Ася Котляр, Идл Айзман

Правдивые истории еврейского местечка Черняхов

© Ася Котляр, Идл Айзман, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

О том, как возникла идея написать эту книгу

Кто такой Идл Айзман? Это дедушка жены моего двоюродного брата Саши, Алёны. Он был прекрасным сыном, отцом, замечательным дедом, чудесным прадедом. Обратите внимание на слово «был». Ещё три месяца назад, до того как я стала писать книгу по его дневникам, он сам лично вручил мне тетрадь и сказал: «Майечка, это тебе. Ты знаешь, что надо с ней делать…» А через три месяца его не стало. Ему было девяносто четыре года, из которых последние двадцать пять лет он прожил Израиле.

Когда в 80-е годы началась алия, то есть возвращение евреев на историческую родину, семья Айзманов быстро собралась и почти полным составом переехала на постоянное место жительства из Украины в Израиль. И, впервые приехав в 1994 году в Израиль, я и познакомилась с дедом Изей, как его все называли в нашей семье. А попала я туда случайно: меня отправила еврейская община на международный симпозиум Женской всемирной организации «Вицо-Авив». Нас, собравшихся из тридцати стран мира женщин, целую неделю возили по стране, знакомили с достопримечательностями и с тем, как в этой стране живут люди. Для меня всё было ново: и язык, и люди, да и сам Израиль. К тому же я испытала шок, так как одним из главных условий конференции было знание английского языка, а с языками у меня всегда были проблемы, несмотря на идеальный слух. Говорят, что если у тебя идеальный слух, то языки выучить – сущий пустяк. На мне природа в этом плане почему-то отдохнула. То есть шить одежду, вышивать крестиком, петь, играть на гитаре, фортепьяно, рисовать, делать украшения из бисера я умею, а вот с языками – настоящая проблема. «Рак русит!» – говорят в Израиле приезжие, когда к ним обращаются израильтяне. «Только по-русски!» – таков перевод и, честно вам скажу, невладение языками – моя большая драма. Поскольку весь семинар шёл на английском языке, через неделю родственники забрали меня в полуживом состоянии из гостиницы пригорода Тель-Авива и поселили у себя в трёхкомнатной квартире, которую они снимали все сообща.

Да, именно так они и жили в съёмной трёхкомнатной квартире: дедушка Изя с женой бабушкой Асей, их дочь Ирочка с мужем Фимой, их внук Женя, их внучка Алёна с мужем, моим двоюродным братом Сашей, и сестра моей мамы, она же мама моего двоюродного брата, Дора. Всего ничего: восемь человек в трёхкомнатной квартире о шестидесяти метрах. Без балкона. То есть на каждого приходилось, слава Богу, аж по семь с половиной метров, считая кухню, ванную комнату и маленький коридорчик. В трёх комнатах через каждые полметра стояли кровати, но при всём при этом все обитатели израильской трёшки были абсолютно счастливы.

Хотите знать, почему они были счастливы? Потому что, во-первых, им было где спать, во-вторых, у них был большой холодильник, набитый всякой всячиной, и, наконец, потому, что все они были вместе. Ни ругани, ни скандалов, ни перебранок – ничего, что омрачало бы их совместное существование…

На голову этим восьмерым чудакам свалилась я, гостья из Литвы. Нужно отдать должное этой весёлой семейке: я сразу же стала там своей. И если бы я сообщила им радостную весть о том, что мы все переезжаем в Израиль, они бы, несомненно, искренне предложили: «Какие проблемы? У вас всегда есть где остановиться! Остановитесь у нас!»

С дедом Изей я подружилась сразу и навсегда. Долгими израильскими вечерами он читал мне свои дневниковые записи, а я пела ему песни. Я знала несколько песен на идиш, он слушал меня и плакал. Все слушали, а он один слушал и плакал. Слёзы лились из его добрых глаз независимо от того, какую песню я пела, весёлую или грустную.

Почему же я всё же решилась на написание этой книги, друзья мои?

Этим летом, после двадцати лет забвения, мы с Даником, нашим младшим сыном, полетели в Израиль. Когда я была там двадцать лет назад, Даника ещё и в проекте не было. В Фейсбуке между мной и нашими друзьями Геной Зигелем и Борей Смоляром завязалась переписка, и эти двое прямо-таки спровоцировали меня на приезд в Землю обетованную.

«А слабо тебе приехать в Израиль?» – спросил Генка.

«Ей слабо», – твёрдо и уверенно ответил ему Борька.

«А вот и нет!» – возмутилась я их наглости и в эту самую минуту поняла, что на самом деле очень хочу туда, в страну, которая стала Родиной для большей части моей семьи и наших друзей. Мой муж Женя лететь не смог, я купила билеты, и мы с Даником на одиннадцать дней попали в сказку. Там и произошла моя последняя встреча с дедом Изей…

Тогда, в августе 2017 года, сидя в его комнате, плакала уже я, глядя на этого красивого старика с добрыми, умными и очень родными глазами. А он опять читал мне свои дневники. Эти большие тетради, обёрнутые в обычную газету, были все до последнего листа исписаны почти каллиграфическим почерком деда Изи. Не имею никакого представления, где он брал сведения, но все истории давно минувших дней потрясли меня до глубины души.

Листала тетради, вчитывалась в слова, и передо мной проплывали страшные картины гибели украинского еврейства во время Второй мировой войны, а если быть точной, то Великой Отечественной, ибо все, о ком было написано в дневниках, жили на территории бывшего Cоветского Cоюза.

Прощаясь с дедом Изей, я понимала, что это наша последняя встреча. И когда я собралась уходить, он остановил меня и, протянув одну из своих тетрадей, сказал: «Возьми на память!»

«Я не могу! Это ваше детище, ваша жизнь! Вы много-много лет писали эти истории!» – бормотала я в ответ, потрясённая тем, как запросто он отдавал мне своё творение, частицу своей души.

«Бери. Пригодится. Пусть она будет у тебя! Ты знаешь, что с ней делать…»

Мы с Даником поехали на Мёртвое море, где вечерами абсолютно нечего было делать, разве что лежать в уютном номере и смотреть кино. Мне ничего не оставалось, как взять тетрадь деда Изи, которую прихватила с собой, и начать чтиво. С первых же страниц дневника я осознала, что держу в руках страшный, но абсолютно бесценный дар. Тогда я поняла, почему дед Изя сказал мне «пригодится»: он доверил мне этот дневник, чтобы я поведала миру о том, каково было быть евреем в те годы, когда Земля стала адом, а большая часть моего народа обрела новое место жительства: на небесах. Это был не первый «Исход» евреев: сначала их водил по пустыне Моисей, потом ещё были исходы, но этот, последний, был, пожалуй, самым страшным из всех.

Дневниковые записи деда Изи не были литературными произведениями: это были правдиво изложенные факты гибели людей из маленького местечкового города Черняхов Житомирской области, с очень конкретными фамилиями и именами. Эти истории характерны для всех еврейских местечек довоенного времени, которые перестали существовать, были стёрты с лица Земли страшным, бесчеловечным чудовищем, именуемым «войной».

«Но ведь и я вовсе не писатель», – подумала я, читая дневник. В то время я только начинала только начинала писать книги после десяти лет написания пьес.

Так ведь и дед Изя не был писателем – скорее, он был библиографом: воспроизводить всё с такой точностью, по памяти, спустя много лет после описанных событий, помня имена, фамилии, даты, мог только уникальный библиограф. Идл Айзман вёл записи последние пятнадцать лет своей жизни.

«Авось вдвоём с дедом Изей мы как-нибудь, да справимся!» – подумала я, когда Алёна, его внучка, позвонила и сказала, что деда Изи больше нет.

Итак, я начинаю. Возможно, вам станет нестерпимо больно, и вы захотите отложить чтиво – отложите. Захотите вернуться – у вас всегда будет такая возможность. Если вам захочется плакать – плачьте: это будет плакать ваша душа. А если вы прочтёте, пропустите через себя эти удивительные истории никому не известных и давно забытых людей, а потом расскажете об этом своим детям, кто знает, может, мы и не дождёмся конца Света, который обязательно должен прийти, согласно пророчествам индейцев племени Майя. Он наступит, если Свет погаснет в людских душах… Эти дневники – своего рода проводники для нас к будущему без войн и страданий.

Я решила, что иногда буду менять названия историй, вводить новых героев, но полностью оставлю те имена и фамилии, которые Идл Айзман упоминал в повествовании. А если и допущу какую-либо вольность по отношению к сюжету, то только лишь для того, чтобы вам нескучно читалось, или чтобы хоть как-то скрасить страшное повествование.

Этих людей уже давно нет на этом свете… Но они есть, поскольку люди не могут бесследно исчезнуть. Они просто находятся в другом измерении, смотрят на нас с высоты своего полёта и думают: «Ради чего всё это было? Это никогда не должно повториться. Никогда. Никогда. А если это, не дай Бог, повторится, то Третий Храм ни за что не удастся построить, и Мессия не придёт на Землю, погрязшую в грехах, низменных страстях и бесновании политиков, рвущих на части власть и людские души…

История первая

Семья чудаков

Есть на карте Земли такой город – Черняхов. Даже не город, а так, посёлок городского типа. И находится он в двадцати пяти километрах от областного центра, города Житомира. Недобрые люди в те далёкие времена его иногда называли «Жидомир»: евреев в нём было видимо-невидимо. То есть чтобы вам уж совсем стало понятно: до войны их было «видимо», после войны – вообще «невидимо». Сгинули бедные евреи Житомира, канули в горниле проклятой войны, а те, что выжили и вернулись из эвакуации, через много-много лет уехали в Израиль. Иногда уезжали не потому, что так уж очень хотели, а потому что уезжали их дети. А старики без детей – как река без воды, как море без берегов, как человек без души…

Вообще, в XIV веке Черняхов был самым обыкновенным селом. Жили в этом городе и свои знаменитости: например, жил в Черняхове еврейский советский писатель Борис Абрамович Олевский, погибший в 1941 году в Белоруссии…

О Борисе Олевском жители Черняхова могли и не знать, а вот семью чудаков по фамилии Кóзак знали все. Где, на какой улице и сколько лет жила эта странная семейка в городе – история о том умалчивает. Но что жили – к бабке не ходи. Главной в этой семье была женщина по имени Брайндл Кóзак. Попросту – Броня. А если уж совсем запросто – Бронька, как её все и называли. Помните, у Шолом Алейхема в «Блуждающих звёздах» была героиня и её тоже звали Брайндл? Так вот, наша героиня Бронька была тоже своего рода блуждающей звездой Черняхова. Она была с явными психическими отклонениями, и эти отклонения были заметны каждому, кроме, естественно, неё самой.

Все жителя городка знали, что у Брони Кóзак было любимое блюдо, которым она пыталась угостить каждого, кто имел несчастье стать гостем в её доме. Блюдо называлось… Бог его знает, как оно называлось, но готовилось оно просто: Броня собирала хлебные корочки. Это было Бронькино хобби, если хотите. Очень часто люди выедают мякиш, а горелые корочки выбрасывают в мусорное ведро, но хитрая Бронька корочки не выбрасывала. Правда, она их и не сушила, что тоже присуще старым людям: Броня корочки замачивала. Вернее, она их вымачивала в воде до тех пор, пока корочки не покрывались противной зелёной плесенью. Броня кушала эти заплесневелые корочки с таким смаком, как будто она ела «леках» – сладкую свадебную коврижку. Она так и говорила тем, кто не хотел разделить с ней трапезу:

«Ви что, даже не пробуете? Ви таки попробуйте: это вкуснее, чем леках! Это говорит вам Броня Кóзак! Ви что, не верите Броне Кóзак? Кому тогда вообще можно верить?»

Для тех, кто не знает, что такое леках, я вам расскажу, что вкуснее этого пирога может быть только чернослив, фаршированный грецкими орехами. «Леках» – это обычный медовый пирог, который в русской кухне называется «коврижкой».

Для Броньки леках был из разряда несбыточных надежд, а заплесневелые корки она могла есть хоть каждый день. И правда: лучше, как говорится, синица в руках, чем какой-то медовый пирог неизвестно где.

А дело было в том, что семья Кóзак жила крайне бедно. Мясо, например, Броня, её муж, а также их двое детей, сын Шмуль и дочь Ита, ели только в Шаббат.

Как я уже писала, Броня была кормилицей всей семьи. Вы не поверите, но она была продавцом, правда не по профессии, а по призванию. Товар у Брони был знатный, полезный и занимал он маленький столик, стоящий в углу небольшой комнаты. На этом столике аккуратно были разложены иголки, нитки, гребешки для волос и банка с керосином. Где Броня брала керосин? Странный вопрос. Где надо, там и брала! То есть, где керосин был, там она его и брала. А потом продавала.

Броньке всегда было холодно. Зимой и летом она ставила горшок, ссыпала в него горящие угольки и грелась.

У Броньки был почти приличный гардероб: множество разноцветных фуфаек и одна или две юбки. Разноцветными эти фуфайки были в зависимости от количества заплат на них. Фуфайкам соответствовала и обувь: на одной ноге Брони Кóзак, независимо от времени года, был валенок с калошей, на другой – дырявый сапог. Так она и носила всё это зимой и летом, осенью и весной. Можно себе нарисовать картину: Бронька идёт в очередной раз по улице Черняхова в этой своей одежде, а навстречу ей идут люди. В Черняхове в те времена жили в своём большинстве вежливые евреи. Они останавливаются, здороваются с Бронькой и говорят: «Мир вашему дому, Броня! Ви таки неплохо сегодня виглядете! У вас уже закончился кризис?»

«Почему ви так решили?» – чисто по-еврейски отвечает вопросом на вопрос Бронька.

«У вас изменился цвет одежды! В нём стало больше белого, как нам кажется! Вы порвали свою последнюю простыню, чтобы сделать новую аппликацию на вашей шубе?»

Бронька плевала себе или им под ноги и шла дальше делать своё «продажное» дело.

Но с некоторых пор у Брони Кóзак появилась кличка, и кличка эта приросла к ней, как шагреневая кожа. А дело в том, что однажды ночью Броня легла спать и ей приснился странный сон: как будто в Петербурге, в самом что ни на есть царском дворце, прямо-таки под второй ступенькой парадной лестницы спрятан «вклад». Не клад, не путайте. А именно «вклад». Кто спрятал этот «вклад» под вторую ступеньку дворцовой лестницы – про то Броньке во сне не сказали. Видимо, не успели.

Но так уж устроено в природе, что все сны имеют обыкновение рано или поздно заканчиваться. Закончился и Бронькин сон. Вскочив с постели и нацепив одну из своих разноцветных фуфаек, схватив немного из отложенных на чёрный день денег, Бронька Кóзак побежала прямиком на железнодорожный вокзал. На вокзале она быстренько купила в кассе билет и поехала в Петербург за «вкладом». Рядом с ней сидела приличная еврейская семья, и такое соседство им показалось странным. Между главой семейства и бедной женщиной из Черняхова завязался разговор примерно такого содержания:

– Ви куда имеете честь ехать, уважаемая?

– А если я вам скажу, ви, не дай Бог, поедете за мной, что я буду делать, а?

– Да упаси Господь. Ми едем по свои надобностям, а вот куда ви едете, интересно узнать?

И Бронька, поверив в честность сидящих рядом людей, в мельчайших подробностях рассказала им и про дворец, и про вторую ступеньку лестницы, и про «вклад».

Евреи сразу поняли, с кем они имеют дело: с этой особой и впрямь было что-то не так. Они предложили на первой же станции купить Броньке обратный билет, на что Броня дала решительный и бесповоротный отказ. Про себя она подумала: «Ну да, я вернусь в Черняхов, а они за моим вкладом на вторую ступеньку дворца полезут!»

– А разрешите полюбопытствовать, многоуважаемая Броня, где этот дворец располагается, в каком-таком городе? – вежливо спросил Броню отец почтенного семейства.

– Где-где, в Петербурге! Где ж ещё!

Нужно сказать, что когда в поезде завязался этот странный разговор, в него потихоньку стали включаться сидящие рядом пассажиры. И когда все услышали заветное слово “Петербург”, вагон взорвался хохотом.

– Мадам Броня, ви таки сели не на тот поезд! Этот поезд идёт совершенно в обратную сторону.

В какую именно сторону шёл поезд, мужчина уточнять не стал, но он был очень порядочным человеком и на первой же станции купил Броньке обратный билет, но не до Черняхова, а до Житомира. И целых двадцать пять километров, ночью, пешком, бедная Бронька добиралась до дому.

Эта история быстро распространилась по городку, и к Броньке на всю оставшуюся и недолгую жизнь прилипла кличка «вклад». Про неё так и говорили: «Вон пошла Бронька-вклад!»

У Броньки, как я уже излагала, был муж. В дневниках деда Изи он был безымянным, но я решила дать ему имя Шлёма. Шлёма Кóзак тоже был тот ещё чудак. Он был даже чудаковатее самой Брони, ибо три четверти года жил в Одессе и только одну четверть со своей семьёй в Черняхове. В Одессе он не просто так жил – он там работал. Один Бог знает, где он работал и что он там зарабатывал, но если вдруг совершенно случайно ему выпадало такое счастье заработать чуть больше, чем он проедал, он шёл в лавку и покупал себе часы. Вот такое хобби было у этого Кóзака. Часы были везде: по нескольку пар на обеих руках, за пазухой на верёвочке, и в карманах… Когда достойный муж своей жены изредка приезжал домой и совершал променад по улицам родного городка Черняхова, прохожие то и дело спрашивали его:

– Шлёма, ты не подскажешь, который сейчас час? Да ты шо? А вот на этих, серебряных? Да не может быть! А на позолоченных?

Эти безобидные вопросы так нравились Шлёме, что, приходя домой к семейству, он говорил:

– А ты, Бронька, спрашиваешь, зачем мне столько часов! Есть о чём с людьми поговорить! А умный разговор, как известно, прибавляет здоровья!

И был у Броньки и Шлёмы сын, и звали его Шмуль. Шмуль пошёл учиться к стекольщику, и сам уже скоро стал стекольщиком. И если вы думаете, что со Шмулём всё было в порядке, то вы ошибаетесь. Шмуль был не простым стекольщиком, а стекольщиком с большой мечтой! Стекольщик с мечтой отличается от стекольщика без мечты тем, что стекольщик с мечтой знал, ради чего он ставит стёкла. Шмуль Кóзак мечтал о лошади. Однажды он так близко приблизился к своей мечте, что собрал все накопленные деньги и купил кнут. Полдела, как вы понимаете, было уже сделано. Осталось насобирать на лошадь, а для этого парень каждое воскресенье ходил на ярмарку с кнутом: присматривал себе лошадь. Останавливался, говорил с продавцами лошадей, демонстрировал прут. Торговцев, конечно же, веселил странный парень с кнутом, но они охотно поддерживали беседу, убеждая стекольщика поторопиться, а то, не дай Бог, когда он таки насобирает нужную сумму, всех лошадей уже раскупят.

В одно из воскресений, когда продавцы лошадей собрались на ярмарке, они не увидели Шмуля с кнутом. Его не было и на следующей неделе, и через неделю. Его никогда больше не было на ярмарке и остаётся верить, что там, куда он попал, сильно простудившись на морозе, он получил то, о чём всегда мечтал, – целый табун лошадей: там были и серые в яблоках, и гнедые, и рыжие, и вороные…

Там, куда попал Шмуль Кóзак в самом расцвете лет, было всё…

Там пока не было мамы Брони, папы Шлёмы и сестры Иты, которая была самой нормальной из этой семьи чудаков…

Но очень скоро семья воссоединилась: Бронька, её муж, их дочь Ита и сын Шмуль встретились там, откуда не возвращаются, поскольку началась война, и всех евреев городка Черняхова, который по праву мог называться штэтлом, еврейским местечком, безжалостно убили… Их просто взяли и стёрли с лица Земли какой-то страшной огромной стёркой. Вы стирали когда-нибудь линию, оставленную карандашом? Провёл стёркой – и нет линии. Война – это та же стёрка, только стирает она линии жизни и человеческие судьбы. И совсем неважно, когда эта война начинается и когда она заканчивается. Нужно понять одну простую истину: война стирает не только линию жизни, она стирает линию Души, а это гораздо страшнее. Война стирает линию души того, кто становится убийцей. И неважно: по своей воле, или по приказу. Стирает на все времена, оставляя потомкам позорный пепел воспоминаний.

История вторая

Сын обкомовского работника

Глава первая

Ким, Йосиф, Давид

Этот рассказ я бы начала, как старую-старую сказку. Любите ли вы сказки, друзья мои? Если да, то читайте и думайте: сказка, как правило, не ложь, а намёк – не всегда урок добрым молодцам.

В одной огромной-преогромной стране жили-были три семьи. Вернее сказать, что две семьи таки жили, а третья просто была. Была себе, и всё тут. В самом центре городка жила и процветала семья не простого чиновника, а очень важного обкомовского работника. Да, такие были времена: техники не было, план иногда не выполняли, продуктов тоже не было, а вот обкомы и горкомы стояли себе и улыбались людям своими большими окнами. Как и полагается, в обкоме партии работали обкомовские работники. У обкомовских работников были свои, никем не писаные законы: это было государство в государстве, но в те времена говорить об этом было строго нельзя, потому что можно было попасть под статью за измену Родины или ещё под какую-нибудь страшную статью уголовного кодекса СССР.

В семье первого секретаря обкома случилось большое счастье: у него родился сын! Несмотря на то, что карапуз, которого нарекли Кимом, ещё лежал в пелёнках, сосал мамкину грудь и ничем таким не успел прославиться, это событие бурно праздновали все партийные работники обкома.

Папа, глядя на сморщенное, красное личико младенца, говорил:

– Ишь, пострелёнок, как бровки-то хмурит! Знаете, почему хмурит?

Вся семья выстраивалась по стойке «смирно»:

– Никак нет! Не знаем!

– Думу думает государственную! Академиком будет. Я сказал.

– Да ты никак спятил, муж! – возмущалась жена партийного работника. – Каким академиком?! Академиков пруд пруди, а вот космонавтов в нашем районе ещё ни одного не было! Будет космонавтом, и точка! Я сказала.

В разговор вмешалась бабушка сына первого секретаря обкома.

– Оба вы дурни! АкадЭмик, космонавт… Мой внук будет поэтом, как Пушкин, ясно вам?! – сказала бабушка и скрылась в своей комнате.

– Почему поэтом? – спросил обкомовский работник жену. – Пушкин, насколько я помню, очень неважнецки закончил своё существование! Из вольнодумцев был! Сейчас бы его – у-ух!

– Зато Пушкина до сих пор в школе изучают! А кто твоих акадЭмиков знает, а? – сказала бабушка и вывалила на стол исписанные мелким подчерком старые тетрадные листочки.

– Что это, мама? – спросила жена обкомовского работника.

– Это мои стихи. Писала о любви, потом выбрасывала, потом доставала, опять писала, опять выбрасывала… Так и лежат в коробке. А нашего печатать будут во всех газетах и журналах! Ясно? Поэтом будет. Я сказала.

– Молчать! – шёпотом, чтобы не разбудить внука, сказал дед. Академики ваши, космонавты и уж тем более поэты – хлам! Дело делать нужно! Архитектором будет. Я сказал!

Пока они всем своим обкомовским семейством спорили насчёт имени, мелкие партийные работники, желая сделать приятное своему боссу, как сейчас принято говорить, быстренько смотались в Киев и привезли отпрыску великолепную коляску и детскую кроватку из чистого дерева. Главный обкомовский работник, согласившись, что у архитекторов всегда будет работа и, что немаловажно, будут деньги и почёт, выделил для детской самую большую комнату в доме. Туда и поставили кроватку, коляску, а заодно поселили служанку, которая должна была следить за безопасностью сына первого секретаря обкома. И если вдруг малыш начинал плакать, служанку таскали за жидкие волосёнки и грозили выгнать. Если жена обкомовского работника находила малыша в мокрых пелёнках, то бедная девушка получала такую затрещину, что голова болела потом весь день.

В тот же день, когда у первого секретаря обкома партии родился сын, у бедного сапожника Хаима из Черняхова, тоже родился сын. В отличие от обкомовского первенца, сын Хаима был пятым ребёнком в семье. У бедного, в прямом смысле слова, сапожника было уже два сына и две дочери. С точки зрения наличия детей, он, как вы понимаете, был гораздо богаче первого секретаря обкома.

«Что поделаешь, – вздохнула бабушка, глядя на малыша. Назовём мальчика Йосей, и пусть себе живёт! Тарелка супа и для него найдётся!»

На восьмой день, как и положено еврейскому мальчику, маленькому Йосифу было сделано обрезание. Но сделали это действо тайно, ночью… «Чтобы ни одна сволочь не прознала и не выдала», – сказал Хаим, держа на руках орущий свёрток. Время было смутное, и обрезание можно было приравнять к измене Родине. За обрезание можно было угодить в лучшем случае на долгие годы в Сибирь. Ну а в худшем – туда, откуда не возвращаются. Йосиф был беспокойным мальчиком, потому что он всё время хотел есть, а у его мамы, как назло, пропало молоко. Чтобы малыш не орал, как зарезанный, ему засовывали в рот кусочек марлёвки, смоченный в сладком вине. Он так и засыпал, посасывая эту марлёвку.

Нужно добавить, что семья Хаима жила в сыром подвале, состоящем из одной единственной комнаты. Кровати стояли везде, даже у дверей. И тогда, когда жена обкомовского работника ехала на работу в шикарном легковом автомобиле с личным водителем, жена бедного сапожника Хаима полночи стояла в очереди за хлебом. Получив заветную буханку, она бежала в детскую кухню, чтобы получить хоть немного молока для маленького Йоси.

И наконец, на пару месяцев позже, чем у горкомовского чиновника родился сын Ким, у бедного сапожника – Йосиф, в семье родного брата Хаима, Шлёмы, тоже родился мальчик. Назвали мальчика самым, что ни на есть библейским именем Давид. Но брат Хаима, Шлёма, не хотел знаться со своими бедными родственниками, так как во все времена было известно, что бедный богатому не товарищ, даже если и родной брат.

То есть, как вы уже догадались, Додик был двоюродным братом Йосифа. Но дело в том, что маленькому Додику повезло больше, чем маленькому Йосе: ему повезло почти так, как маленькому Киму, сыну обкомовского работника. Брат Хаима был на самом деле очень богатым и очень уважаемым человеком. Как вы думаете, кем нужно работать, чтобы в маленьком городке прослыть уважаемым человеком? Отгадали, умные вы люди? Нет? Что же тут непонятного: брат Хаима служил завбазой и имел такую зарплату, что помимо официальной у него были ещё три неофициальных зарплаты. На те деньги, которые он каким-то образом умудрялся зарабатывать в месяц, можно было бы прокормить десять братьев со всеми их жёнами, детьми и даже внуками…

Прошло время, мальчики подросли, и Кимка, Давид и Йося пошли в детские садики. Как вы понимаете, они пошли в разные детские садики: сын обкомовского работника ходил в непростой садик, а в особенный: в него ходили только дети партийных работников. Поскольку его папа был самым большим чином, малыш с детства проявлял партийный характер в полную силу: он бил всех детей подряд, орал, как зарезанный, если кто-то ему пытался дать сдачи, царапался, кусался и абсолютно не боялся воспитателей.

Сын бедного сапожника тоже ходил в детский садик, но это был обычный детский сад для простых смертных. Все соседи Хаима водили своих детей в этот детский садик, и когда Хаим изредка приходил за своим сыном, воспитательница рассказывала, что малыш очень любит книги и что задаёт, порой, такие вопросы, на которые взрослые не могут дать вразумительный ответ.

Сын Шлёмы, Давид, вообще не знал, что такое детский садик. Жена Шлёмы, Ента, никогда не имела представлениео том, что значит ходить на работу: она не проработала ни одного дня своей счастливой жизни с мужем-завбазой, а занималась исключительно домом и воспитанием маленького Додика. И правда, кому она могла доверить такое сокровище, как Додик? Какой-то задрипанной воспитательнице, которая ходит на работу в драных чулках и старых изношенных калошах?

«Да ни за что! – сказала она Шлёме. – Наш единственный сын, наше сокровище, наш Додичек никогда, ты слышишь, Шлёма, никогда не сядет на один горшок с этими оборванцами!»

Кого она имела в виду, как раз таки было понятно. И всё же если бы Додик пошёл в детский садик, то именно в тот, куда ходил сын обкомовского работника.

Глава вторая

Школа

Так случилось, что на весь городок была только одна приличная школа. Вообще-то она была не одна, но поскольку в ней учился сын обкомовского работника и сын завбазой, она не могла не быть приличной. В городке были ещё две небольшие школы, не считая подпольных еврейских, Но Хаим, переступив через свою гордость, попросил у Шлёмы, чтобы тот устроил в эту, самую хорошую школу и малыша Йосифа, который к первому классу умел писать и считать, благодаря своим старшим сёстрам. Старшие дети Хаима ходили совсем в другую школу, как вы понимаете. Итак, маленький Йосиф пошёл в один класс с Кимкой и Додиком.

Ким сидел за одной партой с Йосей, ибо чтение книг сделало таки из Йосифа маленького вундеркинда, в то время как сын обкомовского работника был настоящим болваном. К тому же он был ленив, агрессивен, и маленькому Йосе часто доставалось от злобного Кима, что называется, за просто так. Йося пахал и за себя, и за «того парня». Давид сидел за следующей партой позади Кима и Йоси и не особенно водил с ними дружбу. Учился он и сам неплохо, хотя звёзд с неба не хватал. Папа завбазой привозил учителям сетки с продовольственными и промышленными товарами, поэтому Давиду ставили только отличные отметки. Он свысока смотрел на своего двоюродного брата и редко-редко заговаривал с ним о чём-либо, разве что в случае крайней необходимости.

Первый секретарь обкома тоже иногда приезжал поговорить с директором школы, но как человек порядочный, он всегда предупреждал о приезде звонком. И тогда в школе начинался такой шмон, что словами не передать: дырки от туалета блестели, как будто дети вообще были небесными созданиями и справлять естественную нужду им не было никакой надобности. Зато в тот день, когда Кимкин папа приезжал в школу, все кусты вокруг школы становились общественным туалетом, и директору оставалось молиться, чтобы ветер дул в нужную сторону и чтобы запахи из этих кустов не проникали непосредственно в саму школу. Поэтому возле кустов дежурили учителя и гоняли мальчишек на всякий случай, а вдруг уже едет САМ!

Угадайте с трёх раз, кто таки получил золотую медаль, когда пришла пора мальчишкам выходить в большую жизнь? С третьей попытки вы догадались, что это был Ким, сын горкомовского работника, которого уже практически назначили в областной комитет партии.

Нужно сказать, что за десять лет учёбы Ким превратился в настоящего бандита: от него страдали буквально все, кто с ним соприкасался. Особенно плакали от его проделок девчонки и учителя. И когда на одном из родительских собраний бедный учитель осмелился поставить вопрос о проделках несносного парня, случилось нечто странное: этот учитель просто исчез в неизвестном направлении. Умные люди поговаривали, что его отправили на Колыму, а глупые люди предполагали, что его вообще могли убить. Открыто об этом никто не говорил, так как время было неспокойное, но мы с вами будем умными людьми и дадим шанс выжить бедному учителю, осмелившемуся сказать правду.

В институт Ким поступил безо всяких проблем, а так как сыну обкомовского работника нужна была рабочая лошадь, в этот же институт, на тот же исторический факультет, был принят и Йосиф, сын бедного сапожника Хаима. Сын завбазой маленького городка в институт не поступил вообще, хоть совсем уж дурнем он не был. Не помогла даже взятка, которую повёз в город Шлёма. Не взяли, и всё тут. Вернулся Давид под крыло к своей мамочке Енте, которая чуть было не умерла от горя, когда узнала, что Йосиф был принят, а её маленький, сладенький Додичек провалил первый же экзамен.

– Успокойся, Ента, – утешал жену Шлёма. Я поднакоплю деньжат, и ты увидишь, что наш Давид таки станет учёным! Скажи-но мне, что такое эта история? Тьфу на неё! Наплевать и растереть. Разве это наука! Сегодня так, завтра эдак. Кому она нужна будет, если завтра война?

Слухи о войне давно бродили по Черняхову, но вслух этого слова никто не произносил: люди боялись отправиться за школьным учителем. Помните, как в анекдоте того времени:

– Ви знали Рабиновича, шо жил напротив тюрьмы?

– Знал, и шо с ним?

– Таки сейчас он живёт напротив своего дома…

Именно поэтому все опасались говорить о войне открыто, хотя слухи о том, что творится в Европе, уже достигли этого Богом забытого местечка. Всё обговаривалось в очень конспиративном виде, скорее, вопросами, чем ответами на них:

– Ицик, ну шо там?

– Да шо там может быть?

– Совсем таки да?

– Говорят, шо таки да.

– И шо?

– И шо…

Глава третья

Война

Когда гитлеровская свора напала на Советский Союз, семья сапожника Хаима успела эвакуироваться, но без Йосифа: он был призван в советскую армию, где умный и толковый Йося стал военным корреспондентом. Брат Хаима, завбазой Шлёма и его жена Ента эвакуироваться не успели. Все тогда думали, что обойдётся и что наша Красная Армия быстренько разобьёт врага на всю его больную голову. Поэтому Шлёма с Ентой и Давидом остались в городке.

Нужно отдать должное, обкомовский работник оказался не такой уж сволочью: он подал прошение идти на фронт, воевать против фашистов, и это прошение как ни странно было удовлетворено. С обкомовским работником, всем на удивление, на фронт отправилась и его жена. Бабушка и дедушка Кима, родители жены обкомовского работника, уехали в неизвестном направлении и больше их никто никогда не видел. И только Ким лёг в больничку, сказавшись больным, а значит, и непригодным для воинской службы.

Город Черняхов был оккупирован в первые дни войны, и это стало трагедией для всех оставшихся в городке евреев. Завбазой Шлёма собрал всё, что у него было, а было у него много, и отнёс это богатство своему водителю Василию, попросив спрятать у себя Давида. Василий взял богатство за милую душу и спрятал Додика в старом, полуразрушенном сарае, где было холодно и сыро. Но тем не менее это был шанс для Давида спастись. Сам Шлёма, его жена Ента и почти все евреи Черняхова были расстреляны фашистами почти сразу, в первые же дни после оккупации. Можно сказать, что им повезло: они хотя бы не мучились. К началу зимы евреев в Черняхове уже совсем не было, и только Давид да ещё некоторые спрятавшиеся еврейские дети отсиживались в сараях и на чердаках тех, кто за еврейские деньги рисковал жизнью и своими семьями: все знали, что за спрятанного еврея полагалась смертная казнь всей семьи.

Дорогие читатели! Я хочу расставить некоторые акценты, чтобы у вас не возникло неловкости, которая почему-то возникает у меня, когда я описываю те страшные события.

Во-первых, все истории происходили на Украине, поэтому речь пойдёт об украинцах, которые были причастны к массовым убийствам евреев. Нет надобности говорить, что слово «предатель» национальности не имеет. Все вы знаете, что были те, которые предавали, а были те, кто спасал, рискуя своими семьями. И даже если евреев спасали за их же деньги, то честь и хвала тем людям, независимо от того, сколько стоило это спасение. Задайте себе вопрос: а вы бы отдали всё, что у вас есть, чтобы спасти своего ребёнка? Несомненно. Сняли бы с себя последнюю рубаху и отдали бы без сожаления. Но ведь были и те, кто не стал бы рисковать ни за какие деньги мира. Поэтому всех, кто спасал евреев во время Второй мировой войны, называют Праведниками Мира. В Яд ва-Шеме, под Иерусалимом, стоит мемориал памяти жертв Второй мировой войны. В честь каждого Праведника Мира в Яд ва-Шеме посажено дерево. И нигде не сказано, спасали они евреев за деньги или абсолютно даром. Спасли – низкий им поклон! Взяли что-то – это на вашей совести, но сам факт спасения перевешивает всё остальное.

И наконец, уже давно доказано, что на оккупированных территориях евреев убивали сами жители, а не немцы. Немцы редко пачкали свои руки и всё делали руками карателей. Этот кошмар происходил везде: в Украине, в Прибалтике, в Польше. Это доказанный факт. Но и спасали они же, правда, спасающих были единицы… И всё же были герои, и о них вы тоже узнаете, потому что в дневниках деда Изи были описаны и случаи спасения.

Именно тогда, когда по улицам городка перестали ходить евреи, начались облавы: искали везде, где только можно. Искали, как я уже писала, не фашисты, а натасканные ими полицаи, которые рыскали, как шакалы, по домам и вытаскивали найденных «жидов» на улицу. Их даже не уводили в лес: расстреливали на месте. Если попадалась девушка, её раздевали, насиловали, а потом убивали на виду у местных жителей.

Наконец, дошла очередь и до Василия. К дому подошёл наряд во главе со старшим полицаем. Этот полицай славился особыми зверствами, и на руках его было немало еврейской крови. Он ворвался со своей командой в дом и потребовал отдать прячущегося жида. Кто-то из «добрых» соседей донёс на Василия за какое-то мизерное вознаграждение. Вы знаете, кто был этим страшным зверем? Вы угадали сразу же – это был Ким, сын обкомовского работника.

Нужно сказать, что у Василия была семья, и, конечно, он никак не хотел и не мог рисковать: своя рубашка, сами понимаете, всегда ближе к телу. Да и кто такой этот Давид, чтобы ради него рисковать? Всю жизнь катался как сыр в масле на папиных харчах, в то время как сын Василия с пятнадцати лет гнул спину на той же базе, подрабатывая грузчиком.

Обыскивать дом полицаи не стали. Да и не было никакого смысла себя утруждать: всю семью Василия вывели во двор, и Ким поставил условие, что если они сейчас же не отдадут жида, то все домочадцы водителя завбазой сгорят вместе с домом и сараем. И осуждать этого Василия нельзя: нужно было быть героем, чтобы не отдать на растерзание оголтелой, алчущей крови своры, прячущегося парня.

Василий молча показал на сарай, и через две минуты голодный, исхудавший, измученный сын завбазой стоял перед счастливыми полицаями. Счастливы они были потому, что за поимку жида им полагалась бутылка водки, шоколад и консервы.

Ким подошёл к своему бывшему однокласснику, посмотрел ему в глаза, ухмыльнулся и осмотрел двор. Во дворе у Василия стояла огромная, старая, но ещё крепкая бочка. Она была пуста: раньше, до войны, жена Василия собирала в неё дождевую воду для стирки белья. Ким приказал выкатить бочку и поставить её посреди двора. Бочку поставили туда, куда велел старший полицай.

– А ну-ка, Додик, полезай-ка ты в эту замечательную бочку! – распорядился Ким.

Давид понимал, что полезет он в бочку или нет – это уже никакого значения не имеет и поэтому стоял не шелохнувшись.

– Не хочешь, жид, в бочку залезать? Ну, так мы тебя туда сами затолкнём. Разденьте жида!

Два полицая бросились к Давиду, который продолжал стоять не двигаясь. С него быстренько сняли изношенную за эти несколько месяцев одежду и голого затолкали в бочку.

Если вы думаете, что, как в сказке о царе Салтане, «засмолили, покатили и пустили в Окиян», вы ошибаетесь. Бочку не засмолили и никуда не покатили – ну не было в Черняхове океана. В бочку стали наливать воду прямо из колодца. Нужно сказать, что морозы стояли в то время года крепкие, поэтому и вода в колодце была ледяной: опускаясь в колодец, ведро разбивало корочку льда, которым покрывалась вода за считанные минуты.

Давид не издавал ни звука. Скрючившись, абсолютно голый, он сидел в бочке. Может, он помутился рассудком, а может, понимал, что ему оставалось жить считанные минуты. Кто знает, о чём он думал в те последние минуты своей жизни, но представить себе его мысли страшно, очень страшно… Мне почему-то кажется, что в эти последние минуты жизни он разговаривал с самим Богом:

«Господи, почему ты допускаешь это?»

«Потому что так нужно».

«Кому нужно, Господи?»

«Людям нужно, чтобы поняли люди, то от веры отходить нельзя».

«А я причём, Господи?»

«А при том, что жил ты, Давид, вольготно, законы божьи презрел, молишься вот только сейчас…»

«Но ведь другие молились чаще, а их тоже уже нет! Это несправедливо, и я не хочу умирать такой ужасной смертью, сидя в бочке. Почему, Господи?»

«Потому что пути мои неисповедимы…»

Больше Давид ничего не говорил и ничего не слышал. Бочку оставили стоять на морозе прямо во дворе. Утром, когда Василий, оставшийся в живых по доброй воле Кимки, осторожно вышел посмотреть что и как, он увидел страшную картину: вода в бочке превратилась в кусок льда, и сквозь толщу льда на него смотрели открытые глаза Давида. Его голова была запрокинута, а в глазах стоял немой вопрос: «За что, Господи?»

Глава четвёртая

Возвращение

Всё рано или поздно заканчивается, закончилась и эта страшная война. Домой, в разгромленный Черняхов, наряду со всеми выжившими в боях и вернувшимися из эвакуации, вернулся и бедный сапожник Хаим с женой, и жена бывшего обкомовского работника. Сам обкомовский работник погиб, и это было его великим счастьем: ему не суждено было узнать, какого монстра он вырастил. Мать Кима прошла всю войну и вернулась в надежде хоть что-то узнать о своём сыне.

Приехал и сын Хаима, Йосиф, который окончил войну в звании майора. Именно Йосиф и узнал от местных жителей о зверствах Кима: к тому времени тот как сквозь землю провалился. И жители рассказали Йосифу, как погиб его брат Давид, и как были убиты все евреи городка Черняхов. О преступлениях своего сына сразу узнала и мать Кима. Она не могла пройти по улицам городка: соседи показывали на неё пальцем, горожане, узнав в этой женщине мать преступника, кричали ей в спину страшные слова. «Смотрите, люди добрые, мать фашиста идёт», – раздавалось у женщины за спиной. И она, вжимая голову в плечи, добегала до соседней лавки, чтобы купить себе немного еды, и почти бегом возвращалась домой. Ни заслуги перед отечеством, ни награды, присвоенные ей по праву, не спасли женщину от позора: разве спрячешься за наградами, когда у тебя сын вырос подонком и убийцей? Бедная женщина, прошедшая всю войну, не вынесла людского осуждения, собрала оставшиеся пожитки и уехала в неизвестном направлении… Больше ни о ней, ни о её муже, обкомовском работнике, который пал на поле боя, никто и никогда в Черняхове не вспоминал. Как будто их никогда и не было. Вспоминали только Кима, но того и след простыл.

Только Йосиф не сидел сложа руки – он искал. Он искал своего одноклассника, одногрупника, предателя Родины и убийцу двоюродного брата. Он рассылал письма во все инстанции, куда только мог, но всегда получал отрицательный ответ: Ким как будто бы сгинул.

И вот однажды, когда Йосиф сидел в редакции, в своём кабинете, к нему зашёл знакомый ещё с войны корреспондент. Йосиф в это время писал очередные запросы на Кима. Знакомый корреспондент, взяв в руки письмо, прочитал его, посмотрел на студенческую фотографию и задумался. Потом нахмурился и ещё раз вгляделся в лицо Кима.

– Что-то не так? – спросил Йосиф товарища.

И услышал Йося историю, от которой у него закружилась голова, застучало в висках и захотелось выбежать на улицу, чтобы вдохнуть хоть один глоток свежего воздуха.

Знакомый Йосифа рассказал ему, что, когда по делам поехал в Коми АССР, попал в тюрьму: он писал статью о предателях Родины. Там ему рассказали, что в этой самой тюрьме сидел заключённый по имени Ким. Сидел совсем недолго. Почему недолго? Потому что его убили зэки. Странно убили, не как всех, не ножом и не заточкой. Его посадили в огромную бочку и залили эту бочку до краёв водой. Утром в бочке был кусок льда, и чтобы вытащить тело, пришлось вырубать его топором, по кускам. Охранники, которые обнаружили страшную находку, рассказывали, что сквозь прозрачную толщу льда на них смотрели раскрытые глаза убитого полицая. Лицо было искажено такой страшной гримасой смерти, что, когда его оттуда вырубили, прикрыли валявшейся рядом с бочкой одеждой. Одежда, как вы понимаете, принадлежала Киму: он сидел в бочке абсолютно голый…

Так и закончилась эта страшная история про сына обкомовского работника и двух братьев. Можно догадываться, откуда заключённые узнали о бочке: скорее всего, от самого Кима. Или это была страшная случайность, ибо пути Господни неисповедимы…

История третья

Пока я есть, ты – человек!

Глава первая

Меламед Моисей и его жена Броха

Жили-были в городке Черняхов меламед Моисей Гринштейн и его жена Броха Гринштейн. Вы не знаете, кто такой меламед? Ничего страшного в том, что вы не знаете, нет. Это слово давно не употребляется в разговорной речи. Оно пришло к нам из того времени, когда в городках и местечках были старые добрые еврейские школы. А меламедами звали учителей еврейских школ. Так вот, меламед Моисей Гринштейн как раз и был учителем в еврейской школе, которая располагалась прямо у него в доме. Домик был небольшой, но места всегда хватало всем его ученикам.

Реб Моше, как звали его ученики, был очень праведным евреем и молился с утра до ночи. В перерывах между уроками он тоже молился. Его жена, Броха, тоже молилась и благодарила Всевышнего за те милости, которые он ей отпустил: за чудесного мужа, за родителей, за мир во всём мире и за простых людей. Все жители Черняхова любили эту замечательную во всех отношениях пару. Когда по вечерам Моисей и Броха шли по улице, все евреи, встречавшиеся им на пути, почтенно здоровались с парой: их дети посещали маленькую еврейскую школу Черняхова и обожали своего учителя. Его таки было за что обожать: за доброту, за знания и за сердце, умеющее любить. Многие дети евреев Черняхова прошли через руки меламеда: он и сейчас имел двадцать сорванцов. С ними, с этими мальчишками, день за днём, несмотря на погоду и прочие катаклизмы, обрушенные на городок, он неизменно изучал Книгу Книг – Тору – самую главную книгу еврейского народа со времён великого еврейского пророка и его тёзки Моисея.

В отличие от других учителей, меламед Моисей Гринштейн пальцем не трогал своих учеников, а если он подходил к ребятам, то только лишь для того, чтобы погладить их по голове или угостить коржиками, которые большими алюминиевыми тазами пекла его жена Броха. О! Вы никогда не пробовали эти коржики? Ну как же, вы обязательно должны были попробовать знаменитые коржики Брохи Гринштейн! Это были лучшие коржики в округе: круглой формы, посыпанные корицей и сахаром, они источали такой аромат, что, когда Броха вынимала противень из печи, к её дому сбегались все мальчишки с улицы. Броха выкладывала на блюдо первую партию, ставила в печь вторую и с блюдом, полным горячих коржиков, выходила во двор. Через несколько секунд на блюде не оставалось ни одного коржика.

Но не только коржиками потчевала хозяйственная Броха учеников своего замечательного мужа: у Брохи была коза, и эта коза давала молоко. Молоко вообще полезная пища, а для полуголодных детей козье молоко было просто обедом в Раю: горячие, пахнущие корицей коржики да полстакана тёплого козьего молока – и дети могли дальше с головой уходить в учёбу.

А ещё у Брохи были курочки, которые имели обыкновение нести яйца. Именно эти яйца Броха и клала в тесто для коржиков. Возможно, поэтому оно и было такое воздушно-песочное и жёлтое-прежёлтое. Вы же знаете, что тесто для коржиков напрямую зависит от яиц, а у Брохи были прекрасные яйца, как, впрочем, и куры, и коза – как всё, за что брались её трудолюбивые натруженные руки. Броху часто приглашали богатые евреи Черняхова приготовить обед на шабес, так как она была отменным поваром. Что бы она ни готовила: гефелты фиш, кугл или чолнт – все знали, что лучше Брохи это мог бы сделать разве что сам Бог, если бы он увлекался кулинарией.

Так уж случилось, что своих детей у меламеда Моисея Гринштейна и его жены Брохи не было. Не дал Господь, что тут поделаешь. Но у меламеда Моисея не было и чужих детей: всех детей он считал своими. И Броха всех учеников своего мужа тоже считала своими. Часто, очень часто, когда Броха смотрела на своего мужа, глядящего в одну точку, она понимала причину его грусти: какой мужчина не мечтает о наследнике? Кто продолжит дело его жизни?

Она подходила к мужу, садилась в ногах на маленькую «тУбАреточку» и виновато смотрела на него снизу.

– Ничего, дорогая, ничего, – успокаивал Броху Моисей, гладя по голове, всегда покрытой чистой, выглаженной косынкой.

– Моисей, прошу тебя, не упрямься! – просила его Броха.

– Нет! – неизменно твёрдо отвечал ей муж.

– Моисей, я не могу смотреть, как ты смотришь на детей! Это мне Господь не даёт родить, а ты можешь быть отцом! Каким прекрасным отцом ты был бы своим детям, Моисей! Прошу тебя, дай мне Гет!

Гет – это «развод» по-еврейски. Когда муж давал жене гет, она получала от него бракоразводное письмо о двенадцати строках, в котором были указаны все подробности этого процесса. Если жена не могла родить мужу ребёнка, часто мужчина давал жене гет и женился на другой женщине. Именно на таком письме и настаивала бедная Броха, поскольку она так любила своего мужа, что не могла смириться с его грустными глазами и болью в сердце.

– Броха, ты моя Броха! Сколько раз я повторял тебе, что есть две причины, почему я не могу дать тебе гет! Первая: гет не даётся по принуждению, а то, что ты требуешь, именно принуждение и есть. И второе. Дорогая моя Броха, ты же знаешь, что браки заключаются на небесах! Когда я родился, Бог решил, чтобы у Моисея не было детей, а, значит, пусть так и будет.

– Моисей, я так люблю тебя! – говорила Броха, и из её глаз лились слёзы.

– И я люблю тебя, Броха, – неизменно отвечал жене Моисей.

Так они и жили пока…

Глава вторая

Верите ли вы в чудо?

Скажите, вы верите в чудо? Поймите меня правильно, это вовсе не риторический вопрос, потому что лично я в чудеса верю. Так вот, меламед Моисей тоже верил в Бога, а значит, он верил и в чудо. Господь услышал искренние молитвы супружеской пары: то ли ему импонировала щедрость Брохи, когда та кормила коржиками всю округу, то ли набожность самого Моисея, но чудо таки произошло: Броха забеременела, и через положенный срок на свет появилась девочка.

Ах, Боже мой, что это была за куколка: светловолосая от рождения, с прекрасными, широко распахнутыми голубыми глазами, девочка смотрела на этот мир и всегда улыбалась. Чему она улыбалась, вы спросите? А кто знает, чему улыбаются младенцы? Вы были младенцами и вы тоже улыбались, но разве вы можете вспомнить, чему конкретно вы улыбались? Видимо, тому счастью, что Всевышний послал вашу душу на Землю и вселил её именно в ваше тело!

Радости всего местечка не было предела: рождение девочки обговаривалось в каждой еврейской семье, и на семейном совете решалось, какой подарок сделать маленькой Сарочке. Девочке дали имя Сара, очень значимое имя для всего еврейского народа: если кто не знает, Сара была женой Авраама и родила ему Ицхака в возрасте, слава Богу, девяноста лет! Да к тому же имя Сара означало «княгиня своего народа» и как нельзя больше подходило новорожденной.

Пока всё еврейское население местечка праздновало день рождения Сарочки, в другой семье, нееврейской по происхождению, родился мальчик, шестой по счёту. Родители назвали мальчика Павлом.

Эти два события произошли на заре становления советской власти, которая сразу же взялась за уничтожение всех религий. Мальчика Павлика родители так и не успели крестить: двери маленькой церквушки закрылись на большой амбарный замок, а священник был сослан в Сибирь. Официально закрылась и еврейская школа меламеда Моисея Гринштейна. Теперь Моисей и его жена Броха молились тайно, чтобы никто, не дай Бог, не видел и не доложил о преступлении в органы советской власти. Но более всего Моисей страдал о том, что не мог больше обучать местечковых мальчишек Книге Книг, Торе. До городка дошли страшные слухи, что тех меламедов, которые продолжали своё «чёрное» дело даже не ссылали – просто расстреливали без суда и следствия. Так Моисей остался без средств к существованию. А семью нужно было кормить, поэтому ему ничего не оставалось делать, как идти за помощью к соседям. Соседи, уважавшие учителя, собрали деньги и купили ему лошадь. Старая кобыла была совсем ещё ничего: не бегала, конечно, но хотя бы ходила. К ней прицепили повозку, и так меламед Моисей получил новую специальность: он стал-таки извозчиком. Кто бы мог подумать, люди добрые, что Моисей станет извозчиком? И теперь, когда Броха по-прежнему брала табуретку, садилась в ноги к уставшему мужу, он с ещё большей нежностью гладил её по белоснежной, выглаженной косынке и говорил:

– Ничего, Броха, Ничего… Не святые люди горшки обжигают. Потерпи, родная.

Вскоре в жизнь городка пришло ещё одно новомодное слово – «коллективизация», и Моисею ничего не оставалось делать, как вступить в колхоз. Мало того, что меламед Моисей стал колхозником, он ещё и получил приличную должность: его назначили сторожем крупорушки. Вы опять призадумались? Вы не знаете, что такое крупорушка? Признаться, когда я читала дневник Идла Айзмана, деда Изи, мне показалось, что этот грамотный человек ошибся и что такого слова нет. Оказалось, такое слово есть: так называлось маленькое предприятие по очистке и переработки зерна. Итак, Моисей стал сторожить это предприятие.

Глава третья

Любовь

Пока шла коллективизация, жизнь бывшего учителя еврейской школы проходила точно так же, как и у всех жителей городка: жил, работал, тайно учил детей и по-прежнему любил свою семью. Сара подросла и превратилась в настоящую красавицу: все люди заглядывались на неё, восклицая: «Боже мой, таки Моисею и Брохе Бог послал такую красавицу! А шейне мэйделе! Повезло этим двоиим!» Женихов у Сарочки было хоть отбавляй! Ах, какие парни бегали за ней, но Сарочке до поры до времени не нравился никто.

– Чем тебе не нравится Мотл, дурочка?

– Папа, ты разве не видишь, что у Мотла не всё в порядке с головой?

– Ну и как ты это поняла, умница моя?

– У него носки разного цвета. Один чёрный, другой серый.

– А… Это важный аргумент в семейной жизни. А чем плох Шмулик?

– Папа, он такой странный!

– А в чём его странность, Сара? – вмешивалась в разговор Броха.

– Мамочка, ты бы хотела, чтобы папа мычал когда ты садишься на «тУбАреточку» и он гладит тебя по голове? Хотела бы?

– А что, Шмулик мычит?

– Мычит, мамочка. Я его спрашиваю: «Шмуль, который сейчас час?» А он смотрит на меня и мычит.

– Не может быть!

– Может, – вступается за дочку отец. – Он всегда мычал, когда стеснялся. Он мычит от стеснения, девочка моя. Но мне кажется, что он влюблён в тебя!

– А я его не люблю и никогда не полюблю. А если вы заставите меня выйти за него замуж, вообще пойду и утоплюсь. Или повешусь.

– Что она говорит, Брохл? Разве ты не знаешь, что это самый страшный грех для еврея, Сара?

– Самый страшный грех, папа, идти замуж любви, – отвечала родителям Сара и выбегала из дома.

– Ты видишь? – спрашивала Броха мужа.

– Да уж… – многозначительно отвечал Моисей.

– Хотя я и сама бы замуж за Шмулика не пошла. Да и за Мотю тоже… Я видела эти носки…

Однажды, когда Моисей возвращался с работы домой, а дело было утром, причём рано, он увидел свою единственную дочь Сару. Причём Сара была не одна. Сара шла за руку с Павлом, шестым ребёнком в семье, и не сводила с него влюблённых глаз. Моисей подошёл к паре, взял Сару за руку и молча повёл домой.

Что было дома, не осталось тайной ни для кого, так как оттуда попеременно слышались крики то Брохи, то Сары.

– Господи! – вопила Броха. – Пусть он будет хромой, слепой, с разными носками и пусть он мычит. Пусть он только будет еврей, Сарочка! Вэйзмир, за что нам это? Чем мы прогневили тебя, Господи! Когда мы успели так нагрешить, что ты нас так наказываешь?

– Мамочка, разве любовь – это грех?

– Грех, девочка, это когда любишь не того, кого надо! Как же ты будешь жить без хупы?

– Тс… – вмешивался муж. – Какая Хупа, Броха! Забудь про Хупу. Или ты хочешь, чтобы нас погрузили с твоими коржиками и отправили в места отдалённые?

– Молчу, Моисей, молчу…

– А раз нельзя Хупу, то разве обязательно, чтобы он был евреем? – умоляюще смотрела дочь на родителей глазами, полными слёз.

Практически то же самое происходило в семье Павла. Отец просто брал тяжёлый кожаный ремень и стегал парня, приговаривая:

– Я те покажу, жидовку! Что, нормальных девок в городе нет?

– Я люблю её, папа!

– Тю, любит он её! Чем это еврейки лучше наших, а?

– Да ничем! – рукой прикрывался от ударов ремня парень. – Я не знаю чем, я просто люблю её!

– Я те покажу любовь! Ишь, нашёлся, жених еврейкин!

Так продолжалось некоторое время. На Сару не действовали ни уговоры, ни запреты, ни запирание дверей. Сара полюбила впервые в жизни, и все доводы родителей казались ей мелкими и ненужными.

Как-то утром, вернувшись с работы, Моисей понял, что в доме что-то не так. Броха только встала и сидела на кровати в ночной рубашке.

– Где дочь? – строго спросил Моисей.

– Не кричи, разбудишь. Спит твоя дочь.

– Не спит. Её в комнате нет. И шкаф пуст.

Броха вскрикнула и побежала в комнату Сары. Всё было так, как сказал Моисей.

– Не доглядела, Готэню! – тихо, одними губами прошептала Броха и упала в глубокий обморок.

Всё местечко переживало побег Сары и Павла, однако Гринштейны стойко переносили своё горе. Потом тихо собрали свои пожитки и уехали на Херсонщину, к дальним родственникам, подальше от сочувствующих глаз и осуждения людей городка.

Глава четвёртая

Семья

Тем временем сбежавшие Павел с Сарой сели на поезд и поехали в Харьков. Почему в Харьков – понятия не имею, но видимо двум влюблённым было всё равно куда ехать. Молодые люди подошли к кассе и взяли билет на первый попавшийся по расписанию поезд. Они сидели в набитом людьми вагоне, прижавшись друг к другу, и чувствовали себя абсолютно взрослыми и невероятно счастливыми. По приезде они зарегистрировали свои отношения в отделении ЗАГСа, став законными мужем и женой, поступили учиться и получили маленькую комнату в общежитии.

Павел поступил в институт железнодорожного транспорта, а Сарочка поступила в педагогический институт на учителя. Сказать, что жизнь их была непростой – не сказать ничего: работали ночами, учились днём, времени на отдых совсем не хватало. Но они были молоды и счастливы. Одно беспокоило Сару: что случилось с родителями, почему они не ответили ни на одно её письмо? Если Павел как мужчина был спокоен, поскольку у его родителей было ещё пятеро детей, то Сара понимала, какая на ней лежит ответственность: она ведь была единственной дочерью своих родителей.

Как-то вечером, возвращаясь от ученицы, с которой Сарочка занималась дополнительно, заглянув в почтовый ящик скорее по привычке, нежели умышленно, Сара увидела конверт. Ей пришло письмо от соседей Моисея и Брохи, которым почтальон принёс очередное Сарино письмо. От них молодая женщина и узнала, что родители уехали на Херсонщину, а куда и к кому – то соседям было неведомо. Сара проплакала весь вечер, а утром ей стало плохо.

«Это от расстройства, любимая», – предположил Павел и повёз жену в больницу. Через полчаса Сара вышла из кабинета врача несколько растерянной. На вопрос мужа: «Что случилось и всё ли в порядке?» – Сарочка расплакалась и сказала, что скоро станет мамой.

Это известие несколько скрасило ощущение от письма, полученного накануне, но боль навсегда засела в её сердце. И когда ей было нестерпимо трудно, она садилась на маленькую табуреточку, как некогда делала её мама, прижималась к ногам мужа, и ей становилось легче.

Через полгода на свет появилось крохотное создание, девочка, которую назвали очень модным тогда именем – Ленина. Я даже не буду объяснять, в честь кого так назвали девочку, это и так всем понятно.

Шли годы, семья Павла и Сары уже жила в прекрасной квартире, Ленина ходила в самую лучшую школу, в которой работала и её мама Сара Моисеевна. Павел работал и обеспечивал семью. Всем вокруг казалось, что счастливее пары нет на белом свете. Друзья завидовали, знакомые причмокивали языками, и только соседка, одинокая симпатичная женщина Лариска, улыбалась странной улыбкой, когда, выглядывая из окна, видела, как счастливая семья идёт на прогулку.

Глава пятая

Война

Война пришла неожиданно и как-то сразу. Павел, как нужный и очень важный работник, инженер железнодорожного транспорта, получил бронь. Сара и Ленина хотели эвакуироваться, но не успели. Когда в город вошли немцы, а это было в октябре 1941 года, там сразу же стали создаваться специальные органы военного управления. Тут же появилась вспомогательная полиция из местных жителей для поддержания порядка в городе.

Жизнь евреев Харькова в принципе мало чем отличалась от жизни остальных граждан города, и Сара как-то успокоилась, ибо ничего не предвещало никакой беды. Да, её стали беспокоить частые отлучки мужа, но он говорил, что такое время и что надо подстраиваться под власть, чтобы не погибнуть. В ноябре началась регистрация граждан города, но для евреев почему-то был заведён отдельный список.

Павел часто оставался ночевать на работе, так как был объявлен комендантский час. Через какое-то время для еврейского населения города начался ад. К тому же маленькая Ленина сказала маме, что видела, как папа заходил к тёте Ларисе.

«Нет, перепутала дочка, ошиблась», – подумала тогда Сара. Так она думала, когда за ней и девочкой пришли полицаи и сообщили, что лояльный к немецким властям Павел проявил бдительность, заявив, что его жена и дочь – евреи.

Так она продолжала думать, когда соседи вырвали девочку из рук полицаев, заявив, что папа у неё украинец.

Так она думала, когда её, полураздетую и изнасилованную, везли в лес с такими же несчастными еврейскими женщинами, стариками и детьми…

Так она думала, когда их заставили снять остатки разодранной одежды и встать у рва.

Так она думала, когда полицай навёл на толпу обнажённых, абсолютно беззащитных людей дуло автомата.

Так она думала, когда раздался треск автоматной очереди. Больше Сара думать не могла. Сары больше не было среди живых. Её душа воспарила надо рвом, в котором лежало её тело, и она, душа, увидела Свет. Ей стало легко-легко, ибо Душа, потерявшая тело, становится практически невесомой. Свобода! Вот она, долгожданная свобода! Полёт! «Я возвращаюсь! – ликовала Душа. – Домой…»

За «героический» поступок Павла приняли работать в гестапо и ставили в пример тем, кто покрывал своих еврейских родственников. После освобождения Харькова, в августе 1943 года, он исчез, оставив Лариску на растерзание соседей. Лариска начала пить. Пьяная, в одной сорочке, она высовывалась из окна и орала на всю улицу, что её мужик – предатель Родины и баб. Однажды ночью к подъезду дома подъехал чёрный воронок, люди в чёрных кожанках поднялись в квартиру, вывели пьяную женщину и увезли в известном всем направлении как пособницу полицая.

Глава шестая

Лея

Вам интересно знать, что случилось с маленькой Лениной, которая волею судьбы оказалась без матери и без отца? Слава Богу, у девочки всё сложилось, как нужно. Она долго скиталась, её прятали сердобольные люди по подвалам и чердакам, кормили кто чем мог: уж очень она была хорошенькая! Ленина унаследовала мамину красоту: она была белокурой от природы и у неё были такие же голубые глаза, как у её мамочки. После окончания войны совершенно случайно она попала к еврейской бездетной семье из Польши: пожилая пара удочерила Ленину, дав ей прекрасное имя Лея.

В пятидесятые годы, когда стал возможен переезд в Землю обетованную, семья получила разрешение на выезд и без особого сожаления покинула Родину. Лея окончила институт, преподавала иврит, и если вы подумали, что на этом история закончилась, вы глубоко заблуждаетесь. В 90-е годы Лею послали на три месяца в командировку в Советский Союз, в город Самару. Женщина поселилась в гостинице, что находилась недалеко от центра, где проходили занятия, и у неё была прекрасная возможность ходить пешком до работы и обратно. Проходя по улицам города, она на каждом углу видела нищих, просящих подаяние. Лея останавливалась, давала денежку и шла себе дальше. Особенно ей было жалкого одного старика, который сидел на голой земле и тихонько поскуливал. Перед ним стояла стеклянная банка, в которую жалостливые прохожие кидали копеечки.

Коллега по работе рассказала, что этот мерзкий, вонючий старик – сумасшедший, местная знаменитость. Когда у него в банке собиралось достаточное количество денег, он плёлся в ларёк, покупал самое дешёвое вино и выпивал его прямо сразу, за углом. После чего, шатаясь, шёл за город, в лес и долго кричал. Его забирала и милиция, и скорая помощь, его пытались положить в психушку, но он каждый раз удирал, собирал деньги на бутылку и бежал в лес.

Лея подошла к старику и положила в банку довольно крупную банкноту.

Старик сначала не понял, что это за счастье привалило, потом поднял бесцветные глаза на Лею, схватил банку и, крепко прижав её к себе, бросился бежать, испугавшись, что сейчас женщина опомнится и бросится отбирать деньги. Лея быстрым шагом пошла за ним. Зачем ей это было нужно, она не понимала: её вёл скорее инстинкт, чем разум. Старик добежал до соседнего ларька, купил чекушку, вышел из магазина и, не отходя от ларька, наполовину опорожнил её. Потом грязными руками вытер губы, закрыл бутылёк, засунул его в карман страшного, грязного пиджака, подошёл к забору и, расстегнув ширинку, бесстыдно сделал своё дело.

«Зачем я здесь? Зачем я иду за этим стариком? Почему он пугает и притягивает меня одновременно?» Эти и другие вопросы крутились в голове Леи, когда она шла за этим алкоголиком. Через полчаса они дошли до леса. По всему было видно, что старик знал, куда он шёл. Беспокойство окутало женщину с головы до ног, стало нестерпимо холодно, но она шла за этим странным стариком, как приговорённая.

«Поверни назад, дурочка», – мысленно приказывала она себе, но продолжала идти за стариком, который шёл не оглядываясь и не прислушиваясь. Ему было плевать на весь мир. Он шёл туда, где, как ему казалось, его ждали. Всегда.

Наконец этот полупьяный, страшный старик остановился около небольшого холма. Достав трясущимися руками недопитую бутылку и опорожнив её, он лёг у подножья этого холма. Лея не двигалась. Она смотрела на лежащего полураздетого нищего и вдруг услышала вой. Нет, это был не вой, это был вопль, который напоминал вой. Лее стало плохо, ноги подкосились, и она осела на Землю. Женщина схватилась за голову: она не могла разобрать ни единого слова в этом страшном, непонятном и нечеловеческом вое. А сердце! Что творилось с её сердцем? Оно стучало так, как будто готово было выпрыгнуть из груди… Лея отпустила голову и прислушалась: ей наконец, удалось разобрать два слова. Всего два слова, которые с хрипом вырывались из груди старика.

«Сара! Ленина!»… Молчание. «Сара! Ленина!»… Молчание. «Сара, Ленина!» Тишина…

Память – странная штука… Она властвует над нами, хотим мы того или нет. Не мозг, а именно память, невидимая, но ощутимая субстанция возвращает нас к тому, о чём порой не хочется вспоминать. И ты просишь её: «Уйди! Дай жить! Ты не нужна мне! С тобой нескончаемая боль!» Память же тихо-тихо, чтобы слышал только ты, отвечает тебе: «Зато, пока я с тобой, ты остаёшься человеком…»

История четвёртая

Мамы

Глава первая

Счастье

«Ах, какое счастье, когда всё складывается так, как хочется!» – думала Хана Коломиец, замешивая сдобу на пироги. «Как жаль, что отец девочки, дорогой мой Изя, не дожил до этого счастья…»

Воспоминания о муже бередили душу Ханы, но они были настолько светлыми и чистыми, что не позволяли ей плакать. Руки делали привычное дело, а воспоминания грели её сердце. Она вспоминала и своё знакомство с красавцем Изей Коломийцем, на которого заглядывались все незамужние девушки городка, и как её пришли сватать родители Изи, и саму свадьбу…

О, это была чудесная свадьба! Молодым желала счастья вся округа, раввин синагоги реб Шмуэль сделал Хупу, а под Хупой Изя сказал ей то, что говорят все еврейские мужья, надевая кольцо на указательный палец невесты: «Вот ты посвящаешься мне в жёны этим кольцом по закону Моше и Израиля».

Потом было рождение дочерей: старшей, Этеле, Изиной любимицы и младшей, Таньки, которая всегда больше тянулась к маме. Именно поэтому, когда болезнь слишком быстро унесла Изю, Хана, видя страдания Эти, всю свою любовь направила в эту сторону, не забывая, конечно, о своей Танечке.

Так, тесто готово, пусть подходит. Хана обернула миску чистой белой тряпочкой и поставила на тёплую печь. Пока тесто дозревает, нужно натереть яблоки и потушить капусту. Часть теста пойдёт на халы. Во всех еврейских домах местечка Черняхов хозяйки к Шабесу пекли халы, но таких вкусных хал, какие выпекала Хана, не делал никто. Щедрая, она раздавала рецепт теста всем, кто её просил, делилась секретами своего кулинарного мастерства с соседками, но такие изумительные халы были по-прежнему только у Ханы Коломиец.

– Хана, ты что-то не договариваешь? Я сделала всё по твоему рецепту!

– Яйца были свежие?

– Конечно! Это только Ривка кладёт в тесто прошлогодние яйца. У меня всегда свежие.

– Закваску добавляла?

– А то как же!

– Свежую?

– А то как же!

– Должна быть свежая.

– Хорошо, пускай будет свежая.

– Халу отделила?

– Спрашиваешь…

– Ну, тогда не знаю… Любовь положила?

– Тю! Какую любовь?

Но Хана была твёрдо уверена, что пища, приготовленная с любовью, не только имеет неповторимый вкус, но ещё и целительна для тех, кто её ест. Любовь – непременная составляющая любой еды, и не добавить в приготовление кусочек сердца означало, по мнению Ханы, лишить семью радости, когда та сядет трапезничать.

Капуста получилась вкусной, яблоки были натёрты, тесто подошло. Нужно как следует, но очень осторожно, придавить его, вымесить, почти не касаясь руками, дать ещё раз подойти, и можно печь пироги.

Для приёма гостей всё было готово: гостей сегодня будет видимо-невидимо! Придут все те, кто захочет поздравить Этю с окончанием Житомирского сельскохозяйственного института. Её девочка, её старшая дочь, получила диплом! Как же тяжело было Хане учить дочку одной, когда на подходе Танька! Таньке ведь тоже образование нужно дать – об этом так мечтал Изя! «Наши девочки обязательно должны стать высокообразованными, Хана. Если мы не смогли, так пусть хоть они…» Это и было его завещанием. И тогда Хана дала мужу слово, что выучит дочерей, чего бы ей это не стоило. Первую часть завещания она выполнила, поэтому с радостью и гордостью за свою старшую дочь, Хана накрывала стол, ожидая гостей.

Но вы, дорогие читатели, не подумайте, что Хана Коломиец только и делала, что пекла пироги и возилась в доме. Что вы! Хана Коломиец была великой труженицей: знаменитой на всю область дояркой. Хана прославила родной колхоз своими двенадцатью коровами, из которых особенно отличились две: Красавка и Лилия. За трудовой подвиг все три красавицы были приглашены на сельскохозяйственную выставку не абы куда, а в саму Москву! Когда я говорю «все три», я имею в виду Хану, Красавку и Лилию. Мало того, Хана была представлена к награде, но так её и не получила. Зато женщина получила большую премию, на что и смогла выучить дочь.

Слава Богу, колхоз этот был передовым не только по своей, Житомирской, области. Он был известен на всю Украину. Люди жили дружно, радовались успехам детей, праздновали свадьбы, вместе провожали родных в последний путь. Вот и сегодняшний праздник – это не только праздник Ханы: это общий праздник, и в доме будет столько гостей, сколько сможет вместиться. Скамеек и пирогов хватит на всех!

Ах, какое счастье! Председатель колхоза Иван Савельевич походатайствовал, чтобы Этеле получила направление в свой родной колхоз – ему очень нравился красный диплом девушки. К тому же и агроном колхозу был нужен позарез.

«Ничего, что еврейка, – размышлял Иван Савельевич. – Евреи, если уж берутся, дело делают исправно, честно. А мы её тут замуж выдадим, чтоб не удрала. Предыдущая агрономша сбежала ровно через два месяца, за мужем из “Правды” А тут уж я похитрее буду. Привяжем! Конечно, не факт, что получится с назначением, но попробовать стоит».

Жизнь в колхозе становилась всё лучше и лучше: на трудодень колхозники уже стали получать деньги, настоящие рубли, в лавку стали завозить новые товары, хотя с одеждой по-прежнему было трудно. Но в городке был великолепный портной, поэтому все местечковые модницы щеголяли в новых платьях от самого Аарона Бурштейна. Ах, как он шил! От Аарона Бурштейна все выходили графами и графинями в смысле одежды.

Хана Коломиец модницей не была, но девочек своих одевала прилично, особенно Этю. Ну как же, не у всякой доярки дочь в институте училась! После аккуратной Эти вещи попадали к Таньке, но на ней они просто горели. Так что обе дочери выходили Хане в копеечку. Но к этому празднику Хана заказала платье у Аарона и себе. Нарядное, оно висело на плечиках и ждало своего часа.

Ах, какое счастье! Все говорили о том, что Германия стала другом Советского Союза! А то нет-нет, да и проходит слушок о войне. А война, как известно, в планы колхоза никак не входила: люди только-только начали жить по-человечески.

«Только бы Этиного жениха уже демобилизовали из армии! – думала Хана. – Хороший парень из приличной семьи. Да и любят дети друга-друга с самой школы. Ничего, Изенька, приедет Мойшик, поженятся они, детишек нам нарожают, и будет ещё большее счастье. Только ты, муж мой, попроси у Господа, чтобы всё сложилось у мальчика! А то вдруг не успеет приехать, и Этя найдёт себе кого не нужно! Смотрю я, как на неё Ющенко-то Алёшка из соседней деревни смотрит. Прямо сверлит взглядом. Не ровен час испортит девку! Что ты, Изя, это я к слову. Она у нас знаешь какая! Умница и красавица. А этого Алёшку я на порог не пущу», – жаловалась Хана Изиному портрету, что висел на самой видной стене в большой комнате. Так разговаривала Хана с мужем каждый день, перед тем как лечь спать.

Глава вторая

Свадьба

Недолго радовалась Хана счастливой жизни. Случилось всё то, чего она боялась: Мойша так и не успел демобилизовался из армии, Этя получила назначение не в свой колхоз, а в соседний, и, наконец, за ней стал рьяно ухаживать тот самый Алёшка Ющенко. Он дарил ей цветы, встречал с работы, провожал до дома, где Этя снимала комнату, и вскоре сделал ей предложение.

Алёшка Ющенко был редким красавцем. К тому же он был умён и хорошо знал литературу. Родители его, зажиточные крестьяне, которым каким-то непостижимым образом удалось пережить всё то, что советская власть творила с кулаками, встали в позу и воспротивились неудачному, с их точки зрения, выбору сына. При родителях Алёша называл Этю Любой, а она не очень-то и сопротивлялась: Люба, так Люба. Мама Алексея плакала, причитала и, глядя на еврейскую красавицу, пыталась отговорить сына от необдуманного шага. Отец один раз даже за ремень схватился и пару раз огрел непокорного сына по спине, но тот не сдавался.

«Ты хочешь иметь чёрную жизнь?» – спрашивали родители сына. – Пойми, дурень, жиды – они такие! Они хитростью проникают в нормальные дома и рожают еврейских детей. У них национальность-то по матери идёт. Твои дети, рождённые от этой еврейки, тоже будут евреями! Одумайся, сынок!» – причитала мама.

«Какая разница? – искренне не понимал сын. – Они ведь будут украинцами по отцу! Ну и пусть, что по маме они будут евреями».

«Ты не понимаешь! Ты у них вечным халуем будешь, дурак! Знаешь, как эти еврейки из мужиков подкаблучников делают? В два счёта! Смотри на Натаху Бутко! Чем не невеста? А Нинка Самохина! Красавица! Сам бы женился!» – уговаривал отец.

«Придурок! Самохина ж русская! Так уже какая разница?» – возмущалась мать отцовскому вкусу.

«Ну, знаешь, русская – это ещё куда ни шло. Жидов нам только в родне не хватало», – спорил отец и грозно смотрел на сына.

«А и правду отец говорит, сынку. Всё ж русская лучше! Смотри, у нас и свиньи, и куры, и коровы, всё своё, хозяйство вон какое. Нужны ей будут наши свиньи! Агрономша сраная, подумаешь! Ручки белые! Не будет тебе, сынок, нашего родительского благословения», – поддакивала отцу мать.

То же самое происходило и в доме Ханы.

«Подумай, доченька! Миша вернётся рано или поздно, поженитесь, детишек нарожаете! Работай себе! Иван Савельевич сказал, что перевод тебе всё равно сделает. На черта он тебе сдался, этот Алёшка, с его мамашей и их свиньями? Ты хоть видела их?»

«Кого, свиней?»

«Ты мне голову не морочь. При чём тут свиньи? Родителей твоего женишка. Заставят они тебя помои выносить – будешь знать. Я тебя разве для этого учила?»

«Мамочка, нравится он мне, понимаешь? А с Мишкой… Это в нас детство играло. Ну, пожалуйста, не мучь меня!»

«Пожалеешь, Этя. Ох, попомни моё слово! Когда мать не права была? Разве ж было такое? Танька, хоть ты сестре скажи!»

«А что я ей скажу, мама? Оставь ты свою Этю в покое. Всё равно сделает, как хочет!»

«А ты что молчишь, Изя? – обращалась плачущая Хана к портрету. – Ты разве не понимаешь, что она с ума сошла? Да они, эти Ющенки, евреев на дух не переносят. Все так говорят!»

Но Изя молча смотрел на своих девочек и лишь иногда Хане казалось, что он с грустью покачивает головой.

Свадьба была невесёлая. Сторона жениха держались особняком, еврейские гости чувствовали себя не в своей тарелке. На столе в огромном блюде стояла жирная жареная свинья с мёртвым оскалом, как символ чего-то очень страшного. Хана скромно попросила убрать свинью со стола, так как на свадьбе будут евреи, которые, как известно, свинину не едят, но сватья лишь усмехнулась и вставила свинье в пасть веточку петрушки. Пришлось накрыть другой стол для евреев. И всю свадьбу отец и мать Алексея, проходя мимо сына, шептали: «Вот, началось! Они с нормальными людьми даже за стол сесть не могут!»

После свадьбы молодые переехали в соседнюю Львовскую область, в колхозное село, подальше от всех.

Молодая семья жила дружно, Хана в их жизнь не вмешивалась, но и с родителями Алексея практически не общалась. Дети ездили в гости к родным, благо недалеко было, и почти всегда возвращались домой расстроенными. Но ничего не могло омрачить их счастья, к тому же в молодой семье случилась радость: Этя забеременела. В положенный срок она родила сына, но имя мальчику так и не успели дать, потому что началась война.

Глава третья

Сын

Весь городок был на ногах. Как же, беда пришла откуда не ждали! Никто толком не знал, что такое эта война, разве что старики, воевавшие в Первую мировую. Но даже они не могли себе представить, что ужасы той войны не пойдут в сравнение с ужасами этой, предстоящей…

Фашисты взяли село, где жили Этя и Алексей Ющенки, практически без единого выстрела. А тут ещё вернулись те, кого советская власть за «заслуги» сослала далеко-далеко, в лагеря. Из этих «возвращенцев» немцы и набрали старост и полицаев. Никто их насильно не принуждал: люди, а вернее нелюди, сами приходили и просились на службу к фашистам.

Алексей был мобилизован в армию ещё до прихода немцев, и перед самым уходом упросил Этю поехать с ребёнком к его родителям. «Этя, там тебе будет спокойнее, а я буду здесь спокоен за вас», – сказал он жене. До села уже доходили слухи, что творят немцы с евреями.

Ночью, когда все спали, Этя завернула малыша в одеялко, наспех покидала вещи в сумку и пешком пошла в то село, где жили родители мужа. Вы думаете, молодой женщине было не страшно идти с младенцем на руках и с сумкой? Ещё как страшно, но она шла, ибо понимала, что должна спасти малыша, чего бы ей это ни стоило. Этя обещала Алёше, что спасёт мальчика, а она привыкла выполнять свои обещания. Эте повезло – её подобрала какая-то случайная подвода, и перед самым рассветом она подошла к дому свёкров. Уставшая женщина постучала в окно. Прислушалась: в доме было тихо. Постучала ещё раз, сильнее. Вспыхнул свет, и в окне показалась голова свекрови. Потом голова пропала и Этя, оставив сумку под окном, подошла к двери. Дверь открылась и на порог вышла женщина, укутанная в шаль.

– Чего тебе? – зло спросила свекровь.

– Это я, Этя! – женщине почему-то показалось, что свекровь её не узнала.

– И шо, шо Этя? Ты откуда взялась с утра пораньше?

– Я очень устала. Можно, мы войдём, мама?

– Какая я тебе мама? Ишь, мама! На тебе, мама! Пошла отсюда, жидовская морда!

– Что вы такое говорите? Я же Этя, жена Алёши, а это внук ваш!

– И шо, шо жена? У него таких жён знаешь, сколько будет!

В дверном проёме появился свёкр. Мрачным взглядом он посмотрел на невестку и сказал жёстко:

– Пошла откуда пришла! Внук, говоришь? Нам это жидовское дитя не нужно.

Так и сказал. А потом добавил:

– И чтоб духу я твоего не видел!

Потом зло посмотрел на жену и сказал:

– А ты двери закрой. На хватало, чтобы немцы прознали, что мы у себя жидов прячем.

И они захлопнули дверь перед убитой горем Этей. А тут ещё и малыш, как назло, заплакал. Этя отчаянно стала колотить кулаком в дверь, но ей ответила лишь тишина своим зловещим молчанием. Этя присела на скамейку, чтобы покормить орущего мальца. Он был в мокрых пелёнках, и Этя, достав из сумки сухие, прямо на скамейке перепеленала мальчика. Малыш сосал грудь, а Этя смотрела на сына и слёзы текли по её щекам. Измученная и убитая горем молодая женщина встала, устало взяла сумку и пошла, что называется, куда глаза глядят.

На окраине села, в ветхом, покосившемся от старости доме, который больше напоминал сарай, жила селянка Горпина. Она всегда жила на отшибе, и люди её недолюбливали. А недолюбливать Горпину было за что: у неё было шестеро детей от разных мужей. Порядочные женщины Горпину презирали и сторонились: они совсем не были уверены в том, что Горпинины дети не имели отношения к их мужьям. Сказать, что Горпина жила бедно, – не сказать ничего: дети ходили в лохмотьях, донашивая одежду друг за другом, питались абы чем, но были очень дружны между собой. Они понимали, что когда весь мир сплотился против них, то хотя бы внутри их маленького, необустроенного государства должен быть мир и покой. Жалостливые соседи, видя этих оборвышей и понимая, как им не повезло с мамашей, подкидывали детям поношенную одежду и какую-то еду.

Сама Горпина работала в колхозе учётчицей и плевать хотела на все пересуды односельчан.

«Моя жизнь, как хочу, так и живу! Мой чемодан: кому хочу, тому и дам! От кого хочу, от того и рожаю!» – говорила она всем, кто её как-либо задевал в разговоре.

Этя подошла к полусгнившей двери Горпининого дома и робко постучалась. Через пару минут на крыльцо выскочила Горпина и, увидев измученную Этю с младенцем на руках, аж присела. Потом спохватилась, забрала свёрток и понесла его в дом.

– А ну, девка, садись, рассказывай! Ты никак Ющенковская невестка будешь?

Этя села на табуретку, так как на всех горизонтальных поверхностях спали Горпинины дети, и стала рассказывать. А потом так и заснула, сидя.

Проснулась Этя через часа два на старом, покосившемся диване. А может, это и не сон был, а просто обморок? Она не понимала, ни где она находится, ни почему на неё смотрит столько детских глаз.

«Сын!» – пронеслось у неё в голове, и женщина села, ища глазами сына.

Горпина с ребёнком на руках подошла к Эте.

– Как малыша звать-то?

– Пока никак, Горпина. Не успели зарегистрировать.

– Виталиком будешь! – сказала Горпина малышу.

– Почему Виталиком? – растерянно спросила женщину Этя. – Мы хотели назвать сына Изей, в честь папы…

– Ты что, девка, с ума сошла? Немцы вокруг, какой Изя? Или ты не слышала, что с вашими делают? Сказала, Виталиком будет, значит, Виталиком. Тебя Этя зовут, так? Ты вот что, послушай меня и не перебивай.

Этель протянула руки к малышу, но Горпина отодвинулась.

– Сядь и послушай меня. Двоих я вас спрятать не смогу – заложат добрые соседи, как пить дать заложат. Тогда и меня, и моих детей убьют – никого не пожалеют. В соседнем колхозе всех евреев поубивали. А тех, кто прятал ваших, – посреди деревни повесили и снимать не разрешили. Висят себе, воняют. Мне моих детей жалко, но и твоего тоже жаль. Ты, девка, иди себе, в лес иди, может, к партизанам выйдешь. Я твоего Виталика у себя оставлю, скажу мой это. Детям велю сказать, что у них братик народился. А когда война закончится, а она, говорят, скоро закончится, так ты и приходи за сыном-то. Поняла?

Этя безжизненно смотрела на свёрток, сопящий на руках у Горпины. Она не понимала, о чём говорила эта женщина: почему она должна отдать ей своего сына? Боль от того, что мать и сестру, возможно, убили как-то сразу отошла на второй план. Этель не мигая смотрела на Гарпину, и со стороны казалось, что Этя продолжает спать с открытыми глазами.

Горпина набрала из алюминиевой кружки в рот воды, подошла и прыснула Эте в лицо. Этя, вздрогнув, очнулась.

– Поняла, я спрашиваю? Ты не переживай, где шесть ложек, там и седьмой место будет.

– Ты не вернёшь мне сына…

– Я не верну, только если ты не придёшь за ним. Слово даю.

Этель встала, отряхнула помятую юбку, взяла ребёнка на руки.

– Мне покормить нужно.

– Корми. Подожди. Дети, идите сюда.

Все дети подошли к матери. Она зачем-то выстроила их по росту, потом села на табурет и строго сказала:

– Дети. Это ваш брат. Его зовут Виталик. Я его недавно родила. Что бы ни случилось, помните: это ваш брат. Если скажете, что он не ваш брат, нас всех убьют. Поняли? Как зовут вашего младшего братика?

– Виталик, – хором ответили дети матери.

– А теперь идите. Брысь отсюда. Дитя покормить нужно.

Этель покормила малыша, и распеленала его. Осмотрев всего, она поцеловала его головку, ручки, ножки. Потом запеленала и уверенно отдала сына Горпине.

Горпина принесла Эте какой-то сверток, засунула в сумку.

– Это еда. Много дать не могу, сама понимаешь.

– Понимаю. Спасибо.

– Иди, девка, а то, не ровён час, на беду нарвёшься…

Этя шла по лесу и ничего перед собой не видела. Её глаза оставались сухими, а сердце разрывалось от горя.

«Господи! – молилась она мысленно. – Не оставь моего мальчика! Сохрани его для меня! Всё что хочешь сделаю, только сохрани! Прошу тебя, Господи! У меня никого больше нет. Маму с Танькой убили, Горпина сказала, что всех евреев в соседнем местечке поубивали, проклятые. Сохрани моего Виталика, Господи!..»

Этель подошла к лесу. Прямо на опушке стояла скирда соломы. Этя, недолго думая, залезла в эту скирду и крепко-крепко заснула. Когда проснулась, была ночь. Этя пошла в лес. Всю ночь она бродила по лесу, чтобы найти партизан, но все её поиски закончились безуспешно, и Этель вернулась к скирде. Так она жила в скирде несколько дней. Продукты, положенные Горпиной в сумку, давно были съедены, но скирда стояла почти в лесу, а в лесу, как известно, растут ягоды: черника и земляника, благо был сезон. Ещё Этя ела какую-то траву, которая казалась ей съедобной, и кору с деревьев. Она потеряла счёт дням. Наконец женщина приняла решение не возвращаться в скирду, а идти, куда глаза глядят. И если она нарвётся на немцев, пусть так и будет.

Долго блуждала Этель по лесу. Она уже была на грани помешательства, когда её заметили окруженцы. Полуживую Этю повели на допрос к командиру, но женщина почти ничего не понимала из того, о чём её спрашивал офицер. Этю отвели в землянку и уложили спать. Утром допрос повторили и, как ни странно, ей поверили. А после того, как Этя рассказала обо всём, что с ней произошло, она, наконец, заплакала. Плач перешёл в крик, и солдатам ничего не оставалось делать, как зажать руками её орущий рот. Этя кусалась, вырывалась и продолжала орать. Вся боль её души была в этом крике, вся её ненависть к фашистам и к свёкрам была в этом крике. Вся её любовь к сыну и к погибшим родным была в этом крике. Командир обхватил её руками, крепко прижал к себе, и женщина потихоньку успокоилась. Несколько дней после случившегося Этя не могла разговаривать, а потом привыкла жить с постоянной болью. Боль стала её неотъемлемой частью, её второй половиной. Страшно было то, что ненависть к свёкрам почему-то перешла в ненависть к мужу, и бедная Этя не знала, что ей с этим делать. Через какое-то время окруженцы начали прорываться к своим, к ним примыкали затерявшиеся в лесах группы, они вступали в бои, вели счёт потерям, совершали диверсии, в общем, действовали, как настоящий партизанский отряд.

Однажды, совершенно случайно, в завязавшемся бою был убит какой-то важный немецкий чин, везший в штаб важные бумаги. Прорвавшись к своим, окруженцы отдали эти бумаги, которые на самом деле оказались ценными, а Этю устроили работать в госпиталь, где умная, толковая женщина получила вторую специальность. Так она и проработала медсестрой всю свою оставшуюся жизнь.

Глава четвёртая

Это наш брат!

Много снято фильмов, в которых показывали, как люди прятали у себя евреев и еврейских детей. Это и «Корчак», и «Храброе сердце Ирены Сэндлер», и «Список Шиндлера». Хочется низко поклониться в ноги тем, кто жертвуя собой, своей семьёй, своими детьми не потерял человеческий облик. Этим люди и отличаются от животных. Мир природы суров, но иногда случаются чудеса, и одни животные берут себе на воспитание совершенно другой вид. Делается это не потому, что у одного вида возникают чувства к другому виду: это вопрос выживания. И в этом вопросе животные иногда оказываются человечнее людей.

Вернёмся к Горпине и её детям. Всё было бы не так плохо, даже несмотря на то, что еды было мало и что дети по-прежнему ходили полуголодные и полураздетые. С этим можно было бы смириться, но как смириться с тем, что сосед Горпины, увидев женщину с очередным младенцем на руках, желая получить обещанный немцами паёк, пошёл в комендатуру и рассказал о своих подозрениях старшему полицаю Стёпке.

Староста и полицаи явились к Горпине и забрали её с собой, чтобы узнать, правда ли то, что она прячет у себя еврейского ребёнка. Горпина стояла на своём, говоря, что только что родила, а молока нет потому, что голодно, а ещё потому, что шесть ртов накормить нужно. Тогда полицаи пошли к детям. Дети, завидя старосту с командой, попрятались в доме. Но дверь была такая ветхая, что выбить её ногой не представляло никакого труда для сильного, упитанного мужика, каким был полицай Стёпка.

Детей вывели во двор. Старшая дочка Горпины держала на руках свёрток.

– Чей ребёнок? – брезгливо спросил Стёпка у девочки.

– Наш, дядя Степан. Мамка недавно народила.

– Врёшь, маленькая паскуда. А ну, говори правду!

– Правда, наш. Виталик это.

– А ну, разверни!

Девочка трясущимися руками развернула ребёнка. Полицай и староста подошли и посмотрели на малыша. Мальчик лежал, улыбался беззубым ртом и сучил ножками.

– Посмотри, Степан, чёрненький?

– Да нет, белёсый.

– Глянь на писюн, Стёпка.

– Нормальный писюн. Необрезанный.

– Я же говорю, дядя, что это наш. Евреи – они такие противные: чёрные, обрезанные, – зацепилась за слова девочка, которой было четырнадцать лет.

– Ишь ты, понимает! А ты что скажешь? – староста обратился к мальчишке лет восьми.

– Что?

– Ты мне ещё почтокай, засранец! Это ваш брат?

– Наш, дядя.

– Кто вам его принёс?

– У мамки народился.

– Мамка титькой кормит?

– У мамки молока нет. А так бы кормила.

Полицай взял мальчика за ухо. Мальчишка заплакал.

– Правду говори, скотина!

Полицай скрутил ребёнку ухо. Один из старших мальчиков набросился на полицая.

– Оставьте его! Сказали, наш он. Виталиком зовут! Евреи так детёнышей не называют!

– Ах ты, щенок! – сбросил с себя пацана полицай и стеганул его, лежащего в пыли, плетью. Мальчишка взвыл от боли.

– Наш он! Наш он! – кричал парень, а садист Стёпка хлестал его, извивающегося, кнутом.

Малыши заплакали, старшая девочка бросилась защищать брата, но удар кнута сбил её с ног, и она упала на землю. Все дети заголосили хором:

– Наш он! Мамка народила! Виталькой зовут. Беленький! Писюн нормальный…

Ничего не добившись от детей, Стёпка и староста убрались со двора. Дети помогли встать избитому брату, взяли малыша и пошли в дом. Через час домой пришла, вернее, приползла Горпина. На ней не было живого места: вся в кровоподтёках и синяках, в зубах зияла дыра, а изо рта тоненькой струйкой стекала кровь. Превозмогая боль, она кинулась к малышу, схватила его на руки и крепко прижала к себе…

Глава пятая

Жизнь продолжается

Хана Коломиец с Танькой, к счастью, не погибли. В первые же дни войны они успели эвакуироваться, и после освобождения Украины от фашистов одними из первых вернулись в родной городок. То, что они увидели по возвращении, ввергло их в шок: некогда цветущий городок был превращён в руины. Все евреи колхоза, не успевшие эвакуироваться, были убиты: одни сожжены заживо, другие расстреляны в близлежащем лесочке, третьих просто закопали живыми. Всем имуществом, оставшимся после убийства евреев, пользовались местные жители. Того местечка и того колхоза уже практически не было на карте Земли. То есть его и так не было – слишком уж он был мал – а тут его ещё не стало и в реальности.

Что такое эти еврейские местечки, штэтлы? Разве это дома? Разве это сады? Прежде всего, местечки – это люди, которые их населяют, а поскольку не стало людей, пропали с лица Земли и штэтлы.

С огромными трудностями Хана с дочерью заняли квартиру, некогда принадлежащую дяде Ханы. Как и все остальные евреи, он навсегда остался в лесу, и когда после войны стали раскапывать могилы, а все жители городка присутствовали при раскопках, бедная Хана в одной из могил увидела своего дядю и всю его семью. Все они стояли рядышком, череп к черепу. Жена брата держала на руках маленькую внучку в некогда голубой шапочке в белый горошек. По этой шапочке Хана и узнала своих родных.

Хана до сих пор ничего не знала о судьбе старшей дочери, и это очень мучало её. Чтобы узнать хоть что-то об Эте, она поехала в село к родителям Алексея, к сватам. Дом был закрыт на замок, окна заколочены. Она постучалась к соседям, и те сказали, что сваты съехали в неизвестном направлении перед самым приходом красной армии, так как активно помогали фашистам и полиции.

Сколько их, затерявшихся «помощников» осталось после войны – одному Богу известно. И поныне живут эти нелюди, сохранившие каким-то непостижимым образом человеческий облик. Казалось бы, ушли они от наказания – ан нет. Есть такая невидимая штука, и зовётся она совесть. А ещё есть память. Вот они-то как раз и не дают спать спокойно, призывая в свидетели безвинно убиенных людей. И дело здесь совсем даже не в национальности и не в вероисповедании: сволочь не имеет ни того, ни другого…

– Вы ничего не слышали о моей Этл? – Хана ходила по дворам и спрашивала людей о дочери.

– Нет, ничего. Здесь её точно не было. А то б мы знали.

Так отвечали все соседи, и бедной женщине ничего не оставалось, как вернуться домой и жить дальше ради Таньки. Одна мысль не давала ей покоя: так не может быть, чтобы от человека и следа не осталось! Должен же хоть кто-то знать о судьбе её дочери и внука! Надежды было мало, к тому же война только-только закончилась, так что Хана продолжала жить и верить. Портрета Изи давно не было, но осталась маленькая старая фотокарточка, которую Хана забрала с собой, когда бежала из Черняхова. И сейчас, глядя на карточку, она спрашивала мужа, не встречал ли где он там, на небе, их Этеле с младенцем?

Изя по-прежнему молчал и лишь иногда покачивал головой. Так, по крайней мере, казалось Хане.

Жизнь продолжалась, но это была совсем другая жизнь: без близких, родных соседей, без дочери, без внука… Часто Хана садилась на стул, смотрела в окно и ждала. Чего ждала – она и сама не знала. Ей всё время казалось, что всё должно быть как в кино с хорошим концом: по дорожке, ведущей из леса, появляется фигура женщины, держащей за руку мальчика. Хана вглядывалась вдаль, но видение исчезало так же, как и появлялось, и тогда она начинала тихо плакать. Когда домой приходила с работы Танька, Хана старалась выдавить из себя хоть какое-то подобие улыбки, но Таньку не так-то просто было обмануть: видя заплаканные глаза матери, дочь садилась рядом и обнимала её. Так они и сидели обнявшись, одни на всём белом свете…

Глава шестая

Возвращение

– Дети, кушать! Я кому сказала! А ну сюда! Три раза повторять не буду!

Из старенького покосившегося домика с соломенной крышей и старой, почти прогнившей дверью, вышла немолодая женщина. Она улыбнулась во весь свой беззубый рот белобрысому мальчишке, который играл с братьями во дворе, потом строго посмотрела на старших и ещё раз позвала:

– А ну, ходите до дома! А то я зараз устрою вам обед! От, подлюки! Мать зовёт, а их как будто и нет вовсе.

Мальчишки побежали в дом и сели за стол. Их старшая сестра сестра помогала матери на кухне. Она всё делала, потому что была уже совсем взрослая: наготовит похлёбки, отварит картошки, покормит младших, помоет посуду и постирает… Как только все сели за стол, раздался стук в дверь.

В комнату вошла молодая женщина. Она пристально смотрела на детей. Её блуждающий взгляд остановился на самом маленьком. Все замерли.

– Виталик! – тихо, почти шёпотом позвала его женщина. Виталик оглянулся.

– Иди сюда, мой мальчик! Иди! Это я, твоя мама…

Виталик соскочил со стула и прижался к Горпине. Из глаз Горпины потекли слёзы. Дети сидели, замерев. Горпина крепко обняла мальчонку, потом осторожно оторвала от себя и, легонько шлёпнув по попе, сказала ему на ухо:

– Иди, Виталя, мамка твоя пришла.

Виталик вцепился в Горпинину юбку и, видя, что мать плачет, тоже заплакал.

Несколько недель Этя, а это, как вы уже догадались, была она, прожила у Горпины. Сын должен был к ней привыкнуть, да и подготовиться нужно было обеим женщинам: Эте – к тому, что у неё теперь есть семья, а Горпине – к тому, что у неё теперь не будет сына. Этя рассказала Горпине, что встретилась с мужем, Алексеем, и что не смогла простить его за родителей. Как он ни упрашивал, как ни уверял, что его вины в этом нет, как ни убеждал, что дети за родителей не в ответе, – ничего не помогло. Сердце Этеле молчало, а жить и ненавидеть она не хотела и не могла.

«Пойми, Алексей, всегда, когда я буду на тебя смотреть, буду видеть лица твоих родителей. Когда я буду слышать твой голос, я буду слышать их голоса. Это нечестно по отношению к тебе. Уезжай. Не будет нам с тобой жизни».

«Но я люблю тебя, Этя! Я всю войну прошёл только потому, что любил тебя! Прости ты меня ради Христа»

«Не могу, Алёша, прости…»

Виталик постепенно привык к новой маме, и Этя, несмотря на все уговоры Виталькиной семьи, решила уехать в свой городок. Нужно было только найти могилки мамы и сестры, помолиться за них и посмотреть, что стало с домом.

Хана как всегда сидела у окна и смотрела на тропинку, ведущую из леса к дому, где они с Танькой сейчас жили. Вдали она увидела два светлых движущихся пятна. Хана сняла очки, протёрла подолом фартука стёкла, надела очки и вгляделась туда, где, как ей показалось, шли двое. В какой-то момент она испугалась: что это? Сумасшествие? Бог ты мой, не может быть! Это наяву или опять привиделось? Хана отошла вглубь комнаты, а потом быстрыми шагами снова подошла к окну.

«Что делать? Бежать к врачу или поверить в чудо?» – судорожно думала Хана, вглядываясь вдаль. По тропинке, прямо к дому, шла её дочь Этя, держа за руку чудесного, самого красивого на свете мальчика. Картина, которая столько раз возникала в её голове, постепенно оживала, становилась объёмной. Женщина и мальчик, самые настоящие, из плоти и крови приближались. Хана стала медленно оседать на стул. Не отрываясь, она смотрела на идущих Этю с сыном и шептала одними губами: «Спасибо, Господи! Спасибо, Господи! Спасибо, Господи…»

История пятая

Стерва

Глава первая

Дорога

У Сергея Михалкова есть стихотворение, которое я в детстве обожала: «А что у вас?» называется. Даже если вы не помните всего стихотворения, эти две строчки, прочитав однажды, не забудете никогда:

«Мамы разные нужны.

Мамы всякие важны».

Безусловно, один из любимых всеми детьми бывшего Советского Союза автор писал о наболевшем: признаком послевоенного времени были бездомные дети, потерявшие мам и пап, да и вообще всех родных. Поэтому в стихотворении ребята сидели на заборе и рассуждали, чья мама лучше.

Мама – особая женщина в жизни каждого человека, и не мне вам рассказывать о феномене, имя которому МАМА.

Вова, Толя, Нина, Коля, Лёва, у которого мама повар, и Боря, у которого в кармане гвоздь… И ни одного слова нет, да и не могло быть о том, что у кого-то из них была еврейская мама.

Я всё время возвращаюсь в своё детство: я родилась в любящей еврейской семье и у меня была настоящая еврейская мама. Но что это такое, я узнала гораздо позже, когда сама стала еврейской мамой. На еврейском это звучит так: «аидише мамэ». Что подразумевается под этим «аидише мамэ», я попробую вам рассказать.

Аидише мамэ – это мама, но её характеризует совершенно ненормальная, я бы даже сказала, чрезмерная любовь к своим детям и готовность защищать их на любом уровне, от любых врагов, от всяческих друзей, от друзей друзей, от друзей врагов… Да от всего человечества! Эта мама даст разрезать себя на части, чтобы ребёнку было хорошо и радостно. Я нисколько не сомневаюсь, что у каждого народа именно такие мамы, но что такое «аидише мамэ», хорошо знает весь мир благодаря анекдотам про эту стоическую женщину. Когда появились анекдоты про еврейских мамочек, не могу сказать, но в том, что эти мамы обладают безусловным авторитетом в семье, даже не сомневайтесь.

«Знаете, почему на еврейской свадьбе жених не может нормально поцеловать невесту? Потому что рядом сидит аидише мамэ и упрямо твердит: “Кушай, маленький, кушай!”»

Или вот так:

«В Одессе по Дерибасовской идёт еврейская мама и ведёт за руки двух

мальчиков. Их встречает знакомая:

– Здравствуйте, Сара Абрамовна. Какие милые крошки! И сколько им лет?

– Гинекологу шесть, а юристу четыре».

Анекдоты – это народная мудрость. Еврейские анекдоты – это особая мудрость, да простят меня все не евреи, которые будут читать эту главу. Эта мудрость граничит с желанием убедить весь мир, что «мамы всякие важны», но еврейские мамы важны как воздух, как кислород, что без этих мам с их строгостью, мудростью и обожанием ребёнку просто не выжить в нашей суровой действительности.

История, о которой я хочу вам рассказать, описанная Идлом Айзманом в своей тетради, о еврейских мамах, которые как раз таки из первой строчки: «Мамы разные нужны…». Имеющий уши да услышит, друзья мои, имеющий глаза да прочтёт…

Медленно-медленно по степям Казахстана шёл состав. Пассажиры в вагоне номер девять были шумными, несговорчивыми, то и дело вспыхивали ссоры, иногда слышался смех и, несмотря на жутчайшую тесноту, по переполненному вагону каким-то непостижимым образом умудрялись бегать дети. Кто мог ехать в этом поезде, если он шёл в Казахстан? Старики, женщины и дети. Мужчин практически не было в этом вагоне, да и во всём поезде их было раз, два, и обчёлся. Это были эвакуированные люди, которые еле-еле успели собрать ручную кладь, покидали в баулы и чемоданы самые нужные вещи и документы, у кого были – деньги и ценные вещи, и ехали они осваивать новое место жительства. То тут, то там раздавалась русская, еврейская, белорусская, украинская речь.

Люди выглядели измученными и исхудавшими. Они вылезали на коротких остановках из поезда, чтобы раздобыть еды и хоть немного воды, или для того, чтобы просто подышать свежим воздухом: в вагоне стоял невыносимый смрад. И всё же они ехали жить, в отличие от тех, кто уже никуда не ехал, а остался лежать в сырой земле. Все дети в поезде чесались, ибо есть такие гнусные насекомые – вши. Вши – очень живучие твари и вытравить их не так просто: без керосина сделать это было невозможно. А о том, чтобы раздобыть керосин, не могло быть и речи. Поэтому, когда поезд останавливался, люди выскакивали на перрон и трясли одежду, пытаясь очистить её от паразитов.

Внимание всех пассажиров этого вагона привлекала пара с ребёнком: офицер, его дама и их сын. Несмотря на страшную, невыносимую тесноту, семья занимала отдельный угол в самом конце вагона и, когда уставшие от тесноты люди попытались потеснить семейку, офицер достал пистолет и очень тихо сказал, что он выполняет спецзадание партии и правительства. Так и сказал:

«Если кто сделает хоть одну попытку помешать выполнять это ответственное задание, будет расстрелян на месте без суда и следствия». Потом он достал какую-то бумагу, видимо, очень важную. Повертел ею перед вагонной общественностью и засунул обратно в планшет. Недовольные люди разошлись по своим местам и доложили остальным, ожидающим парламентариев, о каком-то важном задании партии. Больше на то место, где расположился офицер, никто не покушался.

В соседнем отсеке, набитом людьми, с самого края сидела болезненного вида еврейка с девушкой лет шестнадцати. Маму звали Рохл, а дочку Лея. Это была самая настоящая «аидише мамэ», которая то обнимала девочку и заплетала ей косу, то ругалась на неё почём зря. Но когда мимо прошла, вернее, протиснулась какая-та женщина, пробиравшаяся к туалету по всему вагону, и случайно зацепила Лею, да так, что девушка свалилась в проход, Рохл кричала и сыпала проклятьями так громко, что их слышали люди в двух соседних вагонах, под номером восемь и номером десять.

Офицер и его жена настолько были заняты друг другом, что никого вокруг не замечали.

«Смотри, Лея, доченька, вот это любовь! Когда-нибудь ты тоже, моя мэйдэлэ, встретишь своего мужчину, достойного во всех отношениях, твой папа вернётся с войны героем, и мы справим тебе свадьбу! Я собственноручно пошью тебе самое красивое платье, и мы позовём много гостей. И Лейбэ с Сарой, и Мотю с Ентой, и всех-всех… А вот эту адиётку Дину Гольдберг я не позову, пусть даже и не настаивает!»

«Мама, о чём ты говоришь? О какой свадьбе? О каких гостях? Сарочку убили прямо на улице, а Дину отвели в лес, и она больше оттуда не вернулась…»

«Ой, я тебя прошу! Если их убили, так что, ты думаешь, что их уже нет? Конечно, они придут к тебе на свадьбу, доченька!»

«Деточка, твоя мама, кажется, немного не в себе», – прошептала женщина, которая сидела напротив.

«Займитесь-ка вашим вшивым сыном, золотко», – тут же парировала, Рохл.

К Лее подошёл мальчик из соседнего угла, который занял офицер под выполнение ответственного задания партии. Мальчонке было года два, и в руке он держал кусочек сахара. Он посмотрел на Лею и улыбнулся ей своей милой мордахой. В отличии от других детей из этого вагона, малыш был чистый и вызывал большое желание обнять и погладить его.

«Аркашка, иди сюда! Противный мальчишка! Ты куда ушёл? Мама сказала не уходить далеко!» – окликнула мальчика женщина.

«Да никуда он не денется, Мила. Пусть побродит».

«Вадим, ты с ума сошёл? Он сейчас вшей насобирает!»

«Выведешь, дорогая. Пусть себе стоит. Видишь, он дальше не идёт?»

Пара занялась собой и больше на мальчика не отвлекалась. Лея смотрела на мальчика и улыбалась ему. Неожиданно для девушки, Аркаша попытался влезть к ней на колени. Лея помогла мальчишке забраться и усадила его удобнее, чтобы тот не упал. Она сама еле сидела – того и гляди свалится.

«От зараза! Сидят вдвоём в свободе, так нам ещё и своего засранца подкинули!» – всё так же шёпотом возмутилась сидящая напротив Леи женщина.

«Девочка, скинь мальца. Пусть к своим идёт», – сказала другая.

«Да пусть посидит, он такой чудесный!» – ответила Лея и прижала мальчика к себе.

«Да, пусть сидит мальчонка, кому он мешает! Видать, мамке с папкой он не больно-то и нужен. Ишь, собой как заняты!» – сказала другая женщина.

Аркаша обнял Лею за шею, прижался к ней всем своим маленьким тельцем, засунул в рот ручонку с сахарком и заснул. Лея боялась пошевельнуться: она смотрела на мальчика и думала о том, что мама, кажется, права. Когда-нибудь и у неё будет муж, и она обязательно родит ему сына. Для мужчины очень важно иметь сына – об этом всегда говорила ей бабушка по отцу, намекая на то, что её невестка Рохл и в этом неудачница: родила девочку вместо мальчика.

Тем временем эшелон остановился на большой узловой станции. Мать Аркаши попросила Лею посидеть с ребёнком, потому что его жалко будить, пока они с мужем возвратятся со станции.

«На всякий случай там, в углу, узелок с документами и бельём ребёнка. Но ты не волнуйся, мы ненадолго. Поесть купим и воды принесём», – сказала она весело и стала протискиваться к выходу за своим мужем.

Прошло два часа, но ни офицера, ни его спутницы так и не было. Все стали волноваться, да к тому же Аркаша проснулся и устроил такой рёв, что все пассажиры стали друг друга спрашивать, куда же всё-таки делась Аркашина мамаша? Лея, как могла, пыталась успокоить плачущего мальчика, но безуспешно.

«Дай мне его, доця, я попробую», – протянула к ребёнку руки Рохл. Но мальчик вцепился в Лею и заорал ещё громче.

«Дура! Ты зачем взяла пацана, а? Что теперь? А если мамаша его не придёт? Адиётка, зараза. Да не ты, не реви. Мамаша его. Аидише мама никогда бы так не поступила!» – возмущалась Рохл.

«Вы на что намекаете?» – шёпотом спросила соседка, что сидела напротив.

«Да ни на шо я не намекаю. Я говорю открытым текстом. Еврейская мама никогда бы не оставила ребёнка с незнакомыми людьми».

Люди загалдели. Лея поняла, что сейчас начнётся драка, и попросила всех заткнуться. Вот прямо так и попросила: «Заткнитесь, пожалуйста!»

«Вы гляньте, люди добрые, сама хамка и хамку вырастила!»

«У них, у жидов, все дети такие! Хитрые и хамоватые!»

«Гнать её отсюда!»

Лея встала, взяла Аркашу на руки и спокойно сказала: «Пошли, мама».

И села в пустой угол, где сидели родители Аркаши. Этот угол люди, помня пистолет в руке офицера, так и не решились занять: а вдруг вернутся? Сказал же, что пристрелит. А кто знает, может, он какой контуженный: придёт и пристрелит?

Рохл гордо встала и пошла за дочерью. Они расположились в пустом углу, и Рохл достала из сумки газетный свёрток. Она осторожно развернула газету, достала сухарики, тщательно собрала все крошки в руку. Сухарик дала Аркаше, а крошки засыпала в рот Лее. Лея развязала узел, в котором были вещи Аркаши, достала сухие штанишки и переодела мальчика, который уже не орал, а тихо всхлипывал.

Лея любила малышей. Дома, в Черняхове, она всегда возилась с братьями и сёстрами своих подруг, и девочки знали, что если с малышами Лея, то всё будет хорошо.

Два дня продержали эшелон на станции, пропуская поезда с военными, но родители Аркаши так и не появились. В своём возмущении этими двумя «извергами» вагон как-то объединился. Лее и Рохл тащили, кто что мог: кусочки хлеба, картошку, воду. Все вместе ненавидели мать, которую называли не иначе как «стерва», и презирали отца. Никому и в голову не пришло, что с ними могло что-то случиться.

Глава вторая

Тётя Песя

– Мама, ты меня любишь?

– Да, мой родной. Люблю.

– Очень любишь?

– Больше всех на свете!

– А почему ты всё время уходишь?

– Мне нужно работать, сынок.

– А все работают?

– Конечно, все.

– А у Миши Степанова мама вообще не работает.

– Зато у Миши папа много работает.

– А наш папа погиб.

– Погиб, малыш.

– А на войне плохо было?

– Очень плохо. Люди погибали, их убивали, расстреливали, но, слава Богу, Красная Армия всех врагов победила. Ну всё, Аркаша, делай уроки на завтра, мама придёт через три часа. Знаешь, что такое три часа?

– Знаю, это когда маленькая стрелка будет показывать девять, а большая шесть. Мама, подожди.

Лея остановилась.

– А давай мы себе тоже папу найдём! Вот у Таньки Морозовой сначала папы не было, а потом аж целых два объявилось. Мы могли бы одного папу у них одолжить. Два папы – это же так много!

– Аркаша, не говори глупости. Никого мы у Таньки одалживать не будем. Понял? В половине девятого в постель. И чтобы домой никого не водил. Баба Маня ругать будет и выкинет нас на улицу.

– Когда я вырасту, я эту бабу Маню прибью.

– Аркадий! Это что ещё такое? Говори, откуда такие мысли?

– Это я слышал, как Гришка-пьяница на бабу Маню орал. Он сказал, что прибьёт старую стерву.

– Так и сказал?

– Так и сказал.

– Не верь, не прибьёт. Пьяный, небось, был. А все пьяницы – дураки. Всё, дорогой, мама побежала.

Лея обняла сына и ушла, тихонько прикрыв дверь в комнату. Баба Маня не любила, когда хлопали дверью.

«А годы летят, наши годы как птицы летят,

И некогда нам оглянуться назад…»

Прошло целых шесть лет с того самого момента, как молоденькая, шестнадцатилетняя Лея в поезде, идущем по степям Казахстана, набитом до отказа эвакуированными людьми, получила дорогой подарок: двухлетнего мальчика Аркашу. Что сталось с его родителями, она так и не узнала. Два дня стоял поезд на узловой станции, но родители Аркаши не объявились. В узелке, который был оставлен мамой мальчика в тот день, кроме одежды лежали документы, а в тех документах указан город, из которого, собственно, Аркаша и был родом. Это один из городков Житомирской области. Именно поэтому, когда закончилась эта проклятая война, Лея не долго думая поехала в тот самый городок в надежде, что найдёт родителей мальчика или хотя бы что-то узнает о судьбе этих странных людей.

Тогда, шесть лет назад, приехав в Казахстан, Лея почти сразу похоронила маму: бедная Рохл и так была слаба здоровьем, а тут ещё на неё свалилось несчастье в виде ребёнка «этой стервы, все цорес на её голову», а Лея, «дура набитая», не захотела отдать мальчика в детский дом, хоть ей и предлагали «умные люди».

«Где это видано, в шестнадцать лет жизнь себе портить? Я тебя для этого растила?»

Она умерла тихо, никого не побеспокоив, – сердце не выдержало. Ровно за два дня до своей смерти она получила похоронку на своего мужа, отца Леи. Похоронив мать и оплакав её и папу, Лея оформила Аркашу как своего сына: так было проще жить и получать пособие. Пособие было крохотное, но всё же это было подспорье.

После смерти матери жить стало гораздо сложнее, так как некому было присматривать за малышом. Но Лея нашла выход, не будь она «аидише коп», как говорила соседка по квартире, тётя Песя: девушка устроилась ночной нянечкой в круглосуточных яслях, куда и определила Аркашеньку. А утром бежала на работу в столовую. Спала мало, подруг у неё не было, помочь тоже было некому: всё сама. А если Аркаша болел, за ним присматривала сердобольная тётя Песя.

Лея всё время посылала запросы во все инстанции, чтобы найти родителей или хоть каких-то родственников Аркаши, и с ужасом ждала положительный ответ. С одной стороны, ей хотелось быть честной перед ребёнком, и если у него хоть кто-то остался в живых, она должна была ему об этом сказать. С другой стороны, девушка так привязалась к мальчику, что одна мысль о том, что ей когда-нибудь придётся отдать его, вгоняла в ступор. Аркаша называл Лею мамой, а что будет, если объявится настоящая мать? А если она всё-таки жива?

– Дура ты, дура! – говорила ей тётя Песя и точно так же качала головой, как когда-то мама Рохл. – Уже не пиши никуда и успокойся! Пусть будет как будет. Раз эта стерва бросила мальчонку, значит, Господь так распорядился. А Всевышний знает, что делает. Кем бы он вырос у такой матери?

– Тётя Песя, что вы такое говорите? Мы же не знаем, почему они не вернулись. Может, не на тот поезд случайно сели. Там много поездов шло…

– Ага! Два дня искали и не нашли… Не смеши меня, мэйделэ. Удрали родители. Ну, я понимаю папашу, офицера этого. Красивый, говоришь, был?

– Очень красивый.

– Может, срочно вызвали его, а когда приехал, поезд уже ушёл. Но мамаша? Как она могла? И потом, Лея, зачем она тебе про узелок рассказала, а? Тут умысел был, носом чую. Увидели дурочку сердобольную и кинули ребёнка, чтобы предаться утехам плотским. Дитя им мешало, видите ли.

– Тётя Песя, не знаете, так и не говорите ерунды.

– Это я говорю ерунду? Это я, честная женщина, получившая похоронку на сына и мужа, говорю ерунду?

И тётя Песя, оставшаяся после войны совсем одна, начинала плакать. Плакала она долго и никакие слова прощения не помогали. Лея садилась рядом, обнимала тётю Песю и тоже начинала плакать. И тогда тётя Песя успокаивалась, глядя на то, как эта молоденькая девочка старается выжить в суровых условиях. Она начинала успокаивать Лею и сразу же становилось той самой тётей Песей, которую боялся весь район.

Так они и жили, а когда закончилась война, тётя Песя не оставила ставших ей родными Лею с Аркашенькой и поехала с ними. Но не доехала. Умерла прямо в дороге, в вагоне. Её сняли на какой-то станции и захоронили, но уже без Леи.

Глава третья

Соседи

По возвращении Лея подала документы и как мать-одиночка получила комнату в коммунальной квартире, где главной была злая баба Маня, которая не любила детей, алкоголиков, инвалидов и когда кто-то громко хлопал дверью.

Поэтому, когда Лея уходила на свою вторую работу, Аркаша сидел тихонько, как мышка. Но самым страшным было то, что злая баба Маня недолюбливала евреев. Кто из евреев и чем ей когда-то насолил, никто не знал, но то, что она их недолюбливала, знал каждый.

– Баба Маня, а баба Маня, ты чо жидов не любишь? – спрашивал её вечно пьяный однорукий Григорий.

– А чо мне их любить? Хитрющие они. Жадные.

– Так наша Поливалка вроде ничо такая!

– Лейка? Это она себя ещё не проявила в полную меру. Вот увидишь, Гришаня, настанет момент, и ты посмотришь, как она коготочки-то выпустит. Сколь ей лет, знаешь?

– Дык разница-то какая?

– А большая! Ей поди двадцать два-двадцать три, а Аркашке восемь. А ну считай, дурень, во сколь она его родила?

– Ну, в четырнадцать, и чо?

– А ничо. В четырнадцать! До войны ещё! В подоле принесла, проститутка. Понятно?

– Ну да… Говорят, эти жидовки такие темпераментные!

– Смотри, Гришка, я насильство у себя в квартире не потерплю.

– Так я чо? Я ток по согласию.

– Придурок. Кто ж с тобой задарма пойдёт? Ты ж однорукий и вечно пьяный.

– А на безрыбье, баб Маня, и рак – щука. А раз она проститутка, глядишь, и пойдёт!

– Ну смотри, Гришка. Ежели чо узнаю, сама в милицию заявлю. Ты меня знаешь.

Когда Лея, уставшая после двух работ, приползала домой, она целовала спящего сына, тихо шла на общую кухню, готовила поесть на завтра, пила чай и читала. Каждую свободную минуту она читала. У девушки было огромное желание выучиться на врача, но разве могла она помыслить об этом? Ей сына поднимать нужно было.

Скрип двери заставил её оглянуться. На кухне стоял небритый и нетрезвый Гришка в полосатых, застиранных трусах.

– Сидишь? – спросил он Лею

– Сижу.

– А чо так поздно?

– Не твоё дело. Работа так заканчивается. Сам знаешь.

– Слушай, Поливалка, а чо ты такая высокомерная, а? Давай посидим, покалякаем о том, о сём?

– О чём мне с тобой калякать?

– Ну сказал же, о жизни. Или тебе со мной сидеть стрёмно?

– Иди проспись, Гришка. Некогда мне с тобой калякать.

Гришка подошёл к Лее, взял книжку, лежащую на столе, повертел её.

– Психология. Ты чо, психологию учишь?

– Учу. Иди спать, Гриша.

– А не пойду. Выспался ужо.

– Ты бы лучше работать шёл, а не напивался каждый день.

– Имею право, ясно? Я герой войны, я руку потерял, вас, жидов, защищая. Ты, тварь, небось, на солнышке в своём Казахстане жопу грела, когда я под танки с гранатой кидался! Ты, сука, в четырнадцать лет своего сопляка родила, пока я тя защищал! Платить когда будешь? А?

И Гришка схватил Лею за плечи и, рванув с табуретки, прижал к стене.

– Ты чего, придурок? Отпусти, гад! Я орать буду!

– Не будешь. Жидёнка своего не захочешь пугать.

Лея пыталась оттолкнуть пьяного мужика, но у Гришки хоть и одна была рука, зато сильная. Прижал он этой рукой Лею к стене за горло. В этот момент на кухне вспыхнул свет, и последнее, что увидела бедная девушка перед тем, как упасть в обморок, сковороду, которую злая баба Маня занесла над Гришкиной головой.

Глава четвёртая

Майор

Лётная часть, где служил Борис, сразу после войны возвратилась в один из городков Житомирской области, где, собственно, она и размещалась до войны. Борис получил звание майора перед самым концом войны и был счастлив узнать, что он отправляется домой, в свой родной город. К тому же он наконец-то получил весточку от жены, от Милочки, которая всю войну провела в эвакуации. И Борис с нетерпением ожидал встречи. Мила написала, что их сын, маленький Аркаша, погиб и похоронен в Казахстане, в каком-то ауле, название которого она не запомнила. Боре было нестерпимо больно узнать, что их первый и единственный мальчик остался лежать где-то далеко-далеко, но он держался, ибо понимал, что материнское горе гораздо сильнее его собственного. Он должен быть сильным! Война ведь была, люди гибли тысячами, дети были не исключением. Нужно взять себя в руки и попытаться успокоить Милу. Легко сказать – успокоить. Но ведь они молоды и у них ещё будут дети! Борис решил, что, как только он получит отпуск, они с Милой попытаются найти это место, где похоронен Аркаша.

С этими мыслями майор и возвращался домой, в свой родной город, что на Житомирщине, в свой родной дом, в свою квартиру. Главное, что она, его Мила, там. Главное, что ждёт! Они сумеют вдвоём справиться с горем…

Встреча, как и полагается, была бурной, со слезами, радостью, болью, тоской по тем, довоенным, временам, с воспоминаниями… От Аркаши осталась только маленькая фотокарточка, которая прошла с Борисом всю войну. Она, эта маленькая, истрёпанная фотография, спасла ему жизнь: когда подбили самолёт, и он, раненый, успел выпрыгнуть с парашютом, а потом попал в госпиталь и чуть не умер от потери крови, он думал о мальчонке. На операционном столе, когда, сжав зубы, перенёс сложнейшую операцию, он думал о сыне. Когда лежал в бреду после операции и врачи решали, что делать с ногой: отрезать или ждать – он думал о сыне. Ногу удалось сохранить, и через какое-то время Борис снова встал в строй. Да, хромал, ну так что? Своей красавице Милочке он нужен любым. Главное – она жива, а всё остальное вылечит время.

Мила была всё так же хороша, как и пять лет тому назад – ничуть не изменилась. И всё же было в ней что-то такое, что заставляло Бориса ещё и ещё раз присматриваться к жене. Какая-то беспечность, что ли? А, может, это она хочет казаться беспечной, чтобы Борис легче пережил потерю мальчика? Нет… Что-то не то и не так. Мила стала отстранённой, чужой. Наверное, это из-за ноги. Страшные шрамы покрывали ногу, которую он чуть было не потерял, и, безусловно, могли у молодой, красивой женщины вызывать неприязнь. Заговорить об этом Боря не решался, но то, что некогда родной человек стал таким чужим, его очень беспокоило. Когда Борис, наконец, попытался заговорить с женой о своих переживаниях, она сказала, что пять лет – это большой срок и что привыкнуть друг к другу так быстро не получится. На этом разговор был окончен, и жизнь вошла в своё обычное русло.

Пролетали день за днём, недели за неделями, но муж и жена не только не становились ближе, они всё больше отдалялись друг от друга.

Потом начались ссоры с истериками и обвинениями Милочкой мужа во всех смертных грехах, после чего наступали минуты перемирия. Боря извинялся, просил прощения и ждал. Он ждал, когда Мила подарит ему ещё ребёнка, так как не представлял себе счастливой семейной жизни без детей. Мила и слышать не хотела о детях, ссылаясь на то, что никак не может отойти от смерти Аркаши и что больше она не хочет пережить такую драму в своей жизни.

Семьи, по сути, уже не было, когда Мила сказала, что им нужно подумать, как жить дальше.

Глава пятая

Лея

«Что делать? Как мне жить дальше? – думала Лея, сидя на лавочке у старого пруда. – Гришка, сволочь, прохода не даёт, баба Маня как с цепи сорвалась… Аркаша – единственная радость, но как же мне за него страшно…»

Лея устала бояться. Она боялась каждого шороха! Она боялась Гришку, бабу Маню, начальницу, почтальона, который каждый день мог принести весточку, что живы родители её Аркаши. Она стала бояться жить, потому что была абсолютно одна в этом мире и потому что ей не на кого было опереться! На последние деньги она наняла столяра, чтобы тот вставил замок в дверь её комнаты: так ей было спокойнее за сына. Да и за себя, чего уж там говорить.

«Я обязательно что-то придумаю! Думай, Лея, думай! Господи, мамочка моя дорогая, как же мне тяжело без тебя! Как же я буду жить, мамочка?! Думай, Лея, думай…»

Вода успокаивала. Лея ждала Аркашу из школы и сидела на лавочке, чтобы только не идти домой. Что угодно – только не в то жуткое место, которое почему-то называется домом. Лея вспоминала свой дом, где она жила с родителями ещё до войны, её душа согревалась, и девушка начинала улыбаться. На соседних скамейках сидели бабушки-старушки, природа пахла осенью, в мире был мир. Нет, спокойствия ещё не было: кто-то получал похоронки, все боялись, что вот-вот и опять начнётся стрельба, так что до радостной жизни было ещё далеко…

«Опять он, – подумала Лея, глядя на красивого высокого человека в военной форме. – Кажется, майор. Точно майор. Интересно, почему он не спешит домой? На руке обручальное колечко, тоненькое, как ниточка. Хромает. Наверное, был ранен. Смотрит на меня. Зачем он так пристально смотрит на меня? Неужели он не понимает, что это некрасиво – смотреть на девушку, когда эта девушка вообще никого не хочет видеть?» – проговорила про себя этот монолог Лея.

«Ой-ой-ой, можно подумать, тебе это неприятно! А чего же ты тогда так краснеешь, дорогуша?» – с сарказмом спрашивал её внутренний голос.

«Я? Да ты с ума сошла! И ничего я не краснею. И потом, мало ли, что человеку нужно. Он ищет место, где присесть, а все скамейки заняты. Может, он тоже не хочет идти домой. Интересно, а он еврей?»

«Похож. Волосы тёмные, нос с горбинкой. Давай попробуем узнать, как его зовут?»

Но ничего Лея попробовать не успела, так как майор подошёл к скамейке, где она сидела.

– Простите, можно я присяду?

– Садитесь. Места много.

– Спасибо. Нога болит немного. Я когда иду пешком домой, всегда с остановкой.

– А когда не пешком – на автобусе?

– Бывает.

Оба замолчали.

– А я часто вас здесь вижу. Вы кого-то ждёте? – первым нарушил тишину мужчина.

– Да, жду.

– Вы не волнуйтесь, я сейчас пойду уже.

– Нет! – почему-то поспешно сказала Лея. Потом смутилась и стала смотреть себе под ноги.

– Что нет? – опешил военный.

– Нет – в смысле, вы можете сидеть, сколько захотите. Скамейка же не моя. А жду я сына из вон той школы. Лея показала рукой в направлении, где была школа, в которой учился Аркаша.

– Сына? Ой, простите. А сколько же вам лет, что у вас сын в школе?

– Двадцать два года.

– Подождите, а сыну сколько?

– А сыну восемь.

– Да уж… О нравы…

– Да что вы знаете? Да кто вы такой, чтобы осуждать меня? – Лея вскочила.

– Встаньте с моей скамейки, это я её первая заняла! Идите себе, откуда шли! Тоже мне, защитник нравственности.

– Простите, ради Бога! Я совсем не то имел в виду! Я вовсе не хотел вас обидеть. Просто я подумал, что вам лет восемнадцать, вы очень молодо выглядите, а сын уже в школе учится…

– А это не ваше дело! Вы… вы… да ну вас!

И Лея побежала к школе.

На следующий день история повторилась. Отпросившись на обед, чтобы встретить сына, Лея бежала к пруду. На что она надеялась, чего ждала – она и сама не понимала. Но её тянуло туда с непреодолимой силой.

«Господи, кто я и кто он! Я – дура, неуч, мать-одиночка! Что я такого сделала в этой жизни, за что меня можно уважать? Усыновила мальчика? Так у меня выбора не было, так Всевышний распорядился. Растить приходится одной? Сейчас миллионы женщин так растят детей! Могу ли я понравиться такому красавцу, да ещё с орденами и медалями? Навряд ли. Дура, чего я вспылила? Хоть бы он не пришёл! А вдруг он и правда не придёт?..»

Примерно так думала Лея, когда бежала к пруду, чтобы сесть на свою скамеечку и ждать.

Ещё издали девушка заметила, что её скамейка занята. На ней сидел человек в военной форме. Сердце Леи готово было выпрыгнуть из груди, когда она подходила к скамейке. Майор оглянулся, встал.

– Я хотел извиниться за вчерашнее недоразумение. Простите, ради Бога! Сам не знаю, что на меня нашло. Расстроен был, видно.

– Это вы меня простите… Я тоже не понимаю, что это со мной было.

– А давайте-ка мы с вами познакомимся! Меня зовут Борис. А вас как?

– Лея. Меня зовут Лея. Давайте я отвечу на все ваши вопросы, чтобы мы больше никогда к ним не возвращались. Да, мне действительно двадцать два года, а моему сыну восемь. Я усыновила мальчика. Он остался без родителей. Мы ехали в эвакуацию, в Казахстан, и его родители отстали от поезда. Я пишу во все инстанции, но там сейчас такая путаница, что никто ничего толком не может сказать. А если честно, я боюсь, что их найдут. Я не знаю, как смогу его кому-то отдать. Он – единственное, что у меня есть…

– А у меня сын погиб. Маленьким. Жена в эвакуацию с ним ехала, тоже, кстати, в Казахстан, так и похоронила его в каком-то ауле. А в каком – не может вспомнить…

– Вы женаты…

Лея ещё раз посмотрела на Бориса, вздохнула и встала со скамейки.

– Мне пора. Не приходите больше сюда. У вас есть жена.

– Дело в том, что мы сейчас разводимся. Собственно, и домой мне поэтому идти не хочется.

– И мне не хочется. Здесь хорошо…

Глава шестая

Встреча

Сейчас я уверена, что вы с радостью бы прочитали историю о том, как встретились отец с сыном и о том, как они узнали друг друга. В фильмах это обычно родинка на теле ребёнка в неожиданном месте и какой-то особенной формы. На худой конец шрамик после перенесённой операции. Ещё вариант: мужчина узнаёт в ребёнке себя и потихоньку разматывается этот запутанный клубок истории. Ничего подобного в нашей истории не случилось. Главное, что они встретились. А как? Всё случилось довольно банально: в узелке лежали документы, и когда Лея с ребёнком переехала жить к майору, она показала ему этот узелок: Лея сохранила все вещи маленького Аркаши и его документы.

Сказать, что майор был ошарашен, – не сказать ничего. Он оцепенел, потом этот красивый и сильный мужчина долго плакал, а потом дождался Аркашу из школы и тихо-тихо спросил: «А ты знаешь, кто я?»

Этот же вопрос задал Жан Вольжан из «Отверженных» Виктора Гюго маленькой девочке по имени Козетта, когда решил спасти её из рук злого, мерзкого трактирщика Тенардье и его супруги, которые «воплощали собой хитрость и злобу». Они издевались над меленькой девочкой, пока старик её не выкупил, сказав Козетте, что он её отец. В отличие от Жана Вольжана, Борис был настоящим отцом мальчика. Вот такие сюрпризы иногда преподносит судьба, и если вы думаете, что эта история похожа на сказку, то я вам отвечу, что таки да, похожа. Но эта история была в тетради деда Изи и я не могла обойти её стороной, да и не хотела, поскольку это одна из немногих историй тетради, что имеет счастливый финал.

«А ты знаешь, кто я?» – тихо-тихо спросил майор у Аркаши, когда мальчишка вернулся из школы.

Аркаша посмотрел на мужчину своими чёрными, как зимняя вишня, глазами и слёзы покатились из них градом.

«Вы мой папа?» – робко, почти неслышно, одними губами прошептал мальчик, боясь услышать другой ответ, который навсегда бы разбил ему сердце. В душе Аркаша всегда знал, что рано или поздно папа найдёт их. Ведь так не бывает, чтобы, если ребёнок очень хочет чего-то, это что-то никогда не исполнилось! Поэтому Аркаша, когда просил Всевышнего о чём-то своём, всегда, о чём бы он ни просил, добавлял: «Да, Господи, чуть не забыл! Пожалуйста, пусть папа вернётся и найдёт нас! Я очень тебя прошу! Ему так плохо без нас!»

Чуть позже, когда Борис разводился со своей женой через суд, Мила призналась, что полюбила другого и что они хотели вернуться забрать мальчика, но влезли не в тот поезд, и он ушёл сразу же, как только они поднялись в вагон. Ей, конечно, никто не поверил, и из зала раздалось грозное: «Вот стерва!» Это слово тут же подхватили остальные сидящие в зале зрители. Маленький зал суда не мог вместить всех желающих посмотреть и послушать это громкое дело. На улице стояли толпы людей и ждали решения.

«Стерва!» – говорили бабы, оставшиеся без детей, потерявшие мужей.

«Стерва!» – произносили мужики, вернувшиеся с войны, потерявшие свои семьи. Это говорили старики, пережившие все тяготы войны, это говорили даже дети, которым свойственно повторять то, что говорят взрослые.

Получив развод, Мила уехала из города, и как сложилась её судьба – неизвестно, да и не интересно, если честно.

Но в маленьком городке, что на Житомирщине, около пруда часто можно было встретить счастливую пару. Сначала они гуляли возле своего любимого пруда втроём, с мальчиком лет десяти, а через какое-то время – с коляской. В колясочке, прикрытая розовым вязаным одеяльцем, мирно спала и сосала соску маленькая, прекрасная девочка, которую родители назвали Рохл, в честь бабушки…

История шестая

Арончик

Пролог

«Кто же такой на самом деле этот Арончик?» – спрашивала я себя, пока читала очередную толстую тетрадь деда Изи, переданную мне из Израиля уже после его ухода. Много вопросов возникло у меня к автору этого повествования, ибо всё время натыкалась на какие-то несостыковки: имена, фамилии, даже время. Но спросить у него я уже не могу, поэтому постараюсь изложить историю еврейского мальчика Арончика так, как я её увидела и поняла. Возможно, это будет не совсем документальная правда, но в моих изложениях рассказов Идла Айзмана правда немного переплетается с вымыслом, иначе моё написание свелось бы к простому изложению страшных фактов: родился, рос, жил, женился, появились дети, конец. Конец в самом настоящем понимании этого слова, ибо в 1941 го-ду слово КОНЕЦ недвусмысленно ассоциировалось с обычной развязкой многих еврейских историй.

Вот и сейчас решила: особенно не отходя от текста, описать жизнь Арончика так, как я это увидела спустя почти сто лет после всех событий, происходящих в Черняхове в довоенное время. Черняхов – это еврейское местечко, которого уже давно нет на карте Земли. Не пугайтесь те, кто и поныне живёт в Черняхове, – посёлок, слава Богу, стоит, но еврейского местечка Черняхов больше не существует.

Сразу хочу предупредить, что ничего особенного в жизнеописании семьи Арончика нет: так жили многие люди того времени. Читая этот страшный дневник, я всё время возвращаюсь к одному единственному вопросу: за что? Чем больше углубляюсь в историю моего многострадального народа, тем глубже осознание трагедии и Холокостста, существование которого сейчас ставится под сомнение. Совсем непонятно мне, жителю XXI века, что же мы такого страшного сделали миру, что нас обязательно нужно было стереть с лица Земли? Людей, о которых написана эта повесть, уже нет, как нет и Идла Айзмана, и всё же они есть. Они просто не могут вот так взять и бесследно исчезнуть. Они есть, и ничего, что мы их не видим: они будут жить в нашей памяти. И если мне когда-нибудь удастся издать эту книгу, они, исчезнувшие по взмаху руки сумасшедшего человека, проклятого во веки веков, будут жить вечно. Светлая им память…

Глава первая

Братья

Дом, в котором жила семья Арончика, был вторым по красоте домом местечка Черняхов.

Во-первых, у этого дома было крыльцо, а крыльцо, как известно, было не во всех домах. Во-вторых, у окон были красивые, резные ставни. И наконец, в-третьих, он был немаленьким по размерам Черняхова: в нём было аж целых четыре комнаты, кладовая и огромная кухня.

Жил в этом доме заготовщик Мендл, не знаю его фамилии – нигде в дневниках она не упоминается. Даже не спрашивайте меня, чего он был заготовщик – история об этом тоже умалчивает. Просто заготовщик чего-то. У этого самого Мендела, как гласит старая еврейская пословица, было много специальностей и мало счастья. Жена его, Бейла, родила первого мальчика Беби, который умер ещё до начала войны, не увидев всех её ужасов. Потом родился ещё один мальчик по имени Бука, а через год родился и герой нашего повествования, Арончик.

В доме, как я уже писала, было четыре комнаты, из которых две сдавались постояльцам с целью, как вы понимаете, заработка. Именно поэтому я делаю вывод о том, что что бы там Мендл ни заготавливал, дела его шли не очень хорошо. Вечно загнанной, как лошадь, была мама Арончика, и такой же уставшей от домашних хлопот с жильцами и квартирантами была бабушка с почти таким же именем, как у заготовщика. Бабушку звали Миндл.

Еврейские женщины местечка часто собирались на уличной лавочке, стоящей недалеко от дома Мендла, чтобы посудачить о том о сём и решать глобальные проблемы Черняхова и всего человечества в целом. Но ни мама Арончика, ни его бабушка Миндл не могли себе позволить просто так посидеть на лавке, поболтать ногами и порассуждать о том, что у соседки Рейзл опять случилась какофония: подгорели халы, сварилось бельё и загулял муж.

Бейла всегда бежала: по делам, на работу, на рынок, к детям. Бука был очень красив, но в самом детстве он сильно заболел и почти никогда не вставал с кровати. А ведь он был ещё и очень умным мальчиком: таким умным, что жители местечка называли его «наш Ленин». Я представляю себе ухмылки на ваших лицах: кто такой сейчас этот Ленин? Кто о нём вообще помнит? Молодые люди вряд ли знают об этом человеке, а старые предпочитают не вспоминать о нём, ибо, как выяснилось сейчас, Ленин был злом и место ему и его памятникам на свалке истории.

Я очень хорошо помню, как мне, лет в восемь, на день рождения подарили книжку о Ленине. С какой гордостью я её читала! И с большой радостью я носила сначала октябрятскую звёздочку, потом пионерский значок, потом комсомольский, а на каждом значке было изображение Ленина: от маленького кудрявого мальчика до правителя великой страны. И пусть меня сейчас осудят многие и многие, но это было МОЁ детство и оно было прекрасным, ибо у нас была ИДЕЯ! Пусть идея была так себе, пусть мы были идеалистами до корней волос, но эта идея объединяла людей, как бы там ни было. Это потом я выросла и поняла, что не всё было так безоблачно и что идеология, построенная на крови миллионов безвинных, не может быть правильной. Такая идеология губительна. Но в детстве мы все верили в то, что маленький мальчик Володя Ульянов был героем и самым праведным человеком на свете. В это же верили и жители Черняхова, называя маленького красивого еврейского мальчика Буку Лениным.

Бука болел всегда, впрочем, как и Арончик: не помогали никакие врачи и никакие лекарства. Болей мальчишки сейчас, их обязательно бы спасли, но тогда это было скорее чудом, чем реальностью. Так они и лежали в разных комнатах с общей дверью: в одной комнате Бука со своими болячками, в другой – Арончик со своими. Мама держала на руках Буку, а папа, сидя на кровати, Арончика, и через открытую между комнатами дверь мальчишки могли смотреть друг на друга и даже разговаривать.

Вскоре в семье случилась большая беда: Бука взял да и умер, хотя маме говорили, что дело идёт на поправку. Буку оплакивало всё местечко, но особенно страдал маленький Арончик: он безудержно плакал, и от слёз, от отчаяния его спасала только бабушка Миндл, рассказывая разные правдивые и не очень истории о Буке.

«Арончик, люба моя, не плачь! Буке сейчас уже хорошо, ибо у него уже ничего не болит», – говорила бабушка, сама еле сдерживая слёзы.

А ещё она рассказывала Арончику о прошлой жизни да и о людях вообще. И неважно, что эти истории не были сплошь весёлыми и оптимистичными, маленького Арончика они успокаивали и обнадёживали: ему было не так плохо, как героям бабушкиных фантазий.

Глава вторая

Две истории бабушки Миндл

История первая: про красную корову

– Есть в Житомирской области село Турчинка. Когда-то в этом селе, Арончик, жил очень богатый человек со своей женой. И был он арендатором леса.

– Бабушка, а что такое арендатор леса?

– Он брал лес взаймы.

– А у кого?

– А я почём знаю? Ты будешь слушать или я ухожу, бо много дел?

– Буду.

– Имел этот арендатор много-много скота. Жена у него была женщина забитая, некрасивая и к тому же жадная.

– Бабушка, а она была еврейкой?

– Да, Арончик, но не все еврейки такие красивые, как твоя мама. И вот снится ей сон: перед самым праздником Швуес вывела она на пастбище стадо коров. А когда женщина погнала коров обратно, одна тёлка, красная, не вернулась с пастбища. Снится женщине, что встала она из-за праздничного стола, вся разодетая, вся в золоте и пошла искать эту тёлку. И увидела она, что тёлка лежит мёртвая, а рядом с ней стоит их работник Василь, а в руке у него нож. И поняла женщина, что Василь убил тёлку. Проснулась она с волнением, подивилась своему сну, а потом всё произошло так, как ей приснилось, только ещё гораздо страшнее. Красная тёлка на самом деле не вернулась: Василь, работник, её убил. И когда бедная женщина это увидела, Василь убил и её тоже.

– До смерти убил, бабушка? – со страхом спрашивал Арончик.

– Готеню, а как можно ещё убить? Конечно, до смерти.

– А ты откуда узнала про сон, если Василь её до смерти убил?

– Так она мужу свой сон рассказала, а он, когда вернулся из синагоги, увидел, что жены дома нет, и пошёл на то самое место, про которое она ему рассказала. Там он и нашёл корову и жену.

– А что с Василём стало?

– А ничего. Как работал, так и работал. Никто, мой мальчик, кроме убитой и его мужа не знал про Василя, а правосудие, как ты знаешь, в сны не верит… Еврейская кровь, Арончик, дешевле воды…

История вторая: про барана.

– Ты знаешь, Арончик, что твой дед торговал лошадьми. Ехал он как-то ночью…

– Где ехал, бабушка?

– С базара ехал, кажется. Ехал он, ехал, а вокруг темень такая, что хоть глаз выколи.

– А как это «хоть глаз выколи»?

– Так говорят, когда темно. Если выколоть глаз, сразу темень наступает. Закрой глаза. Темно?

– Темно.

– Вот и слушай дальше.

– Подожди, бабуля, а Буке темно? У него же глаза закрылись.

– Нет, мой мальчик, Буке светло. Когда человек умирает, вокруг него сначала темно, а потом свет отовсюду идёт. Яркий-яркий. Аж смотреть больно. Но он привыкает быстро, и ему всегда светло. Но это если человек хороший. А Бука у нас хороший был, правда?

– Правда. Рассказывай дальше про деда.

– Едет он ночью, значит. Вдруг лошадь останавливается и начинает фыркать. Дед слез с повозки и видит, что на дороге лежит баран.

– Мёртвый?

– Дед тоже подумал, что мёртвый. Лежит и не шевелится. Взвалил он этого барана на телегу и поехал дальше. Но с дороги сбился и плутал всю ночь. Только под утро подъехал он к воротам дома. И как только остановился, чтобы ворота открыть, баран вдруг ожил, с криком соскочил с воза и был таков.

– А если бы не соскочил?

– Из него получилось бы отличное жаркое.

– Счастье, что соскочил, правда, бабушка?

– Правда, Арончик, правда…

Глава третья

Экзамен

Арончику исполнилось семь лет. Что такое эти семь лет для мальчишки? Сейчас семилетние дети очень отличаются от семилетних детей того, довоенного, времени. Они другие. Они – дети, хотя в свои семь лет Арончик тоже был ребёнком. А вот теперь скажите: отпустит ли сейчас мама маленького семилетнего мальчика купаться на речку? В деревне отпустит. В городе – ни за что. И не спорьте: я, мама трёх сыновей, конкретно говорю вам – нет, не отпустит!

В один прекрасный день Арончик с ребятами пошёл купаться на речку. И совсем ничего, что погода стояла не по-летнему холодная и что накрапливал дождик. Пацаны, раздевшись догола, бросились в воду. Все, кроме Арончика, который в силу того, что много болел, на речку не бегал и совсем не умел плавать. Он, раздетый догола, так и простоял весь день на берегу, а когда пришёл домой, слёг. Но, что самое интересное, к тому времени жильцов прибавилось, и больной Арончик вынужден был лечь в одну кровать с мамой и братиком, который только недавно родился. Отболев, как положено, и по счастливой случайности не заразив никого, Арончик пошёл в школу. Его туда отвела бабушка Миндл. Но в школу записаться было совсем непросто – нужно было выдержать экзамен у директора школы Шейлока Абрамовича Гитермана.

Гитермана боялись все ученики школы. Он был строг, но справедлив, и шалунам влетало от него по первое число. Нет, друзья мои, он не бил детей, не подумайте ничего плохого. Он просто говорил с шалунами, но говорил так, что желание шалить отпадало само собой на несколько дней или недель. Гитерман редко улыбался, и от его мрачного пристального взгляда становилось не по себе даже самому успешному ученику школы.

Вот и сейчас, сидя за своим огромным столом, он пристально посмотрел сначала на бабушку Миндл, потом на Арончика, который весь сжался, и спросил:

– Ну-ка, Арончик, расскажи-ка мне о своей семье.

– Рассказывай! – скомандовала бабушка Миндл.

– У меня семья, – сказал Арончик и замолчал.

– Простите, уважаемый Арончик, я таки имею вас спросить: ви женаты? – спросил Гитерман и ещё строже посмотрел на Арончика, прищурив глаз, над которым был шрам.

– Да, – промямлил мальчик.

– Балбес, разве ты женат? – вступила в разговор бабушка.

– Нет.

– А что же ты говоришь директору, что ты женат?

– Не знаю.

– Скажите мне, Арон, у вас есть брат или сестра?

– Есть. У меня два брата. Один мамку сосёт, второй на небе.

– А вы хотите учиться в школе?

– Не хочу.

– Арончик! – вмешивается бабушка. – Как же ты не хочешь? Ты же все эти дни только и говорил о том, что хочешь в школу?

– А теперь не хочу. Я боюсь его.

– Кого?

– Этого Гитермана. Это он детей по ночам ворует. Ты сама рассказывала!

Бабушка залилась краской.

– Разве ж я про него рассказывала? Я же про Гишермана рассказывала! Арончик, Шейлок Абрамович – уважаемый человек! Он никогда не воровал никаких детей!

– Воровал. Ты ещё говорила, что он прячет их в подвале школы.

Шейлок Абрамович внимательно посмотрел на бабушку Миндл и улыбнулся. Улыбка получилась несколько зловещей из-за шрама над правой бровью. Потом он улыбнулся ещё раз, и Арончик, заплакав, всем своим маленьким, болезненным тельцем прижался к бабушке, которая стояла красная, как рак. Потом он потерял сознание, поскольку не совсем ещё отошёл от болезни.

Когда Арончик открыл глаза, он увидел испуганное лицо бабушки Миндл. Директора в кабинете не было.

Через неделю Арончик пришёл ещё раз и сдал этот проклятый экзамен, ибо вся деревня ходила по очереди в дом к Арончику и рассказывала замечательные истории о героическом прошлом Шейлока Абрамовича Гитермана. Потом мальчика повели в подвал школы и показали, что никаких запертых учеников там нет. И вообще ничего в подвале школы нет, кроме пауков, которых Арончик совсем не боялся, а также старого хлама, состоящего из поломанных парт и таких же поломанных стульев.

Сказать, что Арончик любил учиться, – скорее нет, чем да. Но он был хорошим, послушным мальчиком и очень старался. В младших классах он был вообще одним из лучших учеников в силу своей усидчивости. Больше всего Арончик любил быть дома, тем более что через год кроме братика появилась ещё и сестра.

Глава четвёртая

Член семьи

После Нового года, когда ярмарка уже закончилась, отец взял Арончика за руку, и они пошли на базар покупать корову. В семье было трое детей, и отец понял, что без молока им не обойтись. Денег у Мендла было совсем немного, но на корову, пусть и не совсем молодую, вполне хватало.

На базаре стоял старый немец из соседнего местечка, а рядом с немцем стояла корова. Больше коров на этом базаре не было, поэтому выбрать из одной коровы одну было совсем просто. Нужно отдать должное, животное было ещё в том возрасте, которое принято у нас, у людей, называть средним. Корова была рябая, и к тому же у неё был всего один рог. Сказать, что эта корова была мечтой любого хозяина, не смог бы никто. И до сих пор остаётся загадкой, каким образом отца Арончика уговорили купить эту корову. Арончик слышал несколько обрывочных фраз, которые потом пересказывал всей семье, чтобы подтвердить достойный выбор отца: лучшая швейцарская порода, десять литров молока, покладистая, умная…

Когда корову привели домой, оказалось, что у неё повреждён язык, и что она вообще не может кушать. Мама плакала, бабушка причитала, отец оправдывался, а Арончик гладил корову по голове, как будто пытался успокоить: дескать, не бойся, милая, никуда мы тебя не отправим, будешь жить с нами, ты теперь член нашей семьи…

Приходили соседи, и, глядя на несчастное животное, жалобно вздыхали, давая советы, как её лечить. Советы помогали плохо, зато разговоров по местечку было хоть отбавляй. Мать вёдрами варила картошку, делала жиденькое пюре, и кормила животное практически с рук. Оказывается, коровы умеют быть благодарными: благодаря вложенному в неё труду и частички сердца, корова постепенно стала выздоравливать, а уже через некоторое время стала одной из лучших коров Черняхова как по количеству молока, так и по его жирности. Все удивлялись этому чуду, но лишь семья Арончика знала, в чём секрет такого коровьего преображения: вложи любовь, пусть даже в животное, любовь получишь в ответ.

Был и ещё один секрет, почему корова стала членом семьи и отрабатывала вложенные в неё средства и заботу: так как сарая, чтобы держать корову, не было, она ночевалана кухне. Поздно ночью, когда постояльцы укладывались спать, корову заводили на кухню, а рано утром, когда все ещё спали, корову выводили из дому на поле. Мама быстро производила уборку дома, тщательно мыла полы на кухне и резала лук, запах которого мог забить любой другой запах, даже коровий.

Зато благодаря Швейцарке, как назвали однорогую корову, каждую пятницу мама Арончика, Бейла, делала масло, и это был особый праздник для всей большой семьи. Дети ждали масла, как манну небесную, ибо каждый знает, что нет на свете ничего вкуснее, чем горячий, только что испечённый хлеб, купленный в лавке под названием «Свежий хлеб», щедро намазанный домашним маслом и посыпанный солью с укропом.

За маслом приезжал какой-то человек и возил продавать его в Киев, где оно разбиралось покупателями в течение часа. Поговаривали, что лучшего масла в то время на базаре в Киеве не было.

Через некоторое время Швейцарка спуталась на поле с одним симпатичным бычком и принесла приплод: маленькую милую тёлочку. Тёлочка была похожа на свою маму, радовала семью несказанно, но две коровы на одной кухне – это было уже слишком. Отцу пришлось сколотить из досок небольшой сарай, и мама с дочкой с шиком отпраздновали новоселье. Через какое-то время нашёлся покупатель для молодой тёлочки, которая, хоть и была хороша, но не унаследовала ни красоты, ни достоинств своей матери. К тому времени в хозяйстве появились двое поросят для продажи и около ста курей и уток. Арончик помогал по хозяйству, получал оплеухи от отца за некачественно выполненную работу, смотрел за братом и родившейся сестрой и учился, как мог.

Глава пятая

Валенки

Как же повезло! Ах, как же повезло отцу Арончика: он таки стал уважаемым человеком! То есть он и был весьма уважаемым человеком в Черняхове, но после того как его назначили заведующим в артели сапожников, он стал совсем уважаемым. И неважно, что канцелярия этой артели размещалась в одной маленькой комнате и что зарплата заведующего была мизерной, ему было чем гордиться. Мама Арончика, Бейла, тоже заняла почётную должность в этой артели: она работала там уборщицей и тоже за мизерную плату. Поскольку в семье было трое детей и бабушка Миндл, денег не хватало катастрофически. И тогда честные и порядочные родители Арончика решили делать бизнес не совсем праведным путём: когда засыпал весь мир и весь дом, Бейла и Мендл тихонько, чтобы не разбудить спящих, шли на кухню, зажигали газовую лампу и брались за подпольную работу. Что это была за работа? Они шили валенки…

Я позволю себе прервать написание этого рассказа и вернуться в своё счастливое детство, в маленький Украинский городок Изяслав, что в Хмельницкой области, откуда я родом. Валенки… Я прекрасно помню сшитые руками моей двоюродной бабушки, тёти Ривы, валенки! Иногда я даже вижу эти валенки во сне. А ещё тётя Рива шила балетки, вернее, верх от балеток. Вы не знаете, что такое балетки? Это не бальные тапочки, нет, это сандалии из кожи. Дело в том, что родная сестра моей бабушки Фани, тётя Рива, как я её называла, была самым настоящим сапожником и работала в самой настоящей сапожной артели.

Лето. Утро. Мне семь лет. Или десять, или двенадцать… Я просыпаюсь рано от запаха жареной картошки и свежевымытого пола. Комната залита светом, поют птицы и в окна заглядывают ветки вишен с красными, спелыми ягодами. Тётя Рива только что вымыла полы и вытряхнула самодельные дорожки, связанные крючком из лоскутов ткани моей бабушкой Фаней. Бабушка жарит молодую картошечку с яйцом, ставит на стол тарелку со свежими огурчиками и помидорчиками. Я встаю, умываюсь над ведром под ручным умывальником, и мы втроём садимся завтракать. Картошка с корочкой, базарные яйца, вбитые в картошку, зелень, вымытые и аккуратно нарезанные овощи, серый свежий, ещё тёплый хлеб, намазанный маслом и посыпанный солью, чай в стаканах из тонкого стекла в подстаканниках. Как же я любила этот чай! После завтрака всё тщательно убиралось со стола, потому что на этом столе бабушки кроили: баба Фаня кроила платья для клиенток, а тётя Рива валенки и балетки. А потом каждая садилась к своей древней, как мир, швейной машинке «Зингер», а я устраивалась между ними на старом диванчике с журналами мод 1956 года. Эти журналы и по сей день у меня. Бабушек нет, машинок, валенок, стаканов в подстаканниках нет, ничего нет, а вот журналы и старые нитки – есть! Иногда, когда мне бывает особенно грустно, я, чтобы вернуться в детство, беру в руки эти журналы, закрываю глаза – и вот я, маленькая, сижу на диванчике и рассматриваю журналы мод под мерное жужжание двух швейных машинок.

Тётя Рива шила валенки вручную, поскольку машинок, которые брали бы два слоя толстенного войлока, не было. Балетки – совсем другое дело: машинка тёти Ривы была настроена на довольно тонкую свиную кожу для этих незатейливых сандалий. Она шила верх из двух частей, потом пробивала дырочки специальным старым дыроколом и вставляла тоненькие полосочки из искусственной кожи разных цветов для красоты. Полосочки она иногда доверяла вставлять мне. Потом она относила верхушки балеток в артель, и там уже их пришивали к подошве на специальном оборудовании.

С валенками всё было сложнее. Тётя Рива брала в руки довольно толстую иголку с большим ушком и продевала в неё такую же толстую и прочную нить. А потом стежок за стежком она сшивала две половинки. Мне кажется, ёлочкой, но я боюсь ошибиться. Потом она просовывала палку и своими хрупкими на вид руками, выворачивала валенки на лицо. Так что, какая это была тяжёлая работа, я знаю не понаслышке.

Вот и сейчас, читая дневники деда Изи, я прямо-таки почувствовала запах войлока и газовой лампы, и до того хорошо мне стало – не поверите! Возвращаться в детство – это всегда здорово…

Но давайте вернёмся в детство нашего Арончика, на кухню, где в поте лица, по ночам, трудились Бейла и Мендл, чтобы заработать пару лишних копеек для себя и своей семьи.

Почему они шили ночью? Потому что страшно боялись фининспектора. Этого фининспектора Арончик никогда в жизни не видел, но тоже очень его боялся, и было отчего.

Глава шестая

«Свадебный калач» и страшный фининспектор

Две комнаты в доме, как я уже писала, родители Арончика сдавали жильцам. Со временем жильцы съезжали, заезжали другие: кто-то строился, а кто-то вообще уезжал из местечка – о том история и дневники умалчивают. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Правда, одну комнату было решено отдать бабушке Миндл и Арончику, а вторую на семейном совете всё же было решено сдавать.

В славном городе Черняхов жил был богач, имя которого мы не знаем, но знаем лишь, что у него был сын Мойше. Не повезло этому богачу, ибо денег у него было много, а вот ума единственному сыну богача Бог не дал. Так они и жили втроём: богач, его деньги и его немного мешиганэ сын. Уж не знаю, как удалось богачу найти для сына невесту, но он её таки нашёл! Сказать, что Хана была нормальной невестой, – это было бы сущей неправдой: невеста была под стать сыну, тоже немного безмозглой.

Представьте себе: идут по улице Мойше маленького роста с большой бородой, из-за которого почти не видно было его лица, и его жена Хана, которая, несмотря на отсутствие мозгов, была почти красавицей, хоть и на голову выше мужа. К тому же размер ноги у неё были сорок первого размера, в то время как Мойше носил обувь тридцать шестого размера. Несмотря на несметные богатства отца, Мойше всегда был один и тот же пиджак с большими дырами, потому что Хана никогда не держала в руках иголку – не умела и не хотела делать ничегошеньки.

Каким образом их поженили, знает разве что сам Бог, но, видимо, кто-то очень хорошо постарался объяснить этим двум недалёким молодым людям, что молодожёны должны делать ночью. А может, им вообще ничего не объясняли – природа сама взяла своё. Но как только наступала ночь, из комнаты, где поселились молодые, а они поселились в доме родителей Арончика, раздавались такие охи и стоны, что просыпался почти весь дом. Бейлу и Мендела это даже радовало: за криками новобрачных не было слышно того, что творилось на кухне! Малыши спали в дальней комнате и, набегавшись за день, не проснулись бы, даже если бы взорвалась бомба. А вот Арончик с бабушкой Миндл спали за стенкой от квартирантов, просыпались от этих криков и засыпали только тогда, когда засыпали молодые. Бабушка всё прекрасно понимала, а вот Арончику нужно было как-то объяснить, что там происходит. И тогда находчивая бабушка Миндл стала придумывать истории про страшного ФИНИНСПЕКТОРА, который пытает молодых людей, чтобы они рассказали, кто в этом доме шьёт валенки. Таким образом, она убивала двух зайцев: Арончик чётко знал, что какой бы фининспектор не пожаловал в их дом, о том, что родители шьют валенки, нужно было молчать намертво, как молчат замученные «герои» из соседней комнаты. И во-вторых, он почти не обращал внимания на их чудачество, поскольку героизм затмевал неприязнь и брезгливость. К тому же бабушка строго-настрого запретила Арончику спрашивать о пытках этих двоих, ссылаясь на то, что это тайна и что если фининспектор узнает, что Арончик спрашивал о нём, то он наведается и к Арончику.

Почему все в доме терпели эту пару? Потому что богатый папа новоиспечённого мужа платил хорошие деньги за комнату, и эта плата была гораздо больше того, что зарабатывали Бейла и Мендл вдвоём в артели.

Поскольку пара была еврейской, Мойше иногда ходил в синагогу, где его вызывали к Торе. Тоже иногда. За деньги папы. Когда он выходил из синагоги, возле ворот его всегда ждала Хана в белом платье. Это было свадебное платье Ханы, и она его надевала на Шаббат, чтобы встретить мужа из синагоги. Так они и шли по улице, смеясь и подначивая друг-друга, а за ними бежала толпа мальчишек и, крича вслед: «Свадебный калач! Свадебный калач!», бросали в молодую странную пару камни. Ни увещевание мам, ни угрозы отцов не помогали: на улице то и дело раздавалось «Свадебный калач» и вслед за детскими выкриками сыпались проклятия Ханы на детей и их родителей.

Бабушка Миндл была доброй женщиной и решила взять шефство над Ханой. Как-то утром бабушка принесла гуся. Этого гуся только что зарезали, и он был ещё тёплым, когда бабушка положила гуся перед Ханой и спросила:

– Скажите но мне, Хана, ви можете сделать гуся?

Да, именно так: «сделать гуся». Это означало, что гуся нужно ощипать, распотрошить и разрезать на части.

– Конечно, бабушка Миндл. Кто не может сделать гуся, я вас спрашиваю?

Бабушка оставила Хану и гуся на кухне и вышла во двор. Через некоторое время, когда бабушка вернулась в дом, она почувствовала, что с кухни идёт странный запах. На кухне уже стояли все в полном составе: Бейла, Мендл, дети и муж Ханы. В огромной кастрюле варился неощипанный гусь, да к тому же с потрохами и жиром, таким, как он был, когда его принесла бабушка Миндл. Жир с гуся растопился и вонь от перьев пошла такая, что дышать в доме стало невозможно.

– Хана! – закричала бабушка Миндл. – Вы же сказали, что только дурак не умеет «сделать гуся»!

– А что ви имеете против? – спросил молодой муж.

– А ви что, будете есть этого гуся? – спросила мама Бейла.

– Конечно! – гордо ответил сын богача…

Бабушка с мамой сняли кастрюлю с печи и сделали что могли: половину гуся очистили, половину выкинули.

То, что Хана не могла готовить, – с этим ещё можно было как-то смириться. Богач доплачивал приличные откупные за пансион, и Бейла терпеливо готовила на всю семью плюс ещё два рта. Но Хана категорически отказывалась мыть посуду. Бабушка Миндл, ругаясь и проклиная богача, его маму и весь его род, собирала грязную посуду в тазик и тихонько её мыла.

Самое страшное случилось тогда, когда всем стало понятно, что молодая пара ждёт ребёнка. У мамы началась паника, папа пошёл к богачу отказываться от денег, а бабушка причитала, что Всевышний за что-то наказал их семью и скорее всего это за подпольный бизнес с валенками. Связать живот Ханы и валенки Арончик никак не мог, но он понял это так: от пыток у Ханы образовалась на животе опухоль, которая всё время росла. Так что он ещё больше зауважал Хану и её мужа. Один раз мальчик даже подошёл к маме, которая ни сном ни духом не знала о бабушкиных россказнях про страшного фининспектора и его пытках.

– Мама, не нужно их выгонять, пожалуйста.

– Почему, Арончик?

– Она ничего не рассказала, понимаешь!

– Кому?

– Фининспектору.

– Что? Мендл! Беги сюда, послушай, что говорит этот ребёнок? Когда здесь был фининспектор, Арон?

– Ночью.

– Ты ничего не путаешь? Ты его видел? Он стоял под окнами? – строго спросил папа.

– Нет, папа, я его не видел. Но бабушка сказала, что он приходит ночью и пытает бедную Хану, отчего она кричит. А теперь у неё опухоль выросла от пыток, но она фининспектору ничего не сказала!

Папа и мама переглянулись, а потом выбежали во двор и долго-долго смеялись. Это была такая редкость, чтобы мама и папа смеялись, да ещё так долго! Во двор выскочила бабушка, за ней дети и, не зная почему смеются родители, все поддались этому безудержному веселью… Так судьба не совсем нормальной пары чудаков на какое-то время была решена…

Через год богач забрал к себе молодую семью, ибо никаких его денег не хватило бы заплатить семье Арончика за третий, постоянно орущий рот, которому не давали кушать и не меняли подгузники.

«А зачем их менять? Всё равно накакает!» – сказала Хана бабушке Миндл и посмотрела на орущего малыша, а это был мальчик, своими безумными глазами…

Глава седьмая

Маца

Тридцатые годы ХХ века добрались и до Черняхова: Арончика приняли в пионеры. Бабушка Миндл сокрушалась:

– Азохн вей, мне эти пионЭры. Шо такое эти пионЭры и вся эта пионЭрская организация?

– Мама, шо вам дались эти пионЭры? Шо плохого они вам сотворили? Шо, мальчику нужно отличаться от всех? Всех приняли в пионЭры, а наш Арончик чем хуже всех?

Несмотря на идейную подоплёку, всем ужасно нравилось это слово. Оно постоянно звучало в доме, когда нужно и когда это было совсем неуместно.

– Эй, пионЭр Арон Менделевич! Смотри за братом! Внимательно, по-пионЭрски смотри, – кричала на весь двор мама.

– ПионЭр Арон Менделевич! Получишь по лбу, если не сбегаешь сию минуту в артель и не притащишь заготовки! – громко угрожал отец.

– ПионЭр Арон Менделевич! Иди но, я тебя поцелую! – говорила бабушка.

Но красный галстук, который носили все пионеры практически не снимая, был не просто красным лоскутом, висящим на шее. За ним стояла целая идеология, и во главе угла находилась самая значимая фигура той эпохи – товарищ Сталин. Это потом, после его смерти, все узнали, что он никакой не отец народов, а настоящий засранец и преступник, убивший миллионы людей, но в тридцатые годы прошлого столетия он таки был белым и в мармеладе.

«Он наш пастух, а мы его овцы!» – говорил директор школы Шейлок Абрамович Гитерман.

«Религия – опиум для народа!» – кричала местная радиоточка, глашатай советской пропаганды.

«Раввины, попы и другие священнослужители – враги народа! Они – люди-паразиты, живущие за счёт рабочих и крестьян», – выступал секретарь партийной ячейки сапожной артели, где работал Миндл, отец Арончика.

Ходить в синагогу стало страшно, но евреи, несмотря на запрет, потихонечку туда сползались на закате пятницы.

В Черняхов стали приезжать различные лекторы с умными докладами. Неподчинившихся советской атеистической идеологии стали ссылать в места очень отдалённые. Церковь стояла без креста, синагоги стали закрываться. Чтобы ударить побольнее, в стенах синагог власти стали размещать различные госучреждения: Большая, центральная синагога, таким образом, превратилась в клуб, где советская молодёжь устраивала танцы и куда как раз таки и приезжали лекторы со своими лекциями о том, какой вред приносит религия.

Многие старые евреи местечка не хотели верить в Сталина и продолжали верить в своего Бога, но делали они это тайно: собирались в домах, квартирах, тайно молились и тихонечко, чтобы никто не узнал, праздновали праздники. И совсем тихо, полушёпотом, пели еврейские песни. Все как один, они старались уберечь детей от религиозного позора: а что, как в школе узнают?

Весна, дело идёт к Песаху. Все знают, что в эту неделю евреям нельзя есть хлеб, а нужно есть исключительно мацу. Тем, кто отошёл от религии и поддался пропаганде безверия, было просто, но религиозным старым евреям Тора не позволяла на Песах есть квасное. Не могут нарушить они запрет Всевышнего, и всё тут! Мацу им подавай! А где её взять, эту мацу? Если кто-то узнает, что в доме пекут мацу – беды не миновать, ибо употребление мацы приравнивалось к самому настоящему преступлению против советской власти и несло разрушительную силу.

На окраине Черняхова жил-поживал кузнец Борух со своей женой, которую звали точно так же, как звали бабушку Арончика – Миндл. Это старое еврейское имя, и произошло оно от мужского имени Мендель, или Мендл, как звали отца Арончика. А вот имя Мендель – царского роду. Был такой древнееврейский царь Менахем, правивший государством Израильским. Вот от Менахема, видимо, пошло и имя, и царские замашки всех, кто носил это имя.

Итак, кузнец Борух и его жена Миндл тайно организовали у себя дома пекарню. Но не для заработка организовали они производство, а для пользы еврейскому делу: пекли запрещённую мацу к празднику Песах. Боялись ли они гнева отца народов? Безусловно, но в том и заключался их маленький подвиг: маца пеклась для праздника и тихонечко, чтобы никто не узнал, разносилась по еврейским домам.

Сейчас трудно себе представить, что такие люди были, но всегда среди нашего народа были те, кто за идею и веру могли отдать свои жизни. Именно благодаря этим людям, мы и сохранились как народ! Именно благодаря таким людям и образовалось государство Израиль. Именно благодаря таким людям разных национальностей и вероисповеданий, мы победили фашизм в той далёкой, страшной войне…

У кузнеца всё было схвачено: его сын, Велв, крутится возле дома, второй сын, Пиня, прогуливается в зоне видимости Велва, чуть поодаль. Стоят себе, вроде как ничего не делают, гуляют. Но стоит только появиться кому-то подозрительному, один посылает сигнал другому, тот бежит в дом к кузнецу, и уже через десять минут всё спрятано. Что вы? Какая маца! Будь она проклята эта маца и те, кто её делают! Мы – никогда! Да здравствует Советская власть и отец всех народов товарищ Сталин, цорес на его голову… И даже если бы в дом пришли сто тысяч контролёров или фининспекторов, они бы ничего не обнаружили.

Когда в 1941 году в Черняхов пришли фашисты, местный полицай дал кузнечихе Миндл молоток и велел ей этим молотком разбить памятник Ленину. Так несмотря на всю ненависть Миндл к советской идеологии, она таки умудрилась этим молотком ударить полицая и пробить ему голову, за что была расстреляна на месте, на глазах у обезумевшего от горя мужа и детей. Страшная судьба постигла и её сына: Велва привязали к конскому хвосту и тянули до Житомирского базара. На базаре его, полуживого, повесили на глазах у толпы. Второго сына, Пиню, вместе с беременной женой и отцом расстреляли прямо возле их дома…

Но сейчас давайте вернёмся в ту довоенную пору, когда все, слава Богу, были ещё живы.

Перед самой Пасхой мама сказала Арончику, чтобы тот сходил к кузнецу и принёс два килограмма мацы. Она также сказала, что Арончик может пропустить школу, чтобы не на виду у всех, а потом, после уроков, тащить эту мацу по всему местечку. Хорошо придумала умная Бейла: все работают, дети в школе, улицы пусты: иди, пионЭр Арон, за мацой.

Не нужно идти в школу – это же большая удача, прямо-таки целое счастье! Кто, скажите мне, хочет учиться? Аж никто! Но, с другой стороны, если в школе узнают, что пионер Арон идёт за мацой, чтобы праздновать Песах, к добру это не приведёт.

Так рассуждал умный пионер Арон и, понимая, что за такую провинность его могут исключить из школы, всё же отправился в опасный путь.

Сказать, что Арон родился под счастливой звездой я не могу, ибо так случилось, что отменили какой-то урок, и именно тогда, когда мальчик нёс свои два килограмма только что испечённой мацы, ученики выбежали из школы. Маца была завёрнута в белую простыню, чтобы не дай Господь никто ничего не заподозрил, но этот белый узелок в руках еврейского мальчика, был, согласитесь, тоже подозрителен.

Недолго думая, Арончик, чтобы избежать позора и наказания, бросил узелок в болотце рядом с тропинкой, по которой пролегал его путь от дома кузнеца к его дому. Бросил, втоптал в грязь и побежал, что было сил. Он боялся дурных последствий, но если бы он подумал о том, что его ждёт дома, он бы испугался ещё сильнее. А дома его ждала заплаканная мать и разъярённый отец. То есть они стали такими, когда увидели, что никакой мацы Арончик не принёс. Отлупив пионЭра Арона Меделевича, папа побежал к болотцу, чтобы спасти хотя бы простыню. Схватив изгаженную, но ценную ношу, Мендл пришёл домой и, развернув простыню, обомлел. Маца была аккуратно упакована в целлофан заботливой кузнечихой Миндл и практически не пострадала, разве что покрошилась, когда Арон вдавливал её в лужу.

Бабушка осквернённую пионЭром Ароном мацу есть не стала, ела одну картошку. Все остальные ели мацу, смотрели на пионера Арончика с осуждением и почти не разговаривали с ним. С тех пор Арончик на всю жизнь запомнил, что есть что-то такое, что выше страха быть наказанным. И это что-то – Вера, из-за которой евреи погибали и благодаря которой сохранились.

Но на этом неприятности не закончились. Разговоры о случившемся пошли по школе: кто-то из учеников видел, как Арон бросил узелок в лужу, как втаптывал его, а кто-то видел, как отец Арона вытаскивал это узел из лужи и как бережно нёс его домой.

И поскольку пионеры должны быть правдивыми и честными, ребята рассказали о случившемся завучу школы. На защиту Арончика встала учительница Рахиль Лейбман. Она не была пионеркой, и ей было можно врать. Добрая женщина стала утверждать, что своими глазами видела, как Арончик забирал бельё из стирки и нёс его домой. Ей мало кто поверил, но пришёл Шейлок Абрамович, который всё просчитал и закрыл всем рты, сказав, что достойная во всех отношениях учительница врать не может и что если она видела, как пионер Арон забирал бельё, значит, так оно и было.

Больше об этом грехе достойного пионЭра Арона Менделевича никто не вспоминал: ни в школе, ни дома.

Глава восьмая

Папиросы

В семье Арончика счастье и радость: родилась ещё одна сестра! Для кого радость и счастье, но для Арончика и всех – это лишняя работа и забота: та малышня ещё не подросла, а уже новый рот проклюнулся. Но в еврейских семьях рождение детей всегда принималось, как Божье благословение и не меньше. Ерунда все эти разговоры о трудностях и болячках, когда ты смотришь на розовощёкого малыша, сосущего большой палец. Куры несли яйца, корова давала молоко, свиньи и прочая живность процветали: копеечка к копеечке, и вот уже всё не так страшно! Все деньги собирались и аккуратно складывались в семейный банк: в подушку бабушки Миндл. Видимо, более надёжного места в доме не было.

У Арончика тоже не было ни одной свободной минуты: нужно было помогать бабушке, смотреть за малышнёй, то есть быть воспитателем, работать на огороде весной, осенью и летом. Зимой было меньше работы и больше времени для отдыха, но эта семья отдыхать не привыкла и какое-нибудь дело всегда находилось для всех её членов.

Как-то в местечке, возле одного колодца, мужики залили каток, и на этом расчудесном катке катались все дети: кто на санках, а кто и на самодельных коньках. Делались эти коньки довольно просто: бралась деревянная колодка с проволокой и эта конструкция привязывалась верёвкой к ботинкам. Да, были и настоящие коньки, но они были лишь у детей местной знати. Остальные довольствовались тем, что имели: главное, чтобы ехалось!

Был назначен и комендант катка: семнадцатилетний Топеле. Топеле не выговаривал половину букв и учился во втором классе много лет. Он не знал, сколько будет дважды два, но возомнил себя большим начальником, когда ему доверили быть комендантом, вернее, сторожем катка. О да, он был большим начальником, и вся местная ребятня знала: не дай Бог попасть в немилость к этому зверюге, изобьёт до синяков.

В редкое свободное время на каток ходил и наш Арончик. Поскольку семья Арончика была уважаемой в местечке, Топеле радушно принял мальчика и угостил его… Не конфетой, как вы могли подумать, друзья мои, он угостил Арона папироской! О, ужас! Мальчик никогда не курил папиросы, но разве он мог ударить в грязь лицом перед взрослым начальником катка? С видом бывалого куряги, Арончик взял папиросу в руки, поднёс ко рту и затянулся. Лучше бы он этого не делал: слёзы брызнули из его глаз, а из горла вырвался такой кашель, что у Арончика перехватило дыхание. Но, несмотря на этот позор, Арончик пытался сохранить в себе остатки чести, продолжая затягиваться, плакать и кашлять.

В тот самый момент, когда папироса была почти выкурена, Топеле сказал: «Тепель ты долзен тли пацки “Мотола”. Понятно, плидулак?» Три пачки папирос «Мотор»? Но где, откуда у Арончика деньги на три пачки? И на одну нет, а тут три!

Мысли судорожно роились в голове бедного парня: «Одна пачка стоит тридцать пять копеек. Три пачки – рубль и пять копеек! Что делать? Что же мне делать? Стоп! Подушка!»

Арончик побежал домой и быстренько лёг спать. То есть не лёг спать, а сделал вид, что лёг спать, но в эту минуту в комнату вошла бабушка и потрогала губами лоб Арончика.

– Что это ты так рано спать улёгся? Может, тебе нездоровится?

– Здоровится. Замёрз и хочу спать. Иди, бабуля, не мешай.

– Да кто тебе мешает? Я тоже прилягу. Устала. Спина болит.

– Бабушка, а принеси мне чаю!

– Утром.

– Мне холодно, я продрог.

Бабушка нехотя встала и, закутавшись в старый, как она сама, пуховый платок, пошла на кухню.

Арончик не долго думая нырнул в бабушкину подушку и вытащил оттуда рубль. Потом прыгнул в свою кровать и стал ждать бабушку с чаем.

Бабушка принесла чай, Арончик сел на кровати. Бабушка в этот момент решила взбить и поправить подушку Арончика, и в этот самый момент из-под подушки вылетел и плавно спланировал на пол украденный рубль.

Сказать, что Арончику стало дурно, – не сказать ничего.

– Готеню! – заорала на весь дом бабушка. – Откуда ты взял эти огромные деньги? Признавайся!

На крик бабушки сбежались родители Арончика. Дело в том, что до этого позорного момента Арончик никогда в жизни ничего чужого не брал, и, поскольку вором он был совсем неопытным, прокололся очень быстро, спрятав злосчастный рубль под свою подушку

Папа, узнав в чём дело, сходил в другую комнату и принёс большой кожаный ремень, коим и отхлестал несостоявшегося вора. Потом мама учуяла запах папирос, и Арончику пришлось во всём сознаться. Он горько плакал, но не столько от боли, сколько от стыда перед родными: ему как никому была хорошо известна цена этого рубля – ровно столько папа получал за пару сшитых валенок.

На следующий день папа пошёл в поселковый совет, и Топеле был низвергнут с престижной и почётной должности коменданта катка. Мало того, председатель сельсовета пригрозил ему судом, если тот потребует возврата долга с мальчишек, которых оказалось довольно много.

Но Арончик после той папиросы подсел на курение: уж очень ему хотелось быть взрослым. Сигарет не было – они с ребятами собирали окурки. А если мама отправляла его в магазин, он оставлял себе несколько копеек, и в течение недели, а то и двух у него собиралась необходимая сумма на пачку папирос «Мотор». Он сделал дырку в кармане пальто и прятал папиросы там, за подкладкой.

Как-то раз, когда во дворе школы была драка, какая обычно бывает во дворах школ, одноклассник Арончика Зюня Перельман нащупал в кармане пальто мальчишки пачку папирос, о чём незамедлительно доложил директору школы Гитерману.

У Шейлока Абрамовича разговор с курильщиками был коротким:

– Немедленно приведи сюда свою маму. Пока не придёт – в школу можешь не ходить!

Если бы сейчас кому-нибудь из подростков сказали «в школу можешь не ходить», счастья было бы полные штаны. В те далёкие годы ученик, отстранённый от школы за нарушение дисциплины, как бы приговаривался к позорному столбу. Все только и говорили: «Какой позор! Арончик-то каков! Курильщик несчастный! И где только он деньги на папиросы брал?»

Арончик, как пришибленный, два дня просидел во дворе школы, глядя на окна директора, но маме говорить о вызове боялся. Вернее, не столько он боялся мамы, сколько отца. Через два дня Гитерман вышел во двор и строго сказал:

– Завтра родителей не будет в школе – исключу к чёртовой матери.

Делать нечего: пришёл Арончик домой и всё рассказал маме. А у той проблема: школа – приличное заведение, абы в чём не пойдёшь. Пальто у Бейлы было старое-престарое, никак руки не доходили новое справить.

Пошла мама к соседке, одолжила у неё пальто, сшитое из обычного крестьянского сукна, Набросила на голову старый бабушкин пуховый платок и поплелась в школу, держа Арончика так, чтобы не вырвался. А он и не собирался вырываться. Так они и вошли в кабинет к Гитерману: сначала мама, потом сын с поникшей головой.

Гитерман строго посмотрел на Арончика, и Арончику опять стало не по себе. А потом директор сказал:

– Мальчик мой! Посмотри на свою маму.

Арон поднял глаза и посмотрел на Бейлу. Бейла плакала.

– Будь мужчиной! Сделай, пожалуйста, так, чтобы эта достойная во всех отношениях женщина никогда больше не проронила ни одной слезы из-за тебя и твоих выкрутасов. Те деньги, что ты прокуриваешь, – выкинутые деньги. Это новый платок для твоей мамы.

Ещё раз посмотрел на Арона и вымолвил:

– Идите. Я не смею вас больше задерживать.

Арон стоял как вкопанный. От Гитермана он ждал чего угодно, только не этих слов. Они жгли душу и заставляли плакать сердце. Это был удар побольнее всех папиных ударов ремнём.

– Я больше не буду. Я, честное слово, больше никогда не буду курить. Поверьте мне! Пожалуйста!

– Я верю. Идите, – просто сказал директор и уткнулся в бумаги.

Арончик с мамой вышли из кабинета и молча побрели к дому.

Арончик сдержал слово, данное директору. Никогда в жизни он больше не притронулся к папиросам: ни когда учился в школе, ни когда стал студентом. И даже на фронте, когда воевал, он не прикоснулся к табаку, отдавая свои сто грамм спирта и двадцать грамм махорки однополчанам.

Глава девятая

Мы здесь, дорогой…

Окончив семь классов еврейской школы, Арончик поступил в украинскую десятилетку. Поскольку в еврейской школе все предметы, кроме русского и украинского, изучались на идиш, у парня возникли серьёзные проблемы именно с этими двумя языками. К тому же учительница, преподававшая эти два языка, имела блат в Райнаркомпросе, где работал её муж. Каким-то непостижимым образом каждый год она имела трёхмесячный декретный отпуск прямо посреди учебного года. Все знали, что этот отпуск – самая настоящая туфта, но никто ничего сказать не мог, даже директор школы. Уроки заменить было некем, и вся орава детей либо гуляла, либо изучала идиш, благо учителя этого языка имелись в наличии в необходимом количестве.

Хотя, если честно, всё остальное время, пока эта красотка находилась в школе, было потерянным точно так же, как и её декретные отпуска. Про неё говорили, что и русский и украинский она знала, как турецкий султан мог знать идиш. С этой дамочкой всё было просто: ей нужно было рассказать прочитанный текст, и поскольку никто лучше Арончика этого не мог сделать, она вызывала только его. Может быть поэтому, когда в украинской школе у всех выпускников еврейской школы было по сто ошибок по украинскому языку, Арончик делал только сорок. Мама взяла ему репетитора, и Арончик благополучно был переведён в восьмой класс.

Школу он окончил на «хорошо» и «отлично» и готовился, как и все молодые люди того времени, идти в армию.

Но и тут парню не повезло: в армию его не взяли. Вызвали в военкомат и сказали: «Не пригоден ты для воинской службы по причине плоскостопия и разных детских болезней». Арончик недолго думая подал документы в Житомирский пединститут, и вот он уже, слава Богу, студент первого курса исторического факультета и по совместительству поставщик хлеба для своей семьи.

Но не это занимало Арончика в его восемнадцать лет. Дело в том, что одновременно с обучением в институте и поставкой хлеба, Арончик подрабатывал у юриста по фамилии Вольфман. Вольфман был вдовцом некоторое время, а потом женился на женщине с пятью детьми, да к тому же украинке. Дети были разного возраста и от разных мужей, но истосковавшись по отцам, приняли юриста как родного, и величали его исключительно папой.

В один из дней, когда Арончик перебирал бумаги у Вольфмана, прибежал его пасынок и прямо с порога закричал: «Война!» Вольфман побледнел, посмотрел на Арончика, достал портмоне и протянул парню пятьдесят рублей.

Дальше было всё, как у всех: прибежав домой, Арончик застал плачущую мать с повесткой в руках, где было сказано, что комсомолец Арон должен явиться с вещами в военкомат и оттуда он должен отправиться защищать свою Родину от фашистских захватчиков. Всё так и случилось: он ушёл воевать, а всю его семью расстреляли в Черняхове. В 1946 году Арончик демобилизовался и вернулся в Черняхов, чтобы увидеть хоть кого-то из тех, кто остался из его прошлой, довоенной жизни. Не встретив никого из знакомых и родных, он пошёл в лес, сел на какой-то пенёк и долго-долго плакал. Он не плакал всю войну: ни одна слеза не выкатилась из его прекрасных еврейских глаз, когда он шёл в атаку, когда хоронил друзей, когда узнал о смерти семьи. А сейчас он оплакивал их всех, ушедших в небытие. Горе его было настолько сильным, что он не заметил, как заснул. Война научила его спасть сидя, и сейчас, облокотившись на торчащий из земли сук, боец красной армии Арон спал, а из его глаз продолжали течь слёзы. И лишь дуновенье ветра, который вдруг поднялся неизвестно откуда, осушило эту солёную влагу на его лице. Арончик улыбнулся во сне. Ему приснилась мама. Она, почти прозрачная и невесомая, подошла к сыну и, коснувшись его лица, прошептала:

«Милый мой Арончик! Не печалься! Мы все здесь: и твой отец, и твоя бабушка Миндл, и твои братья и сестричка… Мы все здесь.»

«Где, мамочка?» – спросил сквозь сон Арончик.

«Дома, сыночек, дома!» – ответила мама и прижала к себе голову сына.

«Мама, отец не сердится на меня?»

«За что, мальчик мой, он должен на тебя сердиться?»

«За то, что я живу, а вас нет».

«Нет конечно! Разве он может на тебя сердиться? И потом, почему это ты решил, что нас нет? Мы есть! Человек не может исчезнуть просто так, как будто его и не было!»

«Но если вы есть, то почему я вас не вижу? Почему не могу обнять вас?»

«Мы здесь, дорогой, в твоём сердце!» – и мама положила свою прозрачную руку туда, где стучало, билось, болело сердце еврейского маленького мальчика по имени Арончик.

26 июня 2017 г.

Эпилог

Передо мной лежат тетради деда Изи, Идла Айзмана. Их немного: всего четыре. Обёрнутые в газеты, исписанные до последнего листка аккуратным почерком, причём писал Изя только на одной странице, лежат сейчас на моём столе.

Прочитав последнюю тетрадь, я вдруг поняла: всё, что Идл писал в течение последних лет жизни в Израиле, является памятником, воздвигнутым этим удивительным человеком не только погибшим евреям маленького еврейского местечка Черняхов, но и шести миллионам уничтоженных людей еврейской национальности во время Второй Мировой войны. Шесть ли миллионов их было или больше, теперь уже никто вам точно не скажет, ибо многие имена так и остались неизвестными, а тела были сброшены в братские могилы без всяких записей, как хлам.

Их убивали за то, что они были евреями. В иудаизме этот период времени имеет своё название – ШОА, что в переводе на русский язык означает КАТАСТРОФА. Ёмкое слово, не правда ли? Но и это слово не описывает всех ужасов, выпавших на долю моего народа.

Дневники Ида Айзмана это своего рода «Чёрная книга – 2», но при всех ужасах, описанных на страницах этих тетрадей, в них много света. Так много, что становится нестерпимо больно глазам и хочется надеть солнцезащитные очки. Хотя, скорее всего, больно от солёных слёз, что текут ручьём и режут глаза. А очки нужны для того, чтобы спрятаться: зачем кому-то видеть эти слёзы? Душе очки не нужны – душа плачет невидимыми слезами.

Перечитывая тетради, я поняла, что повесть «Арончик» автобиографическая – в ней Идл Айзман рассказывал о себе и своей семье. Видимо, так было удобнее, ибо когда рассказываешь о себе от третьего лица, боль притупляется, и все события рассматриваешь под другим ракурсом, менее болезненным и более объективным…

Также я поняла, что из переданных мне дневников более, чем я написала, ничего написать не получится: Идл крутился в своих очерках вокруг одних и тех же фактов, фамилий, событий. И даже описывал одинаково. Он всё время возвращался и возвращался к прошлому, боясь упустить какие-то мелкие детали.

После написания пяти первых рассказов я попала в больницу: давление зашкаливало, как только я погружалась в эти истории. Такое чувство, что я не со стороны смотрела на происходящие в далёком прошлом события, а как бы изнутри: настолько отчётливо видела предметы быта, улочки и даже людей. Иногда мне становилось очень страшно: неужели эти дневники и есть та самая МАШИНА ВРЕМЕНИ, о которой столько написано, сказано и даже показано в фантастических фильмах?

Иногда казалось, что я чувствую даже запахи, которые неслись из раскрытых окон домишек, вижу красоту весеннего местечка, слышу голоса, выстрелы, крики о помощи… Всё было настолько образно и правдоподобно, особенно ужасы сорок первого года, что сердце моё не выдержало, и я попала на больничную койку. И, лёжа на этой койке, я вдруг подумала: если мне так тяжело при прочтении, каково было им там, в том маленьком местечке, которое перестало существовать, поскольку девяносто девять процентов его жителей были уничтожены? Каково было евреям всех маленьких местечек, включая мой родной Изяслав, где в одной общей могиле похоронена вся семья моего отца?

Как прожил, например, последние минуты своей жизни полный тёзка моего деда, простой трудяга, сапожник, богомольный и честный Моше Фельдман, на глазах которого убили пять красавиц дочерей? Правда, потом палачи смилостивились и разрешили несчастному старику помолиться за души невинно убиенных девушек, прежде чем убили самого Мойшу…

Что чувствовал в последние минуты жизни самый богомольный еврей местечка Эрл Цейтлис, когда на его глазах убили его любимую жену Рейзл, а его самого утопили в деревянном уличном туалете вместе с кантором Эсей?

Как описать ужас уважаемой в Черняхове семьи Грузинских, на глазах у которых беременную молодую женщину Геню убивали медленно, срезая с неё, ещё живой, куски мяса?

Или как провели последние минуты жизни Вевел Кипер и Мойша Коган, когда их привязали к хвостам лошадей и тянули от Черняхова до Житомира, а потом всё же одарили милостью и повесили, чтобы больше не мучились?

Идл Айзман несколько раз написал такую фразу в своих дневниках: «Звери о четырёх ногах это не могли бы сделать. Но звери о двух ногах это сделали, да будут они прокляты…»

Поэтому, заканчивая писать эту книгу, я решила ещё раз внимательно прочитать дневники и выписать все имена и фамилии тех, кого уже давно нет на этой Земле и кого упоминал Идл Айзман. Об умерших принято говорить: они ушли. Люди из дневников не ушли – их убили. Бесчеловечно. Страшно. Навсегда. Мне кажется, что я слышу, как Идл Айзман оттуда, сверху, просит меня это сделать, чтобы мир смог прочитать ставшие святыми имена и склонить голову в немом почтении к памяти безвинно убиенных.

Память им вечная:

АЙЗМАН РЕЙЗЛ БЕНЦИОНОВНА – мать Идла Айзмана. 1900–1941.

АЙЗМАН СЁМА ШУЛЕВИЧ – брат Идла Айзмана. 1929–1941.

АЙЗМАН ФИРА ШУЛЕВНА – сестра Идла Айзмана. 1932–1941.

АЙЗМАН РАЯ ШУЛЕВНА – сестра Идла Айзмана. 1938–1941.

Уехали в эвакуацию, но вернулись, не доехав до Житомира и были убиты:

КАНТОР ЭСЯ

АРЛ ЦЕЙТЛИС И ЕГО ЖЕНА РЕЙЗЛ

МОШЕ ФЕЛЬДМАН, сапожник, и его пять дочерей

МОЙШЕ КОГАН – секретарь местечкового совета

ВЕВЕЛ КИПЕР и его брат ПИНЯ КИПЕР с семьёй, их мать МИНДЛ, которой перед смертью дали молоток и предложили разбить памятник Ленину. Молотком она ударила полицая и была убита на месте. Об этой женщине написано, что в 1918 году она прятала евреев во время погромов, так как жила не на еврейской улице. Помогала всем, кому могла и не могла помочь.

МОЙШЕ КОГАН

СЕМЬЯ ГРУЗИНСКИХ – возчики, владельцы самых лучших лошадей в районе.

НОХУМ АЛТЕР, прятался вместе с Грузинскими, вышел, чтобы посмотреть, что стало с квартирой, был пойман, сдал Грузинских в обмен на жизнь, но был убит.

ФИШБЕЙН (имя не известно), часовых дел мастер. Пробовал с семьёй эвакуироваться, но вынужден был вернуться. Убиты все члены его семьи.

ХАЯ И ХАНА ШИРМАН и их семья, а также семья жениха Хаи МОТЛА ШТЕЙНБЕРГА. Сам Мотл погиб на фронте.

ИТА БУДИЛОВСКАЯ – приехала со своим мужем и дочерью БРОНЕЙ перед самым началом войны из Биробиджана. Муж остался жив, воевал.

ДАВИД МИЛЛЕР – хлебопёк, его жена РЕЙЗЛ. Их дочь Рива осталась жива.

Семья ФАЛЬКОВИЧ

Семья ШТЕЙНМАН. Отец работал советником у немцев, которые жили в Черрняхове и в деревнях. Немцы пообещали ему, что спасут, но убили всю семью: жену ЙОХУ и дочь. Остались в живых воевавшие сыновья Льон и Давид.

Семья ШИМЛ и ГИТЛ ВЕКСЛЕР.

Семья МЕЙЕРА ВАКСА: умалишённый сын МЕНАША ВАКС, убит в первый день, когда фашисты вступили в Черняхов. Сын ФИВЛ ВАКС, семья сына БЕРЛА ВАКСА . Сам Берл Вакс погиб на фронте.

ИЦИК ИГДАЛ, самый лучший портной и артист самодеятельного коллектива Черняхова, его жена БЛЮМА и дочь. Остались живы сыновья Лейбл и Аарон.

Семья ЛАНДМАН.

Семья ПОТИЕВСКИХ.

Жена ДАВИДА ГЕРТМАНА, ХИНЯ. Давид был в партизанах. Когда фашисты были близ Черняхова, Давид захотел посмотреть, как там его жена. Был пойман и расстрелян.

Семья ТАМАРКИНЫХ.

НИСЕЛЬ и РАХИЛЬ ЛЕРМАН, старики. Многие из их детей погибли на фронте. Сын Янкель, инвалид ВОВ, выжил.

Семья МАРГУЛИС

Семья МОЙШЕ ШРАЙБМАНА, его жена и дочь

Семья БОРУХА ШРАЙБМАНА

ШМУЛЬ ШРАЙБМАН и его жена, родители Мойшё и Боруха

ИДЛ КОТЛЯР – стекольщик, его жена ЧЕРНА

ВЕРА ФЕЦЕР и её мама.

Семья БУХИНДЕР

И многие, многие другие, чьи имена и фамилии уже давно стёрты из памяти Земли.

УБИТЫ ВСЕ ЕВРЕИ ГОРОДКОВ:

ЖИТОМИР

ЧЕРНЯХОВ

ПУЛИН

ТРОЯНОВ

ВОЛОДАРСК

АНДРУШОВКА

ОВРУЧ

ЧОПОВИЧИ

МАЛИН

СЛОВЕЧНО

НОВГОРОД-ВОЛЫНСК

КОРОСТЕНЬ

КОТЕЛЬНЯ и многих других…

Заканчивается дневник такими словами:

«В моём очерке написана малая часть фамилий, жертв местечка Черняхов. Очень многие фамилии забыты.

Сколько доброго принесли бы миру эти безвинно убитые!

Земля погрязла в крови, и десятки поколений должны прожить праведно, чтобы очиститься от этой бойни…

ЕВРЕИ ВСЕГО СВЕТА! ПОМНИТЕ!

О БЕЗВИННО ПОГИБШИХ В 1939–1945 г. ПОМНИТЕ!

ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЯ НАДО ПЕРЕДАТЬ ОБ ЭТОЙ ТРАГЕДИИ. ЭТО БУДЕТ ИМ (УБИТЫМ) ПАМЯТНИК.

ЕВРЕИ, НЕ ЗАБУДЬТЕ ОБ ЭТОМ, ЧТОБЫ НИКОГДА НЕ ПОВТОРИЛОСЬ ТАКОЕ НЕСЧАСТЬЕ…»

Из еврейской поминальной молитвы:

«…Отец милосердия, обитающий в высотах, по великой милости Своей, пусть с состраданием вспомнит Он благочестивых, прямодушных и непорочных – все общины святых, отдавших свои жизни во имя освящения Имени Его. Стремительны, как орлы, и могучи, словно львы, были они, исполняя волю Творца своего, желание своего Создателя. Да вспомнит Б-г наш благосклонно и их, и всех праведников мира и отомстит за пролитую кровь рабов своих. Как записал в Торе Моше, избранник Б-га: “Ликуйте, все колена народа Его! Ибо отомстит Он за кровь рабов Своих, обрушит возмездие на их врагов и утешит землю свою и народ свой”. И написано пророками, рабами Твоими: “И прощу я, но крови (народа моего) не прощу”, – сказал Г-сподь, обитающий в Сионе. И в святых Писаниях сказано: “Зачем, чтобы народы говорили: ‘Где же Б-г их?’ Пусть станет известно об этом народам, и да увидим мы это своими глазами: отмщение за пролитую кровь рабов твоих”. И сказано: “Ибо Он взыскивает за кровь и помнит о ней, не забывает стоны страдальцев”. И сказано: “Будет судить Он народы за великое множество убитых ими, покарает правителей могущественных государств, которые гордятся тем, что пьют из реки изобилия, протекающей по их земле…”»

30 июля 2017 г.

Мне страшен мир, где нет тебя…

Рассказ «Мне страшен мир, где нет тебя…» не имеет отношения к дневнику Идля Айзмана, но он имеет отношение к Холокосту. Написан этот рассказ в память о замечательной женщине, Писарской Евгении Наумовне. Посвящается всем евреям, погибшим во времена Холокоста, а также Праведникам мира, спасавшим евреев во время Второй мировой войны. Действие повествования охватывает довольно большой период времени – 60 лет. Это история еврейской женщины и её семьи. История вымышленная, как и все персонажи, но она и реальна, поскольку известно много случаев, когда в порой нечеловеческих условиях, в концентрационных лагерях и гетто, строились отношения и зарождалась чья-то новая жизнь. Вопреки обстоятельствам, условиям, ненависти и смерти. И эта маленькая жизнь становилась драгоценным подарком всему многострадальному еврейскому народу, символом того, что жизнь продолжается, что нельзя, просто невозможно истребить, уничтожить целую нацию одним росчерком пера полусумасшедшего человека.

Поэтому данный рассказ актуален и сейчас: как же важно нам, современным, разумным людям не поддаваться на провокации и не допустить того, что уже происходило с нашими народами: геноцид и великое переселение в неизвестность. Как важно ценить каждый день, каждый час и даже каждую секунду, находясь с близкими людьми, потому что каждое мгновение может стать последним, и ты никогда уже не расскажешь любимому человеку о своих чувствах, никогда не улыбнёшься своему ребёнку и не прижмёшь его к своей груди только лишь из-за того, что чтобы выжил он, должен уйти ты. И как важно, наконец, понять, что счастье всего человечества зависит не от каких-то конкретных людей, делающих политику, а от каждого из нас. Понять, пронести через свою жизнь и донести это до своих детей и внуков… Заглянуть в свою душу и ощутить эту всеобъемлющую любовь к своему народу, к стране, где ты живёшь и к той стране, которая называется твоей исторической родиной. Только тогда, ощутив себя частью огромного мира, от которой зависит будущее, мы сможем сохранить человечество.

Рассказ «Мне страшен мир, где нет тебя…» написан с огромной любовью и вечной скорбью о тех, кого уже не вернуть, но кто даже после своего ухода заставляет жить во имя любви.

Глава первая

Моя мама

«Здравствуй, дорогой мой мальчик, любимый мой Изенька!..»

«Странно… Кто этот Изенька?» – подумал я, листая старую, исписанную мелким почерком тетрадь, которую дала мне моя мама, когда я приехал к ней в свой очередной отпуск.

Моя дорогая, старенькая мама! Она всегда ждёт. Всю жизнь, сколько я её помню, она ждёт: сначала ждала отца с войны, потом ждала, что я наконец вырасту, женюсь, ждала внуков, правнуков… Но мне всегда казалось, что за всеми этими ожиданиями скрывалось одно огромное ожидание, которое вызывало у неё почему-то чувство страха. Может быть, потому что она пережила войну, была в оккупации, потеряла всех своих близких и ужасно боялась, что придёт кто-то очень злой и заберёт меня, её кровиночку, как когда-то забрал моего отца.

Мама всегда плачет, когда я приезжаю. И когда уезжаю, она тоже плачет. И прощается со мной, как в последний раз, что и понятно, ведь ей уже за восемьдесят.

Она всегда казалась мне старой. Маленькая, седовласая, с бездонными голубыми глазами, которые с возрастом не потеряли этой чудной голубизны и не стали водянистыми и бесцветными от постоянно текущих слёз, жертвенная и любящая – она олицетворяет собой всех женщин Земли нашей. Я совершенно не похож на свою маму.

«Вылитый отец!» – говорила она мне, когда я спрашивал, почему я – высокий, чёрный и кудрявый, а она белая, маленькая и голубоглазая. И тогда мама показывала мне фотокарточку отца. Каждый раз, когда я спрашивал об отце, она шла к старенькой секции, и, доставая шкатулку, бережно вынимала из неё фотографию.

Я действительно похож на отца, которого никогда не видел. У мамы одна фотография отца, и она бережёт эту старенькую маленькую фотокарточку как зеницу ока. Когда я хотел её увеличить и обновить, благо, сейчас это возможно, мама не позволила мне: боялась, что её испортят, зальют реактивами и что мне нечего будет показывать своим внукам и правнукам.

«Этому засранцу фотку отца не доверяй, Игорёша! – говорила она мне про моего сына и своего внука. – Сказал, что засунет в какой-то сканер! Знаю я эти сканеры! Вона, соседка, тётя Паша, отнесла деньги одному предпринимателю, чтоб ему пусто было, ну, чтобы размножить деньги какими-то процентами, их там засканировали, и всё! Нету денежек!»

Мне тогда показалось странным, что фотография отца одна единственная: ни свадебных, ни портретов, как будто и не жил человек. Родни тоже никакой не осталось: всех поубивали «енти гады»… Мама рассказывала, что в конце войны дом горел, и весь семейный архив сгорел вместе с домом. Не сгорела только старая липа во дворе – любимое место моей мамы.

«Я пишу тебе это письмо, хотя знаю, что оно никогда не будет прочитано тобой. И всё-таки я не теряю надежду. Ты ещё такой маленький, Изенька, солнышко моё ненаглядное, – тебе сегодня исполнилось ровно семь лет. Сейчас ночь, и ты спишь в своей кроватке, мирно посапывая и, наверное, сосёшь палец, как это делал твой отец, когда спал. Эта привычка была у него от рождения. Когда я родила тебя в том сарайчике, куда сквозь старую дранку проникали лучи солнца, я очень боялась, чтобы ты не заплакал… Я и сама не кричала, хотя было больно – ты ведь был моим первенцем, а мне было всего семнадцать лет. Я молилась Всевышнему, чтобы твой плач не услышали немцы, и ты, засунув в ротик пальчик своей правой ручки, мирно заснул на моих руках…»

Странно… Эта привычка сосать палец была у меня с самого детства. Сколько мама ни била меня, уже взрослого пацана, по рукам, сколько ни упрашивала, говоря, что я никогда не женюсь, потому, что «деуки не любять, когда мужики держуть руки у штанах или во рте», в те моменты моей жизни, когда мне было особенно страшно, рука непроизвольно тянулась к губам. Уже с возрастом я научился контролировать свои эмоции и перестал делать это постыдное, с точки зрения моей матери, действо.

Письмо было написано в 1949 году, а именно 28 июля 1949 года. Мне стало не по себе, потому что 28 июля – день моего рождения. И в 1949 году мне было как раз семь лет… Что это? Совпадение? Не верю я в такого рода совпадения! В мире вообще нет ничего случайного: всё закономерно и целенаправленно. То, что этому Изеньке было семь лет именно тогда, когда и мне, то, что моя мама принесла мне эту тетрадь в день моего рождения, именно 28 июля, когда мне исполнилось шестьдесят, и то, что мама рожала меня в старой сараюшке с дранкой, сквозь которую пробивались лучи солнца, заставили меня задуматься…

Я захлопнул тетрадь. Не хочу! Не буду я её читать. Не нужны мне откровения какой-то неизвестной женщины… Кстати, как её зовут? Я открыл тетрадь, листая пожелтевшие от времени страницы, и наткнулся на имя «Мирка». Где-то я слышал это имя… Очень давно… Так давно, что уже и не помню когда… Мама говорила, что когда-то в молодости у неё была подруга Мирка… Может быть это она?

Я стал считать письма в тетради – их оказалось пятьдесят два. Последнее датировалось моим прошлым днём рождения: 28 июля 2001 года. Почему я сказал «моим»? Почему я сказал это? Я не буду читать послание неизвестному мне мальчику со странным именем Изенька. Сейчас отдам тетрадь маме и скажу ей, что меня не интересуют скелеты в чужом семейном шкафу. Я уже иду отдавать ей тетрадь. Сейчас отдам…

Нет. Нужно читать. Мама никогда ничего не делала просто так, и то, что она отдала мне тетрадь, не было порывом или необдуманным решением старой женщины заставить меня читать чьи-то мемуары… Я буду читать. Я почему-то должен… Сегодня мне исполнилось шестьдесят лет. Я – взрослый состоявшийся мужчина, уже дед, а волнуюсь, как ребёнок, который получил в подарок что-то интригующее и бесценное…

Глава вторая

Еврейское местечко

«Было такое маленькое еврейское местечко, каких было очень много на территории, Литвы, Украины, Молдавии, России… Штэтл – так называли его наши, местечковые, евреи. Наш штэтл, мой мальчик, был совершенно живой: плакал, смеялся, любил и ненавидел, рожал детей, хоронил стариков…

Нам, местным жителям, скучная с точки зрения городского обывателя жизнь совершенно не казалась однообразной. Она была наполнена семейными заботами, интригами и скандалами, походами в синагогу и ежедневными местечковыми слухами. Тёплыми летними вечерами люди сидели на крылечках своих домов, обсуждая последние новости, рассуждали о глобальных проблемах человечества и евреев в частности. А зимой сидели у печки, учили детей уму разуму и мечтали о замечательной жизни своих потомков, не забывая опять-таки о мировых проблемах, кризисах и “паршивых зажратых капиталистах, цорес на все их больные головы”. Cинагога и церковь находились на одной улице: на протяжении многих десятилетий они соседствовали, совершенно не мешая друг другу, как не мешали друг другу люди различных вероисповеданий, жившие в этом местечке.

В таком штэтле я родилась и выросла в большой еврейской дружной многодетной семье. На соседней улице родился и вырос твой отец, Изенька. Сколько я себя помню, я любила его. Как только увидела, поняла, что я его люблю. Моя память хранит очень много эпизодов из детства, начиная, наверное, с двух лет. Я вспоминаю некоторые события, людей и даже запахи. Так, стоя на табуретке у окошка, я впервые увидела его. Мне было годика три, а ему пять. Он стоял на улице и сосал палец. Моя бабушка глянула в окно и сказала моей маме: «Посмотри, Хана, каков хуцпан – он уже заглядывает в наши окна. Нет здесь для тебя невесты, шлемазл!» После чего она вышла на улицу и дала мальчику кусочек сахара. Мальчишка стоял и не уходил. Тогда мне показалось, что сквозь кружевные занавески, висящие на наших окнах, он смотрел исключительно на меня. Так начиналась наша любовь.

Мы всегда были вместе, сколько я себя помню: строили крепости из песка на берегу реки, играли в лапту и прятки, ходили в синагогу на Шаббат, и если мне перепадало что-нибудь вкусненькое, я никогда не ела это сама – съедала это вместе с ним, моим верным другом, Арончиком. Так мы и росли вместе, делясь друг с другом своими детскими тайнами, доверяя друг другу всё самое сокровенное.

Мой папа, твой дедушка Ицхак, злился, видя такую дружбу между его драгоценной дочкой и пареньком из очень небогатой еврейской семьи, да к тому же и неполной.

“Эта несчастная Ривка где-то нагуляла байстрюка и теперь хочет, чтобы наша Мирка повторила её подвиг!”, – ругался отец на непутёвую мать моего Арончика, “которая уехала одна, а приехала с пузом”. Наверное, поэтому папа велел своим сыновьям присматривать за сестрой, то бишь за мной, чтобы я, не дай Бог, не “принесла в подоле, как сделала эта несчастная Ривка”.

“Азохн вей, – возражала ему моя сердобольная мама. – Ты что, не видишь, что он просто-напросто хочет вкусно покушать?” И сразу же следовало “вежливое” приглашение отобедать:

“Иди уже, садись с нами обедать, Арончик, будь неладен твой папа, которого никто не знал”.

Его не нужно было просить дважды. Он всегда был голоден. Он был оборванец, шлемазл, байстрюк, но я его безумно любила.

В пятнадцать лет Арончик уехал учиться сапожному ремеслу и через два года приехал уже совсем другим человеком: это был не голодранец Арончик, а предприниматель Арон Абрамович. В семнадцать лет открыл свою собственную сапожную артель и набрал пару таких же молодых голодранцев в подмастерье. Ах, какую обувь они шили, мой дорогой мальчик! У твоего отца был настоящий талант – шить дамские туфли. Все местные модницы заказывали у него обувь и щеголяли по нашим пыльным улицам в прекрасных атласных туфельках, расшитых золотыми и серебряными нитками. И даже мой строгий отец, глядя на меня исподлобья, хмыкал:

“Этот швицер Арончик таки стал Абраамовичем, кто бы мог подумать? А не выдать ли нам за него нашу Мирку? Что скажешь, Хана?”

Я краснела, убегала из дома, отсиживалась какое-то время в погребе, рисуя в своём воображении картины нашей с Ароном свадьбы…

Я очень хорошо помню тот день, когда в дверь нашего дома постучали, и вошли Арон и его мама, Ривка. Мне только исполнилось шестнадцать лет, и он пришёл просить моей руки. Арончик принёс в подарок туфли. Что это были за туфли, сынок! Царицы, наверное, ходили в таких туфлях по своим дворцовым залам. Белые атласные туфли, украшенные бисером и жемчужинками, стояли в коробке на столе, и все женщины, собравшиеся в доме, не могли отвести от них глаз. Папа позвал меня и спросил: “Ну что, Мирка, пойдёшь за него?” Я почему-то заплакала, а вслед за мной заголосила мама, бабушка, мама Арончика и моя младшая сестра Этя.

“Цыц, бабы! – грозно сказал отец и все тут же замолчали. – Мирка, что-либо одно из двух: или ты воешь, или ты выходишь замуж! Ну?”

Так состоялась наша помолвка. Свадьба была назначена на конец октября.

“Урожай собран, приходит время праздников и свадеб. Осень – очень хорошее время для свадеб!”, – сказал нам раввин, который должен был делать Хупу.

Нужно сказать, что все свадьбы были целым событием в жизни нашего местечка. И совершенно неважно, где проходила свадьба: в синагоге или в церкви, её отмечали все жители нашего местечка. Вместе готовили столы, вместе пили, вместе веселились… Вместе плакали…

Почему плакали, если свадьба, ты меня спросишь? Потому, что началась война! Я не буду описывать тот ужас, который охватил всех жителей нашего местечка. Война – это всегда страшно, мой мальчик! Страшное слово, страшные события, страшные последствия. Горечь и жестокость, кровь и ненависть, искалеченные судьбы, убийство невинных, горе матерей приносят на Землю войны. Реальность же была настолько ужасна, что никакие слова не могут передать то, что чувствовали люди, шедшие в газовые камеры, бросавшиеся под танк с гранатами, закрывающие своими телами дзоты…

Для евреев самым страшным новым словом военного времени было «гетто». Какое-то время мы жили в гетто, потом нам сказали взять всё самое необходимое и ценное и прибыть на вокзал. К этому времени не было уже моего отца Ицхака – он был убит на фронте практически в первые дни войны, об этом я узнала гораздо позже, через много-много лет, в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, когда посетила родные места.

Не было моих старших братьев: они не успели уйти на фронт, и фашисты расстреляли их прямо на нашей улице, перед окнами нашего дома.

Не было и моей доброй, милой бабушки, сердце которой не выдержало такого горя.

Не было моей обезумевшей от горя мамы, которая повесилась на дверной ручке нашего дома, когда фашисты подкинули и поймали вилами мою сестру Этель, которой не было ещё и двух лет…

Никого, кроме Арона, у меня не было – он тоже не успел уйти на фронт. Мы так и не стали мужем и женой. Не успели… Ничего не успели…

Мы шли по центральной улице нашего городка, прошли мимо синагоги и мимо церкви… Наши соседи провожали нас со слезами на глазах, боясь как-либо выказать нам, шедшим с жёлтыми звёздами на одеждах, свою поддержку. Священник вышел из церкви и зачем-то нас перекрестил. Уже потом, много лет спустя я узнала, что именно он, местный священник, всю войну хранил у себя дома свиток Торы из нашей синагоги…

Вокзальная площадь, битком набитые вагоны, дорога длиною в жизнь… Я оглянулась, чтобы запомнить всё это: моё местечко, где я родилась, жила и где встретила свою первую и единственную любовь.

Этого местечка не было ни на одной карте Мира и всё же оно было. Оно и сейчас существует, мой мальчик. В моей памяти…»

Глава третья

Дорога, длиною в жизнь

Я всё понимаю: война, горе еврейской девочки, потерявшей всю свою семью, её несбывшиеся мечты… Какое это отношение имеет к моей семье – пока не ясно. Но имеет – это точно. Я испытал огромное искушение заглянуть на последнюю страницу тетради, где наверняка есть ответы на все мои вопросы. Я иногда так читаю книги – с конца. Зачем сидеть, переживать за несуществующих героев, когда можно, прочитав благополучный или не очень конец, спокойно узнать историю и судьбы персонажей, которые её творят. Но в данном случае мне почему-то не хотелось этого делать, хотя вопросы, копившиеся в голове, не давали мне покоя.

«А! Я боюсь пропустить что-то очень важное», – наконец сформулировал я своё отношение к прочтению тетради, чётко осознавая, что всё, что здесь написано, – не очередной вымысел какого-то писателя, а чистая правда. Страшная правда, которую мне и предстоит узнать.

«Здравствуй, дорогой Изенька, любимый мой мальчик!»

Может быть, Изенька – вымышленный персонаж? Гораздо проще рассказывать свою историю незнакомому человеку, можно ребёнку, а ещё лучше выдуманному: не предаст и не осудит. Видимо, таким человеком и был для этой женщины её Изенька.

«Имя какое-то странное, не находишь?», – спрашиваю себя и прислушиваюсь к себе же. Нет, не странное… Оно мне почему-то показалось очень близким и родным, как будто я слышал его в детстве. Только где и когда? Не помню…

Но вдруг я почувствовал, что волей-неволей становлюсь героем этой истории: я и есть тот самый Изенька, ведь это я читаю письма, а в письмах очень конкретное обращение к Изеньке, то бишь ко мне. Мама, судя по всему, уже прочитала их. Наверное, она тоже чувствовала себя Изенькой. Нужно будет спросить у неё…

«Здравствуй, дорогой мой Изенька, любимый мой мальчик! Тебе сегодня исполнилось пятнадцать лет, и я буду праздновать твой день рожденья, как если бы ты был рядом со мной. Я всегда накрываю стол на троих. Во главе стола сидит твой отец, справа от отца ты, слева я. Господи, как же ты на него похож, сынок! Те же чёрные кудрявые волосы, тот же взгляд, целенаправленный и устремлённый, точно такие же губы, брови, сросшиеся на переносице… Всё вижу так отчётливо, как будто вы действительно рядом. Первый тост отца. Он подходит к тебе, кладёт руки на твою голову, благословляет. Я зажигаю свечи. Всегда шесть. На шестой день я потеряла твоего отца, на шестой день я потеряла тебя, шесть лет скитаний, шесть миллионов погибших во времена Холокоста…

Я праздную твой день рождения одна. Всегда одна. Нет… Не одна: с вами, мои дорогие мужчины. Совсем необязательно, чтобы те, кого мы любим, физически были рядом. Достаточно держать их в своём сердце и в своей памяти…

Нас посадили в последний вагон. Не посадили, а, скорее, загнали, как загоняют скот. Вагон не был забит до отказа, поскольку был последним: там можно было даже сесть. Мы с Ароном сидели в кромешной орущей тьме, прижавшись друг к другу.

Глаза стали понемногу привыкать к темноте, крики стихли, и в вагоне воцарилась тишина. Кричащая немая тишина. Даже младенцы затихли на руках у своих матерей. Состав не трогался, и звуки, доносившиеся извне, казались какими-то ненастоящими, киношными.

Я никогда не видела, как снимается кино, но мне кажется, что оно снимается именно так: мы, артисты, готовимся к съёмке, гримируемся или просто отдыхаем в вагончике, а скоро выйдем на съёмочную площадку, зажгутся рампы и режиссёр крикнет: “Поехали!” Будут стрекотать камеры, оживут декорации, и начнётся выдуманная кем-то жизнь.

На платформе то и дело раздавались выстрелы, и я понимала: те, кто попал в объектив этой “камеры”, никогда уже не выйдут со съёмочной площадки…

В вагоне были все наши местечковые евреи: и наша соседка тётя Сара со своими детьми, и Шнеерсоны всей оставшейся в живых семьёй, и раввин нашей синагоги рэб Хаим Мендель со своей женой Рахилью… Человек сорок. Люди начали потихоньку отходить от посадочного шока и задавать вопросы раввину, как будто он мог им что-либо ответить. Так уж у нас, евреев, принято: со всеми проблемами идти к тому, кто, по нашему мнению, знает, что нужно делать.

“Куда нас везут, рэб Хаим?”

“Почему мы до сих пор не едем, кто-нибудь скажет?”

“Мадам Песя, вы подвинете немного свой тохес? Он занимает аж целых три места!”

Мы с Ароном молча и неподвижно сидели у стенки вагона. Через несколько минут в вагоне начались перемещения: нам, евреям всегда почему-то кажется, что лучше там, где мы не сидим…»

Ужасы этого путешествия «в никуда» стараюсь опустить, поскольку читать их, а тем более пересказывать нет никаких сил. Отсутствие еды и воды делают своё страшное дело: у кормящих матерей пропадает молоко, орут голодные дети, плачут женщины, стонут больные… Но, что удивительно, люди не теряют человеческий облик до последнего, даже в таких нечеловеческих условиях. Делятся последними крохами, утешают тех, кто в этом нуждается, пытаются шутить.

«Евреи, сынок, всегда шутят: когда им хорошо, когда им плохо и даже когда они умирают.

“Дина, ты взяла с собой красивые вещи? А вдруг ты таки ещё выйдешь замуж там, куда нас везут!”

“Простите, Борух, но это женское отделение туалета!”

“Прям-таки женское. Где, простите, вы видите буковку “Жо”?”

“Встаньте в очередь, господа евреи!”

“В какую очередь, Залманке?”

“Тише, Гита. Вы шо, не видите, шо он спит? Завмаг Залман видит очередь даже во сне! Скажите, Залманке, что хоть дают в вашей задрипаной лавке?”

Залман сделал во сне пару-тройку печальных вздохов и затих…

Это была первая смерть в нашем вагоне. Живые и мёртвые рядом. Рэб Хаим сказал, что всё это правильно, поскольку смерть – часть жизни. Мужчины прочитали Кадиш по умершему, но захоронить тело в переполненном людьми вагоне было невозможно, как ты понимаешь. Завмаг Залман так и лежал, завёрнутый в белую простыню, возле самодельного туалета. Я всегда боялась покойников, с самого детства. Там, в вагоне, я перестала их бояться: лежит себе тело, которое когда-то было нашим завмагом Залманом, никому не мешает, кушать не просит, на боль не жалуется, и, что самое главное, не мучается. Многие из нашего вагончика даже позавидовали ему:

“Залманке – хитрый сукин сын! Придумал себе и умер, чтобы позлить нас! А нам тут мучайся за него”.

Можно подумать, что мучения, которые полагались бедному Залману, теперь придётся делить на всех…

Потом умер маленький Ёся. Ему не было ещё и двух месяцев. Он был первенцем, и невозможно передать горе его родителей Давида и Гиты…

“Теперь Залману не так одиноко”, – сказал кто-то в вагоне, и женщины завыли в голос… Так они и лежали вдвоём, прикрытые простынёй: старый и малый».

Глава четвёртая

Свадьба

«Настоящая еврейская свадьба должна обязательно проводиться под звёздами, сынок. Это для того чтобы было в еврейской семье “много детей, ярких, словно звёзды”… По еврейскому обычаю, жених и невеста какое-то время перед свадьбой не видятся, а встречаются только под Хупой. Перед Хупой жених приподнимает фату невесты, которая закрывает её лицо, чтобы убедиться, что перед ним его избранница. И только после этого начинается обряд Хупы… Жених надевает простое золотое кольцо на указательный палец невесты и в этот момент произносятся самые главные слова:

“Вот ты посвящаешься мне по закону Моше и Израиля”.

Потом разбивается бокал в память о разрушении Храма, и молодые удаляются в приготовленную для уединения комнату…

Такой должна была быть и наша свадьба, мой мальчик. Переполненный людьми вагон не предполагал, как ты понимаешь, ни комнаты для уединения, ни Миквы, куда должна окунуться невеста перед Хупой, ни обручальных колец… Но у нас всё это было, Изенька. Было именно в тот день, когда должна была состояться наша с Ароном свадьба. Об этом, оказывается, помнили все наши местечковые евреи. Помнили и готовились.

Тебе сегодня исполнилось девятнадцать лет, сынок, – ровно столько, сколько было твоему отцу, когда он на мне женился. Это хороший возраст для женитьбы, мой мальчик. Как бы я хотела быль рядом с тобой, когда ты будешь жениться, вести тебя под Хупу, пить за здоровье твоей молодой жены и радоваться твоим детям…

Всё, мой дорогой, не буду об этом… Нельзя…

Состав стоял уже вторые сутки. Нам не разрешали даже вынести трупы: маму маленького Йоси через день после его смерти положили рядом с ним. Она отказывалась есть и пить, и так и умерла от горя сидя. Просто обняла своего мальчика и умерла.

Утром к нам с Арончиком подошёл раввин и сказал:

“Пойдём, Арон, сегодня ты не должен её видеть”.

Люди переместились, и он оказался в другом конце вагона. Женщины достали простыню и верёвки, старик Шломо вбил два гвоздя в деревянную обшивку вагона, и получилась женская и мужская половина. Дети плакали, смеялись, женщины галдели, мужчины молились. Всё как всегда, как обычно. Они, эти простые люди, в совершенно нечеловеческих условиях попытались создать иллюзию нормальной жизни, и каким-то образом им это удалось!

Меня обтёрли смоченной в воде тряпочкой – это и была моя Миква. Миква – это такой маленький бассейнчик с дождевой водой. Такая Миква была построена рядом с нашей синагогой: когда женщина перед Хупой окунается в Микву, её соединение с мужем приобретает святость. А ещё говорят, что вода Миквы – словно вода материнского чрева из которого выходит младенец чистым и готовым к восприятию жизни. Так и девушка, окунаясь в Микву, выходит оттуда чистой и готовой к новой, взрослой, жизни…

После “окунания” меня одели в чудесное платье, которое экспроприировали у нашей местечковой модницы Дины. Фату сделали из её же красивой сатиновой комбинации, отделанной кружевами ручной работы, которую Дина зачем-то взяла с собой. Дина, конечно же, не сразу согласилась на это раскулачивание, но после долгих переговоров она отдала вещи, а женщины заплатили ей за убытки куском хлеба и маленьким кусочком сахара. Дина причитала:

“Вейз мир! За эту комбинацию я заплатила столько, сколько получает в месяц сам барон Ротшильд! Это так больно, чтоб вы знали!”

Я чувствовала себя ужасно неловко, говоря, что когда-нибудь смогу отдать ей этот долг.

“Надеюсь”, – сказала Дина и, обиженно засопев, отвернулась от почтенной публики.

Когда женщины разрезали комбинацию, Дина рыдала в голос, но Лея, самая старая в этом вагоне женщина, сказала ей: “Заткнись!” Причём сказала это она так громко, что заткнулся сразу весь вагон. Замолчали даже малыши, и в вагоне воцарилась такая тишина, что всем как-то сразу стало весело. И люди начали смеяться. Этот смех до сих пор звучит у меня в голове. Я никогда до этого и никогда после этого не слышала, чтобы люди так смеялись: до слёз, до истерики, до боли во всех частях тела, до изнеможения, долго-долго. Когда все немного успокоились, нам показалось, что в вагоне стало гораздо светлее. И когда на небе зажглась первая звезда, а она точно зажглась, хотя никто не видел сквозь стены вагона небо, началась церемония бракосочетания.

На мне было красивое Динино платье василькового цвета и туфли, подаренные мне Арончиком: я взяла их с собой как самое дорогое, что у меня осталось. Отковыряв четыре доски из обшивки вагона, привязав к ним простыню, соорудили Хупу. Под Хупу меня вели самые уважаемые женщины нашего местечка: всё та же старая Лея и жена нашего раввина Рахиль.

Какой же он был красивый, твой отец, Изенька, когда появился из-за занавески со своими свидетелями. Мы встали под Хупу, и раввин начал обряд. Меня, да и, пожалуй, всех присутствующих на этой свадьбе удивил тот факт, что у раввина в стакане было настоящее вино, а у Арона – настоящие кольца. Он взял всё это с собой, веря, что впереди у всех нас будет замечательное, светлое будущее.

Я всегда буду помнить слова, сказанные нам раввином:

“Дорогие наши дети! Вы вступили на путь, который ведёт к совершенству. А что, скажите, может быть совершеннее создания новой семьи? Я слышал от своего отца, что семейная жизнь подобна шлифовке алмаза. Есть алмаз и есть камень. Так как алмаз чрезвычайно твёрд, то и шлифовальный камень нужно прижимать к нему очень сильно. И если этот камень немного твёрже или мягче алмаза, один из них просто лопнет. Именно поэтому Бог делит душу на две части, помещая одну из них в камень – в мужчину, а другую – в женщину, то есть в алмаз. Я не знаю, сколько вы будете вместе, мои дорогие Арон и Мирка, возможно, до самой смерти. Я хочу, чтобы вы навсегда запомнили, при каких обстоятельствах вы поженились и пронесли эту память через всю свою жизнь, а также через жизни своих детей и внуков…”

Потом он отпил глоток вина из стакана, мы с Ароном сделали то же самое, и каждый, кто находился в вагоне, отпил вино из стакана. И было чудо: как когда-то, очень давно, евреям хватило маленького кувшинчика масла, чтобы светильник в храме горел восемь дней, так одного стакана вина хватило на всех, кто находился в этом вагоне. Не было смрада, не было войны, не было измученныхголодом людей, не было смерти, не было горя… Была свадьба. Настоящая еврейская свадьба. И была первая в нашей недолгой с Арончиком жизни брачная ночь. За той же перегородкой, в переполненном людьми и детьми вагоне. Правда, все делали вид, что спят.

Мы лежали на белоснежной новой простыне, которую прихватила с собой хозяйственная Хая. Под простынёй были доски и сено, собранное со всего вагона. Мамы шёпотом уговаривали детей:

“Тихо, Мотл, ты же хочешь, чтобы у Арончика с Миркой тоже родились дети? А если ты будешь плакать, то аист испугается и пролетит мимо нашего вагончика…”

“Хануся, маленькая моя, я понимаю, как тебе хочется кушать, но если ты будешь вести себя хорошо, может быть, и ты когда-нибудь выйдешь замуж за такого парня, как Арончик. И у тебя будет такая же фата, как у Мирки, и такие же туфли, или ещё лучше, и свой дом, в котором будет много-много еды… Спи, моя мэйдэлэ, спи моя маленькая…”

Всё произошло очень быстро и очень тихо – ни боли, ни вздохов, ни стонов… Мне не стыдно тебе писать об этом, мой дорогой мальчик, потому что ты уже достаточно взрослый, и нравы в современном обществе совсем другие. Мне и тогда не было стыдно, потому что мы понимали: каждый день мог быть последним. А ещё и потому, что все мы, люди из одного еврейского местечка, стали очень близкими друг другу людьми, практически одной семьёй. Горе и лишения сближали даже тех, мой дорогой, кто когда-то враждовал между собой.

Мы оба, я и твой отец, были первыми друг у друга, и ты был зачат именно в ту самую ночь, а это значит, что Бог благословил наш с Арончиком союз…»

Я перечитал ещё раз это письмо, потом ещё раз, потом ещё и вдруг отчётливо осознал, что адресовано оно мне. Именно с этого самого письма я вдруг понял, что я и есть тот самый Изенька. Я почувствовал это всей душой, поскольку она и была там, моя душа… Она витала, посланная на Землю Всевышним, потому что в тот самый момент моего зачатия Он подбирал для меня родителей, хотя Мирке с Ароном не суждено было ими стать… Первым моим порывом было броситься к матери и спросить её, что всё это значит.

Я вышел из дома и нашёл её в саду, под старой липой.

«Мама, объясни мне», – попросил я её, протягивая тетрадь.

«Прочитал?», – спросила мама.

«Не до конца», – ответил я ей.

«Читай, сынок», – сказала мне моя мама и заплакала…

Глава пятая

Ковчег Ноаха

На шестой день пребывания в вагоне люди очумели от голода, холода и непонимания, что же будет дальше. Мирка с Ароном, только что вошедшие в семейную жизнь, как будто ничего этого не замечали. Им не хотелось ни есть, ни спать: им хотелось смотреть друг на друга и говорить, не потеряв ни мгновения из того времени, которое им было отведено… Крики, стоны, агония, смрад делали невыносимой жизнь в этом поезде смерти. Но измождённые люди держались за жизнь до последнего…

Состав стоял уже два дня, как будто про него забыли. Измученные люди стали стучать в стены вагона, прося воды и хоть какой-то еды. Наконец все услышали, как кто-то подошёл к дверям, и замерли, боясь того, что натворили. Заскрежетал засов и немецкий офицер сказал, что нужны шестеро сильных мужчин. Арончик вошёл в шестёрку, поскольку был молод и силён. Их не было до самой темноты. Вернулись уставшие и измученные: вытаскивали трупы из вагонов – та ещё работёнка. Трупы сложили на перроне – никто и не собирался их хоронить. Мирка прижалась к пропахшему потом Арончику.

“Мирка, послушай меня, – прошептал мне муж. – Я договорился с полицаем, Стёпкой, он из наших, и я отдал ему своё обручальное кольцо. Через полчаса он приоткроет дверь, принесёт воды, и ты уйдёшь отсюда. Это последняя стоянка, понимаешь? Шансов больше не будет”.

Я покачала головой:

“Нет, милый! Куда же я пойду? А ты? Я не уйду без тебя! Отдай и моё кольцо, Арончик, и мы уйдём вместе”, – умоляла я мужа.

“Но полицай согласился выпустить только одного из нас, понимаешь? Я прошу тебя, Мирка. Я найду тебя, обязательно найду. Верь мне, Мирка…”

“Мне страшно, – сказала я ему. – Я не знаю, где мы, не знаю, куда идти, мне страшен тот мир, Арончик… Там ведь не будет тебя!”

“Я всегда буду с тобой, солнышко моё. Верь мне, Мирка!”

И я поверила. Вот так просто взяла и поверила… Многие годы я задаю себе вопрос: почему? Ведь моё внутреннее “я”, моё подсознание подсказывало мне, что я никогда больше не увижу никого из тех, кто остался в вагоне и кого я знала всю свою недолгую жизнь. Поверила потому, что моё же подсознание говорило мне: спаси своего сына – это единственное, что у тебя никто сейчас не отнимет. Что ты уже был во мне, я практически не сомневалась.

Всё было так, как сказал Арончик: пришёл полицай, отодвинул засов, поставил ведро с водой. Обезумевшие от жажды люди кинулись к ведру, а Арончик выпихнул меня из вагона: в этой суматохе никто ничего не заметил. Всё случилось очень быстро, в считанные секунды. Я упала и сползла на рельсы под вагон. Полицай подполз ко мне, сорвал с меня и моё обручальное кольцо. Я не сопротивлялась. Он показал направление, куда я должна была идти, и сказал, что недалеко есть маленькая деревенька, правда под немцами. А возле деревеньки – хутор.

Я ползла всю ночь и только под утро увидела этот хуторок. Маленький дом и покосившийся сарай утопали в деревьях. Я тихонько забралась в сараюшку: там было очень темно, но я смогла разглядеть тощую корову, которая удивлённо на меня посмотрела. Только тогда я почувствовала, что страшно проголодалась. Подойдя к корове и прошептав тихонечко: “Коровушка, коровушка, дай молочка напиться”, – я потянулась к вымени. Я не была уверена, что у меня получится подоить корову, но знала одно – корова даёт молоко. Корова же отвернулась, не желая общаться с непрошеной гостьей. “Коровушка, я есть хочу”, – сказала я ей и в тот же миг увидела молодую женщину. В её руках были вилы.

“Не тронь животное! Я тебе, тебе говорю. Отойди и сделай мне хенде хох”, – сказала она и пошла на меня с вилами. Отступив к стене, я провалилась в погреб и погрузилась во мрак.

Очнулась через двое суток, лёжа на матрасе, набитом душистым сеном. Рядом на грубо сколоченной табуретке стоял кувшин с молоком. Я скорее почувствовала запах, чем увидела молоко. Жадными глотками я опустошила кувшин и заснула. Спала долго и беспокойно. Мне снился Арончик, мама с папой, братья и все-все, кого я знала и любила. Так, Изенька, для меня началась совершенно другая жизнь.

Я вспомнила, как когда-то мой дед Изя говорил нам с братьями такие слова: “Река, по которой вы плывёте, в определённой мере неуправляема. Это неизбежное свойство всякой реки, по которой человеку суждено плыть. Перед каждым из нас стоит выбор, как рассматривать эту неуправляемость. Можно тревожиться по поводу того, где нам предстоит оказаться, на кого нам можно будет опереться, как с нами будут себя вести и как будем себя вести мы… Мы порой бессильны перед этой неопределённостью. Но можно подобно Ною построить себе ковчег, войти в него и дать водам поднять себя над неизбежностью и неопределённостью. Не допустите того, чтобы эти воды затянули вас на дно вместе со всем, что вам принадлежит…” И тогда, когда я была уже на этом самом дне, я стала сопротивляться этой бездне. Не внешне – я была ещё слишком слаба. Сопротивление шло откуда-то изнутри. Это была такая мощная сила, такая неженская воля, такое желание жить за всех моих родных, что меня пронзила мысль: я не имею никакого морального права взять и умереть здесь, в холодном сыром погребе, в этом забытом Богом месте…

Открыв глаза, я заставила себя сесть на топчане. Потом попыталась встать, и чьи-то заботливые руки помогли мне сделать самые первые шаги в моей новой, самостоятельной жизни. Мне показалось тогда, что именно Всевышний протянул ко мне свои руки, такая в них была сила и тепло. Это были руки самого дорогого мне человека после Арончика – руки твоей матери, Изенька. Мария – та самая молодая женщина, встретившая меня столь неприветливо в сарае. Она выходила меня, когда я была на грани жизни и смерти. Мария вырастила тебя, моего сына. Она, Мария, и была моим ковчегом – простая женщина, олицетворение всех женщин и матерей нашей многострадальной Земли.

Мария тоже ждала ребёнка. В селе были немцы, но на хутор они заглядывали довольно редко: забирали молоко, яйца и хлеб, который пекла Мария. Беременную молодую хозяйку они почему-то не трогали. Если бы им стало известно, что в погребе у этой бесхитростной женщины поселилась еврейка, трудно себе представить, какая участь постигла бы Марию, я уже не говорю о себе. О том, что стало с моим мужем, я старалась не думать. Я свято верила, что, когда закончится этот кошмар, он обязательно меня найдёт.

В действительности же всё было с точностью до наоборот: нашла его я, спустя много лет, когда посетила бывший концентрационный лагерь Аушвиц в Польше. Там, в одном из бараков, на стене среди многочисленных фотографий погибших я увидела фотографию моего Арончика, на которой стояла дата его прибытия в лагерь и страшная дата его смерти… Это была дата твоего рождения, мой мальчик. Ты родился в тот же день, когда не стало твоего отца. Не так. В тот день, когда не стало твоего отца, ты пришёл в этот мир. Бог дал ему силы: он продержался в лагере целых девять месяцев, что было большой редкостью.

Я верю в реинкарнацию, сынок, и поэтому знаю точно: душа твоего отца, а он был святой человек, перешла в маленькое тельце моего сына. Я это почувствовала, как только взяла тебя на руки. Мой Арончик как будто был рядом со мной: он обнимал меня своими нежными руками и уговаривал меня не кричать, когда Мария принимала у меня роды.

От нервного срыва после похоронки на мужа и тяжёлой работы на хуторе, на два месяца раньше положенного срока Мария родила маленького, нежизнеспособного мальчика. Мальчик прожил всего сутки. Мы с Марией похоронили его ночью под старой липой во дворе вашего дома…

Мария оправилась быстро, потому, что у неё, Изенька, была масса забот: корова, немцы и я. Два месяца она прикладывала к животу какие-то тряпки, чтобы никто не догадался о том, что её беременности уже не было. Она носила на себе эти тряпки до самого твоего рождения. Её житейская мудрость, её терпение и материнская любовь ко мне, хотя я была всего-то на пять лет её младше, её подвиг во имя любви заслуживает самой высокой награды из всех тех, что существуют в мире.

И я отдала ей тебя, моё сокровище, на шестой день от твоего рождения. Я сделала это сама, по доброй воле, поскольку понимала, что для того, чтобы выжил ты, должна уйти я. И я ушла ночью в никуда, сделав этой женщине два бесценных подарка – подарила ей тебя и единственную фотографию твоего отца. С тех пор я никогда и никому не дарю подарки. И никогда не принимаю их…»

Дальше читать я не мог, потому что плакал. Слёз не было – плакала моя душа. Теперь я понимал, почему мама всегда задумчиво сидела под старой липой, понимал, почему в доме не было больше фотографий отца…

Мама… Мама Мария уничтожила все снимки своего любимого мужа, погибшего на войне, ради меня, своего единственного сына. Господи! Мне сегодня исполнилось шестьдесят лет, и только сейчас я открыл для себя очень важную и простую истину: во имя любви к ближнему можно всё, и это «всё» – абсолютно оправдано. Ложь во имя спасения, жизнь во имя долга, смерть во имя жизни…

Жизнь моей матери Мирки продолжалась – это я узнал из следующих писем. Она попала в партизанский отряд, воевала, и в 1949 году её переправили в только что созданное государство Израиль. Там она много работала: совсем молодое государство нужно было отстраивать, потом училась, вышла замуж за очень хорошего человека и родила ему двух замечательных детей. Мальчика и девочку. Мальчика назвала Ароном, в честь моего отца, а девочку Марией – в честь моей матери.

«У меня есть брат и сестра в Израиле», – подумал я и обрадовался этому, как будто получил ещё один дорогой подарок от моей мамы Мирки.

Мирка написала в своём дневнике, что приезжала в семьдесят пятом году. Она была у матери, напугав её до смерти. Маме показалось, что Мирка приехала за мной. Она всегда помогала маме деньгами: каждый год в мой день рождения каким-то образом она передавала определённую сумму денег. Мы жили очень скромно, потому что мама боялась брать эти деньги непонятного зелёного цвета. Во-первых, это была валюта, доллары. Во-вторых, маме казалось, что, возьми она эти деньги, и те права на меня, которые она получила тогда, при моём рождении, перейдут от неё к другой женщине, к Мирке. Деньги мама складывала в трёхлитровую банку и банка находилась, как я узнал позже, под той же старой липой.

«Здравствуй, дорогой мой Изенька, любимый мой мальчик!…»

Так начиналось первое письмо в тетради. Так начинались все письма моей матери ко мне. Так начиналось и её последнее письмо.

«Если ты всё же прочтёшь эти письма, ты поймёшь, что именно огромная любовь к тебе заставила меня отказаться от тебя, что огромная любовь к твоей матери, к Марии, заставила меня отказаться от всех намерений забрать тебя у неё. И что именно огромная любовь к Арону помогала мне выживать все эти годы без вас… Мои дети – Арон и Мария, как и мой муж, знают мою историю – я никогда ничего не скрывала от близких людей. Если ты когда-нибудь свяжешься с ними, они будут безумно рады тебе, их старшему брату. Помни: я люблю тебя, мой старший сын. Мне страшен был мир, в котором не было вас, мои дорогие мужчины… Но я любила этот мир, потому, что он подарил мне вас: твоего отца и тебя…»

Так заканчивалось последнее письмо. Внизу был номер телефона и подпись: «Твоя мама Мирка». Была ночь, но я, не раздумывая, набрал этот номер. Мне ответил женский голос.

«Мама, – произнёс я дрожащим голосом. – Это я, твой сын Изенька…» Женщина вскрикнула на другом конце провода и, после недолгого молчания и всхлипов, на ломаном русском языке сказала:

«Изя! Это я, Мария. Мамы больше нет с нами».

«Где она, Машенька?» – спросил я свою сестру, отказываясь верить в самое страшное.

«Она с твоим папой, Изя… Мы ждём тебя. Всегда…»

«Река, по которой вы плывёте, в определённой мере неуправляема. Это неизбежное свойство всякой реки, по которой человеку суждено плыть. Перед каждым из нас стоит выбор, как рассматривать эту неуправляемость…»

Мама… Моя еврейская мама Мирка… Я хочу, чтобы ты знала, где бы ты сейчас ни была: мне не страшен Мир, в котором нет тебя… Потому что ты всегда рядом…

26 февраля 2011 г.

Клайпеда, Литва

Словарь еврейских слов и терминов

А шейнэ мэйделе – красивая девушка

Байстрюк – незаконнорождённый ребёнок

Бейгл – хлебобулочное изделие в форме бублика

Вэйзмир! – «О горе!», «О Боже!», «Какой ужас!». Иначе говоря, это своего рода горестное восклицание, обращенное к неким высшим силам, призываемых в качестве свидетелей происходящих горестных событий

Готэню! – Господи!

Идишкайт – еврейский дух, еврейскость

Йорцайт – годовщина смерти родственника или близкого человека

Квасное – любое мучное блюдо, в том числе хлеб, при приготовлении которого в тесте произошёл процесс брожения

Клезмер – жанр еврейской этнической музыки

Маца – лепёшки из теста, не прошедшего сбраживание, разрешённого к употреблению в течение еврейского праздника Песах

Меламед – учитель еврейской школы

Мешиганэ (идиш) – сумасшедший

Миква – водный резервуар, в котором производится омовение с целью очищения

Мэйдэлэ – девушка

Отделить халу – заповедь отделения халы – это предписание отделять небольшой кусок от теста, принадлежащего еврею и приготовленного из одного из пяти видов злаков: пшеницы, ячменя, полбы, овса и ржи. Этот кусок называется хала

Песах – центральный иудейский праздник в память об Исходе из Египта

Пуримшпиль – театрализованное представление на праздник Пурим

Рэбе – раввин

Тора – важнейшая книга для еврейской религии, так называемое «Пятикнижие Моисея»; свиток с текстом Пятикнижия

Хупа – балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии своего бракосочетания, а также сама эта церемония

Хуцпан – нахал, наглец

Цимес – самый популярный праздничный еврейский десерт; в переносном значении – нечто самое важное

Цорес – несчастье

Чолнт – еврейское блюдо для субботней трапезы, обычно из овощей и мяса, нечто среднее между рагу и запеканкой

Шабес (Шаббат) – суббота, седьмой день недели в иудаизме, в который Тора предписывает евреям воздерживаться от работы

Швуэс (Шавуот) – дарование евреям Торы на горе Синай при Исходе из Египта

Шлимазл – неудачник

Шнорер – назойливый бедняк, неблагодарный и нечестный попрошайка, плут

Штэтл – еврейское местечко, городок

Content

Ася Котляр, Идл Айзман
Правдивые истории еврейского местечка Черняхов

О том, как возникла идея написать эту книгу

История первая Семья чудаков

История вторая Сын обкомовского работника

Глава первая Ким, Йосиф, Давид

Глава вторая Школа

Глава третья Война

Глава четвёртая Возвращение

История третья Пока я есть, ты – человек!

Глава первая Меламед Моисей и его жена Броха

Глава вторая Верите ли вы в чудо?

Глава третья Любовь

Глава четвёртая Семья

Глава пятая Война

Глава шестая Лея

История четвёртая Мамы

Глава первая Счастье

Глава вторая Свадьба

Глава третья Сын

Глава четвёртая Это наш брат!

Глава пятая Жизнь продолжается

Глава шестая Возвращение

История пятая Стерва

Глава первая Дорога

Глава вторая Тётя Песя

Глава третья Соседи

Глава четвёртая Майор

Глава пятая Лея

Глава шестая Встреча

История шестая Арончик

Пролог

Глава первая Братья

Глава вторая Две истории бабушки Миндл

Глава третья Экзамен

Глава четвёртая Член семьи

Глава пятая Валенки

Глава шестая «Свадебный калач» и страшный фининспектор

Глава седьмая Маца

Глава восьмая Папиросы

Глава девятая Мы здесь, дорогой…

Эпилог

Мне страшен мир, где нет тебя…

Глава первая Моя мама

Глава вторая Еврейское местечко

Глава третья Дорога, длиною в жизнь

Глава четвёртая Свадьба

Глава пятая Ковчег Ноаха

Словарь еврейских слов и терминов