Архонт Варанги

Пролог

Ночь распахнула свои черные крылья над Доростолом и полная Луна, взойдя на усыпанный звездами небосклон, отразилась на глади Дуная. Сразу в двух своих обличьях, — Ночи и Смерти, — собирала кровавую жатву Морана-Смерть, чей бледный лик навис над превратившимся в поле брани речным берегом: залитым кровью, заваленным мертвыми телами. Мертвецы, — и голубоглазые гиганты-русы и чернявые худощавые ромеи, — жестокие враги при жизни, сейчас лежали, объединенные смертью, с оружием в окоченевших руках, в доспехах, пробитых мечами и копьями, уставившись в звездное небо остекленевшими глазами. Вдали разносился вой волков и крики ночных птиц, слетавшихся на обильную поживу.

Но вот скрипнули ворота и ночные твари порскнули в стороны, прячась по темным углам и уступая дорогу вышедшему из крепости отряду. Рослые воины в белых рубахах и длинных шароварах, с длинными чубами на бритых головах, с мечами и чеканами на поясе, бродили меж трупов, выбирая своих и стаскивая их в большие груды возле реки. Другие воины меж тем сносили на берег разное сухое дерево и вообще все, что могло гореть, тщательно обкладывая им тела павших товарищей.

Вот раздался мерный цокот копыт — и воины расступились, уступая дорогу белому жеребцу, с крашенной в черное роскошной гривой. На коне восседала красивая женщина, с бледным лицом и темно-русыми волосами, украшенными красной кикой с длинными бусами из черного янтаря и красного жемчуга. На женской шее чуть слышно позвякивали серебряные подвески-лунницы, стройное ладное тело облегало длинное белое платье с причудливой черной вышивкой. Самого коня вел в подводу невысокий крепко сложенный мужчина, чуть старше тридцати на вид: курносый, с длинными светлыми усами и таким же светлым чубом на бритой голове. Он носил черную рубаху, покрытую красной вышивкой, такого же цвета штаны и высокие сапоги. С пояса воина свисал длинный меч в ножнах, покрытых замысловатым рисунком; в ухе его болталась золотая серьга с алым рубином и двумя жемчужинами. Синие глаза сверкали дико и мрачно, как у попавшего в капкан зверя, переводившего угрюмый взгляд с залитого кровью поля, на недалекую возвышенность, где стоял вражеский лагерь. Там горели костры, мелькали черные силуэты, ветер доносил негромкое ржание лошадей и приглушенные разговоры: в ромейском стане этой ночью тоже никто не мог сомкнуть глаз.

Святослав, Великий Князь Киевский, подвел коня к огромному костру и помог спешиться женщине в кике. Один из стоявших рядом волхвов протянул ему горящий факел и князь, взяв его, шагнул к костру.

-И да пусть видят враги наши, — звучный голос раскатился над рекой, подобно приглушенному раскату грома, — что русы не ремесленники, что в поте лица добывают хлеб свой, но мужи крови и стали, что живут мечом, с меча кормятся и от меча же погибают. Таким был и Икмор, лучший из воев моих, мой побратим и верный товарищ. Десять по десять греков пало от его руки, прежде чем настиг его последний удар. Да примет его Мара-Смерть в свои объятья и да препроводит его в дружину Перуна, первого из Богов, что дарует нам волю к сражениям, а мы взамен даруем ему кровь врагов наших, проливая ее на поле брани.

Святослав поднес факел к погребальному костру и дерево, вместе со всякой рухлядью, обложившей тела мертвых русов, заполыхало ярким пламенем. Один за другим подходили к мертвым волхвы-факелоносцы, швыряя все новые факелы, и все новые костры вспыхивали над берегом, освещая дорогу умершим в чертоги богов.

Во вражеском лагере у входа в роскошный шатер, украшенный кесарским штандартом, стоял невысокий, ладно сложенный человек со светлыми волосами. Он носил золотой шлем и пурпурный плащ, накинутый поверх золоченного клибаниона. Холодные, будто два кусочка синего льда, глаза неотрывно следили за языческим действом.

— Может лучше бы тебе поспать, басилевс, — послышался рядом негромкий голос, по которому император ромеев, узнал Анемаса, командира императорской гвардии «Бессмертных» — завтра будет славный день, который негоже встречать спросонья.

— Славный день или славная гибель, — мрачно отозвался Иоанн Цимисхий, — на все воля божья. Главное одно — завтрашняя битва должна, наконец, покончить с этой осадой.

— Так и будет, о божественный, — Анемас склонил голову, — языческие боги не помогут катархонту русов против тех, кто верен Богу Истинному.

Император молча кивнул, не отрывая взгляда от костров, возле которых по-прежнему творился непонятный обряд, становившийся все более жутким. Жрецы, запалив все костры, принялись резать глотки сведенным на берег реки пленным, чтобы удовлетворить жажду крови духов смерти и тьмы, что слетались этой ночью на свой жуткий пир. Не остались без жертв и речные духи, в честь которых топили черных петухов. А за спинами князя и жрецов, княгиня Предслава, вещая дева, первая из жен Святослава, шептала древние заклятия, обращенные к Той, Кто владычествует в Смерти. Древней, замогильной жутью веяло от этого обряда и кровавая жертва, приносимая на берегах Дуная, наполняла сердца ромеев одновременно справедливым гневом и суеверным страхом.

— Можно ударить по ним сейчас? — неуверенно предложил Анемас.

— Нет, — покачал головой император, — ночью они будут особенно настороже. Пусть все наши воины видят зверства россов — тем яростнее будут сражаться завтра.

— Говорят, ты вызывал катархонта россов на поединок, — продолжал командир императорской гвардии, — но он отказался, презренный трус!

— Он не трус, — качнул головой Цимисхий, — и не дурак. Он ответил, что в сражении у нас будет не раз случай сойтись в бою — что же, там и проверим, кому благоволит Бог.

Погребальный костер все еще горел, бросая багряные отблески на черную воду, когда на плечо князя русов легла прохладная узкая рука.

— Что ты видела сегодня, жена? — не оборачиваясь, бросил Святослав, — боги даруют мне победу или все еще гневаются на меня?

— Боги сказали, что завтра ты не победишь в сражении, — Предслава почувствовала как напряглось плечо под ее пальцами и торопливо добавила, — но ты же сможешь его не проиграть...если принесешь Перуну особую жертву.

— Особую? — Святослав наконец обернулся, испытующе вглядываясь в лицо Предславы, — о чем ты говоришь?

— Боги гневаются, — тихо сказала Предслава, — ты пролил родную кровь.

— Потому что не мог иначе, — Святослав помрачнел лицом, — Глеб предал меня.

— Я знаю, любый, знаю, — сказала Предслава, — и боги знают это...но и простить не могут. Есть только одна жертва, что очистит тебя от братоубийства...жертва, которую примет Перун в самом грозном из своих обличий.

— Что за жертва? — отрывисто бросил князь. Предслава отвела взор, будто замешкавшись, потом, решившись, вскинула голову, заглянув мужу прямо в глаза.

— Мне открылось, — тихо сказала она, — что если ты не проиграешь в завтрашней битве, то Доростол и Переяславец останутся за тобой и править Болгарией, да и всей Русью будет твой сын. Вот только...только это будет не наш с тобой сын.

Святослав отшатнулся, словно ужаленный плетью, неверяще уставившись в лицо жены. Из огромных темно-зеленых глаз капнуло влагой — и в тот же миг позади Предславы раздался негромкий плач. Глянув через плечо жены, Святослав заметил стоявшую за ее спиной пожилую повитуху, державшую на руках новорожденного младенца. Он снова перевел взгляд на жену, но та лишь горестно вздохнула.

— Черный Змей суров, — сказала она, — кровь за кровь, смерть за смерть.

Святослав, будто окаменев лицом, привлек на миг к себе жену, прижимая ее к груди, потом мягко отстранил женщину от себя и шагнул вперед. Приняв из рук повитухи плачущее дитя, князь, медленно, словно разом отяжелев в ногах, начал спускаться к Дунаю. Предслава молча смотрела ему вслед, глотая катящиеся по лицу крупные слезы.

Дракон над Доростолом

— Или погибла слава Руси, что мы позорно отступим перед презренными греками? Или же мы проникнемся мужеством, что завещали нам предки, чтобы или победить или умереть со славой! Не посрамим же земли Русской, но ляжем костьми, ибо мёртвые сраму не имут, но с оружием в руках войдут в чертоги Громовержца. Слава Перуну! Слава Руси!

Громкий одобрительный гул, стук мечей о щиты, сопроводил яростную речь князя Святослава, стоявшего перед своим войском. Сам же князь, закончив говорить, повернулся спиной к воям и в тот же миг с треском распахнулись ворота Доростола. Лязг стали и мерный топот тысяч ног наполнил воздух, когда русы, сомкнув стену щитов и выставив вперед копья, двинулись на врагов. Их уже ждали — впереди стояли застывшие в плотной фаланге тяжелые пехотницы-скутаты, прикрывшись щитами-скутонами и выставив перед собой копья. Из-за их спин, выстроившись на возвышенности, где стоял ромейский лагерь, уже стреляли лучники-токсоты, наполняя воздух зловещим, непрестанно усиливавшимся свистом. Целая туча стрел и дротиков, на миг застившая и без того пасмурное небо, обрушилась на войско язычников, но так и не смогла остановить их мерную поступь. На место каждого павшего руса вставал его товарищ, закрывая щитом образовавшуюся брешь и продолжая неуклонное движение вперед.

— Ррруусь!!! — прогремело над полем и темно-красное знамя с черным трезубцем взвилось над войском, когда сам князь, во главе конного отряда, вылетел из за спин своих воинов. С криком, напоминавшим рык свирепого барса, Святослав обрушил первый удар — и шлем ромея, слишком поздно вскинувшего щит, разлетелся на куски, вместе с головой врага, растекшегося мозгами по булатному клинку. В тот же миг послышался конский топот и на отряд князя налетел отряд «Бессмертных», во главе с Анемасом. В мгновение ока под стенами Доростола завертелась кровавая круговерть свирепой битвы.

— Рррусь!!! Рррусь! Слава Велесу! Слава Перуну! — разносилось над Дунаем.

— С нами Бог! Господи помилуй! — раздавалось в ответ и все новые человеческие волны, закованные в сталь, ударяли друг о друга. Две стены щитов с лязгом сходились, откатываясь и сшибаясь вновь, мечи и копья скользили по щитам и доспехам, ища любую брешь для смертельного удара. Один за другим падали сраженные русы и ромейская кровь потоком струилась по земле, но на место павших становились новые воины, чтобы продолжить величайшую сечу в здешних краях со времен Первого Рима.

— Биссмилляхи Аллаху Акбааарр!!! — забывшись в горячке битвы, запамятовав даже о своем крещении, командующий гвардией «Бессмертных» Анемас, бывший Аль-Нуман ибн Абд аль-Азиз, сын последнего эмира Крита, исхитрившись, сразил ударом в шею одного из гридней Святослава, оказавшись с князем лицом к лицу. Полыхающие фанатичным блеском черные глаза араба встретились с синими очами руса и на лице князя волчьим оскалом прорезалась мрачная улыбка, когда он узнал воина, сразившего его лучшего дружинника. Анемас, привстав в седле, ударил саблей, пытаясь дотянуться до головы Святослава, уже потерявшего шлем в жестокой сече. Дамасский клинок срезал длинный чуб, но князь, резко отшатнувшись, избежал смертоносного удара. Ответный же выпад оказался столь силен, что сарацинский клинок разлетелся на куски и меч Святослава со страшной силой вошел в распахнутый в яростном крике рот араба. Поросшая черным волосом макушка отлетела в лицо шарахнувшимся «бессмертным», брызжа кровью и мозгами, в то время, как изуродованное тело рухнуло под копыта отчаянно ржавших лошадей. Оставшиеся же «бессмертные», не выдержав этого свирепого натиска, кинулись бежать, присоединяясь к своим собратьям сгрудившихся вокруг императора. Сам же Цимисхий не удержался от гневного крика при виде смерти лучшего из своих воинов.

— Икмор!!! — проревел Святослав, вскидывая окровавленный меч, — ты видишь это!? Я отомстил за тебя!!! Ударим же крепче, братья!!! За Перуна, за Киев, за Русь!!!

Словно волчий вой разнесся ответный клич русов и с удвоенной силой они обрушились на оробевших греков. Сам же Святослав, пришпорив коня, устремился на оробевших ромейских скутатов, в неистовом бешенстве берсерка раздавая удары направо и налево, раскалывая вражеские шлемы вместе с черепами, пробивая доспехи и выпуская чьи-то внутренности, полностью забывшись в кровавом безумии битвы.

Иоанн, мрачно наблюдая за развернувшейся бойней, сделал нетерпеливый жест рукой и тут же, тронув поводья, к нему подъехал Варда Склир, зять императора и один из самых умелых его полководцев. Следом за ним ехали еще два военачальника — патрикий Роман и стратопедарх Петр.

— Катархонт россов не хочет отходить далеко от города, — сказал Иоанн, — нужно выманить его на открытое пространство. Сделаем так...

Он быстро изложил военачальникам свой план и те, коротко кивнув, кинулись выполнять поручение басилевса. В следующий миг, Петр и Роман, во главе отряда всадников, уже мчались на войско русов, в то время как Варда Склир, возглавив другую часть армии, сообразно императорскому замыслу начал сложный обходной маневр.

Новых всадников, прибывших на помощь теснимым ромеям, встретил сам князь: развернув коня, он направил отряд прямо на катафрактов — и те, после первого же столкновения, обратились в бегство. Нещадно настегивая коней, русы ринулись за ними и в пылу погони, оторвались слишком далеко от города. В следующий миг послышались крики «С нами бог» — это отряд Склира, наконец, вышел в тыл русам.

— Вот и настало время нам встретиться, катархонт, — пробормотал Иоанн Цимисхес, одевая золоченный шлем, — во славу Господа нашего!

И, словно в ответ на этот призыв, император ощутил на спине мощное дуновение ветра, словно подталкивавшего его вперед. Воодушевленный этим Цимисхес ринулся вниз по склону холма, как будто подстегиваемый порывами ветра. Меж тем и без того пасмурное весь день небо окончательно заволокли черные тучи, послышался глухой раскат грома и первые капли дождя упали на землю. Поднявшийся ветер нес пыль в глаза русам, все еще наседавшим на ромеев, несмотря даже на то, что теперь им приходилось отбиваться еще и от всадников Варды Склира.

— Хайре басилевс! Хайре Цимисхий! — воинственные крики с которыми «бессмертные» ворвались в битву, придали новых сил дрогнувшим грекам и те, возглавляемые самим императором с новыми силами устремились на русов. Еще до появления Цимисхеса на поле брани, по всему войску разнесся слух о воине на белом коне, что появился впереди ромеев вместе с пыльной бурей. Необычайно рослый и красивый, с мечом светящимся так, что становилось больно глазам, он воодушевлял ромеев не только самим своим присутствием: сражая русов и в тот же миг словно растворяясь среди войска, чтобы вновь появиться уже на другом крыле, вновь побуждая имперские войска идти в бой.

— Сам Святой Феодор Стратилат явился на битву, чтобы даровать победу христианам, — радостная весть разносилась по полю — и император Иоанн радовался вместе со всеми, тому, что Бог являет чудо, свидетельствуя о своей милости к Христову воинству. Словно молодой тигр ворвался Цимисхий в самую гущу боя, с каждым ударом поражая кого-то из врагов, готовый сражаться и в самом сердце все более расходящейся бури.

Оглушительный раскат грома на миг заглушил воинственные крики, лязг стали и хрипы умирающих. Яркая змеящаяся молния осветила небо и тут же стих ветер, сменившись проливным дождем. Над войском клубились тучи — и Иоанн, невольно вскинув голову, вдруг замер, пораженный новым, пугающим и жутким видением.

— Вишап! — пораженный в самое сердце, Иоанн перешел на язык предков, — вай, вишап!

То же самое, что и ему, привиделось тогда многим воинам, русам и ромеям: исполинский трехглавый змей, с черной чешуей и огромными крыльями, казалось, закрывавшими все небо над Доростолом. Золотистым пламенем дышали все три пасти, молнии били из красных глаз, огромный хвост хлестал словно гигантский бич и вместе с этим хвостом порывы ветра и дождя били прямо в лицо ромеям. Видение продержалось всего миг и тут же растаяло среди туч — и басилевс, словно опомнившись от дьявольского наваждения, развернул коня на раздавшийся справа стук копыт. В следующий миг перед ним вырос всадник с ярко-синими глазами, будто светящимися в сгустившимся мраке. Иоанн, узнав катархонта русов, тоже вскинул меч и пришпорил коня. Оба владыки, впервые увидевшие друг друга, сошлись лицом к лицу, скрещивая клинки в жестокой сече и высекая искры из звенящей, словно колокол, стали. Удар, еще удар! Смертоносной змеей мелькнуло лезвие Иоанновой спаты, но Святослав, молниеносно отбив ее, нанес ответный выпад, и император, откинувшись на спину, едва удержался в седле, выронив клинок. Из страшной раны в плече хлынула кровь и Святослав, кровожадно оскалившись, рванулся вперед, чтобы добить врага. Однако со всех сторон уже слышался топот копыт — это уцелевшие «бессмертные», вопреки своему названию убывшие числом едва ли не втрое, мчались на выручку басилевсу. Прикрыв его со всех сторон, они увели едва державшегося в седле Цимисхия прочь с поля боя. Вслед за ним, видя ранение императора, покатилось вспять и все ромейское войско: едва сдерживая натиск русов, они отступали к своему лагерю. Впрочем, и сам Святослав вскоре с неохотой приказал остановить преследование: вновь разыгрались дождь и буря, не давая продолжить бой, кроме того, русы тоже потеряли сегодня слишком много воинов.

Сам же Святослав, не прикрываясь от порывов ветра, стоял под проливным дождем, посреди заваленного трупами берега, пристально вглядываясь в затянутое тучами небо, словно ожидая очередного явления черного змея или иного чудовища. Остальные воины стояли чуть поодаль, с почтением глядя на князя, что снова совершил, казалось, невозможное. Вот очередной раскат грома пронесся над землей и владыка Руси, невесело усмехнувшись в усы, развернулся к Доростолу. В его распахнутых воротах уже стояла княгиня Преслава, прижимая руку к груди и взволнованно смотря на супруга.

Император и князь

Опираясь на левую руку Иоанн попытался приподняться на устланном шелками ложе и чуть не взвыл от боли в плече, разлившейся по всему телу. На лбу его выступила испарина, на чистой повязке заалели пятна крови.

— Не вставай, государь! — сидевший рядом пожилой лекарь, в черном с золотым наряде, суматошно всплеснув руками, попытался уложить Иоанна обратно. Оттолкнув его, император уселся на ложе, облокотившись на одну из опор шатра.

— Сколько я спал? — спросил он у эскулапа. Тот беспомощно развел руками.

— Тебя принесли вчера под вечер, — сказал он, — а сейчас уже солнце клонится к закату.

— Значит и времени больше терять нельзя, — император поморщился от боли в плече и лекарь вовремя уловив эту гримасу, поднес Иоанну чашу с подогретым вином. Затем он сменил ему повязку, смазав рану целебными мазями и наложив чистую тряпицу. Завершая свое врачевание лекарь дал басилевсу некий дурно пахнущий отвар, после чего Иоанн почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы, наконец, кликнуть своих полководцев на военный совет.

— Россы отошли в Доростол, — хмуро говорил Варда Склир, — они также потеряли много своих и, наверное, опять будут жечь погребальные костры. Наш флот и дальше сторожит выход из Дуная, не пуская лодьи россов. Но вот наши воины...

— А что с ними? — бросил быстрый взгляд Иоанн. Варда Склир замялся, словно не решаясь с ответом.

— Многие боятся, — ответил стратопедарх Петр, — эта ночь вселила в них страх, которого они не видели даже под стенами Города. Будет непросто заставить их снова идти в бой. Особенно болгар — среди них, сдается мне, найдется немало тех, кто готов перебежать обратно к россам.

— Впрочем, и россы сейчас вряд ли смогут наступать, — заметил Склир, — они слишком истощены ночной схваткой. Похоже, мы вернулись туда, откуда и начали.

Обсудив также возможность подвоза подкреплений и проблемы со сбором фуража, Иоанн, наконец, отпустил военачальников и вызвал главу дознавателей. Тот принес вести из Города — и были они невеселые. Лев Фока, брат убитого Цимисхием басилевса Никифора, ослепленный по приказу нового императора, на самом деле подкупил палача и тот лишь обжег пленнику веки раскаленным железом. Лев сбежал из темницы при помощи друзей, и готовился покинуть город, что могло стать началом еще одного мятежа. Только чудом удалось отвратить очередную смуту, вроде той, что поднял не так давно племянник Льва, Варда Фока: один из «верных» друзей беглеца, польстившись на богатую награду, выдал планы заговорщиков. Льва Фоку вновь схватили и ослепили, уже со всем старанием. Но сколько еще могло тлеть заговоров за спиной Цимисхия, пока он кладет сотнями и тысячами лучших воинов под стенами этой трижды проклятой Дристры?! Как бы ему, в безуспешных попытках разбить россов, не потерять еше и всю империю.

Отпустив дознавателя, Иоанн, бессильно откинулся на ложе, думая обо всем услышанном. Сейчас при свете дня, видение, явившееся ему средь туч и молний, казалось горяченным бредом, наваждением, хотя вчера император почти поверил, что узрел одного из вишапов — чудовищ, в которые верили его собственные языческие предки, полурыб-полузмеев, повелевающих всеми водами, земными и небесными. Самый большой из вишапов, как говорилось в старинных преданиях, мог вырасти столь огромным, что пожрал бы солнце — и вчера басилевс чуть не решил, что видит именно это чудовище. Но солнце взошло, рассеяв ночные страхи, — и осветив новые проблемы, которые уже не спишешь на горячку расстроенного воображения и не развеешь отварами из трав. С уже созревшим решением, император, набравшись сил, снова кликнул Варду Склира.

— Нужны переговоры, — твердо сказал Цимисхий, — пошлите гонцов к россам.

Известие о посланцах кесаря быстро облетело весь Доростол — мало не весь город собрался на площади перед воротами, чтобы посмотреть на греков. Явился сюда и князь, в окружении верных дружинников, одетый лишь в белую рубаху и шаровары, словно насмехаясь над закованными в железо византийцами.

— Кесарь просит о нас о мире? — Святослав недоверчиво усмехнулся, глядя на ромейского воеводу, окруженного десятком скутатов, — и сам готов встретиться?

— Именно так, — кивнул стратопедарх Петр, — император не желает больше губить людские души и хочет заключить с тобой мир — и союз.

— У него есть враг страшнее меня? — непритворно удивился Святослав, — и против кого же?

-Об этом он скажет тебе сам, — сказал Петр. Святослав задумчиво посмотрел на него и, потом поднял скучающий взгляд к небу, щурясь на солнце.

-Мы подумаем, — бросил он и, развернувшись, ушел с площади. Вслед за ним потянулись и остальные русы, оставив ромеев окруженными толпой зевак.

— Грекам верить нельзя!

Коренастый плечистый муж, ровесник князя, лобастый как волк, и Волком же звавшийся — отчасти из-за одеяния: наброшенного поверх кольчуги плаща с подкладкой из волчьего меха, волчьей же шапки и гайтана с волчьими клыками на шее, отчасти из-за желтых, совершенно волчьих глаз, — грохнул кулаком по столу, за которым князь держал совет с дружиной, так, что с него едва не посыпалась посуда.

— Царь греческий и так натерпелся от нас сраму, — продолжал воевода, — не пойдет он сейчасна мир. Уловка это, очередная хитрость ромейская, чтобы время выгадать. Ударить бы сейчас по их лагерю, пока они там замаранные портки стирают с прошлой ночи, а с Цимисхием поступить как с его жирным родичем, что за камнеметами не усмотрел. Славная была жертва Перуну, не иначе за нее он и даровал нам победу.

Он хищно оскалился, больше чем когда-либо, напоминая зверя давшего ему имя — и таким же волчьим оскалом отразились и усмешки на лицах остальных дружинников, вспоминавших о бесславной кончине дяди Цимисхия Иоанна Куркуаса. Тучный армянин был захвачен в плен, свалившись с коня, тут же пойман и буквально разорван русами на части, принявшими византийского военачальника за его венценосного племянника. Отрубленную голову Куркуаса, насаженную на кол, потом русы водрузили над стенами города, как бы в насмешку над греками.

— В этот раз ни с кем не перепутаем, — вновь оскалился Волк и такие же смешки разнеслись и от остальных. Лишь Святослав досадливо поморщившись, при воспоминании о том, чего — и кого! — на самом деле ему стоила эта победа, обратился к дружиннику, что сидел ближе остальных.

— Согласен с Волком, воевода Свенельд?

Белокурый великан-свей, в кольчуге, с молотом Тора на груди и золотыми браслетами, украшенными драгоценными камнями, на запястьях, пожал широкими плечами.

— Если греки всерьез просят о мире, значит дела у них и впрямь плохи, — сказал он, — да вот только у нас не так чтобы лучше. Воины наши скоро как последний хрен конский без соли доедят, хотя и едоков куда меньше, чем вначале было. Да и на местных надежда плохая — вчера трех болгар зарубил, что хотели к Цимисхию перебежать. Воля твоя, княже, как ты скажешь, так и будет, но я бы послушал, что нам грек предложит.

— А ты что скажешь, Калокир? — Святослав повернулся к худощавому темноволосому мужчине, носившим расшитое золотом облачение греческого стратига, — с чего бы Цимисхий вдруг пошел с нами на мировую?

— До меня нечасто доносятся вести из столицы, с тех пор как я принял твою сторону, князь — развел руками Калокир, уроженец крымского Херсонеса, — но вряд ли там все сильно поменялось. Худший враг кесаря, не рус, не болгарин и не сарацин, а такой же стратиг или патрикий, что только и жаждет оплошки басилевса, чтобы самому ворваться во дворец. После вчерашнего поражения, Иоанну придется постараться, чтобы удержаться на троне — не затем ли он ищет союза с тобой?

— Что же, вот скоро и узнаем, — Святослав повысил голос, — эй, кто там есть?

На шум сунулся один из воев, что несли стражу у покоев князя.

— Передай грекам, что стоят во дворе, — сказал князь, — что я согласен говорить с их царем — если только он сам явится ко мне в Доростол. А коль побоится, значит мне он не верит, а раз так то и мне верить ему незачем. Скажи, что это мое последнее слово, а коли Цимисхий на мои условия не пойдет — значит, будем биться снова.

Сам Святослав с любопытством ждал, как ответит император на это дерзкое предложение — и был немало удивлен, когда на исходе дня ему донесли, что Иоанн Цимисхий, наряженный во все свои лучшие одежды, уже стоит у ворот, всего с десятком скутатов, да теми же греками, что приходили раньше. Немало удивленный таким ходом греческого царя, Святослав велел его впустить в свои покои.

— Немного я видывал гречинов, что были бы храбрее тебя, — заметил Святослав, жестом указывая императору на скамью у стены и сам усаживаясь напротив с любопытством разглядывая своего недавнего противника, впервые увидев его не на поле боя. Великий князь Киевский оделся просто — в чистую белую рубаху и шаровары, из украшений нацепив лишь неизменную серьгу с рубином в левом ухе. Как и его люди раньше, Цимисхий невольно почувствовал, что своей простотой одежд князь будто насмехается над басилевсом, одевшим шлем-стефанос и золоченный доспех, с накинутым поверх него пурпурным плащом, словно идя во главе победоносного войска.

— Ты смелый воин, катархонт, и, должно быть уважаешь смелость в других, как и я, — в тон ему ответил Цимисхий, — с чего бы мне не верить твоему слову? Жаль, что ты не внял моему предложению о поединке — и вчерашней бойни можно было бы избежать.

— Поединок и состоялся, — пожал широкими плечами Святослав, кивнув на плечо, что император невольно сжал, слегка побледнев от боли.

— Выпей, царь, — словно тень возникла за спиной Цимисхия зеленоглазая княгиня Предслава, в красном с черным одеянии и такой же кике. Бряцая подвесками-лунницами, она поднесла гостю ковш с медом, настоянным на терпких травах. Император искоса глянул на женщину, но ковш все же осушил.

— Мне говорили, что мы будем говорить наедине, — сказал Иоанн, отдавая ковш княгине.

— А мы и есть одни, — сказал князь, привлекая к себе супругу и обнимая ее за талию, — мы с Предславой одна плоть и кровь: я перед Богами ответ на поле брани держу, а она до меня слово от Них доносит. Говори при ней или уходи.

— Как скажешь, — пожал плечами император, — значит, поговорим втроем. На каких условиях ты готов заключить мир?

— Заплати мне дань, что задолжала ваша земля за два года, — сказал Святослав, — то, что обещали греки еще моему отцу, когда он ходил на Царьград. Выдай нам всем зерна на дорогу, отдай пленных, что захватили твои люди, открой нам путь домой, чтобы мы могли отвезти добычу и... признай меня царем Болгарии.

— Зерна и золота получишь сколько надо, — кивнул Цимисхий, — и пленных верну — если ты вернешь наших. Но вот кесарем я тебя признать не могу: есть лишь один Город Кесарей во всей Вселенной и один басилевс в нем. Но зато я могу тебя признать наместником восточной Мисии: это те земли, что вы зовете Болгарией, к северу от Гемимонта. Править ты будешь от моего имени, но в остальном...делай с ней, что хочешь.

— То есть подручным князьком от тебя быть? — медленно произнес Святослав, как бы невзначай кладя руку на рукоять меча.

— Я не смогу вернуться в Город с известием, что отдал земли мисян язычникам с севера, — сказал Иоанн, — да и половина этой страны по сей день в моих руках. Думаешь, у тебя хватит войска вернуть хотя бы Преславу?

Святослав нахмурился — хитрый грек знал и его слабое место. Он с трудом удерживал и этот город, вернуть всю Болгарию ему явно не под силу. А если будет договор...да пес с ним, с Цимисхием, пусть хвалится тем, что получил нового наместника — северная Болгария все равно будет в руках у него, Святослава. А потом уже поглядим, кто тут настоящий царь.

— Ты не настолько щедр, чтобы делать мне такие подарки, ничего не ожидая взамен, — недоверчиво Святослав, — у всего на свете есть своя цена и ты-то уже, наверное, знаешь ее и для Болгарии.

— Что с той Болгарии? — поморщился Цимисхий, — русы — не самый страшный враг, с которым ведет войну империя и этот город — не самая большая наша потеря. Вот уже несколько веков, как мы ведем брань с агарянами, что отняли у нас многие земли в Сирии и Палестине и сам священный город Иерусалим, сердце нашей веры. Басилевсу, что вернет этот город христианам, простят любые потери на Дунае, да и где угодно, слава его прогремит на весь крещеный мир, ну, а архонту, что поможет ему в этом будет рукоплескать весь Город.

— Плевать я хотел на восторги твоих холопов, — презрительно поморщился князь, — так ты хочешь мечи русов для войны с сорочинами? Чтобы вернуть город, где родился ваш Распятый Бог? А мне-то что с того будет?

— Будет золото, много золота, — сказал Цимисхий, — на Востоке столько богатств, что ты не видел и во всей Руси. Будет слава, достойная вождя, ну, а наши державы, наконец, станут воевать против общего врага. Я даже не буду просить тебя креститься — кто вспомнит о варварском севере, сколь угодно погрязшем в язычестве, когда сами ясли Господни вернутся в руки христиан. Ты будешь владеть Мисией, к северу от гор Гемимонта, а я — Антиохией и Иерусалимом и всей Палестиной. Вместе, рука об руку мы пройдем от Киликии до Красного моря и все агаряне, от земель Кордобы до самого Инда содрогнутся перед совместной мощью россов и ромеев.

Святослав испытующе посмотрел на басилевса, потом на жену и та чуть заметно склонила голову. Князь перевел взгляд на Иоанна и тоже кивнул.

— Значит, быть по тому, — просто сказал он.

В Городе Царей

Мирный договор подписали спустя два дня — щуплый писарь-сириец, что сопровождал войско басилевса, по приказу Иоанна, писал хартию на все речи Святослава, облекая их в стилистически безупречную форму для соглашения между князем и кесарем.

«Я, Святослав, великий князь киевский, как клялся, так и утверждаю настоящим договором присягу свою, что хочу вместе с русами, которые подо мной, боярами и другими людьми, иметь мир и крепкую дружбу с большим цесарем греческим и со всеми людьми вашими до во веки веков. Никогда я не буду посягать на землю вашу, не собирать людей против неё, ни приводить другой народ на землю вашу, ни на другие края, которые находятся под властью греческой, ни на волость Корсунскую и на города её. Землю же Болгарскую, буду держать как союзник и совладелец кесаря греческого, и от имени его возьму в десницу свою. А если другой кто-нибудь посягнет на Болгарию или на какую иную землю вашу, то я буду противником ему и буду биться с ним. Как и клялся я цесарям греческим, а со мной бояре и русы, будем мы соблюдать предыдущие договора. Если же мы не соблюдем чего из того, что было сказано раньше, то я и все, кто со мной и подо мной, пусть будем проклятые богом, кто в какого верует — у Перуна и Волоса, бога скота, своим оружием пусть мы посеченные будем и пусть мы умрем.»

Свою клятву, именем Христа, принес и Иоанн Цимисхий, причем схожесть обоих договоров сверил присутствовавший при русском войске корсунянин Калокир. Цимисхий не настаивал на выдаче княжеского побратима, обязав только патрикия никогда не претендовать на ромейский престол. Впрочем, Калокир все равно не собирался возвращаться в родную Корсунь — и недобрый взгляд, мимолетно брошенный Цимисхием, лишь утвердил грека в этой мысли. Ничего, в Тмутаракани, под рукой молодого княжича Звенко, Калокир рассчитывал найти себе новое применение, наставляя молодого руса в хитросплетениях имперской политики на северном берегу Русского моря. Взамен же за жизнь побратима Святослав, скрепя сердце, не стал требовать выдачи болгарского царя Бориса — тому, уже лишенному отцовского царства, оставалась тоскливая, но все же жизнь очередного почетного заложника в Городе Царей.

— Вы оба схватили друг друга за глотки, — сказал на это Калокир, — Цимисхий держит у твоего горла нож Бориса, а ты у него — мою спату. Что же, такой обмен может стать залогом мира, что будет крепче любой клятвы.

Договор был скреплен и клятвами, во время которых, император в присутствии священника торжественно поцеловал крест и поклялся на Евангелии, что сдержит свое слово. Русы же отметили заключение договора по-своему: чтобы не пугать христианских союзников сверх меры, на этот раз обошлись без требы человеческой кровью, принеся в жертву богам лишь быка да коня. Затем состоялся обмен пленными — болгары, пожелавшие остаться во владычестве цесаря, уходили к югу от Старой Планины, тогда как те из болгар, что держались старой веры, могли поселиться во владениях Святослава. Сам же он обязался больше не чинить разрушений храмов и убийств священников, взяв только с них слово, что и они не станут посягать на языческие кумирни. После этого, Святослав, взяв малую часть дружины, отправился на север, навестить стольный Киев и другие города своей огромной державы. Вместе с ним отправились Свенельд и жена Предслава, сопровождаемая свитой из поляниц: воинственных женщин, что отправились в поход русов и которые, облачившись в доспехи, наряду с мужами сражались с греческим войском. В Доростоле же остался воевода Волк, как наместник великого князя, а также те из болгарских бояр, что оставались верны Старым Богам. Дромоны же императора повернули на юг, возвращаясь в Константинополь.

— До сих пор не верится, что мы дали ему уйти, — ворчал Варда Склир, — может, еще не поздно, басилевс? Найдутся люди, что шепнут слово-другое пацинакам, чтобы подстерегли барса на пути домой, так чтобы он не увидел Киева. Да и в самом Киеве не все будут рады его возвращению.

Он говорил это, уже сидя в каюте на корме самого большого дромона, что шел во главе императорского флота. Здесь же, кроме него, восседал лишь сам Цимисхий, уже сменивший позолоченные доспехи на расшитые золотом шелковые одеяния. Стараниями лекарей он уже полностью оправился от раны и сейчас, вместе с самым верным своим полководцем, распивал из золотых кубков македонское сладкое вино, заедая его засахаренными фруктами и орехами.

— Нет, Варда, — задумчиво покачал головой Иоанн, — нет, ты не прав. Хотя бы потому, что если мы это сделаем, тот Волк, что он оставил на страже в Доростоле перережет всех христианских агнцев, сколько их не осталось в подвластной россам Мисии.

— Так убьем и его, — белые зубы хищно блеснули в черной бороде, — сейчас россов там всяко меньше. А мисян — да кто их считает. Те, кто уцелеет всяко будет послушнее нам.

— Тебе никогда не стать басилевсом, — усмехнулся Иоанн, подставляя золотой кубок, который раб тут же наполнил вином, — император должен знать, кого и где ему лучше использовать в своих целях. Я ведь не лгал, когда говорил, что россы — не самый страшный наш враг. Если этого врага сделать другом — сам подумай, сколь грозными мы будем остальным нашим противникам?

— Как бы этот барс потом не оскалил свои клыки уже и на нас, — хмуро покачал головой Фока, — разве можно верить варварам, особенно этим.

— А вот это уже наша забота, — улыбнулся Цимисхий, — если мы оказались неудачными охотниками, так может из нас получатся умелые укротители. Выпьем же, чтобы все задуманное удалось и чтобы взятый на службу зверь ярился лишь на наших врагов.

Он одним махом опрокинул кубок и вновь подставил его под кувшин виночерпия. Помимо многих достоинств, которыми льстивые придворные летописцы наделяли императора Цимисхия, они осторожно признавали за ним и определенные недостатки, первым из которых было невоздержанность во хмельном. В походе, во время чудовищного напряжения, вызванного тяжелой войной, император еще сдерживал себя, но сейчас, когда война осталась позади, он позволил себе расслабиться, в предвкушении по-настоящему пышного празднества в термах Константинополя.

— Я видел его в бою, — говорил басилевс, мрачно уставившись в угол каюты, — видел, как льется кровь тех, кого он приносит в жертву своим богам-демонам. И я видел чудовище, распахнувшее крылья над Доростолом в тот проклятый день. Я видел все это — и словно врата Аида разверзлись перед моим взором, выпуская тень Ахилла. Говорят же древние, что Ахилл был скифом из Херсонеса — вот и Калокир, по слухам, втайне поклонялся Ахиллу Понтарху, которого почитали в его семье с Бог весть каких времен. Именно поэтому он пошел на сговор со Сфендославом — потому что уверовал, что сам Ахиллес возродился в катархонте россов.И, признаться, я его понимаю. Говорили же, что Ахилл не только герой, но и дракон, водная тварь от природы его матери Фетиды. Когда мне померещилось то чудовище над войском я чуть сам не решил, что тот вишап и катархонт россов есть единое целое.

— Ты же сам не веришь в это, басилевс? — осторожно спросил Варда, — Ахилл мертв — и как человек и как бог. Один лишь Христос есть Начало всему.

— Кто знает, во что можно верить сегодня, — пожал плечами Цимисхий, — и насколько глубоко укрылись тени эллинства — и на берегах Днепра и в нас с тобой. Знаю одно — Сфендослаф жесток и свиреп в бою, каким был и Ахилл, а значит, лучше его иметь другом империи, страшным для всех наших врагов. А когда они будут мертвы...даст Бог найдем способ избавиться и от чудовища, что мы взяли на службу.

Варда Склир лишь покачал головой и, подозвав раба, вновь наполнил свой кубок.

Спустя некоторое время огненосный флот императора Цимисхия уже вступал в Боспор. И, обгоняя его, по всему городу царей летела весть, что басилевс возвращается с великой победой: что он как лев гнался за россами по всей земле мисян и загнал катархонта россов Сфендослава в крепость на Дунае и что именно там был подписан мир, обеспечивший империи прочные границы на севере — ведь те самые россы покорились Иоанну, а их катархонт стал отныне верным союзником Империи. Говорили и о том, что Иоанн Цимисхий закончил то, что начал еще Никифор Фока: покарал Болгарию за попустительство угров и поставил на Дунае надежный заслон от жестоких кочевников. Усмирил он и дерзкую гордыню самих россов, возомнивших, что могут взять хоть что-то свыше того, что им позволит Восточный Рим. И так был наведен порядок к югу от Дуная и имперский мир вновь воцарился над многострадальной страной мисян.

Если кто и не верил этой похвальбе, то свои сомнения он держал при себе — также как и беззаконные речи, что басилевс просто отдал болгарских братьев во Христе на растерзание диким язычникам. Даже в Константинополь доносились смутные слухи, как сурово правит Болгарией наместник, оставленный катархонтом россов. Однако тех, кто осмеливался говорить это громче чем следовало, ждала быстрая и свирепая расправа, на которую всегда были умелы ромейские палачи и истошные крики казненных заглушали все новые славословия «святому государю» Иоанну. Тот же не скупился на то, чтобы заручиться поддержкой народа: в честь своей «победы» он провел грандиозные скачки и представления на ипподроме, устроил щедрые раздачи милостыни от своего имени и заказал большой молебен в Святой Софии о победе ромейского оружия.

Город веселился, забыв обо всех слухах, тогда как сам Иоанн, против своих привычек отринув вино и блудниц, уже собирал военачальников со всех концов империи на военный совет в императорском дворце.

— С войнами на севере покончено, — говорил басилевс, — настало время собраться со всей нашей мощью и ударить по агарянам.

Собравшиеся согласно кивали — как раз по возвращении императора с востока донеслась радостная весть о победе патрикия Николая, отбившего попытки Фатимидов, новых владык Египта, вернуть Антиохию. Однако сам Цимисхий желал большего.

— Не только Антиохия, но и Дамаск и Тир и сам Иерусалим полны святынь нашей веры, которым негоже оставаться в руках агарян, — говорил император, — и пусть мечи наши не упокоятся в ножнах, пока мы не вернем их в лоно империи. Очень скоро даже те из вас, кто сомневается, увидит, что я не зря заключил мир с россами — и кровожадные язычники, дикие, словно хищные звери, встанут рядом с нами за дело истинной веры.

Остров Громового Змея

— Ууууллаааа!!!! Ууллллаааа!!! Ухахахаааа!

Разрывая глотку истошным воем, рослый рыжебородый печенег погружал окровавленные шпоры в бока вороного жеребца, хрипевшего от боли и ярости. Голое, по пояс, тело степняка покрывали причудливая роспись, где терзали друг друга орлы, волки, барсы. И сам кочевник сейчас напоминал дикого зверя — с белыми зубами, обнаженными в злобном оскале, тонкими, «кошачьими» усами и зелеными, как у рыси, глазами. Взвизгнув, он швырнул волосяной аркан, пытаясь захлестнуть им Святослава, но тот, перерубив петлю, ударил в ответ с такой силой, что сабля кочевника разлетелась на куски. Следующий удар княжеского клинка расколол напополам вражескую голову. Конь печенега, испуганно заржав, ускакал прочь, волоча за собой изуродованное тело, брызжущее по жухлой траве кровью и мозгами.

— Перун с нами, братья! — рыкнул князь, — руби проклятых, мертвые сраму не имут!

Ответный вой стал ему ответом, когда печенеги, обескураженные гибелью одного из лучших своих воинов, на миг отхлынули, но потом с удвоенной яростью ринулись на дружинников Святослава. Сам князь бился в первых рядах, проклиная себя за самоуверенность: понадеялся на обещания греков, решил, что до самого Днепра будет путь чист. Он даже отпустил часть лодей с войском, посланным вместе с Калокиром в Тмутаракань, на помощь княжичу Звенко. Вот и поплатился за свою доверчивость — едва, перед Неясытцем, самым страшным из порогов, русы начали вытаскивать лодьи на берег, как воздух вдруг наполнился громкими воплями и из-за стоявших вдоль Днепра курганов выплеснулись кочевые орды, обрушившись на воинов Святослава. В мгновение ока те оказались зажаты между накатывающимися на них степняками и бурлящим позади водоворотом у порога. Уже с десяток мертвых тел унесло бурными водами и кровь обильно текла в реку, насыщая жадного до человеческой плоти речного бога. На берегу меж тем на русов вновь и вновь налетала вопящая, размахивающая саблями человеческая лава — и каждый раз откатывалась, оставляя десятки убитых. Но падали сраженными и русы, что стояли плечом к плечу на берегу Отца-Славутича и не собирались уступать. Особенно яро бились поляницы, сплотившись вокруг Предславы, облачившейся в легкую кольчугу, подогнанную по ее стройному стану: неистовые воительницы слишком хорошо знали, какова участь женщин, попавших в плен степнякам.

Внезапно все стихло — и печенеги, откатившись в очередной раз, вдруг расступились, склоняя головы перед въехавшим в образовавшийся проход щуплым стариком верхом на черном коне. Голову всадника прикрывала верхняя часть волчьего черепа с обрывком шкуры, из-под которой выбивались иссиня-черные космы, сквозь краску которых проглядывала естественная седина. Также и тощее тело прикрывал плащ из волчьей шкуры, а узкое костистое лицо с крючковатым, словно вороний клюв, носом покрывали изображения волков и драконов, пожирающих солнце и луну. В роли небесных светил выступали желтые, как у волка, глаза старика, заключенные, соответственно, в круги из желтой и серебристой краски, зажатые в пастях наколотых на лице чудовищ. С тощей шеи свисали бесчисленные обереги из металла, камня и человеческой кости. Без особого страха он подъехал к рядам русов, словно не заметив, как напряглись мускулистые руки, держащие луки и дротики, в любой момент готовые пронзить жутковатого старика. Тот же смотрел только на князя, не обращая внимания даже на подошедшую к Святославу Предславу, настороженно уставившуюся на старого печенега.

— Здравствуй, князь Святослав, — не то сказал, не прокаркал старик.

— Здравствуй и ты, Куркут, отец печенегов, — в тон ему ответил князь, — хоть и не похоже, чтобы твои дети и впрямь желали мне здравствовать. Или ты снова забыл о клятвах, данных моему отцу и мне самому?

— Клялся Ингару темник Куря, — теперь голос старика напоминал рычащего волка, — а я бхакши, тот кто говорит с богами. И боги же избавят меня от любой клятвы — если тот, с кем я мешал кровь побратимства, первым отказался от данного им обета. Ты обещал сынам Бече славу и богатую добычу с главного города румов — а сам отступил, не взяв город, заключив с румами позорный мир. Можем ли мы и дальше следовать путем того, кто оказался слишком слаб для того, чтобы быть с нами в союзе?

— Насколько я слаб можешь спросить у них, — князь кивнул на усеявшие поле тела печенегов, — и даже не утруждать себя вызовом их духов в своем шатре — я смогу устроить тебе встречу с ними прямо сейчас.

— Грозишь слабому старику, князь, — укоризненно произнес Куркуте, — если бы так ты говорил с вождем румов, может, сегодня и не было нужды в этой битве.

— Я говорил с ним своим мечом!- повысил голос Святослав, хлопнув по рукояти клинка, — пустил ему кровь, чуть не сшибив с коня и заставив укрываться за спинами своих стражей. Лишь после этого кесарь и начал со мной говорить по-другому.

— Так, что ты согласился стать его подручником? — ехидно спросил печенег.

— Так что он уступил мне Болгарию, — ответил князь, — пусть и не всю. Мой воевода Волк держит Доростол и весь путь по Дунаю, болгары по-прежнему считают меня своим царем, а сын Петра Сурсувула — всего лишь пленник в ромейской золотой клетке.

— Или духи мне сказали неправду, — сощурился Куркуте, — или взамен за все это ты не стал подручником царя румов? Или он не нанял тебя за золото?

— Или твои дети не любят золота? — в тон ему ответил Святослав, — зачем мне продолжать вражду с греческим царем, когда я и так получил от него все, что хотел? А получу еще больше — много славы и добычи в сорочинских землях. И твои дети смогут получить там свою долю — если снова пойдут со мной в великий поход.

Последние слова он уже произнес глядя поверх головы Куркуте — и заметил как хищно вспыхнули глаза темников помоложе. Заметил это и сам старик-бхакши, но виду не подал.

— К чему нам и дальше губить своих воинов здесь у порогов, — продолжал князь, — пусть боги рассудят нас на острове Перуна. Там, у заповедной пещеры, мы станем вместе и принесем жертву Черному Змею.И пусть он сам даст знак, кто из нас прав — если ты, то русы отдадут твоим сынам всю греческую добычу и весь полон, что взял мой сын в землях касогов, тоже будет твой. Но если прав окажусь я — печенеги снова пойдут под моим началом, как тогда, у стен Царьграда и будут верны мне и моим людям.

Куркуте оглянулся — так быстро, что молодые печенеги не успели скрыть жадный огонек в своих очах, — потом вновь перевел взгляд на Святослава и медленно кивнул.

Два войска, русское и печенежское, ехали на юг левым берегом Днепра. Вот и Змеиный Остров, раскинувшийся ниже всех порогов — словно огромный ящер, всплывший из глубин и окаменевший под лучами солнца. Высокий и лесистый, остров напоминал дракона, где самым высоким место стала «макушка» чудовища, а самым низким — поросший густым кустарником «загривок». Переправившись по спущенным по течению лодьям, лучшие воины обоих народов сопроводили своих предводителей на западный берег у «головы» острова-дракона. Здесь же, у самой воды, виднелся черный зев огромной пещеры. Над входом виднелись почти стертые барельефы причудливого вида, с едва угадывающимися сюжетом: змеевидные создания, сплетающиеся в объятьях; могучий мужчина, с луком в руках, встречавший статную женщину со змеиными хвостами вместо ног. Никто уже не помнил, кто и когда оставил здесь эти изображения — греки? скифы? киммерийцы? — но с давних пор это место считалось одним из самых святых для всех обитающих здесь народов от готов Германариха до русов Олега и Игоря.

Уже смеркалось, когда русы и печенеги разожгли огромный костер перед входом в пещеру. Печенеги подвели к костру белоснежного красавца-коня и Куркуте, — откуда только сила взялась в этом тщедушном теле? — ударом клинка отхватил ему голову. Алая кровь хлынула в костер, шипя и пузырясь на раскаленных углях, пока младшие шаманы, подручные бхакши, сноровисто разделывали конскую тушу для обрядовой трапезы. Князю же подвели челядина, купленного на Белобережье, и Святослав, оглушив невольника обухом топора, столкнул тело в бурлящую черную воду. В следующий миг князь сбросил с себя и всю одежду, оставшись в чем мать родила, и позволяя стоявшей рядом Предславе умастить его тело тайными зельями. А потом и сам князь, отстранив жену, встал между костром и пещерой, отважно глядя в пахнущий змеиной сыростью холодный черный зев.

— Боже Перуне, Бог над Богами, единый в небе, на земле и в подземном царстве. Летаешь ты в небесах трехглавым Черным Змеем, повелевая грозами и тучами, на землю дождем проливаешься, из недр земных восстаешь Змеем Древним, Богом Глубинным — зов мой услышь, разреши наш спор: кто Правды держался, кто по Кривде сбился. Слово мое крепко, слово мое твердо — коль неправда за мной, так и карай меня здесь же.

Рядом с ним что-то зашевелилось — это возле князя встал Куркуте, также совершенно голый, хотя это было понятно и не сразу — столь густо покрывала тщедушное высохшее тело черно-красная роспись из волков, орлов и неведомых чудовищ.

— Аджаак, Змей Глубин, — выкрикнул он, — именем Высокого Неба, низвергнувшего тебя, но оставившего власть над всей ширью подземной, взываю к тебе и прошу рассудить нас с этим русом — кто из нас верен Правде Огненной, а кто пошел путями Врага.

В речи Отца Печенегов, потомков народа кангаров, звучали отголоски древней веры, привнесенной пророком Света и Огня, учение которого, в свое время, приняли далекие предки наставников бхакши Куркуте. От них он воспринял и предание о великой брани между Богом Света и Богом Тьмы, одним из обличий которого был трехглавый змей. Но за словами Святослава таилась мудрость, тянущаяся от первых жрецов Грома и Железа, учившихся у еще более древних болотных волхвов Змеи. Громовержец может сразить Змея, но омывшись его кровью, перерождаясь, сам становится подобен поверженному Врагу. В змеином же обличье он проникает в дома своих избранниц, чтобы породить на свет новое племя полубогов-змееборцев. И так замыкается круг, словно Змей, кусающий собственный хвост, величайший из всех образов миропорядка.

Держась за руки, князь и бхакши шагнули вперед и черная тьма словно поглотила их — русам и печенегам одновременно показалось, будто они услышали, как чавкнули жадные губы. Почудилось ли всем — или в шуме вод Славутича, бурлящих перед пещерой, и впрямь слышались отголоски змеиного шипения? Или же оно донеслось из пещеры, куда шагнули двое храбрых? Никто не ведал ответа, но молясь всем богам, все взволнованно ждали утра, когда солнечные лучи развеют сгустившийся мрак. Русы и печенеги, забыв о недавней вражде, собрались у огромных костров, вполголоса переговариваясь и поедая конину и дичину, жареную на углях, запивая мясо печенежским кумысом и трофейным греческим вином. Одна лишь Предслава так и осталась сидеть возле пещеры, прижавшись щекой к холодному камню, чутко ловя каждый звук, доносящийся из земных недр. Губы княгини чуть слышно шептали обережные заклятия.

Ночное небо уже серело, когда громоподобный рык вдруг раздался изнутри пещеры, заставив испуганно заржать коней, а спящих чаек, оседлавших «макушку» острова-дракона — с испуганными криками взвиться в воздух. Что-то ослепительно ярко блеснуло в холодном мраке, на миг ослепив княгиню. Одновременно и первый солнечный луч упал на остров — и тут из пещеры вышел Святослав. Князь был один — залитый с ног до головы чьей-то кровью, с обгоревшими усами и чубом. В расширенных голубых глазах плескались одновременно священный ужас и усталое торжество.

— Долгая память бхакши Куркуте, — сказал князь, — он прошел на земле славный путь, а ныне пребывает в обители богов и сегодня будет удостоен великих жертв. Вы все, Сыны Бече, слышали наш уговор — видите ли вы теперь, как рассудили нас Боги?! Пойдете ли вы со мной на полудень, в поисках великой славы и добычи?

Он обвел тяжелым взглядом печенегов и хмуро усмехнулся, когда зазвенели бросаемые наземь клинки и оробевшие степняки опустились на колени перед Великим Князем.

В стольном граде

— А поворотись-ка, хлопче! Экий ты нарядный стал!

Стоявший посреди княжеской гридни, коренастый парень с жидкими светлыми усами, смутившись, послушно повернулся. Княжич Ярополк носил красную свиту, перетянутую поясом из золотых монет, а поверх нее синее корзно с золотыми петлицами и обшивкой; расшитые золотом черные шаровары и красные сапожки. С пояса юноши свисал варяжский меч в отделанных серебром ножнах. В левом ухе, на отцовский манер, он носил золотую серьгу с синим сапфиром, шею украшала золотая гривна, а на пальце красовался золотой перстень с рубином. Рядом с отцом, одетым также просто, как и всегда, Ярополк явно выигрывал в богатстве одежд, что только веселило великого князя.

— Бабке бы твоей понравилось, — усмехнулся Святослав, откинувшись на украшенный драгоценными камнями резной престол, с изображениями соколов на спинке и змеев с волчьими головами на подлокотьях, — это тебя жена выучила так наряжаться?

— Никто меня не учил, батьку, — насупившись, сказал Ярополк, — или я не княжий сын, чтобы одеваться во всякое тряпье?

— Не только сын княжий, но и сам князь, — прищурился Святослав, — что, понравилось править в Киеве?

— А кому бы не понравилось? — пожал плечами Ярополк.

— И то верно, — усмехнулся Святослав, — а это что у тебя такое?

Он поманил к себе сына и когда тот осторожно подошел к отцу, князь поддел пальцем свисавший с его шеи золотой крестик.

— Откуда это у тебя? Жена подарила?

— Нет...бабушка, пока еще жива была.

— А мне сказать вы с бабкой, значит, забыли? — Святослав недобро посмотрел в глаза сыну и , когда тот отвел взгляд, резко дернул на себя распятие. Ярополк с трудом сдержал вскрик, когда его шею царапнула разрываемая цепочка. Святослав, с шумом выдохнув, откинулся на спинку престола, голубые глаза его гневно сверкали. Сидевшая рядом Предслава осторожно накрыла его руку своей ладонью, однако князь стряхнул ее с себя.

— Не для того я несколько лет лил вражью кровь на Дунае, — зло сказал он, — чтобы мой сын носил на себе клеймо Распятого. И не для того, я вытащил твою жену из того каменного склепа, куда ее по малолетству заточили, лишив всех радостей девичества, чтобы она тебя сбивала с пути, которым от веку идет наш род.

— Юлия тут не причем, — вскинулся Ярополк, — это я сам....

— Не перечь отцу!!! — Святослав с такой силой хлопнул по подлокотью, что стоявшие у стен дружинники, доселе старательно прятавшие глаза от спора отца с сыном, схватились за рукояти мечей, — и не смей ее звать этой греческой кличкой! Предслава она, по имени матери своей нареченной, — он кивнул на свою жену, — и твоей матери тоже.

— Она мне не мать!- буркнул Ярополк, бросив неприязненный взгляд на сидевшую рядом со Святославом княгиню-вещунью.

— Поговори мне еще!- погрозился Святослав, — так что, ты уже крестился?

— Ничего я не крестился, — выпалил Ярополк, — и не собирался даже. Это просто...память о бабушке осталась.

— Память это хорошо, — кивнул, остывая Святослав, — но Ольга, тебе бабка, а мне мать, оставила память и получше, чем эта безделица. И наследство это — вся держава предков наших, от моря Варяжского до моря Русского. Я ту державу огнем и мечом расширял от Волги до Дуная, покорял хазар и болгар, ясов и касогов, а тебе, когда мне срок придет той державой править и расширять ее дальше. И негоже, когда мой наследник, вместо того, чтобы чтить Богов, с именем которых поднялся Соколиный Род, носит знак ромейского Христа. Я уже потерял брата из-за него, но не позволю ему отнять еще одного сына.

— Я чту Богов не меньше тебя! — запальчиво воскликнул Ярополк.

— Вот и проверим, — сухо сказал Святослав, — перед новым походом я устрою великий праздник и великую требу Перуну — и ты принесешь ее вместе со мной. А твоя жена, вместе с моей, будет петь славу Богине Прядущей Судьбы.

— Юлия...Предслава не станет.

— Станет, никуда не денется, — нахмурил брови Святослав, — или думаешь, только грекам да немцам можно наших людей в свою веру переманивать? Твоя бабка, а мне мать, Ольга, прежде чем крест на себя наложить и Еленой наречься, служила Фрейе, богине варяжских пращуров наших: иные говорят, что с Ее помощью она и древлянам за смерть отца отомстила и много чего еще ворожила. Ольга от наших Богов отреклась, а мы Им новую дщерь приведем — так за матушкино отступничество с Ними и рассчитаемся. А теперь ступай, поучи жену, какой должна быть княжна Киевская. И вы ступайте тоже, — добавил он, обратившись к дружинникам.

Ярополк ярко вспыхнул от стыда, но промолчал: коротко поклонился отцу и вышел из гридни. Следом за ним потянулись и воины Святослава. Как только за последним дружинником закрылась дверь, князь устало откинулся на спинку престола, по его лбу пролегли глубокие морщины. Предслава вновь коснулась его руки и на этот раз Святослав не стал отстраняться от жены.

— Ты слишком строг к нему, — тихо сказала княгиня, — Ярополк еще молод.

— Он взрослый муж, — раздраженно бросил Святослав, — я в его годы уже вел воев на битву, а он в свои уже княжил в Киеве. И негоже, если бывшая греческая монахиня, будет ему указывать как себя вести и каким Богам молиться.

— Сама ли она ему указывает? — вкрадчиво сказала Предслава, — или тоже говорит с чужого голоса? Мало ли в Киеве христиан?

— А ведь ты права, жена, — встрепенулся князь, — я и сам об этом немало думал. Эй, кто там есть? Вызвать сюда Ворона, княжьего доглядчика.

— Незачем звать кого, князь, — послышался негромкий голос, — я всегда рядом.

Словно черная тень пролегла через гридню, когда рядом с Престолом, словно из неоткуда, возник человек, облаченный в черное же корзно, расписанное серебряной вышивкой. Серебряный ворон был вышит у него на спине, ожерелье из вороньих клювов, также окованных серебром, охватывало крепкую шею. Блеклые серые глаза на узком лице и светлые волосы, выбивавшиеся из-под короткой черной шапки выдавали варяжское происхождение Ворона, или Краке, как его звали на далекой, давно покинутой, родине.

— Разведаешь, кто из христиан вхож к жене моего сына, — отрывисто бросил Святослав, — о чем говорят, кому что передают, вхожи ли они и к Ярополку? И особенно прогляди — не якшается ли кто из них с печенегами? Среди них тоже хватает крещенных — один такой у греков был, всех своих соплеменников в засаду завел. Не верю я, что просто так запоздала помощь из Киева, когда я поднимался по Днепру. При Ярополке не стал говорить, а тебе скажу я думу свою: тот кто сумел к жене княжича так близко подобраться, сумеет и весточку от князя задержать так, чтобы помощь вовремя не поспела. Узнай, что почем, а если что неладное прознаешь — сразу ко мне. И за греческими купцами хорошенько проследи: хоть мы с ними нынче вроде как и друзья, да только я бы таких друзей...

— Я понял, княже, — произнес Ворон, — разрешишь идти?

— Ступай, — кивнул князь и, обернувшись к жене, недовольно добавил, — сдается мне, слишком уж много власти забрали христиане, пока меня не было в Киеве, слишком много жадных рук тянутся к Соколиному Престолу. Пора эти руки поотрубать.

— Все верно, муж мой, — склонила голову Предслава.

— И это ведь лучший из моих сыновей, — с горечью продолжал Святослав, — Олег слишком мал, Владимир и Звенко не равны ему родом, да Владимир к тому же тоже юн. Эх, все бы отдал, чтобы Боги поменяли местами Ярополка с нашим с тобой сыном...

— Тссс, — пальцы Предславы легли на его губы, — не говори так, не гневи Богов. Будет у тебя еще сын, открыли мне боги, с ним же и свяжется судьба всей твоей державы. Но открылось мне и то, что связано это рождение с походом, что ты поведешь на полудень.

— Раз так, — решительно сказал Святослав, вставая, — значит и медлить больше не стоит.

Слова у великого князя Киевского никогда не расходились с делом: почти сразу после возвращения из болгарского похода, Святослав стал готовиться к новому — Сарацинскому. Воеводу Свенельда князь направил на север, в Новгород и дальше — за Варяжское море, набирать воинов средь данов и свеев, ляхов и пруссов, куршей и эстов — из всех жадных до чужого добра морских находников, верующих в острый меч и сильную руку, способную взять столько, сколько хватит сил от всех богатств земных. Других своих воевод он посылал в земли вятичей и кривичей, волынян и северян, мери и муромы — и везде находились храбрые вои, всегда готовые по зову князя отправиться в дальний поход чужих краях. Слал Святослав также людей к вождям угров и печенегов, собирая под своей рукой в Киеве могучее, небывалое доселе войско.

Уже и весна сменилось летом, когда вся русская рать, в Перунов день, собралась у стен Киева, готовая к дальнему походу. Сам же князь, с семьей и ближней дружиной, стоял на вершине Старокиевской горы, где по приказу Святослава внутри княжеского детинца недавно возвели новое капище, посвященное Трем Богам. Словно нависая над укутанным туманом Днепром и всем городом старого Кия высился идол Перуна: черный, с золотыми усами и серебряной головой, с шипастой палицей в могучих руках и трехглавым змеем раскрывавшим перепончатые крылья за плечами бога. Напротив Громовержца стоял темно-зеленый идол в виде могучего вида старика с посохом в одной руке и медвежьей лапой вместо другой, бородой из хлебных колосьев и гривой густых волос, из которой выглядывали острые рога. Между ними возвышался третий идол — высокая женщина, держащая в руках серп и кудель с пряжей. Искусные резчики, приглашенные Святославом от самой Арконы, сделали так, что оба верховных Бога Руси смотрели на богиню и одновременно ревниво взирали друг на друга. Именно так, из борьбы и единства могучих сил, правящих миром, складывалась исконная вера Руси.

Этой ночью перед каждым идолом горели костры, возле которых монотонно тянули обрядовые песнопения волхвы Трех Богов. У изваяния Богини стояли только женщины: в одинаковых белых рубахах, с черной вышивкой и венках из сухих веток, с вплетенными в них косточками птиц и мелких животных. Среди них стояла и совсем юная девушка, с распущенными черными волосами и тонкими чертами лица. Серые глаза испуганно смотрели на обнявшую невестку за плечи Предславу, по указанию князя взявшую опеку над своей тезкой. Сама же княгиня сильным, вдохновленным голосом запевала главный обрядовый напев — и княжна Предслава, в не столь уж далеком прошлом болгарская монахиня Юлия, неумело подпевала своей названной матери.

Князь Святослав, в черной рубахе с красной вышивкой, стоял посреди капища, между трех костров и трех Богов, с острым мечом в руках. Рядом с ним был и княжич Ярополк, одетый в похожий наряд. Отец и сын стояли на краю большой ямы, обложенной грубо обтесанными камнями. В яме горел еще один, самый большой костер, разожженный вылитого в яму кувшина с жирным черным салом, которое добывали греки в Тмутаракани, а ныне отошедшей под руку великого князя.

— Перед лицом Перуна, бога предков моих, Мечущего Молнии, — перекрывая песни жрецов, выкрикнул Святослав, — и Велеса, Владыки Зверей и Мары-Мокоши, Владычицы Нитей Судьбы и Той, кто обрезает их своим Серпом и всеми Богами Русскими, перед лицом предков моих, да будет принесена эта треба. И да не оставят Боги ни меня, ни воев моих в новом великом походе на полудне мира. Покуда мир стоит, покуда Солнце светит, да будет стоять и Русь Великая и да охранят ее Боги от всех бед.

Пока он говорил, волхвы уже заводили на Троебожное капище будущие жертвы: быков, коней...и людей, пленников и челядь, набранную из разных мест. Одного из таких пленников — рослого горбоносого хазарина, с кудрявыми черными волосами, — подвели к яме и заставили опуститься на колени. Святослав вручил клинок сыну и сам подтолкнул своего наследника к первой в его жизни кровавой жертве.

— На Киевском Престоле я оставляю, как и впредь, своего сына, — сказал князь, — и пусть Боги охраняют его княжение до моего возвращения.

Ярополк затравленно посмотрел на отца, потом перевел взгляд на жену, — но Предслава-младшая, которую крепко держала за плечи княгиня, самозабвенно пела вместе со всеми. Ярополк вновь посмотрел на Святослава, после чего, ухватив клинок поудобнее, шагнул вперед, хватая хазарина за волосы и задирая ему голову. Острое лезвие черкнуло по горлу и алая кровь хлынула в огонь, шипя и испаряясь прямо в воздухе. Подоспевшие волхвы помогли Ярополку спихнуть в яму корчащееся в предсмертных судорогах тело. Святослав, одобрительно хлопнув по плечу сына, принял из его рук нож и, шагнув вперед, приступил к новому пленнику, громко подпевая слаженному голосу волхвов. Обрядовые песнопения возносились к ночному небу, предсмертные хрипы челяди, ржание лошадей и мычание быков слились в один жуткий предсмертный вой, пока, вслед за князем, его воеводы, — и варяги и славяне, — один за другим подходили к жертвенной яме, чтобы попросить о милости богов в великом южном походе.

Ромейские интриги

С раннего утра все причалы гавани Константинополя полнились народом: как визгливая базарная чернь, чумазая от грязи и навоза, так и надменные патриции, облаченные в шелка, золото и перламутр с одинаковым выражением, — одновременно страхом и жгучим любопытством, — глазели на устрашающие лодьи варваров. На красных парусах чернел символ, при виде которого благочестивые горожане невольно крестились: так сильно он походил не то на бесовские вилы, не то на трезубец языческого Посейдона, тоже ведь беса, по сути. Свирепо скалились резные головы драконов на носу лодей, не более ласково смотрели из-за увешанных щитами бортов светловолосые и голубоглазые варвары, увешанные оружием с ног до головы. Едва ли десятая часть варварского флота зашла в столичную гавань, — Цимисхий, несмотря на все клятвы и договоренности со Святославом, еще не сошел с ума настолько, чтобы пускать в Город всех русов, — однако и столь малое войско потрясло жителей Константинополя до глубины души.

Из окна императорского дворца на входящие в гавань корабли угрюмо смотрел рослый чернобородый мужчина в черном клибанионе и с мечом на поясе. Рядом с ним стоял невысокий человек в роскошных шелковых одеяниях, усыпанных золотом и драгоценными камнями. Пухлое, как у младенца лицо, могло бы выглядеть даже добродушно — если бы не колючие серые глаза, холодно созерцавшие гостей с Севера.

— Это позор империи, — проворчал Варда Склир, отворачиваясь от окна — сколько сил, сколько жизней было отдано для того, чтобы отбросить язычников от столицы. А теперь мы сами пускаем их к себе!

— Осторожнее, почтеннейший Варда, — тонкий голос мужчины выдавал отсутствие у него мужского достоинства, — подобные речи иной может принять и за измену.

— Измену! — Варда сплюнул, — а эти варвары здесь — что они такое?! Я говорил с императором, когда мы возвращались обратно, пытался предупредить, образумить, но...он слышит только себя. Словно его околдовал этот чертов Сфендослаф! А может, — он изменился в лице, пораженный только что пришедшей ему в голову мыслью, — может, так оно и случилось? Недаром ведь говорят, что жена росского катархонта — ведьма.

— Языческие чары бессильны перед теми, кто истинно предан Господу нашему, — вздохнул паракимомен Василий Лакапин , - если только сын святой Церкви сам не впускает беса в свою душу. Пойдем, почтенный Варда, здесь может быть слишком много недобрых ушей для столь смелых разговоров. В моих покоях я познакомлю тебя с теми, кто разделяет наши опасения. За чашей доброго вина, все мы, кому не безразлична гордость и слава Римской Империи, вместе обсудим, что делать с этой напастью, — он снова указал на входящие в гавань корабли, — а также тем, кто позволил свершиться этому поруганию.

Варда Склир с трудом удержался от неприязненного взгляда — хитрый евнух, служивший уже третьему басилевсу, вызывал естественное неприятие у прирожденного вояки. Однако появление россов в стенах Константинополя ему нравилось еще меньше — и поэтому полководец дал себя увести на встречу с неизвестными «единомышленниками».

— Давай! Быстрей!! Скорей!!!

Басилевс, в избытке чувств, замолотил кулаком о подлокотник трона, когда смуглый возница, ведший колесницу, запряженную четверкой коней, вырвался вперед, обогнав соперников и, наконец, пересек красную ленточку. Оглушительный рев, разнесшийся со всех трибун, точно также приветствовал победу императорского фаворита. Сам же Цимисхий, небрежно помахав рукой ревущей от восторга толпе, сияя от восторга, повернулся к сидевшему рядом в императорской ложе катархонту россов.

— Что скажешь, мой угрюмый друг? Сдается мне, в Скифии нечасто увидишь такое?

В столице империи князь носил чуть более роскошный наряд, чем обычно: его плечи прикрывал темно-синий плащ, отороченный куньим мехом, на голове красовалась полукруглая шапка из черного бархата с красными узорами. Из украшений же, кроме, привычной серьги князь надел на шею золотую гривну. Впрочем, в богатстве наряда Святослав все равно проигрывал Цимисхию, разодетому в пурпурный плащ, расшитые золотом туфли из красного сафьяна и украшенную жемчугом стемму в светлых волосах.

— Всяких красот в Царьграде я и вправду увидел достаточно, — равнодушно пожал князь могучими плечами, — что и говорить, у вас умеют пустить пыль в глаза. Но я приехал сюда воевать, а не глазеть на ваши игрища — и пока не увидел обещанной великой рати, с которой мне предстоит идти на полудень.

— Сейчас увидишь, — пообещал император, вставая с трона и вскидывая руку, — народ Рима, прошу тишины и внимания! Сегодня мы приветствуем в Городе нашего нового друга и верного союзника, наместника северной Мисии, могучего катархонта россов Сфендослава Храброго.

Нестройный гул стал ему ответом, когда толпа на ипподроме со смесью страха и любопытства, уставилась на недовольно хмурившегося князя. Впервые оказавшийся в Городе Царей, — в который он еще год назад рассчитывал войти не иначе как во главе победоносного войска, устроив лукавым грекам кровавую баню, — и по сей день князь Руси не вполне отошел от открывшегося ему многолюдства. И сейчас, когда взоры тысяч глаз устремились на него, Святослав почувствовал себя неловко — словно один из тех дрессированных медведей, которых водили скоморохи по улицам Киева. И точно также недовольно поглядывали по сторонам и дружинники князя, их тех, кто был допущен в императорскую ложу, рядом с императорскими «бессмертными». Однако сам Иоанн как будто и не замечал смущения варваров.

— Пусть наши гости поймут, — продолжал Цимисхий, — сколь велика ромейская сила, частью которой они стали отныне. Пусть россы увидят, с кем они будут сражаться плечом к плечу, вместе против нечестивых агарян.

Святослав недоуменно вскинул брови — уж кого-кого, а ромейских вояк, самых разных он навидался достаточно, — однако император уже дал знак и тут же оглушительно взревели трубы, загудели рожки, ударили барабаны и ворота, из которых на ипподром выносились кони, вновь приоткрылись. На сей раз появились уже не колесницы: лязгая железом и оглашая воздух воинственными кличами, на поле ипподрома выезжали закованные в сталь всадники — непобедимые императорские катафракты. Следом за ними шли легковооруженные всадники — трапезиты, потрясавшие копьями, а потом, мерно чеканя шаг, шла пехота: сначала скутаты, вооруженные до зубов, закованные в сталь воины, а за ними шли легковооруженные псилы и токсоты — лучники и пращники. Затем, — и тут уже Святослав недоуменно обернулся на Цимисхия, — вновь пошли катафракты.

— От каждой тагмы и от каждой фемы мы выставляем отдельную армию, — перекрывая вой труб, крикнул в ухо Святославу Цимисхий, — и каждый стратиг хочет показать, что у него есть все рода войск. Это нам тоже пригодится, когда мы пойдем на юг!

Святослав кивнул, удовлетворенный ответом и вновь перевел взгляд на ипподром на котором появлялись все новые и новые полки: конные и пешие, осененные знаменами с ликами Христа и святых, — могучая, неудержимая, грозная сила. Даже крикливые болельщики ипподрома, невольно притихли, только сейчас в полной мере проникнувшись осознанием всей мощи имперской армии. Впечатлялся и Святослав, — ровно до тех пор как прозорливый взгляд воина не отметил повторяющиеся лица, мелькавшие то средь лучников-токсотов, то среди чеканящих шаг скутатов. Подмечал он повторяющиеся черты и средь закованных в сталь катафрактов и даже средь их коней — долгое общение с кочевниками уграми и печенегами приучило и самого князя неплохо разбираться в лошадях.

Пренебрежительная усмешка искривила губы Святослава, когда он понял, что перед ними прогоняются одни и те же части, только что меняющие оружие и доспехи. Греки, пусть даже и союзники, остаются греками и невероятная мощь, сплошным потоком текшая по ипподрому, была, конечно, грозной, но уж точно не неодолимой силой. Святослав покосился на Цимисхия, — дурачили ли самого императора или же он сам разыграл этот спектакль, рассчитанный на недалекую чернь и «простодушных» варваров? Скорей всего, второе — кем-кем, а легковерным простаком Цимисхий уж точно не выглядел. Да и на лицах ромейских полководцев, сидевших в императорской ложе, тоже читалось скучающая усмешка — они тоже все понимали. Что же, князь не собирался никого разубеждать — оно, и к лучшему, если ромеи будут считать его простачком, «лесным медведем», неспособным раскусить столь незамысловатый обман.

Святослав посмотрел на Цимисхия и тот, перехватив взгляд князя, блеснул белыми зубами, широким жестом обводя идущее по кругу войско.

— Что скажешь, катархонт?! — сказал он, — со всеми ними — дойдем до Иерусалима?!

— Да хоть и до земли Индейской, — усмехнулся Святослав в густые усы, хоть и очень смутно представлял себе, где находится это самое «Индейское царство». Он вновь перевел взгляд на ромейских воинов и внезапно задержался взглядом на командире очередной банды* трапезитов, что как раз приближалась к ложе. Саму банду Святоослав видел уже в третий раз, но вот командир, как ему показалось, был другим — или просто раньше ему не бросался в глаза их предводитель? Сейчас в его лице читалось нечто надрывное, чуть ли не безумное, мелькавшее в лихорадочно поблескивающих глазах. Святослава же этот комит вовсе не замечал — его горящий ненавистью взгляд был прикован к снисходительно усмехающемуся Цимисхию. Тот же, купаясь в лучах собственной славы, вскинул руку, небрежно помахав своим воинам.

— Хайре Басилевс!!! — послышался в ответ многоголосый рев, когда все воины, — конные и пешие, — в едином порыве вскинули вверх копья и мечи, приветствуя своего императора. Также поступил и командир банды трапезитов — и в руке его блеснул на солнце наконечник дротика.

— Умри, предатель!!! — заорал он, что есть силы метнув дротик в императора. Все произошло так быстро, что никто не успел бы отреагировать — никто, кроме Святослава, не сводившего глаз с подозрительного комита. Сорвав с пояса меч, — вопреки всем ромейским законам, русский князь настоял на то, чтобы пройти в Город с оружием, — Святослав метнулся вперед, отбивая смертоносный снаряд перед самым носом ошарашенного Цимисхия. Бросил взгляд на ипподром — неудачливого убийцу уже буквально рубили на куски собственные подчиненные. Князь досадливо поморщился — теперь уже его ни о чем не спросишь, а следовало бы.

— Кажется, ты спас мне жизнь, росс, — Иоанн повернул к Святославу побледневшее лицо.

— Кажется, твои враги куда ближе, чем ты думаешь, грек, — отрезал Святослав отворачиваясь от заходящихся криком трибун. Что тут скажешь — греки есть греки.

* Одна из военных, а также административно-территориальных единиц в Византийской империи.

Узел затягивается

Душераздирающий крик ударил в уши с такой силой, что даже император, навидавшийся всякого на поле боя , брезгливо отодвинулся. Раскаленное железо с шипением погрузилось в человеческую плоть, омерзительно запахло горелым мясом, когда растянутое на дыбе изуродованное, окровавленное тело, с вывернутыми суставами, порванной кожей и отрезанными гениталиями, наконец, забилось в предсмертной агонии. Что-то с хрустом порвалось внутри истязаемого и поток крови хлынул из распахнутого рта, чуть не залив отскочившего в сторону одетого в кожаный передник коренастого мужика с рябой рожей и бритым наголо шишковатым черепом.

— Этот тоже готов, ваше Величество, — палач повернулся к басилевсу.

— И тоже ничего не знает, — брезгливо поморщился Цимисхий, — может, тот комит и вправду действовал в одиночку?

Паракимомен Василий Лакапин, стоявший рядом сокрушенно развел руками.

— Хотелось бы верить в это, — елейным голосом сказал он, — всем было бы куда спокойнее, если бы это был всего лишь отщепенец, безумец, поднявший руку на богоизбранного басилевса. Сердцем я хотел бы верить в это, но умом...

— Умом и я все понимаю, — скривился Цимисхий, — ты уже говорил с турмархом, что заменил комита на третьем круге?

— Он мертв, император, — качнул головой евнух, — сразу после парада он почувствовал себя плохо и скоро скончался. Лекари говорят, сердце. Вроде как он расчувствовался от того, что из-за его решения подверглась опасности твоя жизнь, басилевс.

— Какая потрясающая верноподданность, — криво усмехнулся император, — и как не вовремя. Комит, которого заменили этим убийцей, как я слышал, тоже мертв?

— Да, — скорбно кивнул Василий Лакапин, — он тоже почувствовал себя плохо, из-за чего его и заменили на того негодяя. Комит умер как раз во время покушения.

— Мор, значит, какой-то напал на наших солдат, — зло ответил Цимисхий, — и именно на тех, кто замешан в этом всем. Ну, а ты, что ты думаешь об этом деле? Тот комит кричал «Предатель» — значит он из тех, кому не нравится, что мы нынче в союзе с россами? Таких, правда, сейчас стало слишком много.

— Самое очевидное объяснение не значит правильное, — заметил евнух, — я бы поискал врагов подальше. Тот турмарх, что заменил комитов — он родом с Крита, из тех агарян, что крестились и перешли на нашу сторону, когда Никифор освободил остров. Возможно, его крещение было... не вполне искренним.

— Думаешь, за этим стоят Фатимиды? — Цимисхий задумался.

— Скорее Хамданиды, — пожал плечами евнух, — они все еще не могут смириться с потерей Киликии. А может и Буиды.

— Хм, все может быть, — с сомнением протянул император, — что же, еще один повод раздавить это гадючье гнездо раз и навсегда. Ладно, продолжай работу — и я надеюсь, что ты разберешься с этим делом еще до того, как мы отправимся в поход.

— Все, что скажет мой император, — евнух согнулся в низком поклоне, пряча злобную ухмылку, но Иоанн уже развернулся, выходя из подземелья. За его спиной меж тем вновь слышались вопли нового несчастного узника, которого византийские палачи деловито вздергивали на очередное жуткое орудие пытки.

— Думаешь, он поверил? — уже позже спрашивал Варда Склир. Евнух пожал плечами.

— У басилевса много недостатков, — сказал он, — но излишняя доверчивость в их число точно не входит. Но, как мне кажется, я был весьма убедителен — возможно, потому, что я и в самом деле непричастен к этому заговору.

— Да и я тоже, — сказал Варда Склир, — кто-то, оказывается, и помимо меня имеет своих людей в армии. Кто-то кто пытается за нас сделать нашу работу?

— Сомневаюсь, что это покушение делалось из расположения к нам, — покачал головой Василий, — и сказать по правде, покушение весьма неумелое — я бы действовал гораздо тоньше. Всю эту кутерьму с подменой комитов можно было раскрыть в любой миг. Да и следы заметались уж слишком торопливо, кто-то опередил меня буквально на шаг. Впрочем, так порой и добиваются успеха иные новички — если бы не проклятый росс, Цимисхий был бы уже мертв.

— Как бы то ни было, теперь Иоанн уж точно не подпустит к себе убийц, — с сожалением произнес Склир, — он и раньше был осторожен, а теперь так удвоит бдительность. Ему ли не помнить, как погиб Фока.

— Не стоит падать духом, почтенный, — сказал Василий, — главное, что мы остались вне подозрений...во всяком случае пока. А впереди у нас война, на которую Цимисхий наверняка возьмет лучшего из своих полководцев. А на войне, как известно, может случиться всякое...и с самим императором и с катархонтом россов. Главное — не упустить подходящего момента.

— И раскрыть того, кто устроил это дурацкое покушение, — буркнул Варда Склир, — не нравится мне оно. Когда два охотника идут за одним зверем, не зная друг о друге, случайное копье или стрела может достаться не зверю, а одному из охотников.

— Само собой, почтенный, — заверил его евнух, — вот прямо сейчас и займусь.

Тонкий серп молодого месяца посеребрил морскую гладь, но бледный свет ночного светила не мог застить багряные отблески костров, что полыхали на берегу Мраморного моря. Целые свиные и бычьи туши вращались над огнем, капая расплавленным салом на раскаленные угли, рекой лилось белое и красное вино, что неутомимо поглощали варварские глотки. Смех, ругань, пьяные гимны кровожадным богам разносились над водой, заставляя испуганно креститься и закрывать ставни тех немногочисленных обитателей островов, что из-за игры слов и дрянного перевода, с легкой руки разных книжников получили наименование Демонских. Сейчас же они как никогда заслуживали своего названия — и испуганные монахи островных монастырей читали молитвы об избавлении от Дьявола всякий раз, когда до них доносились жалобное ржание, визг, мычание приносимой в жертву скотины, — хорошо еще, что всего лишь скотины, — и языческие песнопения, сопровождающие все эти кровавые обряды.

Но не все насельники монастырей смотрели на диких россов с суеверным страхом, про себя поминая дурным словом призвавшего варваров императора. Были и иные глаза, — темные, томные, влажные, — что из монастырской кельи с надеждой всматривались в проходившие мимо острова лодьи, пытаясь найти знакомое лицо и разом пересохшие губы чуть слышно шептали так и не забытое за шестнадцать лет имя.

Войско россов, не задержалось возле Царьграда — пройдя через Босфор, языческие лодьи бросили якорь у островов к юго-востоку от ромейской столицы. Цимисхий позаботился о том, чтобы его гости ни в чем не нуждались и вот уже несколько дней, как союзное войско отдыхало и набиралось сил, в ожидании, когда подойдут конные орды угров и печенегов. Святослава этой ночью не было со своими людьми — в честь своего спасителя император устроил великий пир во дворце, — однако князь настоял, чтобы и его люди могли достойно отпраздновать триумф своего предводителя. За старшего с ними остался воевода Свенельд. Сейчас великан-свей сидел возле костров, рядом со своими соплеменниками, варягами-верингами — именно по ним, составившим лучшую часть росской армии, греки и прозвали союзное войско «варангой». Больше всего в ней было, конечно, соплеменников Свенельда, — белокурых, голубоглазых свеев, а также схожих с ними обликом и облачением северных собратьев, также подавшихся из родных краев за сарочинской добычей — урмане, гауты, даны, даже фризы, англы и саксы, невесть как занесенные на берега Варяжского моря. Померанские венды, обычно грабившие чужие берега в хирдах викингов, на этот раз предпочитали держаться рядом со своими родичами-ляхами, что ушли из родных земель, не пожелав принять новую веру, навязанную польским князем Мешко. Свои костры горели и у древлян и у вятичей с кривичами и у словен, пруссов, эстов, веси и мери — множество народов собралось по зову Киевского князя на Островах Демонов, веселясь, пьянствуя и тиская визжащих испуганных рабынь — еще одной щедрости басилевса для союзников.

Сам Свенельлд сидел перед костром возле своего шатра, сдирая крепкими зубами куски баранины со стального вертела. В руках он держал большой кувшин с вином, но выпил свей мало — от силы пару скупых глотков. У ног его, вздрагивая от страха и ночного холода, сидела рабыня из Лаконии, красивая стройная девушка, с золотисто-каштановыми волосами и зелеными глазами. Киевский воевода почти не смотрел на нее: его серые глаза внимательно наблюдали за собственным воинством, что продолжало пировать и веселиться. Когда Свенельд решил, что варанга уже достаточно перепилась, чтобы не заметить его отсутствия, он наклонился к гречанке и коротко бросил.

— Веди к своей госпоже!

Незаметно покинув лагерь, Свенельд и его спутница, пробравшись сквозь густой кустарник, оказались на другой стороне острова. Здесь к берегу уже причаливала небольшая лодка, которую вел угрюмый лодочник в одеянии простолюдина. На корме же сидел некто замотанный в черное монашеское одеяние, так что на виду оставались лишь темные глаза, радостно блеснувшие при виде сурового великана-свея.

— Ты пришел!!!

Монашеский капюшон разом слетел, обнажая роскошную гриву каштановых волос, рассыпавшихся по стройным плечам. Открылось и лицо, принадлежавшее зрелой, на редкость красивой женщине с темно-синими, как морская гладь, глазами, аккуратным носом с горбинкой и чувственными алыми губами. Под стать лицу было и тело, чьи пышные формы не могло скрыть даже бесформенное монашеское одеяние.

— Конечно пришел, — проворчал Свенельд, подходя ближе и усаживаясь на песок, — с чего бы, по твоему, я не отправился на прием к императору?

— Потому что ты ждал встречи с императрицей, — рассмеялась женщина, гибко усаживаясь рядом с варягом. Тонкие руки оплели его шею и сочные губы встретились с губами свея, пока его руки грубо задирали монашеское одеяние, жадно ощупывая соблазнительное женское тело. Вот мужские пальцы проникли в истекавшую влагой плоть и женщина, уже не сдерживая себя, громко простонала, выгибаясь дугой и раздвигая ноги, впуская мужчину в себя. Служанка и лодочник старательно притворялись, что их нет рядом, но на них никто и не обращал внимания: кто вспоминает о рабах, когда речь идет о старой любви? Как будто и не было этих шестнадцати лет, что минули с тех пор, когда русский дружинник, боярин из ближайшего круга княгини Ольги, во время ее визита в Царьград не смог устоять перед женскими чарами молодой, но уже весьма опытной Феофано, жены наследника престола, будущего императора Романа. Они провели вместе лишь несколько бурных ночей, скрываясь от нескромных глаз во многочисленных помещениях дворца, но память о тех ночах пронеслась сквозь годы — и сейчас Свенельд, разом скинув с плеч, не меньше двадцати лет, с молодым пылом терзал податливое лоно извивавшейся под ним женщины. Много их было у киевского воеводы, но такую, одновременно нежную и напористую, ведающую множество уловок, о которых знать не знали старательные, но скучные жены Свенельда, киевский воевода помнил лишь одну. Также как и Феофано, жена двух императоров и любовница третьего, в свое время безошибочным женским чутьем выделила самого достойного из мужей росов, приложив все силы, чтобы заполучить Свенельда в свою постель.

Уже позже, когда все закончилось, любовники расслабленные, лежали на песке, молча смотря в усыпанное звездами небо.

— Мне нельзя тут долго оставаться, — сказал Свенельд, — рано или поздно меня хватятся мои люди. Также как и тебя — а как ты вообще смогла сбежать из монастыря?

— О моих стражах позаботился Теодос, — Феофано кивнула в сторону лодочника, — я его знаю давно, еще с тех пор когда он работал вышибалой в кабаке у моего отца. Вот и пригодились знакомства юности, когда все дворцовые связи оказались пшиком.

— Таким ли уж пшиком? — усмехнулся в густые усы Свенельд, — думаешь, я поверю, что ты не имеешь отношения к тому безумцу, что бросил копье в вашего царя?

— Может и имею, а может и нет, — загадочно усмехнулась женщина, — с тех пор как Иоанн замирился со Святославом, у него появилось много новых недругов в армии и найти недовольных среди военных стало намного проще. Если бы еще твой князь не лез куда его не просят, со своим мечом.

— Разве он мог поступить иначе, — пожал плечами Свенельд, — что бы было со всеми нами, если бы умер император, пригласивший нас в Царьград?

— С тобой бы точно ничего, — прищурилась Феофано, — ты же оставался за городом, со всем войском россов. А даже если бы вашего князя растерзали мятежники прямо в Городе — ну так и что с того? Ты бы ушел, получив большой выкуп, никто бы не стал чинить вам преград. И кто бы стал главным на Руси, по твоему возвращению?

— Все еще считаешь себя умнее других, — покачал головой Свенельд, — я слышал, как ты обожглась с Цимисхием. Ты помогла ему свергнуть Фоку, а он загнал тебя в монастырь.

— И я с ним за это еще посчитаюсь, — ощетинилась Феофано, — не удалось в этот раз, так получится в следующий. клянусь спартанской кровью в моих жилах! В этот монастырь я не вернусь — я скроюсь за стенами Святой Софии и призову народ к восстанию против узурпатора. Я все еще регент и мой сын...наш с тобой сын, Свенельд, — законный император ромеев.

Свей потянулся, собирая разбросанные по берегу одежду.

— Я никогда не видел его, — сказал он, — откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Если бы ты увидел его, то понял сразу, — пылко выпалила Феофано, — у него твои глаза— и твой нрав, пусть он еще не проявился в полную силу. Но когда Василий взойдет на трон, это почувствуют все...

— Удачи ему, — равнодушно произнес Свенельд, — жаль, что я никак не смогу помочь.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, — сказала Феофано, вставая и вновь закутываясь в свое одеяние, — просто, чтобы помнил, что пока жив Цимисхий наш сын остается в опасности. Что тебе делать с этим знанием — решай сам.

Нарочито покачивая бедрами, уже совсем не с императорским достоинством она прошла в лодку, где уже сидела ее служанка. Молчаливый Теодос налег на весло и лодка отвалила от берега. Свенельд провожал взглядом утлое суденышко, пока оно не развернулось в ночном мраке, после чего развернулся и зашагал вверх по склону холма.

— Чтобы черти в аду вырвали тебе ядра и запихали в твою глотку, ты гнойный прыщ на теле империи, низкорослый выродок, ублюдок свиньи и армянского шакала! Пусть Харос вырвет тебе глаза, пусть Гелло выпьет жизни всех твоих детей, пусть...

Грязная брань разносилась по площади перед Святой Софией, пока «бессмертные» Цимисхия, наплевав на все традиции, вытаскивали из храма ругающуюся и упирающуюся Феофано, запихивая ее в стоявший рядом с храмом паланкин, на потеху собравшимся вокруг зевакам, со смехом подбадривавшими разъяренную императрицу.

— Поистине неодолимы бесы похоти и злобы, что владеют этой женщиной, — сокрушенно покачал головой Цимисхий, обращаясь к стоявшему рядом с ним патриарху Антонию Студиту, — в силах ли человеческих обуздать их?

— Не человеческим, но только божеским промыслом смиряются непримиримые сердца, — сказал патриарх, — в сердце Феофано, видать, оставалось слишком много гордыни, что не смирялась, пока она видела свой дворец из монастырской кельи. Подлинному смирению можно научиться лишь вдалеке от соблазнов земной жизни.

— Так и будет, отче, — кивнул Цимисхий, — я отправлю ее в отдаленный монастырь в Армении. Что же до ее сына — если норовом он пошел в мать, то его тоже будет опасно оставлять в столице после этого покушения. Поэтому я, пожалуй, возьму его в поход на сарацин и да поможет мне Бог наставить мальчишку на путь истины.

— Брань земная, но против врагов веры подобна брани небесной, — кивнул патриарх, — пусть созерцание гроба и священного града Господнего усмирит в цесаревиче кровь буйных лакедемонян и научит его подлинно христианскому благочестию.

Мать городов русских

С самого утра киевский Подол гудел как рассерженный улей. Огромная толпа: не только ремесленники, торговцы и прочие посадские люди, что каждый день собирались здесь на свои обычные занятия, но и иные из высокородных бояр, что обычно сторонились простолюдинов, также явились сегодня. Сейчас, невзирая на всю разницу между собравшимися, общий настрой их выглядел единым: отовсюду слышались божба, возмущенные крики, ругань и оскорбления. Весь этот народный гнев был направлен на притулившуюся меж торговых рядов и ремесленных мастерских небольшую церквушку. Возле нее тоже сгрудилась толпа, — куда меньше первой, — также из людей разного занятия и достатка, держащих в руках распятия и иконы. Впрочем, многие из защитников церкви держали в руках и оружие, выставив перед собой рогатины, пики, мечи.

С привратной башни киевского детинца на бурлящий возмущением люд, внимательно смотрела княгиня Предслава. Чуть позади в почтительном поклоне замер княжеский доглядчик Ворон, окруженный несколькими дружинниками супруги Святослава.

— Что они все не поделили? — негромко спросила Предслава.

— Этой ночью кто-то пытался поджечь капище Велеса на Подоле, — эхом откликнулся Ворон, — поджигателя поймать так и не удалось. До идола огонь не достал, но говорят, что частокол горел знатно — двое холопов, что там рядом оказались, сильно обгорели, один к утру и вовсе помер от ожогов. К утру по городу пошли слухи: мол капище не то крещенные греческим огнем подпалили, не то колдуны иноземные огненного змея навели. Ну и понятное дело народ осерчал — стали ловить христиан и бить, а кой-где уже насмерть зашибли. Потом собрались возле церкви, чтобы разнести ее по бревнышку, ну, а крещенные, само собой...

Громкий цокот копыт оборвал княжеского доглядчика на полуслове и княгиня, посмотрев вниз, увидела конный отряд, под алым стягом с золотым Соколом-Тризубцем, выезжавшим из детинца. Во главе всадников, на белом коне печенежских кровей, ехал княжич Ярополк, в похожей на рыбью чешую блестящей кольчуге, с мечом у пояса и притороченным к седлу чеканом. Похоже облачились и его дружинники. Мальчишеское лицо князя было бледным и решительным, пальцы непрестанно оглаживали шишковидный наконечник на рукояти клинка. Звеня сталью, княжеская дружина устремилась на Подол. Предслава краем глаза ощутила сбоку некое движение и, повернув голову, увидела, как на стенах детинца неспешно занимают место чужеземные воины — светловолосые, плечистые, в нездешних доспехах и шлемах, держащие в руках самострелы немецкой работы. Подобных же воинов зоркий глаз киевской княгини отметил и ниже: засевших в засаде на крышах домов и мастерских, окружавших Подол.

— Дорогу Ярополку, князю Киевскому! — ломая и коверкая славянскую речь, попытался переорать ехавший рядом с княжичем высокий рыжебородый варяг, в греческом клибанионе с ликом Горгоны и с урманской секирой в руках. В ответ из толпы вразнобой послышались недовольные вопли.

— Он нам не князь!

— Пусть к немцам своим идет! К грекам, хазарам, да хоть к черту на рога!

— Святослав наш князь!

— Святослав ушел за греческое золото воевать, а нам своего щенка оставил, крещенного.

— Хватит с нас варягов, пора в Киеве нашего князя ставить!

— Разойтись!!! — рявкнул варяг, направляя коня прямо на толпу. Крикуны шарахнулись в разные стороны, но тут же в дружину полетели гнилые овощи и комья земли. Один ком попал в лицо Ярополку и тот, залившись краской гнева, обернулся к своим людям, делая понятный всем жест. В следующий же миг послышался свист стрел — стреляли не только ехавшие рядом с князем дружинники, но и белобрысые чужаки, засевшие на крышах. Толпа подалась назад, в ней появились зазоры и прорехи, когда княжеские дружинники, отложив луки, устремились в самую кучу, работая плетьми. Отчаянные вопли, крики и проклятия разнеслись по всему Подолу. Сам княжич, с белыми от злости глазами, что есть силы хлестал направо и налево, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватиться вместо плети за меч. И лишь когда посадский люд, со стонами и мольбами начал валиться перед Ярополком в ноги, прося его о пощаде, сын Святослава, заткнув за голенище сапога свернутую плетку, повернул коня, напоследок зло зыркнув на киевлян.

— Скверное дело, — как бы ни к кому не обращаясь, сказала Предслава, — пора бы поговорить с пасынком. А ты, — сказала она Ворону, — узнай, откуда все эти слухи ползут. Сдается мне, не только греки хотели бы видеть раздор в Киеве.

Ворон согласно склонил голову, но Предлава уже спускалась с башни, навстречу возвращавшимся в детинец дружинникам князя.

— Я князь Киевский!

Сидевший на Соколином Престоле Ярополк вновь оделся в лучшие свои одежды из расшитого золотом и серебром бархата. Вокруг трона стояла княжеская дружина — не только здешние славяне и варяги, но и появившиеся в Киеве недавно немцы. С явной неприязнью они смотрели на стоявшую перед престолом княгиню в причудливом черно-красном одеянии увешанном языческими амулетами из кости, дерева и бронзы.

— Пока отца нет, я суд и закон в Киеве, — с нажимом говорил Ярополк, — и мне должно разбираться с каждым, кто посягнул на любую святыню — будь то русскую или христианскую. А когда холопы, вместо того, чтобы мне челом бить, не только начинают самосуд, так еще и на князя руку поднимают — как иначе мне поступать?

— Может, не заливать костер греческим огнем? — сказала княгиня, — весь Киев теперь будет судачить, что княжич покрывает осквернителей святынь и потакает христианам, а то и сам христианин. Забыл уже тот разговор со Святославом?

— Перед отцом объяснюсь сам, — дернул щекой княжич, — а ты мне не отец и даже не мать. И указывать мне не смей.

— Святослав не просто так оставил меня в Киеве, — сказала Предслава.

— Конечно не просто, — зло ответил Ярополк, — он все еще думает, что мне нужна нянька. Да только я уже давно не отрок — и видит Перун, что для того, чтобы править. мне не нужны советы мачехи-ведьмы. Хватит и того, что ты сбиваешь с толку мою жену.

— Предслава учится почтению к нашим богам, — сказала княгиня, — и тебе не помешало бы поучиться вместе с ней. Тогда, может быть, ты не стал бы слать послов к немцам.

— Я должен спрашивать у тебя, с кем мне иметь дела? — княжич надменно вскинул голову, — или плохо то, что немцы, наконец, научились считать нас за равных?

— Они никогда не посчитают себе равными тех, кто не принял Распятого, — возразила Предслава, — или ты не слышал, как они при еще при твоей бабке присылали епископа Адальберта, чтобы он крестил Киев. Его прислал Оттон, кесарь германцев, а сейчас его сын принимает твоих послов на своем сборе князей, шлет в Киев воинов — она покосилась на стоявших у престола чужаков, — зачем? Что он захочет взамен?

— Иному воинскому искусству с Запада нашим воинам не грех будет и поучиться, — сказал Ярополк, — за этим я и пригласил людей Оттона ко княжескому двору. А насчет того, что они не считают нас равными — так это дело наживное. Ромеи вон тоже не считали, а теперь мой отец, лучший друг ромейского кесаря, хоть и от Богов не отрекался.

— Греки нам не друзья, — покачала головой Предслава, — с немцами, может и побольше общего будет. Вот только грекам пока что нужны войска твоего отца, а Оттону — нет, он и сам неплохо умеет воевать. И если он шлет тебе не только воев, но и своих монахов, вроде того Адальберта, которого прогнал твой отец...

— Хватит меня попрекать отцом! — Ярополк рывком поднялся с престола, — сейчас не те времена, что при бабке Ольге и немцы давно выучили полученный тогда урок. Вернется великий князь в Киев — перед ним и буду ответ держать, а ты — не смей меня поучать.

Грохоча сапогами, он почти выбежал из гридни, и вслед за ним, кидая на княгиню неприязненные взгляды, последовали и дружинники. Когда за последним из них закрылась дверь, Предслава пожала плечами и, гордо вскинув голову, поднялась на Соколиный Престол. Не успела она усесться на троне, как почти сразу скрипнула дверь и перед женщиной склонился в поклоне худощавый варяг в черном одеянии.

— Говори, — бросила княгиня, — что тебе удалось узнать?

— Вместе с немецкими воинами в Киев прибыл и священник от Оттона, — сказал доглядчик, — княжич Ярополк часто приглашает его в свою горницу, хотя мне и неведомо о чем они говорят между собой. А в Киеве продолжают ходить слухи о христианстве княжича — и, как я прознал, особо рьяно распространяют их люди Добрыни, дядьки княжича Владимира. Многие из тех трепачей собираются в Вышгороде у Малки, бывшей...

— Достаточно! — щека Предславы дернулась при звуке ненавистного имени, — так вот, значит, кто мутит воду в Киеве? Хорошо, ты знаешь, что делать.

— Как будет угодно княгине, — Ворон склонил голову и, шагнув на шаг назад, исчез за дверью, оставив Предславу на Соколином Престоле в тяжелых раздумьях. Его нарушили только негромкий скрип двери и осторожные легкие шаги. Княгиня подняла голову и ее губы озарила слабая улыбка.

— Соскучилась по тезке, Предслава?

Молодая княжна, Предслава-Юлия счастливо улыбнулась в ответ . Сейчас бы никто не узнал в этой красивой молодой женщине недавнюю монашку из болгарского монастыря. Утянутый к талии летник из красного бархата, украшенный по воротнику жемчужными нитями, подчеркивал стройную фигурку, также как и пояс из серебряных пластин с подвесками-лунницами. Серые глаза были подведены черным, красивое лицо покрывали нежные румяна, с ушей свисали золотые серьги с изумрудами. На высокой груди красовалось роскошное монисто из жемчуга, золотых монет, коралловых и янтарных бус.

— Садись сюда, — княгиня подвинулась, похлопав по престолу рядом с собой и девушка, подойдя, неуверенно присела возле жены князя. Та ласково обняла тезку за плечи.

— Я все слышала, — смущенно сказала девушка, — не хотела, просто так получилось. Почему мой муж так не любит тебя?

— Пасынки редко любят мачех, — рассмеялась Предслава, игриво боднув девушку лбом в плечо, — я не сержусь на Ярополка. Главное, чтобы он тебя любил — он ведь любит, верно?

— Вроде бы да, — неуверенно кивнула княжна, — хотя, мне кажется, что мы отдалились с тех пор как я переняла веру предков. Христианкой я нравилась ему больше — ему и впрямь интересна наша...то есть греческая вера.

— Значит, настало время укрепить его в вере отцов, — решительно сказала Предслава, — муж не простит, если я не смогу отвратить княжича от Распятого. Но ты должна мне помочь.

— Я?!

— Именно ты!- кивнула Предслава, — сделаем, значит так.

Обе женские головы сблизились и глаза княжны все более удивленно расширялись, а лицо заливалось алой краской, пока Предслава что-то нашептывала в девичье ушко.

Первые победы

Песчаная буря — словно душное покрывало, веющее жаром и песком, хлещущим словно плеть. И, подобно порывам ветра, налетают бородатые всадники в белых одеждах пустынников, размахивающие кривыми саблями, оглашающие все вокруг дикими воплями, похожими на вой целой стаи волков.

— Олллааа!!! Олллаааа!!! Олллаааа акбар!

Град стрел и дротиков обрушивается на закованное в железо пешее воинство, застывшее в узком ущелье, не пуская рвущуюся со всех сторон конную орду. Словно волны прибоя накатываются людские лавы — чтобы бессильно откатиться, оставляя на земле десятки убитых и раненных. И сквозь вопли на множестве языков слышится твердое:

— Не отступать! Щиты плотнее!!! Боги с нами!!!

— Олллаа!!! Олллааа!!!

Свенельд стоит в первых рядах, вместе со всеми держа стену щитов, не пускающую сорочинов в ущелье меж двух холмов. Он не чувствует рук: ни той, что держит щит, отражающий вражеские стрелы и копья; ни той, что вновь и вновь обрушивает тяжелый меч, раскалывая остроконечные шеломы, вместе с головами, разбрызгивая по земле кровь и мозги. И точно также рядом с киевским воеводой сражаются его сородичи, явившиеся из далеких северных фьордов и густых лесов на берегах Варяжского моря: непоколебимые, точно стальная стена и смертоносные, словно исполинский дракон, с блестящей чешуей из стальных кольчуг и пастью с множеством зубов-мечей. Временами то один, то другой воин падает, сраженный стрелой или кривым клинком кого-то из сорочинов, однако на его место тут же встает другой, закрывая собой образовавшуюся прореху. Но врагов много и больше и натиск их не ослабевает — и войско храбрецов медленно тает под натиском вопящей орды. Свенельд знает, что если не придет помощь, то северные воители падут все до единого, но осознание этого будит в нем не страх, не замешательство, но одно лишь кровавое бешенство берсерка, свирепую жажду уйти в Вальхаллу забрав с собой побольше врагов. Срывая голос, киевский воевода вновь кричит, подбадривая своих людей.

— Один и Тор с нами, братья! Ррруссь!!! Рруссь!!!

— Ррруссь!!! — эхом откликается голос из песчаной бури и в ответ разносится дикий вой из множеством глоток, когда на опешивших сарацинов, ударом молота Громовержца обрушивается другая конная лава. Скуластые, черноглазые воины, с тремя косицами на бритых черепах, с истошным визгом врубаются в сарацинское войско. Рядом мчатся кочевники, с лицами, расписанными причудливыми татуировками, тоже с саблями наголо. На острие же конного клина скачут закованные в сталь всадники в русских кольчугах, а во главе их — могучий воин, с выбивающимся из-под шлема чубом светлых волос. И громом Перуна разносится у входа в ущелье зычный глас!

— За Киев! За Русь! Смерть сорочинам!!!

Привстав в седле, князь Святослав, забывшись в жестоком безумии битвы, наносит удары направо и налево. Его меч — выкованный под заговорами жестокой кузнечной волшбы, закаленный в крови вражеского воина, как жертва Водителю Воинств, — мелькает, словно серая молния, снося головы, разрубая врагов от плеч до поясницы, выпуская внутренности и орошая сирийские пески алой кровью.

— Перун с нами, братья! Рруссь!!! — рычит князь и в тот же миг слышатся новые крики.

— С нами Бог! За басилевса! За Цимисхия!

Гремя сталью с другой стороны в сорочинское войско вломились ромейские катафракты, смявшие и затоптавшие передние ряды. Под ударами с двух сторон арабы и курды, наконец, дрогнули, из огромного монолитного войска, превратившихся просто в скопище людей, одержимых одной только мыслью — спастись из ловушки, в которую угодили. Однако капкан уже захлопнулся, а ромеи и россы, — а также угры и печенеги, которых вел Святослав, — с трех сторон обрушились на врагов, нещадно истребляя всех: язычники прямо на поле боя приносили обильную и кровавую жертву богам войны, в то время как христиане мстили за поругание христианских святынь ненавистными агарянами. Даже песчаная буря, поначалу заставшая врасплох союзное войско, почти унялась, словно вся ярость стихии спасовала перед человеческою лютью. Лишь немногим сорочинам удалось вырваться и, нещадно нахлестывая коней, умчаться прочь, петляя в горных ущельях.

— Славная победа, катархонт, — Иоанн Цимисхий, тронув поводья коня, подъехал к Святославу. Блеск золоченых доспехов сильно поблек от залившей его с ног до головы крови, золотой шлем покрывали вмятины от скользящих ударов клинков. Князь же стоял на вершине пологого холма, глядя на простиравшуюся перед ним обширную равнину.

— Славная победа, что могла обернуться славной гибелью, — не оборачиваясь, бросил Святослав, — эта песчаная буря чуть не стоила нам всего похода. Не продержись Свенельд так долго — мы могли бы и не поспеть ему на помощь.

— Его люди славные воины и получат заслуженную награду, — благосклонно кивнул басилевс, — благодаря им с Хамданидами в этих краях покончено. Осталось только взять Мардин — и путь на Мосул открыт. А там уже рукой подать и до Багдада.

Святослав задумчиво перевел взгляд на массивную цитадель, оседлавшую вершину скалистого склона, нависавшего над окрестностями. Несколько седьмиц назад союзное войско, выйдя из Царьграда, прошло через все ромейские земли, выйдя к юго-восточным границам империи. Именно здесь, под покровом песчаной бури, вынужденно разделившей войско на несколько частей, они и столкнулись с Хамданидами, что, буквально наперегонки с ромеями, пытались прорваться к крепости Мардину. И арабам это почти удалось — если бы не северяне Свенельда, что стеной встали на пути сорочин, задержав их до подхода основных сил.

— Мы вовремя их перехватили, — сказал Святослав, — в этой крепости они могли бы продержаться не один месяц. Теперь же Мардин можно брать голыми руками.

— Значит, пора это сделать! — сказал Цимисхий, — и как можно скорей.

Он хотел сказать что-то еще, когда к нему подъехал отрок в столь же богато украшенных доспехах, что и у Цимисхия, и точно также залитых кровью. На вид он был не старше пятнадцати лет, однако ростом он уже превосходил Иоанна. Голубые глаза настороженно глядели на военачальников.

— А, Василий, — усмехнулся Цимисхий, — как тебе твой первый бой?

— У меня до сих голова гудит, — пожаловался юноша, — какой-то подлец двинул саблей по шлему. А потом еще и проклятая лошадь понесла, чуть не сбросив меня из седла.

— Зато теперь ты понял, что быть кесарем это не только открывать скачки на ипподроме и красоваться в пурпуре перед толпой, — усмехнулся Цимисхий, — а война это не только красиво гарцевать на параде победителей. Война это грязь, пот и кровь — тебе пригодится это знание, племянник, когда ты взойдешь на трон.

— Я запомню, дядя, — кивнул Василий, исподлобья бросил неприязненный взгляд.

— Молодой княжич храбро бился, — послышался вдруг звучный бас позади них, — я сам видел, как он вогнал клинок в сорочинское брюхо.

Мальчишка невольно зарделся от этой неожиданной похвалы, когда за его плечом вдруг вырос светловолосый великан, в панцире и высоком полукруглом шлеме с полумаской, прикрывавшей голубые глаза. У бедра его свисал так и не убранный в ножны меч.

— Я был моложе тебя, когда впервые убил человека, — продолжал Свенельд, усаживаясь на ближайший камень и опираясь руками о рукоять меча, — и знаю, как оно бывает в первый раз. Если тебе не снесут голову сейчас, из тебя выйдет славный воин...

— Из меня выйдет император самого Рима, — мальчишка гордо вскинул голову, — для того, чтобы видеть ясно свой путь, мне не нужны подсказки наемника, не видящего дальше своего меча.

Свенельд усмехнулся и поглядел на Святослава, что тоже усмехался в густые усы. Цимисхий же наоборот недобро глянул на племянника.

— Этот меч может когда-нибудь спасти тебе жизнь, — сказал он, — и именно меч рождает трон. Твой отец не понял этого — и сам знаешь, чем это для него кончилось.

— Мой отец был дураком, — буркнул Василий, — недаром мать так быстро нашла ему замену.

— Насчет твоей матери, — начал еще более нахмурившийся Цимисхий, когда вдруг послышался громкий стук копыт и к императору подъехал ромейский всадник на взмыленной лошади. В руках он держал сверток, скрепленный восковой печатью. Цимисхий сломал печать и развернув его, вчитался в буквы греческого письма.

— Боюсь, с походом на Мосул придется обождать, — угрюмо сказал он, — пишут, что Фатимиды отбились от карматов и теперь идут на Сирию. Сорочины уже взяли Триполи и Берит, а теперь, похоже, нацелились и на Антиохию.

— Уговор был не такой!- возразил Святослав и Свенельд подтвердил его гневным рыком, — моим воинам была обещана добыча с Мосула и Багдада, а что теперь — вся кровь русская пролилась напрасно? Если ты не хочешь идти дальше — мы сделаем это сами!

Цимисхий бросил раздраженный взгляд на Святослава, будто желая что-то сказать, когда внезапно, будто осененный некоей новой мыслью, вдруг просветлел лицом.

— Я не могу бросить на произвол судьбы Антиохию и Киликию, — с сожалением развел руками он, — но и не могу препятствовать храбрым россам, если они захотят и дальше воевать здесь. Я же вернусь вам на помощь, как только минует угроза империи.

— Еще вопрос, кому больше понадобиться помощь, — усмехнулся Святослав, — значит договорились? И все, что с бою здесь возьмем — все наше будет?

— Да, — поколебавшись, сказал Цимисхий, — если россы войдут в Багдад, весь христианский мир благословит ваши мечи и плевать, что вы при этом возьмете с побежденных.

— Плевал я на это благословение, — сплюнул Свенельд, — молитвами к Распятому не расплатишься с моими воинами.

— Можно я с вами? — вдруг воскликнул Василий и, когда взоры всех трех военачальников устремились на него, смущенно пояснил, — разве не будет в том славы империи, если наследник трона войдет в разрушенный Багдад?

Цимисхий было хотел ответить какой-то резкостью, но не успел, — его опередил Свенельд.

— Если император позволит, — пробасил свей, — я лично присмотрю за мальчишкой. За отдельную плату, разумеется, — добавил он.

Цимисхий дернул щекой, будто собираясь отказать, когда его глаза внезапно блеснули хитрой искоркой, а губы раздвинулись в улыбке. Императору вдруг пришло в голову, что если под стенами разоренного, а то и разрушенного Багдада сложат голову одновременно и ставшие слишком своевольными россы и наследник престола, в котором явно начинает просыпаться властолюбие его матери, то Цимисхий убьет сразу нескольких птиц одной стрелой. А регентом можно оставаться и при младшем брате Василия, совсем уже малолетнем Константине.

— Хорошо, — кивнул Цимисхий, — за охрану цесаревича получишь особо — когда закончится война. А пока давайте, наконец, возьмем эту проклятую крепость.

Владыки подлинные и мнимые

— Во имя Аллаха, Всемогущего, Всевидящего, Милосердного...

Грузный мужчина, средних лет, в роскошных зеленых одеждах, усыпанных золотом и драгоценными камнями, молитвенно сложил руки перед широким ложем, стоящим посреди большой комнаты, отделанной розовым мрамором. На покрывале из расшитого золотом зеленого шелка лежал пожилой мужчина в коричневом биште с золотой тесьмой, и белом тюрбане, наполовину сползшем с бессильно откинутой головы. В задранной кверху неухоженной седой бороде неторопливо ползали большие зеленые мухи. Левый глаз уставился в потолок, правый же и вовсе представлял собой слепое бельмо. Здоровым глазом старик покосился на стоявшего у ложа мужчину и левая половина его лица исказилась в гримасе, одинаково похожей как на приветствие, так и на страдание. С потрескавшихся губ сорвалось негромкое мычание, с уголка рта потекла струйка слюны. Правая часть лица осталась неподвижной, как и вся правая половина тела. Стоявший у ложа невольно передернулся и, завершив молитву, повернулся к стоявшим у входа высоким широкоплечим тюркам, в белоснежных бурнусах под которыми угадывались кольчуги, и держащим в руках длинные копья.

— Я закончил, — сказал мужчина, — идемте.

Стражи без слов расступились, один из них приоткрыл дверь и Абу Бакр Абд аль-Карим ат-Таи, на миг задержался, бросив печальный взгляд на заляпанное дурно пахнущими пятнами ложе. Он чуть не прослезился, глядя на столь беспомощного отца — предыдущего халифа Абассидов, Абуль-Касима аль-Мути. Впрочем, даже разбитый параличом, он был настолько же волен в своих движениях, насколько и его сын — такой же пленник в собственном дворце. Подлинный же хозяин дворца ждал свою марионетку и халиф не смел опаздывать. Со склоненной головой Абу Бакр прошел через роскошный сад, где росли яркие цветы и журчали фонтаны, и вошел в очередное помещение дворца, куда большего, чем то, что он только что покинул. На мраморных ступенях застыли черноусые узкоглазые тюрки, вооруженные до зубов, едва удостоившие поклоном «повелителя правоверных». Тот же затравленно посмотрев на своих стражей, толкнул дверь из черного дерева, расписанную изречениями из Корана и вошел внутрь.

— Итак, волею Аллаха Всемилостивого, у Багдада теперь новый халиф. И только воля Аллаха — и моя армия, — уберегут его от грозы, что идет на нас с севера!

На устланном синим бархатом троне, со спинкой и подлокотниками, украшенными золотом и драгоценными камнями, восседал высокий, великолепно сложенный мужчина, в одеянии из расшитой золотом синей парчи, алых туфлях с загнутыми кверху носками и белоснежном тюрбане, увенчанным алым рубином. И без того узкие глаза сейчас довольно щурились — сидевшего на троне прямо-таки распирало от важности и осознания своей власти. Что и говорить: рядом с невзрачным халифом, с его большим носом и изрытым оспинами лицом, куда более величественно смотрелся именно командующий тюркской гвардией гулямов Себук-Тегин, эмир эмиров, подлинный владыка Багдада.

Впрочем, и его власти нашлось немало охотников бросить вызов.

— Сегодня утром в Багдад прибыли послы эмира Мосула и Джазиры Фадл Аллах Абу-Таглиба, — продолжал Себук-Тегин, — я, понимая, что повелитель правоверных хотел бы остаться возле одра умирающего отца, решил принять их сам.

Абу Бакр лишь молча кивнул, словно одобряя решение тюркского эмира, что лишь парой небрежных фраз в очередной раз указал халифу его подлинное место.

— Чего же хочет от нас Абу-Таглиб? — спросил он.

— Что может хотеть шакал с лапой в капкане? — усмехнулся Себук-Тагин, — а его капкан зовется Мосулом. Ромеи, нечестивые предатели Бога Единого, вступили в союз с каффирами аль-русами и вместе с ними под стенами Мардина уничтожили большую часть войска Абу-Таглиба. Теперь они пойдут на Мосул и Абу-Таглиб в том самом капкане, потому что отстоять город сам он не может, а бросить его для него значит потерять все. Вот он и шлет послов всем и каждому, прося о помощи.

— Всем и каждому, значит? — нарочито медленно повторил Абу Бакр.

Себук-Тегин бросил на него подозрительный взгляд из-под густых бровей.

— Когда в наши земли рвутся столь жестокие каффиры, — сказал он, — не время правоверным вспоминать старые распри. Послы мне так и сказали, что точно также Абу-Таглиб просит о помощи Бахтиар Изз ад-Даула и его кузена Азуд ад-Даулу и его отца Рукна ад-Даулу, что незаконно зовет себя эмиром эмиров и царем царей.

Каждое имя он произносил, слегка морщась, словно от кислого лимона — и Абу Бакр прекрасно понимал причины недовольства узурпатора: все названные им люди принадлежали к могущественному клану Буидов, безраздельно владычествующих в западном Иране. До недавних пор владели они и Багдадом — пока Себук-Тегин не восстал против эмира Ирака Бахтиара, Изз ад-Даулы и не выгнал его из города. Знал новый халиф и то, что поводом для восстания Себук-Тегина было поражение Бахтиара от того же Абу-Таглиба, что ныне слезно просил о помощи всех исламских правителей Ирана и Междуречья. Тогда Себук-Тегин поддержал Абу-Таглиба, использовав поражение в своих целях, однако сейчас, из-за нашествия северных язычников, клубок змей, вот уже долгие годы шипевший в этих краях, вдруг заметался, чувствуя, что отравленные зубы кусают его же собственный хвост. Никто из тех, кого сейчас просил о помощи Абу-Таглиб не мог доверять никому из своих возможных союзников. Для Абу-Бакра, впрочем, особой разницы не было: победи Себук-Тегин или кто-то Буидов — он все равно останется лишь церемониальной куклой на руке кого-то из узурпаторов. Однако это все же лучше, чем смерть от меча язычника — и хорошо если от меча: даже до Багдада долетали слухи о жестоких расправах правителя русов в землях Булгара, а также — о еще более жестоком разгроме Хазарии, где язычники не щадили и правоверных. Поэтому халиф мог лишь молиться о том, чтобы все эти узурпаторы, бывшие, нынешние и будущие, хоть как-то договорились между собой об отпоре новой напасти.

К счастью, именно так рассуждал и багдадский «эмир эмиров».

— Я собираюсь примириться с Бахтияром, — делился он своими планами с послушно внимавшим ему халифом, — что там, я и от Фатимидов сейчас готов принять помощь. Но я помогу на своих условиях: пусть Абу-Таглиб признает мое главенство, а Бахтияр — откажется от притязаний на Багдад. Вместе мы отстоим Мосул и утопим неверных в их собственной крови. Что же до тебя, — я надеюсь, что как только я выступлю на север, ты посвятишь свое время в молитвах прося у Аллаха победы для мусульман.

— Все будет по твоему слову, — кивнул Абу Бакр, — день и ночь, обращаясь с мольбой к Всевышнему, я буду просить его о...

— Чтобы никто не мешал тебе молиться, — перебил халифа Себук-Тегин, — я оставлю в городе моего побратима Алп-Тегина.

Он кивнул и из рядов стражи, обступившей трон, вышел еще один тюрок: такой же высокий и широкоплечий, как и Себук-Тегин, в белоснежном бедуинском бурнусе, скрывавшим железный доспех. Из-за черного пояса торчала оплетенная кожей рукоять палаша. Молча он поклонился халифу, но в зеленых глазах мелькнула тень насмешки — рядом с рослым мускулистым воином, рябой носатый халиф выглядел также же невзрачно, как и перед его начальником. Абу Бакр подавил тяжелый вздох: еще один надсмотрщик в золотой клетке.

— Он присмотрит за порядком в городе, — пояснил Себук-Тегин, — до тех пор пока я не вернусь в Багдад с победой. Благослови же меня, о властелин правоверных.

— Пророк, мир ему, сказал: сражайтесь за дело божье с теми, кто воюет против вас, — размеренно произнес халиф, — не вы пришли с войной в земли ал-русов, но они явились к вам, дабы взять богатства правоверных. Когда вы встречаетесь с неверующими на поле боя, то рубите головы, а когда же вы ослабите их, то крепите оковы. И пусть Аллах дарует победу, верующим в него. Бисмилляхи Акбар!!

— Аллах Акбар, — повторил Себук-Тегин и прочие тюрки эхом откликнулись вслед за ним.

За много фарсангов от Багдада, средь дворцов и садов Шираза, в обширном зале, отделанным зеленым мрамором, на украшенном золотом троне из черного мрамора, восседал иной правитель — сухопарый чернобородый делеймит в роскошном персидском халате и усыпанной драгоценностями чалме. Пальцы его украшали золотые перстни с изумрудом, сапфиром и рубином. Перед троном же, согнувшись в почтительном поклоне, стоял статный перс с окладистой черной бородой и умными темными глазами. Белая рубаха с короткими рукавами и веревка-кешти из овечьей шерсти, трижды обернутая вокруг талии, выдавала в нем приверженца древней веры огнепоклонников, что при Буидах, возводящих свои корни к царям Сасанидского Ирана, наслаждались относительным благополучием.

— Знаешь, зачем я тебя позвал, Бахрам ибн Ардашир? — спросил сидящий на троне.

— Нет, шаханшах, — перс снова поклонился, — разве, что мой повелитель хочет поговорить со мной о том, что нынче случилось близ Мосула.

— Ты догадлив, — криво усмехнулся Фанна Хосров, более известный миру под звучным титулом Азуд ад-Даула, «Длань державы», — впрочем, не сложно догадаться, о чем можно говорить сейчас, когда по всему Ирану и не-Ирану разносятся тревожные слухи о прибытии диких язычников с севера. Абу-Таглиб уже направлял посланников к моему отцу, прося, чтобы тот поддержал моего двоюродного брата. Мой же отец...

— Досточтимый Хасан ибн Бувейх желает, чтобы мой повелитель вступился за Бахтияра и Абу-Таглиба? — с сочувственным любопытством спросил перс.

— Он и вправду хотел бы этого, — пожал плечами Хосров, — но я сумел отговориться тем, что мои люди все еще воюют в Омане и тем, что Бахтиар, наконец, примирился с Себук-Тегином, а значит в моих войсках нет нужды. Сказать по правде, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — не в моих интересах желать успеха моему кузену.

— Понимаю, мой повелитель, — перс позволил себе тонкую усмешку.

— Багдад мой, по завещанию моего дяди, назначившего меня своим приемником, — продолжал Хосров, — но отец, — да продлит годы его Аллах — слишком верен семейным традициям и не позволяет мне заявить о своих правах. Но, если вдруг с моим кузеном что-то случится, — он сделал многозначительную паузу, — я, безусловно, не желаю ему зла.

-И в мыслях такого не было, мой повелитель, — заверил его Бахрам, — но и помогать ему у вас нет причины?

— Все так, мой добрый советник, — величаво кивнул «Длань державы», — пусть сам Аллах дарует победу достойным. Но если он не станет помогать лукавым, недалеким людям, -мятежникам и тем, кто готовы отобрать у родича то, что его по праву — что же, нам стоит подумать о том, что делать, если русы возьмут Мосул или даже, — да не допустит того Аллах! — сам Багдад. Для этого я и позвал тебя — ты ведь не только мой советник и военачальник, но и почитатель закона Заратуштры. Я защитил огнепоклонников здесь в Ширазе, позволил вам открыто исповедовать свою веру, возвести здесь два храма огня...

— Все так, шаханшах, — перс покорно склонил голову, — и мы благодарны тебе за это.

— Настала пора подтвердить эту благодарность, — сказал дейлемит, — вот чего я бы хотел от тебя и твоих единоверцев.

Пардус на Тигре

Солнце, взошедшее из-за Загроских гор, осветило два войска выстроившихся на западном берегу Тигра. Со стен Мосула испуганные жители наблюдали, как перед городскими воротами занимают свои места их защитники, откликнувшиеся на панический призыв о помощи владыки Мосула, эмира Хамданидов Абу-Таглиба. Сам эмир, — невысокий худощавый мужчина, с хищным ястребиным лицом и беспокойными черными глазами, — нарядился в белоснежный бурнус, скрывавший добротную персидскую кольчугу и остроконечный шлем. Как владетель этих мест он осуществлял общее командование, хотя сам предпочитал находиться возле резерва: тяжелой арабской конницы, в которую вошли лучшие из лучших воинов эмира. Арабы и курды составили ядро вооруженной луками и пиками легкой конницы, что составила первую линию построения, «Утро псового лая». По центру же стояла пехота из арабов, персов и соплеменников Буидов дейлемитов, явившихся сюда из гор Гиляна: упорных стойких воинов, вооруженных мечами, боевыми топорами и двузубыми копьями, выставленными из-за стены больших серых щитов. Этим свирепым горцам уже доводилось воевать с русами, когда те бесчинствовали на Горганском море и теперь дейлемиты жаждали вновь скрестить мечи с проклятыми язычниками. Однако главная ударная мощь объединенного войска расположилась по флангам, которыми командовали союзники Абу Таглиба. Так слева встала тяжелая кавалерия тюркских гулямов, составивших гвардию Себук-Тегина. Узурпатор сейчас находился во главе войска: восседая на белом коне, облаченный в железный доспех, закрывавший ноги ниже колен, и полукруглый клепанный шлем, с кольчужной сеткой-бармицей. Из тюркской и персидской тяжелой конницы состоял и правый фланг, под командованием Бахтиар Изз ад-Даулы: коренастого и довольно плотного для худощавых дейлемитов мужчины с зелеными глазами и лихо подкрученными усами. Он носил остроконечный шлем и черный панцирь, украшенный золотым изображением Сенмурва, — легендарной птицесобаки бывшей символом еще Сасанидов. Временами Буид бросал угрюмые взгляды на левый фланг: необходимость выступать в союзе с вероломным тюрком, выгнавшим его из Багдада, ранила его в самое сердце. И хотя, сейчас Бахтияр и Себук-Тегин, скрепя сердце, объединились против язычников, каждый из них надеялся, что сегодня его соперник падет от руки русов.

Войско же язычников выстроилось в своем обычном порядке: по центру держали стену щитов наемники Свенельда — норманны и славяне, эсты и пруссы. Те, кто имел в добротные русские кольчуги стояли в первых рядах, тогда как защищенные куда хуже воины из лесов и болот, заняли место позади. Справа по флангу разместились печенеги, слева — угры. На небольшом возвышении позади войска, с резервом из лучших собственных дружинников, — славянских и варяжских всадников, еще в Болгарии навострившихся сражаться верхом и в тяжелой броне, — разместился сам князь Святослав. Под его командование, по приказу Цимисхия, встал армянский князь Млех, со своей тяжелой конницей, — наследников легендарных айрудзи, воевавших во времена Тиграна Великого. С ним же стояли и всадники из местных, что примкнули к русскому войску уже в окрестностях Мосула: одних из них, черноволосых и смуглых с завитыми в косы окладистыми бородами, Млех и его соплеменники именовали «айсорами». Как понял Святослав они были единоверцами армян и греков или, по крайней мере, христианами — князь и по сей день плохо разбирался во всех разновидностях чужой веры. Другие чужаки, — более светлокожие, худощавые, с резкими чертами лица, — исповедовали еще более причудливую веру из-за чего армяне и те же самые «айсоры» держались с ними настороже. Из сбивчивого пояснения Млеха Святослав только понял, что эти чужаки, именовавшие себя «язди», поклонялись Богу в виде огромной птицы с множеством глаз на хвосте, вроде тех, что обитают где-то в Индейском царстве. Но вообще князю было плевать на то, кого почитают его неожиданные союзники, если они умели обращаться с оружием — а загадочные «айсоры» и еще более загадочные поклонники многоглазой птицы явно неплохо владели и мечом и копьем и луком. Здесь же, рядом с «катархонтом россов», на пылком черном коне, восседал и цесаревич Василий, в золоченном шлеме и пластинчатом доспехе с накинутым поверх него пурпурном сагуме, развивавшемся на дувшем со стороны пустыни ветру. С пояса юноши свисали длинный меч и увесистая булава. Над головами владык развевалось два знамени: ромейское с ликом Христа и русское — красное с черным трезубцем.

Святослав вскинул руку и стоявший рядом дружинник поднес к губам большой рог. Трубный звук разнесся над сирийской равниной, подхваченный ревом рогов со всех флангов русского войска. В ответ прозвучали трубы и со стороны мусульман, после чего обе армии двинулись навстречу друг другу. Гарцевавшая впереди основного войска арабская и курдская легкая конница, почти сразу резко устремилась вперед, оторвавшись от остальных. Всадники вскинули на ходу луки — и тучи стрел на миг застили небо, обрушившись на русское войско. Одновременно с обеих флангов ударили угорские и печенежские луки. Торжествующие вопли арабов сменились криками боли и предсмертными хрипами, десятки лошадей в панике неслись по полю, волоча за собой бездыханные тела. Их противники тоже несли потери — не только кочевники, но и русы падали, пронзенные стрелами, однако на место каждого убитого кольчужника заступал новый. Арабы, по которым ударили сразу с двух сторон, смешались, пытаясь уйти из-под смертельного обстрела. И вот тогда конные фланги кочевников, с диким визгом устремились вперед.

— Уллаааа!!! Улулала!!! — завывали печенеги, крутя саблями над головами.

— Хааадур! Хадааак Уууррр!!! — вторили им угры, призывая своего бога войны. Страшный удар разметал, обратил в бегство арабов и курдов, но уже слышались воинственные крики, мешавшие «Аллах акбар» с призывами к Тенгри-хану, гремели, взметая песчаные облака, подкованные копыта и тюркские всадники обеих эмиров уже врезались в орды северных кочевников. Скаля зубы в кровожадных усмешках, всадники обеих армий что есть силы нахлестывали своих коней, так что те, приведенные в неистовство отчаянной болью лягали и грызли своих противников, пока их наездники скрещивали мечи и сабли. Воинственные крики перемежались предсмертными хрипами, лязгом стали, оглушительным ржанием обезумевших лошадей.

Свенельд обернулся к своим воинам, тяжелым взглядом окидывая застывшие в нетерпеливом предвкушении лица, и резко вскинул меч над головой.

— Боги с нами, братья! За Русь! За конунга Свентислейфа!

Оглушительный рев прозвучал в ответ и стена из щитов, ощетинившаяся остриями копий и мечей, неумолимо устремилась вперед. Одновременно и предводитель делеймитов, — один из дальних родичей Буидов, — что-то провизжал на своем языке и серые щиты также дрогнули, пытаясь, сомкнувшись, сдержать неизбежное. Свенельд, рыча от ярости, схлестнулся с каким-то воином из дейлемитов, что пытался ткнуть его своим двузубым копьем. Ударом меча Свенельд перерубил древко копья, после чего обрушил секиру на серый щит, расколов его пополам. Гилянец попытался отразить мечом следующий удар, но вскинутый клинок разлетелся на куски и тут же варяжская секира разрубила врага от плеча до пояса. Свенельд, оскалившись в кровожадной ухмылке, вырвал секиру из превратившегося в груду костей и мяса дейлемита, и с утробным рычанием ворвался в ряды противника, сея смерть направо и налево. Вслед за ним устремились и остальные воины Варанги, мечами и топорами закрепляя и расширяя прорыв образованный Свенельдом. Хриплый рев мешался с визгливыми криками, длинные копья со скрежетом скользили по железу, пытаясь найти любую брешь во вражеских доспехах, взметались и опускались топоры, разрубая черепа, отсекая конечности, выпуская вражьи кишки. Арабы, не выдерживая жестокой рукопашной схватки, устремились в бегство и лишь дейлемиты еще пытались держать строй, хотя и им это становилось все труднее. Казалось еще немного — и весь центр союзного войска рухнет.

Ожесточенная рубка кипела и на флангах, где угры и печенеги схлестнулись в жестокой битве с тюрками. Себук-Тегин, рубясь палашом как бешеный, повел своих элитных воинов на угров, пытаясь прорваться туда, где метались штандарты с изображением раскинувшей крылья хищной птицы — Турул, покровитель всех семи родов угров. Под ним сражался мадьярский предводитель — облаченный в русскую кольчугу и высокий остроконечный шлем, он во главе всех своих воинов, пытался сдержать атаку тюркской гвардии. Ударом сабли он снес голову очередному врагу и, направив своего коня вперед, оказался лицом к лицу с Себук-тегином. Кровожадная усмешка одновременно отразилась на скуластых лицах военачальников, когда они, издав почти одинаковый вопль, устремились навстречу друг друга. Изношенным плащом слетел с плеч Себук-тегина тонкий налет арабской цивилизации и исламской учености: сейчас между собой бились два неистовых уроженца Великой Степи, выяснявших кто из них по праву может считаться поистине великим ханом.

Хищно оскалившись, мадьярский кенде ударил саблей Себук-тегина, но тот, вовремя прикрывшись щитом, обрушил на врага удар шипастой булавы. Крепкий шлем защитил голову врага, но, оглушенный кенде на миг зашатался, пытаясь удержаться в седле и в следующий же миг тюрок нанес свой решающий удар.

— Умри неверный!!! — меч Себук-тегина, направленный в самое сердце, пробил кольчугу и сердце угра и тот, издав злобный крик, вывалился из седла. Себук-тегин вскинул голову, завыв по-волчьи и, пришпорив коня, устремился на угров, дрогнувших после гибели своего вождя. Воины же Аллаха, воодушевившись победой своего предводителя, напротив, с удвоенной силой кинулись на врага, и угры, не в силах больше сдерживать этот натиск, наконец, побежали, преследуемые торжествующими победителями.

На правом же фланге дела у союзной армии дела шли не так хорошо: тюрки и персы Бахтиара завязли в жестокой рубке с печенегами, погибая десятками и сотнями, но так и не в силах прорвать вражеский строй. Видя это, Абу-Таглиб, уже приметив бегство угров, пришпорил коня, обернувшись на своих людей.

— Во имя Пречистого, Всемогущего, Исправляющего Силой, пусть сегодня неверные отправятся в ад!!! Аллаху Акбар!!!

— Бисмилляху акбар!!! — послышался вопль из сотен глоток и конный резерв, которым командовал Абу Таглиб, устремился на помощь Бахтиару. Этот прилив воодушевил буидских воинов и те начали с удвоенной силой теснить печенегов, которые видя бегство угров, были готовы и сами кинуться наутек. Меж тем Бахтиар Изз ад-Даула, рубившийся в первых рядах дейлемитским топором, пытался прорваться к предводителю печенегов, во что бы то не стало стремясь повторить успех своего союзника-соперника. Упоенный близостью казавшегося неизбежным триумфа, прикованный взглядом только к печенежскому джабгу, что сражался под стягом с бычьими хвостами, Бахтияр не замечал ничего вокруг себя, уверенный, что надежно прикрыт с тылу. Поэтому он и пропустил миг, когда откуда-то из гущи сражавшихся вдруг вылетело длинное копье, с силой ударив в бок Буида. С диким воплем Бахтияр вылетел из седла, ломая копье и падая под копыта обезумевших от ярости лошадей. Печенеги, увидев гибель вражеского полководца, торжествующе взвыли и попытались перейти вновь в наступление. За новой жестокой схваткой, закипевшей на правом крыле, уже некому было заметить довольной улыбки искривившей губы Абу-Таглиба, когда он, перехватив поводья коня, направил его прямо в гущу сражения.

— Бахтиар Изз ад-Даула пирует в небесных садах с гуриями!!! — заорал Хамданид, перекрывая шум битвы, — он погиб во имя Аллаха, дабы верные Ему шахиды одержали сегодня победу! Аллаху Акбар!!!

Воодушевленные этим призывом дрогнувшие было тюрки и персы, снова устремились в бой, где все еще не могла взять верх какая-либо сторона.

Святослав, все еще не вступавший в сражение холодно смотрел на разворачивающуюся бойню. Но, заметив ввод последнего сорочинского резерва, принял, наконец, решение.

— Твоим летописцам будет, что написать об этом бое, — мрачно усмехнулся он цесаревичу Василию, который уже изнемогал от нетерпения. Князь же подал знак Млеху и армянский князь, пришпорив коня, издал воинственный клич, тут же подхваченный его воинами — кричали даже айсоры и язди. Святослав же, повернулся к своей дружине.

— Ну что, браты, покажем сорочинам, что значит русская слава?! Где кровь русская прольется, там и будет Земля Русская! Слава Перуну!

— Перуну Слава! Ррруссь!!! — послышался воинственный отклик в ответ. Оглашая всю пустыню воинственным криком, громыхая железом, тяжелая конница устремилась на врага. Первыми ее удар ощутили тюрки Себук-тегина: увлекшись преследованием удирающих угров, они пропустили появление нового противника. Себук-тегин, пытаясь развернуть своих всадников навстречу русам, внезапно выехал прямо на князя. Голубые глаза блеснули кровожадным блеском и Святослав, хлестнув плетью коня, ринулся на вражеского военачальника. Сабля из лучшей дамасской стали не выдержала удара княжеского меча, разлетевшись на куски, и Себук-тегин, ошеломленно уставившийся на обломок клинка в его руке, уже не успел ничего сделать, чтобы отразить опускающийся на него русский меч. Святослав же, не останавливая коня, рубанул тюрка наотмашь и устремился дальше, даже не обернувшись на падающий с коня окровавленный обрубок, в который превратился багдадский узурпатор. Меж тем остальные русы, вместе с армянами, уже врубались в тюркское войско — и цесаревич Василий, вместе со всеми надрывая глотку в истошном вопле, ожесточенно рубил удирающего противника. Вскоре и угры, перестроившись, вернулись, чтобы, сплотившись под началом Святослава, искупить позор недавнего бегства. Теперь уже дрогнули, а затем побежали и сами тюрки, обрушив весь левый фланг союзного войска. Святослав же, выхватив взглядом искаженное злобой лицо какого-то знатного угрина, коротко рыкнул.

— Ты! За ними! — он ткнул рукой в удиравших тюрков, — остальные — за мной! Рррусь!

Развернув коня, князь ринулся на помощь Свенельду, ударив во фланг дейлемитам и те, и без того державшиеся из последних сил, наконец побежали. Следом устремились в бегство и арабы, преследуемые по пятам улюлюкающими печенегами. Многие из них уже не убивали своих врагов, но бросали волосяные арканы, вырывая всадников из седла. Русское же войско, не отвлекаясь на пленных, истребляло всех без разбора — арабов, тюрков, дейлемитов. Иные из сорочин, с испугу устремились к реке — и Тигр тек кровью, которой насыщал реку русский Пардус. Копыта коней вязли в густой каше из крови и плоти, в которую превратилось союзное войско, пока мечи и топоры опускались вновь и вновь. Немногие же уцелевшие, объятые суеверным ужасом, мчались к воротам Мосула и лучше всякой плети подгонял их боевой клич русов, что для правоверных мусульман звучал страшнее труб Исрафила, рев которых в Судный день уничтожит все живое.

Тени забытой империи

— Клянусь Тором-Перуном, а здешние края не так уж унылы, как о них говорят!!!

На лице Свенельда алело несколько свежих шрамов, да и правой рукой, ужаленной сорочинской пикой, он двигал уже не так сноровисто. Однако эти мелочи, давно привычные для столь опытного воина, не могли испортить ему настроения. Разодетый в расшитый золотом халат из синего шелка, широкие желтые шаровары и алые сапоги, украшенные узором из мелких бриллиантов, княжеские воевода восседал на широкой скамье, обитой зеленым бархатом. В руке он держал золотой кубок, украшенный алыми рубинами, в котором плескалось темно-красное вино с синеватым оттенком. Перед ним на столике из сандалового дерева, стояло золотое блюдо с лежавшим на нем наполовину обглоданным жареным барашком, приправленным индийскими специями. Возле столика, дрожа от страха, стояла темноглазая девушка, в полупрозрачных шароварах и украшенном золотом нагруднике, готовая выполнить любое желание своего нового хозяина.

— Все говорят, что сорочины вина не пьют, — продолжал свей, — не знаю, что там их вера говорит, а такого отменного напитка я и у греков не пробовал.

Подтверждая это, он шумно отхлебнул из кубка. Святослав, сидевший рядом, усмехнулся, протягивая собственный кубок полногрудой рабыне из Персии. Владыка русов восседал в наряде из алой парчи, расшитой золотом, и высоких сапогах из крокодиловой кожи. Пальцы его украшали золотые перстни с сапфирами и изумрудами. Князь, также как и его воевода, разместились на широкой веранде в бывшем дворце эмира Абу Таглиба, откуда открывался великолепный вид на Тигр. Уже смеркалось и свежий ветерок, налетавший со стороны реки, приносил вечернюю прохладу — а также запах разлагающихся трупов, насаженных на острые колья вдоль берега. Почетное место там занимал бывший эмир — захваченный в плен он был принесен в жертву, как в свое время магистр Куркуас: разрублен на куски, а его голова насажена на кол, чуть отдельно от остальных. Русы, ворвавшиеся в Мосул на плечах отступавших арабов, спустили, наконец, с цепи бешеного зверя своей ярости — и то, что ранее испытали на себе Болгария и Хазария, также сполна получили и здешние земли. Тысячи сорочинов вырезали озверевшие от жестокой схватки варвары, а потом еще сотни пленников приносились в жертву множеством разных способов: князь чтил и Перуна и Велеса и Мару-Смерть и множество иных Богов и духов, включая духов реки Тигр. После этого благочестивого действа, воины, наконец-то, решили развлечься, заняв бывший дворец эмира, в окружении услужливых рабынь — бывших жен гарема Абу Таглиба, — и трепещущих от страха юношей, разливавших вино.

— Сорочины и вправду не пьют вина, — усмехнулся в усы Святослав, — так что мне пришлось упоить их кровью. Но это вино готовили не они, верно? — он бросил взгляд на сидевших у края веранды за одним столом армянских и айсорских вождей. Один из них, — высокий плотный айсор с курчавой бородой, одетый в разноцветный длиннополый наряд, — увидев, что князь смотрит на него, почтительно кивнул в ответ.

— Все так, доблестный князь, — на ломаном греческом произнес он, — мой народ, даже пребывая под гнетом агарян, все еще не разучился делать вино — и мы рады хотя бы в такой малости угодить могучим воинам с севера.

О том, что неожиданные союзники и вправду обрадовались русам стало ясно, когда айсоры и армяне вошли в Мосул: кичившиеся своим христианским милосердием перед «дикими язычниками», они так рвались рассчитаться с арабами за века войн и унижения, что поразили своими кровавыми расправами даже печенегов с уграми. И хотя христиане показушно крестились и бормотали молитвы при виде языческих обрядов, но волновало их исключительно поклонение языческим богам, а не жесткость жертвоприношений сама по себе. Загадочные же йазди, почитавшие своего бога-птицу не менее рьяно, чем русы, вели себя так, будто и вовсе не заметили язычества северных чужеземцев.

Впрочем, и среди айсоров, похоже, оно взволновало далеко не всех.

— Давно на этих берегах не лилось столько крови, — продолжал айсор, — с тех самых пор, как наши предки владели всеми этими землями и славили своих Богов.

— Ваши предки? — Святослав с интересом посмотрел на айсора, — как говоришь, тебя зовут?

— Ханания, мой князь, Ханания Мар-Камбар. Я старейшина нашего народа.

— Что ты говорил про своих предков, Ханания?

— У них была великая держава, — с гордостью сказал Ханания Мар-Камбар, — от Загроса до Средиземного моря и от нагорий Тавра до самого Нила. Ассирия, первая империя, что царила здесь до арабов и римлян, еще до самого Александра Македонского.

— Это не ваш город стоял вон там? — Святослав кивнул на угадывавшиеся на другом берегу реки руины. Уже совсем стемнело, но взошедшая Луна озарила руины древнего города, придавая им загадочный и немного зловещий вид.

— Да, все так, — кивнул Мар-Камбар, — Ниневия, столица великих царей Ассирии.

Святослав молча уставился на залитые лунным светом руины. Было в них что-то завораживающее и странное чувство охватило Святослава: перед его взором вставали древние города с причудливыми строениями, окруженными роскошными садами; величественные обряды перед каменными статуями незнакомых богов, убранными в золото и серебро. И войны — многочисленные армии в бронзовых и железных доспехах, верхом на боевых колесницах, проносящихся по пустыне. И трупы, множество трупов — сваленных у реки, корчащиеся на кольях, возвышавшиеся у дороги пирамиды из человеческих голов, над которыми реют отяжелевшие от мертвечины стервятники.

Святослав помотал головой, возвращаясь в реальность.

— Я бы хотел посмотреть на эту вашу столицу, — сказал он, обращаясь к Ханании, — причем прямо сейчас. Ты проводишь меня туда?

— Как пожелает великий князь, — с удивлением посмотрел на него айсор, — правда, сейчас может быть нелегко найти лодочника, что перевез бы тебя через Тигр.

— Я найду, — усмехнулся князь, — эй Гарольд, Ратьмер, Славута! Соберите человек десять, кто пойдет со мной на тот берег. Князь желает осмотреть старый город.

Названные им дружинники послушно кивнули и разбрелись по дворцу в поисках воинов. Свенельд, удивленно смотревший на Святослава, хотел было что-то съязвить, когда к нему вдруг подошел цесаревич. Василий, также облачившийся в трофейные арабские одежды, — с пурпурным плащом поверх них, — держал в руке серебряную чашу с вином.

— Я видел, как ты держал стену щитов, — сказал он, — во всем нашем войске не нашлось бы воина, кто дрался бы так как ты или Святослав. Ни Варда Склир, ни даже Цимисхий не сравнились бы с вами на поле боя.

— Пустое, — деланно усмехнулся Свенельд, вновь пригубив из кубка, пряча совсем не свойственное ему стеснение, — это разве бой? Видел бы ты меня лет двадцать назад.

— Ты воюешь так давно? — с невольным восхищением воскликнул Василий.

— Я дерусь уже лет сорок, — рассмеялся Свенельд, — я был совсем мальчишкой, еще моложе тебя, когда покинул родную землю и с тех пор только и делаю, что сражаюсь. С данами, вендами, эстами, словенами, хазарами, печенегами, болгарами, греками...

— То есть с нами? — уточнил Василий, — а как тебе сейчас воюется в союзе с Цимисхием?

Свенельд пожал литыми плечами.

— Я едва спасся от греческого огня, когда князь Игорь вел лодьи на Царьград, — сказал он, — а потом сопровождал его жену, Ольгу, когда она навещала твоего деда, что звал себя Рожденным в Пурпуре. Потом я воевал против Фоки и Цимисхия в Болгарии — а теперь сражаюсь бок о бок с греками в этой сожженной Суртом земле. Война изменчива.

— Ты был при дворце моего деда? — жадно спросил юноша, — и видел его? И отца?

— И твоего деда, — кивнул Свенельд, — и отца. И твою мать тоже, — не удержался он, напоследок. От этих слов Василий зарделся, глаза его вспыхнули, словно осенившись внезапной догадкой. Казалось, с его губ вот-вот сорвется еще один вопрос, но тут же цесаревич вновь напустил на себя маску надменной отстраненности, выглядевшей в его возрасте несколько комично.

-Я тоже буду великим воином, — сказал он, — когда взойду на трон. Куда более великим, чем ты, — он громко щелкнул пальцами, подзывая пробегавшего мимо смазливого юношу с длинными черными волосами, — эй, агарянин! Еще вина!

Князь Святослав шел меж развалин мертвого города, в сопровождении десятка дружинников и едва поспевавшего за русами Ханании Мар-Камбара. Вокруг них вздымались холмы, в которых только очень внимательный взгляд мог различить руины некогда роскошных дворцов и храмы забытых богов, статуи свирепых драконов и львов, грифонов и быков с человеческими головами. Под ногами хрустели осколки черепков и кости, множество человеческих костей, обильно усеявших улицы забытого города.

-Кем были эти люди? — спросил Святослав, ненадолго останавливаясь, чтобы дождаться запыхавшегося айсора.

— Веками сюда гнали пленников со всего Востока, — пояснил Мар-Камбар, — и множество из них мои предки казнили в назидание остальным. Во всех захваченных городах цари Ассирии сдирали с мятежников кожу, выстраивали пирамиды из голов, разрезали на куски и бросали в рвы, отдав на съедение псам, диким зверям, хищным птицам. И потому не знали устали мечи мидян и скифов, когда они ворвались, наконец, в Ниневию, истребляя всех ее жителей. Кости, что ты видишь — немые свидетели той бойни.

— Похоже и вправду славное было время, — почти равнодушно обронил Святослав: его, видевшего как враги казнили его воинов и самому устраивавшего немыслимо кровавые расправы, рассказы о жестокостях древних волновали куда меньше, чем мог себе представить старейшина малого народа, давно утратившего былую славу.

— Может вы и были великим народом, что построил этот город, — продолжал князь, обводя рукой руины, — но где сейчас вся ваша сила и слава? Она ушла вместе с вашими Богами — как ушла и слава ромеев, что некогда владели землями, о которых и помыслить не может Иоанн Цимисхий. Как ушла слава болгар, что некогда подступали к самому Царьграду, а ныне стали дрессированными собачками под рукой басилевса. Боги не прощают отступников — и этот город один из множества свидетельств тому.

— В Ниневии почитали своих Богов, когда она пала, — возразил айсор.

— Если бы вы чтили Их и сейчас, Они бы дали вам сил, чтобы возродиться вновь, — убежденно сказал Святослав, — кесарь Никифор взял Преславу, истребив ее защитников, вырезая всю землю болгарскую, вплоть до грудных детей — и все же хан Крум разбил его и пил вино из ромейского черепа. И я, сколько бы поражений не было на моем пути, никогда не отступлюсь от Богов, потому что знаю, что Они еще дадут мне победу.

Айсор не успел ему ответить: обогнув очередную гору мусора, русы вдруг оказались перед высоким холмом, поросшим сорняками. В очертаниях его угадывались следы огромного ступенчатого храма, вроде тех, что Святослав уже видел в Ниневии — разве что этот зиккурат был много больше их всех. У самой земли зияло чернотой сырое отверстие входа, скорее напоминавшее звериную нору. И в этот самый миг....

Хрип яростных коней, грохот мчащихся колесниц, огромные армии, сходящиеся на широкой равнине. Пирамиды из черепов, кровь, переполняющая две великие реки, крики слетающихся стервятников. И могучий муж, с окладистой черной бородой, в незнакомом, но очень богатом наряде, преклоняющий колени перед исполинской статуей...

— Ждите меня здесь, — сказал Святослав, едва внезапное видение растаяло перед его глазами. Приняв факел, спешно разожженный одним из дружинников, князь шагнул в зиявший чернотой вход. Стая летучих мышей вылетела из заброшенного храма, кружась над головами русов, пока Святослав спускался по выщербленным временем ступеням, хрустя обломками костей и распугивая разбегавшихся пауков и скорпионов. Вскоре князь оказался в большом зале: поднятый факел осветил знаки незнакомого письма, рисунки, повторявшие уже знакомые ему очертания крылатых быков и драконов, смутно угадывающуюся высокую статую у дальней стены.

— Что-то потерял воин?

Святослав резко обернулся на раздавшийся из-за спины негромкий голос — и замер пораженный. Перед ним стояла женщина — но таких женщин он не видел не только на Руси, но и в здешних краях и даже в Царьграде — а уж там каких только не сошлось народов. Женщина выглядела очень красивой, но красота эта была странной, трудноуловимой для глаз: будто взгляд скользил по этому совершенному лику не в силах зацепиться ни за один изъян. Иссиня- черные, слегка вьющиеся волосы ниспадали почти до тонкой талии, незнакомого покроя бахромчатое платье подчеркивало безупречно сложенное тело. Голову ее венчала странного вида тиара, на стройной шее красовалась цепь с золотым изображением восьмиконечной звезды, за спиной висел лук со стрелами.

— Кто ты такая? — сказал Святослав, с трудом удержавшись от того, чтобы положить руку на меч: постыдно для воина обнажить клинок против женщины, но эта обитательница храмовых подземелий явно не была простой крестьянкой. Та же, впрочем, никак не показала своей тревоги — только слегка улыбнулась полными губами.

— Я у себя дома, — сказала она, — я живу здесь давно, очень давно.

— Ты не совсем выглядишь старой, — сказал Святослав, — и мне говорили, что в этом городе уже давно никто не живет.

— Здесь живет память, — возразила странная женщина, — память о временах, когда этот город стоял во всей своей силе и славе.

— Я уже слышал об этом, — осторожно сказал Святослав, — говорят, что немногие огорчились, когда этот город, наконец, умер.

— Призраки прошлого не умирают, — покачала головой незнакомка, — и Боги, покинувшие эти места, могут вернуться в свои старые обиталища, когда их позовут вновь — пусть и под иными именами и под другим обличьем. Ты принес им жертвы, каких Боги не получали даже в те времена, когда этот храм полнился прихожанами и множество жрецов курили благовония, распевая древние гимны.

— Что же, — усмехнулся Святослав, — если я угодил здешним Богам — пусть они даруют победу мне и моему войску.

— Ты получишь много больше, воин, — загадочно улыбнулась женщина, — я еще встречусь с тобой, когда придет срок — пусть и в другом месте и под иным именем.

— Я и нынешнего-то твоего имени не знаю, — сказал Святослав.

— Зови меня Агушайя, воин, — сказала она, сделав странный жест рукой. Внезапно вылетевшая откуда-то большая ушастая совка, закружила вокруг князя, громко хлопая крыльями, будто пытаясь потушить его факел. Когда же Святослав отогнал прочь ночную тварь и снова раздул пламя, странная женщина уже исчезла.

— Все в порядке князь? — Ратьмер, старший из дружинников, шагнул навстречу Святославу, когда он вышел из подземелья. Воин, прошедший с князем множество битв, не мог ослушаться приказа оставаться на месте, но не мог он скрыть и своего облегчения, когда Святослав вернулся живым и невредимым.

— Все в порядке, — эхом откликнулся князь, задумчиво смотря поверх головы дружинника на сиявшую над окоемом Денницу, — светает уже. Пора готовиться к новому походу.

Евнух и блудница

И вновь Иоанн Цимисхий праздновал триумф — верхом на белом коне, в алом плаще и золоченном клибанионе, он возглавлял торжественное шествие по Месе Константинополя. С обеих сторон главной улицы имперской столицы собрались восторженные горожане, что приветствовали басилевса восторженными криками, забрасывая его цветами, в то время как, Иоанн держа в руке увесистый мешок, щедрыми горстями бросал в толпу золотые монеты. Рядом с императором, чутко ловя любое подозрительное движение, двигались и его «Бессмертные» в любой момент готовые прикрыть Иоанна щитом или даже собственным телом — всем еще было памятно покушение на ипподроме. Следом за ними грохотали копытами по мостовой тяжелые катафракты и чуть более легкие трапезиты, за ними чеканила шаг пехота — скутаты и псилы. Замыкали же это шествие понурые пленники-сарацины, которых толпа осыпала насмешками и разными отбросами. С быстротой вести по столице разносилась весть об очередной победе императора на востоке, о посрамлении арабского войска, в панике бежавшего от Антиохии, едва узнав о приближении непобедимого императора и о том, как он нагонял и громил проклятых агарян. В честь этой победы по всей столице устраивались народные гуляния, сам басилевс приказал устроить щедрые пожертвования от своего имени, а в скором времени обещались и обширные скачки на ипподроме — и городская чернь, в предвкушении любимого зрелища, все громче выкрикивала славу любимому правителю.

— За Иоанна, Божьей милостью, лучшего из басилевсов! Да не ослабеет его рука, разя врагов христианства и да вернется ромейская держава к процветанию именем его!

Одобрительный гул сопроводил эти слова Варды Склира, когда тот, подняв золотой кубок с мускатным вином из Киликии, отсалютовал императору, восседавшему во главе стола. Здесь, в триклинии императорского дворца, Иоанн Цимисхий давал обед для своих полководцев — на золотых блюдах лежали фазаны, начиненные рыбой и жаренные на углях; особым способом приготовленные зайцы; нежнейшая морская и речная рыба, фаршированная оливками и множество иных яств. Не меньшее разнообразие было и среди вин — и каждому из напитков собравшиеся за столом отдавали должное.

— С Божьей помощью пусть следующий такой прием состоится уже в Иерусалиме, — поднял свой кубок паракимомен Василий Лакапин.

— С Божьей помощью, — эхом откликнулся Цимисхий, — ждать осталось недолго.

— Я слышал, катархонт россов взял Мосул, — бросил Варда Склир, обгладывавший спинку исполинского осетра, доставленного во дворец из Дуная, — и уже наметился на Багдад?

— Все так, — кивнул император, — одного лишь боюсь, как бы он не переоценил своих сил, замахиваясь на такой кусок. Я предлагал ему вернуться со мной, но его воины слишком жадны до добычи и славы, чтобы отступиться от нее, когда она сама идет им в руки.

— Будем надеяться, он знает, что делает, — заметил один из полководцев, — не чтобы мне сильно жаль язычника, но ведь вместе с ним воюет и цесаревич.

— Да, — кивнул император, — деннно и нощно, я молю Бога, чтобы с Василием ничего не случилось. Чего я только не делал, чтобы заставить его вернуться, но он так упрям...ума не приложу, откуда в нем это. Его отец уж точно таким не был.

Он обменялся понимающими усмешками с полководцами — все хорошо помнили КАКИМ был пьяница и гуляка Роман, а также как часто его жена искала утешения на стороне.

— С Божьей помощью, — сказал евнух, — пусть все свершится по воле Его.

После этого всем очевидного предложения всем собравшимся оставалось лишь в очередной раз поднять свои кубки, во славу Бога и басилевса.

Уже под вечер, отяжелевший от всего съеденного и выпитого, император продолжил празднование в своих покоях. Голый по пояс он лежал на широком ложе, устланном шелковыми покрывалами, в то время как обнаженная крутобедрая девушка с толстыми золотистыми косами и голубыми глазами, нежно гладила поросшую черным волосом широкую грудь императора. В ушах наложницы болтались золотые серьги с небольшими рубинами, еще один рубин, куда крупнее, покоился в золотом кулоне меж пышных грудей Другая девушка, — стройная смуглая сирийка с дерзкими темными глазами и жемчужным ожерельем на тонкой шее, — наполнила большой кубок вином и поднесла его ухмыльнувшемуся Цимисхию.

— Выпей, мой господин, — томно произнесла она, — это амнийское вино, с соком алоэ. Оно укрепит твою мужскую силу этой ночью.

— Ты думаешь, что мне нужно какое-то пойло, чтобы чувствовать себя мужчиной? — блеснул белыми зубами Иоанн, — впрочем, давай, я выпью.

Он взялся за вино, но в этот миг вторая девушка вдруг резким движением выбила вино из рук сириянки. Та зашипела, словно рассерженная кошка, и как кошка же, бросилась на свою товарку, выставив острые когти. Остановил ее лишь император: ухватив обеих девушек за волосы, он резко отшвырнул их по разным углам комнаты.

— Обезумели обе? — зло сказал он, — да что с вами такое?

— Это вино отравлено, мой господин, — сказала светловолосая наложница, — мне велели отвлечь тебя, пока она подмешает яд в твой кубок.

— Велели? — резко спросил Цимисхий — Кто?

— Этот...евнух, что вечно ходит за тобой.

— Василий Лакапин, — Цимисхий с вмиг окаменевшим лицом повернулся к сжавшейся в углу сириянке, — она говорит правду?

Однако та лишь шипела и мотала головой, злобно уставившись на вторую наложницу. Поняв, что от нее не добьешься ничего, Цимисхий обернулся к спасшей его девушке.

— Ты! — резко сказал он, — как тебя зовут?

— Белава, мой господин, — ответила наложница.

— Ты славянка?

— Да, — кивнула девушка, — из Северы. Меня хазары поймали, еще девчонкой, когда я...

— Меня не интересует, как ты попала сюда, — отмахнулся басилевс, — ты поклянешься, что она хотела меня отравить?

— Чем угодно, — истово сказала Белава, — хоть на кресте, хоть Даждьбогом и Живой.

— Не поминай своих идолов, — поморщился Цимисхий, — а ты почему призналась?

— Потому что знаю, что таких как мы всегда делают крайними, — убежденно сказала девушка, — я может и рабыня, но не дура, как она, — она с презрением посмотрела на злобно смотревшую сирийку, — после твоей смерти нас казнили бы первыми.

— А ты и впрямь не глупа, — кивнул Цимисхий, — если это правда — награжу. Если же ты пытаешься оклеветать моего человека...ты умная, сама понимаешь. А пока, — он покосился на сжавшуюся в углу сириянку, — посмотрим, что она запоет в другом месте.

Василий Лакапин хорошо понимал, чем ему грозит провал сегодняшнего замысла — именно поэтому он и не ложился спать, в ожидании вестей из дворца. Когда же он услышал громкий стук в дверь, а потом треск ломающейся двери и отборную солдатскую брань, где через слово поминались мужские достоинства паракимомена, — точнее их отсутствие, — он ни разу не медлил с решением. Когда разгоряченные стражники все же ворвались в покои Лакапина, тот уже лежал на спине, корчась в предсмертных судорогах и пуская обильную пену изо рта. Все попытки придворных лекарей спасти евнуха оказались тщетными, — для верности он принял дозу яда, которая отправила бы на тот свет целый полк. Так что уже утру разъяренный Цимисхий узнал, что организатор покушения скончался, тем самым полностью подтвердив слова славянской наложницы.

— Уже сейчас допрошено более тридцати человек, — говорил басилевс, восседая на троне, — все, кто мог хоть что-то знать об этом подлом заговоре. Я уже знаю имена многих его участников — и очень скоро узнаю и остальные.

— Милостью Господа никто из них не уйдет от возмездия, — ответил Варда Склир. Он выглядел спокойно, хотя совсем не чувствовал себя таковым, с двух сторон окруженный десятком рослых гвардейцев, и чувствуя на себе испытующий взгляд императора. Однако он понимал, что его имени так пока никто и не назвал — иначе этот разговор бы происходил совсем в другом месте.

— Под медным быком на площади уже горит огонь, — кивнул Цимисхий, — и скоро ему будет чем насытить свое чрево. Однако я позвал тебя говорить не об этом.

— Все что будет угодно моему императору, — кивнул несколько ободрившийся Варда.

— Сфентослав взял Мосул, — сказал Цимисхий, — взял сам, без нашей помощи. Не знаю, сможет ли он следом взять Багдад, но так или иначе — мы уже не можем оставаться в стороне. Как-никак он все еще наместник Верхней Мисии, а значит все еще воюет от имени Империи. Не говоря уже о том, что вместе с ними сейчас воюет и наследник Василий.

— Его поражение будет означать и поражение империи, верно? — сказал Варда.

— Не обязательно, — пожал плечами Цимисхий, — если он и потерпит поражение где-нибудь под Багдадом, мы еще сможем перебить это какой-нибудь крупной победой над агарянами. И может ли быть более славная победа для христианского войска, чем возвращение Иерусалима в лоно империи. В скором времени я выступаю в новый поход — и надеюсь, что ты, вместе со своими воинами, поможешь мне свершить это великое деяние. Во времена, когда вокруг лишь измена, трусость и обман, простые вояки, такие как мы, должны держаться друг друга.

— Все по слову моего императора, — с облегчением вымолвил Варда, — во имя Господа нашего, Иерусалим будет освобожден от агарян.

Ночь Живы

— Моя бабка предлагала принять отцу греческую веру, но он тогда отшутился, что его вся дружина засмеет, если он откажется от наших Богов. Разве греки и болгары не стали слабее, отринув старую веру ради Распятого?

Княжич Ярополк сидел на скамейке в своей светлице, вопросительно уставившись на стоявшего перед ним немолодого худощавого человека с глубоко запавшими темными глазами, казавшимися почти черными на узком бледном лице. Неброское темное одеяние и скромный медный крест на груди казались особенно неказистыми рядом с роскошью княжеских нарядов и украшений. Однако собеседник Ярополка, словно и не замечая своего скромного вида, держался с княжичем почти как равный.

— Даже самая чистая родниковая вода может показаться мутной, если пить ее из грязного сосуда, — на ломаном, но достаточно внятном русском отвечал гость Ярополка, — греки и вправду часто бывают трусливы и лживы, им нет веры ни в чем — и потому истинным воинам, каков твой отец, немудрено решить, что таковы и все христиане. Те, кто правят нынче градом равноапостольного Константина Великого недостойны славы Рима, которым они лживо величают себя. Есть лишь один истинный Рим, Град Святого Петра, один верховный первосвященник Вселенской Церкви, что благословил меня во служение и один только истинный император — король Оттон, второй его имени, славный сын великого отца. Он не лживый грек, но отважный воин, как и весь мой народ — и он же хочет видеть другой народ, столь же сильный и славный, приобщенным к истинной вере. Твой народ, король Ярополк!

— Я знаю, что немцы умелые вояки, — пробормотал Ярополк, — и твои люди уже не раз подтвердили это здесь. Но я слышал о них и иное — от тех купцов и воинов, что приходят в варяжскую дружину отца из земель бодричей и лютичей. Они рассказывали, как немцы разоряли их земли, сжигали святилища, вырезали целыми родами...

— Разве твой отец не стер с земли всю Хазарию, разве не казнил тысячи болгар позорной смертью? — возразил священник, — мне ли, смиренному слуге божьему объяснять сыну князя и воина, что такое война? Те из славянских владык, кто принял слово божье сохранили свои земли и княжеское достоинство, став верными сынами нашей церкви. Также как и Мешко, король польский, и король данов Харальд, а до них — короли фризов, саксов, чехов. Твой отец упорствует в язычестве, но ты-то еще можешь озарить Русь светом истинной веры.

Ярополк не успел ответить — в дверь вдруг постучали и, после разрешения войти, в комнате появился один из княжеских гридней. Опасливо покосившись на «черного волхва», он приблизил губы к уху Ярополка и что-то энергично зашептал в него. Наконец, князь кивнул, отпуская слугу и тот, еще раз ошалело глянув на невозмутимо сидевшего священника, выскользнул из княжеской светлицы.

— Сейчас я должен идти, — княжич привстал со стула, — в Киев прибыл князь Полоцкий Рогволд и мне нужно встречать его, сидя на Соколином Престоле. Но мы еще вернемся к этому разговору — я еще так много не знаю о вашей вере.

— Всегда буду рад рассказать о ней побольше, ваше величество, — склонил голову священник.

Иной разговор, далеко не столь благостный, проходил в то же время к северу от Киева, в небольшом, хорошо укрепленном городце на обрывистом днепровском берегу. Совсем недавно тут кипел бой — в одном месте высокий сруб обрывался зияющей дырой, по краям которой лениво тлело, пуская черный дым, обгорелое дерево. Внутри же городца валялись тела убитых, в то время как у одной из стен скорчилось с десяток угрюмых людей, со связанными руками и лицами покрытыми ссадинами и кровоподтеками. Этих пленных сторожили высокие варяги в кольчугах, вооруженные мечами и боевыми секирами. Несколько таких варягов стояли и перед дверью Вышгородского детинца, со зверским видом зыркая по сторонам. Внутри же самого детинца, в богато обставленной горнице, еще двое варягов с двух сторон ограждали Предславу, что стояла, скрестив на груди руки, презрительно глядя на сидевшую перед ней пышнотелую черноволосую женщину с красивым, но угрюмым лицом, наспех покрытым белилами. У стены же лежал, скорчившись и уткнувшись лбом в пол, щуплый мужик с взъерошенной темно-русой шевелюрой, одетый в рваную свиту и прохудившиеся лапти. На его спине, придавливая мужчинку к земле, стоял сапог Ворона, бесстрастно рассматривавшего женщину. Та же, в свою очередь, исподлобья смотрела на жену князя, белые пальцы теребили передник темно-синего платья, покрытого серебряной вышивкой.

— Думаешь, я ничего не узнаю, а, Малка? — обманчиво мягкий голос Предславы дрожал от скрытой ненависти, — или думаешь, что я забыла о тебе? Этот пес, — она презрительно кивнула на валявшегося на полу мужика, — он только сейчас такой смурной, а уж недавно так соловьем пел — и про тебя и братца твоего.

— Тебя если каленным железом погладить, так еще и не так запоешь, — с вызовом сказала женщина, — или думаешь, никто не знает, как этот ворон черный признания выбивает? Знать его не знаю, первый раз в жизни вижу.

— Первый, так первый, — покладисто кивнула Предслава, — только то, что он говорил и много кто еще подтвердил — из тех, кого ты сама себе в стражу выбирала — и Святослав кой-кого из них даже в лицо знает. Никак ты перед ним не выкрутишься, Малка или Малуша или как там тебя нынче кличут?

-Как Святослав вернется, перед ним и отвечу, — огрызнулась Малка, — или думаешь, если ты сейчас княжья жена, так тебе все позволено? Я, может, тебе и не ровня, а вот только сына я ему родила и он нынче Новгородом правит, а твои-то дети где? Ярополк не твой сын и Олег тоже, так что...

Предслава, наклонившись, легонько ударила Малку по губам, заставив ее замолчать.

— Не трать свой яд, змея подколодная, — холодно улыбнулась княгиня, — помни где твое место, рабыня! Ярополк может и не мой сын — но и не твой тоже и тебя любит не больше моего. А уж то, что твой брат тут против него народ поднимает княжичу уж точно не понравится — и Святославу тоже.

— Мой брат — взрослый муж и сам за себя ответить сможет, когда князь вернется, — сказала Малка, — я о его делах ничего не знаю. Или думаешь князю сильно понравится, что его сын с немцами якшается? Ты сама хоть что-то для него делаешь?

— А это уже не твоя забота, — высокомерно сказала Предслава, — и вообще, все что происходит сейчас в Киеве, больше не твоего ума дела. Сегодня же собирай свое барахло и убирайся в Новгород, к сыну и брату. Не послушаешься — пеняй на себя, ты меня знаешь — и Ворона тоже.

Малка еще раз покосилась на бесстрастного варяга, что по-прежнему давил сапогом на хребет несчастного мужичонки, потом перевела полный бессильной ненависти взгляд на Предславу и неохотно кивнула.

Волшебная ночь, — тихая, теплая, темная, — спустилась на Киев и туман объял его своим покрывалом, в котором, словно большой остров в белом море, высилась Старокиевская гора, с мелькавшими в окнах детинца редкими огоньками. Белесые клубы ползли по реке, словно извивающиеся змеи, заползая и в подступившие к города с юга дебри Перевесища. Излюбленное место княжьих охот, в эту ночь густые леса становились местом мира и любви — когда Богиня Жива ступала ногами по влажному чернозему, пробуждая могучие силы Матери Сырой Земли, дарующие жизнь лесу и всему, что живет и плодится в нем. Ночные птицы бесшумно скользили меж деревьев, с писком копошилась лесная живность. Вот диковинный зверек, похожий на помесь ласки и ящерицы, перебежал лесную тропку, блеснув похожими на черные бусины глазами и исчез в густых зарослях. Средь папоротников мерцали загадочные огоньки, в лесу мелькали смутные тени с зелеными волосами и эхом разносился игривый смех.

Княжна Предслава-Юлия шла по тропинке, дрожа от холода — а еще больше от собственной смелости. Могла ли она помыслить еще год назад что примет участие в языческих игрищах — да еще таких, об одной мысли о которых ее лицо заливалось ярким румянцем. Венок из цветов украшал темные волосы и он же стал сегодня ее единственным одеянием — если не считать клубов тумана, нескромно касавшегося обнаженного тела. От ночной прохлады соски небольших грудей сморщились и затвердели, мельчайшие волоски на нежной коже встали дыбом, пока стройные маленькие ножки, неслышно ступали по земле. Раздвигая рукой гибкие стебли, бывшая монахиня упрямо шла вперед, до боли в глазах вглядываясь в ночную тьму — не полыхнет ли где в ночи, словно пламя костра, красный как кровь, Цветок Живы.

— Раз в год цветет он, — рассказывала Предслава своей воспитаннице, — в самой чаще леса, на святую ночь, когда Жива истекает на землю кровью своего девичества. Открывается цветок только девице, что голой, словно русалка, пойдет по лесу, в поисках дара Богини. Той, же кому он откроется будет дан дар, приворожить любого парня, что ей по душе — но только в означенную ночь. Найди Цветок Живы — и Ярополк навеки будет твоим.

Сам же княжич со своей дружиной встал лагерем на берегу Днепра: несмотря свой интерес к чужой вере Ярополк не мог пойти против обычая в эту ночь принести благодарственную жертву Живе. Вместе с ним обряд творили Предслава и гости из Полоцка, которым на завтра была обещана княжеская охота в Перевесище. Княгиня пообещала своей подопечной, что сможет подбить пасынка на то, чтобы ночью прогуляться по лесу — и уже там Предслава-Юлия сможет навеки приворожить своего мужа, отвратив его от иноземной веры и обратить его внимание лишь на себя.

Внезапно за деревьями что-то блеснуло — и сердце девушки взволнованно забилось, когда она метнулась через лес, не обращая внимание на хлещущие по лицу ветви и расцарапанные в кровь ноги. Вот она выскочила на поляну и замерла от восторга: на большой поляне, посреди густых папоротников распускался алый цветок, словно бьющееся в ночи сердце леса. Предслава-Юлия шагнула вперед, готовясь сорвать это чудо, но вдруг замерла, настороженно всматриваясь в мелькавшие средь деревьев тени.

— Кто здесь? — дрожащим голосом спросила она, — а ну, убирайся отсюда!

Тени у края поляны слились в одну и на поляну ступила девушка — примерно одних лет с Предславой и такая же голая. Серо-зеленые глаза, светлые волосы, окутавшие тело до талии, маленькие крепкие груди с алыми напрягшимися сосками. На миг Предслава струхнула, подумав, что к ней явилась русалка или кто еще похуже, но приглядевшись она узнала ночную гостью и ее испуг сменился гневом.

— Рогнеда! — возмущенно воскликнула она, — что ты тут делаешь?!

— А то ты не поняла! — с презрением ответила Рогнеда Полоцкая, дочь князя Рогволда, — или ты решила, что только для тебя распускается Цветок Живы? Или что у тебя есть какие-то права на княжича, с которым меня сосватали еще когда мы были детьми.

— Ярополк мой муж! — воскликнула Юлия-Предслава.

— Ты болгарская приблуда! — с презрением сказала княжна, — что ты о себе возомнила? Я княжьего рода и мой муж тоже должен быть князем.

— Поищи себе князя в другом месте! — крикнула Предслава, — этот уже занят.

Она наклонилась, чтобы сорвать цветок, но и Рогнеда метнулась вперед, пытаясь отпихнуть Юлию. Та же, упираясь, вцепилась в цветок, и обе девушки одновременно вырвали его из земли. В следующий миг дар Живы ярко полыхнул, озарив алым светом всю поляну и обе княжны, на миг ослепленные им, уставились друг на друга широко распахнутыми глазами, в которых еще мерцали зловещие отблески красного пламени.

— Что здесь происходит! — Ярополк стоял на краю поляны, переводя ошалелый взгляд с одной девушки на другую, — Рогнеда! Юл...Предслава?!

Девушки повернули головы на звук голоса и, скользнув равнодушным взглядом по княжичу вновь посмотрели друг на друга. Слабая улыбка одновременно искривила алые губы и девушки, приблизив лица, вдруг слились в страстном поцелуе. На глазах ошарашенного Ярополка Предслава положила ладони на крепкие ягодицы Рогнеды, притягивая ее к себе, пока полоцкая княжна завороженно гладила изящный изгиб спины бывшей монахини. Светлые и темные волосы смешались на белых плечах, пока княжны упоенно ласкали друг друга — и сам княжич замер, завороженный этим красивым и в то же время жутким зрелищем. Будто коварные лихоманки-губительницы, дочери смертоносной Жупелы, вселились в русских княжон — и их слившиеся в похотливых объятьях обнаженные тела, могли свести с ума от желания и более опытного мужчину, чем Ярополк. Кровь прилила к налившемуся тяжестью паху, в висках бешено застучало и тут обе девушки, словно почувствовав настрой княжича, оторвались друг от друга и обратили томные взгляды на юношу. Две нежные руки, в едином движении поманили его к себе, — словно лесные русалки, завлекающие случайного путника, — и Ярополк, на ходу срывая одежду, подбежал к девушкам. Рогнеда плавно опустилась на колени и ее полные губы сомкнулись вокруг восставшей плоти княжича, пока Предслава сладострастно оглаживала его тело. Повинуясь требовательным движениям женских рук, Ярополк медленно опустился в заросли папоротника и два обнаженных девичьих тела прильнули к нему. Нежные ладони и губы ласкали его трепещущую плоть, заставляя забывшего обо всем, юношу вновь и вновь содрогаться от небывалого наслаждения.

У стен Града-Багдада

— Люди или боги возвели это чудо?!

Стоявший на большом плоту молодой кривич не смог скрыть своего удивления, когда маячившие на горизонте башни и шпили превратились в величественные здания великолепного города. Золотые купола мечетей сияли на солнце так, что было больно глазам, а одни только бесчисленные предместья, жавшиеся к высоким стенам, казалось могли вместить в себя целый Киев.

— Ты, Кромегость, как будто Царьграда не видал, — хохотнул за его спиной высокий варяг с кудлатой рыжей бородой, — или греки тоже боги? Так может, ты им требу возложишь?

— Греки обойдутся, а вот Перуну бы варяжской кровью так с радостью, — сходу завелся Кромегость, хватаясь за рукоять меча, — или тебе, Фарлаф, лишь бы языком...

— Так, заткнулись, оба, — рявкнул Свенельд, тяжело пройдясь по плоту, — гонор прибережете для сорочинов. Люди это, Кромегость, люди — сам убедишься, когда кровь им пустишь. Вот только до их глоток еще добраться надо.

Он замолчал, созерцая великолепный город вместе с притихшими молодыми воинами. Багдад приближался — и теперь ясно были видны и два кольца стен, окруживших столицу халифата и блестевшие на солнце возле башен, охранявших врата, шлемы и кольчуги вражеских воинов, внимательно наблюдавших за шедшим по реке флотом. Чтобы его построить, князь Святослав согнал на работы тысячи пленников, действуя пинками и плетью, что не хуже ассирийских и армянских переводчиков, помогало довести до невольников, что от них требуется. Вскоре на рейде Тигра появились большие добротные плоты, изготовленные из срубленных в горах Загроса деревьев. Сейчас эти плоты неспешно двигались вниз по Тигру, тогда как по левому берегу шли орды угров и печенегов, а также союзная армянская конница и сам Святослав со своей дружиной. Великий князь тоже хмуро рассматривал город, над которым веяли черные и зеленые знамена, исписанные арабской вязью. Судя по всему, даже после разгрома Себук-Тегина и Бахтиар Изз ад-Даулы под стенами Мосула, у города уже нашелся новый хозяин, а значит взять город будет не так-то просто.

Означенный хозяин как раз смотрел на приближающееся войско со сторожевой башни Хорасанских ворот, прикрывавших город с северо-востока, и на его лице читалось немалое беспокойство. До недавних пор Фанна Хосров Азуд ад-Даула был вполне доволен собой: не дожидаясь итога битвы при Мосуле он выступил на запад, подоспев к Багдаду аккурат, когда туда пришли вести о катастрофе на севере. Командующий тюркским гарнизоном, Алп-Тегин без боя сдал город новому захватчику и Фанна Хосров вступил во владение Багдадом, получив на это благословение от бессильного халифа Абассидов. Однако теперь его власть над священным городом требовалось подкрепить — и Фанна Хосров, мрачно глядя на багряные знамена с пугающим трезубым символом, вовсе не был уверен в своих силах сделать это.

— Стены города, скорей всего, выдержат натиск ал-русов, — говорил меж тем стоявший рядом Алп-Текин, — но в Багдад со всей округи стекаются беженцы — и рассказывают страшные вещи о зверствах язычников, что усиливает панику. А город не рассчитан на такое множество народу — и очень скоро начнется голод.

— Я это понимаю не хуже тебя, — огрызнулся Фанна Хосров.

— Может, попробуем откупиться? — спросил Алп-Текин.

— У меня не так много золота, чтобы хватило на всю эту ораву, — Буид дернул щекой, — да и сомневаюсь я, что эти язычники сейчас согласятся на меньшее, чем разграбление всего города. Главное — отбить первый штурм, а там посмотрим.

— Посмотрим, — угрюмо кивнул тюрок, — уже совсем скоро.

Все же хозяева города попытались решить делом миром: как только русы подошли к городу на расстояние броска копья, на стенах Багдада у Шамских врат появился толмач. Хоть он и носил арабские одежды, но из-под прикрывшего лицо платка смотрели голубые глаза, да и обратился он к русам на чистейшей славянской речи.

— Царь царей, Фанна Хосров, Длань державы, именем повелителя правоверных Ат-Таи Лиллаха, приветствует вождя русов и не ищет с ним ссор. Если эмир Сват-Саклаб, согласится взять подарки от повелителя правоверных...

— Мне не нужны сорочинские подачки, если я могу взять все, — перебил его Святослав, трогая поводья коня и выезжая вперед, — и мне незачем слушать лай пса, забывшего свой род и Богов, когда его хозяин прячется за стенами. Если твой Хосров хочет мира — пусть сам выйдет и говорит — или вступит со мной в единоборство. Я, Святослав, Князь Киевский, вызываю его на поединок — и пусть эта битва решит судьбу Багдада.

Вместо ответа со стен послышалась короткая команда- и Святослав едва успел подставить щит, в который вонзилось сразу две стрелы. Еще одна воткнулась в землю прямо перед ногами его коня. Князь, угрюмо усмехнувшись, вскинул руку, подавая знак — и небо потемнело от стрел, когда в битву вступили печенежские и угорские лучники. Со стен Багдада также началась стрельба, но быстро захлебнулась — жившие войной и охотой, чуть ли не рождавшиеся с луком в руке, кочевники явно превосходили мастерством вражеских стрелков. Проклятия и крики доносились с городских стен и один за другим те, кто не успел укрыться за зубцами, падали в стремительно растущую у города гору мертвых тел. Нападавшие тоже несли немалые потери, однако пока это никак не влияло на густоту смертоносного дождя обрушившегося на Багдад.

Одновременно началось наступление и со стороны Тигра: одна за другой тыкались в берег огромные плоты и, пока одни воины пускали стрелы в засевших на берегу арабских лучников, другие же с воинственным рыком сходили на берег. Прибрежные предместья Багдада были сметены сокрушительным наступлением русов: ни возведенные наспех укрепления, за которыми прятались воины-дейлемиты; ни запутанная сеть каналов, — слишком узких и мелких для плотов, но достаточно глубоких, чтобы мешать пройти пешцам, — не смогла остановить неистовых северян. Славяне и урмане, чудь и корсь — все варвары, рубясь мечами и топорами, на ходу прикрываясь щитами от сыпавшегося на них дождя из стрел, упрямо рвались вперед. Свенельд, окруженный лучшими из своих бойцов, ревел как медведь, размахивая секирой и прорубая дорогу к стенам Багдада. Вскоре мечи и копья русов ударили в Хорасанские ворота — и вот тут закипела особенно жестокая сеча. В лучшие времена, когда Багдад был в полной силе и славе, осада оказалась бы куда труднее, но сейчас после многих вторжений и упадка, многие укрепления обветшали и стены города оказались не столь уж неприступными, как сначала показалось русам. И вот уже молотил в в Хорасанские ворота таран, наспех сделанный из найденного у причалов увесистого бревна, пока другие воины приставляли к стенам заранее сооруженные лестницы, забрасывали веревки с крюками. Лишь когда сверху полился кипяток, расплавленная смола и свинец, посыпались камни и балки, обожженные и ошпаренные варвары, с неохотой отхлынули от стен Багдада.

— Боитесь честной схватки, проклятые трусы?! — в ярости рычал Свенельд, грозя воротам окровавленным кулаком, — будьте вы все прокляты, отродья женовидного Локи! Клянусь Одином, сотни сорочин повиснет во славу его с выпущенными кишками, пока я буду пить кровь и вино из черепа вашего халифа!

К тому времени спешилась и часть всадников осаждавших город с северо-востока: пусть у них и не было в достатке осадных орудий, они, неся с собой веревки с разлапистыми крюками и наспех сколоченные лестницы, упорно пытались вскарабкаться на стены. Над их головами свистели печенежские и угорские стрелы, прикрывая идущих на приступ русов от атак сверху. Вскоре первые из северных варваров, преодолевая бешеное сопротивление, поднялись на стену, где тут же закипел жестокий бой. Меж тем защитники города уже поспешно оставляли внешнюю стену, сжигая за собой мосты, перекинутые через ров между внутренней и внешней стенами Багдада . Узнав об этом отступили и защитники Хорасанских врат, дав варварам, наконец-таки, захватить внешнее кольцо укреплений — но с внутренней, более высокой стены продолжали летели стрелы и копья, мешая нападавшим прорываться дальше.

Однако вскоре выяснилось, что не это самая серьезная угроза для русов: сквозь свист стрел, предсмертные вопли и воинственные крики вдруг прорвался мерный гул, становящийся все громче и сильнее. В следующий миг в ров с шумом ворвалась пенящаяся вода, уровень которой начал стремительно расти. Также быстро заполнялись водой, выходя из берегов, и окружившие город каналы: мутный поток затапливал дома, смывая в реку торговые ряды бесчисленных рынков, сбивая с ног, накрывая с головой людей и лошадей.

— Что это?! — крикнул Свенельд и в тот же миг почувствовал, как кто-то вцепился в его руку. Обернувшись он увидел бледное лицо цесаревича Василия.

— Это дамбы!- крикнул он, — я читал об этом! Нужно уходить, пока они нас всех не перетопили здесь как крыс.

Свенельд неохотно отдал приказ — и варанга, рыча как оторванный от добычи зверь, отхлынула назад. Погибло, впрочем, не так уж и много — большинство северных воинов умели плавать, да и вода подступала не так уж быстро, чтобы варвары не успели отойти к своим плотам. Также быстро отступили и воины Святослава, вместе с кочевыми ордами, уходя на равнину от неумолимого потока. Но, отступив от Круглого Города, варанга, вместе с уграми и печенегами, отыгралась на Восточном Городе, Муаскер аль-Махди, что стоял на противоположном берегу Тигра, защищенный намного хуже. Всю ночь над рекой разносились вопли арабов приносимых в жертву языческим богам, им вторили плач и крики насилуемых женщин, пока раздосадованные неудачей варвары грабили город. Увязавшиеся за ними армяне и ассирийцы охотно присоединялись в бесчинствах к своим языческим союзникам, мстя за все притеснения, что им довелось испытать от мусульман. Эти крики, как и пламя пожаров, хорошо видных и с внутренних стен Багдада, служили зловещим напоминанием, что все еще совсем не кончилось.

Единение владык

— Похоже, мы все зашли в тупик, — из окна своего дворца Фанна Хосров мрачно созерцал болотистую равнину, в которую превратились окрестности Багдада. В воде все еще плавал разный сор, местами течение колыхало раздувшиеся трупы, зацепившиеся на невидимые подводные опоры.

— Мой господин желает, чтобы я начал то, о чем мы говорили в Ширазе? — негромко спросил стоявший за спиной Азуд ад-Даулы Бахрам ибн Ардашир.

— Да, — кивнул «Длань державы», — теперь, когда воины сказали свое слово, настало время вести переговоры владыкам.

Элтай, джабгу Высокой Тьмы Йавды Йартым сидел в своем шатре, стоявшем на небольшой возвышенности, где печенеги разбили лагерь. Шатер освещался жировыми светильниками из конских и человеческих черепов, с подпиравших шатер шестов свисали скальпы с черными волосами — трофеи оставшиеся еще со времен битвы под Мосулом. Сегодняшний же бой не принес печенегам подобных даров — и это была самая меньшая из причин для недовольства джабгу. Срывая крепкими зубами полупрожаренное, сочащееся кровью мясо молодого барашка, Элтай запивал его кумысом, мрачно думая о том, чем может закончиться поход в эту далекую жаркую страну. Да еще и в союзе с собаками-уграми, этими проклятыми трусами, что бежали от сорочинов там под Мосулом. Другие вожди уже ворчат — хотя на время похода Элтая и выбрали главным над всеми сынами Бече, джабгу Куэрчи Чур и Кабукшин Йула только и ждут как оспорить его старшинство. Если бы Элтай не помнил остров Громового Змея и мрачную пещеру, в которую вождь русов вошел рука об руку с великим бхакши, а вышел один, то давно бы увел все Тьмы, — Высокие и Низкие, — обратно на север!

От мрачных мыслей Элтая отвлек негромкий шорох — подняв голову, джабгу увидел как у входа в шатер мнутся, переступая с ноги на ногу и не решаясь заговорить, двое воинов.

— Чего молчите, собаки и дети собак? — рявкнул Элтай, — говорите, зачем явились.

— Там человек....из города, — промямлил один из воинов, — хочет говорить.

— Отродья шелудивых шакалов и болотных жаб! — рявкнул темник, отбрасывая обглоданную кость, — или боги лишили вас не только мужества, но и последнего ума, раз вам понадобилось беспокоить своего джабгу, чтобы узнать, как поступить с чужаком?! Почему он до сих пор жив, почему его скальп еще не висит на шесте ваших шатров, почему его пустой череп не освещает их, почему его паршивое мясо, до сих пор не брошено шакалам?

— Потому что я не велел, — раздался от входа негромкий голос и при первых его звуках джабгу, только что скаливший зубы, словно дикий зверь, вдруг резко успокоился. Воины, стоявшие у входа, в едином порыве согнулись в три погибели и, ступая по их спинам, в шатер вошел немолодой мужчина в одеянии из косматых шкур. Голову его украшала пугающая шапка из верхней части черепа кавказского барса, вместе со шкурой, на груди виднелось ожерелье из волчьих клыков и змеиных черепов. Черные с проседью волосы выбивались из-под странного головного убора, а сквозь распахивавшееся при каждом шаге одеяние, проглядывало поджарое тело, сплошь покрытое изображениями хищных зверей и птиц, сражающихся между собой.

— Я велел пропустить чужеземного бхакши, — сказал он, — потому что он назвал слово — и Имя. Тайное имя одного из Богов, которых почитали наши предки в стране Канг и которого и по сей день Сыны Бече просят даровать им победу. Знающий это имя, ведомое лишь величайшим из бхакши, заслуживает того, чтобы его выслушали.

— Слово бхакши Ваицу закон для джабгу Йавды Йартым, — Элтай склонил бритую голову, на которой вытатуированный волк грыз клыкастого вепря, — пусть твой гость войдет.

Ваицу кивнул, отступая в сторону и давая дорогу высокому чернобородому мужчине, одетому в белую рубаху, трижды обвернутой веревкой. На его груди красовался золотой символ в виде крылатого солнечного диска.

— Бахрам сын Ардашира приветствует храброго вождя, — склонил голову гость, — мой повелитель, Фанна Хосров, царь царей и длань державы шлет тебе наилучшие пожелания и просьбу помочь нам начать переговоры с шахом ал-русов. Поверь, мой повелитель не из тех, кто забывает оказанных услуг.

— Переговоры, — Святослав с сомнением изогнул бровь, глядя на стоявшего перед ним перса, — думаешь, вам есть, что мне предложить? Что скажешь, Свенельд?

Разговор шел в большом загородном доме, одном из немногих уцелевших после пожара Восточного Города. Некогда он принадлежал какому-то богатому горожанину, что погиб во время штурма — и сейчас Святослав сидел на большом диване, осторожными глотками прихлебывая сладкий щербет. Голый по пояс, князь русов носил одни лишь широкие шаровары, скинув даже обувь и сейчас его босые ступни осторожно разминали две молодые смуглые девушки — бывшие наложницы хозяина дома. По бокам от Святослава, на таких же мягких сиденьях, разместились Свенельд, армянский князь Млех и цесаревич Василий. Все они недоверчиво рассматривали посланника Фанна Хосрова.

— Мой повелитель умеет ценить чужую смелость, — говорил Бахрам Ардашир, — и готов признать, что не видал еще воинов храбрее русов. Но Багдада им не видать — он скорей позволит всему городу сгореть, со всеми его богатствами, чем отдаст захватчикам столицу правоверных. Но Фанна Хосров понимает, что и вы не можете вернуться без великой славы и богатой добычи — и готов преподнести вам и то и другое. Если вы согласитесь на встречу, то поймете, что то, что предлагает шаханшах — достойная награда.

Святослав переглянулся со Свенельдом и тот пожал широкими плечами. Оба понимали друг друга без слов: они уже потеряли много воинов, а новый приступ к Багдаду, даже если и завершится удачей, может стоить еще большей крови — а ведь им еще возвращаться к византийскому кесарю. Да и люди начинали роптать — даже в самой Варанге, не говоря уже об уграх и печенегах, между которыми все чаще вспыхивали старые распри. Святослав перевел взгляд на Бахрама и медленно кивнул, соглашаясь.

Встреча состоялась двумя днями спустя: в назначенное время, к небольшому острову, образованному разлившимися водами, причалило два судна. На одном развевались флаги Пророка и личный стяг Фанны Хосрова, на втором — знамя русов. Фанну Хосрова сопровождали халиф Абу Бакр ат-Таи, Алп-Тегин и Бахрам ибн Ардашир, Святослава — Свенельд, князь Млех, цесаревич Василий и два вождя кочевников — печенег Элтай и угорский кенде Чобо. Хозяев Багдада ограждала стража из тюрок и дейлемитов, спутников Святослава — его дружина. Разговор, как и раньше, шел через раба-славянина.

— Сказать по правде, мне незачем воевать с вами, — говорил Фанна Хосров, — если вы отступитесь от стен Багдада, я не вижу у нас причин для вражды. Я дам вам выкуп, которого хватит всем — и вы сможете спокойно покинуть эту землю.

-Ты думаешь, что русы воюют только ради золота? — презрительно бросил Святослав, — что мы как псы, которым достаточно бросить жирную кость, чтобы мы побежали на запах? Мы в союзе с цесарем Цимисхием и я клялся перед Богами, что не перейду к его врагам.

— Как я знаю, вы не так давно воевали с румами, — заметил Фанна Хосров, — и не их ли кесарь первым отступился от вас, когда бросил вас воевать в одиночку?

— Это было мое решение, — решительно сказал Святослав.

— Пусть так, — пожал плечами Фанна Хосров, — но мне нечего делить и с кесарем Румов. Он воюет сейчас с Фатимидами — и мы, хоть тоже чтим потомков Али, ожидая пришествия «скрытого имама», совсем не друзья с теми, кто нынче правит Мисром. Если вы ударите в тыл халифу Фатимидов, пока он сражается в Палестине...

— И как же это случится?

— Знает ли эмир русов, куда впадает река, на которой стоит Багдад?

— Знаю, — кивнул Святослав, — в Гурмыжское море.

— Мы зовем его Заливом Персов, — кивнул Фанна Хосров, — а выйдя из него, можно, обогнув Аравию, войти к Красное море и по нему подняться прямо к владениям Фатимидов в Мисре. И если они будут в тот момент воевать с ромеями, вы сможете нанести им неожиданный удар с тылу.

— И все это — только за то, чтобы мы не трогали твоего города? — прищурился Святослав, — или же есть что-то еще?

— Есть, — кивнул Хосров, — если ты слышал о нашем заливе — может знаешь и чем он богат?

— Жемчуг? — пожал плечами Святослав, — это все знают.

Однако он не мог скрыть заинтересованности в голосе — разговор начал принимать интересный оборот. Отметил это изменение и Фанна Хосров.

— На островах, что мы зовем Бахрейном, и впрямь много жемчуга, — сказал он, — который, будь он вашим, многократно окупил бы ваш поход. Однако нынче этими богатствами владеют еретики и смутьяны, что зовут себя карматами. Они отрицают всех князей и эмиров, халифов и императоров — это царство гнуснейшей черни, желающей, чтобы все были равны и все было общее — земля, рабы, — да, несмотря на свое учение о равенстве они владеют рабами, — и даже женщины. Никто в той земле — будь ты оборотистый купец или славный воин, никто не вправе распоряжаться тем, что он добыл своим мечом, золотом или острым умом. Все забирает и распределяет, по своему усмотрению, карматский Совет, выбранный не по знатности рода или хотя бы из тех, кто более других удачен в бою, но лишь из тех, кто умеет лучше всех драть глотку. Эти же горлодеры утверждают, что их проклятый порядок должен распространиться по всей Вселенной, ради чего и ходят в грабительские набеги на всех соседей.

Святослав и его спутники с изумлением и отвращением слушали буидского «шаханшаха».

— От начала веков Боги, устраивая землю, разделили и род людской, — медленно проговорил Святослав, — есть те кто пашут и сеют, те кто ведет торговлю и те, кто воюет, защищая их всех. От ступней Всеотца-Рода родились смерды и челядь, от бедер его купцы и ремесленники, от рук князья и от головы — мудрые волхвы. Тот кто посмеет нарушить этот порядок — да будет проклят перед Богами и Людьми! Если та страна и впрямь такова как ты ее описал — Богам будет угодно, если мой отряд снесет ее с лица земли. Но, — Святослав прищурился, — то что от них останется приберешь к рукам ты?

— Ты очень умен, эмир русов, — рассмеялся Фанна Хосров, — но что тебе до того- ты ведь не собираешься оставаться в этих краях надолго? Ты получишь жемчуг Бахрейна, а также сможешь помочь своему союзнику, выйдя там, где Фатимиды никак не ожидают нападения. Я же получу новую богатую землю — и ослабление соперника, который уже облизывается на Багдад, как лиса, забравшаяся в курятник. Мне нет резону обманывать тебя — ведь я уже видел, каковы твои воины в бою, но и ты можешь больше получить от союза, чем от вражды со мной. Так что, по рукам?

Святослав внимательно посмотрел в глаза дейлемита и, коротко кивнув, протянул руку, чтобы закрепить новый договор.

Страна Совета

— Пусть Фенрир сожрет это проклятое солнце! Клянусь молотом Тора, мне обещали славную битву и богатую добычу, а не болтание в этой проклятой луже.

Воевода Свенельд, сбросив все одежды, кроме закатанных до колен шаровар и обмотанной вокруг головы мокрой тряпки, сидел на корме головной лодьи, угрюмо разглядывая блестевшую на солнце голубую гладь. Казалось, за время в похода он должен был привыкнуть к здешней жаре, уже изрядно пропекшей его кожу южным загаром, но солнце Персидского залива оказалось уж слишком жарким для уроженца холодного севера. Время от времени Свенельд склонялся с борта, чтобы зачерпнуть теплой, почти не охлаждавшей воды, плеская себе в лицо и на грудь.

— Считай, что это испытание посланное тебе Богами, — насмешливо ответил Святослав, — или ты думаешь, что сотня- другая мертвых сорочинов, достаточная плата за богатства, которые мы получим, — и уже получили, — в этой земле?

Сам князь стоял, сложив мускулистые руки на обнаженной груди, внимательно созерцая простиравшееся вокруг Гурмыжское море. Как и его воевода, Святослав носил одни лишь шаровары, а его голову покрывали свежие шрамы — следы недавнего бритья острым сорочинским клинком. Однако и здесь, несмотря на жару, он оставил нетронутой прядь светлых волос — даже в этой земле, вдали от родины, Святослав не собирался отказываться от признака знатности рода.

Особенно готовясь воевать с теми, кто не признавал никакой знати.

Если не считать палящего солнца, то у предводителей русов не было причин жаловаться на судьбу. Фанна Хосров и вправду дал своим союзникам огромный выкуп за то, что они отступились от Багдада. Сейчас большие лодьи, которые по указаниям русов, соорудили сорочинские мастера и рабы, полнились золотыми и серебряными украшениями, усыпанными драгоценными камнями; разнообразным оружием, с рукоятями покрытыми причудливыми узорами и затейливой арабской вязью на лезвии. Здесь же лежали тюки шелка и иных тканей, расписанных редкими красками, мешки с изысканными пряностями, сушеными фруктами и много чем еще. Даже сейчас, когда из-за жары многие русы были вынуждены раздеться едва ли не догола, то немногое чем они прикрывали свои мускулистые, загорелые до красноты тела, было взято из той же добычи. Многие вешали на себя золотые серьги, ожерелья и браслеты, а за поясом у каждого торчала усыпанная драгоценными камнями рукоять трофейного клинка. А впереди их ждала новая битва и новые богатства в жемчужных сокровищницах карматов.

Немалую часть полученной добычи пришлось отдать печенегам и уграм — их конница оказалась бы бесполезной на воде, так что Святослав позволил им уйти на север, вместе с айсорами, язди и армянами, чтобы в Сирии объединиться с ромейскими войсками. Князь Млех пообещал встретиться с Иоанном Цимисхием и рассказать ему о плане подсказанном хитроумным Буидом. Русы же, отдохнув как следует, уже на полноценных судах продолжили свой путь вниз по реке. Они миновали болотистые низовья Тигра и Евфрата, где лодьи с трудом преодолевали заросли высокого тростника, вспугивая при своем приближении бесчисленные стаи птиц. Вода вокруг кишела рыбой и водяными змеями, уродливые болотные крокодилы тяжело хлопались в воду, уходя с пути лодей, тогда как из обступивших болота зарослей то и дело слышался рев огромных кошек. Сам Святослав, вооруженный одним лишь мечом, сошелся в жестокой схватке с огромным львом — и теперь он спал на желто-серой шкуре, брошенной на носу корабля. Временами средь зарослей проступали занесенные песком и илом, наполовину затонувшие руины — немые свидетели невыразимо далекого прошлого, когда давно сгинувшие народы возводили богатые города и в храмах, похожих на ступенчатые пирамиды, возносили молитвы и приносили требы давно забытым богам.

Имелись тут и собственные обитатели, — смуглые, почти черные люди, в обычных арабских одеяниях, но отличающихся от прочих сорочинов внешностью, языком и обычаем. Данные русам проводники объяснили, что эти люди зовутся Зутии и они ведут свой род из далеких индийских земель, откуда еще с доарабских времен их переселили в эти края шахи Сасанидов. Эти люди, выращивавшие странное белое зерно, и разводившие огромных, свирепого вида быков, настороженно смотрели на светловолосых и голубоглазых чужаков, но помех им не чинили: властитель здешней земли, именуемой Батиха, Имран ибн Шахин, после нескольких лет соперничества с Буидами, признал власть Фанны Хосрова и беспрепятственно дал его союзникам пройти к Персидскому заливу. Однако, как предупредил глава Буидов, в здешних краях, известных как прибежище всяких мятежников, разбойников и беглых рабов, хватает и сторонников карматов, одно время владевших этим болотистым краем, так что кто-то наверняка предупредит мятежников-еретиков о приближении русов. Святослава это не особо беспокоило — пусть здешние беглые холопы сами известят о нем будущих врагов, избавив князя от надобности слать знаменитое «Иду на вы»!

Так или иначе, варанга Святослава беспрепятственно спустилась по реке. Сейчас вокруг них простиралось незнакомое голубое море, — теплое, словно парное молоко, — полное рыб, дельфинов и множества иных диковинных тварей. Проводники, данные Святославу Фанной Хосровом, объяснили своим спутникам как правильно готовить огромных раков с голубым панцирем и мерзкого вида тварей, с восемью гибкими лапами, оказавшихся на удивление вкусными — особенно если подавать их со специями подаренными русам в счет откупа. Однако не все здешние обитатели оказались столь уж безобидными.

— Ах ты нечестивое отродье Локи!!!

Свенельд, в очередной раз наклонившийся, чтобы плеснуть воды на обгорелую шею, вдруг отпрянул, как ужаленный и ухватив лежавшую на палубе секиру, что есть силы рубанул ею по воде. За кормой взбурлила кровавая пена, мелькнул разрубленный надвое высокий плавник и огромная рыба, щелкая зубастыми челюстями, кинулась прочь от лодьи. Далеко уйти ей, впрочем, не удалось: откуда-то из глубины вдруг вынырнуло еще несколько акул, тут же накинулись на раненного собрата. Взбурлил кровавый водоворот из лязгающих зубов и мелькающих в воде темных, полных некоего злого изящества тел, пока морские хищники пожирали раненую рыбу.

— Совсем как сорочины, — ухмыльнулся Свенельд, поворачиваясь к Святославу. Но тот уже не смотрел на своего воеводу: взгляд князя был прикован к окоему, на котором одна за другой появлялись темные точки, стремительно приближавшиеся к флоту русов.

— Вот и карматы, — пробормотал Святослав и, обернувшись к воинам, рявкнул во все горло, — надеть быстро кольчуги и шлемы и пусть хоть кто-то мне заикнется, что ему слишком жарко. Вот он — бой который нам был обещан!

Одобрительный гул, словно ворчание охотящейся своры, разнесся по лодьям, когда воины Варанги лязгали сталью оружия и доспехов, готовясь встретить долгожданного врага. Тот, тем временем приближался — и темные пятна превратились в изящные корабли, с одним или несколькими косыми парусами, изогнутым носом и боковыми галереями, покрытыми причудливой резьбой. С бортов, свесившись над водой, злобно кричали смуглые моряки, вооруженные саблями, луками и копьями.

— Бисмилляхи Аллаху Акбар!

Ливень стрел и копий обрушился на прикрывшихся щитами русов, когда вражеские суда, выстроившиеся исполинским полумесяцем, неумолимо надвигались на русские лодьи. Оба крыла вражеского флота, словно обхватили Варангу, пытаясь окружить русов — и на первый взгляд карматам это удалось. Однако даже сыпавшиеся с обоих сторон стрелы и пики, не смогли нанести русским воинам столь уж большой урон — тем более, что и сами русы огрызались такими же залпами стрел и копий. Когда же вражеские суда сблизились достаточно, врукопашную более рослые и сильные русы, защищенные к тому же доспехами, казались почти неуязвимыми для относительно легковооруженных карматов. Численное преимущество им не помогло: словно острый клинок свиную тушу, строй русских лодей разбил на части карматский «полумесяц», пока рычащие от ярости северяне, врывались на вражеские корабли, сея вокруг себя смерть и разрушение.

— Рррусь! Рррусь!!! Слава Перуну! Слава Стрибогу! — кричал Святослав, отбиваясь сразу от трех врагов. Первый, с отчаянным воплем «Оллааа!!!» прыгнул на князя, прямо в прыжке, метя клинком в глаза русу. Святослав, отразив этот удар щитом, одновременно не глядя вогнал меч под ребра второму кармату, подбиравшимся к нему сбоку. Не прекращая движения меча, князь сделал им широкий полукруг, рассекая мясо и кости врага и тут же подрубил ноги сорочину, что бросался на него спереди. Третий же кармат попытался ударить князя кинжалом в спину, но из-за резкого поворота сорочинский клинок лишь скользнул по звеньям кольчуги, а в следующий миг Святослав, развернувшись, вогнал чекан меж злобных черных зенок, вышибая арабу мозги.

— Один! Один и Тор! — ревел Свенельд, поднимая и опуская окровавленную секиру, словно бешеный дровосек, снося головы и одним ударом разрубая карматов от плеча до поясницы. И также рядом с ним, громко призывая своих воинственных богов, рубились и его соплеменники. Однако княжеского воеводу не мог превзойти никто — и в какой-то миг Свенельд, разрубив очередного араба на две уродливые, брызжущие кровью и внутренностями половины, вдруг понял, что ему больше не с кем скрестить клинки: перепуганные насмерть карматы опасались приближаться к свирепому белокурому великану, с ног до головы залитому кровью. Воспользовавшись этой краткой передышкой Свенельд окинул беглым взглядом поле боя — и вдруг увидел Василия. Ромейский цесаревич, с искаженным в свирепой радости лицом, ожесточенно рубился с карматами — и суровый лик свея смягчился от неподдельной гордости, когда он узнал в молодом воителе начало собственного кровавого пути. Но в тот же миг его сердце пронзило и внезапной тревогой, когда позади цесаревича с борта соседнего судна. свесился тощий окровавленный араб. В руках он держал тяжелое копье, готовясь метнуть его в спину Василию. Свенельд, с диким рыком, в котором уже не было ничего человеческого, метнулся вперед, прикрывая собой Василия. Тяжелое копье ударило его в шею, пробив кольчужный воротник, но и тяжело раненный свей успел метнуть секиру с такой силой, что араба отбросило к мачте, когда клинок секиры пробил ему грудь и хребет, вонзившись глубоко в дерево . Василий, сразив очередного врага, почувствовав, что за его спиной что-то происходит обернулся, но увидел лишь залитого кровью Свенельда, что, величаво, словно подрубленный дуб, опускался на залитую кровью палубу. Губы свея раздвинулись в слабой улыбке, когда он увидел вмиг побелевшее лицо цесаревича.

...Мать...не забывай....помоги ей...сы....

Изо рта его хлынул поток крови, ноги Свенельда подкосились и он тяжело рухнул, уставившись мертвыми глазами в чужое небо чужой страны. Вокруг него продолжала кипеть сеча — воины Варанги, увидев гибель воеводы, с удвоенной силой обрушились на карматов, пройдясь по их кораблям всесокрушающим кровавым смерчем . Не выдержав, арабы в панике разворачивали свои корабли, стремясь уйти к родным островам. Однако для Василия это все уже не имело значения: он сидел рядом с погибшим воином, опустив голову, пока его плечи содрогались от неслышных в сече рыданий.

Карматы не ушли далеко: разъяренный смертью Свенельда Святослав приказал преследовать их до самого логова. Сорочины надеялись на подступавшие сумерки, на коралловые рифы, что окружали остров; где легкие дау арабов, знавших надежные проходы, рассчитывали проскользнуть там, где тяжелые лодьи русов неизбежно разбивались или застревали на подводных камнях. Но Святослав, одержимый боевым безумием, уже не видел ничего перед собой: не желая и дальше губить свой флот, он приказал воинам спешиться и продолжил наступать по скользким, поросшим водорослями и кораллами камням, иногда по пояс, а порой и по грудь в воде; под градом вражеских стрел и копий. Когда же воины Варанги, наконец, ворвались на остров мечи и секиры русов работали без остановки, истребляя всех и каждого, поджигая каждое встреченное ими здание, пока на залитом кровью острове не осталось ни одного живого кармата. Лишь пару десятков пленников удалось захватить в плен, чтобы использовать их для поминального жертвоприношения духу Свенельда.

— Пусть Мара-Смерть примет его душу и сопроводит прямо в Вальхаллу, где Один примет как лучшего из эйнхериев, того, кто всегда достойно служил Дому Рюрика. Гибнут стада и мужи умирают и сам мир обречен на погибель, но смерти не ведает великая слава деяний достойных.

Святослав говорил это стоя на берегу ночного моря, где в черной воде отражался свет погребального костра, в который превратился Дом Совета карматов. Здесь же покачивалась и одна из лодей, в которой, скрестив руки на груди, лежал Свенельд облаченный в свои доспехи, с мечом и секирой на груди. У его ног лежали трупы карматов, которым перерезали горло, залив кровью все судно и окрасив красным воды Бахрейна. Рядом со Свенельдом находилась и его доля добычи, в том числе и разноцветный жемчуг, которым Святослав собственноручно усыпал тело старого воеводы

Святослав сделал шаг назад, освобождая место для Василия. Тот принял факел из рук князя и поднес его к лодье. Яркое пламя охватило паруса, а потом и ткани, что лежали вокруг тела Свенельда. Вскоре вся лодья полыхала как огромный костер. Вот перегорели канаты, удерживавшие судно, и объятый пламенем корабль, подхваченный внезапно поднявшимися волнами, заскользил по черной глади, постепенно погружаясь под воду. Когда погас последний огонек, колебавшийся на верхушке мачты, небо на востоке осветилось алым предвестием утренней зари.

Огнь пылающий

— Ты уверен, что тебя ждут?

С носа своей лодьи Святослав с сомнением осматривал простиравшийся перед ним унылый засушливый берег, лишь местами поросший редким пустынным кустарником. Чуть дальше вздымались крутые холмы. Ничего здесь не выдавало присутствие людей. Однако стоявшего рядом с князем худощавого молодого человека, с темной кожей и тонкими чертами лица совсем не смущала эта безлюдность.

— Мой народ не особо любит чужаков, — сказал он, — когда приходиться хранить чистоту христианской веры, в окружении сильных врагов, поневоле научишься осторожности. Но когда мои люди узнают, что ты освободил из плена принца Аксума, никто не посмеет сказать о тебе дурного слова.

— Хотел бы я посмотреть на тех, кто осмелится открыть рот, — усмехнулся князь.

Они говорил на ломанном арабском, который Святослав, за все время похода худо-бедно научился понимать.

— Ладно, не будем тянуть, — махнул рукой Святослав, — ходу!

Сидевшие в лодьях русы налегли на весла и три корабля заскользили по неподвижной глади Красного моря. За их спинами в лучах заходящего солнца чернели острова Дахлак, ставшие временной стоянкой русского флота — одной из многих в долгом и изнурительном плавании всей вокруг Аравии. Князь искренне надеялся, что его поход в этом богатом, но жарком и засушливом краю, наконец-то подходит к концу: оставалось завершить последнее взятое на себя обязательство.

С тех пор как Святослав стер с лица земли государство карматов, ему больше не пришлось воевать в Персидском заливе. После разграбления сокровищницы на островах Бахрейна, русы высадились и в Аравии, где еще оставались недобитые гнезда еретиков. Впрочем, желающих сражаться с северянами больше не нашлось: все сорочины в панике разбежались от непобедимой варанги. В руки Святослава попали не только здешние сокровищницы с залежами кораллов и жемчуга, но и великое множество чернокожих рабов, что с утра до ночи гнули спины на карматский Совет. Князь, погрузив этих рабов на захваченные дау, направился к Ормузскому проливу, где его поджидал Фанна Хосров, недавно победоносно закончивший войну с Саманидами и теперь спешивший на помощь неожиданному союзнику. Помощь, правда, запоздала, однако Фанна Хосров все же сумел отблагодарить князя русов дав хорошую цену за захваченных им рабов.

Впрочем, кое-кого из пленников Святослав оставил себе — в том числе и молодого человека, именовавшего себя Тэкле-Амлаком, наследником императора Аксума. За свое освобождение эфиопский принц пообещал Святославу помощь, когда тот пойдет через Красное море. Князь согласился — и, распрощавшись с Фанной Хосровом, взял курс на юго-восток, вдоль побережья Аравии. Он спешил, потому что до него дошли вести из Византии: вожди угров и печенегов уже соединились с Цимисхием в ромейской Сирии и теперь объединенное войско готовится двинуться в Палестину. Уже пали Дамаск и Триполи, но князь рассчитывал поспеть к началу осады Иерусалима.

Но и оставшийся путь не проходил без боев: хотя сам Святослав и спешил, а грозная весть о разгроме карматов бежала впереди него, все же нашелся средь здешних владык тот, кто осмелился выступить против Северного Барса. Им стал Абуль-Джейш Исхак, из рода Зиядидов, богатый и могущественный владыка западного Йемена. Как и многие до него Абуль-Джейш поплатился за свою самонадеянность: его флот был пущен на дно у входа в Баб-эль-Мандебский пролив, после чего русы обрушились на его столицу Забид. Вот уже два века Зиядиды богатели, оседлав торговые пути у входа в Красное море — и теперь эти богатства достались русам: индийский фарфор, сандаловое дерево, камфора и амбра, а также накопленные в Йемене золото и серебро. Почти неделю русы грабили Забид, после чего их лодьи, тяжело груженные разнообразной добычей, отчалили от берегов разоренного Йемена. Никогда еще Красное море так не оправдывало название, так как сейчас, когда его воды обильно окрасились кровью сорочинов, принесенных в жертву Перуну и Морскому Царю. Святослав же, приказав убрать паруса, на одних веслах прокладывал путь меж сотен мелких островов и коралловых рифов. Остановился он лишь у островов Дахлак: еще совсем недавно — данника Абуль-Джейш Исхака, а сейчас, по праву завоевания, владению князя русов. Напротив этих островов поднимался эфиопский берег, где, как уверял Тэкле-Амлак, его уже ждут сторонники, предупрежденные о возвращении принца от сновавших между Забидом и Дахлаком торговцев и рыбаков.

— Народ мой возрадуется, узнав о моем возвращении, — горячо говорил принц, — и мы, как один, сплотимся против мусульман, язычников и проклятых иудеев, после чего Аксум возродится во всей своей силе и славе. И снова, как встарь, две христианские империи станут плечом к плечу против врагов Христа.

Святослав решил помолчать о том, что не так давно величайшим «врагом Христа» у ромейских правителей числился он сам — да и сейчас он не так, чтобы сильно преисполнился почтения к вере Распятого. Но все же, сейчас они были его союзниками против сорочинов — и он решил поддержать аксумского принца. Оставив на Дахлаке нового воеводу — лютича Бранибора, — Святослав, взяв с собой три лодьи, направился к эфиопским берегам. С ним же увязался и цесаревич Василий.

— Я наследник города царей и воин твоей Варанги, — сказал Святославу, — именно со мной будет говорить о союзе этот эфиоп, когда настанет время. И у меня не меньше прав, чем у тебя смотреть как он взойдет на трон.

Лодьи причалили в заливе Адулис, возле одноименного города — некогда славного и богатого, с обширным портом, а нынче пришедшего в совершенное запустение. Принц, облачившийся в тунику, покрытую коптскими крестами и разными геральдическими символами, с горделивым видом первым шагнул на берег, за ним проследовали Святослав и Василий, а затем и остальные воины варанги. Они не сделали и десяти шагов меж разрушенных строений, когда перед ними вдруг появилось несколько человек, одетых также, как и сам принц, с темными лицами, обрамленными черными бородами. Впереди них стоял высокий мужчина, средних лет, с орлиными носом и пронзительными черными глазами. На его поясе, украшенном золотыми пластинами, красовался странный меч, напоминающий большой обоюдоострый серп.

— Мы приветствуем принца, — сказал он, склонив голову, — весь Аксум возрадуется, услышав о возвращении императора.

Тэкле-Амлак милостиво кивнул и шагнул вперед, чтобы коснуться головы воина, преклонившего перед ним колено. Что-то в его поведении насторожило князя: какая-то странная улыбка, что мелькнула на губах эфиопа, прежде чем он склонил голову.

— Подожди!- он схватил за рукав принца, но тот вырвал руку. Преклонивший колено мужчина поднял голову и в его темных глазах мелькнул фанатичный блеск.

— Да восславится Пылающий Огонь! — крикнул он и, прежде чем кто-то успел его остановить, эфип сорвал с пояса меч и полоснул им по животу Тэкле-Амлака. Принц согнулся пополам, словно пытаясь удержать вываливающиеся внутренности, когда вероломный соплеменник отшатнулся, выдергивая меч, вместе с тянущимися за ним блестящими кишками. Эфиоп успел повернуть к Святославу искаженное болью пепельное лицо, но князю уже было не до столь глупо погибшего претендента в императоры: в уши ему со всех сторон ударил воинственный клич.

— Асагату! Асагату!

Из-за окруживших русов строений вдруг разом появилось множество воинов: смуглых и совсем чернокожих, в доспехах и полуголых; размахивающих серповидными мечами, дубинами и копьями. Оглушительно завывая, они кинулись на белых чужаков.

— Держать строй! — рявкнул Святослав, — стена щитов!

Первому же эфиопу, — чернокожему, раскрашенному причудливыми татуировками, — пытавшегося «выдернуть» князя из строя своим кривым мечом, Святослав сходу срубил голову, заступившего на его место воину располосовал от плеча до пупка. Плечом к плечу с князем рубились и остальные русы: взметались окрашенные кровью мечи и топоры, снося головы, врубаясь в грудные клетки, прорубая и кости и плоть и сталь доспехов; превращая нападавших в окровавленные куски мяса. Ожесточенно, как настоящий варвар, бился и цесаревич Василий, отбивая направленные в него удары, орудуя мечом и чеканом, он вместе с остальными воинами сдерживал вероломных эфиопов. Но все громче слышались воинственные вопли и все новые черные орды скатывались с холмов, спеша в покинутый город, чтобы не дать уйти белокожим воинам.

Внезапно в шум битвы врезался новый голос, на миг перекрывший все остальные звуки и все эфиопы вдруг отхлынули, словно черный отлив людского моря.

— Асагату! Асагату! — со всех сторон доносился шепот, полный благоговейного восторга.

А Святослав, сощурив глаза, смотрел как в город, верхом на черном коне, въезжает молодая смуглая женщина, в добротной кольчуге ладно подогнанной по изящному девичьему стану. Точеные черты лица завораживали необычной, почти нечеловеческой красотой. Черные волосы заплетенные в множество кос, выбивались из-под полированного стального шлема, в форме луковицы, украшенного гравированными шестиконечными звездами. Огромные черные глаза неотрывно смотрели на князя русов. За спиной ее следовали вооруженные до зубов всадники, также в доспехах и шлеме. Вот женщина бросила им несколько слов и они послушно остановились, пока незнакомка бесстрашно подъехала почти вплотную к князю. Святослав хмуро посмотрел на нее — он узнал и язык на котором женщина обратилась к своим воинам и символы на ее шлеме.

— Кто ты? — сказала она на ломаном арабском, — никогда не видела людей, подобных тебе.

— Я Святослав, князь русов, — коротко бросил воин.

— Я слышала о тебе, — пухлые губы искривились в легкой усмешке, — это ведь ты сокрушил Хазарию, северную обитель Сынов Предвечного?

— Да и я не буду лить слезы по твоим соплеменникам, — с вызовом ответил Святослав, — они получили свое. Как и все, кто вставал между моей целью и моим мечом.

— О, я знаю, знаю, — почти пропела женщина, — от Багдада до здешних краев земля полнится слухами о подвигах Северного Барса. А сегодня ты явился и ко мне.

— К тебе? — усмехнулся князь, — нас сюда позвал человек, который считал, что эта земля по праву принадлежит ему.

— Право есть только у того, кто способен отстоять его силой, — парировала женщина, — тебе ли этого не знать, Негус Севера! Я Эсато Гудит, та кого прозывают «Асагату» — «Пылающий Огонь», сокрушила Аксум, как ты сокрушил Хазарию. Отныне я правлю здесь и мое слово и моя воля есть единственная правда, которую знают мои люди.

— Он считал иначе, — князь кивнул на мертвого принца, — я обещал ему помочь добраться до дому, а он....

— И ты выполнил свое обещание!- воскликнула Асагату, — вот он, лежит на родной земле, «его по праву». С тобой же я не ссорилась — и с твоими людьми тоже, нам нет причин воевать. Твои войны с хазарами меня никак не касаются — никто там на севере знать не знал обо мне и никак не помог мне прийти к власти. Об одном я прошу, — она понизила голос, так чтобы ее не слышали ее люди, — стань моим гостем, совсем ненадолго, на одну лишь ночь — и я помогу тебе вернуться.

— На одну ночь? — Святослав усмехнулся, — у столь великой царицы нет мужа?

— Такого как ты у меня не будет никогда, — пылко сказала Асагату, — вокруг лишь мелкие князьки, что вожделеют меня и ненавидят друг друга, способные лишь на разбойничьи набеги. Я же хочу сына от одного из владык мира, от великой крови, способной возродить величие потомков царя Соломона.

Святослав с сожалением посмотрел на нее и уже качнул головой, готовясь отказать, когда его взгляд упал на Василия. Молодой цесаревич с неподдельным восхищением смотрел на темнокожую царицу и в его пылающем взоре Святославу вдруг почудился отблеск той страсти, что порой загоралась в глазах его воеводы.

— Перед походом на юг — медленно сказал Святослав, — моя жена — жрица великой богини, — именем Ее предсказала, что только воздерживаясь от женщин я смогу вернуться домой. Я не боюсь смерти, но даже ради такой красавицы как ты, не пойду против Богов. Но я могу дать тебе замену, — он внезапно хлопнул по плечу юного цесаревича, — этот отрок — сын кесаря Романа и наследник Ромейской империи, великого союзника Киевской Руси. В его жилах течет кровь славного воина — и его семя , зароненное в тебе, даст древо, что накроет своими ветвями всю землю Эфиопскую.

Асагату досадливо прикусила губу, но спорить не стала: несмотря на свою преданность Закону Моисея, она достаточно пропиталась суевериями своих полуязыческих подданных, чтобы опасаться связываться с человеком, на котором, возможно, лежит чужеземное заклятие. Иудйская царица внимательно посмотрела на Василия и безошибочным женским чутьем угадала правоту слов Святослава. Белые зубы блеснули на ее лице, когда она поймала влюбленный взгляд юноши и тут же приняла решение.

— Хорошо, — кивнула она, — раз не желаешь ты — я заберу его на одну ночь. Наутро, я верну вам его — и дам припасов и проводников до самого Египта.

С этими словами она повернула коня и, вдруг резко пришпорив его, направила скакуна вверх по склону ближайшего холма. Василий неуверенно оглянулся на Святослава, а тот подмигнув парню, жестом велел ему следовать за царицей. Провожаемый сдержанными усмешками русов, Василий, быстро зашагал следом. Один из спутников царицы уступил ему своего коня и ромейский наследник, пришпорив его, направил животное за почти исчезнувшей за гребнем холма Асагату. За ней потянулось и остальное чернокожее воинство, оставив русов стоять посреди заброшенного города.

— Мог бы и согласиться, княже, — неуверенно подал голос один из дружинников, — нет позора в том, чтобы возлечь с такой царицей.

— Позору нет, — покачал головой князь, — но никто не набивает брюхо хлебом из желудевой муки перед княжеским пиром. Не это ложе мне обещано в этом походе.

С этими словами князь развернулся и, сопровождаемый недоуменными взглядами соратников, зашагал к лодьям.

Поднявшись на вершину холма Василий изумленно замер: перед ним открылась обширная долина, на которой стоял целый город кожаных палаток и наспех сооруженных хижин и навесов из камня и тростника. Среди неказистых жилищ огромными стадами стояли лошади, верблюды и быки, а в темнеющее небо поднимались тучи пыли и дым множества костров. Посреди этого лагеря стоял большой шатер, над которым высился штандарт с золотой шестиконечной звездой. У входа в этот шатер, спешилась и молодая царица, бросив через плечо дерзкий взгляд на ромея. Кровь вскипела в его жилах и Василий устремился вниз по склону, устремляясь к шатру. Лишь подъезжая он вынужденно замедлил шаг своего скакуна — когда от входа в шатер вдруг поднялась уродливая тень. Послышалось злобное рычание и зеленые глаза огромной гиены недобро уставились на всадника.

— Что же ты, грек? — раздался насмешливый голос из глубины шатра, — я не люблю ждать.

Василий рывком соскочил с коня и, привязав его к коновязи, твердым шагом направился к шатру. Гиена провожала его недобрым взглядом, но не тронулась с места, когда ромей, отодвинув полог шатра, шагнул внутрь.

Над потолком висел жировой светильник и в его свете молодой человек увидел, что Асагату уже сбросила доспехи и верхнюю одежду, оставшись в простой белой тунике. Светильник просвечивал одеяние насквозь, подчеркивая высокую грудь, пышные бедра, длинные стройные ноги. У Василия пересохло в горле и он невольно сглотнул, созерцая представшую перед ним роскошную женщину.

— Ты так и будешь стоять? — нетерпеливо сказала царица, — эта ночь пролетит быстро.

Торопливо разоблачаясь на ходу, Василий подошел к женщине и тонкие руки обвились вокруг его шеи. В ноздри ему ударил запах терпких благовоний, кровь застучала в его висках и Василий, подхватив женщину под упругие ягодицы, рывком привлек ее к себе. Сильные ноги обхватили его талию и с губ Асагату сорвался громкий стон, когда напрягшаяся мужская плоть вошла в ее истекавшее влагою лоно. Острые ногти прочертили кровавые борозды по мужской спине, белые зубы до крови впились в плечо Василия, пока он, уложив царицу на устлавшие пол шатра шкуры леопарда, вновь и вновь вонзался между широко раздвинутых ног «Пылаюшего Огня». Овладевая этой жестокой и страстной женщиной, наследник империи как никогда ясно осознавал, что именно сейчас этот великий поход окончательно сделал его мужчиной.

Битва народов

Взошедшее солнце, словно предвестник Судного дня, озарило Кедронскую долину. Со стен Иерусалима испуганные жители с невольным благоговением рассматривали две огромные армии, с юга и с севера занимавшие поле битвы к востоку священного города. Всем, кто чтил закон Авраама, — христианам, иудеям, мусульманам, — казалось, что наяву сбывается библейское пророчество о великой битве в долине Иосафата и великом Суде, что будет вершить Господь над собранными им народами.

О том же помышляли и полководцы противоборствующих армий, не случайно выбравших именно это место для битвы за Иерусалим. Особенно это касалось христиан, со священным трепетом ожидавших Конца Света, обещанного им уже через несколько лет. Византийское войско входило в долину с севера, между Храмовой и Елеонской горами, занимая боевые порядки посреди Кедронского Ручья. Позади был долгий переход по горам и пустыням — от взятой заново Антиохии, через захваченные Дамаск, Берит, Тир, — вплоть до Гевеона, где ромеи овладели сандалиями самого Христа. Эту священную реликвию видели, впрочем, немногие: также как и волосы Иоанна Крестителя и Святой образ, что источил воду и кровь, когда римляне его пронзили копьями, и также найденный в Гевеоне. Все это было укрыто в золотом ларце, отделанном драгоценными камнями, над которым сейчас читали молитву многочисленные священники и монахи, что присоединялись к войску Цимисхия, по мере освобождения им христианской Палестины. Все эти хранители святынь держались поближе к победоносному предводителю ромейского воинства, надеясь на защиту его меча не меньше, чем на чудодейственную силу нетленных мощей.

Облаченный в золоченный клибанион и шлем-стефанос, подпоясанный длинной спатой, с украшенной золотом рукоятью, император восседал на белом коне, окруженный верными «Бессмертными». Ветер развевал за его плечами пурпурный плащ, невольно заставший вспомнить о победоносных кесарях Первого Рима, когда они подступали к стенам древнего города. Сам же басилевс, с высоты занятой им позиции на склоне Храмовой горы, задумчиво созерцал свое воинство. Не все в нем были ромеями или даже христианами: впереди, там где обычно стояли трапезиты, сейчас расположились печенеги и угры — эти варвары, что внезапно вернулись из сирийской пустыни, пожелали продолжить поход на юг, в расчете на богатую добычу и славу. Цимисхий, обрадованный возвращением первоклассного корпуса легкой конницы, постарался не обмануть их ожиданий — пусть это и стоило ему частичной потери репутации во взятых городах, где беззаконные язычники грабили, насиловали и убивали, не особенно разбирая, где христианин, а где мусульманин или вовсе иудей. Кроме того, они не забыли былых распрей, поэтому сейчас воинственных кочевников разделяли ромейские трапезиты, стоявшие по центру между двумя крыльями варварской конницы. Позади них выстроились псиллы — лучники, пращники и метатели дротиков, еще дальше неровной, колеблющейся шеренгой встали вооруженные ополченцы, в основном сирийские христиане, набранные из окрестностей завоеванных городов. Цимисхий не сомневался, что они побежали бы при первом натиске — если бы сзади их не подпирали грозные скутаты, прикрывшиеся тяжелыми щитами-скутумами, выставив вперед копья-пиллумы. Слева и справа же от построений пехоты выстроился решающий довод Цимисхия — закованные в сталь непобедимые катафракты. Были в ромейском войске и армянская конница, приведенная князем Млехом, и новые подданные басилевса, несторианцы-айсоры из окрестностей захваченного Мосула. Над всем этим воинством реяли хоругви с ликами Христа, Богородицы и разных святых, в то время как священники, стоявшие между солдатами, благословляли их на священную войну.

Иоанн с сожалением подумал о том, что его войско могло быть куда сильнее — если бы к нему присоединился неугомонный катархонт россов. Последние сведения о нем скупо сообщали о каких-то сражениях в южных морях, но с кем воевали северные язычники и чем закончились те битвы — оставались загадкой. Как бы то ни было, о Сфендославе больше не было никаких известий — скорей всего он погиб в Красном море при попытке пробиться к своим союзникам. Жаль, конечно, но и в этом христианин Цимисхий видел свидетельство промысла Божиего, покаравшего языческую гордыню безбожного князя россов. Оставалось надеяться, что к верным слугам своим Христос окажется более благосклонным.

Рев труб и воинственные крики прервали благочестивые размышления Цимисхия, когда с юго-востока, со стороны Иудейской пустыни, в долину начало въезжать вражеское воинство. Черные и зеленые знамена, покрытые изречениями из Корана, реяли над блестевшими на солнце остроконечными агарянскими шлемами и наконечниками выставленных вперед копий. Со времен Праведного Халифата не собиралось здесь такой силы: узнав об угрозе, нависшей над священным градом сам халиф Абу Мансур Низар аль-Ази возглавил огромное войско, собранное со всех концов исполинской державы Фатимидов. Совсем еще молодой, владыка правоверных, стремился доказать всем, что не посрамит славы предков и отстоит Иерусалим. Завидев перед собой ромеев, Низар аль-Ази привстав в седле, и поднял руку, призывая свое войско к вниманию.

— О, правоверные! Вспомним же слова Пророка, мир ему, чьими устами сказал сам Аллах: «Я вселю ужас в сердца тех, кто не верует. Рубите им головы и рубите им все пальцы. за то, что они восстали против Аллаха и Магомета, пророка Его. А кто восстает против Аллаха и Его посланника, то поистине же, Аллах накажет его в этом мире и в Вечной жизни!». Пусть они распробуют вкус наказания, ибо воистину, неверующим уготованы мучения в Огне. Аллаху Акбар!!!

— Бисмилляхи! Аллаху Акбар! — послышался многотысячный крик и воинство ислама устремилось на врага. Впереди мчалась легкая конница, — арабы и берберы, — на ходу осыпая врага градом стрел и копий. Но одновременно пришло в движение и ромейское войско: оглушительно взревели трубы, ударили сотни барабанов, когда византийская легкая конница устремилась вперед.

— С нами Бог! Святый Боже, помилуй нас!

— Хааадур! Хадааак Уууррр!!!

Вновь и вновь ромейские трапезиты, вместе с уграми и печенегами посылали смерть агарянам. Несмотря на палящее в небе солнце, сейчас долина как некогда оправдывала именование «сумрачной» ибо воистину летящие с двух сторон стрелы и копья затмили лучезарное светило. Воздух наполнился предсмертными хрипами, воинственными криками и жалобным ржанием. Но все новые и новые сарацины мчались на приступ — и, наконец, кочевники не выдержали этого напора. Угры и печенеги откатились за катафрактариев, тогда как оказавшиеся на острие удара ромейские трапезиты оказались почти полностью уничтожены. На их место заступили псилы: своими стрелами и дротиками они сеяли смерть среди агарян, но и сами несли огромные потери. И все же арабская конница, не выдержав, тоже порскнула по сторонам, освобождая дорогу тяжелой пехоте. Средь нее шли не только арабы — не так уж мало иудеев и христиан-коптов, наслышанных о жутких грабежах, что творили язычники в Сирии, выступили на стороне халифа. Шли здесь и чернокожие нубийцы, с украшениями в виде страусовых перьев, вооруженные длинными копьями. Рубясь мечами и боевыми топорами, Фатимидское воинство, невзирая на потери от вражеских стрел, упорно рвалось вперед. Оно рассеяло и обратило в бегство псиллов, смело и растоптало крестьянское ополчение и обрушилось на прикрывшихся щитами скутатов. Острые копья били с обеих сторон, пробивая доспехи и щиты, сталь ударялась о сталь, наполняя воздух оглушительным звоном, кому-то и впрямь напомнившим звон колоколов, что возвестят миру о Последней Битве.

И все же сарацин много было больше: в отличие от войска Цимисхия, изрядно истрепанного за время завоевания Сирии и Финикии, Фатимиды, призвав вассалов из давних краев, обладали свежей, почти не участвовавшей в боях армией. И поэтому арабская пехота, казавшаяся почти неисчислимой ордой, все больше продавливала ромейских скутатов, что безуспешно пытались сдержать агарянский натиск. Завидев это Иоанн кивнул горнисту и рев труб дал сигнал общему наступлению. Земля задрожала от топота множества копыт, когда катафрактарии устремились вперед. Но одновременно дал сигнал тяжелой коннице и халиф — и обе могучие силы, способные сносить с лица земли страны и народы, сцепились в жестокой схватке. Сам Иоанн, словно простой воин, рубился вместе со своими «бессмертными», отчаянно пытаясь прорваться к Абу Мансуру, что тоже самолично вступил в битву. Оба военачальника рвались скрестить мечи, но на огромном поле битвы, у стен священного града, у них не имелось ни малейшей возможность пробиться друг к другу через сотни и тысячи воинов. Всадники и пешие, лучники и мечники, кони и люди — все смешалось в грандиозной кровавой сече. Краем глаза Иоанн заметил Варду Склира, командовавшего в этой битве левым крылом катафркатариев. Под ним уже убили коня, но даже сейчас, истекая кровью из дюжины ран, полководец стоял посреди ручья, мастерки орудуя спатой, пока под его ногами росла груда окровавленных тел. Слишком поздно он заметил быстрое движение справа: полуголый, черный как смоль, гигант-кушит, бешено вращая белками глаз и стиснув в руках длинное копье с увесистым, острым как бритва острием, с безумным дикарским воплем вогнал его в спину полководцу.

— Будь ты проклят, черный пес!!! — выплюнул Варда и, стремительно развернувшись, по рукоять вонзил меч в грудь негра. В следующий миг ноги его подкосились и грек рухнул, заливая собственной кровью своего мертвого убийцу.

И в этот миг, когда чаша весов кренилась то в одну, то в другую сторону, над Кедронской долиной, перекрывая все остальные звуки, разнесся грозный клич.

— РРРУСЬ!!!!

Пораженные ужасом жители Иерусалима смотрели как из долины Еннома, которую древние почитали за земное воплощение Геенны, выходят неведомые воины, с ног до головы закованные в сталь, под знаменами цвета крови, украшенными языческими знаками. Все слышали и боевой клич, с которым шли северные язычники и ужасались еще больше, вспоминая Гога из земли Магог, князя Роша, что во главе неисчислимых народов Севера явится на землю Израиля. Даже самые неверящие теперь не могли усомниться в том, что именно сейчас идет обещанная пророками последняя битва.

Рассказ о том как русы достигли Иерусалима мог составить отдельную славную сагу: как они, поднявшись по Красному морю, вошли в залив Сувайс; как Святослав, вспомнив сказания о князе Олеге приказал поставить лодьи на заранее изготовленные колеса и провести суда посуху до одного из рукавов Нила. Как русы, огнем и мечом прорвавшись сквозь египетские земли, достигли Средиземного моря и там, расспросив захваченных по дороге пленников, достигли крепости Минат-аль-Кала, взяв ее с моря и вырезав засевших там сарацин. Оставив в крепости сарацинскую добычу, под охраной сильного гарнизона, Святослав, расспросив пленников и узнав, что Цимисхий уже подходит к Иерусалиму, двинулся на восток, сам не ведая, что выбрав дорогу, воплотил в жизнь одну из самых страшных и древних здешних легенд. Пройдя путем Хена, ханаанского бога подземного огня, Святослав и сам стал для сарацин воплощением древнего ужаса, словно сам Иблис поднявшийся из Джаханнама.

— Слава Перуну! Мертвые сраму не имут!- гремело над Кедронской долиной, когда варанга вошла в сарацинское войско, словно нож мясника в жирную тушу свиньи. Сарацинские клинки из лучшей дамасской стали ломались о кольчуги русов, тогда как мечи и секиры северян, поднимались и опускались, залитые кровью. Сам Святослав, оседлав черного жеребца, захваченного в Минат-аль-Кале пробился к пораженному ужасом халифу. Тот еще успел вскинуть клинок, пытаясь отбить удар, но меч киевского князя играючи отбросил его. Новый взмах — и отрубленная голова Абу Мансур Низара аль-Ази полетела, кувыркаясь и разбрызгивая кровь, прямо под копыта лошадей. Святослав издав грозный рык, обрушился на сарацин и вместе с ним, словно акула почуявшая запах крови, варанга рвала вражеское войско стальными зубами-мечами. Иоанн, воодушевленный смертью Фатимида, с новой силой ринулся на дрогнувшего врага. Вернувшиеся на поле брани угры с печенегами, забыв о былой вражде, и полные благоговения перед своим живым богом, также единым конным клином ударили на мусульман. Не выдержав, арабы обратились в бегство, но, зажатым со всех сторон, лишь немногим из них удалось вырваться из окружения. Кровавый котел бурлил под стенами замершего от ужаса Иерусалима и когда он стих в Кедронской долине не осталось ни одного живого сарацина.

Морское чудо

— О богохранимой державе ромейской, милостью Божией великом автократоре Иоанне и благочестивом наследнике его Василии, и всея воинстве, Господу помолимся. О граде сем, всяком граде, стране и верою живущих в них, Господу помолимся...

Уже очень давно Иерусалимский храм Воскресения Господня не знал подобного многолюдства. Душный спертый воздух наполнял густой запах ладана, всюду горели свечи, пока перемещавшиеся туда-сюда священники размеренно махали кадилами, щедро окуривая всех собравшихся в храме. На амвоне, облаченный в разукрашенные золотом и драгоценными камнями священные одежды, стоял, читая Великую Эктению благообразный и седобородый Патриарх Иерусалимский, Фома Второй. Перед ним на алтаре стоял открытый золотой ларец с Гевеонскими реликвиями, поднесенными в храм императором Иоанном. Сам же Цимисхий, с непокрытой склоненной головой, стоял на коленях перед алтарем, смиренно внимая словам Патриарха. Но хоть губы его и шептали молитву, сам басилевс то и дело бросал беспокойные взгляды на стоявшего рядом светловолосого юношу, что даже на коленях, почти на голову превосходил ростом императора. Сам Василий, казалось, полностью погрузился в молитву, не замечая ничего вокруг и все же, Иоанну Цимисхию почему-то казалось, что его племянник видит тревогу басилевса и втайне наслаждается ею. Поход на юг сильно изменил Василия: он похудел и, одновременно, как будто прибавил в росте, в его лице появились несвойственные ему ранее жесткие черты, как будто наследник сам приобрел неожиданное, почти пугающее сходство с северными варварами, с которыми он провел эти несколько месяцев. И это тревожное, хоть и ожидаемое взросление цесаревича оказалось единственным, что отравляло Иоанну Цимисхию миг его величайшего торжества от возвращения империи священного града.

Уже после окончания службы, когда Патриарх возложил усыпанную драгоценными камнями золотую корону на голову Иоанна, провозгласив его Царем Иудейским, оба императора, — нынешний и будущий, — с немалым облегчением вышли на свежий воздух. И Цимисхий с неприятным удивлением обнаружил за воротами храма с пару десятков рослых светловолосых северных варваров, в доспехах и при оружии.

— Я же отпустил россов на север, со всей их добычей, — сказал Иоанн, — откуда здесь взялись эти варвары?

— Некоторые из них не пожелали возвращаться домой, — пояснил Василий,- и решили остаться и дальше на службе империи. Это будет моя варанга, личная стража, что оградит меня от всех явных и тайных врагов. Тебе ли не знать, дядя, что в нашем Городе может порой быть опаснее, чем в самом сердце агарянских земель.

С этими словами цесаравич в упор глянул на императора и Цимсихий поморщился от этой, совсем не ромейской прямоты.

— Окружаешь себя варварами? — покачал головой Иоанн, — забыл, что ты говорил о них там, под Мардином?

— У меня было достаточно времени, чтобы изменить мнение, — сказал Василий, — они храбрые воины и без них Иерусалим до сих пор оставался бы под агарянами. Может, они и варвары, но весьма полезные для империи — и думаю, останутся такими и дальше.

-Они хоть крещенные? — поморщился Иоанн.

— Еще не все, — ответил Василий, — но они крестятся. И эти и те, кто потом к ним присоединится. Я говорил с теми, кто возвращается домой— многие из них не прочь вернуться снова, чтобы воевать за нас. С ними увяжутся многие их сородичи, увлеченные рассказом об этом походе и полученной в нем добычей. Ты же не будешь против, дядя? Впереди у нас много войн — Фатимиды не смирятся с потерей Иерусалима, да и Буиды могут захотеть вернуть Мосул. Есть еще Отон в Италии, да и сам Сфендослав — как долго он или его наследник останутся нашими союзниками? Так что Варанга в Константинополе уж точно не будет лишней новому императору.

Он посмотрел в глаза дяди и тот, не найдя убедительного повода для отказа, неохотно кивнул, соглашаясь.

Одетый в одну лишь рубаху из белого шелка и желтые шаровары, князь Святослав рассеяно брел по берегу моря, что белыми барашками пены лизало его босые ноги. Из-за скалистой гряды, где находился лагерь русов виднелись отблески костров, слышались пьяные возгласы и ругань сразу на урманнском, славянском и чудском наречиях: вся варанга, вот уже несколько дней отмечала окончание великого похода. Чуть поодаль, близ заброшенного еще в римские времена порта, покачивались множество лодей, тяжело груженных сорочинской добычей. Возле них также горел костер, где за амфорой вина и жареным барашком коротала время оставленная князем стража.

Варанга праздновала — и Святославу, казалось, тоже было что отмечать. Он в очередной раз показал себя храбрым и умелым вождем, проведшим великое войско через чужие богатые земли, он принес Киеву великую славу — и богатую добычу. Которая, кстати, пополнилась после взятия Иерусалима — множество оружия и доспехов, украшенных золотом и самоцветами, а также разных драгоценных украшений досталось победителям. Сейчас же варанга возвращалась на Русь, но, с разрешения императора, и по просьбе князя, задержалась на Кипре. Здешний стратиг, конечно, не обрадовался столь буйным и многочисленным варварам, но против воли императора выступить не посмел, попросив лишь достопочтенного катархонта разбить свой лагерь подальше от Никосии, столицы Кипрской фемы. Взамен он пообещал предоставить россам столько вина, еды и женщин сколько им заблагорассудится. Святослав пошел местным властям навстречу, разбив лагерь у западной оконечности острова, возле древнего города Пафос, где уже несколько дней варанга праздновала все победы своего князя. Так что Святослав имел все причины, чтобы быть довольным собой и праздновать вместе с остальными — почему же он, ускользнув под шумок из лагеря, бесцельно бродит по пустынному, — все местное население поспешно убралось подальше от страшных россов, — берегу, снедаемый странным томлением? Откуда это чувство, что он еще не свершил чего-то важного, без чего весь этот великий поход может считаться напрасным?

За этими размышлениями он подошел к огромной белой скале, стоявшей на границе моря и суши. Уже темнело и восходящий лунный серп посеребрил гладь внезапно взволновавшегося моря. Волны с шипением набегали на берег и внезапно, средь выброшенных на берег водорослей мелькнуло что-то белое, как будто слабо мерцавшее собственным светом. Повинуясь внезапному порыву, Святослав наклонился и взял в руки большую, изумительно красивую раковину. Острые отростки, покрывавшие ее, сияли мраморной белизной, тогда как внутренность переливалась нежными оттенками розового и красного цветов. Завороженный своей находкой, Святослав повертел раковину в руках, а потом приложил к уху.

— Что слышно, воин? — раздался позади негромкий, странно знакомый голос Святослав обернулся — и замер, пораженный открывшимся ему диковинным зрелищем.

Из бушующих волн выходила высокая женщина, потрясающая своей красотой. Никакое одеяние не прикрывало ее тела: алебастрово-белая кожа словно светилась изнутри собственным сиянием, тогда как в голубых глазах, казалось, отражалась насыщенная голубизна здешнего моря. Золотистые волосы спускались по красивым плечам почти до середины спины, прикрывая округлые груди с алыми сосками. Полные бедра соблазнительно покачивались, каждым движением пробуждая в мужчине волну дикого, неудержимого желания. Ни один резец скульптора не смог бы повторить совершенства этих форм и лика, столь прекрасного, что человеческий взгляд не мог по достоинству оценить его красоту, не в силах зацепиться ни за один изъян в этих безупречных чертах. И это же позволило Святославу узнать ту, кто явилась к нему из моря.

— Агушайя!

Негромкий снисходительный смех был ему ответом.

— Здесь зови меня Пафия, воин. У меня множество имен — и в ваших землях и здесь, я предстаю во множестве обличий, лишь малая доля которых известна людям.

Она говорила не на славянской или варяжской речи, но, как и в заброшенном храме Ниневии, Святослав понимал все до последнего слов.

— Что же ты хочешь от меня?

— Разве непонятно, — Пафия склонила голову на плечо, послав князю одновременно лукавый и соблазнительный взгляд, — тебе была обещана награда — и я явилась, чтобы даровать ее тебе. Награда, которой уже много веков не получал ни один из смертных, но которой удостоился тот, кого еще при жизни почтили как воплощение скифского Ахилла. Твоим вознаграждением будет любовь, что дороже всех земных сокровищ.

Она шагнула вперед, касаясь рукой княжьих шаровар, что только что не лопались от его пробудившейся плоти и Святослав, уже не в силах сдерживаться сжал женщину в своих объятьях. Он сам не заметил, как слетели с него одежды, как он вдруг оказался лежащим на каменистом пляже, омываемый набегающими на берег волнами. Пафия встала над ним, широко расставив ноги, и медленно, словно дразня измученную предвкушением мужскую плоть, опустилась на него. Громкий стон разнесся над морем, смешавшись с грохотом бушующих волн, и сам шум взволновавшегося моря обернулся криками страсти любовников. Святослав чувствовал, что стал частью всего этого — моря, неба, скал, — что влажная глубина, которую пронзал его уд, становится бездонной, словно морская пучина. Ни одна битва, ничто из того, что испытывал раньше, не могло сравниться с этим величественным соитием, наполненным силой сходящей с гор лавины, урагана, величайшего шторма. Он был львом, а она львицей, лоно которой он пронзал шипастым членом; он был свирепым драконом, а она огромной змеей, обившейся вокруг его чешуйчатого тела; он взмывал в небо черным селезнем, нагоняя мчащуюся над морем кричащую гагару и жестко овладевал ею. Бурлящие вокруг воды отражали раскинувшееся над ним звездное небо и Святославу казалось, что они занимаются любовью именно там, среди бесчисленных россыпей звезд, ласкаемые потоками лунного света, что сам его уд стал подобен острому лунному серпу, взрезающему морскую пучину.

Громкий крик, казалось сотрясший до основания все мироздание, пронесся над бушующими волнами и Святослав почувствовал, как его уд изливается в женские недра казалось неистощимым потоком. В следующий же миг князь словно очнулся, обнаружив себя лежащим голым на пляже, перед внезапно успокоившимся морем. Тело и лоб его покрывала испарина, все члены дрожали от невероятного напряжения, едва не разорвавшего его на части, широкая грудь ходила ходуном как после долгого бега.

Той, что пришла из моря нигде не было видно, словно и само Ее явление было лишь безумным наваждением помраченного внезапной похотью рассудка. О случившемся напоминала лишь белая, с розовым, раковина, сиротливо лежащая на камнях рядом со Святославом.

Эпилог

— Не устаю удивляться тому, сколь разной бывает эта земля!

Князь Святослав, княгиня Предслава и патрикий Калокир стояли возле огромной ямы, до краев наполненной темно-синей жидкой грязью. Время от времени она вздувалась огромными пузырями, что, лопаясь, выпускали облачка теплого пара. Вокруг же простиралась поросшая скудной растительностью равнина, на которой, словно прыщи на коже, вздымались редкие курганы. Еще дальше голубела гладь Сурожского моря и ветер доносил негромкий шум разбивающихся о берег волн.

— Я уже говорил твоему сыну, — ответил Калокир, — богатства Тмутаракани неистощимы. В Сурожском море и здешних реках изобилие рыбы и дичи, здесь же, если поискать, можно найти черную кровь земли, из которой мастера басилевса делают «греческий огонь». Но главное богатство этих краев — сама земля!

— Да, — Святослав кивнул, вспоминая недавний объезд своих тмутараканских владений. Кочевые орды, что проносились над кубанскими равнинами, подобно степному ветру, сменяя друг друга, не могли оценить всего богатства здешних черноземов. Что же, их оценят поселенцы из темных дебрей Северщины и Древлянщины, из топких болот Дрегвы, которых Великий Князь Киевский собирался расселить по благодатной Кубанской земле. Будет на кого опереться Звенко, из кого набрать воев, когда с восточных степей нагрянет очередной враг, жадный до чужого добра.

— Я смотрю, древние тоже любили эти места, — заметила Предслава, указывая на смутно белевшие на противоположном краю ямы, почти заросшие травой, развалины, — это ведь чей-то храм, верно?

— У княгини, как всегда острый глаз, — поклонился Калокир, — здесь стояло святилище Афродиты Апатур — из всех богов ее больше всех почитали на Азиатском Боспоре. Странно, в Греции Афродиту считали радостной богиней Олимпа, далекой от царства мрачного Аида, а здесь ее святилище стоит мало ли не у входа в Ад...то есть Пекло.

— Боги ли то разные или люди, что не могут осознать всей их полноты, — улыбнулась Предслава, — богиня, которой я служу, носит разные имена и обличья — всех их не знают и мудрейшие из волхвов. Так и богиня, которую ныне отринули греки, могла здесь им открыться с самых разных сторон — в том числе и стороны мрака и подземного огня.

— Может и так, мудрая, — сказал Калокир, — и целебные силы, что дарует этот вулкан, возможно, тоже идут от всемогущего Хтоноса.

Святослав бросил быстрый взгляд на помрачневшую супругу и, положив руку на женское плечо, слегка сжал его, подбадривая княгиню. С тех пор как он вернулся из восточного похода, принесшего Киеву небывалую славу во всех концах земли и добычу, сделавшую его богатейшим из владык Европы, одно лишь омрачало думы великого князя. Любимая жена, Предслава, до сих пор не могла понести от него, словно жертва, принесенная ею на берегах Дуная, навсегда отвратила от нее милость Живы. За этим они и прибыли сюда, в последней надежде, что целебная грязь вернет чадородие чреву княгини.

— Здрав будь, Калокир, — сказал Святослав и патрикий, понятливо кивнув, удалился прочь. Когда он исчез за ближайшим курганом, Святослав посмотрел на супругу.

— Уверена, что это правильно?

— Больше чем в чем бы то ни было, — убежденно сказала Предслава, — все гадания, все сны и приметы, предвещают, что этот день будет особенным.

Святослав молча кивнул, отходя в сторону, пока княгиня, начала стягивать тяжелое платье — одно из тех, что киевские рукодельницы сшили из тканей, привезенных из дальнего похода, украсив наряд золотом и драгоценными камнями. Рядом с платьем легло ожерелье из алых рубинов, большой кокошник с жемчугом из Гурмыжского залива и прочие украшения. Оставшись голой Предслава шагнула вперед и, осторожно коснувшись ногой горячей грязи, начала медленно заходить в нее. Чувствуя, что надо оставить жену наедине с тайными силами, князь развернулся и зашагал в сторону моря. На миг он остановился возле храма, пытаясь что-то разглядеть на стертых от времени барельефах.

«Надо будет тоже возвести здесь капище, — подумал Святослав, — посоветуюсь с волхвами, кому из Богов больше угодно это место».

С этими думами он начал спускаться к морю по узкой тропке, петлявшей по отрывистому берегу. Сейчас, когда жены не было с ним рядом, он мог думать уже и о других делах. Слава Велесу, Ярополк вроде бы взялся за ум — и обе его жены, Рогнеда и Предслава-младшая, как могут, укрепляют княжича в вере предков. В остальных краях необъятной державы, пока тоже все спокойно — только безумец нынче осмелится восстать против князя, чья слава Перуновым Громом прогремела по всему Востоку. Сейчас же, когда великий поход завершен, настало время подумать и о...

— Время получить свое, воин.

Святослав резко обернулся — никого. Послышалось ли ему эти слова в шуме ветра, негромком рокоте набегавших волн или это наваждение, насланное этой древней землей? Взгляд его упал на что-то белое меж обвалов камней и глины, осыпавшихся с обрывистого берега, подточенного волнами и ветром. Приглядевшись, князь понял, что видит прекрасную мраморную статую, изображавшую древнюю богиню. Но прежде чем с губ князя сорвалось, наконец, имя до его слуха донесся еще один звук — из тех, что никак не ожидаешь услышать в таком месте.

Где-то совсем рядом громко плакал младенец.

Быстрым шагом, только что не переходя на бег, Святослав обогнул выступавший в море мыс, из-за которого доносился плач и увидел на песке, на самой кромке земли и моря, красивую розовую раковину — столь огромную, что во всем мире не нашлось бы моллюска, что оказалась бы ему впору. И в этой раковине, словно в диковинной люльке, дрыгал ножками и орал младенец. Завидев Святослава, он вдруг перестал плакать, уставившись на князя серьезными голубыми глазами.

За спиной Святослава послышались легкие шаги и, обернувшись, он увидел рядом с собой Предславу. Обнаженное тело покрывала засохшая грязь, волосы слиплись в некрасивые темные сосульки, но зеленые глаза светились от величайшей гордости.

— Это...- начал было Святослав, но Предслава прижала палец к его губам.

— Молчи, — шепнула она, — я все знаю.

Она подошла к раковине и, наклонившись, взяла на руки младенца, тут же потянувшегося губами к ее обнаженной груди.

— Я воспитаю его как своего, — сияющий взгляд Предславы был устремлен куда-то вдаль, — это честь, о которой я не смела и мечтать. А когда он вырастет — весь мир содрогнется от великих свершений твоего сына и падет к его ногам!

Content

Архонт Варанги

Пролог

Дракон над Доростолом

Император и князь

В Городе Царей

Остров Громового Змея

В стольном граде

Ромейские интриги

Узел затягивается

Мать городов русских

Первые победы

Владыки подлинные и мнимые

Пардус на Тигре

Тени забытой империи

Евнух и блудница

Ночь Живы

У стен Града-Багдада

Единение владык

Страна Совета

Огнь пылающий

Битва народов

Морское чудо

Эпилог