… К тому же, мы уже спали вместе, я знаю, что он может… И хочу этого, да.

Но это все реально слишком, учитывая наше обоюдное ошибочное первое впечатление.

Он принял меня за проститутку и взял, как проститутку.

А я, собственно, и отдалась ему, словно должна была это делать.

И вот, когда мы почти всё выяснили… И он понял, что ошибался… Ждет, что я опять, как проститутка, себя поведу?

Не просто же так тут мышцами играет?

Стискиваю зубы в приступе внезапной злости. Пусть и не надеется! Сейчас другая ситуация, нет той сладкой неоднозначности, что была в ночь на четырнадцатое февраля, и мы в глаза друг другу смотрим без игр.

— Вы… ты, это моя комната, — коротко и жестко говорю я, нервно запахивая плотнее халат.

— И моя,— даже не глядя на меня, отвечает Кирилл, продолжая, как последний аккуратист, складывать свои чёрные носки по ранжиру и неожиданно откладывая пару поменьше. Судя по всему, для меня. — Для экономии электричества, топить весь дом нет смысла, только одну комнату и пол в кухне и гостиной. Так что живём мы вместе.

— Но кровать одна!

— Ты догадлива.

— Что? Погоди… Мы что, вместе спать будем? Ты издеваешься?

— Я объяснил, почему мы будем вместе спать, — не прекращая своего занятия, отвечает Кирилл.

А я нервно оглядываюсь, не собираясь верить в такую чушь.

— Да, ладно! Мы в лесу, здесь есть дрова, а в доме печи.

— Ну, так сходи наруби дровишек, — ехидно поднимает он взгляд, осматривает меня с ног до головы, медленно так, тягуче. Нагло.

И спокойно снимает с себя верхние штаны, термобельё, оставаясь в одних боксерах…

И, пока я тупо хлопаю ресницами, берет свои вещи и направляется в душ.

Задираю подбородок, упорно делая вид, что ничего необычного не происходит, и вообще…. Мимо меня каждый день практически голые мужчины в душ прогуливаются… Да и к тому же, я – художник, и уж чем-чем, а обнаженной натурой вообще не удивить…

Боксеры у него слишком обтягивают, вот.

И потому ничего удивительного, что взгляд падает на… Вперед падает, короче говоря. И прилипает там…

Просто… Боксеры тонкие, а то, что под ними… Увеличивается.

Блин... Краснею, но не отворачиваюсь. Еще чего! В конце концов, чего я там не видела? Возможно, и еще бы посмотрела… Наверно…

А вообще, интересное дело: ледяной Кирилл, на губах ухмылка издевательская, а тело-то не обманывает… Я его волную, хотя бы на физическом уровне. И это… Льстит, да.

Дверь за Кириллом захлопывается, я выдыхаю, моргаю, чтоб поскорее избавиться от зрительного образа слишком приятного , исключительно внешне, конечно же, мужчины.

Вообще, странная ситуация, даже немного комичная. Можно было бы попробовать расслабиться и наладить контакт, в конце концов…

Тут дверь в душ за моей спиной распахивается, и Кирилл аккуратно отдает мои мокрые вещи прямо в руки.

— Развесь над камином, может, как в Рождество, подарки в трусики получишь.

Мужлан. Просто тупой мужлан.

Ни о каких контактах любого уровня, первого, второго, третьего или десятого – речи быть не может!

В задницу его!

Развешиваю вещи над камином.

Там как раз сбоку имеется откидывающаяся сеточка, на ней все прекрасно размещается.

После этого возвращаюсь к кровати, надо же посмотреть, что Кирилл для меня приготовил.

Носки чёрные, футболка чёрная, трусы точно такие же, как у него, только на несколько размеров меньше.

И что, я, по его мнению, должна носить боксеры? Он шутит, что ли?

Но, с другой стороны, лучше в таком, чем с голой задницей.

Тем более, пока этот грубиян трется рядом.

Пока он не вышел из душевой, быстро надеваю на себя мужские трусы. Они очень даже неплохо обтягивают бёдра. И ткань приятная к телу, эластичная. В принципе, похожи на женские шортики… Сойдет.

Футболка тоже в обтяжку, подчеркивает мою грудь. И шрамы закрывает хорошо.

А вот дальше одежды не оказывается.

Я изучаю, что там у Кирилла сложено на стуле, но больше моего размера не нахожу.

Пока прикидываю, не натянуть ли свою верхнюю одежду, пусть и грязную и не особенно удобную, но все же… Открывается дверь в душевую, и заходит Кирилл.

Тоже в белом халате, но не так плотно запахнутом, как нужно. Как было бы прилично.

Виден мощный торс, заросший очень приятным на вид золотистым волосом, и такие же волосатые ноги. На шее и груди – капли влаги…

Торопливо отворачиваюсь, делая вид, что сильно занята и взгляда его изучающего, довольного до отвращения, не замечаю.

— И это всё? — Раздраженно спрашиваю я у него, проводя пальцами по своей фигуре, — а что мне наверх надевать?

— Вообще-то, это нижнее бельё моего сына, — вытирая волосы, равнодушно отвечает он, не отводя от меня говорящего взгляда, — сунул по ошибке в сумку, так что радуйся, что вообще что-то нашлось… Можешь так ходить, я не буду против, тебе идет. – И, пока я надуваюсь злобой, придумывая, что ответить, добавляет, - но, если хочешь, можешь надеть мой свитер и мужское трико, думаю, гульфик будет неплохо на тебе смотреться.

Ого… Я влезла в вещи его сына? У него сын такой взрослый? Или я такая мелкая? Вот ведь… Кстати, а что такое гульфик? Я опускаю взгляд, в поисках ответа.

И, почему-то током не зная о чём речь, сразу понимаю, что это то, что отличает мужские штаны от женских.

И он действительно смотрится неплохо, потому что выпирает. Это неожиданно даже смешно. Такой… Смех сквозь слезы. Докатилась, блин.

Стою в непонятном доме, в чаще лесной, не пойми, где, полностью завишу от мрачного язвительного субъекта, который, похоже, искренне считает меня женщиной пониженной социальной ответственности, не зря же без конца подначивает, грубости говорит, ведет себя мерзко… И на мне – детские трусы, майка и , в перспективе, здоровенные мужские трико! С гульфиком!

Тут как бы не закричать от горя и позора.

Но нет уж! Этому гаду дополнительной радости я не доставлю!

Беру со стула его штаны и натягиваю. Они оказываются совершенно необъятными, и, наверно, в сочетании со свитером , буду вообще смотреться во всем этом, как одинокая горошина в кульке.

— Мужчина, а зад больше моего,– недовольно морщусь я, затягивая верёвочки на бёдрах. Закатываю штанины. Сверху накидываю его чёрный свитер. Страшна, наверно, как смерть с косой. Но зато сразу тепло становится.

Кирилл наблюдает за мной с совершенно непроницаемым выражением лица. И капля прозрачная по шее на грудь ползет… Губами бы ее…

Ловлю себя на таком ужасном желании, сглатываю, злюсь. А, когда я злюсь, могу и куснуть.

— Привет, гульфик, что-то ты плоский, — смотрю я на брюки, что напялила. — А-а, соответствуешь размеру хозяина? То-то тебя не видно!

Встряхиваю волосами, перекидываю их за плечи и , покачивая бедрами, невольно, естественно, не специально, выхожу из комнаты.

И усмехаюсь, уловив брошенное вслед, еле слышное:

— Дрянь чертова.

Глава 11

Глава 11

Смотрю вслед заразе, последние полсуток стабильно действующей мне на нервы одним своим видом, чего уж про поведение говорить, и не сдерживаю ругательства.

Вообще, я спокойный человек. Железобетонный.

Вывести из себя меня может только засранец Демон, пожалуй. Ну, еще иногда Кит. Но последний редко, очень редко.

А теперь вот новый человек в моей жизни, в общении с которым я испытываю непозволительные эмоции.

Что характерно, с самого начала так ведь пошло! Еще не знал, кто она такая, думал, что обычная шлюшка, а все равно что-то испытывал!

А уж, при второй встрече… Вообще чуть не ляпнул сдуру: «Что ты здесь делаешь, чертовка?»

Вовремя тормознул, можно сказать, за язык себя поймал.

Ну и, к тому же, перепроверить информацию надо было. А то вдруг, по нелепой случайности, попал не туда, куда требовалось? И передо мной не дочка Ушакова.

Ведь это же треш полный, если да. И если нет – тоже треш, кстати.

Оказалось, что дочка Ушакова.

А еще – она меня узнала тоже.

Распахнула свои глазищи черные, которые , признаюсь честно, пару раз за год во сне видел все же, рот раскрыла…

Был дикий соблазн сначала заржать неприлично, а потом… Потом сделать что-нибудь неприличное. Очень неприличное.

Но времени особо не было, объясняться с ней – непозволительная его трата, а потому решил отложить на потом все.

И так еле успел, опередил… Знакомства в нужной сфере не только у Ушакова имеются, я тоже не сирота. Но интересоваться прямо в лоб было нельзя, мало ли, кто замешан. Потому на пробивание инфы по слежке ушло время.

Собственно, я все равно ехал как раз, так что употребил с пользой.

Когда получил расклад, порадовался нескольким вещам: оперативности Николая Николаевича. Все же, человек с его складом характера моментально принимает решения, и они чаще всего оказываются верными. Скорее всего, получив информацию от дочери, он мгновенно проанализировал ситуацию, отмел заведомо сложные пути, типа, подключения своих связей в верхах, и сделал единственно верный выбор – вывел ее из-под опасности в тот же час, а затем, понимая, что в любом случае отследят, потому что у нас на дворе двадцать первый век и система распознавания по лицам работает, если знать, кого распознавать и в каких местах, подключил абсолютно верного ему человека, обладающего нужными навыками, опытом и связями. То есть, меня.

Еще порадовался, что дочка Ушакова, похоже, в него пошла, потому что свалила чисто и нигде не светилась.

Ну и третья вещь, которая обычно всегда огорчала, но тут прям доставила – это некоторая неповоротливость нашей системы. Потому что, пока информация доходила, пока анализировалась, пока принималось решение, пока ставились задачи…

Короче говоря, я успел в обрез, но успел.

Девчонка была жива, здорова и не особенно напугана даже.

Меня, вон, узнала…

Путь в укрытие, мое укрытие, о котором вообще никто не знал, даже Питер, даже Кит, прошел вполне штатно.

Девочка, конечно, проблемная, но в то же время эти проблемы легко разрешимы.

Надо только поговорить.

Но разговаривать мне не хотелось, прояснять ситуацию, утверждать ее в ее опасениях или догадках. Я вообще находил странный кайф в поддразнивании Марты.

Ловил ее озадаченный взгляд на себе, делал вид, что не понимаю и не вижу ничего, а сам прикидывал, что может твориться в этой голове. Наверняка, она в шоке, в недоумении… Настороженная, как суслик-цурикат на стреме.

К тому же, не знает, куда ее везут, волнуется по этому поводу сильно.

А мне было откровенно в кайф ее волновать. Надо же хоть как-то отплатить за первый шок, когда, вместо ожидаемой неизвестной дочери Ушакова, обнаружил в квартире ту самую черноволосую ведьмочку, больше года назад случайно угодившую в мою постель.

Отплатить за вопросы незаданные на тему: а какого это, собственно, хрена, дочь крутейшего хирурга Ушакова живет в жопе мира и подрабатывает девочкой по вызовам?

И вообще… Что, мать вашу, происходит???

На все эти вопросы я собираюсь получить ответы. Но не прямо вот сейчас.

Прямо вот сейчас я делаю серьезное усилие над собой, чтоб отлипнуть взглядом от заманчиво покачивающейся задницы, которая вроде и пропадает из вида в моих штанах, но тут же соблазнительно вырисовываются при ходьбе упругие ягодицы. Мозг не перестает генерировать интересные разветвления сюжетных линий, в которых я ее догоняю и, закрыв пухлые губы ладонью, чтоб не орала слишком громко и не болтала лишнего, сдергиваю ненужные сейчас тряпки, опрокидываю на ближайшую горизонтальную поверхность, а можно и не горизонтальную даже, и долго, сладко трахаю. Так, как тогда, той бешеной февральской ночью. А может, даже дольше. Времени-то – вагон.

Потому что сама мысль о том, что мы с ней – наедине, на долгие недели, и никого вокруг, и ей никуда не деться, да и нафига деваться, если уже все было, если я уже ее трахал, если точно знаю, что ей все понравилось… И вполне можно прямо сейчас, без долгих прелюдий…

Сама мысль об этом будоражит и сбивает настрой с делового на неделовой…

А она еще и провоцирует, словно чувствует…

Или хочет? Тоже хочет?

Глава 12

Глава 12

— Марта Николаевна, хотите… — выдерживаю паузу.

Она останавливается. Футболка Кита подчёркивает тонкую талию, мои штаны зрительно увеличивают бёдра, и я лицезрею офигенную женскую фигуру а-ля песочные часы. Сам охреневаю от того, что выделяется во рту слюна.

Нет, так не пойдёт, это слишком.

— Да, хочу, — кивает она, кидает взгляд через плечо. — Минут через двадцать.

Принимая во внимание, что дамочка эта колкая и дерзкая, пытаюсь понять, что она имеет ввиду, но удар гормонов переносится с большим трудом, мозг заточен исключительно на секс в эту минуту. Соображаю с натугой, то есть.

Уходит.

Задница аппетитно повиливает.

Отрываю от нее взгляд, сглатываю, морщусь непроизвольно от досады. И одновременно – облегчения.

Чем дальше я от нее – тем, однозначно, лучше.

Так что, хрен с ней. Пусть идет.

И мне надо уходить, одна потусит тут. А то ишь ты… Двадцать минут… Условия еще ставит, ведьма.

Накатывает очень неприятное чувство.

Отступать… Непривычно. И глупо. Потому и ощущаю себя не в своей тарелке.

На самом деле, мне вообще такое не свойственно…

С чего бы я удочки сматываю? Это что за позиция такая старческая? Мне сорока нет, я уже бабу добиться и трахнуть не могу? Непорядок. И руки опускаются, мысли путаются.

Осознаю, что анализировать своё состояние вообще не получается.

Так… Спокойно, спокойно только…

Подхожу к окну, смотрю на вечную зелень елок, на заросшие мхом камни… И размышляю о своем состоянии. Надо же понять, чем проблема?

Согласен, хочу секса. В этом нет тайны, нет истерики.

Я же здоровый, полноценный мужик. К тому же было зажигательно с ней тогда…

Интересно, что до сих пор этого забыть не смог, а ведь не монахом жил все это время… Значит, дело не только в том, что нужно вставить кому-то и получить разрядку, меня заводит именно она, чертовка.

Осознание этого наводит на грустные мысли.

Потому что получается, что хочу свалить, не из-за возраста или нежелания решать проблемы, а из-за того, что шевелится в сердце… Не только в организме, но и там, где, как я думал, давно уже нечему шевелиться… Это все мне не предвещает ничего хорошего.

Не хватало, втюриться, словно малолетке. Это уже сыну пусть достаётся, ему положено быть молодым, горячим, испытывать эмоции.

Я же старый солдат и не знаю слов любви…

— Я Вам скажу без политеса - Мне не знаком пожар любви, — шепчу себе под нос, заворожённо глядя на лес за окном.

Давно я не думал о том, что хочу остановиться, хочу иметь её одну, женщину, способную украсить наш с Китом быт, мой жёсткий, грубый мир. Семья, тёплая женщина под боком по утрам, ласковое звучание тонкого голоса… И на юг не в качестве охотника за доступными женскими задницами, а в качестве умиротворённого архаичного патриарха своей семьи. Как мой отец, как мой дед…

А у меня не получилось. И поздно начинать.

Да и кандидатура… Не подходящая. Мутная, странная. Чертовка.

Нет, не вариант.

Да и хрен с ним. Нечего начинать, не стоит менять свой устав и устой жизни ради глупой блажи. Бардак в голове уже привёл к тому, что я не могу нормально разработать стратегию своего поведения на ближайшую неделю - две.

Надо же, как пацан зеленый… Трахнуть – не трахнуть… Бред.

Хотя, никаких сомнений в том, что, при моем желании, чертовка уступит, ей я выбора просто не оставлю. И будет у нас прямо медово и сладко.

Но недолго. А что я скажу ее отцу? «Простите, Николай Николаевич, я тут вашу дочку трахал во все дыры, пока спасал… Но продолжать отношения и жениться не собираюсь…» Не удивлюсь, если после такого демарша Ушаков меня пырнет скальпелем. А, учитывая, что он – хирург от Бога, то можно быть уверенным, что место удара выберет правильно. Так, чтоб сто процентов не откачали…

Утрирую , конечно, но нафига мне вообще такие сложности?

В общем, я твёрдо решаю одеться и свалить в лес. Погулять от греха подальше.

Нервно одеваюсь, штаны, свитер. Зубы стискиваю, понимая, что решение принято правильное.

Немного потерплю, вернусь в Москву, двоих девчонок сразу себе закажу на всю ночь, чтобы досыта. И этим буду жить ближайшие две недели. Буду мечтать, что оторвусь с парочкой эскортниц.

А эту ведьму трогать нельзя, у неё папаша, колдовство и язык острый. А еще – моя слабость, мои воспоминания о той ночи в гостинице. И понимание, насколько кайфово будет, если я этой слабости поддамся.

А потом что?

Чертовка у нас, внезапно, не шлюшка, а дочь человека, к которому я испытываю чувство глубочайшего уважения.

И не по-мужски будет использовать ее, как временную бабу.

А именно так я и сделал бы, если б имел более мягкие принципы и более слабые мозги. Но, к счастью, ни того, ни другого отродясь не водилось, так что…

Так что держим дистанцию, не ведемся на провокации, не играем.

А то глазом не успею моргнуть – заиграемся…

Здесь недалеко хутор и там живёт тот, кто примет меня, бродягу, потому что сам одиночка. Выпью со старым другом, завалюсь у него на печь, а ведьма пусть одна здесь живёт. В безопасности.

Дверь из спальни я открываю с полной уверенностью, что свалю из дома. И нет у чертовки ничего, чем бы она могла меня привлечь или оставить ночевать.

Такая же, как и все женщины. Да, именно так.

Шаг за порог, вдох полной грудью.

И, черт…

Аромат жареного мяса с луком бьет по обонянию, так, что даже ноги чуть-чуть слабеют. Охренеть… Булки на катере вообще в никуда провалились, а все прошлые сутки я не жрал толком. И на ногах, опять же…

Мясо жарит… Блять…

Из головы вылетает вся хрень разом. Ведомый главным мужским предателем - пустым желудком, я тихо топаю на кухню.

Она в одежде Никиты сидит на подоконнике.

Длинные ноги, волосы скручены узлом. Тонкая шея, острый подбородок… Красивая, до боли во всех местах одновременно.

Жует кусочек сухарика и читает тонкую книжку в мягкой обложке. На плите в большой сковороде готовится ароматное мясо с мелко порубленным луком, в кастрюле варятся макароны-рожки. Чего проще, всего три ингредиента, а аромат такой, что слюни текут. И не только на еду текут, чего уж там. На чертовку тоже. Очень уж хороша она на фоне окна, как готовая картина в раме.

— Ещё минут десять, — не отрываясь от чтения и не глядя на меня, говорит Марта. — Я чай заварила, можно батон пожарить - и с мёдом, нашла в ящике…

Она перелистывает страничку, продолжая читать.

И мне становится неожиданно интересно, что же там такое.

— Что читаешь? — тихо спрашиваю я, беру лопатку и принимаю участие в готовке ужина, помешивая лук и мясо. Золотистая корочка, божественный аромат…

Женщина, что ты творишь со мной?!

Вынужденно отстраняюсь, движения медлительные. Мой форт выбросил белый флаг, я - капитулирующая крепость.

— Клод Моне выиграл сто тысяч франков в лотерее, что позволило ему бросить работу посыльного и заняться живописью, — отвечает Марта, словно между нами нет никакой конфронтации, словно мы вот так живём уже какое-то время.

Она тоже голодна, кидает книжку на подоконник и начинает торопливо расставлять тарелки на стол.

— Ты здесь книгу нашла?

— Да. Сборник переводных статей об искусстве. Интересный выбор для такого места…

— Согласен.

Я на всё согласен, лишь бы быстрее пожрать. Продался женщине за тарелку горячего ужина!

По собственному желанию, если что.

Мысль залетает в голову неожиданно.

А если так и сделать?

Политический ход. Договоренность.

Она – взрослая баба, если все обсудить на берегу, то и Ушаков ничего не узнает…

Не я – настаиваю, а просто… Предлагаю. Договариваюсь?

Сделать все красиво, и плата будет высока, ей неделю отрабатывать.

Усмехаюсь, стараясь не думать, что мной движет в первую очередь, и к чему приведет этот мнимый стратегический ход… Что это – взвешенное, хладнокровное решение, или уловка мозга, чтоб получить желаемое?

Достаю свечи из верхнего ящика и там же лежит бутылка отличного французского коньяка.

Не надо быть пацаном, нужно просто знать, что мне нужно.

А мне нужен ужин и секс.

Привязанность и всякая розовая хрень для девочек.

Мне это не грозит.

Глава 13

Глава 13

Молчание не угнетает совершенно. Всё правильно, нечего говорить, когда напряжение достигает предела. Мы с ней - взрослые люди, тем более, что уже в постели были один раз, и там все понравилось. Надо, конечно, поговорить, надо, но… Как начать?

А, может, и незачем начинать?

В конце концов, мы оба понимаем, чем закончится этот вечер.

А на тот случай, если Марта вдруг имеет о происходящем мнение, отличное от моего, я наливаю ей коньяка и настойчиво предлагаю выпить. Специально, чтоб апперитив раздразнил голодный желудок и слегка повел голову.

Заставил расслабиться и принять то, что будет дальше.

Непременно будет.

И, чем дольше я смотрю на нее, тем сильнее в этом уверяюсь.

Марта отпивает немного, раскрывает рот и глаза, дышит тяжело.

Черт… Практически так же она выглядела тогда, год назад, когда кончала подо мной в постели.

Удивительно, что я это помню…

Странно…

Разглядываю ее, пытаясь понять, что в ней такого все же, что меня так сильно зацепило и тогда, и сейчас?

Взрослый же мужик, свое либидо привык держать в узде, а тут прямо срывает.

И мотает из одного конца в другой, словно пацана в пубертате. Наверняка, даже Кит себя ведет более последовательно.

А у меня явно что-то происходит с организмом и мозгами.

При непосредственном участии Чертовки.

Хорошо, что я это осознаю.

Плохо, что потворствую взбесившемуся организму.

Хотя… Иногда же можно?

Тем более, что она не будет против.

Точно не будет, как бы ни шипела про гульфик и прочее.

Марта, отдышавшись, щурит блестящие глаза:

— Очень крепкий, — тихо говорит она, словно пытаясь оправдать свою реакцию.

— Крепкий, — киваю я. — Чтобы не заболеть.

Опрокидываю свою стопку, с большим удовольствием накидываюсь на еду. Гляжу на неё исподлобья с лёгкой ухмылкой.

Марта крутит в пальцах рюмку, неуверенно рассматривая темную жидкость.

— Коньяк не смакуют, пей.

Она неожиданно улыбается, чуть застенчиво, даже немного стеснённо.

Успокоилась, перестала шипеть.

Готовка и мытье посуды всегда действуют на женщин успокаивающе.

Ее нервяк и агрессию логично списать на стресс, дорогу и вообще события последних дней.

Девчонку можно понять, не каждая способна пережить произошедшее спокойно.

Марта еще молодцом, кусается, но это от неуверенности в себе.

Я же помню по нашему прошлому… э-э-э… общению, на неё надавить надо, и тогда Чертовка податливо пойдёт навстречу.

Привыкла слушаться папочку, это заметно. И теперь нуждается в опоре. Утешении.

Ей необходим волевой мужик. Особенно сейчас.

Марта допивает стопку, тут же обновляю, чтоб не ушел градус, и появился нужный расслабон.

Я не пьянею с такой дозы, для меня бутылка - вполне нормально, чтобы тепло и расслабление почувствовать, а вот для девочки напротив, жмурящейся и прикрывающей губы пальцами, пара стопок окажется в самый раз.

— Восхитительно, — мычу я благодарно. Женщины любят, когда хвалят их стряпню. Тем более, что в данном случае - вообще не притворяюсь. Хорошо готовит моя чертовка. Вкусно до одури.

Марта не отвечает, отщипывает немного то мяса, то зелени. Судя по всему, накусочничалась, пока готовила.

Непорядок, надо еще подлить чуть-чуть.

Обновляю, поднимаю рюмку:

— За встречу, Марта? Для меня это было неожиданностью.

Слышу свой голос, как со стороны. Охреневая, потому что старый солдафон шепчет нежно.

— Да… — задумчиво кивает она, — для меня - тоже. Откуда папу знаешь?

— Помогал он мне, давненько…

Бля, что с голосом? Боюсь спугнуть. Она в этот момент кажется мотыльком, а я как раз полыхать начинаю.

— Военный?

— Бывший.

— Мы здесь на две недели, — она откладывает вилку, смотрит на меня, поднимает стопку, — а потом?

— Потом - посмотрим. Тут сдохнут или ишак, или падишах.

Марта поднимает бровь, удивляясь моей эрудированности. Или просто удивляясь. Вообще, она выглядит на редкость трезвой и здравомыслящей.

Не пойдет, я уже полушёпотом говорить начал, а у неё взгляд не стеклянный.

Прищуриваюсь, залпом глотаю коньяк, выжидательно смотрю на нее.

Она задерживает дыхание, повторяет за мной.

И тут же опять открывает рот, пытаясь захватить побольше воздуха.

Сексуальная, пиздец, какая.

Давай, Чертовка, еще по одной сразу.

И хватит, пожалуй.

Тяжёлый день, несколько стопок коньяка, сейчас она насытится и вырубится.

Это не подходящий вариант.

Свеча горит, неплохо освещая кухню. На потолке и за спиной Марты танцуют причудливые изогнутые тени. За окном вовсе не тёмная ночь, а северные сумерки. Небо чистое, пропускает свет луны и звёзд, и Марта в таком странном сочетании мерклого освещения кажется мне невероятно красивой. У неё правильные черты лица, совершенно не волевые. Капризный изгиб пухлых губ. Папочкина дочка…

Она ведомая, она мягкая, доступная, в ней преобладает женственность, то тепло, которого мне так не хватает последние годы.

Мы смотрим друг на друга через неровный язык пламени, и этот огонь отражается в ее темных чертовских глазах.

Хватит, пожалуй, ждать.

Слишком много растанцовок.

Я аккуратно ставлю свечу на подоконник, туда же отправляю бутылку коньяка. Тарелки в сторону. Марта молча следит за моими движениями, невольно подрагивая ресницами.

Но не спрашивает ничего.

Ждет.

Хорошая девочка.

Встаю, протягиваю руку, чтоб поднять ее со стула.

— Кирилл, я…

Марта пытается что-то сказать, уже, наверняка, понимая мои намерения.

Да и сложно не понять, учитывая, как я ее весь ужин глазами жрал, и член ломится из штанов.

Разговоры нам не нужны сейчас, отвлекают.

Привлёкаю растерянную девушку к себе и затыкаю жадным поцелуем возможный протест.

В прошлый раз она не стала возражать.

Не успела.

А потом… Потом и незачем было.

Надеюсь, сегодня будет так же. А то церемонии, церемонии…

Она вкусная. Еще вкуснее, чем я запомнил.

Меня пьянит моментом, словно весь тот небольшой объем коньяка бьет в голову, заставляя обезуметь. Держу ее, засовываю язык в податливо распахнутый рот, прикусываю нижнюю губу, жадно, бешено, словно хочу выпить всю её душу, всё её сердце, забрать себе, в себе хранить.

Этот запах… Её нежный аромат, улавливаю на шее, когда с поцелуями спускаюсь ниже. Шампунь здешний, запах порошка от одежды моего сына создаёт ощущение, будто мы с этой женщиной имеем общий быт, живем вместе, и вообще всё происходящее нормально и правильно.

Усаживаю Марту на стол, вставая нагло между её ног, не отрываюсь от поцелуев. Она в панике пытается отпрянуть, я не даю.

— Хочу тебя, — шепчу в ухо.

Это всё на что я способен в данной ситуации, больше от меня нежных слов любви ждать не стоит. И без того себя сегодня превзошел в предупредительных танцах. Стягиваю с неё футболку и припадаю ртом к соску на правой груди, левую накрываю ладонью.

— Кирилл, — тонко и сладко пищит Марта.

Отталкивает меня, слабо и уже пораженно, я податливо отхожу, но по пути стаскиваю с нее спортивки.

— Что ты… Я не думаю, что нам… Я… — она ахает и чуть не падает со стола, когда я боксеры с неё стягиваю.

Быстро возвращаю свою добычу на место, поддерживаю под голые ягодицы одной рукой. От соприкосновения с нежной шёлковой кожей, с ладони словно электричество ритмично, пульсом бьет в пах. Я больше не человек, я – зверь голодный, теряющий дар речи и переходящий на глухой рык.

Провожу пальцами по раскрытой промежности. А том всё мокро, уже готово для меня.

Бля, и кого ты обманываешь, Чертовка ты сумасшедшая? Зачем изображать правильность сейчас? Учитывая все, что между нами было?

Учитывая твою реакцию на меня?

Молча показываю ей влажные от ее соков пальцы, прихватываю за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

И Марта смотрит. Завороженно. В темных зрачках - паника.

Поздно паниковать уже.

Да и бессмысленно.

Оттягиваю резинку штанов, прижимаюсь к раскрытому лону.

Мокрому. Податливому. Гостеприимному.

Даю мгновение на осознание того, что сейчас будет, провожу влажными пальцами по раскрытым в протесте губам…

И вхожу. Сразу на всю длину, жестко фиксируя бедра, чтоб не вздумала отпрянуть назад. Насаживаю на себя, как бабочку на иголку.

От мгновенного кайфа из-за узкой нежности ее тела кружится голова.

А пораженное аханье, широко раскрытые в неверии глаза - еще больше доставляют удовольствия. Первые толчки - ме-е-едленно, так, чтоб вспомнила, каково это - быть со мной.

Давай, Чертовка, подчиняйся… Тебе понравится.

Ей явно нравится, потому что больше сопротивления нет.

Прерывисто вздыхает на каждое движение члена и обессиленно повисает на моей шее. Я одет, она раздета, контраст наших тел отражается в оконном стекле, и это смотрится очень горячо.

Словно я и в самом деле ее принуждаю, заставляю подчиниться.

Заводит невероятно. Обнимаю её, чуть ли не на себя усаживаю, позволяя только опереться на столешницу и начинаю вбиваться все сильнее и быстрее, ощущая себя захватчиком, даже, кажется, рыча что-то повелительное и очень возбуждающее, судя по тому, как Марту выгибает от кайфа подо мной.

Ни о чём не думаю в этот момент, всё внимание на проникновение, запах, дрожь.

Сильнее, сильнее, еще сильнее!

Снаружи так холодно, а внутри Чертовки так жарко, обжигает, засасывает. Обволакивает лилейной нежностью.

Я так хочу её! Я хочу в ней остаться! Мне не хватает, не хватает её! Мало!

Ещё толчок, вглубь. Глубже! Я хочу в неё. Безумие, просто отрыв головы!

Марта натурально рыдает, продолжая держаться за меня.

И ее залитое слезами лицо неожиданно хочется видеть внизу. Так хочется, что ускоряюсь, делая последние финальные рывки, и внезапно выхожу, жестко обламывая себя и ее тоже.

Стонет, тянется ко мне, да и я себя ощущаю на контрасте дико неуютно и неправильно. Но оно того стоит.

Вместо члена вставляю пальцы. Хватает одного, Марта узкая, а пальцы у меня… Нормальные такие.

Хватая ртом её влажные пухлые губы, я с дикой остервенелостью двигаю пальцем. Быстро-быстро, вверх по стеночкам, задевая, нащупывая ту самую, нужную точку, от одного легкого касания к которой Чертовку трясет в предвкушении оргазма.

Марта широко распахивает глаза, откывает рот, течет мне на пальцы, влажно, сильно кончая. Цепляется мёртвой хваткой в мои плечи, маникюром зверским исцарапав кожу. Тело стройное изгибается дугой, она запрокидывает голову и глухо стонет. Палец мой мышцами обхватывает. Оргазм получается яркий, доставляет мне невероятное удовольствие.

Я смотрю на раскрытые губы, и, когда судороги блаженного исступления начинают спадать, наматываю её волосы на кулак и с лёгкостью опускаю Марту на пол, ставя перед собой на колени.

Раскрасневшееся лицо с мокрыми стрелами ресниц и красными щеками внизу - это именно то зрелище, которого я хочу.

Нажимаю пальцами на губы, заставляя раскрыть рот, и скольжу в податливую глубину членом.

Ох, как круто!

Круче, чем в тот наш первый раз!

Света больше, лицо ее вижу, губы, растянутые на моем члене - вижу!

Марта расслабляет мышцы, позволяя проникнуть еще глубже, так, что, мне кажется, вижу, как член скользит в ней - по нежному горлу.

Направляю ее голову в нужном мне ритме, смотря, как Марта, вся сжавшись, руки складывает, в колени ладонями упирается. Груди собираются вместе, образуя вкусную ложбинку, и хочется ещё между ними поводить, но она так вдохновенно сосет, что решаю оставить разные приятные мелочи на потом.

Пару ударов еще глубже в горло, придержать, ощущая, как сокращается она, задыхается, слезы из глаз текут…

Кончаю глубоко в нее, не позволяя отстраниться и жадно вглядываясь в возбужденное лицо.

Покорная какая… Правильная.

Хорошо нам тут будет эти две недели, все я верно сделал.

Марта прикрывает глаза, пытается обмякнуть прямо на полу, но я не позволяю.

Смеюсь, захватываю волосы на затылке, тяну вверх, к себе, жадно целую в губы.

И понимаю, что мало мне.

Вообще не насытился. Нисколько. Так, чуть-чуть пригубил только.

Но у нас море времени впереди. И локаций тоже много.

Подхватываю Марту на руки и несу с кухни.

— Тарелки, — шепчет она, видимо придя в себя от всплеска страсти.

— К чёрту, — отвечаю я, но оборачиваюсь все же, чтобы задуть свечу.

Глава 14

Глава 14

Несу её в полутьме через гостиную, сразу в спальню, на кровать.

В камине приготовлена топка, только остается чиркнуть спичкой, по жидкости для розжига бежит пламя, оно окутывает дрова, горящие весело, с треском смолы. Дым тянет в открытую трубу, комнату наполняет приятный тёплый свет.

Разворачиваюсь к ней, сдираю с себя одежду, в строну улетает футболка. Резво вылезаю из штанов. Теперь мы голые, прекрасно осознаю как сейчас выгляжу. Неплохо выгляжу, судя по горящим глазам Марты.

Она скользит взглядом по мне, словно ощупывает, облизывает. Порочно и в то же время невинно.

Делаю шаг к кровати, а Марта неожиданно отползает задницей в сторону, дальше от меня. И спрыгивает с кровати.

Цирк непонятен.

Неужели ей хватило?

Или опомнилась? В себя пришла? Действие коньяка прекратилось? Не понравилось?

Последнее - точно бред.

А все остальное - решаемо.

Я вообще не настроен сейчас на игры с погоней. И рассчитывал, что все эти две недели мы будем по-другому играть. Потому бунт на корабле под девизом “Я нитакая и фсе это было ужасной ошыпкой” надо давить в зародыше. Сразу.

Сдергиваю с кровати рывком одеяло и кидаю на пол у камина.

Пол с подогревом, пламя вьется и пляшет. Не замерзнем.

Медленно иду к ошарашенной девушке. Она неожиданно прикрывается ладошками, святая невинность, надо же! Словно не она отсасывала только что у меня на кухне.

Черт, ну не по двадцать лет нам, чтоб церемонии разводить!

Подхожу ближе, заставляя отступать к панорамному окну. Дальше некуда. Марта смотрит серьезно, зрачки в полутьме расширены. Открывает рот, явно собираясь сделать какое-то заявление…

А я молча развожу ее ладони от груди. И особого сопротивления не ощущаю. Скорее, что-то сродни недоумению.

Девочка, ты вообще не отдаешь отчета в том, чего хочешь? Не понимаешь, реально?

Грудь красивая, с острыми сосками, хочется коснуться.

Не отказываю себе в удовольствии. Касаюсь. Оттягиваю пальцами, причиняя легкую боль.

Прикусывает губу, смотрит, как я трогаю ее грудь. Резко выдыхает. Вытягивается стрункой, прижимаясь круглой попкой к стеклу. Оно прохладное, с той стороны у нас северная весна.

Кожа мгновенно покрывается пупырышками, и это красиво.

— Не дури, — тихо говорю я тихим хрипом, отрывая ладони от груди и прижимая Марту к себе за талию.

Трогаю сразу ниже, за холодную кожу ягодиц, накрываю оба полушария руками, согревая.

— Это все… Неправильно… — шепчет она, но, в противовес своим же словам, сладко и взволнованно выдыхает и прижимается к моей голой груди острыми сосками.

— Кто сказал? — так же тихо отвечаю я, — тебе хорошо?

— Д-да…

— А будет еще лучше.

— Но… Как потом?

— Потом… Еще лучше.

От нее пахнет возбуждением, холодом стекла, жаром огня, шампунем… Непонятно, от чего конкретно меня ведет, но ведет со страшной силой.

Я буквально собираю последние силы, чтоб удержаться на краю, чтоб поговорить… Просто поговорить с ней, убедить. Словами. Но чувствую, что проигрываю в этой схватке. Какие могут быть слова, когда такое?

Глажу ее черные волосы, аккуратно отвожу в сторону, чтоб поцеловать плечо. Холодное, мои губы обжигают ее, и Марта дрожит в моих руках, вытягивается по струнке.

Разговоры - зло.

Обнимаю крепче, уже жаднее и грубее целую плечи, шею, подтягиваю выше к себе, заставляя обхватить ногами талию.

Марта мокрая, не успела остыть после кухни, и, когда она проезжается промежностью по напряженному члену, то я едва не кончаю, словно пацан малолетний.

Интересное ощущение для мужика моих лет и моего опыта.

Хватит экспериментов, пожалуй.

Несу ее в сторону камина, подсознательно желая сделать приятное на чисто визуальном уровне.

Секс перед камином на пушистом покрывале - что может быть круче, да?

Опускаюсь вместе с ней на колени, не позволяю лечь, целую, сам невероятно кайфуя от происходящего. Все эти блики огня на горячей мокрой коже, отражающиеся в темных зрачках отсветы, мягкость покрывала… Обычно в фильмах камера на этом клише стыдливо отъезжает, чтоб рассматривать горящие дрова в камине, но во мне стыда с подросткового возраста нет, так что я гляжу только на свою женщину.

Мне нравится, как она реагирует на мои касания, как отвечает. Очень живо, непосредственно, одновременно развратно и невинно. Хрен его знает, как так получается, но что есть, то есть.

Марта широко раскрывает рот и закатывает глаза, когда я , наконец, сажаю ее на свой член. Прямо так, не меняя позу, чтоб видеть лицо, грудь с возбужденными сосками, ощущать тонкость талии в ладонях.

Красиво, мать его!

Все же те, кто снимает подобные сцены у камина, явно что-то понимают в этом…

Чертовка не способна двигаться сама, но мне и не требуется. Легко подбрасываю ее вверх и вниз ладонями, так, чтоб скользила по члену без труда, и это ощущается своеобразно.

С одной стороны - она полностью расслаблена, отвечает, пульсирует, сладко сжимая меня внутри, а с другой - напряжена из-за неустойчивости положения.

Перехватываю поудобнее, провожу пальцами по попке вниз, касаюсь еще одного входа в ее тело. Замираю, мягко покачивая Марту на члене. Интересно… Так я ее еще не брал…

Марта мокрая, невероятно насколько. И влаги вполне хватает, чтоб смазать еще и там.

Она ощущает непривычную ласку, распахивает ресницы еще шире, стонет, явно пытаясь прийти в себя. Найти мысли в дурмане удовольствия, заполняющем мозг.

Нехорошо женщине думать, может весь кайф испортить.

Потому усиливаю напор, чтоб голову отключить ей.

Пока просто глажу, это точно не больно, должно быть даже приятно, а смазки столько, что ничего больше и не требуется.

Покачиваю Марту на себе, провожу пальцами, мокрыми совершенно, ловя ритм, потихоньку проникая все глубже и глубже.

Она испуганно сжимается, и это - дополнительный кайф для меня. Хочется больше. Хочется ее везде.

— Я… Послушай…

Черт… Все же разговариваем!

Тяну на себя, заставляя обхватить руками за шею, впечатываюсь в раскрытый в умоляющем протесте рот. И одновременно сильнее нажимаю внизу на тугое кольцо мышц. Марту всю колотит, талия непроизвольно гнется сильнее, а мне того и надо!

Пусть горит, пусть вообще не думает ни о чем. Ни об окружающей нас реальности, ни о том, что именно я сейчас собираюсь с ней сделать.

Второй палец входит, тут же обхватывается жадным до ласки телом. Тугая она, жаркая. Мне будет там хорошо.

Прерываю поцелуй, рычу в подрагивающие губы:

— Расслабься.

Она всхлипывает, мотает головой, но я уже не хочу останавливаться. Да и знаю, что ей надо немного насилия, кайфует она от этого. Кончает слаще.

Я тоже такое люблю делать, нашли мы друг друга здесь.

Потому выхожу резко, лишая финального кайфа, к которому ее тело уже вполне готово, разворачиваю к себе спиной и ставлю в коленно-локтевую.

Это - самая лучшая поза подчинения, когда не надо контролировать свое лицо, когда возникает иллюзия того, что ничего не требуется решать… Отличный вариант.

Провожу по мокрой промежности пальцами, чуть-чуть поглаживаю член, дополнительно смазывая.

— Подайся навстречу. Расслабься, сказал, — тихо, но жестко.

— Я не хочу, — выдыхает она, а сама ещё сильнее выгибается и расслабляется так, что два пальца входят без проблем.

Кого, бляха, ты лечишь?

— Хочешь, ты хочешь этого, — разглядываю ее и дурею.

Я ее до утра буду трахать. И завтра - тоже. И вообще… Все эти две недели.

Шикарный перепад от узкой талии к крепкой круглой попке, гладкие блики огня… Охренеть…

Заменяю пальцы членом - и умираю от кайфа. Тесно, узко! Марта дергается и стонет. Не уверен, что разделяет мое удовольствие сейчас. Судя по реакциям, я у нее в этом виде секса первый.

Ничего, сейчас все хорошо будет.

Медленно, аккуратно, по чуть-чуть…

Напрягается, стонет, поворачивает ко мне лицо.

— Расслабься, сколько повторять, — я кладу ладонь на затылок, фиксируя, чтобы не дёргалась. — Дыши глубоко, впусти меня! Слышишь? — Я задыхаюсь, член сжимает невероятно сильно.

Она дышит, податливо впускает, расслабляясь и при этом тихо постанывая.

А затем и подаваясь ко мне. Сама. Я этот момент не упускаю, двигаюсь все сильнее и размашистей, уже в погоне за своим кайфом. Перехватываю ее за локти, поднимаю к себе, вжимаюсь в извивающееся тело, ритмично и жестко.

Она кричит с каждым грубым толчком.

Это заводит еще сильнее, крышу срывает.

А потом её накрывает, Марта неожиданно расслабляется так, что я скольжу в ней совершенно свободно. Рычу, ускоряюсь, прикусывая ей плечо, чтоб добавить еще сладкой боли. Куда-то пропадает костёр, теряются крики Марты. Остаются только толчки внутрь женского тела, кровь, что бурлит во мне, и острое ожидание финального кайфа.

Марта кончает бурно, с судорожными вытягиваниями тела, настоящими упоёнными конвульсиями, такими, что еле удерживаю ее. Кончаю внутрь, рыча, словно зверь дикий.

А её продолжает бить в экстазе. Судорожно и ритмично сжимает меня, трясется, стонет жалобно и бессильно.

Держу, помогая пройти через первый в жизни оргазм от такого вида секса. Говорят, для женщины - это совершенно особые ощущения.

Судя по Марте - охренеть, насколько особенные.

Я выхожу из неё и откидываюсь на спину, тяжело дыша. Замечаю, что вспотел. А Марту даже без меня продолжает трясти, она падает на бок, скручиваясь в комочек и всхлипывает , дёргаясь время от времени.

Глажу по влажному от пота боку, без слов благодаря за кайф.

Сказать, то это было круто, не сказать ничего.

Душ… Надо в душ… Надо. Потом…

Минут через двадцать я всё же собираюсь с силами и начинаю шевелиться. Марта лежит у меня под боком, всё так же свернувшись калачиком и спит. Волосы красиво веером раскиданы по белому одеялу, в свете угасающего камина кажутся красноватыми.

Я стаскиваю с кровати подушку, укладываю ей под голову, накрываю простынёй. В комнате очень тепло, а на полу с подогревом можно спокойно спать всю ночь.

Иду в душ, слабый совершенно, безвольный и уставший.

Вернувшись, сажусь рядом с Мартой, привалившись к кровати, и смотрю в огонь камина. Мыслей никаких нет, в голове и теле сладкое опустошение.

Хотя нет, одна мысль есть: если отдых, то только такой и только с ней.

Глава 15

Глава 15

Марта

Помню, как пришла в себя после аварии и не поняла, почему не могу двигаться. Ничего не болело. Вообще. И было полное ощущение, что моего тела – нет. Меня – нет.

Странно так и жутко.

Отец сидел рядом и плакал.

Я тогда, помнится, решила, что умерла.

Потому что в той жизни, в моей прежней реальной жизни, отец просто не мог этого делать.

Он не кричал даже никогда, голос не повышал, говорил спокойно , растягивая гласные, что выдавало в нем уроженца Поволжья. И, когда тон становился суше, а взгляд острее – его сотрудники очень серьезно напрягались. И предпочитали сливаться со стенками или прятаться под веником.

Тогда, после моего второго рождения, которому я опять была обязана отцу, я видела его слезы в первый и последний раз.

Заметив, что я смотрю на него, отец торопливо сморгнул влагу с глаз, встал, что-то глянул на экране присоединенного ко мне компьютера, потом перевел взгляд на меня:

— Моргни, если помнишь, кто я.

Я хотела сказать, что помню, что это все глупость… Но не смогла. Губы банально не шевелились, звук не рождался в горле.

Поняв, что не смогу ничего выдавить из себя, моргнула послушно.

— Отлично. Как тебя зовут, помнишь?

Моргаю.

— Что случилось, помнишь?

Не моргаю. Не помню.

— Ладно. Поспи пока.

Он что-то щелкнул на клавиатуре, затем протянул руку и неожиданно мягко погладил по пальцам.

И мои пальцы дрогнули в ответ.

Конечно, потом была боль, дикая, жуткая, невыносимая. Много, много боли. И много всего другого.

Но вот тот момент первого пробуждения в новом для себя мире, осознания, ужаса, что умерла, потому что ничего не чувствую…

И зрелища плачущего отца…

Это всегда во мне будет.

Я просыпаюсь в поту от сильного испуга и не сразу понимаю, где нахожусь.

Лежу на полу, на мягком, плотном, упругом меховом покрывале. В камине - чёрные угли на белом пепле. В окно бьет радостный солнечный луч весеннего солнца. Он пробирается сквозь верхушки сосен, скользит по кровати и заставляет меня жмуриться с улыбкой. Под моей головой подушка, укрыта я одеялом, и спину приятно подогревает пол.

А ещё мне невероятно хорошо после секса. Приятная тяжесть, лёгкие потягивания внизу живота.

Неловко двигаюсь, ощущая неудобство внизу. Оно и не удивительно. Тяжеловат анальный секс, но финал… Боже мой... Я запомнила. Мне понравилось.

Кирилла в спальне не наблюдается, поэтому я вначале закидываю покрывалом кровать, а затем отправляюсь в душ. Встаю под воду и долго моюсь, отходя от приснившегося кошмара и заменяя его приятными воспоминаниями вчерашнего вечера.

Невероятно. Никогда бы не подумала, что принуждение может быть таким восхитительным. А ведь он меня принуждал, брал с напором. Опять. Как в тот, первый раз, когда и слова не дал сказать толком…

Самое забавное, что, несмотря на мою язвительность, на желание уколоть его побольшее, я в глубине души прекрасно знала, чем все завершится. От себя скрывала, но , если быть объективной… Ну понятно же все было.

И ему, и мне.

Провожу пальцами по плечу, которое тоже пострадало от клыков зверя.

Хорошо бы нам познакомиться, что ли... Поговорить по душам.

Нужно себе признаться, что Кирилл мне нравится. Я бы с таким мужчиной… да куда угодно с таким. Немного бесит своей солдафонщиной, плоскими непонятными шутками, но только чуть-чуть.

Да и забывается это все, стоит нам в постели оказаться.

Просто такого любовника нужно хватать и держать в надёжном месте, вытаскивая для употребления каждый вечер перед сном.

Усмехаюсь своим мыслям, выключаю воду, долго разглядываю себя в зеркале ванной комнаты. Интересное преображение…

Больше двадцати не дашь, ну объективно. Похорошела прямо! Кожа белая, щёки румяные, губы опухшие от поцелуев алые.

Вот что секс животворящий делает!

Ну, или молодильное яблочко - Кирилл… Как его по батюшке, кстати? Он говорил? Нет? Не помню…

Иду его искать.

И не нахожу.

Ищу по всему дому, даже, переступив через гордость, зову, но кроме меня - никого.

Стою на кухне, долго разглядывая столик. Пришла я сюда, чтобы убрать брошеную посуду и еду с вечера. А у Кирилла всё убрано. Посуда вымыта, мясо определено в холодильник. На столе - горкой в тарелке нажаренные гренки, в креманке - мёд. Чай заварен в чайнике под полотенцем, с травами и сушёными ягодами.

Он любит порядок и чистоту. Я тоже не грязнуля, но могу устроить творческий беспорядок в мастерской. Никогда не думала, что бывают такие мужчины… Нет, это не для меня, Кирилл сам по себе такой. Привык жить один и обо всём заботиться. Да, заботиться о ком-то. У него сын, поэтому ему несложно женщине оставить завтрак на столе. Для него это наверняка нормально. Он, скорее всего даже не заметил, как проснулся рано всё убрал, приготовил и отправился, я не сомневаюсь, по делам.

А для меня лёгкий шок.

Даже стыдно как-то чай пить и гренки с мёдом кушать. Словно я втесалась в его повседневную жизнь, а отплатить нечем. Или я ночью заплатила? Так тут вопрос спорный, кто кому удовольствие доставил.

Не могу я принять вот это всё за нормальность и обыденность.

Конечно, завтракаю. Всё убираю, прогуливаюсь еще по дому. Книгу читаю. Звенящая тишина в какой-то момент начинает угнетать, и я решаю прогуляться. А лучше поискать своего спутника, своего любовника…

Куртки мужской не оказывается, а почему-то мёрзну. Поэтому натягиваю свою нелепую крутку, а для тепла надеваю шапку-ушанку, то ли из бобрика, то ли из бобика.

Выхожу на улицу, оказываюсь на террасе. Воздух свежий опьяняет. Я не могу надышаться, словно пью лесной аромат глотками большими.

Вокруг деревья, за утро успел снег подтаять ещё сильнее. Показались камни серые, поросшие ярко-зелёным мхом и серым лишайником. Сосны вытянутые, очень высокие. Корабельные?

Вокруг дома деревьев немного, а вот дальше в лес - густеют.

Я возвращаюсь на берег реки. Но там никого не нет. Стоит катер на воздушной подушке - и пустота. На улице тишина не такая, как в доме, всё же слышно капель, журчание. Птица где-то хлопает крыльями. И ветер поднимается, поэтому кроны деревьев начинают шуметь.

Протоптанная тропинка уводит от большого дома в лес. Я дохожу до границы с лесом. Это только кажется, что дом в тайге стоит, оказалось, совершенно я не знаю чащу леса. Она мрачноватая, жутковатая и входить бы я в неё не осмелилась, если бы не протоптанная достаточно широкая тропинка, которая однозначно меня куда-нибудь да выведет.

Нужно было ли уходить от дома?

А, собственно, почему нет?

Кирилл меня кинул, инструкций, наказов не дал. Я свободна!

И топаю теперь в глушь лесную, с интересом рассматривая всё вокруг себя. Мне необходим телефон, фотоаппарат. Это надо фиксировать и рисовать бесконечно. Надо мной неожиданно раскидываются оранжево-золотистые ветки лапистых сосен, создавая полог. Среди сосен растет странная ель. Впервые вижу, чтобы ель была седой. На лапах растет лишайник, дерево хоть и выглядит маленьким, но уже болеет. Это всё сосны виноваты, не дали вырасти. Сахарный тающий снег хрустит под ногами. Я не боюсь заплутать, потому что тропинка не пропадает, а становится шире, и деревья вокруг неё словно в парке, прорежены.

Ничего не предвещает беды… Но неожиданно мне бьют по голове! Да так сильно, что я не могу устоять на ногах и падаю в мокрый снег.

Глава 16

Глава 16

Потом я удивлялась своей реакции, резкой и в то же время очень отстраненной. Видимо, инстинкт самосохранения сработал сразу, а осознание того, что произошло, наступило позже. Я ведь боялась, что меня найдут преступники. Я, можно сказать, ждала этого подспудно!

Тем более, что здесь, в лесу, и стрелять можно совершенно спокойно, и потом прикопать на проталине без свидетелей…

В этот момент, летя задницей в сугроб, я не сомневаюсь, что ударил меня злоумышленник.

Напал со спины, пока на северную природу любовалась, дура блаженная!

Потому кричу я сразу, еще не видя никого, просто зная, что эхо от моего вопля разнесется среди корабельных сосен, загуляет далеко, и , вполне вероятно, что невозможный мужлан, оставивший меня, можно сказать, бросивший после ночи любви одну, совсем одну, беспомощную и одинокую, услышит, опомнится и придет на выручку!

Не собираясь кататься по мокрой земле, я резко вскакиваю на ноги и оборачиваюсь.

Все это время ору, не переставая. Получается на редкость громко. Эхо в самом деле уходит гулять между стволов деревьев, и я радуюсь этой минуте свободы. Тому, что рот не закрыли.

В панике кручусь на месте, выискивая нападающего. Не хочу умирать с пулей в затылке. Лучше лицом к лицу.

Что я хочу в сейчас? Зачем мне смотреть в лицо врагу? Не знаю, если честно, просто что-то подспудное, еще отцом вбитое в подсознание…

И теперь даже не пытаюсь отбежать, голову прикрыть, хоть как-то защититься.

Судорожно хватаю воздух раскрытым ртом, дыхания не хватает, в голове бьется: «Кирилл!»

Только на него надежда, больше никто не спасёт…

Удивительно, но вокруг - никого. Совсем!

Разворачиваюсь в ту сторону, с которой начиналось мое падение, готовая истерично заверещать ещё раз, пока есть возможность…

Нападающий медлит. Наслаждается?

Скольжу взглядом по земле, может, палка, еще что-то? Если убивать не хочет, значит, позабавиться решил… Устрою ему забаву!

Неожиданно я вижу своего нападающего.

Нападающую.

И это настолько дико, что я давлюсь собственным воплем и замираю, как изваяние, в оторопи разглядывая большую пятнистую рысь, убегающую с моей шапкой-ушанкой в зубах!

Ошарашенно открыв рот, наблюдаю, как крупная кошка петляет между деревьев , виляя пушистым задом, украшенным мелким хвостиком.

То есть, это она меня так? С ног сбила? Шапку утащила? Ох, ё-моё…

Хорошо хоть лицо не исцарапала.

На лес падает тишина, особенно контрастная, учитывая, что эхо от моих воплей еще гуляет где-то, и у меня в голове звенит.

Тишина настолько оглушающая, что в ней слышно, как бешено стучит моё перепуганное сердце.

Всё случилось так быстро, что я, тяжело дыша, стою в ступоре ещё некоторое время, глядя туда, куда убежала лесная хищница, принявшая меня с ветки дерева за мелкую дичь…

Может, я и есть мелкая дичь?

Немного истерично хихикаю и накидываю капюшон, чтобы не соблазнять диких кошек своей роскошной шевелюрой.

Шапки-ушанки, так хорошо выполнившей свою защитную функцию, теперь-то у меня нет!

На всякий случай, внимательно смотрю наверх к верхушкам сосен, боясь увидеть еще какого-нибудь кота.

Ничего себе, погуляла по природе. Насладилась, так сказать…

Это реально незабываемо!

И ощущения непередаваемые и очень противоречивые.

Во-первых, отходняк от жуткого события. Я ведь точно знала, что меня сейчас грохнут, готовилась сопротивляться и продать свою жизнь подороже! А оказалось всё не так трагично, больше забавно даже, если не принимать во внимание, что я могла бы оказаться без шапки, а рысь могла бы спрыгнуть удачнее, сломав мне шею.

Отходняк похож на хмель. Эйфория тёплой волной расплывается по ослабленному телу, и я чувствую приятное легкое головокружение. Уф, пронесло!

Во-вторых, я этот момент своей жизни запомню навсегда, и даже лет через десять буду прокручивать в голове, как старую киноплёнку, в надежде поймать хоть каплю того состояния, которое испытываю сейчас.

И жалко даже становится, что рысь так быстро убежала.

Я в зоопарке видела только будку, где она живёт, рыси людей не любят, на глаза появляться не хотят. И моя смылась, вместе с шапкой Кирилла. Не позволила себя толком рассмотреть.

Облегчение меня посещает ненадолго. Вдруг приходит осознание того, что в этом лесу может быть медведь, или волки рыщут…

И это уже не весело. Если волки тоже опасаются людей, то медведю всё равно. А ещё есть лоси, они тоже бывают агрессивные.

Ежусь, настороженно оглядываюсь по сторонам.

Возвращаться назад или следовать дальше?

Тропинка передо мной так таинственно заворачивает за густорастущий молодой ельник, что я решаю вначале глянуть, что же там впереди. Если дорожка упрётся в горизонт, то придётся возвращаться, потому что ушла уже на приличное расстояние, и для прогулки вполне хватило с меня приключений.

Чутко вслушиваясь в природу, спешу вперёд.

Наверно, зря я упрямлюсь и продолжаю прогулку. А вдруг, эта рысь решит, что шапка-ушанка - это невкусно, и вернется обратно? За мной?

Опять оглядываюсь, внимательно изучаю кусты и верхушки деревьев… и неожиданно налетаю на человека!

Его не было секунду назад на дорожке! Никаких звуков, никаких движений!

И сердце в пятки, я - в панику!

Отшатываюсь, оступаюсь, меня хватают за локти, кричу, пытаюсь вырваться!

Лицо мужчины высоко, передо мной только темная куртка военного образца, незнакомая!

Вот если грамотно рассудить, то ни одно животное в лесу так не пугает, как одинокий мужчина.

— Да, угомонись ты! — грубо хрипит на меня Кирилл. — Что случилось?

Ох…

Это Кирилл! Как не узнала-то? Наверно, встреча с рысью не прошла бесследно для головы, совсем я ее потеряла.

Облегчённо выдыхаю, глядя на его руки с выпуклыми венами… Где-то успел испачкать. Костюм охотничий пропах дымом и рыбой. Странный запах, вроде ещё вчера нормальная одежда была…

— Шла по тропинке, — собираюсь с духом, стараясь выглядеть независимо. Ну и что, что орала на весь лес, пытаясь дозваться его на помощь? Может, я просто так, от полноты чувств и единения с природой… Не хочу ему показывать испуг. Гордая потому что. Пусть и дурочка, которой ужасно хочется выдохнуть и разрыдаться у него на груди. — И рысь сверху упала, шапку твою утащила.

Тут я хочу увидеть его реакцию, поднимаю на него взгляд и перестаю дышать.

Потому что это - не Кирилл.

Глава 17

Глава 17

Похож, ничего не скажешь. Волосы светлые такого же оттенка, черты лица, цвет глаз…

— Ты что тут делаешь, крикунья?

И голос. Один в один. Не просто так я ошиблась же, не совсем с ума сошла с этой рысью.

— Рысь… — Считаю нужным объяснить я, не переставая разглядывать незнакомого знакомца.

Он улыбается, блестят зубы в короткой светлой бороде. Кожа вовсе не грязная, как мне показалось, когда на руки его внимание обратила, а загорелая. Активное весеннее солнце может так приукрасить, если всё время на нём проводить, что солярия не надо. Мужчина хитро щурит один глаз, рассматривая меня.

Красивый. Родственник? Кто?

— Рысь напала? — усмехается он, похоже, не веря моим словам, — она хоть живая осталась?

— Ничего смешного…

Очень обидно, на самом деле, я такого страху натерпелась, а ему шуточки… Плоские. Точно, родственник Кирилла.

И разглядывает так пристально…

— Что? — не выдерживаю я, растерянно поправляя волосы. Косметики на мне нет, лицо не грязное… Вроде. И рысь не успела поцарапать… Зачем так внимательно изучать?

Хотя… Я тоже от него не отстаю, пялюсь, прикидывая, к кому в руки угодила.

Определенно, родня. И очень близкая. Лицо-то, словно под копирку, и борода этого не скрывает.

Но отличия есть все же, помимо растительности на лице.

Глаза. Нет, цвет и разрез глаз тоже как у Кирилла, но… Этот незнакомец как-то шельмовски их прищуривает, с насмешкой что ли, а Кирилл совсем по-другому смотрит. Обычно так, будто сканирует, проверяет, уточняет, запоминает.

Но хватит, пожалуй, изучения. Ситуация совсем глупой получается.

— Я…

Он кивает, словно одобряет мой смелый порыв поговорить с ним. И это я принимаю за издёвку, отступаю от него, потому что мужчина одну свою руку продолжает держать у меня на талии.

Я, блин, ему ещё и в объятия кинулась…

Когда успела?

Вот дура, теперь терплю этот усмешливый взгляд.

— Я Кирилла искала, — решительно заявляю я и смело смотрю мужчине в глаза.

— Ну, пошли, — подмигивает мне незнакомец и мотает головой, приглашая следовать за ним.

Разворачивается и спокойно шагает дальше по тропинке, не интересуясь совершенно, иду я следом, или нет.

Самоуверенность фамильная, да.

Никаких сомнений, что подчинюсь…

Все это я раздраженно перевариваю в голове… Топая следом за незнакомцем по тропинке.

Ну и кто после этого ведомая дурочка?

Может, надо просто молча развернуться и пойти в дом?

В конце концов, никто меня не заставлял выходить оттуда, это чисто моя глупая инициатива… Чуть не стоившая жизни или здоровья, что бы по этому поводу ни думали грубиян Кирилл и его такой же неприятный родственник.

Я смотрю в его широкую спину и думаю, что совсем не умею разбираться в людях.

Вот сейчас - иду куда-то, руководствуясь только внешним сходством с моим любовником…

Это хорошо? Плохо.

Но и просто так уйти… Истеричный, глупый поступок. Он даже не представился… А я не спросила. И теперь как-то глупо догонять и уточнять его имя и степень родства с Кириллом.

Боже, как я с таким ведомым характером до тридцати лет дожила? Права Светка, дурочка я…

Все на мне катаются…

И Кирилл, вон, тоже не упустил возможность…

Вот, спрашивается, как себя повела бы любая нормальная женщина на моем месте? Уж точно не бросалась бы в лапы первому встреченному в лесу мужику… И вообще… Поскромнее бы… Не позволяла с собой делать того, что я позволила... И, будем честны, еще бы позволила, если б кое-кто грубый и нахальный остался утром со мной, а не свалил в непонятном направлении…

Да, приходится в очередной раз признавать, что очень плохо разбираюсь в людях… Это все потому, что обычно приходилось общаться именно в своей среде, а художники - люди странные… Мне чужие странности более привычны, чем кажущаяся нормальность. Я тихонько варилась в своей области, и чужие сферы жизни не затрагивались.

Вот честно, иногда, сталкиваясь с грубостью на улице или в магазинах, я не могла понять, что происходит.

Светка говорит, “не от мира сего”. Так и есть, так и есть… Как она там, бедняга? И ее полкаша? Или он уже не полкаша? Подставила я их, жестко так…

Смотрю на мерно и быстро идущего по лесной тропинке мужчину, невольно оценивая его легкую, звериную походку, разлет плеч…

И невольно возвращаюсь к своим грустным мыслям.

Вот с мужчинами такая же история, ведь.

То есть, внешне оценить для меня нет проблем. Если внимательно рассмотреть руки, то они могут выдать многое. Запущенные, расплывшиеся фигуры, или, наоборот, подтянутые и сухопарые - результат образа жизни. Никогда не перепутаешь руки музыканта и человека, выполняющего тяжёлый физический труд. Что Кирилл, что этот, впереди идущий, физически сложены отлично, они явно занимаются спортом.

А внутри-то что?!

Вот здесь для меня ловушка. Я уже дважды занялась сексом с мужчиной, и это было восхитительно, но в итоге я просыпаюсь в пустом доме и не понимаю, что происходит. Меня бросили? Нет, конечно. Завтрак на столе… Но явно не собираются относиться хоть сколько-нибудь серьезно. Интересно, он принял меня однажды за шлюху и до сих пор продолжает принимать? Даже зная, кто мой отец, даже после моих объяснений? Ни слова ведь о том, как ко мне относится, только заверения, что мне будет хорошо…

А я ведусь. Опять.

Унижение-то какое, господи… «Мужчина, вы меня трахнули, я вам хоть каплю нравлюсь?»

Куда ушла женская гордость? А она приходила вообще? Что-то мне кажется, каждый раз, с появлением в моей жизни этого человека, все внутренне достоинство и мироощущение просто делает ручкой, оставляя только голые плотские желания…

И я еще с ним ругалась, ведь! Огрызалась, дерзила! А потом… Потом он меня за это наказал. Многократно. Сладко.

И все произошедшее вообще не меняет того, что я нихрена не знаю про Кирилла.

И сейчас опять себя веду недальновидно.

Шагаю следом за незнакомцем, неведомо куда. А если… А если это ловушка? Или меня сейчас просто поделят на двоих? Почему нет? Я же все разрешаю, идиотка…

Становится одновременно невероятно стыдно, и очень сильно не по себе. Может, это еще и отходняки после нападения рыси, или просто осознание происходящего. До меня вечно все, как до утки…

Торможу, глядя на удаляющегося по тропинке мужчину.

Если скроется за деревьями, то просто развернусь и пойду обратно.

В гробу я видела и Кирилла, и его родню, и их приятные семейные черты.

Глава 18

Глава 18

Мой провожатый не оборачивается, но тормозит, словно спиной ощущая мой протест. Да, на такого вряд ли рысь нападет незаметно… Надо же, какие инстинкты.

Разворачивается и спокойно возвращается ко мне.

— Что случилось? — усмехается в бороду, а глаза-то выдают. Прекрасно он понимает, что случилось, играет со мной, издевается.

Ненавижу мужчин иногда. Особенно таких.

— Я бы хотела все же уточнить, куда мы идем, — холодная вежливость никогда не бывает лишней. И взгляд ледяной - в ту же копилку.

— Интересное время для вопросов… — хмыкает он, — когда уже полпути прошли. Ты в курсе, насколько далеко сейчас от дома? Уверена, что доберешься туда одна?

Я вообще ни в чем не уверена, только в своем идиотизме, разве что.

Но показывать этого не собираюсь, обойдется. Вообще мне все эти игры властных мужчин уже поперек горла. Тем более, что во властности им папу не переиграть…

— Я просто немного потерялась, — спокойно признаю свою слабость, — понимаете, на меня напала рысь, я испугалась… Шапку, вот… — провожу ладонью по рассыпавшимся волосам, замечаю, что мужчина отслеживает мое движение.

Боже… Да правда, что ли? Ничего нового.

Смотрю ему в глаза, облизываю губы. Я - прелестная дурочка. Наивная и ведомая. Давай уже, оттаивай, ледяной гребанный великан. Слишком много вас для одной маленькой меня.

— И когда вы появились, растерялась еще сильнее… И имени вашего не спросила…

— Это очень недальновидно, — цыкает он зубом, — а вдруг я маньяк?

— Все может быть, — покладисто киваю я, — учитывая, насколько вы похожи на вашего… — тут я делаю паузу, давая возможность мужчине сказать, кто он Кириллу, но тот не пользуется такой возможностью, тогда продолжаю, — брата?

— Двоюродного, — кивает он.

— Ну вот я так и подумала… Вы очень похожи, места тут глухие, согласитесь, встретить двух похожих людей в одном лесу…

— Разговорчивая ты, — смеется он неожиданно весело, и улыбка у него красивая.

Интересно, у Кирилла какая? Он же ни разу не смеялся вот так заразительно при мне…

— Мы идем к Кириллу, как ты и хотела, — говорит он, — меня зовут Юрий. Пошли?

Киваю. Ну а что делать? Формально он на все вопросы ответил. Правда, без пояснения, развертывания ответов, но все же…

Мы идем дальше, выбираемся на небольшую опушку, совершенно по-весеннему залитую солнцем.

Я разогреваюсь от ходьбы и неожиданно для себя успокаиваюсь. И смотрю вокруг, уже без настороженности, но с восхищением.

Все же, русский север - это нечто.

Останавливаюсь на опушке, с замиранием сердца разглядывая природу. Лес, темный, пронизанный солнечными лучами, отражающимися в ноздреватом апрельском снегу, огромный серый валун неподалеку, седой и мрачный, покрытый жёлтым лишайником и ярко-зелёным мхом, в котором, как усики, торчат две сухие травинки. Древний камень, верхушку которого еловые лапы, словно опахалом обмахивают, будто пологом укрывают от лучей солнца.

Юрий, заметив, что я остановилась, разворачивается обратно ко мне. В этот раз выражение вселенского терпения на лице даже не путается скрыть.

— Ну что опять? — спрашивает он.

Я осматриваюсь, с удовольствием подставляю лицо солнечным лучам. Радость какая, нежность, словно гладит меня северное солнце по щекам. Утешает.

— Эй, Марта, с тобой всё в порядке?

Ничего не понимает. Грубый голос, грубый тон… Они, видимо, все здесь такие.

— Он сказал, как меня зовут?

— Конечно.

— А зачем?

— Чтобы было. Ты двигаться будешь?

— Я художник, — отвечаю ему. — Вам всё здесь приелось. А я вижу шикарную картину.

Для эффекта соединяю указательные и большие пальцы рук, создав «рамочку», в неё «захватываю » и живописный серый валун, и темные сосны, и льющееся с неба золото солнца.

— Да, тут видов хоть жопой жуй, — хмыкает мой спутник. Грубиян, надо же…

Я направляю «рамку» из пальцев на него, и он отступает в сторону, немного не въехав, что я делаю. Нет, не похож он на Кирилла, у того физиономия солдафонская, а это совсем другой человек…

Какой?

Неандерталец лесной.

Что они вообще тут окопались? Дикие места, природа вон… Нетронутая рукой человека. Рыси бегают, на людей охотятся…

Сужаю глаза, смотрю в рамку на мужчину.

Вид в общем и целом брутальный. Но неухоженный. И пахнет костром, рыбой какой-то…

Лесник?

Юрий прищуривает один глаз, и я вздыхаю, убираю от него» рамку» и гордо запрокидываю голову.

— Да, пожалуй, вы правы, любезный. Данное великолепие требует пленэра.

Он хлопает ресницами на мое пафосное высказывание, затем, решив , видно, не переспрашивать, важно кивает:

— И я о том же, дохуища камней и деревьев, — и топает дальше по дорожке.

— Вот и поговорили.

Совсем скоро я слышу стук топора. Дорожка становится шире, между елей появляется просвет. Всё меньше кругом снега, потому что высокие деревья остаются позади. Мы выходим на открытое место.

Солнце заливает пожухлую прошлогоднюю траву на поляне, через которую пробивается новая, сочная, с насыщенным изумрудным цветом. Воздух тоже меняется.

Только выхожу из тени на открытую местность и тут же начинаю согреваться, настолько серьезная разница в температуре.

От леса убегает вверх холм, на нём стоит бревенчатый дом в два этажа. Около него - машина и трактор. Справа - лес глухой стеной. Слева - речка, наполовину открываясь ото льда. Это не то место, по которому мы добрались сюда, речка здесь скорее похожа на ручей, на пологом берегу стоит баня.

Пасутся серые козы вдали, нам навстречу бежит невысокая пушистая белая в чёрные пятна собака, накручивая своим хвостом круги, прижимает уши.

В лицо неожиданно дует холодный ветерок. Видимо от реки идет холод. Вообще, такая странная немного непривычная для меня атмосфера жары солнца, пропитанной арктическим холодком. В лесу не так, там постоянная прохлада.

Очень необычно всё. И очень интересно.

Пока лесной неандерталец обнимаеся с весёлым псом, я оглядываюсь.

Шагах в десяти стоит Кирилл. В брюках и легкой футболке.

Очень залипательно выглядит, кстати, особенно с топором в руках. Такой плохой, мрачный парень, который запросто может и в морду противнику дать, и женщину без разговоров трахнуть у ближайшей елки.

Черт… И почему это меня заводит?

И вообще…

Я же не просто так сюда пришла… Его искать, дура мягкотелая.

Нашла вот.

Смотрю.

И он на меня смотрит. Ни шага ближе не делает, стоит себе, осматривает хмуро, потом разворачивается к Юрию.

— Где ты её нашёл? — едко спрашивает он у брата, не смотря больше на меня и лениво оглядывая ветки поваленной елки.

— Орала, что уши глохли, — в такой же ехидной манере отзывается лесник. — Рысь на неё упала, похоже, дедовской шапке каюк.

— А рысь-то где?

— Ведьмы испугалась, — хохотнул мужик.

— Марта Николаевна, ну зачем вы из дома вышли, зверей пугать.

Ах, ты скотина…

Я начинаю краснеть, немного даже задыхаюсь от гнева. То есть, вместо того, чтоб поинтересоваться моим самочувствием, которое вполне может быть не в порядке, потому что не каждый день, знаете ли, на меня рыси сверху падают, этот проклятый наглец надо мной смеется? Со своим братишкой зубоскальничают!

Очень приятно, просто очень… по-мужски.

Вскидываю подбородок, сжимаю губы злобно…

А затем разворачиваюсь и иду в обратном направлении. Гордо.

На глазах закипают злые слезы, безумно обидно из-за поведения Кирилла. Хотя…

На что я рассчитывала, неужели реально думала, что мужчина, проведя со мной две ночи, да и то, первую - бог знает, когда еще, будет щадить мои чувства?

Будет жалеть меня, участливо спрашивать, не пострадала ли, гладить по голове, обнимать, наконец?

Да, думала.

Дура потому что.

Иду, злобно подпинывая попадающиеся по пути ветки. День уже не кажется настолько хорошим, и солнышко больше не радует.

Как же я так попала, а?

Ощущаю в горле ком, совершенно неожиданно понимая, что сейчас заплачу.

Душно как-то, дышать тяжело. Глаза жжет.

Наверно, я бы могла огрызнуться, сказать что-то. Наверно. Могла же я в самом начале шутить над ним едко, дразнить, высокомерить…

И все бы продолжалось так же. Если бы не прошлая ночь. И не моя дурацкая уверенность, что я интересна этому мужчине, что нравлюсь ему не только, как женщина для секса.

И с чего я это взяла? Ни слов, ни малейших движений в эту сторону же!

А я…

Мне так хорошо ни с кем не было.

Но это не меняет того, что вот с этим Кириллом обычная жизнь и секс, как день и ночь. Где интим, он жёсткий, но внимательный любовник, который и подушечку под голову положил и одеялом укрыл, завтрак приготовил. А при других людях - это тварь, которая плюёт в мою сторону сарказмом.

Я тороплюсь убраться от него и своих ошибок. Наверное давно уже нужно научиться разбираться в людях, а то так и будут за шлюху принимать.

Дура, какая же дура! Лишь бы он папе не рассказал, что мы были любовниками.

Ещё и позор такой.

Папу в каком свете выставила? Какому нормальному мужчине захочется такую дочь иметь, которая вот так беспардонно спит с его знакомым.

Растравляю себя до слез все же. Нагибаю голову, топая нервно по тропинке, пытаясь остановить истерику, но все больше и больше погрязая в ней.

Две недели? Нет, уже двенадцать дней с ним. Здесь есть дом, он может не жить со мной, я справлюсь одна. Одна… Лучше быть одной всегда, чем связываться вот с таким колким, ядовитым гадом. С настоящим демоном, который так со мной… как змей искуситель, потом ноги об меня вытер при других…

«Зверей пугать». Это… Это он о моих шрамах, что ли?! Голова от такого осознания становится пустой совсем и гулкой. Сглатываю, пытаясь привести мысли в порядок, путаясь вернуться в себя.

Но не получается. Страшное ощущение, когда словно со стороны наблюдаешь, как погружаешься в пропасть, а остановиться - никак.

Убийство, угроза жизни, побег, жуткая дорога, дом в лесу, дикий секс, встреча с рысью, насмешки человека, которому я доверяла…

Да тут кто угодно умом тронется!

И шрамы… Он вчера ничего не сказал. Он и в первый-то раз ничего не… Но это не значит, что не видел! Это не значит, что…

Ох…

Слезы льются все сильней, я их уже и не останавливаю.

Он сказал это, зная, что я изувечена. Да.

И… И рассказал своему брату! Точно! Не зря же тот так хохотал!

Глава 19

Глава 19

Когда неожиданно упираюсь в широкую твердую грудь, даже не поднимаю взгляда.

Конечно, он пошел за мной!

Он же отвечает за меня перед папой!

Только поэтому!

Шарахаюсь в сторону, отворачиваюсь, закрываю лицо руками, чтоб не видел слез. Почему-то ужасно стыдно за свою слабость. Глупость.

Если он сейчас что-то опять съязвит в своей привычной манере, я же… Черт… Я же умру прямо тут. Просто сердце остановится, и все.

Кирилл перехватывает меня , держит крепко за плечи, смотрит в залитое слезами лицо.

— Марта, ты что? — ошарашенно выдыхает, наконец.

Не отвечаю, закрываю лицо, он с силой разводит пальцы.

— Марта! Да ответь ты уже!

Встряхивает меня, пытаясь привести в чувство.

— Рысь… Дорога… Шрамы… Пугала… — захлёбываюсь я слезами, не в силах все же сдержаться, хоть и слабость это перед ним, и глупость, — устала так…

— Ну, ты даёшь, — он резко прижимает меня к себе с силой. Так руками обхватывает, что скрывает почти полностью. — Пожалуй, я и забыл, как с женщинами общаться.

— Б…б…будто не общался до меня, — продолжаю я, всхипывая и заикаясь.

— Общался, конечно. - Он обнимает меня, гладит, голос звучит так умиротворяюще, так ласково, утешительно, что, невольно успокаиваюсь. Кирилл чувствует это и продолжает, - и вполне себе проникновенно: либо раком, либо в рот.

Скотина-а-а-а!!!

Я дёргаюсь, желая вырваться из гадских рук. Но куда там, даже шевельнуться не дает!

А я и без того на грани же, потому не выдерживаю и просто белугой реву в его плечо.

Как я с ним влетела?!

Он же отвратительный, мерзкопакостный тип! Что он вообще нёс?! Как можно с человеком, женщиной, плачущей женщиной, так разговаривать?

Я же… Боже, да как успокоиться теперь? Все вокруг - гады и скоты! Все! Никогда ничего хорошего от мужиков не получала!

И отец! Он тоже, тоже! Мог нормального охранника найти! Почему именно этот гад? За что-о-о-о???

Он же сухарь противный, ему только потрахаться и потом поржать над жертвой.

Я так накручиваю себя, что начинаю отбиваться изо всех сил от Кирилла, толкаюсь в его руках, ногами пинаюсь.

— Ненавижу! — вскрикиваю, ощущая, что от рыданий голос осип.

— Значит, не безразличен, — спокойно констатирует он. — А то я уже испугался, что ты меня использовала в своих сексуальных целях.

Боже… За что?

После этих слов я перестаю отбрыкиваться в его ручищах, осознав, что совершенно бесполезно взывать к совести, заставлять криками задуматься, нет у этого похотливого мерзавца ни совести, ни мозгов!

На прощанье, как последний штрих, бью его немощным кулаком в широкое крепкое плечо с такой силой, что подкашиваются ноги. У меня, естественно, не у него.

Кирилл лихо подхватывает меня на руки и несет обратно из леса в сторону хутора. Оказавшись в его объятиях, я невольно хватаюсь за крепкую шею, и как-то само собой получается удобно устроиться. Прячу лицо у злодея на груди, потому что не хочу этого Юрия видеть, тут такой позор у меня. Лицо красное, наверно… И нос… И губы, как вареники… Всегда они первыми опухают у меня…

А этот гад… Только издевается… на руках носит.

— Вот такой ты мне больше нравишься, — усмехается Кирилл и неожиданно мягко целует меня в губы.

Просто чмокает , чуть коснувшись. И этот жест кажется мне знаковым.

Я смотрю на его профиль, льняные волосы, замечаю, какие у него длинные пушистые ресницы. И глаза, как небо, ясные. Хитрюще прищуренные.

— Нравлюсь растением молчаливым? — тихо шепчу я.

— То есть, голос потеряла, а язвить продолжила? — улыбается он, рассматривая меня. — Будешь теперь шипеть на родном языке.

— На змеином?

— Заметь, я этого не говорил, — смеется Кирилл, а затем громко и весело кричит, — Юрок! Мы в баню!

— Какая баня? — опять шиплю я и начинаю извиваться, невольно полностью подтверждая его слова.

— Горяченькая, лечебная, — поясняет Кирилл, продолжая быстро шагать в сторону речушки. — Сейчас я тебе горлышко членом прочищу, ты у меня ещё и петь будешь.

Ох… Какой все же пошляк! И юмор его солдафонский… И вообще… грубости, гадости только от него! Горло членом…

Невольно ерзаю, потому что все внутри напрягается очень даже сладко, прямо в противовес моему настроению, замечаю это несоответствие и еще больше злюсь, на себя в первую очередь.

Ну и на Кирилла заодно.

А затем замираю, потому что неожиданно прихожу к интересным умозаключениям.

Когда я захлёбывалась рыданиями, выглядя нелепо и жалко, Кирилл меня совсем по-другому воспринимал, как существо, которому нужна помощь. Обнял, попытался утешить, голос у него такой стал… Что я сразу и утешилась.

А как только стала сопротивляться, отвечать, язвить, опять появился Кирилл-мудак.

Ну, что ж, солдафонщина, я тебя раскусила.

Ты со мной, как курица с яйцом, бегать будешь. Ты у ног моих ковром расстелешься. Я не буду грубостью отвечать, забуду сарказм и едкость изведу из себя, и ты, зараза белобрысая! Ты влюбишься в меня! Потому что уже неровно дышал, я же ощущала, не просто так все было! Понимал, что что-то не то происходит, и боялся сам себя. Так и есть!

Ладно, не умею я в людях разбираться, зато в чувствах - вполне себе неплохо.

Смотрит внимательно, заботливо, умилительно даже, словно на тщательно оберегаемую подопечную. Прижимает к себе крепко, но не больно, нежно очень. А в губы чмокать кто заставлял? Порыв! Любовный порыв, который он не проконтролировал! Говорит гадости, а ведет-то себя по-другому!

Понравилась я ему, мастерски прячется, но до конца не удается это сделать. И зрачки в свете ярком - крупные, словно в эйфории, и сердце стучит сильно и неровно, явно не от нагрузки.

Я расслабляюсь полностью. Руки перестают обвивать его шею. Повисаю безвольной куклой, и голова запрокидывается назад.

— Марта! — встревоженно трясет меня Кирилл, ускоряясь. Испугался, гад?

Здесь главное - не улыбнуться.

Глава 20

Глава 20

Игра игрой, но от удара по лицу я распахиваю ресницы.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не наорать на него опять. Не ударить в ответ, как сто процентов сделала бы раньше.

Уберегает то, что голос действительно пропал, не получится орать-то.

Да и шипеть толку нет… Солдафоны и дебилы понимают исключительно командный голос.

Лицо от пощёчины жжет, я еще шире раскрываю глаза, и смотрю на Кирилла невинно и испуганно.

Типа, ах, какая я несчастная феечка… Его же это вставляет? Ну вот и пусть… Вставится.

Он и без того себя очень даже нежно ведет.

На землю не уложил, например.

Сидит на корточках и меня держит, одной рукой под колени, а второй - под затылок. Как ребенка.

И сильный такой, надо же… Легко очень держит, спокойно. Приятно в его руках лежать.

Вообще, мы с ним тактильно очень даже совпадаем, удивительно просто. Он умудряется меня успокаивать одним только прикосновением, ласками, мягкими поглаживаниями… Хочется расслабиться и замурлыкать, словно кошка.

Еще бы рот не раскрывал при этом, цены бы ему не было…

Потому неудивительно даже, что я так легко перешла от истерики по поводу его возможных шуточек на тему моих шрамов к методичному продумыванию стратегии поведения.

Папочкины гены, наложенные на природную медлительность и хладнокровие… На этом Кирилл меня и подловил в прошлый раз, и теперь ловит.

Я пока соображу, как среагировать, он уже лапами своими цепляет, словно медведь гризли, и подтягивает к себе поближе. И настолько мне хорошо и безопасно в его объятиях, что любое критическое мышление отключается, толком не начавшись.

Я же и в первый раз с ним хотела сопротивляться, но сначала офонарела от удивления, потом привычно впала в ступор… А когда появилась возможность действовать, уже было поздно. Он меня сграбастал и вовсю тискал и целовал, полностью мозг отрубая и перенастраивая на волну похоти.

В этом - моя слабость, мне его, по-хорошему, постоянно хотеть нежелательно, если планирую выиграть в нашей схватке, конечно же.

А я, так уж получилось, планирую.

Постоянно.

Пора себе признаться, Мартиша, что рядом с ним ты превращаешься в течную сучку. Это странно, учитывая, что раньше подобного бреда не наблюдалось.

А тут так действует на меня странно: хочется одновременно нахамить, напакостить, потому что невыносимый же гад и солдафон, и тут же кошечкой прогнуться. Показать себя, так сказать, с лучшей стороны… Бред бредовый…

Но, с другой стороны, если хочется, то почему бы и нет?

Вот только воспитать его для начала неплохо бы. Хоть чуть-чуть.

А то выискался абьюзер. Арбузер…

Вот раскатаю я этого арбузика на мелкие блины.

Но без конфликтов, хватит уже, у меня появилась цель!

Хочу достучаться до сердца мужчины, которое он прячет за каменной стеной. И посмотреть, какой он на самом деле.

Что читается в прищуренных светлых глазах, понять сложно. Но он не улыбается, и то хорошо.

Держит своими сильными пальцами моё запястье, проверяет пульс. Я молчу, продолжая смотреть на него, словно в первый раз вижу, словно у него рога выросли и морда медвежья.

С испугом! И широко раскрытыми глазками! И слезы! Немного, чуть-чуть совсем. Много - он уже сегодня пронаблюдал.

Интересно, краснота с носа сошла или нет? Если нет, то я сейчас похожа больше на печального клоуна, чем на миленькую няшку, которую хочется на руках таскать. Хотя… Он же таскает? Значит, не все потеряно.

А за смех, мои глупые подозрения и вновь активизировавшиеся комплексы он еще поплатится. Жестко. Очень жестко.

Кирилл изучает меня внимательно, отслеживая изменения в мимике. Интересно, понял, что я играть вздумала? А вот не выведет на чистую воду. Времени у него мало.

Облизываюсь, чтоб еще укоротить временной лаг.

— Жива? — тихо спрашивает он, послушно задержав взгляд на моих губах.

Я молчу и увожу взгляд в сторону. Стыдливо и печально.

— То есть, у нас молчанка, да? Кусалась, теперь в угол забилась. Любопытная форма поведения. Ну ничего, — устало тянет он и ловко подкидывает меня вверх, поднимаясь на ноги. — Сейчас я тебя веничком отстегаю, глядишь - и заговоришь.

Ох, черт…

А, может, не надо веничком?

Испуганно вскрикиваю, когда опять оказываюсь, практически, выше своего роста над землей, прижимаюсь к крепкой груди гадкого насмешника, словно к единственной своей опоре.

— Не бойся, чертовка, — шепчет он мне в шею, наклонившись и мягко касаясь губами кожи, — тебе понравится.

И я, ощущая, как мурашки огромными стаями резко бегут в сторону живота и там соединяются в дикие стада, будоража и заставляя дрожать неконтролируемо, понимаю, что он прав. Мне понравится.

Мне, черт возьми, уже нравится.

Вот такой бред.

Глава 21

Глава 21

Дышу глубоко, чтобы скинуть возбуждение, глаза прикрываю. Солнце слепит сквозь веки, потом становится резко темно, это мы заходим в баню.

Таращу глаза бестолково, с удивлением разглядывая обстановку.

Баня… Ну, мало похожа на деревенскую, это точно.

Со стороны леса она казалась совсем небольшой, но с холма оказывается махиной в два уровня и подступает прямо к воде.

Кирилл заносит меня в помещение, закрывает за собой дверь и идет дальше…

Мимо предбанника, мимо раздевалки. Стараясь не выдать свое здоровое любопытство, потому что я же - феечка в беде, все же подглядываю одним глазком.

Интересно так!

Зал с камином для отдыха. Потом что-то вроде кухоньки. Верней, кухни. Кухнищи!

Да, ё-моё, а баня-то где?

Ещё несколько шагов и…

Кирилл кидает меня в воду!

Он, сука такой, кидает меня в одежде в какой-то чан!

Скотина-а-а!!!

Ну не скотина ли?

Какая тут, ко всем чертям, феечка!

Да тут даже ангел матом заговорит!

Сколько мне силы воли требуется, чтобы не заорать на него благим матом, даже не могу оценить.

Штаны пропитываются насквозь, еле тёплая вода уже в кроссовках, промокает куртка, все, что под ней, вплоть до нижнего белья.

И всё это медленно, потому что после шока первого погружения я выныриваю и сижу на дне по горло в воде. Чуть теплой. Противной!

Цепляюсь пальцами за края купальни. Ошарашенно осматриваюсь, глупо раскрывая рот и уже нисколько не играя.

Какие, ко всем чертям, игры?

Купальня здоровенная.

Ничего подобного я никогда не видела.

Действительно чугунный чан, просто гигантских размеров, непонятно, на каком заводе такие монументальные банные принадлежности выплавляются. Этот чан встроен в кирпичную печь, и, судя по исходящему от нее теплу, постепенно подогревается. Недостаточно быстро, скажу я вам. Зубы начинают стучать, и губы, неверняка, синие.

Ох, я красотка сейчас, сто процентов… Нос - красный, глаза - припухшие, губы - синие… Звезда пленительного счастья просто. И все благодаря Кириллу. Отличный стилист. Быстрый, главное.

Чувствуя, как опять накатывает мутная ярость, стараюсь переключиться, продолжаю осматриваться. Из бревенчатой стены торчит широкий кран.

Такой… Массивный очень, под чугун старинный сделанный.

Конечно, всё досконально рассмотреть не получается, света мало, Кирилл не включил лампу, только тусклый свет попадает в маленькое окошко справа от меня.

Это не парилка, пожалуй, скорее помывочная.

Моё любопытство дает хороший результат, приступ ярости утихает, и получается взять себя в руки, чтобы продолжить строить из себя запуганного мышонка. Смотрю на Кирсана, надеясь, что моя беззащитность достаточно жалкая и привлекательная, чтоб нивелировать недостатки внешности.

Тварь подлая, кобель похотливый, гад гадский… Он подхватывает махровое белое полотенце с вешалки, скручивает его в подушечку и…

И что-то мне это напоминает…

Когда-то порно смотрела, там мужчина так же, в точно такой же позе стоял над женщиной в ванной и трахал ее в рот.

Жуткая картинка. Ужасная. Залипательная до безумия. Даже самой себе никогда не могла признаться, что… Не против попробовать.

Тем более, с мужчиной, к которому тянет. А к Кириллу меня дико тянет, иначе бы не позволила так над собой издеваться.

Поэтому когда он мою голову опускает на полотенце, откинув её назад, и прямо надо мной начинает расстёгивать ремень и ширинку, невыносимо медленными, ленивыми и такими откровенно похотливыми движениями, меня серьёзно торкает. Дыхание непроизвольно перехватывает, не получается спокойно сидеть, хочется понятуться к нему, помочь, самой расстегнуть ширинку и попробовать его на вкус, ощутить твердость, гладкость эту.

Прихожу в себя, ощущая, что полный рот слюны набирается.

Тут же осознаю, что ничего, по сути, не поменялось, и поведение Кирилла не выбивается из заданной парадигмы.

Передо мной расстегивает штаны и щурится презрительно и ехидно тот самый классический Кирилл-мудак.

И планирует поиметь меня в рот. В прохладной воде. В мокрой одежде. Да сколько еще буду падать-то? Дальше некуда же, вроде!

Поднимаю на него взгляд, стараюсь сделать глаза большими и испуганными. Мужчин это заводит, когда вот так, снизу от паха смотрят. Тут, главное, не переборщить, чтоб не начал дуреть и силу применять.

Потому что следующий шаг в такой ситуации - рассматривать во всех ракурсах член у меня во рту.

Нет уж!

Я резко сажусь, хлопнув Кирилла по рукам, уже тянущимся к моей голове.

— Нет, я не хочу, — говорю тихо, но очень твердо.

Вру безбожно, от этого даже слёзы опять накатывают.

Неужели я вернусь однажды домой в свою одинокую квартиру, и буду смотреть на мужчин, не желая никого из них, и живя всю оставшуюся жизнь вот этими воспоминаниями?

Мамочки, как же ужасно это всё.

Я не свожу с Кирилла мокрых глаз.

Он внимательно изучает меня, глаза темные, страшные такие… И меня это возможное насилие, которое он наверняка проигрывает сейчас в мозгу, заводит. По-извращенски сильно.

Не хочется даже думать, как поступлю, если он с собой не справится…

Но Кирилл показывает выдержку, убирает руки от полурасстегнутой ширинки, стягивает через голову футболку, поигрывая мускулами. И я смотрю на этот стриптиз, внутренне облизываясь. Там есть, что показать!

Он видит мой взгляд, усмехается довольно, стаскивает брюки вместе боксерами.

Ох…

Член стоит уже вовсю, готовый… Облизнуть, взять в рот головку розовую, пососать, внимательно рассматривая его лицо в этот момент…

Ерзаю в воде, которая вообще уже не кажется прохладной. Наоборот - обжигает! Парит!

Кирилл кидает одежду в сторону вешалки, и она виснет на крючках. Это получается так эффектно и впечатляюще, я чуть опять не забываюсь, что нужно изображать бедную овечку и страдашку.

Вступает в чан с водой и садится напротив меня. Вода выливается за края, плещется по деревянному полу и уходит по водостокам.

— Надо, чтобы захотела, — с коварной улыбкой искусителя шепчет Кирилл и снимает с меня мокрые кроссовки, отшвыривая их в сторону.

— Не получится, — отвечаю я, чувствуя, как першит в горле. От жажды. От желания получить его всего. Но пока нельзя. Надо приручить. Надо заставить по-другому на себя взглянуть. Немного жалости, желания защищать, оберегать. Дура я, все же. С самого начала надо так было себя вести! А я чего-то воевала с ним…

И теперь просто позволить ему отыметь себя в рот - плохая идея. Хоть и дико заманчивая.

Да, нескоро я попробую на вкус свою сексуальную фантазию такими темпами…

— Почему? — интересуется Кирилл, продолжая лениво изучать меня, улыбаться. Вот только глаза его не участвую в общем веселье. Слишком жадные. Жесткие.

— Мне… Не нравится такое… Плохие воспоминания… - Кирилл не комментирует, ждет продолжения. Я облизываю губы. Невинно, совершенно невинно, конечно же! И, дождавшись липучего взгляда на них, продолжаю еле слышно, - в школе… Меня часто трепали за волосы, обижали, обзывали… Били постоянно.

— Кто? — ледяной голос, от которого я неожиданно покрываюсь мурашками.

— Папа то же самое спросил, когда синяки на мне увидел, — усмехаюсь я. — Пришёл в школу и начал выяснять у моего одноклассника, зачем он бьёт меня учебниками и портфелем, зачем за косички дёргает?

Я жду, пока Кирилл успокоится, потому что его неожиданно разбирает дикое веселье. Наконец, он перестает ржать, смотрит на меня с насмешкой. Ему моя проблема явно кажется надуманной:

— И что же твой мучитель ответил?

— Он ответил: «А зачем она такая красивая?», — шепчу я , упираясь в него строгим и одновременно беззащитным взглядом. — Ему было восемь, ты старше, вроде. Ты можешь сказать, что я тебе нравлюсь, но не делаешь этого…

Кирилл гладит под водой мои щиколотки прямо через одежду, а мурашки от его пальцев - по всему телу. Хочу к нему податься - губы эти смеющиеся покусать…

Дура я все же…

— А папа твой что ему сказал? - Кирилл словно понимает мои порывы, считывает их, смотрит вопросительно, ожидая, когда же не выдержу, кинусь на него.

— Папа,— я вздыхаю от воспоминаний того времени. — Он строго заявил: «Она такая красивая, чтобы любить её, беречь и защищать».

И от того, что я говорю это совсем тихо шипящим, тревожным голосом, Кирилл замирает. В полутьме поблёскивают его большие глаза, и он кажется мне нереально красивым… Хотя, он и есть такой. И я запомню, я нарисую его вот так, в полумраке, полуобнаженным, с мерцающими жесткими глазами и серьезным лицом… Нарисую и повешу над своей кроватью. И никогда не стану искать себе другого мужчину. Потому что так хотеть, это свою душу отдать, сердце раздарить и остаться ни с чем, когда бросит.

А он бросит…

Кирилл тянется ко мне за поцелуем.

И нет у женщины сил, чтобы сопротивляться мужской воле...

Зато есть вредность и брезгливость.

— Я не буду заниматься любовью в воде, где плавали мои грязные кроссовки, — шепчу ему в губы. — Это не гигиенично!

— Понял, — тут же отвечает Кирилл и выпрыгивает из чана.

— «Выполняй», — мысленно приказываю я.

Глава 22

Глава 22

Парилка большая, с двумя рядами широких лавок. На полу плитка, сверху - деревянные щиты. Печь красивая, кованная. Камушки, как с картинки, греются в специальной сетке. Ушат, тазики, ковшики - всё из дерева. Жара, под потолком - фонарик круглый, как в мареве, светит неярко.

А я в одежде мокрой. Мерзну.

Специально не хотела же выбираться из чана, терпеливо ждала, когда Кирилл вернется. Дождалась… И, похоже, переоценила себя. Сейчас трясусь, не согревает совсем баня.

Кирилл не медлит больше и не разговаривает, нетерпеливо раздевая меня одной рукой, а другой кидает полотенца на лавки.

Куртка падает, штаны, нижнее бельё. А мне всё холодно, я к тёплому, твёрдому телу мужчины льну изо всех сил.

Зуб на зуб не попадает, вот честно! Я не специально, я замерзла просто!

Кирилл садится на полотенце и меня тянет на себя.

— Попарим тебя, чертовка? — мурлычет мягко-мягко, и это такой контраст с его прежним поведением, что я поддаюсь.

Мне уже не хочется играть, хотя что-то внутри сопротивляется, верещит тревожно о том, что надо придерживаться прежней линии, что надо еще как-то покомандовать, мягко и нежно, но продавить свое…

Но руки Кирилла такие внимательные, а губы - горячие, что я поддаюсь.

Нет, совсем я не борец, что бы он ни думал, как бы меня ни называл… Не Чертовка, вообще.

Овечка, скорее, покорная, или кошка блудливая. Ее погладили - она и прогнулась…

Стыдно про такое думать, страшновато осознавать себя в подобном качестве… Но куда деваться… если это правда?

Решаю пустить ситуацию на самотек, тем более, что сделать-то все равно ничего не смогу сейчас, да и не хочу ничего делать.

Кирилл сажает на себя, он голый, мокрый уже от пара, мои ладони пугливо скользят по каменным плечам, невольно раскрываю губы, потому что воздуха не хватает. Жарко так, жарко становится!

Вот как так? Только что было холодно, трясло всю, а теперь - плавлюсь от жара, с ума схожу.

А Кирилл добавляет, еще и еще! Губы скользят по коже, словно угли горячие обжигают до сладкой боли.

— Замерзла совсем, чертовка моя, — бормочет Кирилл, непрестанно гладя, тиская, целуя так часто, так основательно, что я соображать перестаю, — дурак я, забыл, что мне в чане вода - самое оно, а тебе - холодная… Холодная была?

— Д-да… — получается у меня вполне в стиле игры, жалобно и няшисто. Еще и носом трусь о его висок, голова кружится от запаха мужчины, дуреет. Сладко так, волнительно.

— Сейчас согрею, сейчас горячо будет…

Ощущаю, как меня чуть-чуть приподнимают за бедра, мягко сажают на член. Замираю, немного прогнув спину, и от этого угол проникновения еще сильнее, еще глубже.

Ах… Это так… Так горячо…

Голова летит, руки скользят, не в силах ухватиться за гладкие скользкие плечи, и опора мне - только сильный, каменный мужчина подо мной – без спешки, но очень жестко загоняющий член в готовое к такому безумству тело.

Черт, я всегда для него готова, похоже…

Я расставляю еще шире ноги, коленками его бёдра зажимаю.

Теперь я - наездница.

Прикрывая глаза от удовольствия, медленно сама наседаю, скольжу вверх и вниз. Кирилл дает мне полную свободу.

Это ведь что-то новенькое, новый уровень наших отношений. Я веду!

Что хотела, на самом деле, играя?

Увидеть его другим.

Чтобы вот так, как сейчас, гладил, целовал нежно и прижимался, носом ведя между моих грудей. Чтобы пальцы его в моих волосах, и не властно сжимал их в кулак, а страстно собирал, не дёргая, а словно направляя чуть вниз, подсказывая, что нужно мне шею подставить для его колючих поцелуев.

И чтоб тоже хотел иного.

Иного секса, где я сверху, где раскрылась, как жадная, жаркая любовница и желаю его… Мужчины, оказывается, любят, когда их хотят, это всё бредни, что им всё равно. Хрупкие и ранимые, желающие ласки и внимания существа… Даже гадский солдафон стонет, когда я, чуть подрагивая бедрами, насаживаюсь плотнее на его член и глажу, трогаю, целую. Он отвечает…

Он так отвечает!

Я же растворюсь в нём! Пропаду, если так дальше пойдет!

Он мне грубым, жёстким нравится очень, а таким, как сейчас, открытым, нежным, просто поглощает моё сердце, мою душу, я в нём, я полностью его. И о чем бы в момент невероятного возбуждения не попросил мой жаркий любовник, я бы всё для него сделала. И плохо то, что секс закончится, а желание принести себя в жертву останется.

Влюбилась. Хорошо бы, если б он тоже, вот так же сильно, что рыдать хочется, прижимая с силой его голову к своей груди.

Прорывается голос, все внутри собирается в комок, дрожит, сил нет двигаться, но и остановиться невозможно!

Насаживаюсь грубее, быстрее.

Толчки резки, член проникает так удачно, что глаза сами собой закатываются, я вцепляюсь с силой в своего любовника, внутри всё напрягается, трепещет. И освобождение приходит бешеной волной, одновременно сладкой и болючей. Я гнусь, крича от яркого, острого оргазма. По телу дрожь, волна за волной. Неостановимо.

А Кирилл не выпускает, держит, плотно на себя насадив.

Двигаюсь еще разок, натертый клитор касается его паха…

И второй оргазм… Вот это ново. Я воздух горячий порциями хватать начинаю, лечу в пропасть, потеряв на время слух и зрение, и в итоге скручиваюсь на Кирилле, склонив голову ему на плечо и чуть ли не плача, продолжаю извиваться в его руках, на его члене.

— Хорошая девочка, — слышу его хриплый голос.

Он за ягодицы приподнимает меня и снизу вверх делает несколько толчков. В этот момент член , кажется, ещё сильнее увеличивается, достав внутри меня странно-болезненные, сладкие точки, и я, продолжая пребывать в ослабленном… да ладно - охренненном состоянии, продолжаю трястись от удовольствия. Чувствую, как пульсирует внутри меня Кирилл, как я сама ему в такт сжимаюсь и разжимаюсь. Рыдаю, натурально, только беззвучно, потому что голос всё так же пропадает.

Кирилл отыскивает моё лицо во влажной копне иссиня-чёрных волос. Настойчиво, горячо целует.

— Срывает крышу от тебя, чертовка! Сил нет, — он аккуратно снимает меня со своего ещё бодро стоящего члена, немного морщась, видимо я хорошенько попрыгала. Не всё коту масленица, любишь наездницу сверху, терпи натёртый член. — Попарю тебя, завтра голос прорежется.

Говорит устало, закидывая меня на верхнюю полку. Я, покачиваясь, сажусь. Это в первый и последний раз у меня секс в парилке. Тяжеловато. Я уже согрелась и, похоже, перегрелась.

— Сейчас, как бы жарко не было, глотаешь пар ртом, вдыхаешь полной грудью. Кашель – хорошо. Давай.

Он подкидывает на разогретые камни воды из деревянного ковша. Лицо палит клубом пара. Я тут же глаза закрываю и вдыхаю, как велено. Пар пропитан запахом хвои. Похоже, добавлено пихтовое масло. Или веники тут из пихты…

Это должно помочь. Поэтому я перестаю изображать немощную мышь и через “не хочу”, дышу-дышу, лишь бы вернуть голос.

— Как?

Я открываю глаза, глядя на румяного довольного мужчину, который, уперев руки по обе стороны от меня, стоит ниже, поэтому ртом дотягивается губами до моего правого соска , распухшего от ласк и пара. Я откидываю его влажные волосы со лба назад и запрещаю себе ласкаться. Даже в таких диких условиях я его хочу. Опять хочу. Только что кончила, так кончила сильно, как никогда раньше… И снова все. Кошмар какой-то, ужас…

И это необузданное, дикое чувство не поддается никакому контролю.

Улыбаюсь в ответ.

— Ложись-ка, веничком пройдусь.

— Несильно, — жалобно стону я и покорно ложусь на живот.

— Несильно, — усмехается Кирилл и выполняет мою просьбу.

Лёгкий жаркий массаж. Немного голову туманит жар, я плохо баню переношу обычно, и Кирилл понимает это, вскоре на руки к себе забирает. Я даже тела его не чувствую, чуть соскальзываю, он весь мокрый. Голова проваливается в сладкий дурман.

Прихожу в себя на диване, завёрнутая в белую простынь. Кирилла нет, париться ушёл дальше, а я полулежу, ощущая невероятную легкость во всем теле.

Как заново родилась, не чувствую прохлады больше, мне невероятно хорошо. Такая слабость наваливается, что гостиную удается рассмотреть не с первого раза.

Диван, стол с лавками и два стула. Все в дереве, все добротное и стильное. Кто этот Юрий, что у него такое жилье?

Камин с топкой. Снимаю войлочную шапку с себя. Это оказывается будёновка с красной звездой. Забавно…

В камине пляшут языки огня. Красиво, завораживающе…

Двигаться не хочется, но я бы не отказалась попить.

Да и Кирилл, наверно, тоже…

Иду по направлению к кухне, там, наверняка, есть пиво в холодильнике. Сама я не буду, но мужчины обычно любят после бани.

Кухня вся из дерева, холодильник тоже под дерево. И в нем нет пива.

Интересно… Воду взять?

Чаю бы неплохо…

Хорошенько закрутив над грудью простынь, ставлю чайник со свистком на индукционную плитку, мельком гляжу в небольшое окошко.

За окном разгулялся день, светит яркое солнце. Река коричневая с желтоватыми барашками на волнах. В неё уходит тёмная пристань, на конце которой стоит нагой мужчина.

И я замираю. Широкие плечи, узкие бёдра, классическая мужская фигура с обалденным рельефом мышц. Белая кожа, светлые волосы, как ледяная скульптура на фоне северной природы, в которой краска только в тёмно-зелёной тайге.

Поднимает руки вверх, красиво вырисовываются мышцы спины. И ныряет, без плеска исчезнув в тёмной воде.

У меня сердце ёкает. А вдруг не вынырнет…

Всё. Я попала. И серьёзно. Даже когда он выныривает, не перестаю беспокоиться.

Как о своем…

Моим будешь, самодовольный грубиян, засранец. Навсегда.

Свистит чайник, а я не двигаюсь, заворожённо смотрю, как выбирается на пристань мой мужчина. Улыбку вызывает его прекрасный, испугавшийся холода пенис.

— Ты оглохла, что ли?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Юра по-хозяйски снимает чайник. Лазит по шкафчикам, споро заваривая чай и сервируя стол.

— А если бы я голая была? — недовольно шепчу я.

— Так почему ты не голая? — усмехается лесник. — Я так надеялся.

Он не смотрит на меня больше, чай нам заваривает и отправляется обратно в недра дома.

— Кирюха! Пива нет! Пряники мятные, как ты любишь! И она мне голой не показывалась!

— Пиздуй! — отзывается с улицы Кирилл.

Они смеются, и я тоже усмехаюсь, лезу смотреть пряники.

Глава 23

Глава 23

Кирилл

В бане у Юрки - большого любителя этого дела, полно приятных мест, куда можно поместить женщину. Для расслабления тела и мозга. И я постоянно думаю, о втором этаже, где тепло и свежее бельё на двуспальной кровати.

Конечно, я немного переборщил с контрастными процедурами, не спорю. Хотя бы потому, что теперь транспортировать Чертовку до нашего дома придется на себе, и потом тоже будут сложности с поиском обуви ее размера. Ножка-то крошечная.

Мои кросы или Юрки не подойдут, лапы у нас сорок последнего размера.

Но ничего, это решим.

Главное, сейчас женщину, решившую поиграть в невинность и слабость, поддержать. Вон, как любовалась на меня в окно. Юрка, скотина, завалился в баню, по морде разочарованной вижу, что голую чертовку не узрел. А вот хрен!

Накидываю полотенце у входа в дом, совсем не хочется возвращаться в парилку, купание пошло на пользу, чувствую себя в норме. Отдельное удовольствие, напарившись, с разбега прыгать в него и ощущать, как кожа воспринимает воду - теплой и приятной.

Юрка доделывает мою работу, докалывает дрова прямо у входа в баню. Я не спешу к своей чертовке сейчас. Надо сосредоточиться, просто нельзя к такой хитрой бестии расслабленным подходить, игры у неё.

— Ну чего? — Юрик, косится на меня, с размаху вбивает колун в дерево.

— Нормально, — отвечаю я так же немногословно.

Брат у меня - тот еще бирюк, из леса вылезает только при крайней необходимости, разговаривать скоро вообще разучится. Вон, Марту напугал…

— Я тогда к берегу пойду, — информирует он меня.

Берегом мы называем дом, куда я привез Марту. А этот, дом лесничего, зовем Поляной. По месторасположению, понятно да?

Оба дома относятся к лесничеству, где Юрка - король и бог. Но Берег - гостевой дом, там в сезон останавливаются богатые туристы. Очень богатые туристы.

Про это место не знают мои друзья, моя родня, Кит не знает. Да и не надо. Юрка тут таких людей принимает иногда, что снайперы на каждом дереве висят, охраняют…

Чистое место, пустое. И в то же время - никто лишний не проберется. Это только кажется, что тут глухо, на самом-то деле - вообще не так.

Я не думал, что когда-нибудь придется здесь прятаться, а оно вон, как пригодилось…

Зацениваю деликатность брата, сходу подметившего, что между мной и Мартой сейчас все не особо легко, киваю, желая поблагодарить, но тут он продолжает:

— Надо лодку глянуть. Чтоб не как в прошлый раз.

Все, желание благодарить отпадает сходу.

Прошлый раз, кстати, единственный, когда я немного лажанул с заездом на берег, Юрка мне будет припоминать всю жизнь , похоже. Типичный гребанный Кирсанов.

— Обломился, она прикрылась, — с усмешкой протягиваю я.

— Не в моём вкусе, — умалчивает о шрамах.

Шрамы, шрамы… надо бы всё же узнать. Не особо имеет для меня значение, но, похоже, ей это нужно. Там, судя по обмолвочкам, не самая простая жизнь была у девочки.

— Да, я помню твои вкусы, — усмехаюсь над Юркой.

— И чтобы было за что подержаться! — он кидает колун себе на плечо и, насвистывая весёлую мелодию давно забытой похабной песенки, уходит от бани в сторону леса.

На свист прибегает Фазер, пес Юрки. Вместе с хозяином идёт к Берегу.

Юрик у нас - любитель дам в теле. Точнее, он никого не любитель теперь, там своя трагедия и свои махровые тараканы в голове. Но да, Марта не его формат.

Зато для меня идеально подходит.

Я даже соскучился.

Разворачиваюсь, иду обратно к моей игривой женщине, запираю дверь на все замки, чтобы уже никто не вошёл без моего разрешения.

Глава 24

Глава 24

У нее глаза кажутся темными совсем, такими… Отчаянными очень. И одновременно - возбужденными.

Тяжело соблюдать дистанцию с женщиной, находящейся в таком чувственном раздрае.

Конечно, можно проявить упорство, можно, как вчера вечером, не слушать и просто взять ее.

И тело мое хочет. Очень хочет.

Чертовка видит эту реакцию и не может сдержать судорожного подрагивания ресниц. Жадного такого. Немного не совпадает с выбранным ею образом, но говорить ей про это не буду.

Пусть считает, что все идет по плану.

В принципе, мне даже нравится, почему нет?

Очень она завлекательно смотрела на меня снизу, когда в чане сидела… Глазки такие… М-м-м…

Еще бы ротик раскрыла для члена, цены бы ей не было…

По хорошему, не надо бы её второй раз за день, и без того накончалась, устала. Мне-то - в легкую, а она слабенькая еще…

Но так захотелось, черт… Она такая была уверенная в своей игре, в том, что я ничерта не понимаю, что ведусь.

Не скрою, в лесу повелся. На полсекунды.

Но глаза-то закрыть можно и обморок изобразить - тоже. А как пульс обмануть? А реакции тела, которые я отмечаю машинально, на автомате анализируя не только желаемые проявления, но и нежелаемые?

Вывод напросился сразу - моя подопечная решила поиграть в няшку.

Ну пусть.

Женщина же.

Хочется ей играть, я поддержу. Поиграю. А заодно проверю порог допустимого…

Например, сейчас дико хочу ее выебать опять, как ночью. В рот и вкусную круглую попку.

Вот и посмотрим, насколько далеко она позволит мне играть…

Юрка свалил, пусть и ненадолго, моя Чертовка может всласть поорать. А я кайфану…

Ей белая простынь идет, подчеркивает черноту влажных волос и белизну кожи.

Вкусная, пирожное кремовое… Облизать, нагнуть прямо тут, на колени поставить… Ух!

Но тут она указывает мне на стол. Там стоят чайник, чашки и высыпаны мятные пряники в миску.

И тут что-то во мне дёргается, рвётся и с треском падает. Разбиваясь на куски. Она меня ждала, она накрыла на стол. А я, блядь, опять о сексе.

Животное.

Я – животное, мне всегда было это в кайф, но не теперь. Откуда-то совесть сигналит. Вспоминаю, как переоценил силу воли и стойкость Марты. Хотел испытать, кинул в чан. Вода в чане для меня всегда была теплой, а ей прохладная оказалась.

Губы синие!

И взгляд такой беззащитный…

Не играла ведь в тот момент! Точно не играла!

Идиота кусок, чуть не заморозил!

Животное.

Нет, всё просто. Я забыл, что можно любить не только своего сына, заботиться и беспокоиться, но можно так же о своей женщине думать постоянно. Любить разучился.

— Буду знать, что ты любишь к чаю,— шепотом говорит она, чуть заметно пританцовывая.

Вот она играла, вот она влюбленная. Как погода северная: то холодная, то жаркая. У моей Марты и в июне снег может выпасть.

Да, забыл я, какие они… Интересные.

— Согрелась? — подмигиваю ей.

— Да, — улыбается, — тут чай Юрий сделал. Ты любишь липовый?

— Люблю, — получается как-то двусмысленно.

Сажусь на стул. Она, немного помявшись, двигается на противоположную сторону стола, но я резко вытягиваю руку, ловлю её, сажаю себе на колени.

Ахнув, пытается сесть ровнее. Попка елозит. Член встаёт.

И Марта это все, естественно, просекает. Попробуй тут не просечь, когда уже ломит внутри, ноет и в мозг бьет с дикой силой.

Вдыхаю запах её длинных волос, тереблю пряди.

— И что? Даже не поговорим? — с нескрываемой обидой спрашивает она.

Животное, ты способно говорить? Да, я хотел узнать о её шрамах. Но как справиться с желанием взять ее опять прямо сейчас?

Глава 25

Глава 25

— Ты хочешь… говорить? — судя по многозначительной паузе и еще более многозначительной твердости под моими ягодицами, разговоры – вообще не то, чем сейчас планирует заняться Кирилл.

Это понятно и, наверно, даже не обидно. Наверно. Но во мне волей-неволей прорываются обидчивые, такие инфантильные нотки… Бабские. Которых сама не люблю и никогда не думала, что такое буду ощущать.

Но вот ощущаю.

Желание… Ну, не знаю… Быть понятой? Или просто, чтоб мужчина, к рукам которого почему-то привыкла в такой рекордно короткий срок, что самой не по себе, пожалел… На эти самые руки взял и унес в даль далекую…

У каждой женщины подобный атавизм зашит в голову. А те, кто думает по-другому, просто еще не встретили того, к кому хотелось бы на руки. Или встретили, но не распознали…

Вон, Светка своего полкана тоже не сразу распознала… Долго присматривалась. Даже, когда спать с ним начала, все равно в душу не пускала. Может, потому он и закусился настолько сильно, что даже на развод пошел, только чтоб ее удержать рядом.

А я вот - не Светка.

Я - сразу влипла. И наглухо. Возможно даже, что и не сейчас, а еще год назад, в номере отеля, когда незнакомый мужчина впервые положил мне на плечи тяжелые ладони, присваивая себе. Пусть на ночь. Но до дна. Полностью.

Сегодня - крайне насыщенный день, столько событий! Столько неприятных открытий. И о себе в том числе.

Я намеревалась играть, я - играла. Так почему сейчас обидно? Ведь все идет по плану? Ведь мужчина ведется? Делает то, что мне нужно? А я - не могу эмоций сдержать…

Он хочет секса.

А я иррационально и глупо хочу эмоций.

— Давай… — ощутимый толчок снизу, тяжелая рука давит на живот, прижимая к каменно твердому телу, не позволяя шевелиться, горячее дыхание на шее будоражит и подчиняет, и я бессильно поворачиваю голову так, чтоб ему было удобно целовать. Покоряюсь. — Поговорим… Расскажи про шрамы.

А вот этого не надо! Словно ушатом воды холодной облитая, прихожу в себя мгновенно.

Вздрагиваю, выпрямляюсь, буквально в струнку вытягиваюсь и даже, безотчетно, делаю попытку вырваться.

Но не пускает. Опять чуть-чуть обозначает движение снизу, опять ладонью – по животу – уже выше, к груди, нащупывая те самые шрамы, про которые спрашивает, трогая их довольно грубо, но не больно. Словно пытаясь создать свою, тактильную историю событий. А я почему-то всхлипываю. И удивленно замираю, поражаясь своей реакции. Про шрамы никто никогда не спрашивал. Тот парень, лицо которого навсегда перед глазами моими будет, просто убрал руки, пробормотал что-то невразумительное, встал и убежал прочь.

А я в тот день впервые задумалась о смерти. И о том, что, возможно, лучше бы погибла в той аварии. Проще все было бы.

— Авария, да? — урчит мне в шею большой, опасный зверь, а пальцы опытно проникают под полотенце, узел слабеет, развязывается, концы ткани опадают вниз, оставляя меня голой. Беззащитной. Вздрагиваю, пытаюсь прикрыться, но не пускает. Как-то очень легко отклоняется назад вместе со стулом, разворачивает меня на себе, заставляя сесть верхом.

Очень неоднозначная ситуация: я – полностью голая и почему-то сейчас особенно ощущаю свою беззащитность, уязвимость, невольно пытаюсь прикрыться, но Кирилл силой убирает мои руки, изучает покореженную, бугристую кожу под грудью и на животе, пальцы его продолжают скользить, исследовать, внимательно и неожиданно осторожно.

А я, невольно вздрагивая от настойчивых жадных прикосновений, изучаю его лицо. Ищу на нем признаки недовольства моим уродством. Понимаю, что такой реакции, как с тем, другим мужчиной, не будет, потому что Кирилл уже все видел совсем недавно, да и в первый раз тоже. Изучил, рассмотрел и даже целовал… Ох… Воспоминания о нашей первой ночи предсказуемо заставляют зажечься, непроизвольно изгибаюсь, словно сама упрашивая потрогать, посмотреть… Ничего не могу с собой поделать, это инстинкты просто.

— Авария, — выдыхаю, наконец, получается почему-то одновременно жалко и горячо. По крайней мере, глаза у Кирилла темнеют все больше, а ноздри подрагивают возбужденно, — на трассе… Лопнуло колесо… Переворачивались несколько раз…

— А водитель? — пальцы продолжают скользить, вычерчивая историю моего уродства, и это так тонко бьет по нервным окончаниям, которых там, в рубцах, и быть не должно, что я вздрагиваю каждый раз.

— Водитель… Ох… — сложно сосредоточиться, да и нет необходимости.

Обычно я, вспоминая аварию, напрягаюсь, реальность давит, бьет по голове, закрывает страшной , черной бедой, но сейчас это все смазывается, теряет свою актуальность. Просто авария. Да. Была. И все.

— Водитель отделался синяками… А я… Не была пристегнута.

Это все было. Это все прошло. Вспоминать не страшно и не больно. Никак. Гораздо важнее то, что пальцы не останавливаются. Не тормозят, погружая меня в эротический транс. А еще подключаются горячие губы, они скользят по плечам, потом - ниже, к груди… И это практически больно! Эта сладкая боль вытесняет ту, другую, черную. Фантомную.

Десять лет назад я поехала отдыхать. Со своим женихом, на машине, в Калининград…

Глава 26

Глава 26

Десять лет назад я поехала отдыхать. Со своим женихом, на машине, в Калининград.

Мы должны были пожениться в сентябре, а в отпуск рванули в августе. Я не особенно любила автомобильные путешествия, хотела лететь, но Марат уговорил, расписывая прелести неторопливого роуд-муви, где мы должны были останавливаться во всяких красивых местах, купаться в речках, валяться на чистых простынях самых лучших отелей, гулять по милым улочкам старинных городов… Я была влюблена, планировала свадьбу и нашу совместную веселую и счастливую жизнь… Папа был против, и, наверно, еще и это послужило дополнительным стимулом для моего согласия.

Всю жизнь, с рождения и, особенно, после смерти мамы, папа меня контролировал. Достаточно жестко, так, как только умеет человек, привычный командовать людьми, медик с постоянной огромной ответственностью за свои действия, заведующий научно исследовательской лаборатории военной академии.

Собственно, я и проблем особых не создавала, но в подростковом возрасте случился обычный бунт, жестко подавленный отцом. А потом, в старших классах школы – первый роман…

Марат был старше на три года, красивый, успешный, спортсмен и будущий юрист. Мечта всех девчонок, понятное дело.

Почему он обратил внимание именно на меня, до сих пор загадка.

Но факт остается фактом, из всей пестрой стайки школьниц, десятиклассниц, с громким щебетом топающих по весенней улице на занятия по ОБЖ, которые у нас были в другом корпусе, стильный парень на спорткаре выбрал для подката конкретно меня.

До выпускного мы держались за ручки, целовались и перепробовали много чего интересного из мира петтинга, кроме того самого.

Я, в принципе, была бы вообще не против переступить последнюю черту, не дожидаясь совершеннолетия, но Марат не торопился. Уже много позже я поняла, что тут, скорее всего, папа свою роль сыграл. Поговорил, наверно, по-мужски, придавил авторитетом.

А тогда я была совершенно без головы, словно сумасшедшая, не думала ни о чем, кроме него, моего красивого Марата.

Не желала учиться, чуть ли не бросила художественную школу, рисовала только его, своего парня. Постоянно. Везде. Потом, после всего случившегося, было особенно тяжко невольно натыкаться взглядом на его изображения…

Первый секс у нас случился уже после моего восемнадцатилетия.

Не скажу, что впечатлилась, было неприятно, больно, а возбуждение и благоговение, накатывающие на меня регулярно в присутствии Марата, не смогли пересилить болючие ощущения от первого проникновения.

Потом, через недельку примерно, стало полегче, а потом и совсем хорошо.

Особого кайфа во время секса я не испытывала, оргазмов, как в любовных романах, тоже, но не переживала, считая все прочитанное когда-то художественным преувеличением, а рассказы подружек - вообще бредом и больными фантазиями.

Марату все нравилось, я радовалась, что Марату все нравится, и не парилась ни о чем.

Все было хорошо, впереди была целая жизнь…

Самого момента аварии я не помню. И до сих пор считаю это счастьем.

Просто мгновение до – когда мы летим, скорость огромная, но я спокойна, возбуждена немного и полностью доверяю Марату. Он же – опытный водитель, гонщик, у него – отличная машина…

А потом хлопок - машина начинает вилять, Марат ругается, пытаясь ее удержать, а я только-только начинаю пугаться, даже не пугаюсь, а просто цепенею, странно и нелепо вцепившись в ручку на дверце…

И сразу – после. Когда открываю глаза в больнице и вижу рядом папу.

Потом мне сказали, что виновных в случившемся нет, так бывает… И что инстинкты водителя такие - вывернуть руль в сторону от себя, подставив под удар пассажира. Он в этот момент не думает. Совсем.

Мы влетели во встречную машину, потом на обочину, перевернулись…

Марат отделался синяками и порезами от лопнувшего лобового.

А я… Я ударилась об это самое лобовое, потом меня мотало по салону, потом вынесло из машины и неудачно приземлило на покореженный пень. Острые сучья пропороли кожу на животе, буквально изрешетили ее.

Я должна была умереть прямо там, на месте. Но выжила почему-то.

Полгода пролежала на больничной кровати. Прогнозов не было положительных, все шло к тому, что останусь навсегда инвалидом.

Но папа подключил все свои связи, оперировал меня несколько раз его лучший друг, хирург с мировым именем. И лежала я, естественно, не в простой больнице.

В итоге, все же выкарабкалась.

За все это время Марат меня ни разу не навестил.

Сначала я переживала, что папа его наказал, может, даже посадил в тюрьму, а мне не сказал… Плакала, умоляя пустить ко мне жениха.

Устраивала истерики и голодовки даже.

И папа, судя по всему, из двух зол выбрав меньшую, просто отдал мне телефон и показал, где смотреть.

И я смотрела. По датам.

Первое появление в инсте Марата - примерно через неделю после аварии. Он - красивый, безумно красивый. С брутальными царапинами на лице. И девушка рядом с ним. Тоненькая и лучистая.

Потом - еще и еще.

— Но… Почему? — только и смогла выдавить я, бессильно откидываясь на подушки и глядя на отца.

— Ему честно сказали про прогнозы, Марта, — сухо, как и всегда, впрочем, ответил папа, — и нет, я ему не запрещал приходить. Просто он не захотел. Были вполне серьезные шансы, что ты не встанешь. А если встанешь, то навсегда останешься инвалидом.

Он был жесток. Резал по живому, разом отсекая гниющую плоть. Хирург же.

И мне было больно, потому что анестезией папа, как всегда, не озаботился. Или не посчитал нужным смягчить, зная меня досконально. Я же – его дочь. Кровь его. А значит, выдержу.

И оказался прав, как всегда. Я выдержала.

Сцепила зубы и начала изо всех сил карабкаться наверх из той ямы, в которую постоянно на эмоциях скатывалась.

Перенесла еще две операции, потому что было заражение, ткани плохо срастались, и что-то еще, чего я уже и не помню.

Потом, после того, как более-менее пришла в себя, доползла до ванной и посмотрела в зеркало на свой живот. Вернее, на то. что когда-то было моим животом, плоским и ровным.

Сейчас там разворачивалось поле боя, с окопами, рытвинами и следами взрывов…

Отвернулась, сморщившись.

Папа говорил, что рубцы можно будет убрать позже. Но не все, конечно. В этом мне не повезло.

Заново училась ходить.

И все время, постоянно, старательно заталкивала прочь все мысли про Марата. И затолкала в итоге.

Только по ночам видела в кошмарах свое первое пробуждение, глаза отца… И кричала.

А еще иногда видела свою неслучившуюся жизнь с Маратом. Дочь с его глазами. Мы жарим на улице шашлыки, она бегает вокруг, катается на велосипеде. А Марат гладит мой большой живот. Гладкий. И ему оттуда стучит наш сын. Так это все было отчетливо, что я физически ощущала… И после таких снов просыпалась в слезах…

Едва начав ходить и пройдя курс реабилитации, я уехала в другой город. Подальше от Москвы.

Здесь, в этом городе, жила моя школьная подруга Светка, единственная из всех, кто приезжал в больницу, отвлекал меня бесконечной болтовней и непрошибаемым оптимистично-пофигистичным настроем.

Она была полностью в курсе моей истории с Маратом, называла его “мерзким козлиной” и предлагала полный ассортимент женихов их провинциального города. Учитывая, что работала она дознавателем в прокуратуре, недостатка в мужчинах не было.

Папа был против отъезда, настаивая на дополнительной реабилитации.

Но я не стала его слушать.

И, переехав, старательно избегала всех упоминаний о том, чья я дочь.

Выводы из истории с Маратом я сделала логичные. Не факт, что полностью верные, но других не напрашивалось.

Мой отец - персона известная, вхожая к самому нашему всему… И я, как его дочь, тоже лакомый кусочек.

Правда, не настолько, чтоб ухаживать всю жизнь за мной, лежачей.

История эта невольно отразилась на моей жизни, заставив пересмотреть приоритеты.

Конечно, мужчины у меня после были, но очень недолго. В основном, одноразовый секс, короткий и невкусный.

Светка говорила, что мне просто не везет на мужиков, но я была уверена, что все дело в моем уродстве.

Из-за него не могу нормально раскрепоститься, даже раздеться не могу полностью!

Только с Кириллом получилось, да и то лишь потому, что он не спрашивал разрешения. Просто раздевал.

***

И вот теперь, сидя голышом на коленях крайне возбужденного мужчины, я уже даже не пытаюсь закрываться, не отвожу его пытливые пальцы.

И отвечаю на вопросы. Неудобные. Болючие. Раньше бы тут же сбежала, но сейчас…

— Это был твой парень? — мягкий выдох в шею, зубы легко скользят по плечу, только обозначая, не прикусывая еще.

— Да-а-а…

— Куда делся?

— Ах… Решил… Решил… Что ему не нужна девушка-инвалид…

Вот. Сказала. И надо же - не больно. Совсем.

Словно это все не со мной было.

Это какая-то другая Марта попала в аварию. Другая Марта мучилась от многомесячных болей, страдала, жить не хотела. Другая Марта переживала ужас от предательства близкого человека. Ее жаль, эту Марту. Наверно, она не должна была так страдать…

А я - другая.

Я дрожу в руках самого горячего в мире мужчины, я таю от его поцелуев…

— Он – дурак, — шепчет мне Кирилл, — идиот… Такую женщину проебал…

— Какую?.. — дышать тяжело, меня плавит от удовольствия, от нежности, руки, тяжелые, опытные, скользят, скользят по мокрой коже, а затем резко подхватывают и, не успеваю я даже вздохнуть, укладывают на деревянную столешницу.

Бессильно откидываюсь, цепляюсь за кромку стола, смотрю на чуть склонившегося ко мне мужчину.

Он красив, словно древнегреческий бог. Светловолосый, сероглазый, с тяжелой челюстью, жадным взглядом… Торс - результат активной жизни, вылепленный не спортивными нагрузками, а боевыми действиями, фигура не культуриста, а воина.

— Красивую до охерения, — коротко отвечает он, и слова эти ласкают, нежат не хуже, чем прикосновения, — сладкую, — продолжает он, резко срывает полотенце с бедер, и я тут же послушно перевожу взгляд на его готовый член, большой, ровный, эстетичный… — покорную, самую лучшую. — Кирилл дергает меня на себя за бедра и входит, плавно, неотвратимо, заполняя так правильно, так нужно сейчас, что я невольно выгибаюсь в пояснице и ахаю, — самую горячую. — Первое движение во мне отзывается чем-то болезненным, необходимым до дрожи, я это чувствую, но сказать не могу, только смотрю на него, склонившегося еще ниже, щедро трогающего меня обеими ладонями прямо по животу, по шрамам, — он, дурак, упустил такое…

— Дурак?.. — задыхаюсь от набирающих силу толчков, расторможенно раздвигаю ноги, чтоб еще глубже, еще больше! Так, как надо мне!

— Дурак… Я. Его. Найду. И. Прикончу. Хочешь? Хочешь?

Каждое его слово сопровождается резким на завершении движением, я теряю голову. Марево в глазах мешает видеть моего жесткого мужчину, слова воспринимаются сложно. Он что-то говорит… Про кого? Про Марата? Кто такой Марат? Я его лица не помню уже…

Шепчу еле слышно, уплывая в кайфе:

— Он – прошлое. Плевать... Забыть… Мое настоящее – круче.

— О, да, — слышу рычание своего ненасытного любовника.

И кончаю, умирая и воскресая в этом, новом для меня мире.

Глава 27

Глава 27

День, светло-серый, с неяркими легкими облаками, пропитан арктической прохладой. Я всё не могу привыкнуть к такому климату, вроде жарко, но раздеться нельзя.

Северная весна смотрит на меня, растрепанную, измученную и счастливую. Окунуться я не решилась, стою на крыльце…

Солнце в небе белеет, качается.

А я – лечу.

Когда в последний раз меня носили на руках? Не припомнить уже…

— Надо, — так говорит Кирилл, — а то брат скоро вернется. Нехер его обнажёнкой радовать…

Я не сопротивляюсь, он несет обратно в баню.

Легко так, совершенно не напрягаясь, сильный, очень сильный…

Ещё влажные волосы растрепано болтаются чуть ли не до пола, голова откидывается, словно шея разом становится слабой, не держит.

Мы идем через баню в спальню.

Белые простыни на кровати - прохладные. Их прикосновение к разгоряченной коже - отдельный вид блаженства.

Кирилл легко скользит по мне - вверх, лицом к лицу, опирается на локти, чуть касаясь, гладит грубыми пальцами по лицу, убирает волосы. Это почему-то ощущается даже интимней, чем то, что мы делали совсем недавно.

— Красивая такая, Чертовка… — бормочет он, и голос такой странный, словно открытие для себя делает. — Охереть, какая…

— Да? — я не знаю, что говорить, на самом деле, теряюсь совершенно.

Вроде как, между нами все понятно же… Секс, удовольствие взаимное… И… Больше мы ни о чем не говорили. Сейчас поговорим? Или опять нет?

Судя по упирающемуся в меня орудию поднятия настроения, не поговорим…

И я не против, на самом деле.

Очень уж странным вышел наш предыдущий разговор. Непонятным. Мне бы остановить мгновение, мне бы подумать… Хоть чуть-чуть.

Но времени на это все не находится.

Кирилл не оставляет ни на мгновение, он постоянно рядом, и я не успеваю осмыслить ничего. Либо злюсь на него, либо дуюсь, либо обалдеваю… Либо ноги раздвигаю.

Одно понятно: таких мужчин не было в моей жизни. И не будет, наверно. Наверняка.

Поднимаю руки, глажу по крепкой груди, невольно облизываясь. Хочу его себе. Совсем хочу.

Но не скажу. Никогда не скажу и вопросов о нашем дальнейшем взаимодействии не задам.

Все же, во многих вещах я очень консервативна.

И, кстати, если он сейчас сам про это заговорит, то каких слов я жду? Хочу? Согласна… На что?

— Ты женат, Кирилл? — вопрос вырывается сам собой, помимо воли даже, тут же замираю, прикусив губу, тревожно смотрю на него.

В принципе, нормальный вопрос… В обычной ситуации. А в нашей?

Кирилл застывает, удивленно пялится на меня, а потом… Начинает ржать. Громко, весело, взахлеб даже. Я оторопело разглядываю его примерно с минуту, а затем, внезапно обидевшись, изо всех сил толкаю ладонями в каменный торс.

Кирилл, видно, не ожидает от меня такой прыти, валится на бок на кровать, продолжая неистово ржать. А я, сморгнув непрошенные слезы, начинаю торопливо выбираться из покрывала.

Но не успеваю, меня хватают за лодыжку и тупо тащат обратно.

— Пусти! — рычу я раздраженно, — дурак! пусти!

— Дурёха, а не чертовка, — миролюбиво тянет Кирилл, не обращая никакого внимания на мои крики, и определяет на прежнее местоположение. Под себя.

Сопротивляюсь, бью кулаками его по груди опять, и тут же получаю наказание – небрежно раздвинутые ноги и вполне определенную угрозу секса. Потому что член оказывается в непосредственной близости от границы, за которой проходит унизительная для меня вещь – физическое, дикое совершенно, влечение к этому смеющемуся гаду.

Дергаюсь, глупо двигаю ногами, но ничего сделать не способна. Только пыхтеть злобно, отдуваться и прожигать взглядом опять склонившегося надо мной Кирилла.

— Не дергайся, Марта, — он опять убирает от моего лица волосы, кожа на пальцах царапучая. Приятно до дрожи. Сволочь какая… Приятная. — Ты обо мне так плохо думаешь, что даже смешно.

— Плохо? Плохо? — заевшая пластинка во мне никак не перейдет на следующую звуковую дорожку.

— Конечно, плохо… Неужели ты думаешь, что я стал бы тебя ебать, если б был женат?

— А что тебе помешало бы? — фыркаю я.

— Ну… Не знаю… Например, обязательства перед женой? Или уважение к ней? Любовь, в конце концов?

— Многим это не мешает!

— Я - не многие, — он становится невероятно серьезным, а пальцы переползают с лица на шею, чуть ласкают, а затем…

Затем он неожиданно поднимается, отпуская меня, и садится, опираясь на изголовье кровати.

Я пару минут лежу, тупо пялясь в потолок. Удивляясь. Он же, вроде, секса… Член стоял… Бросаю взгляд на простыню, топорщащуюся в районе паха, поправляюсь – стоит.

И что? Опять будет насмехаться? А потом трахнет? Вот и весь разговор…

— Я - вдовец, — неожиданно говорит Кирилл, вытягивается, разминает шею, — женился сразу после совершеннолетия… Первая любовь, первые отношения… Женился, родился сын. Никита, Кит. А через три года она… Рак, знаешь ли, бывает внезапным. Сгорела за несколько недель.

Я переворачиваюсь на живот, смотрю на него внимательно, ища на лице признаки… Ну… Не знаю… Боли? Сожаления? Он ее еще любит?

— Ты ее еще любишь?

Вопрос вырывается неожиданно даже для меня. зачем спросила? Дурёха…

А если скажет, что да? Что делать будешь?

—Любил, — коротко отвечает он, вытягиваясь сильнее, вдыхая и выдыхая нарочито медленней, — а сейчас… Сложно сказать, Марта… Это так давно было, столько всего произошло, что-то забылось…

— Мне жаль.

— Мне тоже, да. Кит вырос без мамы. Я, конечно, старался, чтоб он не чувствовал себя… Но все равно.

— Он на тебя похож?

— Немного, — Кирилл улыбается, тепло так, легко, — но больше на маму свою. Такой же… Улыбчивый.

— Мне кажется, ты тоже улыбчивый… — эта фраза тоже вырывается сама собой, я не контролирую уже то, что говорю, смотрю на него, опираясь на кулак и рассматривая лицо Кирилла пристально.

— Не-е-ет, — тянет он, — это вообще не так. Слышали бы тебя мои… Друзья.

— А у тебя много друзей?

— Нет, мало.

— А родственников?

— Тоже… Кит, Юрик… И все, наверно.

— Как ты с папой познакомился?

— Он меня спас, — пожимает плечами Кирилл, — если бы не он… Так что я теперь в долгу.

Это слово неприятно режет слух, хочется развернуть тему, пусть и опасную. Но я не успеваю.

Кирилл усмехается, оглядывая меня, лениво качающую ногой и рассматривающую его очень даже говорящим взглядом.

— Так что, я больше женат не был, особых привязанностей нет… Пока. И все, что тебе надо знать про меня, ты уже знаешь. А теперь ползи сюда и отсоси мне.

— Ах ты… — я опять задыхаюсь от гнева.

Ну надо же! Только-только нормально начали разговаривать, Кирилл немного приоткрыл свою вечную циничную маску… И все! Тут же все прекратилось! Опять он - гад, циник и хам! Ну вот как это все умещается в одном человеке?

С одной стороны – явно заботливый отец, поднимавший сына в одиночку, нежный, опытный любовник, очень тонко чувствующий человек, видящий меня иногда просто насквозь, а с другой – вот такое гаражное хамло?

— Ах я, — передразнивает он, с огромным удовольствием разглядывая мое красное от гнева лицо, потом скользит по кровати, тянет руки, ловит не успевшую среагировать меня, распластывает опять под собой, — ну ладно, так и быть, сначала полижу тебе. А потом - минет!

И спускается ниже, не слушая возражений.

Которых нет, собственно.

Он, конечно, гад. И сволочь. Циничная… Тварь… Ах… Скот… Просто скот… О-о…

Цепляюсь за простынь, выгибаюсь, непроизвольно шире раздвигая ноги, потому что невозможно по-другому, нереально! Как он это делает? Как он…

За окном - неяркий северный день, а у нас тут - просто африка…

Пусть дольше длится…

Я изо всех сил желаю этого и не догадываюсь, что моему безмятежному плотскому счастью срок - всего неделя…

Глава 28

Глава 28

В эту неделю мне постоянно кажется, что Кирилл совсем не спит: поздно ложится, рано встает.

Сладко терзает меня по вечерам, и не только по вечерам…

Но именно перед сном замечаю привычку: полежать со мной, пока не усну.

Но затем - встает и уходит. Я это чувствую.

Пару раз делаю вид, что уснула, а потом на носочках бегу по комнатам, чтобы постоять у окна и посмотреть, как он дрова колет или чем-то занимается в сумраках белой ночи.

Его спина, обтянутая майкой защитного цвета, невероятно соблазнительна, невозможно оторвать взгляда. Я и не отрываю. Смотрю. Подглядываю, от себя пряча причины всего этого безумия.

Почему-то кажется, что, если не признаюсь себе, то и, вроде как, все по-прежнему, и ничего не происходит…

Мир - где-то там, далеко…

И только отголоски его проникают в наше замкнутое пространство на двоих…

— Акварельную бумагу! Я просила акварельную бумагу! — ворчу я на Юрика, когда он навещает с покупками и привозит не то, что я просила.

Юра в ответ тянет губы в невероятно знакомой ленивой усмешке, я смаргиваю и отворачиваюсь…

Чертовы Кирсановы…

Манкие, как инкубы.

Приходится рисовать на бумаге для черчения. Хорошо, хотя бы карандаш есть, и у меня к концу десятого дня образовывается папка с рисунками.

Хит сезона – идеальное мужское тело. Кирилл позировать мне отказывается, и я накидываю его по памяти с большим тщанием и трепетом в сердце. Так же собираю небольшие намалёвки. Пребывание в таком красивом, немного сказочном месте пополняет тайные запасы моего вдохновения.

Дом на берегу стоит под сенью высоких сосен, но так удачно построен, что в окно спальни попадает раннее солнце.

И если не закрыть занавеску, то можно проснуться от яркого слепящего света, который будит настойчивее будильника. Я под одеяло пытаюсь спрятаться, но дверь скрипит предательски, и холодные руки ловят мои щиколотки.

Вскрикикаю от контраста, одеяло обрасываю и сажусь, чтобы посмотреть на мужчину своей мечты.

— Поймал! — торжественно объявяет Кирилл, продолжая держать мои ноги. — Вставай, малышка, я в жестокой борьбе с Юркой отвоевал нам пакетик маршмэллоу! Ты пробовала маршмэллоу, поджаренное на костре?

— Нет, сей изыск миновал моё меню, — улыбаюсь я, убирая пряди волос за уши.

У меня от постоянной улыбки уже щёки болят, но смотрю на Кирилла и взгляд не могу оторвать. Опять.

И кажется, что он тоже влюблён, глаза голубые светятся, как небо ясное, и хотя небо-то у нас северное и холодное, но оно тоже умеет завораживать.

Мой ледяной демон, мой северный зверь. Я с ума сойду от него. Сошла уже, сошла…

— Тогда вставай, сладенькое тебе с утра, — он подмигивает и на время исчезает под одеялом.

Ощущаю, как целует мои щиколотки, как мягкими касаниями поднимается к коленям…

И… Тормозит! Тормозит , практически, на границе кайфа!

Блин, оставил все же меня без сладкого!

Нет, там он меня не поцеловал, а я уже приготовилась. Ведь его пальцы так нежно ласкают бёдра...

Разочарованно постанываю, а Кирилл приподнимается, показательно облизываясь.

— Прости, я в одежде, — гадко сообщает он. — Это не гигиенично, к тому же я не водку с утра пил, а немного чая, как же к вашей сладкой письке присасываться таким грязным ртом?

Вот иногда… В общем иногда ему нужно вовремя затыкаться. А ещё женщин обвиняют, что несут всякую ересь.

— Да, я сейчас встану, — натянуто улыбнаюсь, безуспешно делая вид, что ничего особенного и не ждала, и вообще...

— Не обижайся, чертовка. Не могу я тебя всё время трахать, хуй, Марта, болит.

— Уйди уже! — смеюсь я и начинаю его хлопать ладонями по голове, которую он пихает мне между ног. — Язык когда устанет?

— Вот с этим нет проблем, — он резко поднимается и рядом с кроватью прыгает, так что кажется, дом трясется.

В штанах эрекция, и это мужчине к сорока годам. Здоров!

Остается только томно вздыхать, глядя ему вслед. Хлопает дверь, и я спешу подняться, потому что хочу быть рядом с ним.

Торможу у зеркала, задумчиво оглядывая отражение.

Хочу быть всегда такой же красивой, как в это утро.

Я так шикарно давненько не выглядела. Белое лицо, красивый румянец, губы припухли, глаза сияют невероятным счастьем.

Даже не хочется, чтобы мы уезжали отсюда, можно же, например, месяцок потусоваться? Думать не желаю, как там мои дела.

Вот зачем я об этом вспоминаю?

Улыбка испаряется. Я быстро убираю волосы и одеваюсь. Всё в ту же одежду, но почему-то пока меня это не волнует. Сейчас у меня период: «С милым рай в шалаше», когда на всё плевать, лишь бы любимый мужчина рядом.

Кровать привожу в порядок. Вступаю в кроссовки, в очередной раз поражаясь их прочности, все ведь перенесли, и с каким достоинством!

Выхожу в гостиную. За панорамным окном открывается взгляду вид на мангал с жарящимися на нем сосисками.

Стеклянная створка приоткрыта, и я выхожу на террасу.

— Смотри! — Кирилл скидывает сосиски на тарелку и показывает мне мешок с лакомством. — Делай раз, — он показывает мне деревянную шпажку и нанизывает на неё белый кубик, похожий на пастилу или зефир.

Я действительно не пробовала маршмэллоу, тем более пожаренное на открытом огне.

— Делай два! — он манит меня к себе.

Спускаюсь с террасы. Прищуриваюсь, глядя на светлое небо, что просвечивает сквозь ветки сосен. Подхожу к мангалу.

—Делай три! — как ребёнку, выдает мне сладость на палочке.

— Я так ещё не завтракала, — принимаю угощение.

— Да я знаю, ты любишь другое с утра пососать, — расплывается в улыбке Кирсанов.

— Кирилл! — возмутилась я. — Клоун!

— А ты чертовка, — он привлекает меня к себе и дарит сладкий поцелуй.

А потом я пробую маршмэллоу. Хрустящая корочка, а внутри вкусный крем. Невероятно! Я даже пристанываю от удовольствия , кивая головой в знак одобрения.

— Марта! Ты со мной должна попробовать все!

— Кирюша, я разборчивая, не могу пробовать всё, — смеюсь и сама тянусь к его губам.

Я хочу… Хочу, чтобы это не кончалось! Чтобы он всегда был таким, пусть немного едким, но любящим и внимательным. А я бы отвечала лаской.

Тянусь к нему обниматься, а Кирилл всем телом напряжён. Губы вроде и мягкие, но не целуют. Одной рукой дотягивается до бутылки с водой и быстро заливает угли в мангале.

Непонимающе застываю в его объятиях, головой понимая, что что-то происходит, а вот сердцем не желая принимать это.

Не надо, не надо, не надо!!!

Ну пожалуйста…

Глава 29

Глава 29

— Тихо, — неумолимо шепчет Кирилл мне в ухо. — Делаешь то, что я говорю.

После этого он насильно меня пригибает, и, оглядываясь, гонит обратно в дом.

Когда мы оказываемся в гостиной, Кирилл, шаря глазами по округе, тихо прикрывает за нами дверь и совсем закрывает её, хотя с какой целью непонятно… Если там кто-то есть, то в такой глуши можно спокойно бить окна…

Я со шпажкой в руках, на которой остаются ещё два кубика лакомства, словно привет из того короткого мгновения абсолютного счастья, что уже не повторится, послушно замираю. И только на третьей минуте событий моё сердце в груди словно сходит с ума. Бьется так сильно, что, кажется, через горло сейчас выскочит!

Кирилл продолжает осматривать округу, одновременно пятясь назад по коридору ближе к прихожей. Меня теснит, прикрывая собой от окон.

Мы погружаемся в темноту помещений, а значит, исчезаем из вида, если кто-то наблюдает за нами снаружи.

— Кроссовки сильнее зашнуруй, — приказывает Кирилл ледяным, строгим голосом, сам при этом очень ловко накидывая себе на плечо рюкзак.

Щёлкает пистолет, проверяется обойма. Пара ножей за пояс. Страшные у него ножи, я такие и не видела, лезвия по двадцать–тридцать сантиметров. Смотрит исподлобья вперёд, где остается залитая солнцем гостиная.

Я в панике зашнуровываю кроссовки. Волосы перевязываю, небрежная причёска уже не подходит, тут главное, чтобы не мешало ничего.

Кирилл быстро закрывает очередную дверь на замок и тащит меня в узкий проем.

Это помещение техническое.

В доме имеется сауна, а также склад с вещами первой необходимости, генератор стоит в отдельной комнате с забетонированным полом, именно туда мы и попадаем. Мелкие окошки под потолком, видимо, в них со стороны улицы не заглянуть, да и что можно увидеть, бочки стоят, стеллажи и темень.

Кирилл прижимает меня рукой к деревянной стене как раз под окошком рядом с дверью. Сам держит пистолет дулом вверх.

Боже, как в кино!

Я не хочу быть героиней остросюжетного боевика!

Кажется, что сейчас истерика у меня начнётся. Губы невольно трясутся, руки - тоже, состояние ужасное.

Все же, эти недели с Кириллом расслабили сильно…

Но нельзя сходить с ума, нельзя!

Если начну истерить, помешаю Кириллу. Он прикрывает меня, защищает, и тут самое главное - помочь.

От меня помощь – не мешать. А слёзы и сопли только усугубят ситуацию.

Значит, нашли меня, значит, выследили, как бы мой мужчина ни старался. Там такая история жуткая, настоящая война кланов, политические бойни…

И я между жерновами влетела, дурочка невезучая. Понесло меня в тот туалет…

Вижу, как Кирилл, приложив палец к губам, смотрит прямо мне в глаза.

И неожиданно мягко подмигивает для поддержки. Типа, ничего страшного, прорвемся. Очень хочется верить, очень…

Киваю.

Лицо Кирилла тут же становится суровым, проявляются глубокие морщины. И от этого он почему-то делается ещё краше, глаз не могу оторвать, пялюсь на него, словно на божество… Он и есть сейчас для меня - самое дорогое. Защита. Если с ним что-то случится, то и мне не жить.

Дверь снаружи чуть приоткрывается. Она не скрипит, и тот, кто за ней стоит, немного подождав, принимается открывать её полностью, скрывая нас за дверным полотном.

И тут я понимаю, что дом проектировал Кирсанов. Не знаю, какой из них, но явно двери открываются не по пожарной безопасности, а как раз для таких вот моментов. Раньше не задумывалась, а вот сейчас какая только фигня в голову не лезет на нервах…

В гробовой тишине раздается хриплый голос мужчины.

— Серый. Зашёл в котельную. Чисто.

— Оставайся там, — отвечают ему из рации.

Я вижу руку с пистолетом. Незнакомец оружие направляет во все углы помещения, потом решает проверить, что за дверью.

Тело моё от напряжения трясется, выступает пот под одеждой в районе позвоночника… Влажнеют ладони. Я стараюсь не дышать. Кирилл пистолет убирает за пояс, беззвучно вытаскивает нож. Тупо смотрю на него, кажется, даже рот раскрываю, и не сразу понимаю, что мой защитник уже начинает действовать.

Кирсанов перехватывает руки мужчины, тот не успевает даже выстрелить, и бьет рукоятью ножа в шею.

Человека без сознания Кирилл аккуратно укладывает на бетонный пол. За руку меня хватает, опять меняет оружие.

Выглядывает на улицу.

Техническое помещение выходит в лес, поэтому мы ныряем в кусты и бежим.

— Беги без оглядки, прямо, — приказывает Кирилл.

Я бегу, чувствуя, что он рядом. Что прикрывает. Под ногами хрустят остатки колючего тающего снега. Погода отличная, тепло… И такая ужасная ситуация. Рыдать хочется, но я держусь. Только сердце по ребрам лупит.

Выстрел.

Я вскрикиваю и пригибаюсь, подбегаю к ближайшему стволу сосны и сажусь, с ужасом оглядываясь. Кирилл налетает на меня тащит волоком в сторону. Он тоже стреляет. От пронзительных, страшных хлопков я затыкаю ладонями уши и зажмуриваюсь.

Кирсанов, больно схватив за запястье, все тащит и тащит прочь. Я уже не понимаю, куда, подчиняюсь, податливо перебираю ногами, полностью доверившись мужчине.

Мелькают елки, стволы деревьев, мы куда-то бежим, бежим, бежим…

Кирилл все время тянет меня за руку, не позволяет останавливаться, а сам по пути еще и успевает по сторонам смотреть, преследователей выискивать.

Я в этой ситуации только жмуриться могу и малодушно надеяться на то, что это все скоро закончится. Как-нибудь.

Бежим сквозь небольшой ельник.

Только на дорожку попадаем и тут же налетаем на кого-то.

Я взвизгиваю, всего на миг наткнувшись на полные лютости карие глаза здорового мужика в камуфляжном костюме. Он так смотрит на меня, этот охотник, словно жертву видит перед собой.

Наверно, узнал, и я - его конечная цель. Может, даже обрадовался, работа вот почти выполнена, скорее всего… Сопротивляться я не способна…

Сама. А вот Кирсанов - да, способен.

Киллер оказывается подготовленным, выстрелить Кириллу не дает. Завязывается драка.

Я отлетаю в сторону, оторопело наблюдая за дикой бойней.

Два здоровых бойца, рычание и страшное сопротивление.

— Беги,— хрипит, улучив момент, Кирсанов.

Я…. Я должна бежать? А как же он?

— Беги, блять!

Я бегу без оглядки, как курица безголовая, дороги не разбирая, два шага делаю - опять выстрел.

На инстинкте самосохранения падаю на четвереньки.

Весь мир прыгает перед глазами, крутится. Я задыхаюсь, сердце кровь прямо в голову качает, бьется молотом в висках, приносящим боль пульсом.

И не сразу приходит понимание, что взгляд упирается в чьи-то ботинки…

В ужасе поднимаю глаза. Надо мной стоит очередной мужчина. На голове балаклава, скрывающая всё лицо. Из рук в чёрных перчатках выпадает пистолет к моим ногам. Метился в меня…

Прямо в меня!

Я ничего не понимаю, как так быстро… Даже бы не заметила, что умерла.

Он, видимо, тоже не заметил.

В горле очередного киллера виден почти насквозь пробивший тело длинный нож Кирсанова.

Когда Кирилл успел метнуть эту жуткую «финку» с костяной ручкой?

Он же дерется…

Секунда, другая… Это всё, как замедленная киноплёнка. Моя жизнь не будет прежней… Точнее, она уже давно изменилась. Очередной труп в моей жизни грузно падает на землю прямо рядом. И я понимаю, что никуда не побегу больше. Если Кирилла убьют, то…

Смысл мне жить?

Я беру чужой пистолет в руки и выпрямляюсь, разворачиваясь обратно.

Убью… Просто убью.

И плевать на все, вот честно.

Двое мужчин продолжают бороться на черничных кочках, серо-белый снег окрашивается кумачовой кровью… Я подхожу на ватных ногах ближе, прицеливаясь в незнакомца. Но тот уже не двигается.

Тяжело дыша, Кирилл чуть приподнимается, поворачивается ко мне.

Весь в кровище! Разбит нос, порвана скула, рассечена бровь. Только ледяные глаза хищника горят азартом… Именно азартом, это особенно удивляет почему-то.

— Опусти, — хрипит Кирилл и сплевывает кровь.

Оглядывается и тяжело поднимается на ноги.

Я никак не могу опустить пистолет, поэтому он, шатаясь, подходит ко мне и сам забрирает оружие из рук. Мотает головой, приказывая следовать за ним, но я в ступоре, стою, глядя на распластанное на кочках тело еще одного пришедшего убить меня человека.

— Бегом! — рявкает на меня Кирсанов, теряя терпение, и толкает в сторону леса.

Опять бежим. Я смахиваю с глаз слёзы, стараюсь не задохнуться от волнения и пережитого кошмара, оглядываюсь с беспокойством. Лес уже не кажется таким прекрасным, скорее зловещим, мрачным и таящим в себе животных… Нас.

Кирилл за руку хватает меня, меняя направление, и тащит куда-то вдоль невысокой скалы. Кровь капает с лица на серый весенний снег.

Он ранен же сильно, наверно… Надо становиться, хотя бы первую помощь…

— Ты как? — выдыхаю я между шагами.

Он не отвечает, целеустремленно таща меня за руку по одному ему известному маршруту.

Остается только подчиниться. Бежим, бежим, бежим…

И, наконец, выскакиваем на небольшую поляну. Там стоит странная машина, больше похожая на тележку на огромных надувных колёсах, ещё и располагаются колёса очень далеко друг от друга. В рост Юрки это сооружение.

— О-о-о, бля!!! — кричит наш егерь, увидев брата.

— У тебя нормально? — спрашивает Кирилл и неожиданно падает прямо на тропинке, на ровном месте!

Сразу становится понятно, что он держался до этого момента только на силе воли! Глупый, упрямый мужчина!

Я реву в голос и начинаю ощупывать его, пока Юрик спрыгивает со своего монстра и идет к нам.

— Джокера грохнули, хороший козёл был, альпийский… Сука, Кирсанов, мать твою, держись!

Я в панике рву куртку Кирилла, закидываю пропитанную насквозь кровью футболку, и вою в голос, переставая видеть от горькой пелены слёз. Его всего изрезали… За меня.

Глава 30

Глава 30

Всего изрезали… Его всего изрезали.

Шрамы… Наверно, уже сняли швы…

Надеюсь, там нет серьезных внутренних повреждений. Господи…

Потеют ладони, по спине в районе позвоночника скатываются капли холодного пота.

И нервничаю я не из-за того, что сейчас происходит вокруг меня.

Мне, честно говоря, глубоко плевать, что происходит.

Я замкнулась в себе на время. Слышу только своё дыхание, тревожный стук сердца. Кровь пульсирует в висках.

Изрезали за меня...

Прикосновение к своей руке ощущаю, как что-то далёкое. Я переживу это. Всё, что сейчас происходит вокруг, останется в моём прошлом, моё настоящее – Кирилл Кирсанов, и то, что я о нём думаю в прошедшем времени, не запрещает надеяться на будущее.

Главное, что жив.

Всё будет хорошо, хорошо…

Опустив голову, кошусь на Светку, она чуть кивает, поджимает губы. Подруга сама в напряжении, поддерживает, как может. Говорила, что я изменилась, престала быть лёгкой… И вроде она понимает, что такое пережить сложно. Только вот что именно я переживаю тяжело, она не знает. Не до конца знает. Думает, я из-за папы волнуюсь. Из-за самой ситуации…

И, уже только в третьем, далеком пункте - о мужчине.

А у меня, как раз, все наоборот.

О папе я волнуюсь, но тут только работать остается. И ждать восстановления.

О ситуации, суде…

Вот уж на что глубоко плевать, так это на суд.

Но Кирсанов… Это - как раз та боль, которая не проходит, жмет и жмет сердце, до тупой, ноющей рези.

Он пострадал из-за меня. Он… Он мне ни слова не сказал, даже не посмотрел, когда…

Но это - не самое жуткое.

Самое жуткое, что я не знаю где он.

— … участник уголовного судопроизводства Ушакова Марта Николаевна…

Голос судьи громкий, совершенно неразборчивый, чеканит по тексту, выдаёт статьи одну за другой. Убийца, которого я видела в театре, обвиняется ещё в двух преступлениях. В зале суда только такие как я – участники судопроизводства. За дверями журналисты, в зал никого не пускают. Речь идёт о самом громком убийства нашего региона, всё пропитано политической составляющей, поэтому с каждой стороны по пять защитников и обвинителей. Напряжение в зале такое, что дышать трудно. Как юристы выдерживают свою работу, я не знаю. Мне бы в мастерскую… Но её уже нет.

У меня, по сути, ничего больше нет.

И меня прежней - тоже.

Я уеду.

Прямо сегодня. Здесь, в этом городе, меня больше ничего не держит. Даже подруга.

Я и без того напрягла ее до ужаса, а ей сейчас нельзя волноваться, живот уже виден…

Ее полкан, несмотря на всю дикость ситуации, ходит со счастливой, крайне значительной мордой и норовит Светку упрятать на сохранение в особо охраняемую ведомственную больницу.

Она сопротивляется, командует им, но выражение довольства и радости с лица стереть не получается.

Я искренне рада за нее.

Хоть у кого-то все хорошо.

Света мне очень сильно помогла, тогда, два месяца назад.

Надо было видеть ее лицо, когда меня вынули из военного самолета, всю в кровище, грязную, с мокрым, несчастным лицом и стеклянными глазами.

Она только и смогла, что охнуть, а затем просто , не спрашивая ничего, утащила меня к ним с полканом, отогреваться, отмываться, приходить в себя.

С последним дело обстояло хреново.

Несмотря на то, что ситуация с моим преследованием вошла в финальную фазу, и даже разрешилась, я ничего по этому поводу не ощущала.

Светка пыталась меня расшевелить, подробно рассказывая, как они с полканом, неожиданно закусившем удила, пробивались к независимым инстанциям. А с другой стороны - пробивался папа.

Область закрыли, не впуская и не выпуская никого вообще.

На дорогах шерстили и обо всех подозрительных людях тут же докладывали заинтересованным людям.

Короче говоря, охота на меня получилась знатная.

Надо сказать, что я плохо думала о светкином полкане, он, оказывается, не просто ограниченный мудак, а совершенный отморозок, который не стерпел, когда кто-то попытался угрожать его близкому окружению. Светке, то есть. Она же не сидела на месте, и все пыталась искать правду, пробивать мне законные пути у себя в конторе.

Получила взыскание за взысканием от нового начальства, ее полкана отстранили от работы и должности, ее - тоже.

А я во всех ориентировках проходила, как подозреваемая в соучастии убийства. То есть, просто из свидетеля меня, после исчезновения с радаров, мгновенно переквалифицировали в соучастники.

И, если б задержали под этим соусом и отправили в отделение… То часы мои были бы сочтены.

Но я, стараниями Кирсанова, пропала, а Светка все никак не могла угомониться.

Когда она начала получать угрозы по телефону, и их , естественно, услышал полкан Сережа, как обычно прослушивающий все ее переговоры…

Короче, не стоит злить цепного пса. Он может в ярости сорваться с цепи.

Полкан сорвался.

Упрятав-таки Светку в какую-то жопу мира, он развернул кампанию мести, грамотно выделил тех, кому было интересно упрятать за решетку моих преследователей… И скоординировал с ним свои действия.

Светка говорила шепотом, что они умудрились дойти до нашего всего… И заставить его обратить внимание на ситуацию.

Шансы у них имелись, только если я останусь в живых и буду свидетелем на суде.

Потому меня стали искать усиленными методами, больше не теряя времени на выкуривание и ожидание, когда же я сама на свет выползу.

Тот небольшой городок, где я пряталась, особо не был оборудован камерами наблюдения, но кое-что найти удалось. И моего спутника срисовали, пробили по связям… И выявили ближайшего родственника.

Это потребовало, как я понимаю, очень серьезных денег, потому что обращались к независимым профессионалам, штатные так не умеют, и времени тоже требовало.

Как раз того самого, что я провела в руках моего Кирилла Кирсанова. Моего защитника.

За это время удалось снять с меня глупые обвинения, и теперь меня искали уже, как свидетеля.

И вполне можно было возвращаться…

Киллеров отправили в последней надежде, зная опыт Кирилла, сразу троих. Но, видно, не до конца просчитали…

Мне удалось спастись.

Света говорила, что мне теперь, по закону “О государственной защите потерпевших, свидетелей и иных участников уголовного судопроизводства” мне полагается личная охрана, охрана жилища и имущества, выдача новых документов, изменение внешности, изменения места работы и места жительства…

Я не слушаю приговор, у меня слёзы от воспоминаний.

Юрка вёз нас по лесу на своём «пауке». Этот огромный транспорт на надувных колёсах везде проехал, даже по болоту. Пока удалялись от хутора, я тряслась всем телом, укрывала собой бледнеющего Кирилла. Его, раненого, мотало из стороны в сторону, но он только зубы стискивал и терпел. Синеющими губами улыбался мне и слабой рукой скидывал с лица волосы.

Боже, это невыносимо!

Не знать, что с ним было дальше! И что сейчас происходит!

Мы тогда выбрались из леса, но не в населённый пункт, а в воинскую часть. Кирилла забрал местный фельдшер. А я, мокрая от крови, грязная и вымотанная переживаниями, ничего не видела и ничего не слышала.

Цеплялась за него, уже потерявшего сознание, и не могла никак отпустить.

А потом сидела под дверью медсанчасти, приятгивая недоумевающие взгляды местных. Хороша я была, наверно, грязная, вся в крови и слезах…

А потом пришел Юрка.

Я вскочила, тревожно вцепилась в его куртку, с ужасом ожидая… Страшного. Того, после чего жить не стоит уже.

— Марта, — Юрка взял моё лицо в ладони и заглянул в глаза. — Пока жив. Ты должна лететь.

— Я без него…

— Цыц! — рявкнул Кирсанов. — У тебя дело. Я уже связался с твоими… Ты обязана помочь засадить за решётку мразь. Это твой долг, как гражданина, как будущей матери и всякое такое… — он был немногословен, речи толкать не любил, надеялся, что я всё пойму. — Кирилла тоже увезут, потеря крови большая очень, но удалось остановить. Сейчас заштопают на быструю руку. Я позабочусь о нём, обещаю. Марта, я обещаю тебе.

— Обещаешь… Обещаешь… — я его не видела из-за пелены слёз, он куда-то пропал.

Я разрыдалась, вцепилась в него, не желая слушаться и уходить, но Юрка все же победил, настоял на своем.

Прижал к себе с силой на прощание, еще раз пообещал, что с Кириллом все будет хорошо... Сдал в надёжные руки неизвестных мужчин…

Господи!!!

И все.

Летели с пересадкой. Меня посадили на военный маленький самолёт, встречала сама Светка, всё кинула, как только узнала, что я вышла из тени. Подруга подумала, что я никому не стану доверять, и правильно подумала. Я вышла к ней вся чумазая, в крови, потому что отказалась умываться и переодеваться. Света у нас по кабинетам скиталась, на передовой не бывала, практически, даже на обыски ездила через раз, её Мартиша-художница в таком виде шокировала. Поэтому ещё в месте пересадки, она звонила своему полковнику и выносила ему мозг, чтобы обеспечил и защитил…

Он обеспечил и защитил, конечно…

Но разве он мог так, как Кирилл?

В себя я приходила сутки, спала только с таблетками.

Когда немного очухалась, тут же кинулась искать Кирсанова, позвонила папе. Это он нашёл мне настоящего защитника, он и должен был сказать, где искать.

И узнала, что у папы инсульт, и такой сильный, что пропала речь, отнялась правая рука… Да и что толку в руке, он не мог писать, путались мысли в голове. Врач сказал, что если тренироваться, делать специальные упражнения, то всё может восстановиться, но рука уже вряд ли…

Папу хватил удар как раз перед тем, как меня привезли. Видно, сильно перенервничал мой железный отец.

Светка не сказала об этом сразу же, потому что знала прекрасно, что я , вместо отдыха, рвану к нему, в Москву.

А папа лежал в своей же больнице, уход за ним осуществлялся самый лучший, и я разве что могла бы у кровати его постоять, и все. Никакой помощи.

Это мне потом Света объяснила так, оправдывая свое молчание.

И я даже ругаться на нее не могла, злиться не могла, зная, как сильно она из-за меня подставилась.

О том, что у папы инсульт, никто не знал.

Лечение шло в закрытом стационаре, я только по видеосвязи с ним общалась. Крепясь, чтоб не начать рыдать, когда видела его, бледного и худого, на белых больничных подушках.

Врачи давали оптимистичные прогнозы. Инсульт поймали вовремя, восстановление шло полным ходом. Работать, оперировать, он, конечно, не сможет, рука все же недостаточно крепкая теперь будет… Но сможет преподавать, сможет консультировать.

И я должна быть рядом.

Как только это все закончится…

Поэтому я воспользовалась законом о защите свидетелей. Переезд в Москву неизбежен. У меня уже новые документы на руках. Салон красоты, где я обрежу волосы и покрашу, улечу сегодня же.

По паспорту я Кирсанова Марина Николаевна. Хоть бы так…

За два месяца, что я провела в этом городе в ожидании суда, найти Кирилла так и не удалось.

Просто потому, что никаких следов не осталось!

Я не знаю, где провела почти две недели! Я не знаю, кроме имени и фамилии, ничего.

Где находился дом и хутор?

Искать засекреченную воинскую часть в тайге - вообще бесполезное дело. Ни телефонов, ни координат.

Полкану о моем прибытии сообщили по линии армии, и больше оттуда никакой информации не поступало. И пробиться было нереально.

Ни хутора, ни военной части, ни лесника. Ни его брата.

Я чуть не сошла с ума, когда осознала, что Кирсановых невозможно найти, невозможно вычислить. Никак.

Нет, я не наивная, я всё вверх дном переворачивала, Светку все же напрягала. Кирсановых Кириллов, Георгиев, Юриев по России пруд пруди, только успевай отсеивать. И бо́льшая часть их не сидит в сети. А самое печальное, что я даже отчества не знаю. И возраст… Тридцать восемь лет уже или ещё? А вдруг он решил утаить правду? Ладно, что гадать, если Кирсановы не хотят чтобы их нашли, я их не найду.

И тут в отчаянии, когда доза моих успокоительных стала пугать даже Светку, я , лёжа в её квартире без движения на диване… точнее с движением пальца по экрану планшета, наткнулась на Кита.

Нет, он не Кирсанов Никита в соцсети. Мой замечательный мальчик, который подарил мне надежду, подарил второе дыхание, был именно «Кит». На аватарке - кит с белым брюхом, выныривающий из воды, длинными плавниками касающийся морских волн.

Моему замечательному мальчику семнадцать лет и он живёт в Москве. На страничке рыжий котёнок, про которого как-то обмолвился во время одной из наших немногочисленных бесед Кирилл, и пятьдесят два комментария от девочек с возгласами восторга. Только вот незадача, в друзья к Киту не напроситься и сообщение не написать, он открыт только для избранных. Но зато его поклонницы – девушки общительные… Решила всё хорошенько обдумать. Вначале этот ад закончится, потом уеду в Москву. У нас с отцом там была квартира. Её уже продали через агентство, и я купила на новое имя похожую недалеко. Обустроюсь, проверю, как там папа, может, вернусь в университет, потому что хотела там работать. Одним словом, буду жить, а потом… Я всё равно его найду.

Я найду тебя, Кирсанов! Главное, чтоб ты про меня не забыл.

— … Приговаривается к двадцати годам колонии строгого режима…

Светка сжимает мою руку сильнее.

Осталось немного, совсем чуть-чуть, и я уеду отсюда.

Глава 31

Глава 31

Как я рада, что вернулась в свою шумную, беспокойную Москву.

Будто от сна пробудилась, вот честно.

Раньше не понимала, до какой степени скучала по родному городу. Словно столько лет жила не своей жизнью. Замороженная и спящая, неожиданно пробудилась.

Иду по Сверчковому переулку лёгкой походкой. Здесь не так шумно, движение не сильное. Тёплый летний ветер развевает подол моего лёгкого платья, стучат каблучки по асфальту.

И все видится в розовом свете.

Впереди заветный дом со светло-салатовым фасадом, заворачиваю во двор. Шлагбаум, за ним тусуется молодёжь. Я так и знала, что они здесь сегодня будут.

Девочка Катя оказалась слишком болтливой, все явки и пароли выдала всего за один вечер анонимного общения.

Кирсанов Никита Кириллович – писаный красавец. Высокий блондин с приличным для своих шестнадцати телосложением.

Он уже готовится к поступлению в университет, ходит на подготовительные курсы. Следующий год - выпускной, решающий у них.

А в свободное время на каникулах мотается на всякие мероприятия с подружками, с друзьями ходит на соревнования.

Стильный рюкзак за плечами, модные широкие джинсы, продуманная расхлябанность. Красивый мальчик. Очень красивый. Не зря столько девочек в друзьях у него в соцсетях.

Никита стоит, общается с друзьями. Всего их шестеро - кроме него, еще один парнишка и четыре девочки.

Смеются, пьют лимонад из бутылок.

Останавливаюсь, смотрю на них.

С момента моего возвращения в Москву прошла неделя.

И вся она была под завязку загружена делами: переезд, занятия с папой, врачи, новый ритм жизни… И поиск информации по Никите.

Катя - не первая девочка в его окружении, с кем я пыталась пообщаться. И только с ней - удачно.

Никита чувствует чужой взгляд, оборачивается и пристально изучает меня.

Я замираю.

Боже, как не разрыдаться?! Вылитый отец. Копна густых, льняного оттенка, волос, голубые, лучистые глаза, как небо над головой. Скулы, губы, нос…

Сердце стучит так сильно, что даже слабость во всем теле проявляется. Воздуха не хватает, ощущаю лёгкое головокружение.

Дыши, Марта, дыши! Нет, Марина Николаевна, конечно, уже Марина Николаевна…

Но Мартишей останусь навсегда. Ему так нравится меня называть. Нравилось.

— Никита, можно тебя на минуточку! — громко зову парня, не собираясь шифроваться. Не для того пришла, в конце концов.

Никита медлит немного, но, подбадриваемый настороженными шутками друзей, идет ко мне.

Не торопясь, вразвалочку. Как взрослый.

Щурится на мои волосы.

Одобрительно усмехается.

Сразу приметил, что я теперь мастью, как его котёнок. Рыжая. Так как по природе жгучая брюнетка, пришлось краситься в несколько заходов. Получился странный бледный оттенок.

Но мне кажется, что мне идет.

И короткая стрижка тоже…

Надеюсь, понравится.

Его сыну уже нравится, как мне кажется. Значит, все не зря.

Судорожно сжимаю пальцы на замке сумочки, смотрю, как Никита приближается.

И, чем ближе подходит, тем очевидней становится, что и ростом он тоже в папу.

Высокий какой, а у меня каблучок совсем маленький, я пока отказалась от своих обычных туфель, очень много хожу пешком.

Москва ведь, соскучилась я.

— Здравствуйте, — здоровается Никита немного настороженно, продолжая разглядывать меня во все свои удивительные глаза. Синие. Ясные такие. У его отца темнее.

— Здравствуй, Никита, — улыбаюсь в ответ, чувствуя от волнения лёгкую дрожь в руках. — Как папа?

— А вы кто?

Он мгновенно напрягается, улыбка становится натянутой, глаза темнеют. И всё так быстро, что я от удивления даже немного теряюсь. Ничего себе, метаморфозы.

Вот тебе и солнечный мальчик…

Хотя, чего можно было ожидать от Кирсанова младшего?

Один неверный шаг, и я буду вытаскивать из него слова клещами.

А, скорее всего, и не буду. Потому что развернется и свалит. Беги потом за ним…

— Я, — лезу в сумочку, где специально приготовлена и ждет своего часа записка на этот случай, если он никак не станет со мной контактировать. — Марина Кирсанова.

Он берет записку в руки, скользит взглядом по номеру телефона и моему имени, затем опять - на меня. Иронично усмехается, а меня снова торкает. Улыбка, как у его отца.

— Родня, что ли? Откуда еще?

— Ну… Можно сказать, и родня, — киваю я, — твоя теперь - точно. Да и папе твоему, получается, не чужая… Как он? Как себя чувствует?

— Живой, — коротко отвечает Никита, все же идя мне на уступки и выдавая немного информации. Но это пока, я так думаю, что года через два, он вообще станет непробиваемым, и хрен кто из него что вытянет.

Ответ Никиты такой волной облегчения проходит по моему, оказывается, дико напряженному телу, что едва стоять получается.

Живой. Конечно же, я не и сомневалась. Живой. Такой сильный, такой опытный… Живучий, как же иначе?

Но все равно, видно, что-то внутри все это время грызло, болело, очерняло жизнь.

И вот теперь эта чернота пропала.

Столько мучений и молитв за этого мужчину отдано. Это я в первые дни успокоительное пила, потом же запретила себе таблетки полностью, только водичка, немного валерьянки и дыхательная гимнастика. И молитвы.

Я верила в лучшее.

И правильно делала.

Он жив.

Всё в порядке. Это же хорошо? Хорошо.

Остался один нюанс.

Я киваю на записку:

— У тебя, Никита…

В горле пересыхает, от волнения вообще дышать становится нечем. Я делаю паузу, вдыхая полной грудью, улыбаясь такому прекрасному пацану.

— У тебя будет единокровный брат или сестра, — наконец, продолжаю я. — Папе передай, что он обязан, как честный мужчина, позвонить. Хотя бы.

На последнем слове голос дрожит, я понимаю, что сейчас слезы потекут. Переоценила все же свою эмоциональность.

Или это беременность так влияет?

Никита буквально врастает кроссовками в землю, явно переживая шок от моего признания, и я не удерживаюсь, тяну ладонь к его щеке, глажу и киваю.

Мой мальчик, я буду его любить, потому что родной, сводный моему малышу. И потому что сын человека, которого я…

Ох, черт!

Быстро разворачиваюсь от парнишки и спешу уйти.

Он не догоняет, и это хорошо.

Я бы не смогла сейчас с ним еще стоять и разговаривать, что-то объяснять… Подкусываю губы, глаза наполняются слезами.

Всё хорошо, всё очень хорошо!

Я нашла Никиту, я, практически, нашла Кирилла!

Он позвонит. Конечно, позвонит, или… Или…

Иду по тротуару в сторону центра, старательно улыбаюсь. Где-то читала, что, даже если не хочется, надо улыбаться, и тогда организм постепенно решит, что все хорошо. И щедро отсыплет тебе гормона радости. Мне сейчас очень нужен этот гормон. И не только мне.

В сумочке играет телефон. Спешу достать. Папа уже говорит неплохо, с паузами конечно, но идет на поправку. Мы с ним каждый день занимаемся, он торопится, уже пытается читать и писать. Рука, к сожалению, вряд ли будет функционировать по-прежнему, но это - малая цена за общее восстановление. Скоро ему нужно будет встать и воспрянуть духом, потому что первый внук или внучка родится. Он хотел внуков.

Но номер незнаком. Я теряюсь. Теперь каждый незнакомый и подозрительный звонок воспринимается остро. С другой стороны, уже всё кончилось, постоянно быть готовой к тому, что мне будут мстить – к чему тогда вообще жить?

Надо просто думать о хорошем.

Останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам и отвечаю:

— Да.

Хрипло выходит, от волнения во рту пересыхает.

— Привет, Марта, — голос Кирилла звучит так мягко, так по-родному, что не сдерживаюсь.

Плачу.

— Привет, Кирилл, — шепчу еле слышно.

— Как дела?

И тут я понимаю, что он жуёт и говорит непринуждённо, даже немного устало.

А почему я раньше не подумала об этом, что Кирсанов, если ему надо, сам меня найдёт? Он же мог через третьих лиц передать весточку. Сообщить хотя бы, что жив.

Но нет, не побеспокоился! Дождался, пока сама найду!

Весь идиотизм ситуации доходит в одно мгновение. Ощущаю себя даже не дурой, кретинкой безнадежной.

Он ведь там спокоен совершенно! Жует что-то!

Сука!

Кирсанов, вот что ты за человек?!

Тварь, как так можно, я же вся извелась, я себе места не находила… А он там лечился, спокойненько жил… Без меня.

Без меня!

— Не хотел меня искать? — сразу в лоб шепчу я.

— Почему это? — Немного удивленно отвечает он.

— Почему не сообщил о себе?!

— Месяц валялся, потом нужно было утрясти кое-что. Мальчик или девочка?

— Козёл! — ору я на всю улицу и отключаю звонок.

Пару мгновений сдерживаю себя, чтоб с размаху телефоном не долбануть об асфальт, за это время Кирсанов опять начинает звонить, и я в ярости просто отключаю аппарат.

Разворачиваюсь и, четко печатая шаг, топаю по улице.

Мысли в голове разрозненные и все сплошь злобные.

Ну и пофиг, что я взяла фамилию Кирсанова, он мне не муж, пусть, зараза такая, теперь думает. Дела у него тряслись! А у меня сердце чуть не разорвалось от переживаний! Демонюга ледяной! Урод бездушный!

Вот они мужики, мы все на эмоциях, а они в курсе, что всё нормально, и спокойно решают свои дела, считая, что могут даже не появляться, пока все не утрясут. Разная любовь… Любовь? А с чего я взяла, что он любит меня? Когда любят, беспокоятся за любимого человека, и не только за физическое тело, но и за душевное состояние.

А этот… Ни за что он не беспокоился, гад!

Не прощу, пусть катиться к своему Юрке в тайгу, чудовище!

Лезу в сумку, врубаю телефон, и он тут же разрывается сообщениями о пропущенных и в итоге - смс.

«Марта, не обижайся, действительно плохо всё было, давай поговорим».

Только посмотрите на него! Все мужчины ласково к женщинам, лапушка, там, малышка, а я – Марта у него, хорошо, хоть не Марта Николаевна, а то бы совсем опостылел… И так стыл, невыносимый!

«Вы ошиблись, меня зовут Марина»,– отправляю ему смс и блокирую, нафиг, номер.

Выдыхаю. Машинально трогаю себя за живот.

Вот и всё. Хватит. Плохих эмоций нам не надо.

Нам надо подумать, нам надо остыть и решить, что со своим бестолковым папашей делать.

— Да, моё сладкое? — обращаюсь я к своему животу. — Может, нас тошнить от него начнёт… Вот, уже начинает.

На перекрёстке обнаруживаю свободное такси, точнее , кто-то из него вылезает как раз, и я спешу занять местечко. Договариваюсь с водителем и сажусь на заднее сиденье, самое безопасное.

По пути решаю написать Светке, что у меня всё хорошо, я всех нашла и теперь буду готовиться… Не признаюсь в беременности. Рановато пока.

Выхожу недалеко от больницы.

Здесь очень конкретный пропускной пункт, и пропуск необходимо иметь, специальный, чтобы попасть за стены. Прохожу по красиво оформленному скверу. Всё вокруг знакомо, я ещё в детстве бывала в этом месте, хороший ремонт в холле и в коридорах. Накидываю халат и по больничным переходам отправляюсь к отцу.

Мыслей масса в голове, сумбурных и странных, неожиданно вспоминаю, как меня хотели убить и мой смелый безопасник действовал в той ситуации.

Понимаю, что, пока полчаса ехала в такси, немного успокоилась, и теперь мозг активно генерирует оправдания свинскому поведению Кирилла.

Слишком сладко нам с ним было, слишком храбро он спасал мою жизнь. Но возможно, на этом и стоило всё закончить, потому что я была два месяца не нужна. И не факт, что теперь буду нужна. Я. И малыш. Не зря же так холодно разговаривал…

До слёз обидно.

В палате отца открыта дверь. И я украдкой заглядываю, решив, что, если он спит, то тревожить не буду. Но папа не спит, полусидя на кровати, он разговаривает с посетителем.

Рядом с больничной койкой, накинув белый халат на широкие плечи, сидит…

Кирсанов.

И не Юра, а этот холодный демон с бездушным взглядом и безразличным голосом…

Сидит, правда, как-то неестественно, чуть склонившись на правый бок.

Все это я замечаю не сразу, сначала пытаюсь оправиться от шока и скорости…

Ничего себе, как он быстро. И к отцу… Почему к отцу? Оправдываться приехал?

И сидит так странно… Он же мог не восстановиться до конца. Может, вообще два месяца только в себя приходил… Или без сознания был.

А я…

У него, вон, волосы отросли, в них седина, четко так. Раньше не видно было, а сейчас очень заметно.

Бородка светлая. Руки огромные, одним кулаком в колено упёрся… Так накренился вперёд, что видно, с каким трудом сидит.

А я…

Отец левой рукой держит бархатную коробочку ярко-красного цвета, задумчиво разглядывает ее.

— Дорогое? — усмехается отец, тоже постаревший за последнее время очень сильно. — Балуешь её.

— В общем, я вначале к вам, — хрипло отвечает Кирилл, и у меня от его голоса дрожь по телу. Все внутри сжимается, волнуется. Это только гормоны, за два месяца я его забыла… Да-да… Ох, кому ты врешь, Марта? Лишь про него и думала. Все про него. — Как там положено? — продолжает Кирилл, — прошу руки и сердца вашей дочери.

— Шустряк… Ребенка ей сделал, а теперь…

И тут меня опять штырит ненавистью и обидой.

Да провались, ты изверг белобрысый! Стукач! Уже накапал папе про внука! А я сама хотела! И теперь что делать?

Словно я виновата в чем-то, не сказала первая, от другого человека узнал…

Приперся!

Гад!

Господи, какой гад все же!

Поворачиваюсь на носочках и так же бегу обратно по коридору, не издавая лишних звуков.

Сердце в груди колотится, как бешеное, и не пойму, каких эмоций больше: злости, ненависти, радости, предвкушения, счастья? Всего на свете - взболтать и не смешивать?

Постепенно успокаиваюсь, перехожу на шаг.

И сама не замечаю, как проявляется основная эмоция, которая прямо ласкает самолюбие: мстительное предвкушение.

Папа ослаб после инсульта, власти надо мной не имеет, так что хрен тебе, Кирсанов, а не руку и сердце, довольствуйся воспоминаниями.

Ты еще, гад такой, за мной побегаешь.

Я устрою тебе веселую жизнь, полную разнообразных и интересных эмоций.

Ты еще вспомнишь и свой звонок телефонный, и то, как папе меня сдал, и как за моей спиной все решил… Решальщик.

Просто не будет тебе, Кирсанов.

Говорил, что я - чертовка?

Ты даже не представляешь, насколько прав был.

Я иду к пропускному пункту, не пытаясь спрятать улыбку предвкушения на лице.

Глажу машинально живот, шепчу:

“Ну что, малыш, поиграем с твоим папкой? Покажем ему, кто такая Марина Кирсанова?”

И мне кажется, что там, внутри, мне поощрительно и задорно смеются в ответ.

Девочка будет, дочка.

Маленькая Чертовка для грозного безопасника.

Чтоб жизнь медом не казалась.

Эпилог

Эпилог

Кирилл

Небо в феврале совершенно не звездное, особенно здесь, в столице. Отблески ярких огней реклам, шум улицы, гул машин, никогда не прекращающийся в центре.

А вот в провинции, в одном небольшом городе в Ульяновской области, небо черное в это время было. Мне запомнилось тогда, из машины вышел, поднял голову…

Звезды низкие.

И чернота. И тишина.

Я тогда еще подумал, что тут, у них, пиздец, как тоскливо должно быть, люди с ума сходят от тишины…

Правда, через час я так вообще не думал.

Задумчиво смотрю на телефон, прикидывая по времени, что пора бы уже…

Опаздывает…

Вроде, не критично, но почему-то напрягает. И хочется выйти в коридор отеля, проверить. Встретить, возможно.

Внутреннее ощущение я привык не игнорировать. Слишком часто выручало.

А потому отставляю бокал с неплохим коньяком в сторону, сую телефон в карман брюк и выхожу в коридор.

Тут тихо, светло и чисто. Отель этот, находящийся на одной из центральных улиц столицы, отличается своей тишиной и чистоплотностью. Здесь неплохие тематические комнаты есть, я даже в кое-каких из них бывал. Не один, само собой.

И здесь идеальное местечко для празднования Дня всех влюбленных. Популярное очень. По крайней мере, номер пришлось забивать чуть ли не за полгода, чтобы именно на эту дату.

Иду по мягкому светлому ворсу ковровой дорожки, прислушиваюсь, присматриваюсь.

И из лаунж-зоны, где стоят мягкие диваны и приглушен интимно свет, слышу какую-то настораживающую возню.

Наверно, какая-то парочка влюбленных не дотерпели до номера, и теперь обжимаются там.

Не мешать? Посмотреть? Что-то уж больно странные звуки… Словно…

— Послушайте, я уже несколько раз вам сказала, я не та, за кого вы меня приняли! Немедленно пропустите! Вы с ума сошли?

— Да ладно тебе, ломается она! Не такая! А под пальтишком только бельишко… Покажи и отпущу!

Звук пощечины, а я уже бегу. Бегу, блять! Ощущаю, как в груди все напрягается, вот-вот лопнет! И бок, сука, отдаваться начинает! Все время он меня теперь подводит!

Забегаю в нишу лаунжа и вижу картину маслом - маленькая, фигуристая брюнеточка с пухлыми губками и сверкающими обидой глазками и напротив мужичок, в гневе и с красным пятном на роже.

Они переводят взгляды на меня, брюнетка радостно распахивает манящий ротик, а мужик удивленно поднимает брови, невольно скользя взглядом по моей фигуре и, наверняка, заценивая нашу разницу в весовых.

— Давай, я тебе покажу чего-нибудь, мужик? — холодно предлагаю я, кивком отправляя брюнеточку туда, где ей самое место, себе за спину.

— Твоя, что ли? — мужик решает не бодаться, и, в принципе, совершенно прав, инстинкт самосохранения работает, но, видно не до конца, раз позволяет себе приставать к чужой женщине.

— Моя.

— Ну прости, ошибка вышла… — он пытается уйти, но я торможу его:

— Извиниться забыл.

Мужик скалится, явно не желая падать еще ниже в глазах дамы, хотя, куда уж ниже, но я едва заметно повожу плечами, потираю кулак о ладонь…

—Простите, неправильно вас понял, — тут же торопливо извиняется мужик.

—Ничего, бывает, — нежно и мстительно сладко поет из-за моей спины чертовка брюнеточка, — в следующий раз будьте осмотрительней… А то так может здоровье пострадать. Совсем.

Мужик ничего не отвечает и торопливо скрывается из виду.

Я поворачиваюсь к спасенной брюнеточке. Смотрю в темные, довольно блестящие глазки.

— И почему ты позволяешь незнакомым мужчинам разглядывать, что у тебя под пальто?

— Я не позволяла! — сверкает она глазками, — он сам! Не спрашивал разрешения! Я просто нагнулась чулок подтянуть, и…

Сразу представляю эту картину и понимающе качаю головой. Ну да, мужика даже можно немного оправдать… Немного.

— И какого это хера ты одна ходишь по злачным местам в День Всех Влюбленных?

— Я… — она отступает, облизывает губки. Ух… Красиво. Влажные они такие, поблескивают… Манят. — Я… Просто… Я…

— К тебе кто угодно пристать может… А ты? Что ты сделаешь?

— Закричу? — неуверенно спрашивает она, пальчики тонкие теребят ворот пальто, под которым, по словам мужика, только белье. Интересно, какого цвета?

— Да? — делаю шаг, впечатывая ее в стену грудью, брюнеточка взволнованно выдыхает, темные глазки влажно блестят. Сладкая жертва. — Ну тогда кричи.

— Что? — она настроена еще поболтать, но я не даю ей этой возможности.

Вжимаюсь в распахнутый влажный рот губами, сразу нагло лезу языком чуть ли не в горло, а руками - под полы пальто, проверять, правду ли сказал мужик.

Она слабо стонет мне в губы, податливо позволяя себя иметь орально и лапать за задницу так, как мне хочется.

В голове - дурман сразу, потому что брюнеточка - вкусная до охерения. И очень манкая внизу - крепкая попка, гладкие ножки в чулках на подвязках. Так порочно, по-блядски… Заводит дико.

Хочется прямо тут ее опустить на колени и заставить отсосать.

Но я не совсем помешался, понимаю, что в любой момент нас могут застукать, и тогда весь кайф поломают.

Потому, не прекращая целовать, просто подкидываю свою добычу за ягодицы, сажаю на себя, заставляя обхватить ногами поясницу и тащу через половину коридора в номер.

Она растерянно гладит по плечам, царапает шею, стонет сквозь поцелуй, ерзает на мне.

Кошка дикая, похотливая!

Охеренный у меня сегодня праздник!

Отрываюсь от нее, чтоб достать ключ-карту:

— Погоди, малышка, сейчас, сейчас.

Она словно приходит в себя в этот момент, дергается растерянно, шепчет:

— Куда… Что ты… Ах…

Это я уже ее в номер занес и на кровать тут же опрокинул, мгновенно опять затыкая рот.

Не нужно женщине думать, одни беды от этого. А уж этой женщине - вообще думать противопоказано. И разговаривать - тоже.

Таким красивым женщинам надо просто отрубить эту опцию… Мешает жить нормальным мужикам.

Распахиваю рывком пальто и замираю , не дыша и не умея отвести взгляда от открывшегося чуда.

Она - охеренная. И ей дико идет молочного цвета белье, кружево, оттеняющее бледную нежную кожу. Кажется, эта хрень сплошная, как купальник слитный… Или где-то внизу хитро расстегивается. Сейчас проверим.

Стаскиваю с себя футболку, моя добыча несдержанно ахает и еще шире распахивает ресницы. Ей явно нравится то, что она видит.

Усмехаюсь довольно, потом рывком подтягиваю ее к себе, сразу проверяю , верно ли мое предположение про застежку в интересном месте.

Ого! И ага!

Шелковая хрень сдается без треска и писка.

Наклоняюсь, жадно припадая к открывшемуся богатству ртом, моя добыча что-то тонко пищит наверху, бедра мелко подрагивают. И мокрая, такая мокрая!

Когда начала течь? Неужели, еще в коридоре, когда от нее этого урода отогнал? Ух, как вкусно!

Упиваюсь ее вкусом, лижу жадно и быстро!

И чуть ли не кончаю, когда она выгибается от удовольствия, мелко потрясываясь и выстанывая нечленораздельные “ох” и “ах”.

Пока не пришла в себя, сдергиваю штаны, встаю на колени на кровати и с размаху врезаюсь в податливую влажность. Тут же темнеет в глазах от кайфа, а она еще и стонет так завлекательно, громко и протяжно.

И я не могу тормознуть, не могу растянуть этот момент, утешая себя тем, что впереди - вся ночь, и что эту сладкую девочку я сегодня точно из постели не выпущу, вбиваюсь в нее размашисто и длинно, жадно переводя взгляд со своего мокрого от ее соков члена, выше - на острые соски, едва прикрытые кружевом, и выше - к распахнутым в крике пухлым губам и раскрытым в шоке глазам.

Она так смотрит на меня, словно не верит в происходящее, словно не понимает, что происходит. Что это - с ней происходит.

Взгляд - наивный и одновременно порочный, вытаскивает из меня все самое черное, самое потаенное, и я наклоняюсь, перехватывая ее за горло ладонью, сжимая, ускоряюсь, контролируя дыхание и всматриваясь жадно в мутнеющие от будущего кайфа глаза.

Когда она кончает, неистово сжимая меня внутри, я не могу удержаться, целую ее опять, полностью перекрывая доступ воздуха. Она дрожит, извивается и пульсирует так, что я кончаю. Сладко и долго. Очень долго.

И потом не могу прийти в себя еще несколько минут, расслабленно навалившись на хрупкую женщину и шумно дыша ей в шею.

Она тоже явно не в себе, жадно хватает губами воздух, гладит меня по мокрой спине.

И все же первая приходит в сознание.

Женщины - они живучей мужчин. Как кошки.

— Боже… Боже… — шепчет она сбито и хрипловато, — это было нечто…

— Да-а-а… — тяну я, приподнимаясь на локтях и глядя в темные безумные глаза, — точно…

— Ты… Я думала, умру… — она сглатывает мучительно медленно, и я тут же испытываю панический страх, глажу ее горло, ища следы своих пальцев. И опасаясь их увидеть…

— Больно? — озабоченно хриплю я, тревожно вглядываясь в ее лицо.

— Что? — она непонимающе хлопает ресницами, — ох… Нет! Нет! Ты что? Я в другом смысле… Это было… Неожиданно. И странно. И удивительно…

— Бля… — откидываюсь на спину, выдыхаю, — не пугай меня так. Хотя… Ты и без того сегодня себя превзошла… Что это было, в коридоре?

— Да дурак какой-то, — она расслабленно перекатывается, кладет щеку мне на грудь, мягко перебирает пальчиками по коже, очерчивая шрамы двухгодичной давности.

Те самые, которые я получил, защищая ее.

— А ты сама хороша, — хмыкаю я, — наверняка посмотрела на него, завела мужика…

— Что мне, и смотреть нельзя, что ли? — фыркает она кошечкой, игриво льнет ко мне.

— Нет, — строго отвечаю я ей, — ты - моя жена, мать моей дочери. Только на меня должна смотреть.

— Деспот. — Торжественно произносит она, — и домашний тиран.

— Не без этого, — усмехаюсь я и тяну ее на себя, чтоб усадить верхом, — снимай эту тряпку, хочу тебя голую.

— Нет… — она смущенно тянет шелк вниз, — не надо.

— Надо, — перехватываю ее пальчики, стягиваю с нее белье. Моя жена до сих пор стесняется своих шрамов. Глупо это и так по-женски. Хоть и говорил ей миллион раз, и доказывал делом, бесконечно обцеловывая каждый шрамик, что она - самая красивая. И не только для меня! Вообще самая красивая! С ней по улице невозможно пройти, так и хочется каждому первому придурку, облизывающему ее взглядом, морду набить. И я периодически эти мероприятия провожу. Но все равно, такие разговоры у нас до сих пор случаются.

— Слушай… — она ерзает на мне мокрой голой промежностью, и я ощущаю, как внизу все становится живее и живее с каждой минутой, — ты не звонил Киту? Как там Марта?

— Они с мелкой к Демону с Лапой погнали, — отвечаю я, — так что до утра им будет явно не до нас. Можем праздновать спокойно. Ниже спустись.

— Почему ты ее все время Лапой зовешь? - обидчиво дует губы моя Чертовка, моя женщина, которую я завоевывал не хуже, чем Менелай Трою. И с куда большим успехом, кстати.

Хотя бы потому, что Елена Менелая не любила.

А Чертовка, несмотря на все обиды, была от меня без ума. Только это и помогло, кстати. если б не любила, фиг бы пустила к себе.

Тогда, практически два года назад, она, вообразив себе какие-то обиды, жестко меня просадила, отказавшись общаться и не пуская к телу.

Ох, я и попрыгал, бляха муха!

Учитывая, что еще полностью в себя не пришел, после ранения, заражения крови и длительной реабилитации, когда полтора месяца вообще в полубреду и на наркоте находился, то можно представить, насколько мне было весело.

Чертовка моя умеет раскрасить жизнь во все цвета радуги.

Пришлось ее вылавливать в больнице и силой везти к себе, а там показывать документы и выписки из больницы, чтоб поверила, что не искал я ее по самым объективным причинам.

И что мои дальнейшие действия продиктованы полностью логикой.

Ну вот если бы не хотел я ее видеть, знать, искать, разве поперся бы к Николаю Николаевичу с этим кольцом?

Никогда!

Просто, когда позвонил Кит и ехидно поинтересовался, откуда у нас новая родня нарисовалась, да еще и с планируемым прибавлением, я в осадок выпал. Реально. Пока сидел, переживал, передумывал, успокаивался, время прошло.

Набрал ей, просто чтоб узнать, где она, приехать, забрать… Несмотря на то, что не совсем транспортабельный был, но тут полетел бы.

А она обиделась на что-то…

Ну вот пойми этих баб с их загонами?

Я, естественно, еще подумал, прикинул, что скажет мне Николай Николаевич, если я не явлюсь к нему сразу же с обозначением серьезности намерений…

А они у меня - самые серьезные, это же, бляха муха, любому нормальному человеку понятно!

Не скрою, сначала как-то все по лайту было, но потом-то, потом!

Но женщины, особенно красивые женщины, не имеют ничего общего с нормальными людьми. И Мартиша моя явно себе что-то надумала за это время…

И я , провалявшись в беспамятстве долгих полтора месяца, тут мало что мог сделать.

Зато потом… Сделал.

Добился своего.

Этот вечер, такой памятный для нас День четырнадцатого февраля, мы отмечаем уже второй раз. Первый - когда маленькой Марте исполнилось два месяца, в том году. Правда, на ночь нам не удалось уйти, Мартиша моя кормила дочь, но три часа мы урвали. Поехали в отель, похожий на тот, в котором познакомились когда-то, и там… Ох, вспоминать сладко.

И сегодня вот - опять.

Кит пообещал посидеть с сестренкой столько, сколько будет нужно.

А мы договорились встретиться здесь…

Встретились.

Ощущения - феерические. Все, словно в первый раз. Словно я спас незнакомку из лап похотливого приставалы… И потребовал плату. Мартиша , как почувствовала мой настрой, поддержала игру. Она всегда меня чувствует на клеточном уровне практически.

Очень круто. И очень сладко. И вся ночь впереди.

Вот только вопрос про Лапочку решим, а то пухлые надутые губки - это, конечно, красиво, но лучше они будут смотреться у меня на члене.

А для этого нужен правильный настрой…

— Мартиш… Ее так Демон зовет… — прохожусь по талии ладонями, щедро и широко, веду руки вверх, к груди, сжимаю соски, заставляя свою жену крупно дрожать.

— И ты… Ах… Ее ласково… Лапочка… А меня - Чертовка… Ай…

Так, повременим с минетом.

Тяну ее на себя, переворачиваюсь синхронно, утрамбовывая Марту на спину и закидывая длинные ножки себе на плечи.

— Потому что для Демона - самая сладкая Лапочка. А для меня, — врезаюсь в нее, Марта ахает и подается ко мне, — только ты, Чертовка. Поняла? Да? Да?

— Да… Боже… Да!

Закрывая ей рот губами, заставляя дрожать подо мной и извиваться, сладко и с готовностью, я думаю, что прав в том, что красивым женщинам, таким, как моя Чертовка, говорить не надо.

Стоны явно у нее лучше выходят.

И сегодня я ей больше разговаривать не дам возможности…

А еще думаю о том, что очень правильно заткнул ей рот тогда, три года назад.

КОНЕЦ

Дорогие наши, мы безумно рады, что вы были с нами все это время, рады вашей поддержке!

И ни в коем случае не прощаемся!

Эта книга закончена, но уже на сайте история про брата Кирсана, Юрия.

И она горрррячая!!!

Смотрим ее ЗДЕСЬ

https:// /reader/vedma-dlya-ohotnika

Будем очень рады вас там видеть и обещаем жару с первой главы)))))

Мы любим вас, девочки!

Спасибо за вашу поддержку!

Content

Чертовка для безопасника

ПРОЛОГ. (НЕ) ОШИБКА НА ДЕНЬ ВЛЮБЛЕННЫХ

Глава 1

Глава 2

ПРИМЕРНО ГОД СПУСТЯ...

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог