Анна Витальевна Малышева

Солнце восемь минут назад

Глава 1

Красные валенки с узором из белых снежинок бросились в глаза Александре сразу, как только она вошла в магазин при заправке. Кроме продуктов и, разумеется, бензина, здесь продавались товары, которые могли понадобиться дачнику: скребки для снега и лопаты, куртки, шерстяные носки и рабочие рукавицы. Нарядные валенки красовались среди этой выставки с несколько смущенным видом, словно недоумевая, как они здесь оказались. Александра, забыв о том, что мечтала о кофе, немедленно примерила их и понесла на кассу.

Светлана как раз расплачивалась за бензин и завтрак. Обернувшись, она подняла брови:

– Надо же, какие симпатичные! Интересно, мой тридцать пятый размер найдется?

– Они там были одни, – сообщила Александра.

Девушка в желтой форме, стоявшая за кассой, подтвердила, что красные валенки существуют в одном экземпляре, и пробила Александре чек. Прижимая к груди покупку, художница присела за столик, где уже устроился муж Светланы, Аристарх.

– Вот, не удержалась, – посмеиваясь, сказала Александра. – Говорят ведь, что дурак красному рад.

– Они тебе очень пригодятся, – отвечая ей, Аристарх ласково смотрел на девушку, ставившую на прилавок перед Светланой две чашки со свежесваренным кофе и тарелку с пирожками. Как только на него оглянулась жена, его взгляд сделался преувеличенно серьезным, и он добавил: – Там снегу по колено.

Выезжая еще затемно из Москвы, они решили позавтракать по дороге в загородный отель, где их ждал первый рабочий день. Кухня в ресторане отеля еще не была полностью оборудована, из персонала на территории находился только сторож. Заказчик обещал приехать ближе к полудню.

Синий морозный рассвет медленно превращался в белое утро. За окнами заправки уже можно было рассмотреть заснеженное поле, окаймленное черной бахромой елового леса.

– И так дальше – все леса и леса, до самой Владимирской области, – Аристарх тоже смотрел в окно. – Глуховато, но заказчик считает, что гости будут платить за тишину и чистый воздух. Плюс он очень надеется, что эта идея с арт-отелем зацепит клиентов.

– Зацепит или нет, нас касаться не будет, мы свое получим, – за стол присела Светлана. Она придвинула мужу чашку. – По-моему, это невозможное пойло, но делать нечего. Я забыла взять термос. Приготовила и в последний момент забыла на кухне.

Аристарх покорно уткнулся в чашку. Девушка в желтой форме бросила на него такой жгучий взгляд из-за кассы, что Александра невольно улыбнулась.

– Я тоже что-нибудь возьму. – Она поднялась из-за столика.

Пока в кофемашине хрустели зерна, она выбрала шоколадку и слоеный пирожок с сыром. Девушка поставила пирожок в микроволновку и снова украдкой взглянула на Аристарха. Александра попыталась увидеть старого знакомого ее глазами и не могла не признать, что тот все еще способен пленить женское сердце с первого взгляда.

Аристарху было под шестьдесят, но он сохранил юношески стройную фигуру. Рост метр восемьдесят, широкие плечи, мужественные и вместе с тем тонкие черты загорелого лица, белоснежная седая шевелюра, лукавые черные глаза и заломленные над ними густые черные брови – все это делало его похожим на актера, играющего роли героев-любовников. Сходство усугубляла совершенно очаровательная застенчивая улыбка, которой он щедро одаривал любую женщину, встретившую его взгляд. Лет десять назад, познакомившись с ним на вечеринке в одной мастерской, Александра сама поддалась этим чарам. Впрочем, это увлечение прошло моментально и бесследно: она очень быстро поняла, что перед ней человек, абсолютно лишенный характера. Аристарх Сазонов был патологически безволен. Трудолюбивый и не вовсе бесталанный декоратор интерьеров, он навсегда бы остался в тени своих более напористых коллег, если бы не жена. Светлана, с которой Александра познакомилась на той же вечеринке, заменяла мужу и волю, и ум, и житейский здравый смысл. Рядом с этим ослепительным принцем она выглядела Золушкой, о которой забыла фея-крестная. Маленькая, щуплая, с крысиным профилем и безжалостной химической завивкой образца восьмидесятых годов, очень ей не шедшей, Светлана была совершенно равнодушна к своему внешнему виду. Имела ли она какое-то образование, никто не знал наверняка. Казалось, эта женщина родилась на свет лишь для того, чтобы стать женой своего мужа. Сама она любила повторять, что ради карьеры Аристарха пожертвовала собственными амбициями. Светлана искала заказчиков, проверяла договора, выбивала деньги, следила за тем, чтобы супруг посещал нужные мероприятия и оставался на виду. Все знали, что Сазонов самостоятельных решений не принимает, и сразу обращались к ней. Ошеломляющий успех у женщин, которым пользовался Аристарх, должен был бы разрушить или, по крайней мере, отравить этот брак. Но ничего подобного не происходило – это была на редкость гармоничная, крепкая пара, и никто не мог сказать наверняка, был ли у застенчивого красавца-дизайнера хотя бы один роман. Он всячески превозносил супругу, хвалил ее в глаза и за глаза, твердя, что без нее никогда бы ничего не достиг.

В последние годы Светлана внезапно открыла в муже художника, и это превратило его в одиозную фигуру в глазах всей Москвы. Как дизайнером Сазоновым никто никогда не восхищался, но это был крепкий средний профессионал. В качестве художника он представлял полное ничтожество, но не видели этого всего два человека – он сам и его супруга. Светлана с прежней неумолимой энергией продвигала его на рынке, хлопотала, устраивая выставки, на которые никто не приходил, унижалась, интриговала, с деланой улыбкой переносила оскорбительные насмешки… Обаятельный беловолосый великан верил ей безусловно – и штамповал одну чудовищную картину за другой.

Александра любила бы эту пару, если бы могла забыть об этих полотнах, о которых к тому же приходилось говорить что-то приятное. Другой оценки Светлана никогда бы не приняла, да и обижать Аристарха, добрейшего человека, художница не хотела. Супруги относились к ней очень тепло. И вот, никак этого не ожидая, сразу после Нового года Александра получила благодаря им заказ. В Подмосковье устраивался арт-отель. Аристарх должен был вернуться к прежней роли дизайнера интерьеров, чему очень радовался. Александре же, насколько она себе уяснила, предстояло в кратчайшие сроки создать несколько полотен. Правда, художница понятия не имела, о чем именно пойдет речь. С заказчиком она еще не встречалась. Светлана ее успокаивала, обещая, что работа как раз по ней. Этим утром они вместе выехали на объект.

…Вернувшись за столик, Александра застала друзей за беседой. Говорила, впрочем, одна Светлана – ее супруг только философски приподнимал в ответ красиво заломленные брови. Он вообще говорил немного и всегда очень тихо, словно боялся кого-то разбудить. К нему приходилось прислушиваться.

– Объясняла я ему сто раз, что он ставит совершенно невозможные сроки, так может делать только человек, не имеющий никакого представления о художественном процессе! Ноль эмоций. Ты разве не знаешь этих нуворишей?! Представь, что он сказал! – Теперь она повернулась к Александре, осторожно принявшейся за дымящийся кофе. – Заявил, что если мы боимся не справиться, то он возьмет еще одного дизайнера! В своем ли он уме?! Это все равно что оркестр с двумя дирижерами сразу!

Художница принялась помешивать кофе ложечкой, разгоняя сливочную пену:

– А между прочим ничего себе. Я имею в виду капучино. Заказчик торопится, естественно, ему же надо деньги отбивать. Но вы успеете?

Аристарх пожал плечами, Светлана бросила на него гневный взгляд:

– Придется успеть, мы подписали договор. Но у меня просто сердце кровью обливается, как вспомню эту наглую физиономию… С кем приходится иметь дело! Вот почему я хотела, чтобы ты бросил декор!

– Света, художникам тоже приходится иметь дело черт знает с кем, – заметила Александра. – У декораторов хоть какие-то критерии оценки есть. Функциональность, скажем. Эргономичность, как вы выражаетесь. У художников – ничего подобного. Поэтому я предпочитаю продавать чужие картины, чем писать свои. И волнуюсь… Я же понятия не имею, о чем речь.

– По-моему, он говорил о том, что надо пару-тройку раз скопировать какую-то картину. – Светлана подняла к потолку красноватые рачьи глаза навыкате. Она не выспалась и была не в духе. – Нес какую-то чушь о стилистике, рассуждал о том, чего не понимал. Я не стала даже вслушиваться. Сегодня сама все узнаешь. Отвратительный тип!

Аристарх глубоко вздохнул, украдкой взглянув в сторону кассы. В магазине появились новые посетители, двое веселых парней, чей джип виднелся за витринным окном. Они расплачивались за бензин, покупали еду навынос и любезничали с девушкой в желтой форме. Та охотно смеялась.

– Допивай и поехали. – Светлана дернула мужа за рукав и отодвинула свой стул, поднимаясь. – Еще километров пятнадцать. Надеюсь, дорогу расчистили.

Аристарх покорно опустошил чашку и направился к выходу. Александра в два глотка допила остывший капучино и поспешила за друзьями. Когда они усаживались в выстывшую машину, над лесом показалось заспанное январское солнце – сизо-алое, обещавшее морозный день.

* * *

Двухметровый деревянный забор, вдоль которого ехала машина, наводил на мысли о древнерусской крепости. Забор был сложен из грубо отесанного бруса, на ребрах которого тут и там виднелась кора. Александра пыталась рассмотреть, что находится за оградой, но заметила только мелькнувшую поодаль островерхую красную крышу.

– Огромная территория, – произнесла она, не отрывая взгляда с массивных брусьев. – Сколько все это может стоить?

– Деньги у клиента есть, не сомневайся, – ответила Светлана, обернувшись к ней. – К таким типам деньги так и липнут! Или они к ним.

– Там почти два гектара, – подал голос Аристарх, не сводя глаз с дороги, стиснутой высокими сугробами, оставленными снегоуборочной машиной. Почти вплотную к ограде подступал сосновый лес, розовый от поднимавшегося солнца, пронзенный яркими синими тенями. Александра залюбовалась световыми эффектами в стиле Куинджи и не заметила, как «тойота» Сазоновых остановилась у красных решетчатых ворот. Аристарх, не выключая двигателя, убрал руки с руля. Светлана открыла дверцу, выбралась наружу и нажала кнопку вызова на панели кодового замка. Вернулась в машину и, захлопнув дверцу, поежилась:

– А солнышко-то не греет. Надо подождать, сейчас нам откроют.

Ждать пришлось несколько минут. Волны тепла, извергаемые кондиционером, усыпляли Александру. Этой ночью ей едва удалось уснуть, проспала она часа два. Художница и радовалась тому, что получила работу по своей прямой специальности, не связанную, наконец, с торговлей антиквариатом, и переживала, удовлетворит ли ее уровень клиента. «Светлана умеет рекламировать даже своего мужа, а уж что он из себя представляет как художник, только слепому не понятно. Страшно подумать, чего она наговорила обо мне! Когда я в последний раз продавала собственную картину?!» Вспомнив, как давно это было, художница испустила тяжелый вздох.

К воротам тем временем приближалась фигура, сразу вызвавшая у Александры интерес. Дремота моментально прошла. «Если это сторож, – думала она, разглядывая подходившего к воротам парня, – то хозяин – человек незаурядный!»

– Здешний сторож, – словно читая ее мысли, сообщила Светлана. – Жора.

Жора вынул из кармана пульт и нажал на кнопку. Красная решетка сдвинулась в сторону, освобождая проезд. Машина въехала на территорию отеля, и Жора немедленно закрыл ворота. Аристарх повернул ключ в замке зажигания, двигатель умолк. Все выбрались наружу.

Пока Аристарх пожимал руку парню и они обменивались беглыми репликами о дороге и о погоде, Александра разглядывала Жору в упор, не стесняясь – так художники оценивают потенциальную модель.

Сторожу было лет двадцать пять, не больше. Среднего роста, очень худой, бледный, впалые щеки, острый нос. Усы и бородка делали его, как ни странно, не старше, а моложе. Длинные, чуть не до локтя, густые русые волосы были собраны в два хвоста голубыми резинками и лежали на груди, поверх цигейкового жилета. Жилет был накинут на армейскую куртку хаки с вышитыми тут и там синими незабудками. Наряд дополняли джинсы, солдатские грубые ботинки, краги из пятнистой коровьей шкуры. Александра отметила длинные музыкальные пальцы парня с припухшими артритными суставами. На безымянном пальце левой руки красовалось кольцо, сплетенное из бисера, – такое широкое, что закрывало всю фалангу.

Встреться он ей в мастерской у коллег, Александра даже не взглянула бы на парня во второй раз, настолько этот типаж был бы там уместен. Но в лесу, в качестве сторожа большого отеля, Жора смотрелся странно. «Здесь нужен здоровенный мужик, чистить снег и дрова рубить. И лучше не один. А тут такое “дитя цветов”!» Знакомясь и протягивая сторожу руку, художница невольно улыбнулась.

– Георгий, Жора, – церемонно представился парень. – Здешний привратник. Я не люблю, когда меня называют сторожем.

– Александра, Саша, – ее улыбка становилась все шире. – Художница. Хотя меня редко так называют, но я тоже этого не люблю.

Парень озадаченно взглянул на нее и улыбнулся в ответ. Зубы у него оказались скверные – серые, в черных точках. Улыбка моментально исчезла, словно он вспомнил о своем недостатке.

– Как вы хотите жить? – спросил он, обращаясь сразу ко всем. – В одном шале или в двух разных?

– В двух разных, – немедленно ответила Светлана. – Иначе мы не сможем работать.

Александра согласно кивнула. Она привыкла к одинокой жизни и с трудом выносила чье-то постоянное присутствие рядом.

– Как скажете, – меланхолично ответил парень. – Мне просто дров рубить в два раза больше, ну да ладно.

– Здесь печное отопление?! – обрадовалась Александра.

Она питала слабость к печкам еще с детства, когда они с родителями гостили у родственников в подмосковной деревне. Ради нее печь топили летом, даже в жару – так Саша любила сидеть рядом с дверцей и смотреть, как в открытом поддувале на груде золы пляшут отсветы огня. В этой пляске ей мерещилось нечто волшебное: золотые саламандры, огненная зыбь на заколдованной реке… Сидя по-турецки перед печкой, ссутулившись над сказками Гофмана, Саша дожидалась, когда угли прогорали. Тогда она с помощью холщовой рукавицы открывала дверцу топки (что было строго запрещено делать) и завороженно смотрела, как тонкие огненные черви ползают по чернеющим углям. Иногда раздавался легкий треск, хлопок – словно удар крошечных ладоней. В лицо дышал тяжелый, плотный жар. Спать она ложилась, словно опьянев, и спала крепко, как никогда в городе.

– Здесь камины в каждом шале, – пояснил Жора. – Правда, везде теплые полы, но в морозы этого мало. А завтра обещают минус двадцать. Ну, идемте!

Оставив машину на широкой расчищенной площадке за воротами, они двинулись по дорожке, ведущей к главному зданию. Это его красную крышу Александра заметила из-за ограды. Приземистое двухэтажное сооружение было выстроено из того же массивного, грубо обработанного бруса, что и забор. Заказчик явно не гнался за стилистическими изысками, предпочитая прочность и лаконизм. Никаких эркеров, балконов, колоннад – ничего, что ожидала увидеть здесь Александра. Крепкий, непритязательного вида дом был совершенно уместен в сердце заснеженного леса – словно вырос на этом месте сам, без помощи проектировщика и рабочих. И дом понравился художнице.

– С виду так себе, но там очень тепло в морозы, – Жора перехватил взгляд Александры, когда она рассматривала узкие одностворчатые окна фасада. – Это зимний отель, по сути. Недалеко – гора, уклон градусов сорок, там на санях катаются, на лыжах. Курорт, можно сказать. Да и летом здесь отлично. Правда, в лесу надо поосторожней – лоси ходят, кабаны. И волки.

– Волки?! – остановилась Александра. По дорожке, ведущей к главному зданию, могли идти рядом только два человека. Они с Жорой шли первыми, за ними, поотстав, следовали Светлана и Аристарх. Она слышала их тихие голоса и скрип снега. – Серьезно, волки?

– Больших не видел, а волчата прибегали, – усмехнулся сторож. – Прямо за оградой резвились. Я сперва подумал, что кто-то щенков подкинул, потом они побежали, и смотрю – бегут не как собаки. Ссутуленные, лопатки вверх, морда к земле… И дикие совершенно. Волчата, двое. Ну, значит, где-то рядом была и мамаша.

Он первым ступил на крыльцо, постучал ботинками по обледеневшему граниту ступеней:

– Весь вечер лед скалывал, забыл песком посыпать. Осторожнее! У вас ботинки скользкие?

Парень подал Александре руку, помогая подняться на веранду, и она поразилась тому, как холодны его пальцы – словно в ее горячую ладонь вложили горсть снега. Сама Александра почти никогда не мерзла. Художницу закалило многолетнее существование в неотапливаемой мансарде, прежде служившей ей мастерской.

– Я валенки купила, – сообщила она, оглядываясь на машину. – Там остались, в пакете.

– И правильно сделали, сейчас принесу. – Жора потянул на себя входную дверь – тяжелую, бронированную, декорированную накладками из красного дерева. – Добро пожаловать!

Она переступила порог одна – парень отправился навстречу Светлане и Аристарху, которые, не дойдя до крыльца, остановились и принялись что-то обсуждать. На этот раз, вопреки обыкновению, говорил Аристарх – он то и дело указывал на обе стороны здания, на маленькие домики в швейцарском стиле, тонувшие в снегу. Это были домики для гостей, те самые шале, которые ему предстояло декорировать.

Закрыв за собой дверь, чтобы не выходило тепло, Александра огляделась. Обширный холл, занимавший почти весь первый этаж здания, был полупуст. В большом камине, выложенном новенькими желтыми кирпичами, на груде огненных углей тлели поленья. Дрова отсырели – они шипели и то и дело постреливали, исторгая душистый березовый пар. Художница блаженно втянула знакомый аромат и ощутила на губах детскую, бессознательно возникшую улыбку. Подойдя к огню ближе, она присела на кожаный диван, стоявший неподалеку от камина. Кроме дивана, в холле находился длинный обеденный стол, к которому были тесно придвинуты стулья с высокими спинками. Над столом на цепях висела массивная деревянная люстра в виде колеса телеги, усеянного по ободу электрическими имитациями свечей. Деревянные стены ничем не обиты и не оклеены – все тот же грубо ошкуренный брус, щели в котором были заткнуты мохнатой пенькой. От пола, вымощенного отшлифованным диким камнем, едко тянуло холодом, пронзавшим толстые подошвы ботинок. В узкие окна несмело заглядывало январское утро. В углу, под лестницей, ведущей на второй этаж, моргала гирляндой маленькая елочка в кадке. Вдоль левой торцевой стены располагались две двери из массива дуба. В простенке между ними громоздились картонные коробки.

Входная дверь открылась, в холле появились Сазоновы. Светлана тут же направилась к блаженно замершей у огня художнице и пожаловалась:

– Представь, Жора заявил, что никаких указаний насчет нашего стола не получал! Что он отвечает только за отопление и чистку снега. Чем мы должны здесь питаться?! Шишками?!

– Света, но мы же сегодня встречаемся с заказчиком, – примирительным тоном заметил Аристарх. – Вот и договоримся обо всем.

Безобидное высказывание вывело Светлану из себя. Она сверкнула глазами на мужа, безмолвно приказывая ему замолчать. Александра очень хорошо знала эти взгляды, похожие на удары плетью – Светлана на них не скупилась. Семья Сазоновых представляла собой абсолютную монархию, если не деспотию. Аристарх отнесся к гневу супруги вполне равнодушно. Подойдя к камину, он взял кочергу с чугунной подставки и принялся поправлять плохо загоравшиеся дрова, пересыпая их угольями.

Вновь отворилась дверь.

– Ваши? – сторож протянул пакет Александре. – Надевайте прямо сейчас, в помещении тоже в них ходите. Полы ледяные.

Александра поблагодарила, вынула валенки из пакета и, полюбовавшись обновкой, переобулась. Светлана, следившая за ней, с усмешкой заметила:

– Ты улыбаешься, как пятилетний ребенок.

– Ну и что же… – Александра вращала ногой, рассматривая валенок в свете высоко разгоревшегося огня. – Позавчера был Новый год, сегодня – сказочный замок в снегах, волшебные красные валенки… Одно к одному. Не хватает только Морозко!

– Ничего, познакомишься с заказчиком, забудешь о Морозко! – отрезала Светлана и, присев на корточки перед огромным чемоданом, который Жора прикатил из машины, принялась рыться в вещах. У нее был вид человека, которого только что глубоко оскорбили. Александра давно заметила, что ничто не задевает Светлану так, как чья-то улыбка. Аристарх выпрямился, держа в руке кочергу, обернулся к художнице и заговорщицки, углами рта, улыбнулся, словно предлагая отнестись к происходящему с юмором. На дне его смоляных глаз что-то сверкнуло – или это был отблеск разгоревшегося в камине пламени. Александра дипломатично улыбнулась в ответ. «Этого еще не хватало», – недоуменно подумала она.

Жора тем временем открыл одну из дверей. В проеме Александра увидела кухню – стены, выложенные до потолка белым кафелем, блестящие стальные разделочные столы, вытяжной колпак над большой плитой. Парень, скрывшись из поля зрения, принялся чем-то бренчать, раздался шум льющейся из крана воды. Аристарх, вернув кочергу на подставку, подошел к двери и заглянул в кухню. Обернувшись к женщинам, он оптимистично заметил:

– Газ и вода есть, уже хорошо!

– Газ баллонный, вода из своей скважины, – выкрикнул по-прежнему невидимый сторож. – Мы зависим только от электросетей.

Он появился в дверном проеме, вытирая руки полотенцем, и продолжал:

– Но если вдруг авария, на этот случай у нас есть собственный генератор, на дизельном топливе. Конечно, экологию он не улучшает, да и шумит… Максим хотел было поставить пару ветряков на косогоре, там всегда ветер. Но от них, опять же, шум плюс электромагнитное поле… И требуется миллион разных разрешений на установку. Так что…

Обернувшись, он скомкал полотенце и прицельно швырнул его на разделочный стол:

– Я поставил воду для кофе, есть шоколадное печенье, а больше ничего. Максим привезет продукты. Пойду протоплю второй домик и дорожку к нему расчищу. У меня пока готово одно шале. Второе выбирать будете?

Светлана переглянулась с мужем и пожала плечами:

– А смысл? Они же все одинаковые.

– Мне тоже все равно, – присоединилась Александра.

– Ну… – протянул парень. – Вид из окон везде разный.

Светлана отмахнулась:

– Для работы это безразлично.

– Ладно, – Жора улыбнулся Александре, не размыкая губ. – Еще хотел спросить, вы хотите жить рядом или вас поселить подальше друг от друга?

– Можно и рядом, – художница ответила ему улыбкой. Этот парень в причудливом наряде, с прической в стиле Вудстока прекрасно гармонировал с домом, затерянным в лесу. «Что-то из Джека Лондона и Фенимора Купера!» Она не могла не признать, что такой диковинный сторож будет производить на постояльцев арт-отеля сильное впечатление.

– Супер, мне снега меньше чистить, – обрадовался Жора. – Я пойду займусь. Кофе сами сварите? Там все на столе.

– Я сварю, – вызвался Аристарх и исчез в кухне.

– А я пойду с вами, Жора, если вы не против. – Александра поднялась с дивана и снова застегнула куртку. – Хочу посмотреть свой домик. Я возьму тот, где еще не топлено. Да прямо сейчас и заселюсь!

– Дом только через несколько часов прогреется, – предупредил ее парень, направляясь к двери. – Там же не топили ни разу с тех пор, как его построили! Сейчас окна заплачут, влажность будет, как в бане…

– Неважно, я много лет жила вообще без отопления. – Александра накинула капюшон.

На пороге она обернулась. Светлана по-прежнему стояла на коленях перед открытым чемоданом, перебирая картонные папки с эскизами. Вид у нее был сосредоточенный и угрюмый. Из кухни уже тянулся сильный аромат кофе, горьковатый, слегка отдающий бензином. Пламя в камине поднялось высоко, просохшие на углях дрова горели дружно, в плоской широкой трубе слышался ровный протяжный вой – тяга была отличная.

Александра ступила на крыльцо и прикрыла за собой дверь.

Снег повизгивал под рифлеными подошвами новеньких валенок, когда Александра шла вслед за парнем по узкой расчищенной тропке к ближайшему от главного дома шале. Жора, не оборачиваясь, указывал то направо, то налево, объясняя:

– Всего у нас семь домиков. Два из них, вон там, поодаль, законсервированы, не достроены. Это просто коробки. Пять готовы принимать гостей. Все в рабочем состоянии: вода, канализация, отопление. Дизайнер поработает, докупим мебель… Максим думает открыть первые домики на Масленицу. Большой праздник, катание на тройках и все такое. Блины, само собой.

– Через полтора месяца? – Александра, щурясь, оглядывала обширную территорию, тонущую в снегах. Солнце поднялось высоко над лесом, и крахмальная белизна наста слепила ее. – А он успеет?

– Он-то все успеет, успели бы ваши друзья, – приблизившись к крыльцу, Жора вытащил из сугроба воткнутые в него широкий скребок и лопату. – Я расчищу дорожку отсюда вон к тому шале! Это будет ваше!

Парень указал черенком лопаты на домик справа.

– А вы пока идите в дом, погрейтесь. Я утром протопил, может, еще остались угли. Дров там полно, подбросьте.

Домик был точной уменьшенной копией главного дома – двухэтажный, сложенный из грубо отесанного бруса. Карниз крыши далеко выдавался вперед, как у всех шале. Похожее строение дом имел и внутри: Александра оказалась в комнате с камином, в одной стене виднелись две двери. Открыв первую, художница обнаружила ванную комнату с душевой кабиной и сантехникой, типичной для отеля средней руки. За второй дверью, где она думала найти кухню, оказалась маленькая гардеробная. Вдоль одной стены тянулись встроенные шкафы, вдоль другой – стойки для хранения лыж.

Александра подбросила пару поленьев в камин – в домике было тепло, но она слишком любила открытый огонь, чтобы отказаться от такого удовольствия. Пока поленья занимались на углях, художница поднялась по лестнице и бегло осмотрела второй этаж. С площадки можно было попасть в две спальни, расположенные одна напротив другой. Мебель везде стояла массивная и добротная, в непритязательном деревенском стиле – кровати, платяные шкафы, комоды для белья. Матрацы все еще были обтянуты упаковочной пленкой. Окна без занавесок смотрели на лес.

Внизу хлопнула дверь. Александра услышала приглушенные голоса Светланы и Аристарха. Высунувшись на площадку, она хотела окликнуть друзей, но осеклась. Супруги ругались.

– Этого не будет! Не будет! – твердила Светлана. Ее голос вибрировал от ярости. – Этого не будет никогда!

– Да что ты завелась?! – в тоне Аристарха тоже кротости не слышалось. – Ты вообще способна оценить объем работы?! Хочешь попасть на неустойку? Мне нужен помощник!

– Бери кого угодно, я не против, но только не ее. Почему именно она?!

– Да ничего же не было! – окончательно вспылил Аристарх. – Вечно эти домыслы! Я ее видел пять лет назад!

– А теперь вдруг вспомнил? – язвительно отозвалась супруга. – Что случилось? Почему именно Леночка должна тебе ассистировать?

– Да нипочему! – выдохнул Аристарх. – На днях виделся с общими знакомыми, узнал, что она ищет подработку. Лена отличный дизайнер, работает быстро.

– Никогда, – отчеканила Светлана. – Никогда, я сказала. Завтра приедут дети, они и помогут. Открой чемодан!

Аристарх что-то мрачно проворчал в ответ. Александра тихо отступила вглубь спальни. Суть конфликта была ей ясна. Она не знала, о какой Лене шла речь, но понимала, с какой проблемой столкнулся Аристарх. «Открытие планируется через полтора месяца. Пять объектов плюс главное здание, где, в сущности, еще пусто. Шесть проектов. Даже если у Аристарха все уже схвачено, остается материальное воплощение… И с чем тут можно столкнуться, предсказать невозможно! Ему не один помощник нужен, а целая команда. Светлана просто не хочет делиться!»

Понятен был и скепсис Аристарха, проявленный им в ответ на предложение жены. У четы Сазоновых было трое детей – двое сыновей и дочь. Судьбами сыновей, как и судьбой мужа, полновластно распоряжалась Светлана. Не мудрствуя, она пустила Игната и Ивана по стопам отца. Оба окончили училище декоративно-прикладного искусства, пытались чего-то достичь, но вся их деятельность не приносила бы никаких плодов, если бы Светлана не заряжала их своей энергией. Она бегала по заказчикам, привычно унижалась, щедро льстила, интриговала против конкурентов – и сыновья кое-как оставались на плаву, никого этим особенно не радуя. Если Аристарха Сазонова все признавали как неплохого дизайнера, то на его сыновей попросту не обращали внимания. Дочь Сазоновых, Нина, выбрала медицинский институт. Как ни странно, мать не попыталась вмешаться в ее судьбу, и девушка предпочла профессию, далекую от искусства.

Снова хлопнула входная дверь. Выглянув в окно, художница увидела Светлану – съежившись, обхватив себя руками за локти, та быстро шла прочь от шале по узкой дорожке, по направлению к главному дому. Маленькая, худая, стремительная – со спины женщина выглядела подростком, обиженным на весь свет и непримиримым.

Оставаться наверху и делать вид, что ее тут нет, Александра сочла неудобным. Она уже собиралась спуститься, когда услышала на лестнице голос Аристарха:

– Саша, ты там?

– Здесь, – откликнулась художница. Через несколько секунд Аристарх показался в дверном проеме. Он не переступил порога спальни, а остановился, привалившись плечом к косяку. Его черные глаза были сощурены и приобрели непроницаемое выражение. Левую руку Аристарх поднес к губам и часто покусывал согнутый указательный палец.

– Поднялась посмотреть, как тут все устроено, – продолжала Александра. – У меня ведь такое же шале. Симпатичный домик.

– Да. – Аристарх, словно проснувшись, тряхнул головой и опустил руку. – Пять симпатичных маленьких домиков и один симпатичный большой домик. Всего-навсего. Ты все слышала?

– Извини, не хотела подслушивать, но…

Он поднял руку, отгораживаясь от ее оправданий:

– Да ничего страшного. Ты же свой человек. Мне нужен помощник, просто необходим. А от моих сыновей будет больше вреда, чем пользы. Они безнадежны. Ты это знаешь…

Александра молча пожала плечами. Она отмечала про себя, что поведение Аристарха, его манера держать себя и высказываться изменились. От ровного, почти на грани равнодушия, дружелюбного настроения не осталось и следа. Художница ощущала нараставшее в его тоне напряжение и недовольство. «Похоже, назревает бунт. Интересно, замечает ли это Светлана? Тираны обычно узнают о революциях последними…»

– В общем, одно из двух, – продолжал Аристарх, расхаживая по тесной комнате. Седой шевелюрой и резкими движениями на разворотах он очень напоминал полярного волка, запертого в клетку. – Или я запарываю объект и плачу неустойку, или заказчик примет у меня запоротый объект. Он довольно странный мужик. На это и надежда.

– Чем странный? – настороженно осведомилась Александра, присаживаясь на край постели.

– Да так, – неопределенно отозвался Аристарх. – Такое чувство, что он тебя не слушает. Сам не знает толком, чего хочет.

– Это часто бывает, – заметила художница.

– Нет, я неправильно выразился. Создается впечатление… – Аристарх возвел глаза к потолку, пересеченному открытыми балками, словно отыскивая верные слова. – Впечатление, что ему все равно, как там выйдет в итоге. Да ты сама убедишься.

– Скорее бы. – Александра тоже невольно взглянула на потолок. – Я ведь своего договора еще и в проекте не видела. Вдруг там тоже прописана неустойка?

– Ничего в твоем договоре не прописано, потому что ты работаешь по устной договоренности. Света разве не сказала?

Художница молча покачала головой. Она не знала, радоваться этой новости или огорчаться. Александра привыкла доверять своим клиентам и спокойно относилась к тому, что большинство из них не обременяли себя оформлением договоров. Обманывали ее крайне редко. Ее безупречная репутация служила отличной гарантией, и заказчики, обращаясь к ней, чаще всего не страховали сделку и не оговаривали неустойку. Исключением являлись публичные торги и крупные сделки, в особенности международные, – тогда оформлялись все необходимые документы. Суть нынешнего заказа оставалась весьма туманной. Александра ничего не знала о человеке, с которым ей предстояло иметь дело.

– Как его зовут? – спросила она. – Этот парень, сторож, упоминал какого-то Максима.

Аристарх кивнул:

– Верно, Максим Юрьевич Богуславский. В договоре так прописано. Знакомое имя?

– Первый раз слышу.

– Его никто не знает. – Мужчина подошел к окну и остановился, скрестив руки на груди, рассматривая лес за оградой. Сознательно или нет, Аристарх всегда принимал картинные, изящные позы. – Просто мешок с деньгами. К искусству никакого отношения не имеет. Что за дикая идея с арт-отелем в этой глуши… На кого это рассчитано? Сюда же только девиц в сауну возить или в санях на хасках кататься. Ни парной, ни бассейна. Он прогорит.

– В общем, это не наша забота, – осторожно заметила Александра. – А неустойка у тебя прописана большая?

Аристарх вздохнул и слегка пожал плечами, продолжая смотреть в окно:

– Сама знаешь, как выглядят эти пункты. Утраченная выгода и тому подобное. Прицепится, так суда не миновать. Мне нужен помощник, иначе…

Он на миг запнулся и торопливо продолжал, по-прежнему не оборачиваясь:

– Ты все слышала… Черт меня дернул предложить Лену! Лена, понимаешь… Ты вряд ли знакома с ней. Мы работали когда-то вместе, это был удачный тандем, но пришлось распрощаться, и расстались мы некрасиво. Не как хорошие партнеры. Света устроила скандал, ничего нельзя было исправить. Уж если она что-то вбила себе в голову…

Он вновь замолчал, на этот раз пауза затянулась. Александра решилась подать голос:

– А другие варианты есть? С помощником?

– Я в последнее время подрастерял связи в своей среде, – признался Аристарх. – А что хуже всего, и в себя, как в дизайнера, веру потерял. У Светы целая теория на мой счет – что я должен из дизайнера эволюционировать до художника. Ну, представь себе доисторическую рыбу, которую нужда выгнала на мелководье. Рыба учится дышать воздухом, пользоваться плавниками, как лапами, барахтается в грязи… Это невозможно трудно, мучительно, но раз надо, значит, надо. И тут этой бывшей рыбе приказывают вернуться в воду и по-прежнему плавать. А у нее жабры уже, извините, отмерли. И те рыбы, к которым она должна вернуться, посмотрят на нее косо.

– Стоит ли думать о других рыбах. – Александра пыталась говорить шутливым тоном. – У тебя все получится, я уверена. Вот насчет себя я сомневаюсь… Какую это картину мне нужно будет копировать, интересно.

– Наверняка Шишкина, – буркнул, обернувшись, Аристарх. – «Утро в сосновом бору», не иначе. Вон оно – из каждого окна. Смотри, Жора сюда идет.

Через несколько секунд внизу хлопнула дверь, послышался грохот брошенных на пол дров. Александра вышла на площадку и перегнулась через перила:

– Ну как там, мой домик готов?

– Снег расчистил, – донеслось из холла. – Сейчас ведро углей тут наберу, чтобы долго не возиться, и растоплю камин. Посидели бы пока здесь! Вы там почки отморозите.

– Навряд ли. – Александра заглянула в спальню. – Аристарх, я пойду к себе, надо устраиваться. Не унывай… Хочешь, среди своих контактов кого-то поищу? Работа всем нужна.

Мужчина сделал неопределенный жест и снова уставился в окно. У него был обреченный вид узника, приговоренного к пожизненному сроку заключения. Художница осторожно прикрыла дверь.

* * *

Свой нехитрый багаж Александра разобрала через час. Она бы управилась и раньше, но в ее спальне стоял такой лютый холод, что ей то и дело приходилось спускаться в холл, греть окоченевшие руки у камина. Жора развел сильный огонь, соорудив целый штабель из дров, в каминной трубе стоял ровный гул, но тепло ощущалось лишь вблизи очага. Промерзшие насквозь стены домика дышали стужей, мебель медленно отпотевала. Теплый пол был включен на полную мощность, о чем свидетельствовали цифры на датчике, но каменная облицовка и не думала нагреваться. Изо рта Александры вместе с дыханием вырывались облачка.

– А я-то похвасталась, что привыкла к холоду, – заметила она, провожая парня к двери. Тот вновь собрался на дровяной склад, желая запасти топливо до утра. – Тут можно к стулу примерзнуть.

– В Москве так холодно никогда не бывает, – мечтательно произнес Жора. – На градуснике то же самое, что и здесь, а ощущения совсем другие.

– Часто туда выбираетесь?

Александра сама не знала, зачем задала этот вопрос. В сущности, ее совсем не интересовало, часто ли колоритный сторож выезжает в город. Но увидев, как бледное лицо собеседника передернула легкая судорога – наискосок, словно молния, она поняла, что случайно коснулась чувствительной для него темы. Помедлив секунду, Жора вздернул плечи:

– Вообще не выбираюсь. Я с начала стройки здесь безвылазно. Можно сказать, вокруг меня этот забор и построили.

– Вот как… – она не нашлась с другим ответом.

А Жора продолжал, со все более явственным вызовом в голосе:

– Больше года здесь торчу. Когда приехал, только колышки после землемера по периметру торчали. Все выстроили при мне.

– Все это за год? – воскликнула Александра.

– Да тут строили все объекты сразу, рабочих было больше, чем населения в соседнем поселке. Целая толпа. Отделку в конце ноября закончили. С тех пор я один. – Парень криво усмехнулся. – Одичал уже. Машины нет, да я и водить не умею. Вообще-то, и ехать мне особенно некуда.

Он резко замолчал, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Александра ждала продолжения, которое, очевидно, имелось, но Жора отворил дверь, осторожно спустился с обледеневшего крыльца и торопливо зашагал по расчищенной дорожке. Снег визжал под его тяжелыми солдатскими ботинками. Александра, стоя в дверях, провожала его взглядом. Она не торопилась возвращаться в выстывший дом: на улице, на солнце, казалось намного теплее. Близился полдень, и наст сверкал, словно блестки на сентиментальной новогодней открытке.

Внезапно парень остановился, достал из кармана жилета телефон, приложил к уху. И тут же, разговаривая на ходу, почти бегом устремился к въездным воротам. За красной решеткой было пусто, но до слуха Александры уже доносился близкий гул мощного двигателя – стояла такая тишина, что все звуки слышались необычайно четко.

Решетка сдвинулась. На расчищенную площадку медленно въехал большой черный внедорожник, сверкающий хромированными деталями. «Хозяин. – Александра наблюдала за машиной, которая остановилась рядом с белой “тойотой” Сазоновых. Водитель появляться не спешил. – Ну, если сторож у него и странный, то тачку я примерно так себе и представляла. Похоже, все-таки буду копировать “Утро в сосновом бору”. Посмотрим, на что у него хватит фантазии!»

Глава 2

Обеденный стол был таким длинным, что, когда за него уселись пять человек, он все равно казался пустым. С каждой стороны стола стояло по дюжине стульев. Здесь, в трапезной главного здания, могли разом разместиться все постояльцы отеля, даже если бы он был заселен до отказа, прикинула Александра. Сама она к столу еще не присаживалась – художница вызвалась помогать Жоре, хлопотавшему на кухне. Светлана, сидевшая рядом с мужем, не двинулась с места. Она была поглощена беседой с приехавшим хозяином, и те обрывки ее фраз, которые ловила Александра, сплошь состояли из восторженных восклицаний: «Чудесное место! Дивная природа! Великолепная идея!»

Александра, раскладывая по новеньким белым салатницам и блюдам привезенное готовое угощение, иронично улыбалась. Не выдержав, она негромко заметила:

– Всегда восхищалась людьми, которые умеют скрывать свои чувства. Это лучшие продавцы.

– А что она продает? – Жора оглянулся на открытую дверь, тоже понизив голос.

– Своего супруга.

Она осеклась, встретив внимательный взгляд молодого человека, и поспешила сгладить впечатление:

– Все профессии – это ведь товар, правда?

– Ну да, – ответил тот, по-прежнему пристально глядя на нее. – Хорошо тем, у кого этот товар имеется.

На этом разговор оборвался: они отправились накрывать на стол. Аристарх при их появлении поднялся было, чтобы помочь, но жена едва заметным движением усадила его обратно, придержав за локоть. Она явно не желала, чтобы супруг ронял достоинство перед заказчиком.

Первые минуты ели почти в полном молчании. Впрочем, с аппетитом поглощала пищу одна Светлана. Аристарх выглядел задумчивым, и мысли были не из приятных, судя по его лицу. Он упорно смотрел в тарелку, словно надеялся найти там ответ на терзавшие его вопросы. По правую руку от Александры сидел Жора. Парень ел без удовольствия, механически – словно по обязанности, потому что так полагается. Сама художница, хотя и была голодна, слишком волновалась ввиду предстоящих переговоров с заказчиком и едва замечала, что ест.

Хозяин отеля сидел во главе стола перед нетронутой тарелкой, поставив локоть на салфетку, подперев кулаком щеку. Его взгляд был устремлен на елочку, мигавшую красной гирляндой. Казалось, мужчину заворожили огоньки, то медленно погасавшие, то неохотно разгоравшиеся, то бегущие резвой волной вокруг деревца в кадке. На сотрапезников он не смотрел и, если Светлана к нему обращалась, отвечал не сразу. С Александрой он обменялся парой дежурных фраз, когда их знакомили. Его поведение тревожило и интриговало художницу. «Вид у него не праздничный, но ведь у богатых людей и неприятности большие, – думала она, поддевая вилкой салат. – Только бы заплатил, в сущности. Какое мне дело до остального!»

И все же она украдкой посматривала на Максима – так попросту, без отчества, он ей представился.

У него была внешность, далекая как от красоты, так и от мужественности, но такие типажи привлекали ее внимание. На вид владельцу отеля было около пятидесяти лет. Среднего роста, худощавый, одет без претензий – черный свитер, джинсы, кожаная куртка, которую он не снял, садясь обедать. Черные волосы с проседью коротко подстрижены ершиком. Впалые щеки выбриты до блеска. Водянистые прозрачные глаза треугольного разреза, под глазами круги, пристальный взгляд без выражения, устремленный в никуда. Александра мысленно уже делала карандашный набросок этого жесткого нервного лица, фиксируя глубокие складки у рта, губы неожиданно женственного очерка, короткий нос с горбинкой и тонкими подрагивающими ноздрями. «Расстояние от носа до рта больше обыкновенного, – отмечала она. – Высокий лоб, уши плотно прижаты к черепу… И хотя он сейчас о чем-то грезит, у него вид человека, готового взорваться и вспылить».

– Что это вы на меня так смотрите? – внезапно обратился к ней Максим, оторвав взгляд от гирлянды.

Опешив, она ответила честно:

– Я думаю, что вас интересно было бы рисовать.

Мужчина поднял брови:

– Серьезно? Ну, этого не требуется. Заказ будет другой. Вы закончили с обедом?

Александра посмотрела на свою тарелку и отодвинула ее:

– Да, спасибо.

– Тогда мы с вами поднимемся наверх и все обсудим. – Максим с шумом отодвинулся от стола вместе с тяжелым стулом и встал. – Незачем время терять, хочу засветло в Москву вернуться. Кофе хотите?

– С удовольствием. – Александра тоже встала.

– Жора нам наверх принесет.

С этими словами, не взглянув на Сазоновых, прекративших есть, хозяин направился к лестнице. Александра последовала за ним.

На площадку второго этажа выходили две двери – одна напротив другой, точно как в маленьких шале. За первой отворенной дверью оказался кабинет. Александра переступила порог вслед за хозяином, отмечая более чем скромную обстановку. Большой сосновый стол, офисное кресло, железные стеллажи, полки которых были уставлены картонными коробками. Единственным предметом роскоши здесь был большой сейф – таких монстров последнего поколения ей доводилось видеть в хранилище аукционного дома «Империя», с которым она часто сотрудничала. Ее знакомый аукционист Игорь Горбылев говорил, что некоторые экземпляры стоят более миллиона рублей. «Клиентам это нравится, – прибавлял он с самодовольной улыбкой. – Хотя, прямо скажем, такая степень безопасности нам ни к чему. Но огневзломостойкий сейф со стенками в сантиметр, с кодовым и ключевым замком – это всегда производит впечатление!»

– Присаживайтесь. – Максим ногой подтолкнул к Александре офисное кресло. – Давайте сразу к делу.

Кресло покатилось, художница поймала его за спинку и села. Хозяин кабинета вынул из внутреннего кармана куртки ключ и подошел к сейфу. Александра дипломатично смотрела в сторону и все же, когда массивная дверь отворилась, не удержалась и бросила короткий взгляд внутрь сейфа. Она увидела слева стопку коробочек в простых коричневых упаковках, в углу виднелся рулон бумаги, вдоль правой стенки в глубине – большой плоский пакет. Именно его Максим и достал, положив на стол. Вынув из ящика стола канцелярский нож, он выдвинул лезвие и несколькими резкими движениями вспорол упаковку по периметру. Пузырчатый целлофан и белая шелковистая ткань клочьями посыпались на пол. Александра поднялась с кресла и, подойдя к столу, принялась рассматривать картину в гладкой раме бронзового цвета.

«Это лучше, чем я ожидала. – Она склонилась над полотном, сожалея, что лупа и фонарик остались в сумке, в ее шале. – Намного лучше».

Перед ней был пейзаж, примерно сорок на пятьдесят сантиметров, несомненно, немецкий, несомненно – середины девятнадцатого века, и скорее всего – подлинный. На картине был изображен исполинский дуб на краю сжатого осеннего поля, окаймленного лесом. Присмотревшись, можно было заметить охотников, верхом преследующих оленя, почти исчезнувшего на опушке. Но главными героями картины были не охотники, а огромный дуб и осеннее небо с кучевыми облаками, насквозь пронизанными утренним солнцем. Человек был здесь малозначимой деталью.

– Очень удачная вещь, – вырвалось у нее.

– Да? – Максим стоял рядом, заложив руки в карманы куртки и склонив голову набок. – Георг Генрих Крола. Дюссельдорфская школа. Это я в Цюрихе купил, на аукционе Шуллера.

Он резко хохотнул:

– Хорошее название для аукциона?

– Это солидный дом, – Александра выпрямилась. – Я видела их каталоги. Если не секрет, во что обошлось?

– Пять тысяч пятьсот швейцарских франков. Недорого.

– Для дюссельдорфской школы – нормально, – осторожно согласилась Александра.

Хозяин обратил на нее загадочный взгляд осьминога – тяжелые веки необычного разреза делали его жутковатым.

– Даже если я переплатил, то немного, – заметил он. – От стартовой цены недалеко ушел, всего на три шага. Драки за картину не было. В зале никто не набавлял, только в Сети какой-то блаженный – один раз. В общем, сами видите, самое то для столовой.

Он указал пальцем в пол.

– Возле камина повешу.

– Вы уверены? – усомнилась художница. – Там постоянные перепады температуры, влажности… Полотно может испортиться.

Максим отмахнулся:

– Поэтому я и не стал брать ничего ценного. Для отеля – в самый раз. И не жалко, и не стыдно, и постояльцам приятно. Искусство, мать его так.

«А он ничего себе, – Александра с трудом сдерживалась, чтобы не улыбнуться. – Тоже лучше, чем я ожидала».

– Как я поняла, речь идет о копировании? – спросила она, вновь обращая взгляд на полотно. – Так, может, лучше будет повесить в столовой копию?

– Нет-нет, ни в коем случае, – категорично заявил Максим. – Но копии мне действительно нужны. Для шале. Пять копий для пяти домиков, и побыстрее. За месяц управитесь?

Теперь Александра не сводила с него изумленного взгляда. Она была сбита с толку и ожидала продолжения, но Максим, судя по всему, считал, что выразился ясно.

– За месяц успеете? – повторил он.

– Во всех шале будут одинаковые картины? – нерешительно уточнила художница.

– Именно, – кивнул Максим. – Да и не совсем картины, если быть точным. Что такое венка, знаете? Сталкивались?

Ей показалось, что она ослышалась. Мужчина смотрел на нее уже с явным раздражением. Его тонкие ноздри нервно подергивались, водянистые глаза приобрели жесткое выражение.

– Венка? – переспросила она. – Если это то, о чем я думаю, то венка – это олеография, наклеенная на холст, оттиснутая под прессом, чтобы придать бумаге рельеф холста, и покрытая лаком. Впервые такие гибриды появились в Вене, во второй половине девятнадцатого века, отсюда название… Имитация настоящей картины маслом за небольшие деньги… Некоторые венки даже дописывались вручную, для пущей рельефности.

– Все верно. – Максим достал из сейфа рулон, который заметила там Александра. – Вот, здесь олеографии. Масштаб один к одному. Остальные материалы купите сами и предоставите мне счет. Багеты тоже должны быть идентичны оригиналу. – Он постучал указательным пальцем по бронзовой раме. – Все. Теперь насчет сроков и оплаты…

– Подождите! – Александра с трудом сохраняла самообладание. – Вы предлагаете мне сделать венку?

– Пять штук, – уточнил Максим. – Есть препятствия?

– Да как бы сказать, – она терялась под его взглядом, который ощущала как прикосновение – бесцеремонное и недоброе. Наконец, собравшись с духом, художница заявила: – Я никогда этого не делала.

Богуславский поднял брови и улыбнулся. Улыбался он, опуская углы губ вниз. Это была улыбка наоборот.

– А разве это так сложно? – осведомился он. – Светлана мне сказала, что вы первоклассный реставратор. С такой-то ерундой справитесь!

Александра покачала головой:

– Нет, я не так выразилась. Я никогда этого не делала… И не хотела бы делать, – закончила она с сильно забившимся сердцем.

Мужчина присел на край письменного стола, скрестив руки на груди, рассматривая собеседницу с явным любопытством.

– А почему, что тут такого? – спросил он. – Для вас это какая-то репутационная потеря? Это вас унижает?

– Ну, можно и так сказать. – Александра снова уселась в кресло. Сердце все еще колотилось в горле, и она сама не понимала, отчего так волнуется. – Такую работу может сделать для вас любой студент художественного училища. Нужно только мало-мальски разбираться в технологии. Я реставратор, это так, но я еще и художник. А то, что вы предлагаете… Это очень странно. Если уж на то пошло, можно заказать пять копий акрилом на холсте, их нарисует краскопульт, когда в компьютер загрузят изображение оригинала. С абсолютной точностью. Это все равно что вышивальные швейные машинки, все по шаблону. Ну, а потом можно будет и лаком покрыть, и кракелюры строительным феном сделать, если вам угодно.

Она указала на картину Крола:

– Полотно в хорошем состоянии, наверняка перед торгами его освежили, так часто делают. Парадокс в том, что копия зачастую выглядит старше оригинала, ее старят нарочно, чтобы выглядело убедительнее.

– Копия или подделка? – перебил Максим, не сводя с нее глаз.

– Подделка – тем более! – горячо воскликнула художница. – Тут уж не жалеют ни трудов, ни денег. Есть аутентичные материалы, которые проходят все проверки, они дорогие, но достать их не составляет труда. В Китае, например, работает целая сеть фабрик, производящих краски и грунт по вышедшим из употребления технологиям, с применением запрещенных химикатов. Учитывая то, что на таких производствах нет очистных сооружений, отравляются и рабочие, и окружающая среда. Но никому нет дела. Производство свинцовых белил, например, превращает рабочего в тяжелого инвалида за пару лет. Зато поддельная картина успешно проходит рентген, химический анализ – и пожалуйста, эксперт с чистой совестью дает заключение, что никаких несоответствий не обнаружено. Ватто не писал, например, цинковыми белилами. Только свинцовыми. Цинковые изобрели через шестьдесят лет после его смерти.

Максим рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно заразительный, но художница даже не улыбнулась.

– Да я же не предлагаю вам подделать картину! – напомнил он, успокоившись. – Я предлагаю вам сделать предельно достоверные венки, и это не так просто, как вам показалось. Понимаете, ваши работы должны выглядеть так, будто их сделали еще в девятнадцатом веке, при жизни Крола. Краскопульт не подойдет. Это дешевка, а мне нужен высокий класс.

– Я должна сымитировать имитацию? – переспросила Александра. Она никак не могла осознать услышанное. – Венку, которой цена за глаза – десять тысяч рублей? Вот этого еще не доводилось делать… Предложений сымитировать подлинник было немало. Но вы этим не интересуетесь, как я поняла…

– Я похож на преступника? – осведомился Максим.

«Похож!» – подумала художница, молча пожимая плечами.

– Ну, спасибо. – Он правильно истолковал ее движение. – Ладно, давайте еще раз: вы изготавливаете, по всем правилам, как вы там умеете, пять венок, идентичных тем, которые делали в девятнадцатом веке. Никто их за подлинники не примет, разумеется. Подделать подделку – это не подделка.

«А украсть краденое, по его логике, – не кража, – мысленно закончила Александра. – Все-таки он человек из-под темной звезды, Света права!» Вслух же она спросила:

– Не мое, конечно, дело, но можно узнать, зачем это вам?

– Да все просто, – с досадой произнес Максим. – Тут будет арт-отель. В Европе таких полно. Бывают экоотели, бывают арт, чего только не бывает. В главном здании повесим подлинник – пейзаж со сценой охоты. Я специально узнавал – это самая подходящая тема для шале. Во всех домиках будут висеть олеографии, примерно той же поры, что и подлинник. Мелочь, а приятно. Думаете, легко было такие достать?

Он бережно развернул рулон. Александра приподнялась:

– Это олеографии девятнадцатого века?

– Представьте себе, – гордо ответил Максим. – И все вместе они ощутимо стоили, включая комиссионные агентам. Две нашли в Нидерландах, одну в Швейцарии, одну в Германии, одну в Австрии. Так что забудьте про десять тысяч рублей за штуку.

– Вы проделали большой труд. – Она рассматривала пожелтевшие отпечатки со сценой охоты на оленя. – Надеюсь, идея себя оправдает… Хотя в домиках можно было просто повесить другие охотничьи сценки того периода. Я бы вам достала недорого. Уж не по той цене, за которую вы Крола приобрели. И возни меньше.

– Нет-нет, другие картины не нужны! – запротестовал Максим с непонятным ей жаром. – Мне понравилась вот именно эта, я ее еще перед аукционом на выставке присмотрел. Шатался по Цюриху, случайно, в общем, зашел… Что-то меня зацепило.

И, словно устыдившись своего эмоционального порыва, саркастически добавил:

– А рядом с картиной я еще экспертное заключение аукционного дома в рамочке повешу. По-немецки, готическим шрифтом. Пусть гости наслаждаются.

Александра сдалась, внутренне посмеиваясь – больше над собой, чем над заказчиком. «Это нелепо, но, в конце концов, он платит…» Оговорили условия. Максим предложил ей назначить вознаграждение самой, и Александра, поколебавшись, назвала цену пяти реставраций средней сложности. Услышав сумму, хозяин отеля скривил губы. Художница забеспокоилась, что запросила слишком много.

– Понимаю, что работа не выглядит сложной, – с запинкой произнесла она, – но я планирую все же прописать кое-что маслом. А то, получается, вообще дурим людей. Венки девятнадцатого века часто прописывали поверх бумаги…

Мужчина пожал плечами:

– Думаете, мои потенциальные постояльцы в курсе таких деталей? Человек, который разбирается в искусстве, в арт-отель не поедет. Он поедет в экоотель.

«Что ж такое, этот тип мне нравится!» – удивленно констатировала про себя Александра.

– Ну, цену вы сами назначили, – продолжал Максим, запирая сейф. Повернулся обод электронного замка, щелкнул ключ. – Если считаете, что этого вам достаточно – по рукам. Через месяц жду пять картин. Расходы по производству – на ваше усмотрение, не скупитесь. Присылайте сканы чеков. Да, запишите мой телефон!

Она внесла его номер в память мобильного телефона, тут же позвонила, чтобы у Максима отразился ее номер. Через пару секунд во внутреннем кармане его куртки раздалась медленная минорная мелодия.

– Записал. – Максим достал телефон и внес ее контакт в список. – Вам деньги все сразу? В рублях возьмете?

– Конечно, возьму. Сперва аванс, наверное… – начала Александра.

Максим открыл ящик стола и достал небольшую пачку купюр. Отсчитав примерно треть, протянул деньги Александре, остальное небрежно бросил в ящик.

– Возьмите все, я запомню, что расплатился, – сказал он. – Договор составлять не будем, обойдемся без этой ерунды. Олеографии заберете к себе в шале. Картина ведь вам для работы не нужна? Я предпочитаю оставить ее здесь.

– Разумеется, картина не потребуется, – кивнула Александра, принимая деньги. Художница поняла, что запрошенная ею сумма вознаграждения показалась заказчику мизерной. «Можно было просить больше, тем более цифра взята с потолка!» – Но скажите, это не опасно, что в ближайшем будущем картина будет находиться не в сейфе, а просто на стене, без сигнализации? Понимаю, это не самое ценное полотно на свете, но…

– Вот на этот счет вообще не переживайте, – поморщился Максим. – Чужие здесь не ходят. Да, и еще одно условие! Вы должны работать здесь. Венки нельзя вывозить в город. Ну и, разумеется, нельзя публиковать изображения в Сети.

– На этот счет можете не беспокоиться, – заверила его художница. – Не скрою, мне было бы удобнее работать в своей мастерской, но ваши условия – это ваши условия.

– Ну, раз мы все решили, принимайтесь за работу.

Александра попросила разрешения оставить олеографии в кабинете до утра. Она опасалась, что старая хрупкая бумага пострадает от холода и влаги в промерзшем шале. Максим согласился.

– Меня уже тут не будет, но Жора откроет вам кабинет. У него ключи от всех дверей. Кроме этой. – Он с усмешкой кивнул на сейф. – Все будет лежать на столе. Что-то еще? – добавил он, видя, что Александра замешкалась.

Она смущенно улыбнулась:

– Да нет, просто рингтон у вас такой знакомый, а я не могу вспомнить, где это слышала.

Его глаза сощурились, углы губ снова поползли вниз в улыбке «наоборот»:

– Ну вот, теперь я знаю, что вы когда-то ходили на «Служанок» Виктюка!

– Точно! – машинально подтвердила она. – Музыка оттуда. Где же это было?.. В Вахтангова.

– Я тоже на Арбате смотрел, в начале девяностых. Может, на одном спектакле были…

Он вдруг запнулся и закончил, уже без улыбки:

– Страшно подумать, сколько лет прошло. Ну, я вас не задерживаю, нужно еще с дизайнером переговорить. Скажите там, внизу, что я его жду. Да!

Александра, уже направлявшаяся к двери, обернулась на возглас.

– Жду без супруги, – добавил Максим. – Она нам очень мешает.

И хотя поручение было щекотливым, Александра почувствовала, что выполнит его с удовольствием. А хозяин отеля, словно разом забыв о ней, устремил взгляд на лежавшую перед ним картину. Закрывая дверь, художница спросила себя, чем именно так завораживает его рядовое, в общем, полотно? «Бессмысленно гадать, – подумала она. – Бывает странное лицо, от которого глаз не оторвать, бывает идеальная красота, от которой быстро устаешь. Здесь законов нет…»

* * *

Выйдя из кабинета, она едва не столкнулась с Жорой – тот осторожно нес две чашки с дымящимся черным кофе.

– Подноса нет, не могу найти, – пожаловался парень. – А вы уже все?

Александра взяла у него одну чашку:

– Похоже на то. Аристарх внизу?

– Оба там, ругаются, – Жора фыркнул. – Они, видно, из тех, кто любит выяснять отношения при свидетелях. На колхозном собрании, как говорится.

Спускаясь в столовую, Александра приостановилась на лестнице – отсюда она видела и слышала все, что происходило внизу. Аристарх пересел на диван у камина и смотрел на огонь. Светлана ходила взад-вперед за спинкой дивана и отрывисто бросала в затылок мужа:

– Никогда, слышишь, никогда! Завтра утром приедут дети!

– Этим детям тридцать и двадцать девять, – неожиданно резко отвечал Аристарх, не оборачиваясь. – Ты до сих пор все решаешь за них. Для меня это будет не помощь, а обуза.

– Если ты пригласишь эту тварь, я уеду! – Светлана вцепилась в спинку дивана так, что кожаная обивка заскрипела. – Слышишь, немедленно уеду!

Александра, застывшая с чашкой посредине лестницы, стала свидетелем невероятного – Сазонов равнодушно пожал плечами в ответ на угрозу. Художница решила, что пора подать голос.

– Аристарх, тебя ждет заказчик. – Она быстро спустилась в столовую, подошла к дивану и уселась в углу. – Хочет поговорить с глазу на глаз.

– Наедине?! – оскалилась Светлана. – О чем это?!

– Надеюсь, к нему-то ты меня не ревнуешь? – Аристарх поднялся. – Успокойся, пожалуйста.

Светлана бессильно задыхалась, глядя, как супруг поднимается на второй этаж. Когда он исчез на верхней площадке, женщина упала на диван рядом с Александрой – та едва не расплескала кофе себе на колени.

– Вот, Саша, вот! – бормотала она. – Ты же его знаешь, ты же видишь, как он изменился! Будто с цепи сорвался. Стоит заговорить об этой твари, прямо сам не свой. И он еще смеет врать, что ничего не было. Я знаю мужчин!

– Просто переживает, – дипломатично ответила Александра. – Заказ большой, время ограничено.

– Делал он и больше, и быстрее. – Светлана сидела рядом, сгорбившись, спрятав нижнюю часть лица в сложенных ладонях. Ее голос звучал глухо. – С ним творится неладное. Мы тридцать лет вместе, я его видела таким один раз. Вот именно тогда!

Она не договорила, но Александра, уже знавшая от Аристарха о его разрыве с напарницей, прекрасно поняла, о каком событии идет речь.

– Тогда его будто подменили, – продолжала Светлана, отнимая руки от лица и кладя их на тесно сдвинутые колени. Женщина неотступно глядела на огонь и говорила, словно обращалась к пламени. – Огрызался, не отвечал на вопросы, работал спустя рукава. Ничего не было?! Да он полгода прийти в себя не мог. Все было, все. Я не дурочка, я его насквозь вижу. Да, как профессионал эта Лена была ничего, не спорю. Дело не в этом… Не в этом!

Она обернулась к Александре, и та увидела, что маленькое востроносое личико собеседницы мокро от слез.

– Я боюсь, понимаешь? – сипло проговорила Светлана. – Боюсь, потому что думала, все забыто, а оказывается… Он может сорвать заказ. Может наделать глупостей, он сейчас в том возрасте, когда мужчины начинают сходить с ума. Вторая весна наступает… Дети выросли, жена надоела… Как он сыновьям собирается в глаза смотреть? Хотя тебе этого не понять.

И, вскочив, отойдя к столу, Светлана принялась вытирать щеки салфеткой. Александра сидела молча. Она прислушивалась, не раздадутся ли на лестнице шаги – появление Жоры могло бы избавить ее от этой тягостной исповеди. Но сторож не возвращался.

– Он ей позвонил, представляешь?! – Голос Светланы больше напоминал шипение. – Выслал ей свои проекты! И ничего мне не сказал!

Александра глубоко вздохнула и ответила, стараясь говорить бесстрастно:

– Света, ты как бы его агент, я понимаю, но работать – ему, и ему лучше знать, кого…

Договорить ей не дали. Подскочив к камину, Светлана загородила собой огонь и яростно выпалила:

– Он – работает?! Да это я вкалываю день и ночь, кому он нужен, таких сотни! Значит, я – никто?! Меня можно просто отодвинуть в угол, поставить перед фактом, так?!

Александра, бросив взгляд в сторону лестницы, сделала предупреждающий жест. Светлана обернулась и обнаружила прямо над собой Жору. Парень перегнулся через перила и без всякого стеснения слушал. Лицо маленькой женщины покраснело, но не от жара очага, а от гнева. Она несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, и закончила почти беззвучно:

– Если эта тварь явится, я ее собственными руками…

И, словно в доказательство, Светлана предъявила художнице раскрытые ладони. Затем крепко сжала кулаки, подошла к столу, уселась на свое место и оттолкнула тарелку:

– А можно и мне кофе?!

В ее голосе звучали вызов и готовность к ссоре. Жора неторопливо спустился и направился на кухню. Александра, не желая оставаться наедине со Светланой, пошла за ним.

– Ну и бесятся эти двое, – пробормотал парень, завидев ее в дверях. – Прямо как молодожены.

Он возился с кофемашиной, засыпая зерна. Послышался хруст, горько и масляно запахло размолотой арабикой. Жора вынул из кухонного шкафчика чашку с блюдцем, молочник и сахарницу. Повернулся к Александре:

– Скорее бы уж повар приехал! Но он появится только перед открытием. Я жил себе один, разогревал замороженную пиццу в микроволновке, и дело с концом. Теперь вас трое, надо чем-то кормить, а я даже не знаю, зачем тут все эти штуки…

Парень широким жестом обвел шкафы.

– И куча коробок еще не распакована, – добавил он, ставя на блюдце чашку с дымящимся кофе. – Подносы явно где-то там. Должны же они вообще быть в отеле!

– Ну, обойдемся, – рассеянно заметила Александра. – И в конце концов, чем плоха пицца? Мы сюда явились не объедаться деликатесами, а работать.

– Так вы остаетесь? – Жора двинулся к двери, но тут же обернулся: – Договорились с Максимом?

– Что за вопрос, остаюсь, конечно, – удивленно ответила художница. – Зачем же я приехала, по-вашему?

Жора кивнул и удалился в столовую. Александра подошла к большому панорамному окну и остановилась, захваченная открывшимся видом. Короткий январский день заканчивался, солнце опускалось к лесу, сверкающий нетронутый наст приобрел теплый розоватый оттенок. Из окна кухни она видела два домика – примерно на расстоянии пятидесяти метров. Домики были точными копиями тех шале, где разместили Сазоновых и ее саму. За одним исключением – все оконные проемы были наглухо закрыты щитами. Художница приоткрыла створку окна, и в кухню влился поток холодного воздуха, показавшегося ей сладким.

Прямо за ее спиной раздалась минорная мелодия, Александра резко обернулась. Максим стоял в шаге от нее, рассматривая экран смартфона. Сбросив вызов, сунул телефон в карман и взглянул на художницу:

– Нравится здесь?

– Очень, – искренне ответила она. – Хотя я привыкла жить в центре Москвы, в самом муравейнике… И никогда особенно не любила такие уединенные места.

– Ну, это место постепенно перестает быть уединенным, – мужчина тоже смотрел на домики, освещенные заходящим солнцем. – Завтра утром еще два человека приедут, помогать дизайнеру.

– Да, его сыновья, – машинально подтвердила Александра.

– Вообще-то речь шла о супружеской паре, – Максим искоса на нее взглянул. – Вряд ли это его сыновья.

– Супружеская пара? – недоуменно переспросила она.

– Мы только что с ними созванивались. Некие… – Максим достал из кармана куртки сложенный листок и близоруко сощурился, разбирая написанное. – Елена и Сергей Кольцовы. Тоже дизайнеры. Аристарх уверен, что втроем они успеют к сроку. Я же не могу отказать гостям накануне заселения! Тут будет большой праздник, катание на санях, чучело Масленицы, блины, сбитень… Приедете? – неожиданно осведомился он.

– На блины-то? С удовольствием. А кстати, о поездках, – спохватилась художница. – Мне ведь нужно будет закупить в Москве материалы для работы. Я без машины, ваш сторож – тоже, как он мне сказал. Просить Аристарха, отрывать его от работы – неудобно…

– Все решаемо. – Максим не сводил взгляда с домиков, казавшихся пряничными в свете уходящего дня. Сосновый лес, стеной стоящий за оградой, багровел, стволы сосен словно налились кровью. – Ну и мороз будет завтра! А знаете, ведь сегодня особенный день.

– Вот как? – вежливо осведомилась Александра.

– Да. – Максим склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. – Сегодня впервые после зимнего солнцестояния день начинает прибавляться с двух сторон. Солнце взошло на минуту раньше, чем вчера, и сядет на минуту позже.

– Ну да, ведь день прибавляется после двадцать первого декабря, – недоуменно взглянула на собеседника Александра. – Это даже заметно.

– До сих пор день прибавлялся только с вечера, – мужчина говорил задумчиво, глядя на медленно темнеющие стволы сосен. – Закат наступал чуть позже, но и рассвет – позже. Потом два дня рассвет стоял на месте, а закат отодвигался. А сегодня солнце взошло раньше. Еще два дня восход будет в это же время, потом снова сдвинется. Это очень необычные дни, не зря наши предки связывали с ними столько мистики. В астрономии, кстати, они разбирались куда тоньше нас. От того, вернется ли солнце после самых длинных ночей, зависела жизнь. Выражение «конец света» – не пустые слова. Нам-то что – знаем, что день убывает или прибавляется, а с какой стороны и как, не наше дело. Мы все воспринимаем как должное.

Александра ощутила на своих губах улыбку, которую поспешила погасить, чтобы заказчик не подумал, что она над ним посмеивается. «Он со странностями, это здорово, – думала художница. – С такими людьми приятно иметь дело!»

– И что же, каждый год так? – спросила она, нарушая повисшую тишину. – Минута в минуту?

– Конечно, – мужчина глубоко вздохнул, словно просыпаясь, перевел на нее взгляд, пристальный и отсутствующий одновременно. – Это и прекрасно. Люди вечно ошибаются, солнце не ошибается никогда.

Лес померк внезапно, словно кто-то выключил багровую подсветку. В ясном небе сразу стали видны звезды – колючие, обжигающе ледяные, как глоток колодезной воды в январе. Максим закрыл окно:

– Мне пора ехать.

– А захватите меня в город, пожалуйста. – Александра достала из кармана часы с оторванным ремешком и взглянула на циферблат. – Глядишь, еще успею кое-что купить для работы. Просто подкиньте до метро, если не затруднит.

* * *

За все время поездки они едва обменялись несколькими безликими фразами о пробках и о грядущих морозах. Александра, заинтригованная рассказами об астрономии, ожидала найти в Максиме более интересного собеседника. Но тот явно был поглощен своими мыслями, и Александра успела пожалеть, что навязалась в попутчицы. С другой стороны, ей совсем не улыбалось весь вечер любоваться перекошенным лицом Светланы и выслушивать ее гневные тирады. «Да там словами не кончится, как бы не передрались, – думала художница, следя за тем, как вдоль шоссе множатся огни, распахиваются развязки возле сверкающих гипермаркетов. – Аристарх действительно взбунтовался. Пригласить на свой страх и риск бывшую напарницу, к которой Светлана его ревновала… Да, но ведь та приезжает с мужем…»

По радио пел Синатра. «Незнакомцы в ночи» вскоре сменились сводкой погоды.

– По области ночью до минус двадцати. – Александра смотрела на алое марево, застывшее над центром. В чернильном далеком небе совсем не было видно звезд. – Знаете, если все эти домики будут отапливаться только время от времени, венки долго не протянут. Я не могу дать никакой гарантии, что они не расслоятся. Клеевой слой очень чувствителен к перепадам температуры и влажности.

– Да и не надо гарантии, – равнодушно бросил Максим. – Это все – так…

И вновь загадочно замолчал. Александра начинала понимать, что имел в виду Аристарх, говоря, что заказчику «все равно». Тяготясь немногословием своего спутника, художница высматривала ближайшую станцию метро и, завидев, наконец, переход, попросила остановиться.

– Вам куда надо, собственно? – словно очнувшись, взглянул на нее Максим.

– На Кузнецкий Мост. Но я выйду здесь, не хватало еще тащиться по центру, по пробкам, в это время. – Она застегнула куртку, поставила сумку на колени. – Спасибо, что подвезли.

– Не за что совершенно. – Максим окинул ее непроницаемым взглядом глубоководного жителя. – Когда вернетесь?

– Думаю, завтра около полудня. Если успею все найти.

– Но ведь вернетесь? – с нажимом уточнил он.

– Раз я взяла деньги и мы обо всем договорились, разумеется, вернусь. – Художница натянуто улыбнулась.

Он не ответил. Попрощавшись, Александра выбралась из машины и, не оглядываясь, поспешила к переходу. «С какой стати он подумал, что я могу исчезнуть? – Ежась от пронизывающего сквозняка, она почти бежала по бетонному тоннелю. – Не надо мне было ломаться из-за венок… Все-таки заработок. Для автора без имени – даже не позор!»

Художница толкнула стеклянную дверь, ведущую на станцию метро, и ее щеки запылали от влажного горячего воздуха, пахнущего паленой резиной.

* * *

Магазин в районе Кузнецкого Моста, куда направилась Александра, принадлежал ее давнему знакомому. Он торговал как станковой живописью, так и всеми материалами для ее создания, в том числе редкими и аутентичными. Именно у него, вернувшись в Москву после учебы в Питере, Александра пыталась пристроить для продажи свои картины, которыми втайне гордилась, именно он первым вынес ей приговор, который молодая художница запомнила навсегда. «У вас хорошая рука, деточка, – добродушно произнес хозяин магазина, своей полнотой, пышной шевелюрой и веселыми глазами напоминавший дагерротипы Дюма-отца. – Но вы кто угодно, только не художник. Ремесло крепко знаете, не спорю, и с технологией вас в Репинке познакомили. Реставрации, копии – ваш верный кусок хлеба. А картины ваши покупать не станут». Тогда, возвращаясь домой с отвергнутыми полотнами, Александра кляла этого сытого «барина от искусства», как тут же его прозвала. Но Ивана Константиновича Мусахова не зря считали одним из самых опытных московских торговцев живописью. Он создал себе репутацию еще до развала Советского Союза, в смутные, хищные времена, когда становиться частным предпринимателем было попросту опасно. Его конкуренты разорялись, зловеще исчезали, а он неизменно процветал. В начале девяностых Мусахов арендовал на долгосрочной основе, практически навечно, старинный особняк в «золотом» районе, близ Кузнецкого Моста. В первом этаже располагался магазин художественных материалов, во втором – галерея. Двухэтажный голубой домик, щедро украшенный лепниной, похожий на свадебный торт, быстро стал популярен и у художников, и у покупателей. У Мусахова был верный глаз и потрясающая интуиция. Если он заявлял, что продаст картину, ее можно было считать проданной. Его презирали за откровенно торгашеский подход к искусству, обвиняли в махинациях с налогами, завидовали его успеху. Мусахов, ни на что не обращая внимания, безмятежно торговал. Торговля была смыслом его жизни, он не закрывал магазин даже в праздничные дни, поэтому Александра не сомневалась, что сегодня, вечером второго января, застанет старого знакомого на месте.

Так и вышло – стоило ей потянуть на себя тяжелую дубовую дверь без вывески, как навстречу хлынули свет и тепло, мешаясь с сумрачным морозным паром переулка. Звякнул подвешенный к притолоке латунный бубенец. Из подсобного помещения немедленно выглянул хозяин.

– Вот это кто! – воскликнул Мусахов. Сердечно раскинув руки, он подошел к Александре и трижды, в старинной манере, расцеловал ее. Дыхание «Дюма-отца», на которого торговец картинами с годами стал похож еще больше, явственно отдавало дорогим коньяком. – Совсем не заходишь, забыла старика!

– Вот, понадобилось – сразу о вас вспомнила, – с улыбкой ответила художница. Они с Мусаховым давно стали друзьями.

– А без нужды не вспомнишь, – резюмировал тот. – Что поделаешь, развалины никто не посещает.

– Это вы-то развалина? – возразила она.

– Ну, вроде Колизея. – Торговец хохотнул. Он неизменно находился в приподнятом настроении. – Все его знают, и никому он к чертям не нужен, кроме туристов. Да и туристов сейчас мало. С чем пожаловала?

– Срочный заказ. – Александра присела на плюшевый диванчик, в углу которого дремал огромный серый кот, неуловимо похожий на хозяина. Приоткрыв внимательный янтарный глаз, рассеченный узким зрачком, кот моментально припомнил посетительницу и равнодушно отвернулся, прикрыв лапой нос, – то был верный признак надвигающихся морозов.

– Нужен холст, обязательно грубого плетения, крупнозернистый. – Александра устремила взгляд на потолок, словно там находился список покупок. – Ширина шестьдесят, не меньше. Метра четыре на всякий случай возьму. Осетровый клей. Ничего, если не высшего качества, граммов двести. Глицерин, нет, лучше технический мед, очищенный, без воска. У тебя ведь есть швейцарский? Еще фенол.

– Фенола не дам, – моментально ответил Мусахов. – Отравишься. Деточка, ты что, сама собралась проклеить четыре метра холста? В домашних условиях? Ты же знаешь, каждый слой сушится двенадцать часов при постоянной температуре, в затемненном помещении. А будешь делать масляную эмульсию – так и несколько суток уйдет. Возьми у меня готовый холст! Сам делаю, с фабриками не связываюсь. Правда, не знаю, насколько крупнозернистый тебе нужен.

– Очень крупнозернистый, – заявила Александра. – Прямо дерюга. С узлами и мусором в плетении. Чтобы был рельеф.

– Такого дерьма, увы, не держу, – торговец тоже возвел глаза к потолку. – Но для тебя, деточка, найду. Это принципиально?

Художница кивнула:

– Это обязательно. Еще возьму сухие цинковые белила. Килограмм. У меня были, но не помню, где лежат. Не все коробки разобрала после переезда.

– А, так ты съехала со своего насеста? Я-то думал, тебя вместе с домом реконструировать будут.

Насестом Мусахов называл бывшую мастерскую Александры, располагавшуюся в огромной мансарде старого особняка, в переулках близ Солянки. Дом, находившийся на балансе Союза художников, когда-то был целиком отдан под мастерские, одна из которых принадлежала покойному мужу Александры. После смерти супруга она осталась полновластной, хотя и незаконной обитательницей мансарды. Долгие годы ее никто не тревожил, не выгонял из помещения, в сущности, почти непригодного для жилья, и она привыкла считать мастерскую своим домом. Но особняк стремительно ветшал, соседи-художники переезжали в другие, более благоустроенные помещения. Александра держалась до последнего извещения о начале работ по реконструкции. Она покинула здание, когда отключили свет и вдоль фасада выросли строительные леса.

– Меня уже не переделаешь, – улыбнулась Александра. – Бесполезно.

– И где ты сейчас?

– Да вот, повезло – сняла у одной вдовы художника мастерскую, почти что в соседнем переулке. Адрес оставлю на всякий случай.

Мусахов немедленно протянул гостье блокнот и ручку, Александра написала адрес и даже нарисовала схему, как найти ее новое жилище.

– Раньше это была одна большая квартира, с парадным входом и черным, – объясняла художница, рисуя на схеме стрелки. – Но там поставили глухую перегородку в коридоре, получилось как бы две квартиры, каждая с отдельным входом. Ко мне – в подворотню, через двор и по черной лестнице на второй этаж. А если пойдете прямо в квартиру номер три с парадного, попадете к моей хозяйке.

Мусахов взял у нее блокнот и поднял жидкие брови:

– Да я знаю этот дом! Хозяйка – Юля Снегирева, правильно?

– Юлия Петровна, верно! – кивнула Александра. – Я даже не удивляюсь, что вы знакомы, вы же всю Москву знаете.

– В пределах Бульварного кольца – всю, – хмыкнул торговец. – И покойного Снегирева знал, бывал у него в той самой мастерской. Валерий Николаевич звезд с неба не хватал, прямо скажем, но чиновников от искусства обольщать умел. Особенно чиновниц. Отсюда и такая квартира. Ты-то довольна? Да? Ну, это главное. Материалы когда нужны?

Александра сложила ладони в молитвенном жесте:

– Завтра утром! Срочно!

– Все в наличии, кроме холста, – задумался вслух Мусахов. – Но холст я ночью вряд ли найду… Разве что…

Он тряхнул седой шевелюрой и бодро закончил:

– Утром позвоню, вдруг получится. Телефон прежний?

– Запишу на всякий случай. – Александра снова взяла блокнот. – Да, и я буду работать за городом, это довольно далеко, так что буду ждать материалы в Москве, чтобы не ездить туда-сюда. Надеялась завтра же начать…

– И кому нужен такой холст, – проворчал Мусахов. – Это для декора, что ли?

– Не могу сказать, – извиняющимся тоном произнесла художница.

– Понимаю, тайна заказчика. А на кого работаешь, тоже не скажешь? Вдруг жулье какое-нибудь? У меня впервые такую заведомую дрянь заказывают. Там же половина красочного слоя потом отвалится, вместе со щепками.

– Красочного слоя и не будет, – вырвалось у Александры.

Она мгновенно осеклась. Мусахов, прикрыв глаза, задумался.

– Стесняюсь спросить, – после паузы проговорил торговец. – Речь не о венке идет?

– Иван Константинович… – оторопело протянула художница. – Как вы…

– Догадался? – Мусахов глубоко вздохнул. – Давно живу, деточка. Вспомнились девяностые. Ты тогда еще святым искусством занималась, витала в облаках… Не представляешь, что в нашем бизнесе творилось. Один мой знакомый, аферист первостатейный, на этих самых венках сколотил очень приличное состояние. Наглый был неимоверно, рисковый. Бандит по натуре, и бандитам же свои венки продавал, в роскошных рамах, выдавал за подлинники. Сертификаты штамповал со всех аукционов мира. Не веришь, что такое возможно, да? Очень даже возможно. И венки, надо признать, стряпал мастерски. Тут в переулке, в подвале, неподалеку. Такие шедевры получались – с двух шагов не отличить от оригинала. Вот он за такими холстами, как ты, охотился. Правда, искал старые холсты, лодзинские, со станков, которые давно не в ходу. Из Польши и выписывал, из Лодзи, нашел там какой-то довоенный текстильный склад. Уж хуже этих холстов я не видел ничего. Зато при оттискивании получался убедительный рельеф…

Мусахов покачал головой и продолжал:

– Вот я сейчас послушал тебя и сразу его вспомнил. Умел он ухватить удачу за шиворот… Пока его самого не прихватили. Неизвестно даже, где похоронен. Закопали где-нибудь в лесу. Говорил я ему тысячу раз…

Александра поежилась:

– Иван Константинович, это не тот случай. Мои венки никто не собирается выдавать за подлинники. Декор, и только декор, как вы сами сказали.

– А зачем, позволь спросить, ты за это взялась? – Взгляд торговца сверлил ее из-под набрякших красноватых век. – Трудные времена? Настолько? Обратилась бы к старым друзьям. Неужели я бы тебе не помог?

Художница вздохнула:

– Да у меня почти всегда трудные времена, но ничего, держусь на плаву. Скажу вам честно – я не хотела браться за эти венки. И рассказывать об этом никому не собиралась, такой эпизод в биографии чести не делает. Но вот… Согласилась. Просто ради интереса. Странный опыт – тоже опыт.

Мусахов развел руками:

– Дело твое, деточка! Я достану самый страшный холст, какой только смогу. Но про то, что благодаря тебе в мире станет на четыре метра дряни больше, уж позволь, забуду. Каждый зарабатывает как может, и не мне тебя судить. Так как, ты сказала, зовут заказчика?

– А я не говорила. – Александра, пряча улыбку, поднялась с дивана, и кот встревоженно повернул круглую голову в ее сторону. В желтых совиных глазах застыло недоверчивое внимание. – Вы же знаете, что имя клиента – табу. И вы сами когда-то сказали это одной молодой художнице, витающей в облаках.

Глава 3

Свою квартирную хозяйку Александра не видела с кануна Нового года. Тогда, тридцать первого декабря, она зашла к Юлии Петровне с поздравлениями и коробкой конфет. То была обычная дань вежливости – художница вовсе не горела желанием выслушивать бесконечные воспоминания вдовы о покойном супруге, прочно забытом художнике. В тот последний визит Юлия Петровна, обычно благостно манерная, вела себя беспокойно. Она даже не предложила Александре неизбежной чашки чая, едва поблагодарила за конфеты и не поздравила в ответ «с наступающим». Даму с сиреневыми волосами и тщательно наложенным макияжем в фиолетовых тонах явно что-то тревожило. Она прислушивалась к каждому звуку, поглядывала на входную дверь, и Александра поторопилась уйти. Художница догадывалась, что происходит.

В конце декабря ее старый приятель и бывший сосед по мастерской, скульптор Стас, нежданно-негаданно покорил сердце вдовы – так же легко, мимоходом, как покорял сердца большинства вдов, бюсты чьих супругов он ваял. Такие приключения были для него в порядке вещей. Но Юлия Петровна отнеслась к произошедшему очень серьезно. Она явно видела в беспечном скульпторе кандидата в мужья, чем очень его пугала. Ситуация усугублялась тем, что Юлия Петровна неожиданно снискала расположение бессменной няньки и домработницы Стаса – широко известной в московских мастерских Марьи Семеновны. Озадаченный Стас признался Александре, что сразу после празднования Нового года «в семейном кругу» тайком уедет в Питер.

– К кому – даже тебе не скажу, друг Александра, – удрученно добавил он во время последней встречи. – А то Марья все из тебя выбьет. Исчезну первого числа, утром. Вернусь… Предположим, весной.

И Стас действительно исчез – во всяком случае, Александре он больше не звонил. Ни Марья Семеновна, ни Юлия Петровна также ее не беспокоили. И теперь, утром третьего января, проснувшись в своей мастерской, художница пыталась понять, что означает это молчание. «Или Стас никуда не уехал, или они решили, что я его сообщница, и не хотят со мной говорить, – размышляла Александра, блуждая взглядом по стенам комнаты. – Такие враги мне не нужны. Юлия Петровна может выставить меня из квартиры, а с Марьей Семеновной даже сумасшедший побоится связываться…»

Вчера вечером, ложась спать, она задернула плотные шторы из малинового шелка – то немногое, что уцелело от обстановки, предоставленной квартирной хозяйкой. Сейчас в окна сквозь шторы светило солнце, и комната купалась в тенях цвета красного вина. Этот эффект нравился художнице – он преображал знакомые предметы, придавая им загадочный колорит. В обыденности рождалось волшебство.

Не торопясь вставать, она вспоминала вчерашний день, знакомство с Максимом, домики, утопающие в снегу, и все казалось ей нереальным, будто приснившимся. «Венки… Докатиться до этого!» Реставрация любого, самого посредственного полотна все-таки была процессом творческим – она оставалась наедине с автором картины, пусть безымянным или забытым; это был диалог, обмен опытом, иногда – дуэль. Создание пяти одинаковых венок требовало от нее лишь технологических навыков.

Мысли неожиданно скользнули в глубокое прошлое – так косяк рыб, испуганных появлением хищника или лучом света, резко меняет направление движения. Александра вновь оказалась в аудитории Института имени Репина, где училась много лет назад. Стоял солнечный весенний день, одно из окон было приоткрыто, и над ним то и дело вздувалась от налетавшего с Невы ветра пыльная белая «маркиза». Амфитеатр был полупуст – с последней пары студенты часто сбегали. Лекцию об основах технологии живописи и реставрации читал профессор Девяткин – признанное светило. Он говорил об особенностях трехслойной живописи, о технике, которую использовали старые мастера, и о подвохах, которые таит работа с трехслойной картиной для реставратора. Лекции Девяткина изобиловали детективными поворотами, парадоксами и захватывающими примерами из личного опыта. Он учил студентов видеть в реставрации большее, чем бездушное ремесло.

– Мы привыкли думать, что видим именно то, на что мы смотрим, – говорил профессор, как всегда, несколько загадочно. – Это простительно посетителю музея, который смотрит на картину, но не реставратору. Реставратор, глядя на картину, не должен доверять своим глазам. Если вы смотрите на картину семнадцатого века, это не значит, что перед вами картина семнадцатого века. Истина откроется только в процессе реставрации, но может быть слишком поздно. Вы уже погубите полотно. Вы будете предполагать, что перед вами пример трехслойной живописи, и начнете работать со слоем лессировок, с самым верхним. На самом же деле слой может оказаться всего один. Прежде чем вы поймете это, вы его уничтожите. Поэтому!

Девяткин постучал по доске указкой и внушительно произнес, повысив для привлечения внимания голос:

– Раз! Приступая к осмотру картины, не думайте совсем. Избавьтесь от предубеждений. Не читайте экспертных заключений, если таковые имеются. Не рассуждайте, а смотрите. Знаете, как работает хороший следователь, осматривая место преступления? Он не думает о том, что должен искать. Он просто смотрит и фиксирует ровно то, что видит. Ответы могут оказаться неожиданными. Если вы будете искать черного кота в темной комнате, вы его в конце концов найдете, уверяю вас. Но!

Снова удар указкой. Аудитория молча внимала.

– Это будет не тот кот, – закончил Девяткин. – Итак, первое – исходите только из вашего личного представления о полотне. Второе! В природе не существует ни абсолютной прозрачности, ни абсолютной непрозрачности. Старые мастера никакие полутона не писали прямо, они достигались оптическим эффектом, через просвечивающий подмалевок. Все эти финальные сияющие золотистые тона Веронезе и Тициана достигались тем, что подмалевок они делали бронзовой краской. Никакой мистики, как мы видим. Позже в ход пошла охра золотистая. Передвижники пользовались асфальтовым грунтом. Он давал мерцающие мягкие тона, но в итоге все их картины сильно потемнели и изменили колорит. Итак, второе!

Удар указкой.

– Глядя на лессировку, сразу высматривайте подмалевок. Если вы его не можете различить, перед вами однослойная картина. Необязательно подделка. Не все художники получали специальные знания, некоторые были просто не в курсе того, как работать в трех слоях. Мы еще поговорим отдельно о русском усадебном портрете восемнадцатого века. Это интереснейший гибрид европейского светского портрета и византийской иконописи, по приемам и технике. И третье!

Девяткин занес указку для удара, но замер с улыбкой, глядя на студентов:

– Обязательно сфотографируйте картину перед тем, как начать снимать лак. В цвете. Когда вы ее зажарите, а одну-две картины в своей жизни вы зажарите обязательно, вы просто напишете ее заново…

Профессор говорил что-то еще, но теперь его слова поплыли, словно краски, смазанные губкой с растворителем. Александра снова провалилась в сон. Из состояния дремоты ее вырвал звонок. Нащупав телефон на полу рядом с кушеткой, художница увидела на экране вызов от Мусахова.

– Да, Иван Константинович? – Она приподнялась на локте, сонно щурясь.

– Твой заказ готов, Сашенька, – ответил торговец, пропустив пожелания доброго утра. – Все у меня в багажнике, готов привезти. Ты, помнится, очень спешила.

– Вы просто волшебник! – воскликнула Александра, разворачивая к себе циферблат огромного цинкового будильника, тикающего в изголовье постели. Стрелки показывали начало одиннадцатого. – Когда вы успели?!

– Честно? – собеседник коротко и густо рассмеялся. – Да только что. Всем звонил, пугал порядочных людей, искал тебе холст, попутно в своих загашниках рылся. Ты же знаешь мой подвал… Тянется до метро «Кузнецкий Мост», с переходом на станцию «Лубянка».

Мусахов снова самодовольно хохотнул.

– И среди всякого хлама нашел то, что тебе требуется. Метров шесть с гаком. Качество – гаже не бывает, приятно посмотреть. Ты сейчас где? В мастерской? У Снегирева?

– Самого Снегирева с нами уже нет, но можно сказать и так. – Александра уселась, коснувшись босыми ногами холодного паркета. Из щелей между рассохшихся плашек немилосердно дуло – сквозняк мог бы погасить пламя свечи. – Я знала, что вы все моментально достанете! Как мне вас благодарить?!

– Свари к моему приезду чашку кофе, – усмехнулся в трубку Мусахов. – Ты же знаешь, я сам в этом деле не мастак, а машины все эти бездушные не люблю.

Положив замолчавший телефон на подушку, художница поспешно оделась и, подойдя к окну, отодвинула портьеру. Утро ослепило ее. Небо было ясное, солнце уже успело подняться над крышами старинных особняков близ Солянки. В морозном воздухе то и дело мелькали крошечные огненные иглы – замерзшие кристаллы воды преломляли солнечный свет. Края оконных стекол – в комнате стояли старые двойные рамы – украсили размашистые пейзажи, автором которых был иней. Александре от души было жаль тех детей, в доме у которых стояли современные стеклопакеты, – на них мороз свои узоры не рисовал. Она помнила, как в детстве подолгу любовалась на снежные заросли, расписавшие стекло, поражаясь тому, что узор нигде не повторяется. Отец рассказывал ей, что это замерзшие молекулы воды воссоздают картины первобытной растительности, такой, какой та была задолго до появления человека. Саша не сомневалась в том, что это правда, и до сих пор не удосужилась проверить, так ли это на самом деле. С трудом оторвавшись от окна, художница отдернула вторую портьеру и поспешила на кухню.

* * *

– И ничего-то здесь не изменилось! – немедленно заметил Мусахов, когда Александра распахнула перед ним дверь черного хода. Переступив порог кухни, гость оглядел синие облупившиеся стены и покачал головой: – Вчера забыл спросить – сколько? Сколько она с тебя дерет?

– Цена вполне уместная, учитывая расположение… – начала Александра, но Мусахов перебил:

– Так сколько?

И, услышав цену, кивнул:

– Юлька – жадная. За копейку удавится. В комнату можно заглянуть?

Осмотрев мастерскую, торговец шумно втянул носом воздух:

– Н-ну… Больше похоже на человеческое жилье, чем то, что было раньше.

– И есть ванная, – не без гордости присовокупила Александра.

– У тебя бытовые идеалы времен военного коммунизма, моя драгоценная, – пожал плечами Мусахов. – Конечно, с какой точки зрения смотреть. Одному нужны золотые унитазы, для другого это все так, мирские искушения… Ладно, где мой кофе?

– Готов. – Художница отодвинула стул от рабочего стола. – Присаживайтесь, сейчас принесу.

Вернувшись через минуту с двумя кружками, она устроилась за столом напротив гостя:

– К сожалению, больше угостить нечем. А… Заказ в машине?

– Я решил сделать тебе доставку в подарок. – Торговец осторожно поднес кружку к губам и поднял внимательный взгляд поверх дымящегося кофе. – Ты же не за рулем, насколько я помню.

– О, нет, не стоит… – запротестовала Александра, пытаясь придумать вежливую форму для категорического отказа, и умолкла. Что-то говорило ей, что Максим будет не в восторге от постороннего вторжения. Художнице вспомнились ограничения, которые он на нее наложил: не вывозить олеографии за пределы отеля, не выкладывать их снимки в Сети. «Чужие здесь не ходят!» – как наяву услышала она резкий голос.

– Это неудобно, – сказала, наконец, Александра, нарушая повисшую паузу.

– Саша, – тихо и выразительно произнес Мусахов, ставя на столешницу кружку. К кофе он не прикоснулся. – Такая строгая секретность вокруг такой чепухи – плохой признак. Ты это знаешь не хуже меня. Ладно, не хочешь выдавать клиента – не настаиваю, не мое дело. Но скажи хотя бы, в каком направлении исчезаешь?

Александра делано засмеялась, откидываясь на спинку стула:

– Сама не знаю! Вот правда, не знаю адреса… Меня оба раза возили, даже примерно дорогу не вспомню. Это не город, не дачный поселок, а просто…

Она запнулась и развела руками:

– Просто лес.

– По какому хоть шоссе тебя возили? – Мусахов выглядел очень серьезным.

– По Ярославке. Но потом мы ушли направо. И потом еще были повороты.

– А как ты сейчас собралась туда попасть?

– Позвоню знакомым, они сориентируют таксиста. Геолокацию пришлют, в конце концов… Не беспокойтесь за меня!

– Так ты там не одна? – подался вперед Мусахов. – Что за знакомые? Я их знаю?

– Не сомневаюсь, что знаете, но называть имен не буду, – Александра поднялась из-за стола. – Это их бизнес. Не обижайтесь, Иван Константинович. Мне бы с вами за товар расплатиться да собираться в дорогу… Сколько я должна?

Мусахов тоже встал. Обиженным он не выглядел – скорее, встревоженным.

– Понимаю, Саша, что лезу не в свое дело. – Он обвел взглядом стеллажи, стоявшие вдоль стен, полки, загроможденные папками, свертками и банками. Систему в этом хаосе могла рассмотреть только сама художница. – Но мне сегодня не спалось. Все вспоминал того своего приятеля…

– Которого закопали в лесу?

– Может, и не в лесу, – покачал головой Мусахов. – Никто ничего не знает. Но после того, что он натворил, учитывая, каких людей обманывал, лес – вероятный вариант. Лес или бетон на стройке. Венки гниют тысячами по всей Москве. Какие угодно. Зачем стряпать новые, если можно старые на пятак ведро закупать? Сейчас и хороший-то товар никому не нужен. Так откуда к тебе прилетел такой заказ?

– Это декор, Иван Константинович. – Александра успокаивающим жестом коснулась руки торговца картинами. Она была искренне тронута его участием. – Не подделка. И ничего зловещего в этом нет. Просто прихоть заказчика. Пойдемте к машине, я вам помогу.

Мусахов уехал сразу, как они разгрузили багажник и перенесли коробки в мастерскую. К своему кофе он так и не притронулся, и его лицо не покидало тревожное выражение. Прощаясь, он на миг задержал руку Александры в своей широкой горячей ладони и внушительно произнес:

– Если что – немедленно звони!

Она пообещала быть на связи и, стоя у окна кухни, проводила взглядом знакомый синий внедорожник, с трудом выезжавший из тесно заставленного автомобилями, плохо очищенного от снега двора. Не успела машина исчезнуть в подворотне, как в мастерской зазвонил телефон. Мобильник так и остался лежать на подушке.

– Аристарх? – удивленно произнесла Александра, увидев имя на экране и услышав голос в трубке. Удивляться было чему – ей всегда звонила Светлана. Художница даже не помнила, что в списке контактов значился также номер самого декоратора.

– Да, Саша, я, – сдавленно выговорил Сазонов. Его голос, обычно очень тихий, сейчас и вовсе был почти неразличим. – Тут начался ад. Скоро вернешься?

– Сейчас как раз собираюсь, – художница нахмурилась, глядя на свертки, загромоздившие рабочий стол. – Что у вас происходит?

– Да все разом приехали, – ответил Аристарх, и других объяснений Александре не потребовалось. Она только прикрыла глаза.

– Кинь мне подробный адрес и, если можно, геолокацию, – попросила она. – Я вызываю такси.

– Уже прислал, посмотри сообщения, – откликнулся Аристарх. – Сам бы с радостью за тобой приехал, но… Унизительно в таком признаваться – меня не отпустят.

– Ладно, не принимай все эти страсти близко к сердцу, – сочувственно произнесла художница. – Теперь у тебя есть помощники, это главное.

– Не то слово, сразу четыре помощника! – фыркнул Аристарх. – Если я не избавлюсь от сыновей, мы запорем заказ. Если избавлюсь, Света меня убьет. Ты очень здесь нужна!

– Но я-то что могу сделать? – вздохнула Александра.

– Ничего делать не надо, просто приезжай поскорее, – попросил Аристарх. – Ты ее как-то уравновешиваешь. Она при тебе стесняется… Словом, поскорее!

В его тихом голосе – голосе человека, который говорит с опаской, боясь, что его подслушивают, – звучала искренняя мольба. Еще раз пообещав поторопиться и закруглив разговор, Александра задала себе вопрос, удастся ли ей держаться в стороне от семейных дрязг Сазоновых и полноценно работать? Не найдя ответа, она принялась собирать большую дорожную сумку. Холст был упакован в плотную коричневую бумагу. Не удержавшись, художница надорвала упаковку и убедилась, что старый знакомый ее не подвел. Холст, крупнозернистый, грубо сотканный, испещренный узлами, стал бы кошмаром для любого художника. Но ей требовался именно такой. «Просто чудо, что удалось найти эту дерюгу меньше чем за сутки!» Александра бережно уложила сверток в сумку. Она уже не испытывала стыда или разочарования, думая о предстоящей работе. Напротив, не терпелось заняться новым для нее делом, попробовать технику, в которой она никогда не работала. Кончики пальцев, казалось, кололи тонкие горячие иголки. Александра знала это ощущение, жгучее и томящее, – это был рабочий азарт.

Художница застегнула молнию на сумке и набрала номер такси.

* * *

Еще не доезжая до ворот отеля, Александра заметила признаки оживления за массивным забором. В ясном небе, пронзительно-синем, над территорией отеля высилось несколько столбов дыма, поднимавшегося из каминных труб. Из-за сильного мороза – прогноз погоды не обманул – дым стоял вертикально и казался неподвижным. Художница насчитала пять дымных столбов. «Отапливаются мой домик, шале Сазоновых и еще два шале – их сыновей и этой супружеской пары. И главное здание».

Но стоило такси остановиться у ворот, как Александра убедилась в своей неправоте. Над каминной трубой главного здания дым не поднимался. Зато камины во всех пяти готовых шале топились вовсю. Жора, подоспевший с пультом, открыл ворота ровно настолько, чтобы Александра могла войти. Таксисту пришлось разворачиваться за решеткой, маневрируя между оградой и высокими сугробами, оставленными снегоочистителем. Художница наблюдала за машиной, прикидывая, какими благословениями осыпает ее водитель – ведь сразу за воротами было достаточно места для разворота.

– Почему вы его не впустили? – спросила она Жору, который подхватил ее сумку.

– Я сюда никого без приглашения не впускаю. – Парень пренебрежительно дернул углом рта. – Идемте, у вас наконец-то стало тепло. Топил всю ночь.

Идя вслед за ней по дорожке к шале, сторож продолжал говорить без умолку. Его явно переполняли впечатления, на которые здешняя жизнь была до сих пор нещедра.

– Здесь сейчас полно народу, меня на части рвут. Топлю, снег чищу… Еще темно было, когда приехали эти дизайнеры, муж с женой. Заселились, и началась комедия. Светлана с ними не разговаривает, а на мужа так смотрит, что мне на его месте было бы страшно. А он будто бы не замечает.

Поднимаясь на крыльцо своего шале, Александра чуть повернула голову:

– А их дети приехали?

Жора фыркнул:

– Дети! Я у этих мужиков под мышкой легко прохожу. Приехали, тоже заселил. И вот с ними не разговаривает уже Аристарх. Смотрит как на чуму. Ребятишки чем-то разозлили папу.

– Они живут по отдельности, что ли? – поинтересовалась художница, отворяя дверь. На нее пахнуло живым теплом, смолистым горьковатым запахом деревянного дома, в котором было нечто человеческое. – Я видела, что вы топите во всех шале.

Она прошла прямо к камину и опустилась в кресло, придвинутое близко к огню. Жора подошел и поставил сумку в угол под лестницей.

– Приехала еще девушка, – сообщил он, привалившись плечом к стене. – Единственная, с кем говорят все. Пятое шале заняла. Это их дочь.

– Нина? – удивленно уточнила Александра. – Она-то зачем?

Сторож пожал плечами:

– Понятия не имею, из машины вылезло три человека, я всех заселил. Так она не дизайнер?

– Насколько я знаю – медик.

– Пусть будет медик, я не против, – усмехнулся Жора. – Мне все равно, в четырех домиках топить или в пяти. Без разницы.

– А хозяин? – заметила Александра. – Он ведь против посторонних на территории отеля?

Еще одно пожатие плечами. Не стирая с лица неопределенной улыбки, молодой человек ответил:

– Посторонний постороннему рознь. Она же не из лесу вышла, а с братьями приехала.

– Значит, и я могу кого-то пригласить? – допытывалась художница. У нее перед глазами все еще стояло такси, ерзавшее по скользкой дороге, тыкаясь бампером в сугроб. – Ко мне могут приехать гости? В домике есть свободная спальня.

– Теоретически, – загадочно ответил Жора, возводя взгляд к дощатому потолку.

Парень стоял у камина, живописно освещенный солнечным светом, лившимся из окна без занавесок. Его романтический вид был более чем уместен в простом деревенском интерьере. Длинные волосы цвета старой бронзы, падавшие на меховой жилет, куртка, вышитая незабудками, краги из оленьей шкуры, лужицы талой воды, натекшей с грубых армейских ботинок… Руки он по-наполеоновски скрестил на груди, и Александре вновь бросилось в глаза кольцо, сплетенное из бисера. Она сощурилась, рассматривая узор, и Жора скорее почувствовал, чем поймал ее взгляд.

– Это свадебник, – сказал он.

– Что? – переспросила Александра.

– Древнее славянское обручальное кольцо, – пояснил Жора, поглаживая черный бисерный ободок, закрывавший всю фалангу безымянного пальца левой руки. – Таких колец всегда имеется два – у жениха и невесты.

– Можно взглянуть поближе?

Жора с готовностью снял кольцо и протянул его художнице. Александра рассмотрела сложный узор на черном фоне: крестообразное сплетение четырех разомкнутых колец, двух красных и двух синих. Взвесив кольцо на ладони – оно было приятно тяжелым, – Александра вернула его парню. Тот немедленно надел его, продолжая рассказывать:

– Это оберег сердечного союза от злых духов, так считалось у древних славян. Духи могут наслать болезни, несчастья, разлад в семье. Раньше такие обереги для молодых плели специальные люди, посвященные, жрецы. Сейчас – кто попало, любой, кто найдет схему в интернете. Или можно готовые купить.

Жора машинально поглаживал и поправлял кольцо, в его ироничном тоне слышалось разочарование:

– В общем, сейчас все это так, игрушки, декор. И конечно, обереги не работают.

– И все-таки вы носите это кольцо, – не удержалась Александра.

Парень высоко поднял русую бровь:

– А почему бы нет? Люди много чего на себя навешивают, ни во что не веря. Вера – роскошь для дураков.

– Каждый человек во что-то верит, – возразила Александра, испытывая непонятное для себя самой волнение. – Даже атеист.

– Лично я верю в самого человека, – спокойно ответил Жора. Оттянув высокий ворот свитера грубой вязки, он извлек из-за пазухи резной деревянный медальон, висевший на красном шнурке. – Вот колядник, еще один древний славянский оберег. Он символизирует ушедшее на покой осеннее солнце, но и не только. Солнце вернется, оно всегда возвращается, вот в чем смысл. Свет восторжествует над тьмой. Наши предки даже падших людей не считали отбросами, а дарили им колядник, указывая верный путь, вслед за возрождающимся солнцем. Человек создан не для деградации, а для духовного роста, как и солнце. Неизбежность – это вовсе не смерть. Неизбежность – это вечное возрождение. Нам достаточно взглянуть на небо, чтобы об этом вспомнить. Но люди предпочитают прятать истину под грудами книг, которые никто не читает.

Спрятав медальон под свитер, парень подбросил несколько поленьев в камин и выпрямился:

– Ладно, я пошел накрывать на стол. Скоро обед, не забудьте!

Когда за ним закрылась входная дверь и за окном под его торопливыми шагами заскрипел снег, Александра откинула голову на спинку кресла и протянула ноги к огню. Ей хотелось побыть в одиночестве еще несколько минут. «А сторож-то хозяину под стать, – она наблюдала за тем, как по сырым поленьям змеится тонкий белый пар. – Колядник, солнцеворот, древние славяне… При чем тут только Крола в стольких экземплярах, не пойму. Логичнее бы выдержать весь дизайн в древнерусском этническом стиле, как было модно на закате Российской империи. Не шале, а терема, не дюссельдорфская школа, а народные промыслы. Резьба, литье, игрушки… Кстати, как вообще называется этот отель? “Сварог”? “Ярило”?»

И Александра поняла, что до сих пор нигде не встретила вывески.

* * *

Переступая порог главного здания, художница морально готовилась к погружению в семейные дрязги Сазоновых. Она никогда даже не предполагала, что в этой семье могут быть какие-то распри, и совершенно не знала, как реагировать. Александра заранее решила занять нейтральную позицию, хотя как художник и как человек была на стороне Аристарха. «Буду говорить что-то банальное и односложное, и от меня все отстанут», – думала она.

Но в столовой ее встретила идиллическая картина. Светлана, оживленно разговаривавшая с сыновьями, замахала ей рукой, приглашая скорее подойти. Аристарх, сидевший на диване, у огня, обернулся и тоже поприветствовал ее жестом. Он улыбался. С диванного подлокотника поднялась темноволосая девушка, которую Александра с первого взгляда не узнала. Она видела дочь Сазоновых всего один раз, лет десять назад, когда та заканчивала школу.

– Все семейство в сборе, – все еще сидя вполоборота, произнес Аристарх. Говорил он спокойно и очень тихо, как всегда. – Узнаешь детей, Саша?

– Не всех. – Александра по очереди пожала руки Игнату и Ивану, высоким плечистым молодым людям, которым щуплый сторож и впрямь пришелся бы по грудь. Сыновья Сазоновых были погодками, но казались близнецами. Они унаследовали счастливую внешность отца и, как предполагала Александра, его ведомую натуру и покладистый нрав. Во всяком случае, воля матери была для них законом. Игнату исполнилось тридцать, Ивану двадцать девять, никто из них не был женат. Улыбались они одинаково, почему-то всегда чуть виновато.

– Ребят узнаю, конечно, не так давно виделись, а вот дочку… Не узнала бы. – Она протянула руку подошедшей девушке. – Ты сильно изменилась, Нина.

– А вы совсем не изменились, – ответила девушка, едва коснувшись ледяными пальцами ладони художницы и сразу убрав руку. Ее лицо было серьезным, но голубые глаза улыбались. – Только мне запомнилось, что вы были выше.

Александра рассмеялась:

– Да это ты с тех пор выросла! На голову, не меньше! Еще немного, и отца догонишь!

– Я уже больше не расту, мне двадцать пять, – ответила девушка. – Хрящевые зоны окостенели, поэтому рост невозможен…

Светлана, которая прислушивалась к их разговору с непонятным напряжением, вдруг поморщилась и торопливо оборвала дочь:

– Иди на кухню, помоги этому непутевому парню с обедом! Он возится чуть не час, твои братья с голоду умирают.

Не проявив никаких эмоций, Нина двинулась в сторону приоткрытой двери, за которой слышался быстрый стук разделочного ножа о доску. Светлана завладела Александрой, буквально повиснув на ее локте. Отведя свою пленницу к окну, она прошептала, косясь на супруга:

– Заметила?

– Что именно? – Александра тоже перешла на шепот.

– Он не говорит с мальчиками. Обрати внимание!

– Прости, но…

Продолжать не пришлось – Светлана продолжала жарко шептать:

– Уперся и стоит на своем – не будет с ними работать. Сказал, чтобы уезжали до вечера. Ультиматум поставил, можешь себе вообразить?! Заявил, что вообще работать отказывается, сорвет заказ, если они останутся. У меня уже сердцебиение из-за него… Совсем сдурел!

– Что я могу… – начала Александра, беспомощно оглядываясь, но ее снова оборвали:

– Ты еще не знакома с этой Леночкой, а вот познакомишься и поймешь, что это за птица! Она уже все забрала в свои руки! Не прошло пяти минут, как он согласился со всеми ее поправками! Это просто унизительно! Он совершенно не умеет за себя постоять…

«Чему удивляться, – думала Александра, глядя в окно, чтобы не видеть искаженного, раскрасневшегося лица собеседницы. – У Аристарха огромный опыт в плане соглашательства».

– Вроде еще один дизайнер приехал? – напомнила она, думая как-то остудить пыл Светланы.

Но та вспыхнула еще сильнее:

– Тряпка, не стоит внимания! За таких выходят замуж, чтобы ноги об них вытирать! Эти ничтожества для того и созданы, их сразу видно.

«Интересно, что Аристарх вовсе не является ничтожеством, а ноги об него все-таки вытирают!» – заметила про себя Александра и невольно вздохнула. Светлана восприняла ее вздох по-своему:

– Ты права, ситуация ужасная! Мне сейчас надо как-то спровадить этих Кольцовых, помирить мужа с детьми, и главное, чтобы заказчик ни о чем не узнал.

– Максим здесь? – встрепенулась художница.

– Вечером приедет. – Взгляд выпуклых рачьих глаз сделался пристальным, сверлящим. – Как вчера пообщались, кстати? Твои впечатления?

– Он интересный собеседник, – ответила Александра чуть равнодушнее, чем хотела. – Во всяком случае, не просто мешок с деньгами.

– Ну, не знаю… – протянула Светлана. – По-моему, все очевидно. Бандит, только новой формации. Прочел пару книг, купил диплом, побывал в европах. Но стоит ему в глаза посмотреть, и все становится ясно.

– Мне ничего не ясно. – Александра не знала, как отделаться от общества Светланы. – И вообще, надо думать не о заказчике, а о работе. Хочу начать сразу после обеда. Кстати, пойду-ка и я помогу на кухне!

Высвободив локоть, она снова бросила взгляд в окно, где ей только что померещилось какое-то движение. Александра не ошиблась, за стеклом мелькнул еще один силуэт. На крыльце послышалось шарканье подошв, отворилась дверь, и на пороге появилась женщина в красной куртке и желтой вязаной шали, наброшенной на голову. Из-за ее плеча выглядывал полный мужчина, чьи габариты еще больше увеличивал пуховик.

– Мы не опоздали? – осведомилась женщина, проходя в столовую и на ходу снимая шаль. Смятые светлые волосы топорщились от статического электричества. – Вы еще не начинали обедать? Или… Уже закончили?

Она бросила вопросительный взгляд на Александру. Аристарх поднялся с дивана и повернулся к вошедшим.

– Знакомьтесь, – он улыбнулся художнице, и эта улыбка показалась ей вымученной. – Саша – мой давний хороший друг, художник и реставратор. Лена… Сергей… Мы будем работать вместе.

Взгляд Светланы действительно был ужасен. Жора не преувеличивал, когда говорил, что ее можно испугаться. Александра взглянула на супругу Аристарха лишь мельком и тут же отвела глаза.

– Очень приятно, – сказала она. – В самом деле обед задержался. Пойду помогу.

Александра поспешила укрыться на кухне и затворила за собой дверь. Жора и Нина одновременно повернули головы в ее сторону. Они в четыре руки нарезали салат. Художница обратила внимание, что на них надеты голубые одноразовые передники, шапочки и целлофановые перчатки.

– Вы как настоящие повара, – подойдя к столу, художница заглянула в огромную металлическую миску.

– Я сунулся наугад в одну открытую коробку, а там спецодежда, – пояснил Жора. – Надеялся, подносы найду.

– А я заметила коробку с сервировочным столиком на колесах, но он в разборке, – добавила Нина. – И еще я нашла отличные японские ножи в шкафу, случайно. Вообще, тут все вверх дном…

Вновь склонившись над доской, она педантично нарезала огурцы. Длинные ресницы бросали синие тени на смуглые щеки, из-под шапочки выбивались пряди черных волос. Александра, разглядывая ее четко очерченный профиль, не могла не отметить: Нина не похожа ни на кого из родителей. От матери она не унаследовала ни единой черты. С отцом ее, пожалуй, роднил только высокий рост, на этом сходство заканчивалось. Высокие скулы, чуть раскосые голубые глаза, казавшиеся еще светлее из-за оливковой кожи и черных волос – все придавало девушке экзотический, нездешний вид. Не все назвали бы ее красавицей, но каждый задержал бы на ней взгляд.

– Чем помочь? – спросила художница, оглядываясь на дверь. В столовой стояла мертвая тишина, словно там никого не было.

– Весело у них, да? – заговорщицки спросил парень, перехватив ее взгляд. Шапочка придавала ему комичный вид. – Теплая компания. Нет, помогать вроде не надо, разве что на стол подавать.

Нина взяла очередной огурец и невозмутимо рассекла его вдоль одним лаконичным движением лезвия.

– Осторожно! – вырвалось у Александры. – Я такие ножи знаю.

– Да ничего, я же медик, я умею резать!

Нина улыбнулась ей, на этот раз не только глазами. Улыбка тронула тонкие губы, и на щеках неожиданно появились ямочки, очень шедшие девушке. Александра невольно улыбнулась в ответ, пытаясь припомнить их единственную встречу десятилетней давности. Нина запомнилась ей замкнутым, молчаливым подростком с сумрачным, ушедшим в себя взглядом. Нынешняя перемена была разительной. Перед ней была вполне зрелая, уверенная в себе молодая женщина, и, глядя на нее, Александра никак не могла соотнести ее с тем угловатым, неловким ребенком.

– Так ты хирург? – спросила художница. – Девушки редко становятся хирургами. Уже работаешь?

– Все еще учусь. – Нина сбросила в миску нарезанные ломтики огурца и перемешала салат лопаткой. Подумав, добавила немного оливкового масла, которое протянул Жора, стоило ей, не глядя, выставить в его сторону раскрытую ладонь, как делают хирурги на операции, требуя скальпель. У Александры создалось впечатление, что эти двое молодых людей, едва познакомившись, уже отлично понимали друг друга без слов.

– Нарежешь мясо? – спросил Жора Нину, снимая фольгу с большой кастрюли. Взглянув на Александру, парень добавил: – Вчера вечером два часа говядину варил, сейчас подадим холодную, с горчицей. Это все, что я умею готовить.

– Я и этого не умею, – призналась Александра. – Давайте хоть что-то сделаю.

– Достаньте тогда тарелки, посчитайте, сколько нужно. – Жора открыл дверцу посудомоечной машины. – Они там хотя и молчат, но чувствую – голодные, так что лучше поторопиться.

– Ч-черт, – громко сказала Нина, склоняясь над столом.

– Ты порезалась? – обернулась художница.

– Нет, просто у меня нет ножа для мяса. Здесь одного ножа не хватает, как раз этого.

Девушка указала на большую черную коробку, покрытую серебряными иероглифами.

– Три ножа были на месте – для сыра, хлеба и овощей, четвертого изначально не было, когда я нашла коробку. Пустая выемка.

– Я не брал, – моментально откликнулся Жора.

Девушка подтолкнула к нему коробку:

– Но кто-то взял. Может, рабочие?

– Последние рабочие тут были месяц назад, когда все эти коробки еще не привезли, – возразил парень. – С тех пор я один, сам доставщиков принимал. Значит, нож сперли где-то по пути из Японии…

– Упаковка была распечатана, – кивнула Нина, принимаясь нарезать мясо тонкими ломтиками. – Найди мне большое блюдо! И через пару минут можно подавать на стол, почти все готово.

Войдя в столовую со стопкой тарелок, Александра обнаружила, что общество четко разделилось на две равные части. Елена и Сергей сидели на диване рядом с Аристархом, причем мужчины что-то горячо обсуждали, а женщина с улыбкой переводила взгляд с одного на другого. Светлана с сыновьями переместилась к входной двери, подальше от камина. У всех троих был такой вид, словно они собрались уходить. В воздухе висело почти видимое напряжение.

Появление Александры разрядило обстановку. Елена поторопилась встать и подошла к художнице:

– Давайте помогу, а то расселась, как барыня. Просто рабочие вопросы решаем…

Улыбка, словно приклеенная к ее губам, выглядела искусственной и портила миловидное, чуть усталое лицо. «Да и трудно искренне улыбаться, если на тебя излучают такую ненависть, – думала Александра, расставляя тарелки вместе с новой знакомой. – Даже мне нехорошо…» Из кухни появился Жора, поставил на стол два блюда с хлебом и сыром, трусцой вернулся на кухню и принес салатницу. Аристарх со своим собеседником переместились к столу и уселись, не прерывая разговора. Жора, появившись в очередной раз, поставил на край стола ящичек с приборами и положил пачку бумажных салфеток.

– Сейчас еще стаканы – и все, извините за бардак, – произнес парень. Впрочем, его любопытный взгляд не выражал и тени вины, натянутая обстановка, скорее, забавляла Жору.

– А что мы пьем? – поинтересовался Сергей. Его широкое плоское лицо раскраснелось от тепла, набрякшие веки были испещрены капиллярной сеткой. Александре подумалось, что мужчина бурно встретил Новый год. «Хотя уже третье число. – Она раскладывала приборы и салфетки. – Вот будет номер, если он злоупотребляет… Аристарху прямо везет на помощников!»

– Лимонад, сам делаю. – Жора обернулся уже на пороге кухни. – Лимоны, мята, вода из колодца. Еще есть чай, кофе, что хотите.

Сергей явно хотел чего-то другого, но, взглянув на жену, промолчал. Вид у него был недовольный. В этот миг из кухни показалась Нина, парень осторожно принял у нее из рук большое блюдо.

– Можно садиться, – пригласил он всех, ставя блюдо посредине стола. – Сейчас еще по мелочам… Приятного аппетита!

Александра села с краю стола, и девушка немедленно устроилась справа от нее. Дальше сидели Аристарх и Сергей. Елена, помедлив несколько секунд, села рядом с мужем. Группа у дверей оставалась на месте, пока Жора, мелькавший вокруг стола то с графинами, то со стаканами, то с приправами, заканчивал сервировку. Только тогда Светлана, сохранявшая каменное выражение лица и убийственный взгляд, подошла и уселась напротив Александры. Сыновья последовали за ней. Они то и дело переглядывались, очевидно тяготясь вынужденным молчанием и не решаясь заговорить. Если бы не реплики, которыми обменивались Аристарх и Сергей, в столовой висела бы мертвая тишина. Жора исчез на кухне, закрыв за собой дверь. Обедать он явно не собирался.

Александре тоже кусок в горло не шел. Пошевелив вилкой салат, она обратилась к девушке, которая невозмутимо жевала говядину, ни на что не обращая внимания.

– Так мы с тобой не договорили, какую специализацию ты выбрала?

– До этого не дошло. – Нина взяла запотевший стакан, в котором плавал ломтик лимона. – Я ведь бросила мединститут, перешла в МГУ, на биофак. На общую антропологию. И поэтому все еще учусь…

Она взяла добавку. Аппетит у девушки был отличный.

– Ах, вот оно что, – протянула Александра. – Просто я помню, говорили о мединституте… Я не знала.

– Да я сама не знала, что медицина – это не мое. – Нина накладывала салат. – Потом поняла и вовремя все поменяла. Хотя многих разочаровала.

– Почему? – удивилась Александра. – Антрополог – такая интересная профессия!

– Физический антрополог, – уточнила девушка. – Или судебный антрополог.

– Судмедэксперт? – Александра положила вилку. – Ого-го…

– Судмедэксперт работает с мягкими тканями и внутренними органами, чтобы выяснить причину смерти, а судебный антрополог исследует кости человека, если нет другого материала или исследования мягких тканей не дали результатов, – охотно пояснила Нина. – Кстати, судмедэкспертов часто путают с патологоанатомами, но…

– Мы здесь едим, вообще-то! – раздался голос Светланы.

Высоко задрав острый подбородок, та остановила на дочери жесткий взгляд. И в этих глазах Александра прочла то, о чем догадалась десять лет назад, познакомившись с пятнадцатилетней Ниной. Любовь Светланы, абсолютная и деспотичная, целиком ушла в мужа и сыновей, как вода реки уходит в глубокую расщелину в русле. Дочери не досталось ни капли. Девочка, которая выглядела в своей семье лишней, лишней и была. Александра остро ощутила тогда ее неприкаянность и неуверенность в себе.

Теперешняя Нина в ответ на замечание матери только пожала плечами и продолжала есть.

– Это потрясающая профессия, – повторила художница, принимаясь, наконец, за салат. – Здорово, что ты вовремя поняла, в чем твое призвание, уж извини за избитую фразу.

– Еще как здорово, – иронично откликнулась девушка. – Только представьте себе врача, которому не интересны живые пациенты. Передайте мне хлеб, пожалуйста.

Глава 4

Александра едва дождалась конца обеда и вскочила со стула, в два глотка осушив стакан лимонада.

– Побегу к себе работать. – Художница даже не пыталась скрыть облегчение, с которым покидала собравшуюся за столом компанию. – Я ведь еще не устроилась. Не знаю, как там все разместить…

Она ни на кого не смотрела, но ощущала на себе перекрещивающиеся взгляды – любопытные, вопросительные, внимательные. Особенно ощутим был взгляд Светланы. Александра отлично понимала, что та заинтересована в ее присутствии, как и Аристарх. Каждый из супругов рассчитывал найти в ней союзника.

Нина тоже поднялась из-за стола:

– Хотите я пойду с вами? Вдруг чем помогу? Мне все равно делать нечего.

– И незачем было приезжать совершенно, – сухо заметила ее мать. – У тебя же сессия.

– Я могу заниматься где угодно, – не глядя на нее, Нина накинула куртку-парку, висевшую на подлокотнике дивана. – Хотя от здешнего воздуха страшно спать хочется. Саша, так вам подмастерье требуется?

– Помощники всегда кстати. – Художница поняла, что девушка тоже тяготится обществом родни. – Идем, сегодня будем сбивать подрамники и натягивать холст. Да!

Она обернулась в сторону кухни.

– Вот тебе первое поручение. Позови Жору, нужно, чтобы он впустил меня на минуту в кабинет Максима.

Нина отправилась за сторожем, а Светлана раздраженно осведомилась:

– А что, кому угодно можно зайти в кабинет к нашему властелину? Да еще в его отсутствие? Я вот там ни разу не была. Меня не соизволили пригласить.

– Там просто остались материалы для моей работы, – отвечая, Александра была вынуждена взглянуть на давнюю приятельницу. Лицо Светланы подергивали мелкие судороги, как далекие всполохи приближавшейся грозы. – Максим разрешил.

– Вы прямо подружились, как я смотрю, – язвительно бросила маленькая женщина. Она тоже встала и вызывающе положила руки на худые, мальчишеские бедра, обтянутые джинсами. У нее был такой вид, словно она приготовилась к драке. – Удивительно. А я-то боялась, что ты откажешься работать на такого типа.

– Света! – раздался предостерегающий тихий возглас Аристарха. Светлана содрогнулась всем телом, словно по ней прошел электрический разряд.

– А в чем дело? – она переключилась на мужа. – Этот Максим Юрьевич начал тебе нравиться? С каких пор?

– Света, мы в его доме, работаем на него, и просто… – Аристарх замолчал, но жена замотала головой, будто услышала оскорбление в свой адрес:

– Нет, это уж слишком! Ты учишь меня правилам приличия, ты?! После того как позвал…

– Все, нам надо работать. – Аристарх встал из-за стола, почти отшвырнув стул в сторону. Сергей, поднявшийся вслед за ним, придержал стул за спинку, не дав ему упасть. – Идемте.

Не прибавив больше ничего, одеваясь на ходу и не попадая с первого раза в рукава куртки, Сазонов вышел на крыльцо. За ним поспешили супруги Кольцовы. Елена вела себя невозмутимо, словно ничего не произошло, ее супруг явно чувствовал себя не в своей тарелке. Когда за ними закрылась дверь, Светлана спрятала лицо в ладонях.

– Вот, – глухо выдохнула она. – Вот, Саша, теперь ты все видишь.

К облегчению Александры, из кухни появились Нина и Жора. Сторож позванивал связкой ключей, которую нес на согнутом указательном пальце:

– Идемте, раз вы закончили. Обед был так себе, знаю, но я ведь не повар.

Он пошел на второй этаж, Александра двинулась за ним. Нина не отставала. Девушка, казалось, сразу вжилась в роль подмастерья и следовала за художницей по пятам, забавляясь этой игрой. Но, скорее всего (предположила Александра), Нине не хотелось оставаться с матерью в столовой. Они не ладили, это было слишком заметно.

Поднявшись на площадку, Жора отпер кабинет:

– Максим меня предупредил, что все будет оставлено на столе.

– Так и есть. – Александра еще с порога увидела бумажный рулон. Подойдя к столу, она убедилась в том, что картина исчезла. И хотя для работы над венками, особенно в начальной стадии, оригинал был не нужен, она не отказалась бы взглянуть на пейзаж еще раз. Но полотно, очевидно, было заперто в сейфе. Александра вновь обвела взглядом скудную обстановку кабинета, не носившую абсолютно никакого отпечатка личности хозяина. Конечно, дом был еще не обжит, и все же ей не хватало мелочей, которые человек неизбежно накапливает вокруг себя, задерживаясь на каком-то месте хотя бы ненадолго. Забытая авторучка, скомканный чек, пустой стакан… Здесь не было ничего, а ей все больше хотелось что-то о нем знать.

Нина подошла к окну:

– Какой вид… А вон те домики пустуют?

Жора, к которому она обращалась, кивнул:

– Весной достроят. Там внутри только черновые полы, электричество не подведено, вода тоже… Коробки.

– Значит, будет всего семь гостевых домов?

– Выходит, так, – сторож пожал плечами. – По мне, так и семь – много. Здесь самое ценное – что? Тишина, уединение. А набьется народу, и всему конец.

Девушка продолжала смотреть в окно, словно открывшаяся панорама ее заворожила. Затем медленно обвела взглядом незатейливую обстановку и заметила:

– Это ведь кабинет хозяина, верно? Могу предположить, что он жуткий мизантроп.

– Почему ты так думаешь? – Александра, уже направлявшаяся к двери, приостановилась.

– Здесь всего одно кресло, для него. Посетитель должен будет стоять. И это кресло расположено спинкой к окну. То есть красивый вид его не интересует.

– Что ты судишь по мебели! – с горячей обидой возразил парень. – Максим вовсе не такой. Вечером познакомишься и сама увидишь, что он прекрасный человек. Очень добрый!

– Может быть, меня с братьями еще до вечера отсюда выпрут, – усмехнулась Нина. – Отец не рад, что они приехали, а мама – что я заявилась.

– А почему она не рада?

Александра уже успела отметить инфантильную непосредственность, с которой Жора удовлетворял свое любопытство, будь то расспросы или банальное подслушивание. Нина взглянула удивленно, но все же ответила:

– Мама боится, что я завалю сессию. Для нее и так стало ударом, что я передумала быть медиком. Медик ведь благородная профессия, миссия, можно сказать. А судебный антрополог для нее – это сортировщик костей. Да и материальная сторона для нее имеет значение, подарки там от исцеленных. Мои клиенты давно уже мертвы, так что, кроме зарплаты, никакой выгоды я от них не получу.

Девушка тряхнула головой, словно прогоняя неприятные мысли, черные блестящие волосы рассыпались по плечам.

– Это счастье, что мама посвятила себя карьере братьев, а меня оставила в покое. Да и Лене надо сказать спасибо. Да, этой Лене, – она перехватила вопросительный взгляд Александры. – Пять лет назад, когда я бросила мединститут, мама была слишком занята Леной, чтобы тратить нервы еще и на меня. Я ее поставила перед фактом, а она только сказала, что все хотят ее в гроб вогнать. Повезло, этим и кончилось.

Нина так откровенно и холодно говорила на личные темы, что Александра предположила: либо девушка делится семейными секретами не впервые, либо семья ей безразлична. Сама она ощущала неловкость, словно случайно заглянула в чужую спальню.

– Что же, идем. – Художница двинулась к двери, осторожно прижимая к груди рулон. – Физического труда не боишься?

* * *

Предстояла большая работа, и Александра ничуть не пожалела о том, что обрела помощницу. Собираясь в дорогу, художница захватила из своей мастерской все необходимое для изготовления пяти подрамников нужного размера: материал, степлер, ножовки. Саму картину ей измерить не удалось, но она на это и не очень рассчитывала, ведь полотно пришлось бы извлечь из рамы, на что заказчик мог не согласиться. Любые манипуляции с картиной могли ее повредить, а Богуславский, неведомо по каким личным причинам, явно относился к этому пейзажу с трепетом. Так что Александра положилась на его заявление, что олеографии выполнены в масштабе один к одному. Сравнив для начала все предоставленные ей отпечатки, убедившись в их полной идентичности, Александра достала рулетку и карандаш:

– Я буду отмерять и чертить, а ты отпиливай точно по линии. Сумеешь?

– Наверное. – Нина вооружилась ножовкой и оценивающе осмотрела лезвие. – В анатомичке меня хвалили.

Александра, уже приготовившись нанести первую разметку на планку, подняла глаза:

– Страшно это?

– Что? – На щеках девушки вновь появились ямочки. – Препарировать трупы? Вообще не страшно. Вот живого человека оперировать… Я бы боялась, наверное. А тут нужна только аккуратность, понимание того, что делаешь… Ну и опыт.

Художница быстро нанесла разметку на четыре длинные планки и придвинула их Нине:

– Распили по всем линиям. Только первый распил покажи мне.

Девушка усмехнулась и, склонившись над обеденным столом (они работали внизу, перед пылающим камином), крепко прижала ладонью левой руки планку, а правой сделала несколько быстрых, почти небрежных движений. Протянула Александре отпиленный фрагмент.

– Будто на станке отрезано, – признала та. – Продолжай, я займусь холстом.

Пока Нина с упоением нарезала деревянные планки, Александра достала из дорожной сумки сверток с холстом. Наконец, она могла как следует оценить свое приобретение. Сняв обертку и встряхнув слежавшийся материал, она едва не чихнула, когда в воздухе повис горьковатый запах мышиного помета, подвала. Оценив холст на просвет, Александра предположила, что проклеек потребуется больше, чем обычно: ткань имела редкое переплетение. «Хотя зачем стараться? – спросила она себя. – Краски-то как таковой не будет!» Но Александре хотелось сделать все как полагается, как учили ее в институте, не столько для клиента, сколько для себя самой. Она уже не помнила, когда ей в последний раз приходилось проклеивать холст самостоятельно. Работа реставратора этого не требовала, разве что в тех случаях, когда особенно ветхую картину приходилось наклеивать на новый холст, чтобы избежать полного разрушения.

Александра не без горечи улыбнулась: «И вот я снова готовлю холст, но не для того, чтобы писать, даже не для того, чтобы копировать… Для венки. Правильно говорят, ни от чего зарекаться нельзя!»

– Вы почему смеетесь? – не отрываясь от работы, спросила Нина. Шелковистые черные волосы, подстриженные на висках чуть короче, падали на щеки, разрумянившиеся от усилий и от огня в камине.

– Все-то ты замечаешь, – откликнулась Александра. – А ведь вроде не смотришь в мою сторону. Я клеймо на холсте пытаюсь прочитать.

– Я судебный антрополог, я должна все замечать! – рассмеялась Нина.

– М. А. Винеръ… – пробормотала Александра, разглаживая холст ладонью. – Два цветочка… Или это колесики? Между ними какое-то пятно. Ниже надпись: Лодзь.

– Старый холст? – осведомилась Нина, делая очередной жутковато точный жест. Напильник она держала изящно и властно, как скрипачка – смычок.

– Конца девятнадцатого или начала двадцатого века.

– Надо же, – с уважением произнесла девушка. – Вы будете рисовать картины на таком старом холсте?

– На таком холсте я ни за что не стала бы писать картины, – улыбнулась художница. – Нет, мы будем наклеивать на него старые олеографии.

– Зачем? – с любопытством спросила Нина.

– Чтобы потом оттиснуть рельеф, прописать немного маслом по бумаге и покрыть лаком, – пояснила Александра. – За пару шагов не отличишь от настоящей картины.

– Зачем? – повторила Нина, откладывая ножовку и внимательно глядя на Александру.

– Затем, что заказчик так пожелал, – ответила та, пряча за внешним спокойствием собственное недоумение. – Ему захотелось иметь пять одинаковых венок.

– Это что такое? – не отставала Нина. Получив краткое объяснение, девушка задумалась, а затем спросила: – Он не в себе?

– По-моему, он более чем разумен. – Александра начала разворачивать холст на другом краю стола. – Просто ему захотелось повесить пять одинаковых венок в пяти одинаковых шале. Какая-то логика тут есть. А о вкусах не спорят, тем более мне не приходится. Я ведь деньги за это получаю.

– Логика тут есть, но это логика серийного убийцы. – Нина по-прежнему не прикасалась к ножовке. – Если от раза к разу маниакально копируется какая-то деталь, значит, он что-то пытается нам сказать. Или о чем-то спросить.

От камина шла ровная волна тепла, но Александра невольно передернула плечами. Ей вспомнились водянистые прозрачные глаза Богуславского, его пристальный взгляд без выражения, просто фиксирующий собеседника, взгляд осьминога.

– Ты ошибаешься, – сказала художница, но не услышала в своем голосе уверенности. – Это просто недостаток воображения. Нравится эта картина, и он хочет видеть ее везде.

– А покажите, – попросила девушка.

Александра осторожно развернула рулон с олеографиями. Нина с минуту разглядывала изображение, потом вынесла вердикт:

– Ничего особенного. Заказчик точно маньяк.

– Он выбрал одного из крупнейших представителей дюссельдорфской школы, – Александра постаралась, чтобы в ее ответе не прозвучали менторские нотки. – Для загородного отеля именно то, что нужно. И это очень хорошая картина.

– Но то, что он хочет пять копий, нехорошо, – упорствовала Нина. – Хотелось бы мне на него посмотреть!

– У тебя будет такая возможность. – Александра огляделась по сторонам. – А теперь мне нужна теплая вода.

Входя в шале, она включила электронагреватель в ванной комнате. Кухня в домике была не предусмотрена, но в углу комнаты имелся столик с чайником, одноразовыми картонными стаканами и всеми необходимыми принадлежностями для чая и кофе. Александра взяла чайник и отправилась в ванную комнату. Вернувшись, она поставила чайник кипятиться и, вновь порывшись в дорожной сумке, покачала головой:

– Всего не упомнишь…

– Что вы забыли? – подняла голову Нина, вновь взявшаяся за работу.

– Кастрюльку, осетровый клей разводить. Видишь? – Она подняла стоявшую на чайном столике стеклянную банку с разбухшими полупрозрачными пластинами. – Когда я из Москвы приехала, сразу залила его холодной водой. Теперь он набух, пора заливать горячей, но лить уже некуда. Нужна посудина побольше.

– На кухне кастрюль полно! – воскликнула девушка. – Сбегать?

Александра кивнула:

– Придется, хотя в такой мороз бессовестно тебя гонять.

– Да ладно, – отмахнулась та, натягивая куртку. – Я мигом. Тем более мне больше нечего делать, я все уже отпилила!

Когда за Ниной закрылась дверь, Александра вновь взялась за работу. Вооружившись степлером, она сбивала подрамники. Когда вновь распахнулась дверь и вместе с клубами морозного пара появилась запыхавшаяся девушка, Александра соединяла последние планки.

– Принесла две! – сообщила Нина, демонстрируя новенькие блестящие кастрюли. – На три литра и на пять. Не знала, какая нужна.

– В хозяйстве обе пригодятся. – Александра знаком показала поставить кастрюли под чайный столик. – А сейчас будем резать холст и закреплять его на подрамниках. Он слежался, и боюсь, что частично подгнил. Могут быть неожиданности при натяжке. Порвется, перекосится…

– Как интересно! – неожиданно отреагировала Нина.

Опасения Александры не оправдались. После почти двух часов напряженной работы все пять подрамников были обтянуты лодзинским холстом. Он выдержал это испытание, хотя в натянутом виде сделался еще непригляднее. Александра не могла не признать, что толковая и ловкая Нина стала неоценимой помощницей.

– В четыре-то руки мы быстро справимся! – радовалась художница. – Честно говоря, натягивать холст в одиночку очень неудобно. Теперь налей в кастрюлю теплой воды, будем смачивать холсты.

– Зачем? – моментально осведомилась Нина.

– Благодаря влажности волокна ткани немного расширятся, и клей будет меньше протекать на обратную сторону. Да, и поставь чайник, будет нужна горячая вода, градусов шестьдесят, для клея!

Александра впервые кем-то командовала, и сама удивлялась, как быстро вошла во вкус. Возможно, происходило это потому, что Нина слушалась ее с готовностью и удовольствием. Девушка относилась к типу пытливых натур, которым познание доставляет наслаждение, а собственная роль при этом не важна. Когда она принесла из ванной воду, Александра вручила ей вторую губку, и они вместе принялись промакивать разложенные на полу холсты. Комната с яростно пылающим камином все больше походила на мастерскую. Солнце уходило за лес, начинало смеркаться, Александра включила верхний свет.

– Давай чайник, – сказала она и, пощупав его бок ладонью, чтобы убедиться, что вода остыла до нужной температуры, вылила разбухший желатин из банки в кастрюлю. Залила смесь горячей водой, непрерывно помешивая деревянной лопаткой. Добавила ложку меда из крошечной баночки, украшенной картинкой с альпийским лугом.

– Обойдемся без антисептика, в нашем случае это не нужно, – сказала она Нине, сосредоточенно наблюдавшей за процессом.

– А что теперь? – спросила та.

– Теперь ставим кастрюлю в прохладное место, чтобы клей превратился в желе. Потом будем наносить первый слой.

– Я туда поставлю, – Нина указала на гардероб. – Там очень даже прохладно.

Пока она пристраивала кастрюлю в гардеробе, Александра оглядела плоды их совместных трудов. Пять холстов одинакового размера, натянутых на подрамники, лежали в ряд на полу шале и, казалось, ожидали от нее дальнейших действий. «Это будет не так долго, как я думала, и совсем не сложно, – художница не сводила взгляда с холстов. – И отлично оплачено. Если владелец видит свой отель именно так, это его личное дело».

Нина вернулась и, подойдя к камину, осторожно положила сбоку на груду углей несколько поленьев.

– Здесь жарко, – пояснила она, – а в той комнате чувствуется мороз. Мне кажется, ночью подойдет к минус тридцати. Что делаем дальше?

– Пьем кофе, отдыхаем, – улыбнулась Александра.

Девушка достала телефон из кармана флисовой кофты и взглянула на экран:

– А скоро уже и ужин! Жора собирался разогреть в микроволновке пиццу, несколько штук. Конечно, не высший пилотаж, но что-то же надо на стол подать. Я довольна, отец тоже неприхотлив. А мама сейчас в таком настроении, что ей никто не угодит.

Нина выдержала паузу, словно ожидая расспросов, но Александра дипломатично промолчала, прибираясь на столе.

– Вам понравилась Лена? – внезапно спросила девушка.

– Да я, собственно… – растерялась Александра, застыв с пустой банкой в руке. – Мы и не общались еще.

– Значит, не понравилась? – с нажимом продолжила девушка и в этот миг, при всей внешней несхожести, стала очень похожа на свою мать. Александра увидела на ее лице то же выражение, что у Светланы, жесткое и непримиримое. – А она очень славная.

– Верю тебе на слово, – ответила художница, продолжая прибираться на столе. – Вы дружили?

– И сейчас дружим. – Нина присела на подлокотник кресла, стоящего перед камином. – Все эти годы созванивались, иногда пересекались где-нибудь, выпивали чашку кофе. Тогда, пять лет назад, она помогла мне проститься с детством. Пока человек не оценивает своих родителей критично, он все еще ребенок. А благодаря ей я увидела их такими, какие они есть.

– Вот как… – Александра не нашлась с другим ответом.

– И это помогло мне принять решение бросить мединститут и учиться тому, что меня действительно интересует, – продолжала Нина, глядя на художницу с вызовом, словно ожидая упреков. – Ни на кого не оглядываясь.

– Ты совершенно права, – ответила Александра, отворачиваясь, чтобы не видеть этого сверлящего взгляда, очень ей знакомого. – Сходи, пожалуйста, посмотри на клей! Он должен превратиться в желе. Если это так, неси сюда, сделаем первую проклейку хотя бы на паре холстов.

Нина набрала в легкие воздуха, словно собираясь сказать еще что-то, но осеклась, молча встала и вышла в гардеробную. Через минуту появилась с кастрюлей в руках.

– Уже похоже на студень, – сообщила она, глядя на художницу исподлобья.

– Это то, что нам надо. – Александра взяла у нее кастрюлю, поставила на пол, затем достала из сумки пакет с жесткими широкими кистями. – Приступаем! Я проклею первый холст, а ты смотри, сколько надо брать клея на кисть. Холст нельзя перегружать, тем более такой старый, он провиснет, может даже порваться. Видишь?

Она присела на корточки, зачерпнула кистью немного студенистой массы и провела по грубой поверхности холста, испещренной крупными узелками.

– Клей не должен проступать на обратную сторону, так что с количеством аккуратнее, – объясняла художница. – Фактура холста должна быть видна.

– А проклеивать холсты необходимо? – спросила девушка, также присаживаясь на корточки. Ее голос смягчился, теперь Нина ничуть не походила на мать.

– Во-первых, мы изолируем холст от контакта с краской. – Александра снова окунула кисть в кастрюлю. – Иначе масло начнет разрушать целлюлозу. Такое полотно очень быстро погибнет. Его можно будет пальцем проткнуть.

Нина энергично закивала.

– А во-вторых, – Александра продолжила наносить клей, – если ткань имеет редкое переплетение, мы закрываем все отверстия между нитями. Качество проклейки определяется на свет. Не должно быть светящихся сквозных просветов.

– Можно я тоже? – попросила Нина, и голос у нее при этом был совершенно детский, как у ребенка, просящего взаймы чужую игрушку.

– Возьми кисть и приступай! – скомандовала художница.

Некоторое время работали молча. Потом Нина, увлекшись, начала что-то тихонько мурлыкать и вдруг, рассмеявшись, села на пол, вытянув ноги.

– Знаете, зачем я вообще сюда приехала с братьями? – спросила она, массируя затекшие плечи. – Разнимать, если начнется драка. Меня отец попросил. Только это тайна!

– Все плохо до такой вот степени? – Александра не отрывала взгляда от холста, с которым почти покончила. – Меня он тоже по телефону просил скорее приехать.

– Вы себе не представляете, насколько мама ненавидит Лену, – сразу посерьезнев, ответила девушка. – Пять лет назад она была папиной напарницей, и они очень удачно работали вместе. Не знаю, было ли нечто большее… Но мама уверена, что было. Один раз она вошла в мастерскую, а они очень близко друг к другу стояли у стола, что-то делали вместе… Там стулья летали! Мама мастихин схватила, а им же зарезать можно! Отец ей руку выкручивал. Лена убежала. И заполыхало… Мама ему до сих пор простить не может, и тут он приглашает Лену!

– С мужем, – напомнила Александра.

– Да, она за эти пять лет многое успела, – кивнула Нина. – Вышла замуж, открыла дизайнерское бюро, закрыла… Но мастихин помнит, как такое забыть. Я очень удивилась, что она согласилась сейчас приехать.

– Так неужели Светл… – Александра поправилась. – Твоя мама набросилась на нее только потому, что она близко стояла к твоему отцу?

Нина сощурилась:

– Дистанция – очень важная вещь, человек определяет ее значение подсознательно, на первобытном уровне, и мощно реагирует. Все давно измерено. Социальная дистанция – это от полутора метров, посторонние люди. Личная – друзья-приятели, это от полуметра. Интимная – ближе чем полметра. Партнеры по сексу, скорее всего. Так вот, они стояли очень близко.

– Это абсолютно ничего не доказывает, шел рабочий процесс! – запротестовала Александра.

– Для мамы это было неопровержимым доказательством. – Нина протянула ноги ближе к огню. – При этом, знаете, мама считает, что все женщины поголовно должны быть влюблены в папу. А если этого не происходит, она страдает. Это роняет ее самооценку.

Художница глубоко вздохнула:

– Ты и в самом деле критична к своим родителям. На редкость.

– Это мой способ выжить, – отрывисто бросила девушка, не сводя взгляда с пламени. Дрова, которые она подложила, занялись и громко трещали. – Родителей принято слепо любить, так? А это не для меня. Отца я просто жалею. Мама…

Нина замолчала. Согнув ноги, она обхватила себя за голени, уткнула подбородок в колени и уставилась на высоко поднявшееся пламя, как завороженная. Александра, несколько раз взглянув на ее сгорбленную спину, вновь взялась за работу.

От громкого стука в дверь они вздрогнули синхронно. Дверь открылась, и в синих сумерках, в клубах морозного пара показалась фигура сторожа.

– Ужинать! – возвестил Жора. И затем, обращаясь уже только к Александре, доверительно сообщил: – Максим приехал.

* * *

Хозяин отеля поздоровался с Александрой мимоходом, почти не глядя на нее, сунув для рукопожатия жесткую холодную ладонь. Впрочем, он не глядел ни на кого и к столу присел боком, словно собираясь тут же встать и уйти. Вид у него был отсутствующий и озабоченный. Светлана попыталась было завести светский разговор о наступивших морозах, но Максим посмотрел на нее с таким недоуменным выражением, будто она говорила на незнакомом языке. Чуткая ко всем переменам настроения заказчиков, Светлана тут же переключилась на сыновей. Полушепотом, энергично жестикулируя вилкой, она что-то внушала им. Игнат и Иван молча поглощали пиццу, внимая наставлениям матери. Аристарх, сидевший напротив жены, негромко обсуждал работу с Сергеем. Елена, не прикоснувшаяся к еде, слушала их, облокотившись на стол и подперев щеку кулаком. Ее лицо казалось еще более усталым, под глазами пролегли круги.

Улыбалась и была в хорошем настроении одна Нина. Она то и дело трогала за руку отца, привлекая его внимание, и рассказывала ему, как впервые в жизни делала проклейку холста. Аристарх снисходительно улыбался.

– Может, ты не той профессии сейчас учишься? – шутливо спросил он, когда Нина обратилась к нему в очередной раз. – Вдруг семейные гены наконец сработали?

– Ой, вот только не надо ей голову морочить! – раздраженно бросила Светлана, не упускавшая ни единого слова, произнесенного за столом. – Она и так мечется из стороны в сторону! Мединститут бросила, тебе мало?!

Аристарх промолчал и снова отвернулся к Сергею, зато Нина громко, словно ни к кому конкретно не обращаясь, заметила:

– Вот интересно, когда готовишься стать врачом, все в один голос говорят: «Какая умничка!» А когда изучаешь смерть, люди шарахаются.

Максим поднял на нее взгляд, ставший вдруг внимательным и острым.

– Вы изучаете что? – переспросил он. – Смерть? Вы патологоанатом?

– Я пока еще никто, но буду судебным антропологом, – охотно ответила девушка. – Это не патологоанатом. Я изучаю только кости. Но знаниями и навыками патологоанатома тоже владею, конечно.

Максим высоко поднял брови:

– Вот это здорово!

Нина задорно рассмеялась:

– А знаете, вы единственный мужчина, который не сказал мне что-то вроде: «Зачем такой красивой девушке все эти ужасы!»

Светлана делала дочери страшные глаза, но та не обращала на эти сигналы никакого внимания. Теперь улыбался и Максим, своей улыбкой «наоборот», углами рта вниз.

– Да я, напротив, рад за ваших клиентов, – ответил он. Смеялись и его глаза. – Хоть после смерти встретятся с чем-то прекрасным. Ладно, спасибо всем за компанию!

Он поднялся, шумно двинув стулом и впервые за вечер прямо посмотрел на Александру:

– Пойдемте, надо кое-что обсудить.

Художница встала из-за стола с сильно забившимся сердцем. Она волновалась и ругала себя за это.

В кабинете было прохладно, и когда они вошли, под потолком звякнуло неизбежное эхо необжитых помещений. Максим и на этот раз подтолкнул единственное кресло Александре. Та села, ожидая вопросов, но хозяин отеля молчал. Подойдя к окну, он смотрел в чернильную тьму, немыслимую в городе. Казалось, окно закрыто снаружи черным щитом. Внезапно, словно разбуженный, он обернулся:

– Вы начали работать?

– Да, уже кое-что сделала, – продолжая волноваться, ответила художница. Она стиснула ледяные пальцы в замок. – Но процесс еще в самом начале.

– Хорошо. – Максим вновь уставился во тьму, словно там что-то привлекало его внимание. – Это очень хорошо. Все необходимое купили? Чеки есть? Я возмещу.

– Мы обошлись без чеков, – смутилась Александра. – Я все закупила у старого знакомого, у него магазин в районе Кузнецкого Моста… Честно говоря, он иногда нарушает закон и торгует мимо кассы, зато может достать что угодно.

Максим пожал плечами:

– Не обманешь – не проживешь, как говорится. Просто скажите, сколько ему заплатили.

Александра назвала сумму, Максим выдвинул ящик стола и достал уже знакомую Александре пачку купюр. Отсчитал несколько и взглянул на художницу:

– Давайте я вам вперед дам, чтобы вы уже ни о чем не думали. Ведь будут еще расходы?

– Пять багетов, – кивнула она. – Насколько я поняла, там багет немецкий, дорогой, надо будет найти точно такой же, и причем большой объем, метров десять. Это не во всякой мастерской найдется, скорее всего, придется делать под заказ. Нужна предоплата… Так что я бы взяла вперед.

– Берите, берите. – Максим протянул ей пачку купюр. – Не хватит, возьмете еще. Просто скажете Жоре, чтобы отпер кабинет, и возьмете деньги в ящике. Он не запирается.

– Как? – Александра глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение. Стылый воздух кабинета ничуть не остужал ее горящие щеки. – Я так не могу!

– Можете. – В углах рта у Максима появились глубокие точки. У него была и вторая улыбка. – Я вам доверяю.

– Почему? Вы меня не знаете. – Александра, помедлив, взяла деньги. – Я во всем отчитаюсь.

– Как хотите. – Хозяин отеля опять отвернулся к окну. Теперь он стоял, едва не прижавшись к стеклу лицом, пристально вглядываясь в черную бездну, которая, казалось, тоже рассматривала его.

– Такое ощущение, что полночь, – отрывисто произнес он, не оборачиваясь. – А ведь всего седьмой час.

– Я сегодня утром вспоминала одного своего преподавателя из Академии художеств… – Александра сделала паузу. – Так вот, он любил повторять: «То, на что мы смотрим, и то, что видим, – две большие разницы».

– Как-как? – Максим обернулся и полуприсел на подоконник, скрестив руки на груди.

– Многое из того, что мы видим, таковым не является, – пояснила Александра. – Мы исходим из своих ожиданий и представлений, а истина находится совсем в другом месте.

Хозяин отеля энергично закивал:

– Верно! Верно! Например, вы знаете, что мы никогда не видим настоящего солнца?

Теперь для Александры настала очередь удивляться, хотя она уже поняла, что солнце для этого человека имеет особенное значение.

– Свет солнца идет до Земли восемь минут и двадцать секунд, – с увлечением продолжал Максим. Его глаза блестели. – Так что мы всегда видим солнце восемь минут назад! Не то, каким оно нам светит в настоящий момент! И знаете, одна мысль меня однажды поразила…

Он коротко, нервно хохотнул, запрокинув голову, на горле задергался кадык.

– Мы так и умираем, ни разу не увидев настоящего солнца! Умирая, человек видит солнце восемь минут назад. Таким, каким оно было в момент его смерти, солнце станет через восемь минут двадцать секунд. Но человек этого уже никогда не увидит!

«Нина права, он не в себе, – думала Александра, ощущая на своих губах неуверенную улыбку. – И сильно не в себе! И я тоже, кажется…» Максим снова издал отрывистый смешок и хлопнул ладонями по подоконнику:

– Ладно, я вам надоедаю всякими глупостями! Скажите лучше, что здесь творится? Жора мне вкратце объяснил. Сюда заявились все дети дизайнера, но они ведь не работают? Работают эти двое, Кольцовы? Тогда зачем здесь толкутся все остальные?

Александра уклончиво пожала плечами. Ей вовсе не хотелось посвящать заказчика в семейные дрязги старых знакомых. Максим истолковал это движение по-своему и кивнул:

– Вот и я не понимаю. Но черт с ними, пусть пока живут. Все равно пора отапливать все шале. У вас тепло? Удобно устроились? Все есть?

– Очень удобно, отличный домик, – искренне отозвалась Александра. – Конечно, для работы он не приспособлен, но все будет в порядке. Да, и насчет детей Аристарха… Его дочка мне очень много помогала сегодня. Планки резала, холст проклеивала.

– Интересная девушка, – сощурился он. – И профессию выбрала занятную. Жора только о ней и говорит.

– Они подружились, кажется, – дипломатично ответила Александра.

– Вам именно, кажется, – усмехнулся Максим. – Жора ни дружить ни любить не способен и даже не понимает, что это такое. У него начисто отсутствует…

Он защелкал пальцами, словно надеясь добыть недостающее слово из воздуха, и поднял глаза к потолку.

– Как его, дьявол… Эмпатия! Увлечься он способен, но это очень быстро проходит. Чаще всего Жора просто пребывает в прострации. Не помнит добра. Как все бывшие наркоманы.

Усмешка, жесткая и горькая, продолжала подергивать его рот, искажая женственную, изящную линию губ.

– Я его в свое время с того света достал, без преувеличений, – оттолкнувшись от подоконника, Максим зашагал по комнате. – Знал когда-то его мать… Та умерла от того же самого, от чего загибался и Жора. Парень остался один, в очень плохом окружении. Родни в Москве у него не было, мать приехала из Комсомольска-на-Амуре. Не думайте, что я часто занимаюсь благотворительностью, но это был тот случай, когда я не мог не вмешаться. Я же его еще младенцем знал. Отправил лечиться в Германию. Когда Жора вернулся, встал вопрос, куда его девать. Отпустить на все четыре стороны? Через месяц он будет в прежнем разрушенном виде. А тут я как раз затеял этот отель.

Максим остановился и очертил в воздухе круг, словно обозначая фронт работ.

– Пока он здесь, я относительно спокоен, даже деньги не запираю, видите? Конечно, дружки из прежней жизни могут появиться где угодно, но тащиться в такую глушь не всякий захочет. В Москве ему гарантированно – конец. Пусть печи топит и снег чистит. Жоре это нравится, ну и хорошо.

Слушая, Александра не могла понять, почему ее переполняет теплая радость. «Ведь не влюбляюсь же я! – твердила она про себя. – Ведь это глупо!»

– Вы сделали невозможное, – произнесла она глухо, с волнением.

– Я ничего не делал, – пожал плечами Максим, остановив на собеседнице долгий взгляд, в котором она читала непонятный вопрос. Внезапно он опустил глаза на ее губы. Александра ощутила как вдоль позвоночника внезапно туго натянулась раскаленная нить. – Просто заплатил за лечение. Ему самому захотелось жить, это главное. Иначе бы…

И вдруг заговорил уже совершенно другим, деловым тоном:

– Простите, не буду задерживать, работы у вас много.

– Мне нужно бы еще раз увидеть оригинал картины, – отрывисто ответила художница. – Меня интересует именно рельеф поверхности. Хотелось бы максимально точно его повторить.

– Как пожелаете. – Максим достал из внутреннего кармана куртки ключ, повернул в замке сейфа, молниеносно набрал код, прикрывая кнопки запястьем, на котором блестели стальные часы с синим циферблатом.

Пейзаж лег на стол. Она внимательно осмотрела поверхность холста. Теперь состояние картины не казалось ей таким идеальным, как при первом осмотре. Кое-где Александра заметила небольшие вздутия, свидетельство того, что краска начинала терять сцепление с грунтовкой.

– Небольшая реставрация не помешала бы, – сказала она с сожалением. – Иначе, боюсь, вскоре начнутся серьезные проблемы.

Максим бережно поднял картину и вернул ее в сейф. Повернул ключ, запер электронный замок. С непроницаемым лицом повернулся к художнице. Теперь он сам был похож на запертый сейф, холодный и неприступный.

– Реставрацию провели перед аукционом, об этом имеется свидетельство, – спокойно сообщил он. – Зачем же еще раз?

Александра вспыхнула, как пион на павловопосадском платке:

– Я вовсе не собиралась на этом зарабатывать… Я не поэтому сказала. Вы мне и так хорошо платите. Просто я часто вижу такие повреждения красочного слоя и знаю, к чему они могут привести.

– Не беспокойтесь ни о чем! – отмахнулся Максим. – Меня все устраивает в том виде, какой есть. Я вас от ужина оторвал, извините, вы можете продолжать. Мне еще надо поработать.

Он кивнул на закрытый ноутбук, стоявший на столе. Александра, прекрасно поняв, что ее выпроваживают, попрощалась и повернулась было к двери… И замерла – снаружи, прямо под окном раздался громкий скрип. Звук повторился несколько раз, затем начал удаляться, пока не наступила тишина. Казалось, вокруг дома, карауля его, ползет огромный дракон. Максим, взглянув в ее расширенные от недоумения глаза, рассмеялся:

– Это наст! Жора чистит снег вокруг дома.

– Ф-фу, я испугалась, – призналась Александра, тоже заулыбавшись.

– У парня грандиозный план. – Максим нажал выключатель у оконного косяка, и ночь за стеклом внезапно озарилась призрачным белым светом. – Это я ему прожектор на крыше включил. Хотя он отлично видит в темноте, я замечал. Так вот, Жора воодушевился, что все домики теперь заняты, и хочет расчистить дорожки не только к главному шале, но и между домиками. Чтобы вы все могли друг к другу в гости ходить короткой дорогой. Пусть трудится. По крайней мере, это простая цель, которой он может достичь, а такие цели ему нужны.

– Как-то не очень похоже, чтобы тут кто-то стремился ходить в гости, – с сомнением произнесла Александра.

– Я тоже обратил внимание, что компания подобралась теплая. – Максим говорил, стоя к собеседнице спиной, глядя в окно. Снаружи снова раздался истошный визг скребка, вгрызающегося в ледяную корку. – Не собираюсь вникать, почему они все так друг друга любят, просто думаю, что трое из них точно здесь лишние. Мадам Сазонова и ее балбесы без речей. Это балласт, от них надо избавляться. А девушка может остаться, если она вам помогает.

– Видите ли… – Александра тщательно подбирала слова. – Как бы не потерять в разгар работы и самого Аристарха, если настоять на их отъезде. Светлана решает в этой семье очень многое.

– В самом деле? – все так же, не оборачиваясь, спросил Максим. В его голосе слышалась недобрая усмешка. – А внутри этой ограды все решаю я. Запомните – все. Я вас не задерживаю.

Художница молча вышла на площадку и плотно прикрыла за собой дверь. Ругая себя за неуместную реплику, задевшую самолюбие хозяина (а оно было задето, в этом Александра не сомневалась), она спустилась в столовую. Там оказалась только Нина. Девушка сидела на диване перед камином, поставив тарелку на колени, и доедала пиццу. Остальные обитатели отеля исчезли, стулья были отодвинуты от стола и стояли вкривь и вкось, сотрапезники расходились второпях.

Завидев Александру, Нина приветственно подняла руку:

– Присоединяйтесь, я спасла для вас пару кусков, посмотрите на столе, в коробке!

– Аппетита нет. – Александра подошла к огню и протянула к нему раскрытые ладони. Ее слегка знобило, но не от холода.

– Неудачно пообщались? – вмиг посерьезнев, Нина поставила тарелку на пол. – Проблемы?

– Нет, ничего, – художница уклончиво пожала плечами. – Не обращай внимания. Пойду работать. Хочешь, присоединяйся, нет – иди к себе, отдыхай. Ты мне уже здорово помогла.

– Пойду с вами. – Нина отряхнула руки о кофту. – Будем дальше проклеивать холст?

– Да, первую проклейку нужно закончить сегодня, потом холсты сушатся примерно двенадцать часов. Так что будет время отдохнуть. – Александра сняла со спинки стула куртку. – Правда, немного.

– Ну, времени не может быть много или мало. – Нина тоже надела парку. – Время вообще не является реальностью.

– А что же является реальностью? – художница застегнула молнию до подбородка и набросила капюшон.

– То, что можно потрогать, – девушка взяла со стола картонную коробку. – Пиццу забираю. На самом деле время в антропологии – самый размытый фактор. Почти всегда можно определить пол, более-менее точно – возраст и причину смерти. Ответить на вопрос «когда все произошло?» – вот что самое сложное. Особенно если нет остатков одежды. Хлопок, например, разлагается за десять лет. Шерсть – десятки лет. Чистая синтетика практически не разлагается. Вот я и удивилась, когда узнала, что вы используете такой старый холст! Он же натуральный, значит, практически сгнил. Вы бы сказали заказчику, что это выброшенные деньги.

Слегка озадаченная внезапной сменой темы, Александра покачала головой:

– Я и так ему лишнего наговорила. Тебе-то с твоими клиентами церемониться ни к чему, а мне приходится!

Нина пристально взглянула на нее, и вдруг показалась художнице намного старше своих лет.

– Ни к чему церемониться? – переспросила она. – Это вы напрасно. Смерть заслуживает такого же уважения, как и жизнь. В мертвом теле продолжают происходить процессы, да еще какие интересные! Жизнь, в ее химическом смысле, вовсе не заканчивается, а развивается, очень даже бурно. Поболтать со своими клиентами я, конечно, не могу, но пообщаться – запросто. А вот так называемые живые люди…

Глаза Нины презрительно сузились.

– Не всегда такие уж и живые. Нет, они функционируют, разговаривают, но это может быть только оболочка человека. Как пустой орех, внутри которого одна горечь, пыль. Вот здешний сторож, например.

– Жора? – изумленно переспросила Александра.

– Ну да, – хладнокровно подтвердила Нина. – После стольких лет употребления тяжелых наркотиков человек не может остаться прежним. Деградирует не только физически, психически, но и как человек вообще.

– Он… Рассказал тебе?

– Жора мне улыбнулся, хотя он старается этого не делать, и я рассмотрела его зубы. – Прижимая к груди коробку с пиццей, девушка похлопала свободной рукой по карману парки. – Зубы мне все и рассказали. Эти черные точки – кариес Левенталя, характерные изменения костной ткани в результате долгосрочного употребления героина. Вот беда, – добавила она совсем другим, озабоченным тоном, – забыла в Москве перчатки! Ночью по области обещают до минус тридцати…

За окном в резком белом свете прожектора медленно двигалась сгорбленная фигура, каждое движение которой сопровождалось визгом спекшегося снега, разрезаемого скребком. Нина кивнула в сторону окна:

– То, что он двигается, еще не доказывает, что он полноценно живет. Ладно, хватит философии! Идемте работать.

Глава 5

Проснувшись, Александра не сразу вспомнила, где находится, и в первый миг изумленно созерцала стену, сложенную из бруса, пеньку, торчавшую из щелей, синий сумрак в окне без занавесок. Опомнившись, она глубже залезла под одеяло. В спальне было тепло, но деревянный дом потрескивал от резкого перепада температур. На дворе стоял сильный мороз.

Вчера, ложась спать, Александра набила камин дровами, затем два раза вставала среди ночи и подбрасывала топливо, не столько ради себя, сколько ради постоянной температуры в помещении, где сушились холсты. Они с Ниной работали допоздна, девушка ушла в свое шале только около полуночи. Она по-прежнему безукоризненно следовала всем указаниям Александры, еще раз сбегала в главное здание – на этот раз за кухонными полотенцами, на которых художница собиралась разложить для просушки холсты. Напоследок по собственной инициативе (или по привычке) привела стол с инструментами в порядок, вымыла кисти. Но художница не могла не обратить внимание на то, что в последний час перед уходом мысли ее подручной были далеко. Нина работала молча, глубоко задумавшись, часто хмурилась. Иногда, резко подняв голову, смотрела на Александру с таким видом, словно собиралась задать какой-то вопрос, но ни разу не проронила ни слова. Ушла она, едва попрощавшись. Выйдя на крыльцо, съежилась в своей легкой парке, засунула руки в рукава и бегом пустилась по расчищенной дорожке. Снег верещал под подошвами ее высоких ботинок. Мороз стоял такой, что у Александры за пару секунд онемело лицо, и, закрыв дверь, она растерла нос и щеки, потерявшие чувствительность.

И сейчас ей вовсе не хотелось выползать из-под одеяла, хотя она легла спать в свитере, носках и спортивных штанах. В ее бывшей мастерской, в мансарде, где отопления не было вовсе, зимой стояли лютые холода, и художница привыкла спать одетой.

Александра пошарила рукой по полу, отыскивая телефон, и вдруг замерла, прислушиваясь. Внизу кто-то ходил. Она явственно расслышала шаги, затем звон кочерги о каминную решетку. «Я не заперла дверь! Наверное, Нина…» Торопливо выбравшись из постели, художница спустилась на первый этаж. На нижней ступеньке она остановилась, смущенно приглаживая слежавшиеся во сне волосы. У камина, держа кочергу наперевес, словно готовясь к драке, стоял Богуславский.

– Любите поспать? – осведомился он. Его улыбка «наоборот» была вполне приветливой. – От здешнего воздуха опьянеть можно. Все еще спят. А я заглянул проститься.

– Уезжаете? – задав этот никчемный вопрос, Александра почувствовала себя очень глупо.

Максим кивнул, не сводя с нее внимательного взгляда. Теперь, когда лицо хозяина отеля было хорошо освещено, Александра поразилась тому, как слабо окрашена радужка его глаз. «Ближе всего к серому, но это даже не серый… Какого цвета талая вода? Талая вода на льду. Вот такие у него глаза. Цвет есть у всего».

– Опять вы меня рассматриваете. – Максим склонился к камину и разворошил груду углей кочергой. – Учтите, свой портрет я вам заказывать не собираюсь! Вообще, живопись терпеть не могу.

Захватив из дровницы пару поленьев, осторожно уложил их на угли. Александра, придя в себя окончательно, направилась к кофейному столику и включила чайник.

– А как это сочетается с арт-отелем? – осведомилась она, глядя на Максима. Тот высоко вздернул плечи, не оборачиваясь, глядя на медленно поднимавшееся пламя. Александра уже успела понять, что хозяин отеля предпочитает общаться, стоя к собеседнику спиной.

– Это просто маркетинговый ход, я же вам объяснял, – ответил он. – Сейчас в Подмосковье отелей как поганок по осени. Надо как-то выделяться.

– Но я подумала… – Она вскрыла два пакетика кофе и высыпала их в кружку. – Что раз вы ходите по аукционам, то интересуетесь искусством больше, чем многие…

Художница запнулась. Максим обернулся через плечо:

– Ну? Договаривайте! Многие нувориши, вы хотели сказать? Или бандиты?

– Я вообще не это хотела сказать, – запротестовала Александра, но Максим остановил ее возражения взмахом руки:

– Я не бандит и не нувориш. И во всем своем состоянии виноват сам, наследства ни от кого не получал. А вот как раз бандиты и нувориши очень даже интересуются искусством. Некоторые даже отличают дрянь от не дряни. Вы же маклер, наверняка встречали такие экземпляры.

– Приходилось, – осторожно ответила Александра.

Чайник вскипел и выключился, она налила кипяток в кружку. То, что получилось, сильно отличалось от крепкого кофе, который Александра варила по утрам, но долгая жизнь в спартанских условиях приучила художницу к непритязательности. Она была почти равнодушна к еде и совершенно равнодушна к нарядам. Однако сейчас Александра ловила себя на том, что ей неловко стоять перед заказчиком в растянутом свитере, спортивных штанах и носках.

Между тем Максима ее затрапезный вид вовсе, казалось, не волновал. Отойдя от камина, он приблизился к столику и заглянул в кружку:

– Мне тоже можно? Я на кухне ничего не нашел. Жора дрыхнет еще, дело молодое, да и умаялся. Полночи снег чистил. Не будил он вас?

– Нет, спала как убитая. – Александра взяла пустую кружку с подноса и наскоро приготовила кофе. – Слушайте, Жора большой молодец. Я слышала, победить такую зависимость удается единицам. Даже в самых лучших клиниках…

– Его спасли не только доктора. – Максим взял кружку и осторожно сдул вьющийся над поверхностью кофе пар. – Его спасла идея. Он из тех людей, которым для существования требуется какой-то идеал. Сперва была большая любовь…

Максим, прикрыв глаза, сделал глоток. Поставил кружку на столик:

– Ну и пойло. Потом эта большая любовь довела его до того, до чего довела. Девица оказалась наркозависимой, Жора продержался недолго. Обыкновенная история… Потом она его бросила, напоследок обчистив до нитки. Исчезла. Парень буквально доходил. В этом состоянии я его и встретил. Дальше лечение, долгое, тяжелое… Он тосковал и не хотел бороться. Эту любовь надо было чем-то вытеснить, дать ему другой идеал. К счастью, Жора любит читать. Я стал ему подсовывать книги, по истории, в основном. Как ни странно, помогло. Он и раньше увлекался славянской тематикой – символикой, мифологией, с подачи той же девицы.

Максим снова взял кружку, с сомнением заглянул в нее и сделал еще глоток.

– Беда в том, – продолжал он, глядя на Александру поверх кружки, – что Жора всем увлекается слишком сильно, до фанатизма. И мать его такая же была, это ее сгубило.

Со славянскими идеями тоже можно далеко зайти, согласитесь. Так что лучше его держать подальше от цивилизации, меньше беды будет. Пока парень живет в лесу, он ни во что не ввяжется, и мне не придется его опять спасать. Ну ладно, я поехал!

Максим поставил кружку на стол. Александра, несколько растерявшись от внезапной концовки увлекательного рассказа, последовала его примеру.

– До рассвета почти час, – оттянув рукав кожаной куртки, он взглянул на тяжелые часы из белого металла с синим циферблатом. – Сегодня солнце встанет, как и вчера, но сядет на две минуты позже. А вот завтра световой день снова прибывает с двух сторон. Как в тот день, когда мы с вами встретились.

Богуславский не сказал ничего особенного, но Александра вздрогнула от последней фразы. В этих словах слышалось что-то большее, чем упоминание заказчика о знакомстве с исполнителем заказа. Возможно, впечатление создавал прямой взгляд, пристальный, испытующий – Максим не сводил с нее глаз. Но в этом взгляде не было и намека на мужской интерес. Хозяин отеля словно чего-то ждал от нее, слова или действия, а она не понимала, в чем дело.

– Я поехал, – повторил Богуславский, поднимая воротник куртки.

– Да вы же обморозитесь, пока до машины добежите, – Александра с ужасом взглянула на окно. – Ни шарфа, ни шапки…

– Я в проруби купаюсь и никогда не мерзну, – улыбнулся тот. – Но спасибо за заботу. Хотел, кстати, сказать, что обдумал ваши вчерашние слова насчет Сазоновых. Черт с ней, со Светланой и с ее сынками, пусть остаются, если из-за них можно лишиться дизайнера. Вам виднее, вы-то их знаете, а я вникать во все это не желаю. Главное, чтобы они работать не мешали.

– Мешать не в их интересах, – заметила Александра.

– Надеюсь, эта любезная особа внимательно читала договор и не будет действовать мужу на нервы. – Богуславский снова посмотрел на свою кружку и поморщился. – Иначе ее ждет неприятный сюрприз в виде неустойки.

– Аристарх точно читал договор. – Художница вспомнила тревогу, с которой дизайнер говорил о возможном срыве сроков. – Он сделает все, что от него зависит, это отличный специалист. Скажите, а почему я работаю без договора?

– Потому что я так решил. – Дав этот исчерпывающий ответ, хозяин отеля обернулся к двери. – К нам кто-то идет.

Александра расслышала скрип снега на дорожке возле крыльца, затем быстрые легкие шаги по ступеням, дробный стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Максим.

Дверь отворилась, на пороге возникла Нина, румяная от мороза, окутанная паром, рванувшим в натопленную комнату. Она оторопело смотрела на хозяина отеля. Александра с изумлением прочитала в этом взгляде тревогу, если не страх. «Что случилось? Вчера за ужином она чуть ли не кокетничала с ним!»

– Входите, не выпускайте тепло. – Максим двинулся к двери. – На улице не май месяц!

Разминувшись с девушкой, прижавшейся к косяку, чтобы пропустить его, Богуславский посмотрел ей, по своему обыкновению, прямо в лицо и, ничего больше не сказав, закрыл за собой дверь.

– Что с тобой? – поинтересовалась Александра, когда они остались вдвоем. После ухода Богуславского ей стало легче, словно из комнаты исчезло что-то гнетущее. Она еще никогда не испытывала подобного двойственного чувства – этот человек одновременно притягивал и отталкивал ее, будто у него было аномальное магнитное поле, заставляющее иначе биться сердце.

– Все хорошо, – отрывисто ответила девушка. Подойдя к окну, она вгляделась в темноту, едва уловимо начинавшую терять непроницаемую плотность.

– И вечером была сама не своя, – настаивала художница. – Это из-за родителей? Скажи одно… Твой отец ведь не планирует уехать, все бросить? Я этого очень боюсь.

– Папа? – Нина обернулась. – Нет, конечно, не уедет. К скандалам ему не привыкать. Тут можно, скорее, за Лену переживать… Но она тоже останется. Она профессионал.

– Ладно, не хочешь говорить, что с тобой творится, не надо, – отмахнулась Александра. – Но ты пришла очень рано. Сейчас нечего делать, проклейка еще не просохла. После полудня приступим ко второму слою.

Нина подошла ближе к камину, остановилась рядом с художницей, быстро, явно бессознательно покусала нижнюю губу, глядя на огонь. И негромко произнесла:

– Вчера я кое-что нашла на кухне. Когда искала полотенца, двигала и открывала коробки, наудачу. За одной коробкой это и лежало, в углу.

Расстегнув парку, она достала из глубокого внутреннего кармана полупрозрачный пакет, закрытый на пластиковую клипсу – такие используются для хранения продуктов. Высоко подняла его, демонстрируя Александре содержимое:

– Полночи с этим просидела.

– А что это? – Художница недоуменно разглядывала видневшийся внутри комок голубых лохмотьев. Некоторые были испачканы чем-то темным.

Вместо ответа Нина сняла клипсу и раскрыла пакет перед зрительницей. Та, морщась, пригляделась:

– Какой-то мусор.

– Не совсем. – Нина осторожно тряхнула пакет, лохмотья слегка переместились. – Ничего не напоминает? Это одноразовые передники для работы на кухне. Мы с Жорой вчера такие надевали.

– Точно, – кивнула Александра. – А в чем проблема?

Девушка снова закрыла пакет клипсой, сделав это так бережно, словно внутри находилось нечто ценное. Подняла на художницу глаза.

– Я не знаю, есть тут проблема или нет. Но я вижу кое-что странное. Тут четыре передника, на них узлы, затянутые так туго, что не развязать. Рядом с узлами материал порезан вкривь и вкось, словно его срезали с чего-то. И везде кровь. Много крови.

Александра вновь поморщилась:

– Ну, готовил кто-то и порезался. Сожги эти тряпки, вон, брось в камин.

Нина накрыла пакет ладонью, защищая его. Не сводя с собеседницы блестящих от возбуждения глаз, девушка заявила:

– Это было обильное кровотечение. И его пытались остановить, наложив жгуты из передников. Наверное, ничего другого под рукой не оказалось. Узлы затянуты так сильно, что сам пострадавший вряд ли мог это сделать. Вывод: либо кто-то намертво перетянул ему вены, либо он был к чему-то привязан и рвался, пытаясь освободиться, отчего узлы так и затянулись.

Художница почувствовала, как сердце заколотилось у нее в горле. Она нервно сглотнула:

– Может, кто-то из рабочих? Несчастный случай?

– Жора говорил, все коробки прибыли уже после того, как уехали рабочие. – В тоне, которым говорила Нина, слышалось что-то беспощадное. – Он уже месяц живет тут совершенно один. За исключением тех случаев, когда приезжает хозяин.

– Слушай, у тебя такая специализация, что ты везде видишь нечто подозрительное. – Александра сделала попытку улыбнуться. – Просто спроси Жору, не случалось ли чего на кухне.

– Жора вчера впервые увидел эту спецодежду, – жестко отчеканила Нина. – Когда он заглянул в коробку, то не понял, что это такое. Каждый комплект упакован в отдельный пакетик, а надписи по-китайски. Мы нацепили все это ради прикола, ну, играли в настоящих поваров. Он смеялся, придуривался. Ничего плохого у него с этими вещами не связано. А случилось что-то плохое!

Снова несколько лишних ударов сердца. Александра прошлась по комнате, взглянула в окно. Небо над лесной грядой начало светлеть там, где находился восток.

– Нина, – она услышала свой внезапно осипший голос, – вместо того, чтобы строить зловещие предположения, надо просто спросить. Того же самого Жору. И… Ты уверена, что это кровь?

Она поймала себя на том, что говорит, не поворачиваясь к собеседнице, бессознательно копируя манеру Богуславского. «Когда он разговаривает спиной, это вовсе не обязательно свидетельствует о его чувстве превосходства, – заметила про себя Александра. – Скорее, он, как и я сейчас, не хочет, чтобы видели его лицо…»

– Это кровь, – услышала она спокойный голос девушки. – Я замочила большой лоскут в воде, и у меня нет никаких сомнений. И получившийся раствор, и оставшиеся следы на ткани – все говорит о том, что это кровь. Это белок.

– Может быть, кровь животного, – все еще не оборачиваясь, предположила Александра.

– Тогда животное очень нелегко умирало, – ответила Нина без тени эмоций. – Пыталось вырваться. Да, и ни шерстинки на материале нет, а ведь ткань терлась о тело.

Александра, не выдержав, обернулась:

– Скажи, а ты часто обнаруживаешь такие штуки в тех местах, куда приезжаешь просто отдохнуть? Где появляешься случайно? У тебя часто возникают подозрения, что имело место какое-то преступление? Для профдеформации как будто рано. Ты пока даже не дипломированный специалист. Энтузиазм – это прекрасно. Но он у тебя какой-то… Странный. Я вижу только клочья грязной одноразовой одежды. А ты придумала целую страшную историю.

Едва договорив, Александра пожалела о том, что вспылила. Обычно ей удавалось держать себя в руках. Этому способствовала профессиональная выдержка, наработанная в общении с клиентами, порой не самыми приятными и адекватными людьми. Отчего она вспылила сейчас, художница не могла осознать. Нина выслушала отповедь молча, кусая губы, упорно глядя на пакет. Наконец, подняла голову, и художница встретила ее тяжелый взгляд. Голубые глаза стали льдистыми и словно глубже ушли под надбровные дуги. Сейчас никто не назвал бы это лицо привлекательным. В нем проявилось нечто первобытно грубое, угрожающее.

– Да, я еще не специалист, – проговорила она медленно, с нажимом, выделяя каждое слово. – И сказать наверняка, что это кровь человека, не могу. Но отсутствие шерсти говорит о том, что кожные покровы были голыми. А количество крови – о том, что это не была освежеванная баранья туша, например. Я говорю о сильном кровотечении, о живом теплокровном млекопитающем достаточно большого размера, которое было связано этой тканью.

– Хорошо, – после паузы выдохнула Александра. – Я согласна, странная находка. Что ты намерена предпринять?

Нина смотрела угрюмо, без прежнего доверия. Но все же ответила:

– Расспрошу Жору. Если он ничего не знает, можете поговорить с Максимом.

– Ты сама можешь с ним поговорить.

– Нет, – девушка покачала головой. – Меня он слушать не будет, просто выставит отсюда. А к вам он относится особенно, не как к другим. Я за ужином заметила.

– Ошибаешься. – Александра нагнулась и подняла с пола один из холстов, натянутых на подрамник. Поднесла его к камину и посмотрела на огонь сквозь проклеенную ткань. – Иди сюда, взгляни!

Нина в тот же миг оказалась рядом:

– На что?

– Видишь огонь сквозь холст?

– Да, – после короткой паузы ответила девушка. – Вон точки, и вон…

– Это значит, клей закрыл не все поры холста, одной проклейки недостаточно, – пояснила Александра, кладя подрамник на стол. – Собственно, с самого начала было ясно, что с этим холстом придется повозиться. Но тут важно не переборщить. Наша задача – не пропитать холст клеем насквозь, а создать пленку только с лицевой стороны. В противном случае холст провиснет под тяжестью клея и грунта, пойдет пузырями.

– Столько возни ради каких-то репродукций! – Нина кивнула в сторону рулона с олеографиями.

Александра пожала плечами и поймала себя на том, что вновь скопировала манеру хозяина отеля. Максим высоко вздергивал плечи в том случае, если считал ответ излишним.

– Пойдем-ка в главный корпус, – художница взглянула на часы. – Попробуем сварить настоящий кофе. А ты расспросишь Жору. И, да!

Она указала на пакет, все еще лежавший на столе:

– Будь добра, убери это отсюда. Кровь или не кровь, но мне от этих тряпок не по себе.

* * *

Окончательно рассвело к девяти часам, и к этому же времени в столовую главного шале стянулись все обитатели отеля. Жора отсутствовал.

Александра с Ниной возились на кухне. Они появились в шале первыми и автоматически взяли на себя ответственность за приготовление завтрака. Девушка предложила сварить кофе сразу на всю компанию в большой кастрюле, «чтобы два раза не вставать» – так она выразилась. Теперь Нина стояла у плиты, подвязавшись голубым передником, в шапочке из такого же материала, и сосредоточенно дотрагивалась ложкой до слегка пузырящейся гущи. Помещение наполнилось горьким масляным ароматом, от которого сводило скулы. Александра подсушивала хлеб в тостере. Это было чисто механическое, однообразное занятие, которое не мешало думать. А подумать было о чем.

Несмотря на то что она одернула Нину, упрекнув ее в нелепой подозрительности, вид изрезанных окровавленных лохмотьев ее насторожил. Она была готова поручиться, что эти тряпки как-то связаны с Жорой. Вспоминался, кстати или нет, исчезнувший из набора японский нож. Судя по выемке в коробке, весьма внушительный. То, что она узнала о прошлом здешнего сторожа, тоже ее не успокаивало. «Максим так уверен, что парень не ввяжется ни в какую историю посреди леса, но ведь он не может знать наверняка, что здесь творится! – размышляла она, раскладывая тосты на блюде. – Похоже, рано успокоился…»

– Я к вам обращаюсь, а вы не слышите! – Нина повысила голос, и Александра, вздрогнув, обернулась. – Я вчера спросила Жору, где он спит, он сказал, наверху, здесь. Напротив кабинета. Хорошо бы его разбудить.

– Пусть спит, – отмахнулась художница. – Парень полночи чистил снег. Неужели простенький завтрак не подадим?

Девушка возразила:

– Вообще-то, мы с вами не обязаны готовить на всю компанию, просто как-то так сложилось. Справедливо, если все будут готовить по очереди. Завтра мама, например, с Ваней и Игнатом. Потом Лена с мужем. А то мы вместо прислуги получаемся.

Она сняла крышку с кастрюли, где варились яйца, и заглянула туда, добавив:

– Не знаю, как вам, а мне все это не нравится.

И Александра поняла, что Нина говорила вовсе не о завтраке.

Стол был сервирован более чем скромно. Впрочем, к еде почти никто не притронулся. Только братья Нины ели с аппетитом. Светлана сидела с каменным лицом, ее глаза казались краснее обычного. Аристарх сосредоточенно глядел в чашку. Супруги Кольцовы похрустывали подсушенным хлебом, тихо и невнятно переговариваясь.

Нина, соорудив бутерброд с маслом и яйцом, задумчиво подняла глаза на люстру-колесо, висевшую над столом. Сейчас лампочки-свечи не горели, за окном стояло ясное утро. Александра услышала, как девушка что-то бормочет.

– Раз… Два… Три…

– Что ты там считаешь? – тихо спросила художница, тоже глядя на люстру.

– Четыре… Сбилась, – так же, вполголоса, ответила Нина. – Лампочки считаю.

– Зачем?

– Так. – Нина снова принялась считать, помогая себе указательным пальцем. – Раз, два, три… Их должно быть восемь. Да, восемь!

Александра недоуменно смотрела на нее.

– Почему должно быть? – поинтересовалась она.

– Вы медальон у Жоры видели? – вопросом ответила Нина. – Он вам рассказывал про колядник? Эта люстра тоже колядник. Восемь свечей – восемь лучей. Символ солнца.

– В самом деле. – Александра снова подняла глаза и должна была признать правоту собеседницы. – Здесь все помешаны на солнце, как я вижу.

– Видимо, семейное. – Нина потянулась за пакетом молока.

– Семейное? – переспросила Александра. – Так они родственники?

– Братья, – ответила девушка, наливая молоко в кофе. – Мне Жора вчера рассказал.

– А с виду как отец и сын, – ошеломленно проговорила художница. – Какая же у них разница в возрасте?

– Лет двадцать как минимум. – Нина намазывала масло на тост. – Но они от разных матерей. Отец один.

Теперь Александре многое становилось понятно. И труды, положенные Максимом ради спасения парня, и его слова о том, что он знал Жору еще младенцем и не мог ему не помочь. «А ведь когда он упомянул о матери Жоры, я подумала, что речь идет о прежней возлюбленной…»

Тем временем за столом постепенно начиналась рабочая дискуссия, в которой участвовали супруги Кольцовы и Аристарх. Сыновья Аристарха молча слушали, Светлана молча закипала.

– Лена, текстиль весь на тебе, – говорил Аристарх. – Ну, знаешь этот стиль – хвойные, горы, дикие цветы…

– Да, найду. – Елена сидела облокотившись на стол, подавшись вперед. Ужасных взглядов Светланы она словно не замечала. – Но ткань будет французская, скорее всего, гобеленного типа. Недешево обойдется, но мы же за дешевкой не гонимся, верно?

– Хозяин в цене не ограничивает. – Аристарх не глядел на жену. – Так что делаем по максимуму. На пол шкуры или этнические ковры, как думаешь?

– Можно шкуры, можно килимы[1], – кивала Елена. – Я знаю, где купить турецкие, очень красивые.

– Килимы, отлично! Так… С мягкой мебелью более-менее ясно, – продолжал Аристарх. – Массивная, комфортная. Обивка на твое усмотрение.

– Ну, что там гадать, – с готовностью отвечала Елена. – Экоцвета: земля, хвоя, лен. Я оценила по размеру: в каждое шале купить двухместный диван и два кресла. То, что сейчас там стоит, не годится.

– Да, – соглашался Аристарх, – я прошелся по всем шале. Спальни туда-сюда, как ни странно, но внизу всю мебель надо менять. Она случайная.

Раздалось негромкое, явственное шипение. Светлана что-то выговорила сквозь стиснутые зубы. Александра, случайно взглянувшая на Нину, была изумлена. Девушка иронично улыбалась.

– Здесь, кстати, вполне уместный диван, – ничуть не смущаясь, продолжал Аристарх. – Если его выбирал сам хозяин, то с чувством стиля у него все в порядке. Кожаная мебель тоже вполне в духе шале…

– Он тебе не хозяин, а заказчик! – не выдержала Светлана. Она покраснела, маленькое лицо покрылось пятнами и стало похоже на подсохший гранат. – Ты не крепостной, у тебя хозяев нет!

Аристарх взглянул, наконец, на жену, словно впервые обнаружив ее за столом.

– Серьезно, не крепостной? А я много лет думал, что – да.

В его голосе, обычно тихом и мягком, звучала такая язвительность, что Александра не верила своим ушам. Светлана подавилась воздухом, вцепилась обеими руками в край стола. Затем резко отодвинула стул, встала и молча пошла к вешалке. Сорвала куртку, набросила ее, не застегнув, и с непокрытой головой вышла из дома.

Игнат и Иван, переглянувшись, нерешительно поднялись. Они смотрели на отца, явно ожидая каких-то указаний, но тот лишь пожал плечами. Братья, помявшись минуту, оделись и ушли. Нина глубоко, блаженно вздохнула, и Александра прекрасно поняла ее. После ухода шипящей Светланы дышаться в столовой сделалось легче. Исчезло напряжение, от которого начинало ломить лоб. Ненависть, излучаемая Светланой, была почти материальна, и Александра поминутно представляла себе сцену, как та бросается на Елену с мастихином. «А мастихин – страшное оружие».

– С диваном все в порядке, – невозмутимо продолжал Аристарх, – только я бы купил сюда большой красный ковер, как ты думаешь? Нужны же цветовые пятна.

Сергей, до сих пор молчавший, присоединился к беседе:

– Я предлагаю еще рога!

Нина неожиданно расхохоталась и тут же зажала рот ладонью. Аристарх взглянул на дочь, высоко подняв свои красиво заломленные брови:

– А что тут смешного, детка? Рога, охотничьи принадлежности, шкуры – это все стиль шале. Как и пейзажи на охотничьи темы. Вот Саша как раз этим занимается, я-то картину еще не видел. Пять одинаковых копий, да, Саш?

– Не совсем копий, – улыбнулась Александра. – Ну да, потом увидишь.

– Загадочно, – без особого интереса ответил Аристарх и снова повернулся к Кольцовым. – Рога – хорошо, но сейчас есть противники этого стиля. Шкуры, кстати, тоже под большим вопросом. Среди гостей могут оказаться зоозащитники. Зачем хозяину плохие отзывы в Сети?

Елена согласно кивнула:

– Вот именно, никаких шкур! Итак, мы остановились на килимах. Выглядеть будет отлично.

Слушая их разговор, Александра не могла не отметить, что эти двое понимали друг друга с полуслова, думали в одном направлении. Разумеется, для Светланы это было непереносимо. Художница даже пожалела ее про себя. «Так ревновать и мучиться… Ужасно. Аристарх взбунтовался, это очевидно».

– Па-ап, – вдруг протянула Нина, поворачиваясь к отцу. – Не мое дело, конечно, я не дизайнер. Но они все тут помешались на солярных знаках.

– На чем? – изумилась Елена.

– На символах солнца, – пояснил Аристарх. – Славянские символы.

– Ну да, колядник, стрибожич и прочее, – кивнула Нина. – Мы, антропологи, этнографию изучаем, так что я немного разбираюсь.

– А с чего ты взяла, что тут на этом кто-то помешался? – осведомился отец. – Где ты видишь эти символы?

Вместо ответа Нина указала на люстру. Все дружно уставились на потолок.

– Ничего необыкновенного не вижу, – произнес после паузы Аристарх. – Вполне банальная люстра. Такие висят в каждом трактире в русском стиле.

– Да дело-то в том, что люстры висят, но о символике никто не думает. – Нина, облокотившись на стол, разглядывала люстру, задрав подбородок. – Солярная символика всегда вокруг нас, а мы ее не замечаем, пока носом туда не ткнут. Колесо, например. Циферблат. Вот если бы у нашего сторожа не было на шее колядника, я не обратила бы внимания на люстру.

Аристарх снисходительно похлопал дочь по плечу:

– Предположим, ты права. И что предлагаешь?

– Добавить в дизайн интерьеров солярные символы, – просто ответила девушка.

– Солнышки всякие, что ли? – вмешался Сергей. – Тут же не детский садик.

– В самом деле, детка, у нас в проекте нет никаких славянизмов, – Аристарх вновь коснулся плеча дочери. – Совершенно европейский стиль. Саша, – он повернулся к художнице, – картина-то, которую ты копируешь, не Шишкина и не Васнецова, как я понимаю?

– Дюссельдорфская школа, – кратко ответила Александра.

– Ну и вот. Так что…

Аристарх не договорил – на лестнице показался заспанный Жора. Парень едва мог открыть глаза, длинные русые волосы были спутаны, еще не схвачены резинками в два хвоста. Он спускался, охая и держась за спину. Подойдя к столу, виновато улыбнулся, не разжимая губ:

– Все болит, еле таскаюсь… Наверное, тонну снега перекидал.

– Садись. – Нина встала и взяла кофейник. – Стоило надрываться? Зачем между домами-то было чистить?

– Так короче ходить, – ответил Жора и со стоном уселся за стол.

Аристарх и супруги Кольцовы немедленно засобирались, словно появление Жоры послужило сигналом, и через пару минут в столовой остались только сторож и Александра. Художница смотрела, как парень дрожащими пальцами чистил яйцо, и думала, по какой причине трясутся его руки. От тяжелой работы или вследствие былой зависимости? Теперь она смотрела на сторожа новыми глазами, пытаясь найти в его лице какие-то признаки сходства с Максимом. Общего не было ничего.

– Вы с братом совсем не похожи, – вырвалось у Александры.

Жора, ничуть не удивившись ее осведомленности, продолжал сооружать себе завтрак. Теперь он намазывал масло на тост, нож так и плясал в его узловатых пальцах.

– Чему удивляться, – равнодушно проронил он. – У нас матери разные. Моя мама замужем за отцом не была, но меня он признал. Я тоже Богуславский.

И, помедлив, глядя в пространство круглыми голубыми глазами, добавил:

– Мама давно умерла. Пытаюсь вспомнить когда… Многое из той поры будто стерлось, кажется сном.

– А отец? – Александра сама удивлялась, что решается задавать такие личные вопросы. Обычно она избегала разговоров на подобные темы, но сейчас вынуждена была признать – ей хочется знать о Максиме и его семье как можно больше. И совсем не потому, что он заказчик. Этот человек задел ее, оставил царапину на воображении.

– Отец умер, когда мне и года не исполнилось. – Жора впился в бутерброд скверными серыми зубами и, прожевав кусок, добавил: – А Максиму было двадцать четыре. Прикиньте, какая у нас разница! Он мне во всех смыслах в отцы годится.

Из кухни появилась Нина с кофейником. Налив Жоре кофе, она предложила наполнить чашку Александре, но та отказалась:

– Спасибо, мне уже довольно, пойду холсты посмотрю. Хочу понять, делать вторую проклейку или сразу браться за грунт. В конце концов, это ведь не для живописи предназначено… Вторая проклейка уберет рельеф холста, а нам как раз рельеф и нужен.

Жора взглянул на нее круглыми равнодушными глазами, и Александра вдруг поняла, что у братьев все-таки была одна общая черта. Оба они неподвижными взглядами и формой глаз напоминали ей глубоководных обитателей. Только у Жоры был пустой рыбий взгляд, а у его старшего брата – пугающе пристальный взгляд осьминога.

– И почему он носится с этой картиной, понять не могу, – проговорил парень. – В сейфе прячет, как сокровище. Я ее видел, есть и лучше.

– Согласна, – отозвалась Александра, выбираясь из-за стола. – Но это его желание.

Жора высоко вздернул плечи, и этот жест тоже напомнил Александре его брата. С каждой минутой она находила между ними все больше сходства, не внешнего, а глубинного, на уровне движений.

– Я пойду помогать. – Нина тоже встала. – Жор, со стола потом уберешь?

– Естественно, – буркнул парень, с отвращением откусывая половину яйца. Отодвинув тарелку, поднялся: – Дочищу только один там кусочек, вчера не осилил. Окоченел.

– И совершенно ни к чему этот фанатизм, – заметила девушка. – Никто тут ни к кому в гости не ходит. Зря чистишь между домиками.

– А я дрова вам на тележке развожу, это как? – возразил Жора. – Проще между домиками пройти, чем каждый раз по лучу к главному дому возвращаться.

Александра, уже застегивавшая куртку, замерла.

– По лучу? – переспросила она.

– Ну, по дорожке. – Жора тоже направился к вешалке и взял свой цигейковый жилет.

– А домиков всего… Семь?

– Включая те, что не достроены, да, – недоуменно ответил парень. – А что?

Не отвечая, Александра вышла наружу. Солнце поднялось над лесом, и теперь лучи падали ей на лицо, лаская и согревая, несмотря на мороз. Снег слепил, но художница, чуть отойдя от дома и сощурившись, все же смогла оценить титаническую работу, проделанную Жорой ночью. Он объединил пять домиков, стоявших вокруг главного шале, расчистив между ними дорожки. Александра медленно обошла главное здание вокруг, за нею следовала удивленная свита – Нина и Жора.

– А если расчистить лучи, как вы это называете, к тем шале, – Александра указала на недостроенные домики с заколоченными окнами. – Расчистить и соединить их с другими…

– Зачем? – в спину ей спросил парень. – Работы сейчас не ведутся. Там нечего делать.

– Я не о том, – отмахнулась она. – Если бы вы это сделали, то получилось бы… Что получилось бы, скажи, Нина?

– Колядник! – после секундного замешательства выдохнула девушка. – Весь отель – огромный колядник! Жора, ты знал?

– Не подозревал даже. – Парень извлек деревянный кулон из-под ворота свитера. – Точно, похоже. Сейчас из-за дорожек стало видно. А без снега не догадаешься.

– Точно, точно! – в голосе Нины слышалось ликование. – Тут везде колядники, и сам отель тоже! Но…

– Там должен быть восьмой домик, – Александра указала на пустующее место между двумя домами, отстоящими друг от друга намного дальше, чем остальные. – У колядника восемь лучей.

– А там ничего нет, – с готовностью сообщил парень. – Ровное место.

– И ничего не предполагалось строить? – Александра двинулась в обратный путь вокруг главного здания. – Даже фундамента нет?

– Только трава росла. – Узкая дорожка, расчищенная вдоль стен, не позволяла сторожу идти рядом с Александрой, и он вновь говорил ей в спину. – И большой камень лежал, я об него один раз споткнулся, колено разбил. Камень почему-то покрашен в красный цвет. Я его туда не клал и не красил, это точно.

– Тогда мы ошиблись, Нина, это не колядник.

– Может быть, у заказчика денег не хватило на восьмой дом, – предположила девушка. – А я уверена, что тут все спланировано именно по принципу солярного знака!

– Не удивлюсь. – Подойдя к крыльцу, художница остановилась. В самом деле, учитывая «солнечное» помешательство Максима, такая планировка была даже предсказуема. «И может быть, в этом есть определенная романтика. – Александра задумчиво смотрела на строевой лес, окружавший отель. – Тогда почему же» Художница не хотела додумывать эту мысль, но уже не могла скрыть от себя самой, что ее одолевает тревога, беспричинная и оттого еще более острая. Огромное колесо словно втягивало ее в свое движение, медленное и неумолимое, как путешествие солнца по небу, и вырваться было так же невозможно, как изменить время восхода и заката.

– А ведь мы никогда не видим света настоящего солнца, – услышала она словно издалека собственный голос, замедленный, как у тех, кто говорит во сне. – Мы всегда видим солнце восемь минут назад.

– Максим об этом часто рассуждает, – откликнулся Жора. Парень приплясывал от холода, скрестив руки на груди, спрятав пальцы под мышками. – Его это волнует почему-то. Меня вообще нет. Все, я пошел снег чистить, там работы еще на час. Потом со стола убрать, обед приготовить… Я вам нужен? Дрова есть?

– Все есть, спасибо. – Александра смотрела вслед парню, который, взяв у крыльца скребок, отправился к одному из домиков, продолжая приплясывать на ходу.

Нина, зябко переступавшая с ноги на ногу, осведомилась:

– Ну а мы? Идем?

– Да, конечно, – опомнилась Александра. Оцепенение, сковавшее ее при созерцании заснеженного леса, исчезло. Теперь она не ощущала никакой тревоги, ей было даже странно, откуда взялось это тягостное ощущение близкой опасности и своей беспомощности. – Скорее всего, будем сразу делать грунт. Все то же самое, но с цинковыми белилами.

– Отлично, – постукивая ботинком о ботинок, ответила девушка. – Идемте скорее, я окоченела совсем.

Они двинулись к шале Александры. Дым из трубы уже не шел, но художница надеялась, что угли еще остались. Нина первой юркнула в дверь и сразу бросилась к камину подбросить дров.

Александра, придерживая полуоткрытую дверь, с минуту задержалась на крыльце. Она смотрела на красные сосны, теснившиеся за оградой, на синие тени, расчертившие ослепительный снег, на домики, окружившие главное шале. Вновь раздался визг снега под скребком – Жора, скрытый зданием, расчищал последнюю дорожку. Солнце поднималось все выше, шло над макушками сосен по плавной дуге, явно не торопясь войти в зенит.

– Все-таки их должно быть восемь, – пробормотала Александра, чуть слышно. И, с трудом стряхнув тревожную чару этого места, вошла в дом, торопливо захлопнув за собой дверь.

Глава 6

Они провозились с приготовлением грунта до обеда, не замечая времени. Когда большая кастрюля была наполнена белой вязкой массой, похожей на сметану, холсты окончательно просохли и были готовы к дальнейшей обработке.

Александра сняла одноразовые перчатки, в которых размешивала грунт, достала из кармана кофты часы с оторванным ремешком. Взглянув на циферблат, удивленно подняла брови.

– Похоже, встали… Не может быть, чтобы всего половина одиннадцатого.

– Батарейка села, – предположила девушка, тоже снимая перчатки.

– Часы механические, я заводила их утром. Еще ни разу не было…

Александра покрутила колесико завода, потрясла часы, но секундная стрелка не ожила.

– Им больше двадцати лет, и ни разу ничего подобного… – Художница вновь потрясла часы и приложила их к уху. – Это часы моего покойного мужа. Единственное наследство, можно сказать.

– Давно он умер? – поинтересовалась Нина. В ее голосе, впрочем, не слышалось сострадания, которым обычно окрашены подобные вопросы.

– Очень давно, – Александра вновь взглянула на мертвый тусклый циферблат и положила часы обратно в карман. – Можно сказать, в другой жизни.

– Он был старше вас? – так же бестрепетно продолжала Нина.

– Да, но умер не от старости. Пил крепко. – Александра порылась в дорожной сумке, достала коробку со щетками и широкими кистями. – Теперь будем наносить грунт. Первый холст загрунтую я, ты смотри. Наша задача опять не перегрузить холст, а максимально сохранить текстуру. Если бы речь шла о живописи, я бы сначала прошлась по всем холстам наждачкой, чтобы снять узлы. Но в нашем случае узлы – это именно то, что нам требуется.

Она взялась было за работу, но остановилась с поднятой кистью:

– Послушай, время обеденное, ты останешься голодная. Иди поешь, потом подойдешь. Работы хватит.

– Да я не хочу, – упиралась Нина. – Не хочется туда соваться. Потом что-нибудь сюда принесу.

Александра согласно кивнула. Ей тоже совсем не импонировала гнетущая атмосфера, которая сопровождала эти совместные трапезы.

…Нина была идеальной ученицей, художница окончательно утвердилась в этом мнении. Девушка все схватывала на лету, в меру набирала грунта на кисть, наносила его широкими, но осторожными мазками. В итоге, когда она закончила первый холст, Александра должна была признать, что результаты их работы нельзя отличить.

– Послушай, а может, твой отец прав? – полушутя, полусерьезно спросила она. – У тебя легкая рука. Вдруг не тому учишься?

Нина скупо улыбнулась:

– Признаюсь… Я ведь неплохо рисовала, отец меня в детстве учил. Получалось куда лучше, чем у братьев. Но когда я поняла, что мама и меня пустит в дизайнеры, я сразу все бросила. Она даже не видела моих рисунков. Если бы видела… Она бы поломала меня.

– А тебе совсем не хотелось рисовать? – уже совершенно серьезно осведомилась Александра. Перед ее внутренним зрением ясно встала хмурая, замкнутая девочка, какой она запомнила Нину.

– Мне не хотелось делать то, чего хочет она, – резко ответила девушка.

Дальше работали молча. Александра отрывалась от холстов только затем, чтобы подбросить пару поленьев на угли. В комнате стало жарко, в окна весело глядело солнце, и не верилось, что за стенами из бруса стоит лютый мороз. В самом деле, когда художница вышла на крыльцо шале, чтобы подышать свежим воздухом (из-за сушки холстов проветривать комнату было нельзя), ей показалось, что значительно потеплело.

– Температура резко поднялась, – сообщила она Нине, возвращаясь в дом. – То-то у меня виски ломит.

Девушка достала телефон, полистала приложения и сообщила:

– В ближайшие сутки ожидается оттепель. А еще магнитные бури. Потом опять морозы. И, между прочим, скоро три часа. Я есть хочу!

– Я тоже, – призналась Александра. – И все равно, грунт кончается, придется сделать еще. Пока клей разбухнет, вполне успеем пообедать.

Она залила теплой водой из чайника пластины клея и оставила их разбухать в кастрюле. Нина тем временем умылась в ванной комнате и вернулась, приглаживая растрепавшиеся волосы:

– Мне нравится эта работа!

– Оно и видно по результату. – Александра обвела взглядом разложенные для просушки готовые холсты. – Сразу видно, даже по грунту, работает человек из-под палки или получает удовольствие.

– По работам моего отца точно все видно, – вздохнула девушка. – Я имею в виду его картины. Вы же их видели? Они очень плохие, правда?

Александра дипломатично пожала плечами:

– Дело вкуса. Во всяком случае, он выставляется и продается, чего обо мне никак не скажешь. Так что я лучше воздержусь от суждений.

– А я не воздержусь, – строптиво ответила Нина. – Он жил спокойно, звезд с неба не хватал, но его все уважали. А теперь ему в лицо смеются на этих выставках. Он тихий человек, и мама этим пользуется. Я все ждала, когда ему это надоест.

Александра молчала, не желая обсуждать щекотливую тему. Нина с вызовом взглянула на нее:

– Это я посоветовала папе взять в помощницы Лену.

Художница, наводившая порядок на столе, остановилась со скомканным бумажным полотенцем в руке:

– Вот как?

– Да. – Нина тряхнула головой, солнечный свет скользнул по ее черным волосам, блестящим, словно покрытым лаком. – Я бросила камень в это болото. Я хотела все изменить. Ведь отец не живет по-настоящему, он просто выживает. Когда я вижу, как он улыбается… Всегда виновато, будто что-то натворил… Мне хочется все перебить, перевернуть вверх дном.

Девушка говорила спокойно, размеренно, но в ее голосе ощущалось такое напряжение, что казалось, она делает над собой усилие, чтобы не кричать. Александра с участием смотрела на нее, не решаясь вставить слово. Да и сказать было нечего. Она тоже придерживалась мнения, что Аристарх своей жизнью не живет. «Но он всегда производил на меня впечатление человека, который смирился со своим положением. Не безвольного, далеко нет. Просто способного на компромисс. Не склонного к скандалам. Предпочитающего покой – свободе. И… Вполне довольного такой жизнью».

– Сперва отец испугался, – продолжала Нина, уже не так бесстрастно. – А потом я увидела, как у него ожили глаза. Он впервые за многие годы понял, что может сам принять какое-то решение, представляете? И он его принял! Я им горжусь.

– Тебе виднее, конечно, – не выдержала Александра. Она бросила бумажный комок в мусорное ведро, стоявшее в углу, и промахнулась. – Но твои родители, на мой взгляд, очень ценят друг друга. А Елена… У нее своя жизнь.

– Вы говорите со мной как с десятилетней девочкой, – усмехнулась Нина. – Выбираете выражения. Боитесь ранить мою незрелую психику? Не бойтесь. Я не настолько уязвима.

Девушка недобро рассмеялась. Ее глаза превратились в две сверкающие голубые молнии.

– Идемте поищем что-нибудь на кухне. – Набросив куртку, Нина направилась к двери. – А если найдем еще и аптечку, будет вообще супер. У меня тоже голова как чугун. Обещали ведь магнитные бури.

В главном здании никого не оказалось. На столе стояла неубранная после обеда посуда: чашки с кофейной гущей и чайными пакетиками, графин с ломтиками лимона на дне, тарелки с огрызками пиццы, салатница, где скучал одинокий помидор. На краю стола притулился пустой поднос. Вероятно, Жора начал уборку, но на что-то отвлекся, предположила про себя Александра.

Нина при виде грязной посуды раздраженно пожала плечами:

– Естественно, еды они нам не оставили, а вот убираться будем мы. Все ведь работают, кроме нас! Им некогда!

– Ладно, тут дела минут на пять. – Александра начала было составлять посуду на поднос, но Нина положила руку ей на локоть:

– А давайте все бросим, как есть! Пусть поймут, что мы им не прислуга!

– Где-то ты права, – признала Александра, ставя тарелку с крошками обратно на стол. – Но я думаю, разумнее будет установить график дежурств, как ты и предлагала. Иначе мы утонем в грязи и окончательно перессоримся. Пойдем на кухню, наверняка найдем что-то съедобное.

…В результате они соорудили несколько бутербродов, Нина залила кипятком два бульонных кубика. Обедать уселись здесь же, за разделочным столом. Сидя на табурете, Нина жадно кусала бутерброд, прихлебывая бульон из кружки, и с набитым ртом замечала:

– Как в поезде!

– Или в общежитии, – усмехалась Александра. – Хотя для общежития это был бы настоящий банкет. Бульонный кубик, какая роскошь! Я, когда ехала сюда, о таком даже не мечтала!

Нина фыркнула и чуть не подавилась. Зажимая ладонью рот, она поднялась налить стакан воды из кулера, и остановилась у панорамного окна. Солнце уже клонилось к закату, низко шло над лесом, задевая верхушки сосен. Снег постепенно окрашивался в лихорадочно-розовый цвет, дрожащий и тревожный, быстро темнеющий, как загустевающее на огне варенье. Красное солнце казалось ягодой клубники, всплывшей из серо-розовой пены.

Сделав глоток, Нина поставила стакан на стол и продолжала смотреть в окно как завороженная. Александра, отодвинув пустую кружку, встала и подошла к ней.

– Необыкновенный вид, вот именно из этого окна, – проговорила художница, касаясь ледяного стекла. – Посмотри на два запертых домика. Они слепые, окна закрыты щитами. И все-таки кажется, что они на тебя смотрят.

– Напугать хотите? – Нина говорила шутливым тоном, но ее голос звучал неестественно. – Меня и так уже эти тряпки в крови впечатлили.

– Почему ты не спросила Жору? – напомнила Александра. – Вы же виделись утром. Мне тоже, представь, стало интересно, что это такое.

– Нет смысла его спрашивать, я же говорила. – Девушка отвернулась от окна. – Он никогда не видел этих передников. Если тут после прибытия коробок бывали только он и хозяин, ответ очевиден. Спрашивать надо Максима, потому что…

Она не договорила. В дверях показался Жора. Вид у парня был такой, словно он только что встал с постели. Помятое лицо, покрасневшие глаза, спутанные волосы, которые он так и не прибрал в хвосты. Жора на негнущихся ногах прошаркал к кулеру и налил стакан воды. С жадностью выпил, налил еще. На тощей шее выступили узловатые вены.

– Ты что, с похмелья? – поинтересовалась Нина, внимательно за ним наблюдавшая.

– Я не пью, – хрипло ответил Жора и включил чайник. – Вообще.

– Ужасно выглядишь. – Девушка подошла к нему и взяла чистую кружку. – Какой-то леший-хиппи. Хочешь чего-нибудь?

– Не знаю, – отрывисто произнес тот.

– Вы не заболели? – Александра вглядывалась в его мелово бледное лицо. Она отметила про себя, что руки у Жоры дрожали сильнее, чем обычно. Время от времени пальцы сводило судорогой, и они замирали в неестественно отогнутом положении, словно их дергали невидимые веревки.

– Все в порядке, – сквозь зубы ответил Жора. – Голова только кружится. Ужин готовить не смогу. С обедом еле справился.

– Так идите к себе и ложитесь! – воскликнула Александра. – Мы все сделаем сами!

Она видела, что парня трясет, как в лихорадке. Когда Нина подала ему кружку с кофе, он не смог сомкнуть на ней пальцы и с досадой отмахнулся:

– Потом!

Девушка смотрела на его мучения без тени сочувствия, в ее взгляде читался лишь отстраненный интерес. Александре подумалось, что Нина приняла правильное решение, отказавшись стать врачом.

– Ты принимал сегодня что-нибудь? – спросила Нина. Положив руку Жоре на плечо, она чуть не силой усадила его на одну из нераспечатанных коробок. – Какие-нибудь препараты?

– Отстань! – огрызнулся парень, глядя на нее с бессильным ужасом загнанного в угол животного, которое уже предвидит все свои мучения, а может, саму смерть. – Ничего я не принимал!

– Тут есть лекарства, которые тебе помогают? – не сдавалась Нина. – У тебя часто такие приступы?

– Нет ничего, кроме анальгина, – процедил Жора. Он уставился в пол, упавшие волосы целиком скрыли его лицо. – Да не обращайте на меня внимания. Само пройдет.

Нина присела перед ним на корточки, отвела волосы с его лба, вгляделась в глаза.

– У тебя температура. Дай пульс пощупаю.

Она завладела его рукой и некоторое время держала большой палец на еле различимой синей вене, чуть шевеля губами, считая про себя. Затем бесцеремонно завернула Жоре сперва одно верхнее веко, потом другое. Он все сносил покорно, позволяя обращаться с собой как с куклой. Когда Нина вновь заговорила, ее голос звучал жестко:

– Так ты ничего не принимал сегодня? А когда это было в последний раз?

– Отстань, я сказал! – внезапно выйдя из себя, рявкнул парень. На его лбу выступила испарина. – Отосплюсь, все пройдет.

Нина еще несколько секунд разглядывала его, затем поднялась и повернулась к Александре:

– Выйдем.

В столовой, отведя Александру подальше от двери кухни, Нина горячо зашептала:

– У него явный синдром отмены, это точно! Он резко прекратил принимать какой-то препарат, не знаю когда. Может быть, даже пару дней назад. Сейчас началась ломка.

– Но Максим… Его брат сказал, что Жора вылечился! – Александра с тревогой взглянула на дверь кухни.

– Это не так-то просто делается, – продолжала шептать Нина. – Клин клином вышибают. Его могли пересадить с героина на что-то другое. На метадон, например. Метадон убивает медленнее. Это страшный препарат, в России он запрещен, но… То, что я сейчас видела, учитывая бурное прошлое Жоры, очень похоже на метадоновую ломку.

– И… Что делать? – окончательно растерялась художница.

– Его нужно отправить в больницу, на детоксикацию, – решительно заявила девушка. – Сам он не справится. Давление подскочит, легкие отекут, сердце остановится. Не говоря уже о диких мучениях. Вы можете позвонить его брату?

Александра достала из кармана куртки телефон. Руки у нее прыгали, почти как у Жоры, когда она искала в списке контактов номер Богуславского. Владелец отеля ответил сразу.

– Слушаю, – отрывисто произнес он.

– Максим Юрьевич… – Александра слегка задыхалась от волнения. – Не знаю, как сказать. Жоре очень плохо. Его нужно бы отправить в больницу.

– Что с ним? – в голосе Богуславского что-то звякнуло, словно ударили железом о железо.

– Не знаю, но у него судороги, температура, и он весь трясется, зубами стучит…

В трубке наступила тишина. Александра нерешительно произнесла «алло?», и Богуславский подал голос. Он говорил жестко и одновременно снисходительно, словно делал внушение наивному шаловливому ребенку.

– Ну, я же вам рассказывал о его давних проблемах, да? Это последствия. Любишь кататься, люби и саночки свои катать. С ним такое бывает. Пусть ляжет в постель и примет анальгин. В аптечке, в ванной на втором этаже, есть упаковка, кажется. Все пройдет само.

В начале разговора Александра включила громкую связь, так что Нина слышала каждое слово. Девушка делала страшные глаза и размахивала руками, словно пытаясь остановить несущуюся на нее машину.

– Он умрет! – громко прошептала она.

– Максим Юрьевич, состояние вашего брата очень тяжелое, – произнесла Александра и осеклась.

В трубке раздался смех. Она думала, что ослышалась, но Богуславский в самом деле смеялся. Немного успокоившись, он осведомился:

– Это Жора вам сказал, что мы братья?

– Да… То есть… Да, – ошеломленно пробормотала Александра. Нина, слушавшая разговор, высоко подняла брови.

– Вот фантазер. – Максим вновь коротко хохотнул. – Это ему мать внушила, тоже была мечтательница, та еще! Ничего подобного, мой отец не имеет никакого отношения к его появлению на свет. С его матерью в последний год жизни был близок, к сожалению. Ни к чему хорошему это не привело. Но Жора не его сын. Что бы он там ни плел.

– Он мне сказал, что тоже Богуславский. – Александра вновь оглянулась на дверь кухни. Внутри было так тихо, что ее тревога усилилась. «Не потерял ли Жора сознание?»

– Его не следует понимать буквально, – заявил Максим. – В своих фантазиях и по паспорту он Богуславский, не спорю, но по факту рождения – нет. То, что я его из жалости лечил и столько денег в него вложил, еще больше убедило беднягу в этой теории. Вы дайте ему поспать, потом заварите крепкого чаю, и он снова будет молодцом.

Нина качала головой, в ее глазах было написано осуждение.

– Препараты? – громко прошептала она.

Александра поняла.

– Максим Юрьевич, Жора принимает какие-нибудь препараты? – спросила она. – Я имею в виду сильные препараты? Из-за отмены которых ему может быть так плохо?

В трубке раздался тяжелый долгий вздох.

– Он несколько лет принимал такие препараты, от которых по идее должен был скончаться, – произнес Богуславский. – Организм отравлен весь, вплоть до костного мозга. То, что он живет, двигается и даже по хозяйству пытается возиться, доказывает, что изначально это был очень здоровый человек. Периодически ему становится нехорошо, и ничего тут не поделаешь. Это будет до конца жизни.

И после паузы добавил:

– Кстати, врачи не обещали, что эта жизнь будет долгой. Слишком сильный стресс для сердца. Пичкать его таблетками бесполезно, на него ничего уже не действует.

– Метадон? – прошептала Нина.

– Максим Юрьевич, а Жора принимает… Принимал метадон? – нерешительно спросила Александра.

– Было такое, – совершенно спокойно признался Богуславский. – Но с этим тоже покончено. Теперь он ничего не принимает.

– Когда?! – почти в голос спросила Нина.

– А когда он закончил прием? – осведомилась Александра.

– Господи, да вам-то это зачем? – простонал Богуславский. – Не помню, месяц назад, чуть больше. Неважно. Вы мне за этим звоните? Я думал, что-то случилось. Не переживайте за него, всего хорошего. Может быть, завтра приеду.

Александра растерянно смотрела на замолчавший телефон. Нина гневно выдохнула:

– Пусть он ему не брат, но ведь человек мучается! Что значит заварите крепкого чаю?! Жора месяц назад слез с метадона, а ломка после этой гадости как раз продолжается несколько недель! Этот препарат очень долго остается в тканях организма.

– Что нам делать?

Нина молча направилась на кухню, Александра последовала за ней. Жора все так же сидел на коробке, прижав ко рту кухонное полотенце и содрогаясь всем телом.

– Плохо? – склонилась над ним девушка. Теперь в ее голосе слышалось участие. – Давай мы тебя в спальню отведем. Сам ведь не дойдешь?

Жора что-то буркнул в полотенце и со второй попытки встал. Парня покачивало, приходилось поддерживать его под локти с двух сторон. Добравшись до лестницы, он вцепился в перила и, подтягиваясь, дотащился до второго этажа. Дверь в комнату напротив кабинета Богуславского была распахнута. В проеме виднелась такая же массивная деревянная кровать, как в маленьких шале. Белье было скручено в комок, подушки валялись на полу. Александра остановилась на пороге, наблюдая за тем, как Жора походкой лунатика подбирается к постели, поддерживаемый Ниной. Он рухнул на бок, подтянул к животу ноги и замер в позе эмбриона. Лица, скрытого спутанными волосами, было не видно, но по частой дрожи, сотрясавшей худое тело, можно было судить о страданиях, которые испытывал парень. Его словно хлестал невидимый бич.

Нина подобрала подушки, подсунула одну под голову Жоре, поправила, как могла, простыни, прикрыла своего подопечного одеялом. Вид у нее был серьезный и негодующий. Она хмурилась. В комнате сгущались сумерки, солнце ушло за лес.

– Свет, – сдавленно попросил Жора.

Нина включила маленькую лампу на комоде. Свет, процеженный через зеленый матерчатый абажур, придал комнате то, чего в ней в помине не было, – покой и уют.

– Никому там не говорите, – снова послышался глухой голос. – Само пройдет.

Нина молча развела руками, встретилась взглядом с Александрой и покачала головой. Между бровей у нее залегла морщинка. Сейчас девушка выглядела намного старше своих двадцати пяти лет.

– Что тебе принести? – спросила она парня, склоняясь над постелью.

– Чаю с лимоном, – пробормотал тот. – Сладкого, с сахаром. И книгу, мне легче становится, когда я читаю.

– Какую? – Александра подошла к комоду, на котором рядом с лампой громоздились неровные стопки книг. Она пробежала взглядом корешки с названиями. Мифология, мистика, классика. Она обернулась и повторила: – Какую книгу?

– Мильтон, – последовал ответ. – «Потерянный рай».

Александра взяла томик с закладкой – он лежал отдельно, и положила на тумбочку рядом с кроватью. Взглянула на незашторенное окно. Небо, быстро терявшее последние следы солнечного присутствия, стало зеленым, как вода в зацветшем пруду. Маленькие острые звезды появлялись одна за другой, по мере того как темнел небосвод. Жора лежал неподвижно и дышал ровно.

Нина приложила палец к губам и указала на дверь. Когда они вышли на площадку, девушка прошептала:

– Если завтра он снова будет на ногах, я смогу сказать, что была свидетелем чуда. Человеческий организм – удивительная штука, он функционирует как благодаря чему-то, так и вопреки. Жора сейчас продирается голым через колючую проволоку. У него должны болеть даже кости. А братец его – садист и сволочь!

Александра не стала защищать Богуславского. Ее шокировало насмешливое равнодушие, с которым он отнесся к мучениям парня. «Родственник Жора ему или нет, но он же сам спасал его, тратил время, силы, деньги… Дело ему нашел, от старых дружков оберегает. А сейчас ему будто все равно. Или он привык?»

Нина, словно прочитав ее мысли, добавила, уже берясь за перила:

– Хотя близкие зависимых людей часто становятся такими же бесчувственными. Они выгорают. Их слишком часто обманывают, обворовывают, подставляют. Что ж, если этому вашему Максиму Юрьевичу все равно, то мне и подавно! Отнесем ему чай – и дело с концом! Я видела на кухне в шкафу пачку улуна. Бурда в пакетиках не подойдет.

Пока Нина заваривала чай, Александра убрала со стола. Обмахнула полотенцем столешницу, загрузила посудомоечную машину. Вытащила из кармана часы и с досадой потрясла их:

– Не идут, окончательно сломались.

– Половина пятого, – сообщила девушка. Она отыскала в шкафу большую керамическую кружку, налила в нее крепкий чай, добавила две ложки сахара и ломтик лимона. – А нам еще ужин придется готовить, какой-никакой. Завтра пальцем не пошевелю, клянусь! Наш клей уже в студень превратился, думаю, а мы все еще здесь. Теряем время!

Нина взяла кружку и осторожно двинулась к двери, стараясь не расплескать чай. На пороге, не оборачиваясь, девушка громко произнесла:

– Предлагаю оставить им блюдо с бутербродами и уйти работать. Кому покажется мало, пусть готовит сам!

Александра нашла предложение справедливым. Пока Нина отсутствовала, художница изучила содержимое холодильника. Потом подошла к окну. Совсем стемнело, на синие сугробы возле дома лег желтый прямоугольник света. Весь остальной мир исчез, утонув во тьме. Она не могла различить ни домиков с заколоченными окнами, ни ограды, ни гряды леса. Дом замер в ночи, словно корабль, стиснутый черными льдами.

…Александра искала в кухонных шкафах блюдо, когда вернулась Нина.

– Спит, – сообщила девушка, тут же включившись в поиски посуды. Она мгновенно нашла то, что требовалось, и принялась сооружать незатейливые бутерброды. – Помойте салат, пожалуйста. Организм у него железный! Я уже начинаю верить, что завтра он будет на ногах.

Нина унесла блюдо бутербродов, декорированное салатными листьями, в столовую и вернулась:

– По крайней мере, не смогут сказать, что их не кормили. Давайте пойдем к себе, сил нет на них смотреть.

Она быстро уложила в пакет перекус для них самих, все те же бутерброды и два яблока. Александра отнесла в столовую стопку тарелок и одноразовые стаканы. Чашки были в мойке, а других она не нашла. В камине потрескивали дотлевающие угли. В окна неподвижно смотрела ночь. Нина включила верхний свет, и над столом в люстре-колесе зажглось восемь электрических свечей.

– Колядник, – скривила губы Нина. – Символ вечного возрождения, как говорит этот несчастный, который корчится там, наверху. Что за существо такое – человек? Ведь Жора живой мертвец, а все еще во что-то верит. Знаете, он мне вчера процитировал Виктора Гюго. Человеческая душа, говорит, единственная птица, которая бережет собственную клетку. Начитанный.

– Интересный парень. – Александра застегивала куртку.

– Только не жалейте его. – Нина тоже одевалась. – Жалость не нужна. Сколько бы он ни продержался в ремиссии, ему всегда нужно будет только одно. И однажды он не выдержит, потому что реальная жизнь не предложит ему того, что давали эти яды. А если выдержит…

Девушка накинула капюшон и взяла со стола пакет с бутербродами.

– Тогда он войдет в микроскопический процент завязавших окончательно.

– Откуда ты все это знаешь? – поинтересовалась Александра уже на крыльце. – В мединституте проходили?

Мороз заметно упал, в безветренном воздухе медленно вращались редкие крупные снежинки. Нина протянула руку ладонью вверх и поймала одну.

– Нет, – ответила девушка, ловя вторую снежинку. – Но у меня был знакомый… Еще на первом курсе. Потом его отчислили за это вот самое. Идемте работать!

Она первая спустилась с крыльца и двинулась по дорожке к шале Александры. Снег роился в воздухе все гуще, постепенно заштриховывая все, что еще можно было различить: домики с освещенными окнами, машины на площадке у въезда, дорожки, разбегавшиеся от главного здания во все стороны. Александра шла опустив голову, чтобы снег не попадал в лицо, и поэтому не сразу заметила фигуру, стоявшую на крыльце одного из шале и махавшую ей рукой. Она обернулась только на голос.

– Саша? – крикнул Аристарх. – Зайди на минутку, пожалуйста!

* * *

В комнате было прохладно. Угли в камине лежали черной грудой, в которой не мелькало ни искры. На улице потеплело, и стены отдавали накопленный холод вовнутрь. Аристарх шагал из угла в угол, не снимая куртки, дуя на озябшие пальцы. Светланы не было видно.

– Почему ты не топишь? – Александра сразу подошла к камину и, взяв кочергу, разворошила угли. – Бесполезно… Надо заново разводить огонь.

– А кто этим будет заниматься? – осведомился Аристарх. – Я работаю у Лены с Сергеем, Света сидит у детей. Конечно, огонь погас.

– Ночью замерзнешь, – предрекла художница.

– А я не собираюсь оставаться тут на ночь, – ошеломил ее Аристарх. – План работ мы составили полностью, теперь надо ехать в Москву закупаться. Дня на три-четыре, не меньше.

– То есть ты уезжаешь? Прямо сейчас?

– Мы уезжаем. – Аристарх взял со стола телефон и коснулся экрана. – Мы с Леной, и желательно поскорее. Пока дорогу не замело. Обещают сильный снегопад всю ночь.

Александра недоверчиво уточнила:

– Вы с Еленой уедете, а Сергей останется?

– Да, он уже рисует, – кивнул дизайнер. – Лена ему все втолковала, будет сделано как надо. Хорошо бы, конечно, показать проект хозяину, но этот Богуславский какой-то неуловимый. Появится, исчезнет, а зачем приезжал – непонятно… Только с тобой и общается. Короче, мы едем.

Александра не любила, когда интересовались ее личной жизнью, и не любила интересоваться чужой. Художница считала, что есть вещи, которые не выносят посторонних взглядов. Но на этот раз не выдержала.

– А Света едет? – спросила Александра. – Она же обычно помогает тебе закупаться.

Аристарх, углубившийся в телефон, поднял голову:

– Ну что ты! Сейчас ее помощь не нужна. Я ей сказал, что должен выехать в Москву, она даже не ответила. Слушай…

Он в упор уставился на собеседницу, словно осененный яркой мыслью.

– Ты же близко общаешься с Богуславским? Это заметно.

– Да вовсе нет, мы обсуждаем рабочие вопросы! – не вполне искренне запротестовала художница.

Аристарх поднял ладони, отгораживаясь от ее оправданий:

– Ладно-ладно, мне-то что! Я вот подумал… Ты не могла бы подкинуть ему мысль спровадить отсюда лишних людей? Тех, кто ничего не делает?

– Свету и твоих сыновей? – уточнила Александра.

– Сама посуди, чем они тут занимаются? – вопросом ответил Аристарх. – Едят три раза в день всякую дрянь, сидят у камина, смотрят в телефоны и киснут. Мальчики еще пригодятся в качестве грубой рабочей силы, передвинуть что-то, перетащить… Их можно оставить. Но Света…

– А Света не уедет, – отрезала Александра. – Ты же ее знаешь. И должна сказать, Максим уже говорил со мной на эту тему. Он собирался отправить в Москву Свету и всех ваших детей, но Нину я отстояла, как свою помощницу. А потом отговорила отправлять остальных.

Аристарх трагически поднял брови:

– Зачем?!

– Я боялась, что Света выставит ультиматум и увезет тебя с собой, – честно ответила художница. – И ты останешься без заказа, хозяин без дизайнера, да и я, скорее всего, сяду на мель.

Аристарх стоял заложив руки в карманы, склонив голову набок и глядя в пространство. Наконец, медленно, без выражения проговорил:

– Вот как ты меня видишь… По-твоему, меня можно просто увезти. Как грудного младенца в переноске.

– Я не то хотела сказать, – вздохнула Александра. – Извини. Но я много лет вас знаю, и решения всегда принимала Света.

– Я тоже их принимал! – резко ответил Аристарх. Теперь он смотрел прямо в глаза Александре, и его взгляд, обычно мягкий и даже застенчивый, ничего доброго не обещал. – И часто! Но почему-то никто этого не замечал!

– Прости еще раз. – Александра подошла к камину, чтобы больше не встречаться взглядом с Аристархом. – Давай все-таки разведу огонь. Я быстро.

– Незачем, – раздалось у нее за спиной. – Ты мне и так удружила. Вот что, надо открыть ворота, а пульт, как я понимаю, у сторожа. Можешь его позвать через полчаса?

– Жора заболел, – не оборачиваясь, ответила Александра. – Лежит и встать не может.

Присев перед очагом на корточки, художница укладывала дрова в виде шалашика, попутно обдирая бересту с березовых поленьев. Бересту она уложила в центре шалашика, взяла каминные спички с полки, и через несколько секунд вспыхнул огонь. Береста корчилась, шевелилась, как живая, сухие дрова немедленно занялись.

– Ну так пусть даст пульт, я сам открою, – раздраженно бросил Аристарх.

– Сейчас зайду к нему. – Александра выпрямилась и отряхнула колени. – Уверен, что это разумно? Выезжать на ночь глядя, когда вот-вот повалит снег?

– Надо делать закупки, – сухо ответил дизайнер. – Жора твой заболел некстати! Я хотел, чтобы он расчистил дорожки к тем двум шале, которые недостроены. Здесь нет помещения под склад, а нам начнут доставлять мебель и материалы. Какое-то время все это надо будет где-то хранить. Мы решили использовать эти пустые дома.

– Я ему скажу, – пообещала Александра, подходя к двери и берясь за ручку. Приоткрыв дверь, обернулась: – Прости, я действительно не должна была вмешиваться.

– Ты просто считаешь меня тряпкой и подкаблучником. – Губы Аристарха кривились в нервной усмешке. – Как и все! Но ты увидишь, что это не так!

– Уже вижу, – тихо ответила художница и вышла на крыльцо.

Снегопад усилился. Лес все яснее обозначался в темноте, словно прорисованный белой гуашью на лиловой бумаге. Заметно посветлело, и, когда Александра ступила на дорожку, ведущую к главному шале, ее шагам ответила тишина. Дорожки успели покрыться слоем пушистого снега и больше не скрипели под ногами. «Аристарх сошел с ума, – художница шла торопливо, надвинув капюшон на брови, то и дело вдыхая носящиеся в воздухе снежинки. – Они застрянут, дорогу сейчас заметет». Александра взглянула в сторону своего шале. Окна первого этажа были освещены, из трубы рвался дым. Больше всего ей хотелось бы оказаться там и приняться за работу. Однообразные приемы, применявшиеся для грунтовки холста, отлично успокаивали и избавляли от тревожных мыслей.

Вздохнув, она поднялась по ступеням и потянула на себя дверь главного шале.

За то недолгое время, пока она отсутствовала, в столовой появились сыновья Аристарха. Игнат и Иван стояли у стола и без особого энтузиазма рассматривали блюдо с бутербродами. На кухне раздавался грохот посуды. Там, очевидно, орудовала Светлана.

– Добрый вечер, – почти хором поздоровались молодые люди.

Александра улыбнулась им. Ее забавляло их удивительное сходство. Аристарх как-то сказал ей, что в детстве называл сыновей Труляля и Траляля, в честь героев «Алисы в Зазеркалье».

– Привет, – ответила она, направляясь к лестнице. – Мама на кухне? Ей придется заняться ужином, если хотите что-то кроме бутербродов. У меня работы полно, а больше некому.

На кухне что-то загремело – судя по звуку, на каменный пол уронили большую стальную кастрюлю. Александра поспешила подняться на второй этаж.

Она постучала в дверь спальни и, не получив ответа, вошла. Жора лежал все в той же позе, на боку, поджав колени к груди, и в слабом свете лампы под зеленым абажуром художница скорее не разглядела, а почувствовала, что его глаза открыты.

– Как вы себя чувствуете?

Задав вопрос, она немедленно поняла, насколько это глупо прозвучало. «Сколько слов мы говорим зря», – подумала Александра, склоняясь над постелью.

– Принести еще чаю? – спросила она, но тут же увидела, что кружка с чаем стоит нетронутая на тумбочке в изголовье. Рядом лежал томик Мильтона.

– Не надо, – пробормотал Жора. – Ничего не хочется. Провалился, а теперь проснулся и больше заснуть не могу. Обычно к утру проходит.

– Пошел снег, валит все сильнее. – Александра выпрямилась и взглянула на окно. В стекла толкались пушистые крупные хлопья. – Сейчас заметет дорогу до шоссе. Вас точно не надо отвезти в больницу? Пока это возможно.

– Не надо меня никуда везти. – Парень выпростал из-под одеяла дрожащую руку и отвел со лба спутанные волосы. Его голубые глаза казались черными, так расплылись зрачки. – Сейчас уже полегче. Справлюсь сам.

– Вы просто герой, – искренне ответила Александра. – А я к вам по делу. Тут Аристарх, наш дизайнер, хочет выехать в Москву, закупать мебель и ткани. Вы можете открыть ему ворота? То есть я имела в виду, можете дать мне пульт и показать, куда нажать? Сами-то лежите, лежите.

– Откройте ящик, – Жора указал на верхний ящик комода. – Возьмите пульт.

Александра последовала его указаниям и достала пульт из ящика. Попутно она успела заметить там несколько тетрадей, разорванный пакет с кофейными карамельками и сиреневую вязаную шапку с помпоном, явно женскую.

– Вот, смотрите. – Жора приподнялся на локте, опираясь о подушку, и взял протянутый ему пульт. – Видите, на экране вверху значок – закрытый замок?

– Вижу, – вгляделась Александра. – Значит, ворота закрыты.

– Совсем не это, – усмехнулся Жора. – Это значит, что пульт заблокирован. Можете жать на какие хотите кнопки, ворота не откроются.

– Так разблокируйте! – недоуменно ответила Александра.

– Я не могу этого сделать, пульт блокирует Максим, со своего смартфона. Когда мы никого не ждем, например. Ну и в разных других случаях. Он его сегодня утром заблокировал, когда уезжал. Код только у него, и он его все время меняет. А я просто жму на кнопку «Open».

Александра с полминуты усваивала услышанное. Потом почувствовала, как к щекам приливает кровь.

– Вы хотите сказать, он нас тут запер? – медленно произнесла она.

– Максим так делает для безопасности, – туманно пояснил сторож. – Можно ему позвонить, он снимет блок. Но ехать в такую погоду не советую. Тут нужен внедорожник, а у вашего Аристарха «тойота» на низком ходу и резина – барахло, всесезонка, я обратил внимание. Он сядет брюхом в сугроб.

– Ну, пусть сядет, это его личное дело, – сердито ответила художница. Александру ничем нельзя было разозлить так, как покушением на ее свободу. – Немедленно позвоните Максиму!

Жора уселся и достал из кармана жилета мобильный телефон. Набрав номер, послушал и покачал головой:

– Отключен или вне зоны. Бывает. Да и снег идет, тут сразу связь ухудшается.

Александра задохнулась:

– Что? Он нас запер и выключил телефон?!

– Это временно, – попытался успокоить ее парень. – Через пару часов Максим сам свяжется со мной. Он всегда звонит вечером узнать, как дела.

– Через пару часов дорогу заметет, и Аристарх не проедет!

– И не надо никуда ехать в такую погоду. – Жора заметно приободрился, словно разговор придал ему сил. Взяв кружку, осушил ее, жадно глотая холодный сладкий чай. – Завтра к полудню трактор проедет и все расчистит.

Александра понимала, что парень говорит разумные вещи и что желание хозяина отеля полностью контролировать ситуацию вполне естественно, учитывая прошлое сторожа. Но само осознание того, что она заперта, как в тюрьме, доводило ее до белого каления. Александра тоже попробовала набрать номер Максима – безрезультатно. Художница подошла к окну и остановилась, глядя, как к стеклу ласкается снег. «Какая-то унизительная ситуация. Но ехать сейчас действительно нельзя».

Она обернулась и обнаружила, что Жора спустил ноги в тяжелых ботинках на пол. Парень подтянул краги из коровьей шкуры, достал из ящика тумбочки гребень и принялся расчесывать волосы. Вид у Жоры был изнуренный, но он уже не походил на умирающего.

– Значит, заперты? – повторила она.

– Да ничего страшного, – отыскав в карманах жилета резинки, парень собрал волосы в два хвоста. – И какую мебель собрался покупать ночью ваш дизайнер? Просто хочет удрать от своей женушки.

– Его жена сейчас громит вашу кухню, – постепенно успокаиваясь, предупредила Александра.

Жора, с трудом утвердившись на ногах, отмахнулся:

– Тут ничего моего нет, все принадлежит брату.

И, перекинув хвосты на грудь, с иронией добавил:

– Как и я сам. Без его помощи я никто. Да у него часы стоят больше, чем я весь! Чего они только не показывают – время восхода солнца, заката, длину светового дня… Целая обсерватория.

Неуверенно, полуприседая и волоча ноги, парень двинулся к двери. На пороге остановился:

– Я буду звонить Максиму каждые полчаса. Может, дозвонюсь. Но если ваш приятель застрянет на дороге, откопают его не скоро.

– Погодите. – Александра подошла к нему. – Я хотела кое о чем спросить. Вообще, это волнует Нину, не меня, но она почему-то молчит.

– Загадочно! – Жора растер ладонью припухшие красноватые веки и часто заморгал. – Голова болит. Так что случилось?

– Вчера вечером она нашла на кухне, в углу, за коробками, какие-то странные тряпки. – Александра слегка задохнулась. Она разволновалась, к своему собственному удивлению. – Изрезанные, в крови. Нина убеждена, что это кровь.

Жора вопросительно смотрел на нее, ожидая продолжения. На его лице не отразилось ни смятения, ни любопытства. Он просто ждал.

– Там узлы, и у Нины такое впечатление, что кто-то… – Александра подыскивала слова и, наконец, решилась: – Кто-то был связан этими тряпками и пытался вырваться. Это те самые одноразовые голубые фартуки, в которых вы готовили еду.

Повисла пауза.

– Непонятно, – произнес наконец парень. – Ничего об этом не знаю. Тут столько разного барахла! Что-то от стройки осталось, что-то после привезли.

– Но вы говорили, что все коробки прибыли уже после того, как уехали рабочие, – уточнила Александра. – Кто здесь бывал с тех пор?

Жора покачал головой:

– Никого не было. Максим привозил продукты, и все. Спросите его.

– Ну, спрошу. – Александра снова достала телефон и взглянула на экран. – А теперь нет связи.

– Конечно, нет! Посмотрите, что творится. – Жора указал на окно. – Завтра придется весь день чистить снег.

Ступив на площадку, Александра прислушалась. Внизу, в столовой, было тихо. Она обернулась:

– Кстати, насчет снега. Аристарх планирует превратить нежилые шале во временные склады для мебели. Просил расчистить к ним дорожки. Это возможно?

Парень пожал плечами:

– Почему бы нет?

– И у вас есть ключи от тех шале?

– У меня ключи от всего. – Жора самодовольно похлопал себя по груди. Во внутреннем кармане жилета звякнуло.

Александра взялась за перила, но, спустившись на одну ступеньку, вновь обернулась. Жора все так же стоял в дверях спальни.

– Скажите, а у вас нет ощущения, что вы в клетке? В тюрьме? – спросила она.

– Есть, конечно, – просто ответил парень. – Но это даже смешно. Я сторожу, и меня сторожат.

Внизу хлопнула входная дверь. Перегнувшись через перила, Александра увидела входившую в дом Елену. Когда художница ее окликнула, та перестала отряхиваться от снега и, сбросив шаль на плечи, подняла голову:

– Привет! Все попрятались по своим углам, я вижу. Ужин будет?

– На столе, – лаконично ответила Александра и спустилась еще на несколько ступеней. – Неужели вы с Аристархом собрались в Москву?

– Д-да, – с запинкой подтвердила Елена. – У нас запланированы закупки…

– С этим придется повременить. – Александра спустилась в столовую, заглянула в кухню. Везде было пусто. – Дорогу замело, и к тому же без хозяина нельзя открыть ворота. Он заблокировал пульт.

– О, господи, – внезапно севшим голосом произнесла Елена. Женщина провела ладонью по раскрасневшемуся лицу, подошла к камину и присела на диван, с отсутствующим видом глядя на огонь, словно позабыв об Александре.

Та осторожно присела рядом:

– Что, это было так важно?

– Если бы вы только знали, до чего мне нужно отсюда уехать, – без выражения ответила Елена.

– По какой причине? Не нравится заказ?

Елена повернулась к ней:

– Сегодня я столкнулась с ней… Шла к нам в шале, а Светлана стояла на дорожке и ждала меня. Разминуться было нельзя. И знаете, что она сказала?

Елена коротко и ненатурально рассмеялась:

– Светлана заявила, что, если я отсюда немедленно не уберусь, она убьет меня. И не шутила. Если бы вы ее видели и слышали, вы бы в это поверили! И…

Женщина вновь провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть след от недавней пощечины.

– Однажды она уже пыталась это сделать, – добавила Елена глухо, чуть слышно.

Глава 7

К десяти вечера все холсты были загрунтованы. Александра и Нина работали практически молча, едва обменявшись десятком слов. К бутербродам и яблокам, принесенным из главного шале, никто не притронулся. Несколько раз Нина откладывала кисть, приоткрывала входную дверь и глядела, как валит снег. Когда она возвращалась к работе, ее лицо было непроницаемо.

– Все, – произнесла наконец художница, поправляя холсты, разложенные на полу в ряд для просушки. – Теперь мы ждем.

– Сколько? – подала голос Нина.

– От двух до пяти дней. От многих факторов зависит. Мне кажется, вторая порция грунта вышла жидковатой.

Александра зашла в ванную комнату, вымыла руки, умылась, взглянула на себя в зеркало. За ее спиной в зеркале отразилась Нина. Художница обернулась:

– Можешь идти к себе. Ты мне здорово помогла, спасибо!

– Нас замело, ведь так? – словно не слыша ее, спросила девушка.

– Верно, но завтра по дороге пройдет трактор и все расчистит. Так сказал Жора.

– У меня телефон не работает. – Нина достала мобильник из кармана толстовки. – Нет связи. Я уже несколько раз перезагружала, не помогает.

– Та же история. – Александра пыталась говорить спокойно, но беззаботный тон давался ей с трудом. – Это из-за снегопада.

– А если что-нибудь случится?

Девушка смотрела на нее так пристально, что от ее взгляда начинала кружиться голова. Александра отвернулась и без всякой необходимости снова вытерла руки полотенцем.

– Что может случиться за несколько часов? – ответила она, не глядя на собеседницу. – Лично я ложусь спать.

Нина молча вышла из ванной, вскоре хлопнула входная дверь. Александра поспешила в комнату и повернула ключ в замке. Включила чайник. Прошлась вдоль разложенных на полу холстов. Прибралась на рабочем столе. Эти простые действия призваны были ее успокоить, но не успокаивали. «Что может случиться? – спрашивала она себя и тут же отвечала: – Да все что угодно».

Александра грызла яблоко, стоя у окна и вглядываясь в мутную молочную тьму, безмолвно сторожившую за стеклом, плодящую призраков. Весь мир скрылся, как холст под белым грунтом, казалось, белизна чего-то ожидала. Это зрелище, которое, в общем, зрелищем и не было, завораживало Александру. Чайник давно вскипел и выключился, от яблока остался огрызок, а она все смотрела в окно как зачарованная.

Звонок мобильного телефона заставил ее содрогнуться. Она бросилась к столу и увидела на ожившем экране имя Мусахова.

– Иван Константинович?! – радостно воскликнула художница. – Надо же, связь появилась!

– Саша, деточка, ты обещала звонить, – с упреком произнес торговец картинами. – Исчезла непонятно где, взяла этот убогий заказ неизвестно у кого… Ты хоть адрес-то теперь знаешь?

Александра заколебалась, глядя на оконное стекло, залепленное снаружи снегом. Она еще никогда не чувствовала так остро изолированность от внешнего мира.

– Саша? – встревоженно повторил Мусахов.

Художница решилась:

– Адреса я не знаю по-прежнему, но мне присылали геолокацию для таксиста. Я найду и перешлю вам. На всякий случай. Вдруг нас тут заметет по самую крышу, а хозяин про нас забудет? Он сейчас в Москве.

Она не совсем искренне хохотнула. Мусахов насторожился:

– Вы там от мира отрезаны, что ли? Ты и те люди, с которыми ты работаешь? Сколько вас?

– Сейчас целая толпа.

– Ну, хоть не одна. – Мусахов немного успокоился, судя про смягчившемуся тону. – Пошли мне эту локацию, я приеду.

– Нет, знаете… – Александра замялась. – Не надо. Все в порядке.

– Я хочу в этом убедиться, – настаивал тот. – Это что, секретный объект?

– Совсем нет, здесь будет отель, – возразила Александра. – Просто хозяин не желает, чтобы на территории появлялись посторонние. И даже если вы пробьетесь через все эти снега, то без разрешения хозяина ворота не откроются. Он их блокирует со своего телефона.

Последнее признание вырвалось у нее само собой. Художница так и не оправилась от шока, испытанного после сообщения Жоры о дистанционно заблокированном замке.

– Деточка, знаешь, что я думаю? – после долгой паузы проговорил Мусахов очень серьезно. – Я думаю, мне нужно немедленно приехать и забрать тебя оттуда. Что это за чертовщина?!

– Иван Константинович!

– Не перебивай! – оборвал ее собеседник. – Ты стряпаешь венки в режиме строгой секретности для какого-то отеля в лесу, а хозяин заблокировал ворота и уехал в Москву. Я все правильно озвучил?

– Ну что поделаешь, такой заказ, такой заказчик, – скрепя сердце ответила Александра. – Я признаю, что все это несколько… эксцентрично, но хозяин не вполне заурядный человек.

– Можно было догадаться, – буркнул Мусахов. – Или тут дело темное, или он ненормальный. А может, и то, и другое.

– А может, ни того и ни другого! – парировала художница. – Он доверяет мне, обращается вполне любезно и способен на диалог. Это не какая-нибудь свинья-копилка, как оно бывает, а человек. Не без причуд, согласна, но вполне адекватный. Я очень рада, что вы дозвонились, рада вас слышать, но прошу не приезжать сюда без моего приглашения, Иван Константинович. Мне хорошо платят, и работа несложная. Скоро я сама приеду в Москву и обязательно к вам загляну.

Она остановилась, слушая повисшую в телефоне тишину. Наконец, Мусахов отозвался.

– Может, ты и права, – неохотно выговорил он. – Может, все в порядке, а я уже из ума выживаю… Холст этот проклятый всколыхнул всю муть со дна… Я же тебе какой холст-то продал? Это же после моего приятеля остался кусок, тот самый лодзинский, который он из Польши со склада выписывал. Когда я на него в подвале наткнулся, меня аж передернуло, будто покойника увидел. И с той минуты мне покоя нет. Я тебе проклятую вещь всучил. Этот холст и свел его в могилу…

Торговец картинами замолчал. Александра взяла со стола кусок холста, оставшийся после обтяжки подрамников, перевернула ткань и провела пальцем по черным буквам на клейме. «М.А.Винеръ, – машинально прочитала про себя художница. – Лодзь». Холст остро пах подвалом, и теперь она понимала, что ей напоминает (и всегда напоминал) этот запах, прелый, острый и едкий, запах тления в могильной тьме. Александра отдернула руку и вытерла ее о куртку.

– Лучше бы мне ошибиться, – снова подал голос Мусахов. В телефоне потрескивали помехи, и Александра различала слова все хуже. – Звони… Что…

Когда речь собеседника окончательно превратилась в кашу, художница прервала разговор и предприняла попытку перезвонить. Но телефон, внезапно поймавший сеть, теперь отказывался откликаться, сколько она его ни перезагружала. Александра отыскала сообщение от Аристарха, в котором он выслал ей геолокацию отеля для таксиста, и переслала его Мусахову. Сообщение не ушло, рядом появился статус «ожидает отправки».

Художница отложила телефон, заварила чай из пакетика, подкинула дров в камин. Еще раз проверила, заперта ли дверь. Поднялась в спальню и, не раздеваясь, забралась в стылую постель. Простыни и подушка показались ей влажноватыми, и Александра сжалась в комок, чтобы согреться. Она закрыла глаза, и перед ней возник огромный колядник – отель, спланированный по принципу солярного знака. Балансируя на грани яви и дремоты, Александра пыталась представить вид на отель сверху, как если бы его снимал дрон. «Если Жора расчистит еще две дорожки к тем домикам, получится почти идеальный круг. Сколько же ему завтра снега убирать… А парень чуть жив. Мы заперты здесь, и нас заносит снегом… Снегом…»

* * *

Снегопад прекратился на рассвете. Когда Александра ближе к девяти утра подошла к окну, в воздухе лениво порхали отдельные снежинки. Небо оставалось плотно обложенным тучами, и лишь по слабому сиянию над грядой леса можно было догадаться, где восходит солнце. Она чуть приоткрыла окно, и ей показалось, что снаружи теплее, чем в спальне, совершенно выстывшей за ночь.

Забеспокоившись о холстах – резкие перепады температур были им противопоказаны – Александра торопливо спустилась в столовую. В камине остался лишь пепел, частично сохранивший форму прогоревших дотла поленьев. Когда она ударила по нему кочергой, не появилось ни единой искры. Но каминная плоская труба была еще горячей, и в комнате стояло убаюкивающее ровное тепло.

Присев на корточки перед одним из холстов, Александра краем ногтя провела по грунтовке у самого подрамника. Остался слабый след, клеевой грунт еще не схватился. Предстояло самое сложное – ждать, когда можно будет продолжать работу. Свободное время тяготило Александру сильнее всего. Пустота неизбежно заполнялась мыслями, от которых ей становилось не по себе. Обычно художница думала о будущем. Как долго она сможет тянуть свое бесприютное существование, скитаться по съемным углам, сносить безденежье, хроническое, несмотря на свою востребованность и наработанную клиентуру… «Я всю жизнь жила одним днем, говорила себе, что завтрашний день никому из нас не обещан, – поднявшись, художница подошла к окну, разглядывая заметенную дорожку от своего шале к главному дому. – И вот земную жизнь прошла уже до половины и даже больше. И очутилась в сумрачном лесу…»

Отсюда главное шале было видно с торца. Александра гадала, отправиться ли ей туда или позавтракать у себя, когда на краю веранды появилась фигура в красной куртке и желтой шали, наброшенной на голову. Женщина смахнула снег с перил и облокотилась на них, глядя на лес. «Елена. Не хотела бы я оказаться на ее месте. Светлана не шутила. Надеюсь, Сергей где-то рядом».

Словно в ответ на ее мысли рядом с Еленой возникла мужская фигура. Но это был не Сергей. Рост, сложение, белоснежные волосы… Высокого, статного Аристарха невозможно было спутать с упитанным, коренастым супругом Елены. Он встал рядом с женщиной и, судя по всему, что-то ей говорил. Та отвечала, не поворачивая головы. Из их ртов вырывался пар.

У Александры появилось чувство, что она подсматривает. Художница собиралась было отойти от окна, но вдруг заметила на веранде третью фигуру. В дальнем углу, у самой стены, застыл человек. Аристарх стоял к нему спиной, Елена в профиль, и оба были слишком поглощены беседой, чтобы заподозрить, что они не одни. А их соглядатай (мужчина или женщина, Александра понять не могла) был так неподвижен, что художница начала думать, что ошиблась и приняла тень за человека.

Внезапно, нагнувшись, Аристарх приобнял Елену за плечи. Это был жест утешения, так успокаивают обиженного ребенка. Елена спрятала лицо в ладонях и, содрогаясь, качала головой. Она плакала. Аристарх, все так же обнимая Елену, повел ее в дом. Когда он открыл дверь, тень в углу была в паре метров от них, но никто ее не заметил.

Дверь за ними закрылась. Александра все так же стояла у окна, не спуская взгляда с тени в углу веранды. «Я ошиблась, – говорила она себе. – Мне ли, как художнику, не знать, что светотень иногда шутит странные шутки. Там никого нет». Она уже хотела отойти от окна, как тень вдруг сползла по стене и пропала за перилами, словно присев на корточки. Александра содрогнулась.

…В дверь постучали, и художница едва не подскочила. Подойдя к двери, она осторожно спросила: «Кто?»

– Это мы, снеговики, – раздался веселый голос Нины.

Выдохнув, Александра открыла дверь. На пороге стояли Нина и Жора. В каждой руке у Нины было по лопате, Жора был вооружен скребком.

– Аврал, – сообщила девушка. Ее смуглое лицо, от природы бледное, слегка разрумянилось. – Нас по уши замело. Жора в одиночку не справится. Ваня с Игнатом уже чистят, и этот дяденька, муж Лены, тоже. А вот отец куда-то запропал. Пойдете с нами?

– Пойду, конечно. – Александра быстро оделась, натянула шапку и вышла на крыльцо. – Давай лопату.

– Мы никого не принуждаем, – предупредил Жора. – Кто отказался, тот отказался.

– А кто отказался? – осведомилась Александра.

– Мама, конечно. – Нина сошла с крыльца и огляделась. – Я была у нее час назад, она сидит у камина, смотрит на огонь, едва отвечает. И я пока нигде не встретила отца и Лену. Может быть, они в большом шале?

Александра отвернулась в сторону, чтобы девушка не рассмотрела выражения ее лица. Свои чувства художница скрывала неважно.

– Так и давайте копать в сторону большого шале. – Она отбросила в сторону первую лопату снега.

– Я с вами, – мгновенно присоединилась к ней Нина и отбросила снег в другую сторону.

– А я пойду сзади, дочищать, – сказал Жора. – Получится такая красота, увидите! Очень люблю чистить снег.

– Тогда ты счастливчик, – обернулась Нина. – Я слышала прогноз. К вечеру снова ожидается снегопад.

* * *

Ближе к полудню, совершенно вымокнув и измотавшись, все трое сидели у пылающего камина в большом шале. Мокрую обувь поставили сушиться к каминной решетке, и Жора всем раздобыл шерстяные носки.

– Какое приключение! – Нина казалась совершенно счастливой. – В жизни не чистила снег, а это весело, оказывается! А вот братьям не понравилось.

Они столкнулись с Игнатом и Иваном на одном из лучей. Те работали добросовестно, но у них был вид невинно пострадавших людей. Сергей вспахивал целину, как хороший трактор, вскоре к нему присоединилась Елена. Она издали помахала Александре, та приветственно взмахнула лопатой. Аристарх явился последним, с неожиданной стороны – он вышел из-за угла большого шале. Взял широкую лопату и двинулся в сторону последних нерасчищенных участков. Даже его спина выражала желание остаться в одиночестве. Аристарх был без шапки, и казалось, что его волосы заметены снегом.

– Пап, ты простудишься! – крикнула ему вслед Нина. Но поднимавшийся ветер унес ее слова в сторону.

…А теперь они грелись, усевшись в ряд на кожаном диване, и строили планы на обед.

– Предлагаю омлет, – сказала Александра. – Это самое сложное, что я могу приготовить, зато делаю это хорошо.

– Да, огромный омлет! – воодушевилась Нина. – Я видела на кухне гигантскую сковородку.

– Я согласен на все, кроме пиццы, – заявил Жора, поднимаясь с дивана. – Идемте посмотрим, что найдется в холодильнике. Яйца точно есть.

Огромная сковорода была забракована, с ней побоялись связываться. В результате готовили несколько омлетов среднего размера. Александра с Ниной орудовали миксером, крошили лук, натирали сыр… Девушка вновь облачилась в голубой одноразовый передник, при одном взгляде на который у Александры испортилось настроение. Она сразу вспомнила о загадочных тряпках в пакете, который предъявила ей Нина, а художница не любила загадок без отгадок.

В столовой уже слышались голоса. Выглянув туда, Нина громко сообщила, что сейчас все будут накормлены. Вернувшись, с иронической улыбкой заметила:

– Все-таки труд сделал человека сами знаете из кого. Веселые, смеются… А то прямо как на поминках сидели. Отец, правда, молчит и на огонь смотрит. Прямо как мама. Она не пришла, кстати.

– Может, сходишь за ней? – предложила Александра, без особого, впрочем, энтузиазма. – Она же без обеда останется.

– Не пойду, – спокойно ответила Нина, доставая с полки очередное блюдо, на которое Александра осторожно стряхнула с наклоненной сковороды омлет. – Ну, все, это был последний.

…Нина заметила верно – совместный труд всех объединил. За столом было шумно, оживились даже тихие обычно Игнат с Иваном. Братья поедали омлет, подталкивая друг друга локтями, как делали, вероятно, в детстве. Сергей громко рассказывал анекдоты, часть из которых даже показалась Александре смешной. Елена ела сосредоточенно, не сводя глаз с тарелки. Аристарх к еде не прикасался. Он так пристально и неподвижно смотрел на блюдо, стоявшее посреди стола, что Александра тоже туда посмотрела. Омлет с этого блюда уже исчез. Кто-то звякнул ножом о тарелку, Аристарх резко дернулся. Полуприкрыв глаза, он откинулся на спинку стула.

– А что же, Ниночка, мама ваша не пришла? – осведомился Сергей.

– Не хочет есть, наверное. – Нина даже не взглянула в его сторону, и полушепотом обратилась к Александре: – Терпеть не могу, когда меня называет Ниночкой посторонний человек.

– Понимаю, – ответила художница, вновь взглянув на Аристарха. Теперь тот сидел с закрытыми глазами. – Отец твой, кажется, очень устал.

– Папа? – Нина повернулась к отцу. – Пап, ты спишь?

– Почти, – ответил тот, отодвигаясь вместе со стулом и поднимаясь – Простите, не могу составить компанию, засыпаю сидя. Наработался, годы уже не те.

– Какие годы, пап? – возмутилась девушка. – Пятьдесят девять всего.

На губах Аристарха появилось что-то похожее на улыбку, но взгляд его черных глаз остался неподвижен. Проходя мимо дочери, он коснулся ее плеча, затем остановился за спинкой стула Александры. Та повернулась к нему, с тревогой вглядываясь в его застывшее лицо.

– Что-то случилось? – шепнула Александра.

– Устал, – так же шепотом ответил Аристарх. – Смертельно устал.

Он вышел из шале, на ходу натягивая куртку, задев плечом дверной косяк. Когда за ним закрылась тяжелая дверь, Елена подняла, наконец, глаза от тарелки, словно именно присутствие Аристарха мешало ей это сделать.

– А папа ваш, Ниночка, сегодня что-то тихий-тихий, – вновь обратился к Нине Сергей.

Девушка смотрела на него долго и без всякого выражения, затем снова взялась за вилку. Но Сергей не унимался.

– Да и вы, Ниночка, что-то неразговорчивы. Задумались о чем-то? Или, – игриво уточнил он, – о ком-то?

На этот раз девушка ответила, правда, обращалась она не к назойливому собеседнику, а к люстре в виде колеса.

– Я думаю о том, что на Земле живет более миллиона видов разных насекомых, – неторопливо произнесла Нина. – А это более половины всех известных человеку живых организмов.

Сергей опешил. Его жена снова разглядывала свою тарелку.

– И что? – спросил он после затянувшейся паузы. – Что вы имели в виду?

Александра с удовольствием отметила, что на этот раз обошлось без «Ниночки».

– А еще, – продолжала девушка, не сводя взгляда с люстры, – когда мы говорим, что чье-то поведение неприемлемо, мы не должны забывать о том, что поведение человека есть уникальный продукт взаимодействия психотипа с окружающей средой. Только и всего.

Сергей побагровел. До него наконец дошло, что над ним издеваются.

– Ну и характер у вас, – он пытался скрыть свою злость под шутливым тоном. – Не позавидуешь вашему будущему мужу.

– А что такое характер? – спросила Нина люстру. И поскольку люстра скромно молчала, продолжила: – Характер – это социальная маска, их набор. Он формируется системой запретов, образованием, воспитанием, табу. И только в минуты агрессии человек показывает свое истинное лицо. Жора, пойдем кофе варить.

Жора, на этот раз сидевший за столом со всеми, неприкрыто веселился и даже слегка приплясывал на стуле. Глядя на него, Александра не могла поверить, что вчера видела парня раздавленным, почти умирающим. Он поднялся и отправился на кухню вслед за Ниной, вид у него был чрезвычайно довольный.

– А где твой трактор? – крикнул ему вслед окончательно выведенный из себя Сергей. – Ты говорил, что ровно в полдень по дороге пройдет трактор и все расчистит. Уже третий час!

Жора остановился на пороге кухни. Обернулся.

– Я это вам от балды сказал, – ответил он. – На самом деле трактор приходит не в полдень и я никогда его тут не видел.

Когда он скрылся на кухне, там раздался хохот. Смеялись двое. Александра сжимала губы, чтобы удержаться, и наконец встала из-за стола.

– Пойду помогу, – почти не открывая рта, сказала она и торопливо направилась на кухню. Там, спрятавшись за дверью, она беззвучно расхохоталась.

– Значит… – Александра вытирала слезы, подходя к Нине и Жоре, которые наливали в кастрюлю воду. – Значит, трактора не существует? Я ведь чуть не поверила! Мы же к вам ехали по расчищенной дороге, могла бы и сообразить…

– А если серьезно, – повернулась к парню Нина, – придет этот трактор или как? Мы же тут в ловушке.

– Разумеется, придет. – Жора подтянул голубые махровые резинки, скреплявшие его хипповские «хвосты». – Но как можно ждать, что ровно в полдень? Я этого тракториста знаю. Он видит по небу, что скоро опять снег повалит, и сидит себе дома на печке. А зачем по два раза чистить? Да и нам беспокоиться нечего. Еды полно, вода своя, провода выдержали, да и генератор имеется. Дров на две зимы.

Осененный внезапной мыслью, парень хлопнул себя ладонью по лбу:

– Дрова! Я же дрова сегодня не возил! Так, все, варите сами, я побежал. Привезу всем по тачке, пока светло. Потом опять буду снег чистить. Хотите – присоединяйтесь, нет – отдыхайте. Остались пустяки.

…Обед заканчивался в полном молчании. Сергей был мрачен, Елена, казалось, унеслась мыслями очень далеко. Парни то и дело переглядывались. Наконец, Игнат, наклонившись над столом, спросил сидевшую напротив сестру:

– Ну а что же все-таки с трактором? Когда дорогу почистят?

Нина со стуком поставила кружку на стол:

– Да я-то откуда знаю? Меня это не очень волнует, мне спешить некуда, дело нашлось. Это вы от безделья с ума сходите.

– Зря мы сюда приехали, – мрачно высказался Иван.

– А вот это была речь умного человека, – заметила Нина. – Ну, на сегодняшний день понятно, чем заняться. Снег чистить. Идемте, пока не стемнело.

Братья беспрекословно поднялись. В семье Сазоновых господствовал матриархат, это было очевидно. Александра тоже встала.

– Я с вами! – ей совсем не хотелось любоваться застывшим лицом Елены и раздраженными гримасами ее супруга.

* * *

В сугроб рядом с крыльцом были воткнуты лопаты и скребок. Все четверо вооружились и стали совещаться. Нина предложила расчистить въездную площадку, к которой даже не приступали. Братья кисло переглянулись.

– Во-первых, зачем? – осведомился Игнат. – Выехать все равно не сможем. А во-вторых, ты видишь, сколько снега?

– Ну да, пусть завтра его будет еще больше, – кивнула Нина. – Вон, посмотри на Жору – трудится, как муравей, хотя знает, что ночью опять будет снегопад.

– Жора мне не указ, – сердито ответил брат. – Интеллект у него, и правда, как у муравья.

Нина сощурилась:

– А ты мог бы запомнить в лицо десять тысяч соседей по району и никогда их не путать? А муравей отличает каждого члена своего муравейника. А ты знаешь…

– Началось. – Игнат перекинул скребок через плечо и направился к сугробам, окружившим площадку перед воротами.

– Мы и на четверть не продвинемся, – бросил сестре Иван, следуя за братом. – И кому это нужно?

– А вдруг кто-нибудь приедет. – Нина, подойдя к краю площадки, вонзила лопату в снег. – Хозяин, например.

– Вот пусть он и чистит, – буркнул Иван, тем не менее начиная работать.

Александра откидывала снег молча, механически, останавливаясь иногда поправить сползавшую шапку. Тогда, оперевшись на лопату, она обводила взглядом огромную территорию отеля, розовеющее снежное поле. Тучи на западе разошлись, и маленькое румяное солнце сонно выглядывало из-под их тяжелой серой перины. Окна в шале полыхали, отражая последние лучи, и казалось, в каждом домике – праздник, в честь которого устроили иллюминацию.

– Будь здесь отец, – Нина тоже остановилась, слегка задыхаясь, – мы бы продвигались скорее. Что он там говорил про свои годы? Да он работает лучше, чем они оба, вместе взятые! Какая муха его укусила?

– А будь здесь Максим, наш хозяин, – рассеянно сказала Александра, наблюдая за тем, как медленно гаснут окна, – он бы обязательно сказал, на сколько минут сегодня прибавился световой день и с какой стороны. У него все это часы показывают.

– Хозяин все-таки маньяк, – усмехнулась девушка. – Солнцепоклонник! Он не астроном и не математик, это ясно, значит, в основе этого хобби остается либо религия, либо идеология. Что одно и то же, в общем. А вы можете ему позвонить?

– Сеть появляется и тут же пропадает. – Александра вынула из кармана куртки телефон. – Я пробовала несколько раз. Пыталась сообщение отправить, не прошло, так и висит.

– У меня то же самое, – кивнула Нина. Она собиралась что-то добавить, но вдруг замерла, повернувшись в сторону ворот. – Слышите?

– Что? – обеспокоенно спросила Александра.

Игнат, пробившийся через сугробы дальше всех, тоже остановился и, склонив голову набок, прислушивался. Теперь Александра и сама различала утробный рокот вдали. Иван воткнул лопату в снег и обернулся к сестре:

– Трактор идет! Он еще далеко, но это точно трактор! Теперь мы сможем уехать!

– Не терпится? – язвительно осведомилась Нина. – А так рвался в бой!

– Разве мы знали, что тут уже набрана команда? – Игнат снова взялся за скребок. – Мать сказала, чтобы мы срочно ехали. Кстати, она не заболела? Я ее с утра не встречал. Надо бы к ним зайти.

Солнце ушло за лес, и тучи затянули слабую световую полосу на западе. Лиловые сумерки затопили огромный двор, чернильным половодьем хлынув через ограду из леса. Иван остановился, снова прислушавшись.

– Он прямо к нам идет, точно! Надо докопаться до нашей машины хотя бы, а от нее до ворот. Чтобы мы задом выехать могли. Я тут сидеть не собираюсь, хватит! Мать психует, отец волком смотрит. Чем мы виноваты?!

– Я должна вас разочаровать, – не выдержала Александра. Ей очень не хотелось делиться подобной информацией, но в противном случае гнев братьев целиком пал бы на ни в чем не повинного Жору. – Сейчас уехать не получится.

Все трое синхронно обернулись к ней.

– Почему это? – спросил Иван. – Грейдер, конечно, навалит снега, но мы откроем ворота и раскидаем его. И спокойно уедем.

– Ворота не откроются, – скрепя сердце ответила художница.

Нина бросила лопату и подошла к Александре. В быстро сгущающихся сумерках ее лицо выглядело зловеще незнакомым.

– Вы что-то знаете, да? – спросила девушка, внезапно осипнув не то от холода, не то от волнения.

– Ворота заблокированы, – призналась Александра. – Блок может поставить и снять только хозяин, со смартфона. А Жора просто нажимает на кнопку, он не знает пароля.

– Что за свинство?! – выдохнул Игнат. Он тоже подступил вплотную к Александре, и она слегка попятилась. – Что этот тип себе позволяет?!

– Он нарушает права человека! – Иван с яростью взмахнул лопатой. – Это называется – «незаконное удержание в неволе»!

– И почему ты не пошел на юридический? – безучастно осведомилась Нина. – От тебя было бы больше толка.

– Почему бы тебе не заткнуться, наконец! – рявкнул выведенный из себя Иван. – А если с матерью что-то случится?! У нее же сердце больное!

Сумерки превратили всех в силуэты с мало различимыми лицами. Александра лишь увидела, как Нина отрицательно покачала головой.

– У мамы здоровое сердце, – так же негромко, без интонаций, ответила она. – Мне надо повидаться с Жорой.

– Мне тоже! – сквозь зубы ответил Иван.

– Нет, – твердо ответила сестра. – Вы будете чистить этот чертов снег, поняли?

И пошла к большому шале. Александра воткнула лопату в снег и последовала за ней. Она предпочла бы услышать, как братья Нины переругиваются, выпуская пар, но за спиной стояла полная ярости тишина.

Когда они взошли на веранду большого шале, под козырьком крыши внезапно вспыхнул мощный прожектор, заливший белым светом всю площадку перед воротами и часть дорожек. Из-за угла дома появился Жора.

Братья Нины, ослепленные и ошеломленные, заметили его не сразу. Лишь когда Жора подошел к крыльцу, раздался резкий окрик:

– А ну, стой!

Парень замер, едва успев поставить ногу на первую ступеньку. Игнат чуть не бегом бросился к нему:

– Ты что творишь?! Хочешь сказать, что не можешь отпереть ворота?! Как же ты нам отпирал?!

– Я… – Жора растерянно оглянулся на Нину и Александру, словно прося у них защиты. – Я не могу отпереть, когда пульт заблокирован. Я не знаю кода. Код почти каждый день меняется, я уже говорил…

Он с надеждой смотрел на Александру. Та кивнула:

– Мы все тут в одинаковом положении.

– Что за чепуха, – процедил Иван. – Ни за что не поверю, чтобы ты не знал кода! Ты, сторож?!

– Код меняется почти каждый день, – втянув голову в плечи, повторил Жора. В его голосе звучала обреченность, как у человека, который заранее знает, что ему не поверят.

Иван собирался ответить, но отвернулся в сторону ворот. Рокот мотора слышался совсем рядом. Первой очнулась Нина.

– Да берите же лопаты, расчищайте дорожку к воротам! Хватит лаяться, он ничего не знает! А трактор через пару минут тут будет! Хоть живому человеку скажете, что мы тут заперты! Телефоны не берут!

Братья бросились к воротам, по дороге хватая лопаты. Жора, секунду поколебавшись, побежал за ними со своим скребком.

– Какие придурки, – вздохнула Нина, глядя им вслед. – Ведь они бы его избили.

– Я думала, братья у тебя тихие… – Александра следила за тем, как три фигуры продвигаются к воротам, оставляя за собой расчищенную дорожку.

– До поры до времени все тихие. – Нина сняла варежки, выданные ей для чистки снега Жорой, и попыталась отряхнуть от снега джинсы. – У братьев половина характера от отца, вторая от матери. И никогда не знаешь, что им в голову стукнет. Ну, скажите, какой смысл наскакивать на этого несчастного доходягу, которому хозяин даже кода от ворот не сообщает? Кстати, вы-то ему верите? Может, Жора нам голову морочит?

Александра не успела ответить – за решетчатыми воротами показался трактор. Он медленно двигался, разбрасывая по сторонам груды снега, и с внешней стороны вал поднялся выше середины ворот. Илья и Иван махали руками, кричали, как потерпевшие кораблекрушение. Жора стоял неподвижно, его поза выражала полный покой. Когда рокот трактора удалился, он снова принялся чистить снег.

Иван развернулся и, увидев сторожа так близко, схватил его за борта цигейкового жилета. Нина слетела с крыльца и побежала к воротам.

– Не трогай его, придурок! Отпусти! – Она с силой ударила брата ребром ладони по предплечью.

Тот отшатнулся:

– Озверела?!

– Не распускай руки! – Нина снова замахнулась, но тут подоспел Игнат и толкнул брата так, что тот сел в сугроб.

– Нинка правильно говорит, – задыхаясь, произнес Игнат. – Не хватало нам тут взаперти еще передраться. Вставай!

Он протянул брату руку.

– Пошел ты! – рявкнул Иван, выбираясь из сугроба. – Сам раскидывай этот чертов снег, я пошел в душ и спать! Ты посмотри, что этот трактор наделал!

Братья продолжали переругиваться, Нина молча слушала, уперев руки в бока. Жора вернулся к чистке снега. Александра осталась стоять на высокой веранде и потому увидела то, чего никто не заметил. За высоким снежным валом, скрывающим обзор, появился черный кузов машины. И эта машина остановилась.

Когда хлопнула дверца, братья разом замолчали и повернулись к снежной стене.

– Жора, ты там? – раздался голос Максима. – Наглухо вас запечатали, ничего не скажешь. Просунь мне лопату.

Жора, ничуть не удивившись появлению хозяина, сунул лопату поверх снежного вала, между прутьями решетки.

– Давай откапывай изнутри, – приказал Максим. – Иначе мне в машине ночевать.

Иван, громко чертыхнувшись, развернулся и демонстративно ушел. Игнат, поколебавшись, взял лопату. Нина вернулась на веранду и, открывая входную дверь, поманила Александру за собой:

– Пойдемте сделаем что-нибудь на ужин. Они же будут голодные, тонну снега перекидали. А Ванька пусть только сунется!

Нина все еще не остыла после стычки с братом, а увидев, что Елена с Сергеем исчезли, бросив на столе грязную посуду, окончательно вскипела:

– Да что это такое?! Он – я понимаю, красномордый козел, но она-то могла бы понять, как мы устанем!

– Во-первых, они тоже снег чистили. – Александра подбросила в камин половину дров, сложенных у решетки, и повесила мокрую куртку на один из прутьев, на другой нацепила шапку, пригладила ладонями слежавшиеся волосы. – А во-вторых, нет такого животного «красномордый козел». Ладно тебе. Не хочешь, не убирай.

В камине послышался треск, словно взрывались петарды. Дрова занялись, и вскоре в трубе раздался блаженный протяжный вой. Нина сняла парку и повесила ее на прутья рядом с курткой Александры. Вместе они убрали со стола, затем изобрели незатейливый ужин.

– Никогда в жизни больше не буду есть пиццу, – поклялась Нина, закрывая дверцу микроволновки. – Если выберусь отсюда, конечно.

– У тебя есть сомнения? – осведомилась Александра, раскладывая на блюде консервированные огурцы и помидоры. – Видишь, Максим вернулся. Зря твои братья паниковали.

– Это они в маму такие паникеры. Ей все время кажется, что может случиться нечто ужасное. Кстати, – встрепенулась девушка, взглянув на большие часы, висевшие над разделочным столом. – Она ведь не обедала. Все понимаю, но объявлять голодовку как-то глупо, по-детски. Если не явится на ужин, я сама отнесу ей пиццу.

Игнат вернулся со двора первым. Стащив куртку, он просто бросил ее на пол возле камина, и вокруг сразу натекла лужа.

– Хоть выжимай, – сообщил он выглянувшей из кухни сестре. – Кормить будете?

– Тебя – да, – ответила Нина. – А Ваньку – нет. Как продвигаются раскопки?

– Этот тип, хозяин ваш, здорово копает, – признал Игнат. – Копает и кроет тракториста последними словами. Оказывается, это он его нанял дорогу убрать, тот не хотел выезжать. Что, говорит, ему стоило проехать еще метров пять и тогда уже под забор все и вывалить? Нет, говорит, это он мне назло сделал, из классовой ненависти. За мои же, говорит, деньги! Это я тебе привожу общий смысл, а слова были другие.

Игнат неожиданно расхохотался. Нина взглянула на него без тени улыбки:

– Ты рано разделся. Сбегай к родителям, позови их к ужину. Мама не обедала, отец тоже ничего не ел. Начнем без хозяина и без Жоры, если что. Пусть откапываются.

Игнат брезгливо, двумя пальцами приподнял мокрую куртку с пола, вздохнул и, поеживаясь, оделся.

– В моей пневмонии будешь виновата ты, – сообщил он, открывая дверь.

– Я же сказала «сбегай», – напомнила бессердечная сестра. – На бегу не замерзнешь.

Нина с Александрой едва успели поставить на стол тарелки и разложить приборы, как Игнат вернулся. Он торопливо стащил куртку и повесил ее перед камином. От мокрой одежды повалил пар.

– Родители не придут? – осведомилась Нина, открывая пачку сока.

– Отец сказал, что никто есть не хочет. – Игнат стоял у камина, протягивая к огню красные руки.

– А мама что сказала?

– Маму я вообще, не видел. Отец предупредил, чтобы я говорил потише, она уже спит наверху.

– В такое время? – девушка замерла с упаковкой картонных стаканов в руках. – Седьмой час! Она не заболела?

Игнат, с наслаждением прижимая ладони к каминной трубе, пожал плечами:

– Про это отец ничего не сказал, но сам он выглядит неважно.

– Я к ним сама пойду, когда…

Недоговорив, Нина подошла к окну. Александра вынесла из кухни две большие тарелки с пиццей, поставила на стол и тоже выглянула во двор.

Ворота медленно раздвигались. Когда они застревали в снегу, Жора делал несколько ударов лопатой. Наконец, решетка отошла полностью, и черный внедорожник, подскакивая, втиснулся на площадку, расчищенную лишь на треть. Распахнулась дверца, из салона прямо в сугроб выпрыгнул Богуславский. Судя по жестикуляции, он употреблял пышные цветистые выражения.

– Так тебе, – злорадно прокомментировал Игнат, стоя у окна рядом с сестрой. – Нина, садимся, есть хочу – умираю.

Александра исчезла на кухне. Вынимая очередную пиццу из микроволновки, она ругала себя за то, что разволновалась, снова увидев этого человека. «Он всего лишь заказчик, – твердила она про себя. – Я всего лишь исполнитель».

Выложив пиццу на тарелку, художница вернулась в столовую в тот самый момент, когда облепленный снегом Богуславский поднимался по лестнице. Увидев Александру, он перегнулся через перила:

– Рад вас видеть! Сейчас переоденусь и спущусь.

Когда Богуславский скрылся на втором этаже, Нина с Игнатом заговорщицки переглянулись.

– А нам он прошипел что-то вроде «здрст», – лукаво сообщила Нина, помогая Александре нарезать пиццу. – Прямо по-старославянски.

– Тут многое устроено по-старославянски, – не поворачивая головы, ответила Александра. На самом деле, ей было очень приятно услышать такое любезное приветствие. – Ну, давайте садиться, раз мы решили никого не ждать.

– Я здесь, – сообщил Богуславский, почти бегом спускаясь в столовую. Он переоделся в спортивные штаны и теплый свитер. Усевшись за стол, осведомился: – А где все остальные?

– Иван у себя, – сообщила Нина, ставя тарелку напротив Богуславского. – Елена и Сергей тоже у себя. И родители не придут.

– Дружно живете, – заметил хозяин отеля, вонзая зубы в предложенный ему кусок.

– Я сбегаю отнесу отцу поесть. – Нина повернулась к Александре. – Вы тут справитесь и без меня.

Она едва не столкнулась в дверях с Жорой, когда выходила на веранду с коробкой. Вид у парня был измученный, на растрепанных длинных волосах наросли сосульки. Едва взглянув на присутствующих, он сообщил, что ужинать не будет. По лестнице Жора взбирался, хватаясь за перила и едва волоча ноги. Максим, перестав есть, пристально следил за ним, в то время как Александра следила за ним самим. Ни сочувствия, ни неприязни, ни тем более братской привязанности – ни одного человеческого чувства не было в этом взгляде глубоководного жителя.

На последней ступеньке Жора споткнулся и едва не упал, в последний миг удержавшись за балясину. Максим чуть привстал, и тут Александра увидела в его сверкнувших глазах то, что скрывалось очень глубоко, на самом дне. «Он ненавидит Жору, – похолодев, поняла художница. – И если бы тот сейчас скатился с лестницы и сломал себе шею, был бы счастлив».

Жора исчез в своей комнате, и Богуславский невозмутимо взял еще кусок пиццы. Александра обернулась на звук открывшейся двери. Нина, по-прежнему держа в руках коробку, прошла на кухню, ни на кого не взглянув. Художница поспешила за ней.

– Отец мне даже не открыл. – Девушка поставила коробку на разделочный стол и рывками расстегнула молнию на мокрой парке. – Сказал через дверь, что они уже спят.

Сняв парку, Нина бросила ее на край стола. Присев на табурет, нахохлившись и зажав покрасневшие руки между колен, она наблюдала за тем, как Александра варит кофе. На этот раз художница решила воспользоваться кофемашиной.

– Еще отец спросил, когда, наконец, погасят прожектор, – продолжала Нина. Она говорила медленно, словно размышляя над каждым словом. – Сказал, что свет бьет в окна спальни и мешает.

Александра поставила на поднос первую готовую чашку и взяла вторую.

– Я оглянулась на их дом, когда шла обратно, – все так же неторопливо произнесла Нина. – Дом полностью в тени. Свет даже до половины дорожки не доходит. Отец сказал неправду. Зачем?

Художница обернулась, держа наготове третью чашку.

– Твой отец мог неточно выразиться, – предположила она.

– Нет, он соврал, – задумчиво возразила девушка. – Когда люди врут, я всегда задаю вопрос «зачем?» Иногда все сразу ясно, и это как-то успокаивает. Но когда во вранье нет очевидного смысла… Отцу нужно, чтобы выключили прожектор, который ему на самом деле не мешает. Зачем?

В столовой послышался шум отодвигаемого стула. На пороге кухни появился Богуславский.

– Извините, – он обращался к Александре, – нам нужно кое-что обсудить, прежде чем я уеду.

– Как? – Художница поставила обратно на стол пустую чашку. – Вы уезжаете прямо сейчас?

– Всё дела, – неопределенно ответил Богуславский. – Поднимайтесь ко мне в кабинет, буду ждать.

Глава 8

Мокрые джинсы сушились на электрической батарее, включенной на полную мощность. В кабинете было жарко, и когда Александра вошла, Богуславский как раз приотворил створку окна. Обернувшись, он кивнул на единственное кресло:

– Присаживайтесь. Как продвигается работа?

– Я постою, – не слишком любезно ответила Александра. В ней снова всколыхнулась ярость того момента, когда она узнала, что заперта. – Все в порядке, закончу быстрее, чем думала. Мне помогает дочка Сазоновых.

Уловив неприязненные нотки в ее голосе, Максим взглянул внимательнее.

– Нина? – уточнил он. – Толковая девушка. Следует и ей заплатить, я считаю.

– Хорошая мысль, – согласилась Александра. – Она студентка, деньги не помешают.

– Обижена не будет. – Максим не сводил с нее пристального взгляда. – Но какие-то проблемы все же возникли, или я ошибаюсь?

– Никаких. – Чтобы не смотреть на него, Александра отошла к стеллажам, делая вид, что интересуется книгами. – Разве что телефон не берет. Ни у кого. Мы остались без связи.

– Я уверен, что завтра все будет в порядке, – заверил ее хозяин. – В сильные снегопады здесь такое бывает. Это все?

– Есть еще один пустяк. – Она развернулась и посмотрела прямо ему в глаза. – Вы запираете нас тут, как собак в вольере. Это…

– Нет! – резко оборвал ее Максим. – Я запираю только одного человека. Так уж получилось, что вы с ним находитесь за одной оградой. И вы знаете, почему запираю. Я рассказал вам то, о чем обычно молчу.

– Думаете, я польщена? – У Александры участилось сердцебиение. – Нет. Я буду польщена в том случае, если вы сообщите мне код от ворот. Обещаю даже, что никому не скажу.

Ответом ей была улыбка «наоборот», уголками рта вниз. Пауза затягивалась, в окно смотрела черная ночь. Внезапно Александре показалось, что она находится внутри кошмара, который кто-то поставил на «паузу». Время как будто остановилось.

– Невозможно, да и трудоемко, – вымолвил наконец Богуславский. – Коды меняются слишком часто.

– Зачем? – задала она любимый вопрос Нины.

– Ну, это не от меня зависит.

Уголки рта сползли еще ниже, и Александра впервые увидела, как засмеялись глаза Богуславского. Но это был смех, исполненный превосходства. Она нахмурилась:

– Значит, есть кто-то, кто меняет коды?

– Есть что-то, – с нажимом произнес хозяин и почти вплотную подошел к Александре. Его глаза были по-прежнему высокомерно веселы, но говорил он серьезно. – Я не придумываю коды сам, я бы их постоянно забывал. Не ломайте себе голову, даю вам слово приезжать как можно чаще. И я уверен, что завтра вы спокойно сможете звонить кому угодно. Обещают еще один большой снегопад, но после, целую неделю, – ясная погода. Есть еще какие-то вопросы ко мне?

Осознав, что его упрямство не сломить, Александра пожала плечами:

– Честное слово, уехала бы хоть сейчас, но не в моих правилах бросать начатую работу. Кстати, можно еще раз посмотреть на картину?

– Разумеется. – Максим подошел к сейфу, достал ключ, набрал цифровую комбинацию. Открыл дверцу. – Вот, прошу.

Он положил картину на стол, и Александра склонилась над ней, в который раз оценивая зернистость и фактуру мазка. Внезапно она почувствовала, как кожа на затылке стянулась, что бывало в самые шоковые моменты. «Не может быть!»

Не спрашивая разрешения владельца, Александра взяла раму за края и повернула картину изнанкой к себе. Перед ней был порыжевший от времени жесткий картон с аукционной наклейкой на немецком языке.

– Вы можете дать мне что-то вроде… Ножа для разрезания бумаги? – спросила она. – Или шпателя?

– Ничего такого нет. – Максим с интересом смотрел на нее. – А зачем вам?

– Хочу снять задник.

Максим поднял бровь, но больше вопросов не задавал. В ящике стола нашлись железная линейка и выдвижной канцелярский нож. Александра положила картину ничком на стол, ножом отогнула скобы из мягкого металла, прижимавшие картон к раме. Подцепила картон линейкой в одном месте, в другом… За годы он словно прирос к дереву.

– Осторожнее, – проговорил Максим.

Александра поддела наконец картон, приподняла один угол, затем сняла весь задник. Открылась изнанка холста. Самого скверного в мире холста, в узелках и мелких опилках. В углу красовалась половина черной печати, которую некогда ставили на ткацкой фабрике, принимая у ткача работу и отмечая каждый аршин. «Колесико… М.А.Вин… Лод…»

– У вас такой вид, будто вы привидение увидели, – заметил Максим.

Она подняла голову. Щеки горели, голова слегка кружилась, как от лихорадки.

– Где вы, говорите, это купили? – спросила она.

– В Цюрихе, на аукционе. Аукционный дом Шуллера.

– И заплатили…

– Пять тысяч швейцарских франков, – Максим сощурился. – Нет, пять тысяч пятьсот, еще аукционный сбор.

– Вам кто-нибудь помогал, был какой-то посредник? – продолжала допытываться Александра, постепенно вновь начиная ощущать пол под ногами. – Кто посоветовал приобрести эту картину?

– Это была моя личная инициатива. – Он снова начал улыбаться. – А могу я спросить, в чем дело?

Александра сделала глубокий вдох. Ей казалось, что из комнаты выкачан воздух.

– Максим Юрьевич… – начала она.

– О, как официально! – Богуславский покачал головой. – Ну, если вам угодно так меня именовать… Слушаю. У вас такой вид, будто вы должны мне сообщить о чьей-то смерти.

Художница кивнула:

– Вроде того. Максим Юрьевич, это не картина. Это венка. Венка отличного качества, высокого уровня исполнения. Но… Всего лишь венка. Я уверена, вам все возместят! Вы должны обратиться к руководству аукционного дома с претензией…

– Александра…

– По законам, – не слушая его, продолжала Александра, взбудораженная своим открытием, – вы можете обратиться с претензией в течение трех лет после покупки. Три года еще не прошло?

– Послушайте меня, – снова начал Богуславский, но она перебила его:

– И отказать вам могут только в двух случаях: если описание в каталоге, выпущенном к аукциону, соответствует заключениям экспертов, действующих на день торгов. Пусть покажут эти заключения!

Богуславский уже не пытался ее перебить. Он смотрел на нее долгим и как будто сочувственным взглядом.

– Ну и второе вообще не про вас, – прерывисто вздохнула Александра. – Это если подделка была выявлена экспертизой, которая на дату проведения аукциона была технически невозможна или считалась нецелесообразной. Но это не про вас, повторяю. На таких холстах картины не писались никем и никогда. Это холсты для технических нужд. Максимально для подклейки. А вообще – для упаковки.

– Вы закончили? – спокойно спросил Богуславский.

– Да, – озадаченно ответила художница.

– Я знал, что это венка, – с улыбкой произнес хозяин отеля. – Ее сделал мой отец.

И ошеломленная Александра готова была поклясться, что Богуславский произнес эти слова с гордостью.

* * *

– Два года назад я был в Цюрихе, по делам.

Богуславский наклонился за кочергой и поправил пылающие дрова в камине. Все светильники в опустевшей после ужина столовой были погашены, и в отсветах огня комната выглядела меньше и уютнее, чем на самом деле. Александра сидела рядом с хозяином отеля на диване и смотрела в пространство, все еще чувствуя себя оглушенной. А он говорил, неторопливо и на удивление мягко, оставив свой обычный резкий тон.

– Переделал все дела и решил погулять перед сном, – продолжал Максим. – Случайно свернул в какой-то переулок. Знаете, бывают такие заманчивые старые переулки. Всегда кажется, что там за поворотом увидишь нечто удивительное.

Он усмехнулся.

– Ничего там, как правило, нет, не в Цюрихе, во всяком случае. Но вот в этом переулке за поворотом кое-что имелось. Антикварный магазин. Витрина, заставленная всякой дрянью. Китайские вазы, серебряные сервизы, бронзовый Будда… Практически то же, что везде. А на заднем плане стояла вот эта картина.

Максим указал пальцем в потолок. Венка с изображением сцены охоты снова покоилась в сейфе.

– Я сразу ее узнал, еще бы не узнать! – В его голосе зазвучали горькие ноты. – Это последнее, что сделал отец. Я никогда не интересовался его… Скажем так, деятельностью. Не бывал в его мастерской, даже не знал, где она. Но видел результаты. Иногда отец привозил особенно удачные венки домой и показывал мне, перед тем как отправиться к покупателям. Он гордился своей работой, понимаете?

Александра молча кивнула.

– Отец действительно делал венки, которые сложно было отличить от настоящих картин, – продолжал Максим. – На знаменитые шедевры никогда не посягал, но малых голландцев наштамповал больше, чем было самих малых голландцев. Иногда подделывал и сертификаты подлинности. Но чаще сообщал покупателю, что картина краденая и на экспертизу ее отдавать нельзя. Тут уже шла в ход психология. Людей он видел насквозь и очень этим гордился. Но в одном человеке отец ошибся. Очень ошибся…

Лицо Богуславского потемнело, щеку, обращенную к Александре, несколько раз дернул нервный тик.

– Это было в девяносто шестом году, – сдавленно выговорил он. – Отцу было сорок пять, мне – двадцать четыре. Я уже окончил институт, занимался бизнесом. Отец меня очень поддерживал финансово на первых порах, за свои венки он огребал немалые деньги. Я ведь предупреждал его…

Пауза и долгий взгляд на огонь.

– Я говорил, что это не может продолжаться вечно, он уже зарвался. Я знал, каким людям он продает все это барахло. Такие не прощают. Я говорил ему – остановись, уезжай, спрячься, я уже стою на ногах. Продавай все свое движимое и недвижимое, просто исчезни! Но он не слушал меня. Ему все время были нужны деньги.

Пауза. В камине обрушилось прогоревшее насквозь полено, распавшись на груду огненных комьев. Богуславский машинально разворошил их кочергой, которую не выпускал из рук.

– С матерью отец давно разошелся, без ссор, без скандалов. Меня очень любил. Мы от него денег не требовали, давал сам. Но вот возникла эта Лиза… Мать Жоры, – пояснил он. – Появилась из ниоткуда, познакомились на каком-то вернисаже. Отец часто бывал на таких мероприятиях, поддерживал статус коллекционера, вербовал клиентуру. А Лиза там присутствовала в качестве фотографа. И она уже была беременна от одного из своих дружков!

Последние слова он произнес с нажимом, резко повернув голову и взглянув прямо в лицо Александре. Та отвела глаза, не выдержав его ненавидящего взгляда, хотя ненависть адресовалась не ей.

– Отец в ту пору уже и сам склонялся к тому, чтобы бросить свое дело и исчезнуть. Покупатели становились все более искушенными. Но Лиза… – Богуславский коротко рассмеялся. – Я себя спрашивал, чем она его взяла? Разве молодостью? Она была даже младше меня. Не такая уж красавица, да еще нищая, бездомная, беременная черт знает от кого… Но… В общем, он стал работать на нее. Заметьте, отец ни одной минуты не думал, что он имеет отношение к ребенку, да она и не пыталась его обмануть. Там уже все было очевидно. Но когда родился Жора, отец относился к нему как к своему сыну. Старался обеспечить.

Богуславский снова остановился, глядя на огонь, слегка кивая, словно соглашаясь с невидимым и не слышным никому собеседником.

– Когда отец заехал ко мне и показал этого якобы Крола, у него был напряженный вид. Он спросил мое мнение. Что я мог сказать? Хорошо, как всегда. Меня удивило, что отец как будто встревожен. Он всегда был абсолютно уверен в себе перед сделкой. Ему нравилось дурить безмозглых клиентов. Это были не только деньги, но и адреналин. Но в тот раз он был не в своей тарелке. Сказал только, что это для постоянного клиента, тот уже скупил у него кучу всякого барахла. Имен отец не называл никогда. Вообще никаких. А потом он исчез. Навсегда.

В каминной трубе загудело – поднимался ветер. У Богуславского продолжала дергаться щека, но его сдавленный голос звучал спокойно.

– Сначала мы думали, что он уехал. Я даже был рад, потому что это становилось все более рискованно. Мы с матерью наводили справки, очень осторожно, боялись ему повредить. Никто ничего не знал. Потом… Я допустил мысль, что его все-таки поймали за руку. Необязательно тот последний клиент, которому он решил впарить Крола, это мог быть любой другой. А нравы у его покупателей были звериные. Мы с матерью решили не подавать в розыск. Все еще надеялись, что он прячется и шумиха будет ему не на пользу. Мать была убеждена, что он уехал, спрятался, однажды даст о себе знать. Так и умерла в начале нулевых с этим убеждением.

Богуславский пожал плечами:

– А я не сомневался, что он мертв. Очень быстро привык к этой мысли. Мне нужно было только узнать, кто это сделал. А еще – кто его выдал. И еще – где тело. Одно время у меня была надежда за что-то ухватиться, потому что тут же после исчезновения отца Лиза с ребенком съехала со съемной квартиры. Я видел между этими событиями прямую связь. Искал ее. Она вынырнула в какой-то хипповской коммуне в Питере, на разрушенном чердаке, и выяснилось, что об отце ей ничего не известно. Лиза его попросту забыла.

Он хохотнул.

– Она и Жору постоянно где-то забывала, как зонтик. На этом чердаке он спал в коробке.

Богуславский встал с дивана, подошел к столу, налил и выпил стакан воды. Рядом с бутылкой стояли две чашки с остывшим кофе. Их оставила, вероятно, Нина.

– На этом все, – глухо сказал хозяин отеля, подходя к окну и оглядывая освещенную прожектором площадку перед воротами. – Двадцать с лишним лет никаких следов, никаких свидетелей. Если кто-то и знал правду, то молчал. Никому не хочется тоже вот так исчезнуть. Но я искал.

Он побарабанил пальцами по стеклу.

– Отец всегда выбирал клиентов с бараньим интеллектом. Как один из них мог догадаться, что ему впаривают венку? Даже вы, профессионал, поняли не с первого взгляда.

– Работа невероятная по уровню, – подала голос Александра. – Трудно было догадаться.

– А как вы догадались? – обернулся Богуславский.

– В одном месте красочный слой начал отслаиваться. И мне показалось, что он отслаивается нехарактерно для краски, сцепленной с грунтом.

– Не профессионал мог бы это понять? Без наводки?

– Сомневаюсь, – осторожно ответила Александра.

– Отца кто-то выдал, кто-то, знавший его кухню. Значит, тот, кому он доверял. – Богуславский смотрел на художницу, но вряд ли видел ее, таким отрешенным был его взгляд. – Но отец никому не доверял, у него не было друзей. Не было партнеров. Он любил повторять, что его дело яркого света не любит. И если о чем-то узнают двое, завтра будет знать вся Москва.

В окне начиналось меланхолическое порхание редких снежинок, первых предвестниц обещанного снегопада. Они приникали к стеклу, словно подсматривали за тем, что происходит в столовой.

– И вот, двадцать четыре года спустя, я вижу в Цюрихе эту венку. Магазин уже закрывали, я туда буквально вломился. Меня за русского бандита приняли, по-моему. – Он скривил рот. – Венку я купил моментально, не торгуясь, и, конечно, не за пять тысяч пятьсот, а за пятьсот с чем-то. Они еще имели наглость утверждать, что это настоящая картина, представляете? Что значит честные люди!

Максим презрительно фыркнул.

– А потом я предложил им уже по-настоящему интересную сумму, чтобы узнать имя и координаты продавца. Но они перепугались и уперлись. Я их обрабатывал вместе и по отдельности. Хозяйка магазина уверяла, что картина досталась ей по наследству вместе с магазином, а ее родственник, прежний владелец, старые учетные книги уничтожил. Так я и поверил! Эти крысы все хранят вечно!

Богуславский взглянул на часы, потом опять в окно:

– Пора ехать. Через час на дорогах станет весело. А зачем вам понадобилось смотреть на изнанку картины?

– Изнанка иногда может сообщить больше, чем лицевая поверхность.

– С людьми так же, – заметил Максим. – Что же сообщила вам изнанка?

Александра встала, сняла с каминной решетки высохшую куртку. Оделась, натянула шапку.

– Зайдите ко мне на минуту, – сказала она, останавливаясь на пороге. – Я должна вам кое-что показать.

Когда они вышли на веранду, их встретил усилившийся ветер. Снег носился в воздухе, не долетая до земли.

– Лучше бы вы остались, – проговорила Александра, направляясь к своему шале по дорожке. Максим шел следом.

– Я бы с удовольствием, – откликнулся он. – Посидели бы еще у камина, поболтали. Вы не поверите, я иногда целый день общаюсь с разными людьми, а поговорить не с кем.

«Так-так, – у Александры было мало поводов для веселья, но она невольно начала улыбаться. – Е2-Е4. Не очень оригинально, но неизменно впечатляет». Ничего не ответив, она поднялась на крыльцо, отперла дверь и жестом пригласила Богуславского следовать за ней.

– Только осторожно, не наступите, – предупредила художница, включая верхний свет.

Тот опасливо подошел к первому из загрунтованных холстов, склонился. Александра тем временем пробралась вдоль стенки к камину и подбросила дров.

– Завтра начнем наклеивать олеографии, – сообщила она. – На кухне, надеюсь, найдется скалка?

– Скалка? – Максим поднял на нее недоумевающий взгляд.

– Да, мы создадим клеевой слой, приложим сверху олеографию, и когда немного схватится, прокатаем все скалкой, чтобы отпечатался рельеф. Пресса-то у меня нет.

– Должно что-то быть. – Максим выпрямился. – Знаете, я никогда не видел, как работает отец. Сейчас как будто рядом с ним побывал.

Александра слышала стук собственного сердца. Оно колотилось то в груди, то в горле, то в ушах. Голова слегка кружилась, как на краю пропасти. Она наклонилась, подняла с пола один из холстов и повернула его изнанкой к заказчику.

– Вы видите черную печать? – спросила она.

Максим близоруко сощурился:

– Вижу.

– Это старинная печать лодзинской фабрики, где ткались эти холсты. Ею отмечался каждый аршин при сдаче работы. Конечно, попадет она в работу или нет, зависит от размера холста. И от того, как раскраивается холст. Где-то она есть с изнанки, где-то ее нет. Где-то попала половина с краю.

Александра перевела дух и закончила:

– Как на венке вашего покойного отца.

Богуславскому потребовался миг, чтобы осознать услышанное. Затем его глаза стали похожи на ярко освещенные мишени в тире.

– Мне не приходило в голову, – медленно заговорил он, – взглянуть на изнанку. А печать? Та же?

Александра молча кивнула. У нее было чувство, будто она уже летит в бездну. Бездной был этот человек, который одновременно пугал и притягивал ее.

– У кого вы купили холст?

Голос Богуславского звучал необычайно нежно, глаза внезапно стали веселыми. Но она видела не его. Перед ней возникло добродушное, отекшее лицо Мусахова, она слышала его хрипловатый голос, тот голос, который всегда давал ей только добрые советы. «Приятель штамповал венки в подвале… Подвалы тянутся до метро “Лубянка”, как он любит шутить… И как быстро он нашел холст, тот самый проклятый холст».

– Не хотите говорить. – Это был не вопрос, а утверждение. – Боитесь за кого-то из знакомых? Мне нужно навести справки, не более того.

Александра покачала головой:

– Этот человек не мог выдать вашего отца.

– В таком случае зачем его от меня скрывать? – заметил Максим. – Знаете, я ведь недорассказал историю про антикварный магазин в Цюрихе. Хозяйка продала мне информацию, в конце концов. Это был вопрос цены, как всегда. Венка попала к ней через третьи руки, и, когда я нашел, наконец, первого владельца в Москве, выяснилось, что он давно уже мертв. Среди таких людей смертность вообще высокая. Свои сокровища этот любитель искусства держал в загородном доме. И сам там жил безвыездно. Дом…

Его щеку снова дернул тик.

– В паре километров отсюда, рядом с шоссе. Дом был давно продан, но рядом – поселок, и там все осталось примерно как двадцать пять лет назад. Те же дома, те же люди. Слишком далеко от Москвы, чтобы что-то быстро менялось. Я легко нашел людей, которые помнили те времена и того типа. Некоторые рассказывали за деньги, другие без денег, просто потому, что ненавидели его. Ненавидели опять же за деньги. На том месте, где мы с вами сейчас находимся, двадцать пять лет назад начали валить лес. Хотели построить коттеджный поселок. Так и не построили, застройщик обанкротился. Зато этот коллекционер стал иногда использовать участок в своих целях.

Максим сделал паузу, отчего-то обернувшись к окну. Александра тоже туда взглянула, но за окном была только ночь.

– Местные жители все знали, а кое-кто и видел своими глазами, что тут происходило, – продолжал Максим. Теперь он остановил взгляд на Александре. – Словом, два года назад я сперва арендовал, а потом купил этот участок. И здесь я нашел отца. По камню. У этого коллекционера был обычай так отмечать место. Тоже вроде коллекции. Местные называют этот участок «Сад камней». Их было много.

– Вы… – задохнулась художница. – Хотите сказать, что нашли могилу отца… Здесь?!

– Именно, – кивнул Богуславский. – Конечно, через четверть века опознать тело было уже невозможно, но сейчас есть методы, которыми прежде не владели. Ваша подручная, Нина, могла бы многое рассказать об этом.

– Как же вам в голову пришло… – Александра никак не могла набрать полные легкие воздуха. Ее что-то душило. – Построить на таком месте отель?!

Богуславский удивленно приподнял брови:

– Вы это серьезно? Вы никогда не слышали о том, что душа предка – это самый надежный покровитель и охранник?

Художницу передернуло.

– А… Где он сейчас? – опасливо спросила она.

– Разумеется, здесь, – сухо ответил Богуславский. – Официально отец все еще не найден. Я кремировал останки и похоронил их на том же месте. Со всем уважением. И то, что я вам сейчас рассказал, не для передачи третьим лицам, само собой. Во-первых, людям свойственно бояться того, чего бояться совершенно не следует. А во-вторых, я предпочитаю, чтобы о нем все забыли.

– Но… Почему?! – вырвалось у Александры.

Богуславский пожал плечами, словно дивясь ее недальновидности:

– Почему? Да потому, что у него могут оказаться долги, о которых я ничего не знаю. В тех кругах, где он предпочитал вращаться, срока давности не существует. Если его кто-то еще ждет – пусть ждет. Юридически отец даже не считается безвестно отсутствующим, мы с матерью не подавали в розыск, в полицию. А в суд, для признания за ним статуса безвестно отсутствующего, можно подать только после заявления в полицию.

Он подошел к Александре вплотную:

– И кстати, Жора ничего не знает. Да и не его это дело. Так что прошу ничего ему не передавать.

Художница отступила на шаг, едва не споткнувшись. Богуславский протянул было руку, чтобы поддержать ее, но она увернулась.

– Я никому не скажу. – Она с трудом разомкнула дрожащие губы. – Но я хочу отсюда уехать. Я… Верну деньги.

– Вы испугались, – Максим произнес эти слова как будто с удовлетворением. – На самом-то деле бояться нечего. Ваше шале даже не рядом с могилой.

– Это место… Там лежит красный крашеный камень? Там, где должен быть восьмой дом?

Максим уважительно склонил голову:

– Браво. А я все думал, кто первый догадается. Совершенно верно, в плане территории заложен солнцеворот, победа жизни над смертью. Это происходит каждый год, и это неизбежно. Так что в смерти нет ничего ужасного. Все, что умирает, – возрождается. Так вы скажете мне, кто продал холст?

Оглушенная резким поворотом, Александра покачала головой. Богуславский подошел к столу, взял в руки свернутые остатки холста. Брезгливо морщась, понюхал.

– Можно забрать? – осведомился он.

– Материал куплен на ваши деньги и принадлежит вам, – ответила Александра.

– Вы, помнится, упоминали какой-то магазин в районе Кузнецкого Моста? – Максим сунул сверток во внутренний карман куртки. – Я не ошибаюсь? Вы сказали, что все закупили там?

У него был вид охотничьего пса, готового пуститься по следу. Светлые глаза сверкали, кончик носа дергался, улыбка, прежде казавшаяся ироничной, походила на оскал.

– Я очень прошу, не трогайте этого человека, даже если найдете, – бесцветно выговорила Александра. – Он непричастен к смерти вашего отца.

«Ты сама в это не веришь, – сказала себе художница, отводя глаза. Она не в силах была встречаться взглядом с Богуславским. – Мусахов знал его и всю его кухню. Откуда у него в подвале взялся этот холст? Он говорил, что его приятель сам выписывал холст из Польши. Но тогда откуда у Мусахова взялся этот остаток? Ведь он всегда торговал материалами. Может быть, и венки штамповались у него в подвале? Ты сама не веришь, что Мусахов ни при чем!»

– Понимаю, – произнес наконец Максим. – Вы все еще считаете меня бандитом. Кстати…

Он застегнул куртку, выглянул в окно.

– Я не все вам рассказал. Это было бы, кстати, интересно вашей помощнице. Судить о причине смерти можно было только по состоянию костей. Так вот, весь скелет, череп, позвонки – все оказалось совершенно цело, без повреждений. Но была деталь, которая позволила сделать одно допущение. Руки и ноги были стянуты проволокой. В зубах нашли нитки, остатки кляпа.

– Зачем вы все это мне рассказываете? – не выдержала Александра.

Максим обернулся с удивленным видом:

– Разве вам не интересно?

– Мне плохо от ваших рассказов, – тихо ответила художница.

– А рассказ окончен. – Максим развернул рулон с олеографиями, лежавший на столе, склонил голову набок, рассматривая сцену охоты. – Моего отца похоронили заживо, из-за такой вот ерунды. Из-за венки ценой в пятьсот швейцарских франков. С убийцей мне уже не удастся пообщаться. Но я ищу всех, кто может быть причастен. Я хочу увидеть всю картину, уж извините за каламбур. И спасибо за наводку.

Богуславский пошел к двери, отворил ее и постоял на пороге, разглядывая небо.

– Останусь, пожалуй, ночевать, – бросил он, не оборачиваясь. – Что-то устал. Дорога адская, потом тонну снега перекидал, а сейчас вы меня хорошо встряхнули с этим холстом. Будет скучно – заходите, у меня есть отличный коньяк.

И спустился с крыльца, не притворив за собой дверь. Александра, стоя неподвижно, слышала, как скрипит снег под его ботинками, как шумят и шепчутся на ветру огромные сосны, немые свидетели, которые многое могли бы рассказать. Больше ни единый звук не оживлял огромной тишины – ни человеческий голос, ни музыка, ни далекий лай собаки. Александра чувствовала себя погребенной заживо в этой чернильной тьме. Подойдя к двери, она увидела на освещенной веранде большого шале Максима. Тот стоял, облокотившись на перила, нахохлившись, глядя в сторону ворот, так же как стояла утром Елена. Бесконечно одинокий и бесконечно опасный.

«Мусахов не мог, не мог предать его отца, – твердила про себя художница, запирая дверь и подходя к камину. Ее бил озноб. И тут же возражала себе: – А почему не мог? Ты что, первый год в этом бизнесе, не знаешь этих людей? Если он предоставлял помещение для работы и материалы, то был причастен. И ему не хотелось лежать в этом лесу, в яме, связанным проволокой, с кляпом во рту, и смотреть, как сверху кидают землю, лопата за лопатой. Две вещи неоспоримы: этот холст был у него, и он отлично знал Богуславского-старшего».

Александра вынула из кармана куртки телефон. Связи все еще не было. Сообщение с геолокацией висело в прежнем статусе. Она повесила куртку досушиваться на каминную решетку. Такого острого, абсолютного одиночества художница не ощущала еще никогда. Человек, стоявший сейчас на веранде большого шале, словно заразил ее им. «Только бы не пошел снег, – присев в кресло перед камином, она сжала пальцы в замок, будто молилась. – Только бы не пошел снег, не замело дорогу. Тогда утром сыновья Аристарха уедут в Москву. И я велю им связаться с Мусаховым. Всё мои идиотские принципы виноваты. Никому не называть имени заказчика… Да Мусахов бы все понял, он бы меня отговорил с ним связываться! Говорить заказчику всю правду… Ну, сказала бы Максиму, что подозрения у меня вызвал красочный слой, и хватило бы с него. Нет, надо было поделиться открытием с печатями. Так была потрясена, что не думала о последствиях. А вот теперь придется думать».

Не усидев в кресле, она встала и подошла к окну. Свет на веранде погас. Погас и большой прожектор. Территория отеля погрузилась во тьму. Слабо светилось только одно окно в большом шале, в столовой. Но был ли это отсвет огня в камине или просто обман зрения, Александра понять не могла.

* * *

Она задремала, а потом, неожиданно для себя, крепко уснула, сидя в кресле. Художница чувствовала себя измотанной, и вовсе не потому, что целый день чистила снег. Ее терзал страх, бесформенный и оттого еще более тягостный. Сон, который то начинал ей сниться, то обрывался, тоже был тягостен. На нее давила огромная снежная масса, снег был со всех сторон, так что Александра не понимала, где верх, где низ, в какую сторону копать, чтобы выбраться из снежного плена. Как всегда, в те мгновения, когда ей снился кошмар, она сознавала, что это сон, опасности нет, приказывала себе успокоиться… Но сердце колотилось так, будто она и в самом деле задыхалась.

Содрогнувшись всем телом, Александра выпрямилась в кресле. В первый миг художница изумилась, почему она спит не в спальне, затем вспомнила все – весь день, закончившийся откровениями Богуславского.

В следующий миг она поняла, что ее разбудило. В дверь осторожно стучались.

Александра встала. Затекшие ноги удержали ее с трудом. Подойдя к столу, она взглянула на экран телефона. Двадцать минут пятого. В окна смотрела чернильная тьма.

– Кто? – спросила она, остановившись у двери.

– Открой, пожалуйста, – глухо ответил Аристарх. Переступив порог, он огляделся: – Ты одна?

– Кому здесь быть? – Александра выглянула на крыльцо. – Гляди-ка, синоптики ошиблись, снег так и не пошел.

Затворив дверь, она повернулась к гостю, борясь с зевотой, все еще не совсем проснувшись:

– Что случилось?

– Мне… Нам срочно нужно в Москву. – Аристарх смотрел не на нее, а в угол, хотя там не было ничего, кроме красных валенок, которые Александра купила на заправке. – Света очень нездорова.

Александра мигом стряхнула с себя сонливость. Она с тревогой вгляделась в лицо старого знакомого.

– Да ты и сам болен! На себя не похож! Бледный как мел!

– Правда? – отрешенно осведомился тот и растер ладонью щеку, словно желая убедиться, что лицо все еще на месте. – Да, мне тоже… Нехорошо. Но надо ехать.

Теперь Аристарх смотрел прямо на нее расширенными, словно от шока, глазами, под которыми пролегли синеватые тени. У него был растерянный вид человека, который не осознает, где находится.

– Как ты за руль сядешь в таком состоянии? – Александра, взяв гостя за локоть, подвела его к камину и усадила в кресло. Беловолосый великан не сопротивлялся. Он оглядывал скудную обстановку и разложенные на полу холсты, саму Александру, склонившуюся над ним, и казалось, тщетно пытался что-то осмыслить.

– Надо ехать, – повторил он.

Художница выпрямилась.

– Со Светой все так серьезно? Дорога расчищена, может проехать скорая. Правда, как ее вызвать без связи…

– Я отлично справлюсь сам. – Аристарх прикрыл покрасневшие глаза. Веки часто дрожали. – Ночь, пробок нет, через час мы будем в городе.

– Я разбужу Игната, он вас и отвезет. – Александра решительно начала одеваться. – Он все равно хотел уехать. Иван тоже. Вот и поедете все вместе.

Она направилась было к двери, но тут же вскрикнула от боли и неожиданности – предплечье словно тисками сжали. Аристарх вскочил и схватил ее:

– Никого не буди, я отвезу ее в больницу и вернусь! Я пришел к тебе, чтобы ты открыла нам ворота. Лена что-то говорила о том, что хозяин блокирует пульт. Ну, так сейчас он здесь. Пусть разблокирует, и мы уедем.

Его лицо, голос, пальцы, стиснувшие ей руку, – все было пугающе незнакомо. Ошеломленная этой переменой, Александра молча оделась и спустилась с крыльца. Аристарх шел за ней.

Остановившись на полпути к большому шале, Александра обвела взглядом домики, которые попадали в ее поле зрения. Везде было темно, как и в большом шале. Слабо светилось только одно окно, в домике Нины. Аристарх, остановившись рядом, тоже смотрел в ту сторону. Даже не прикасаясь к нему, Александра ощущала, как он дрожит.

– Что со Светой? – спросила она. – Я хочу ее увидеть. Может быть, ее нельзя везти.

– Можно, – сквозь клацнувшие зубы ответил Аристарх.

– Но что с ней? – упорствовала художница. – Температура? Сердце? Что?

Она не ждала ответа, потому что перестала слышать даже тяжелое дыхание стоявшего рядом человека. И внезапно Аристарх бросил:

– Хорошо, идем.

Она посторонилась, и Аристарх протиснулся вперед. Он шагал широко, и Александра едва поспевала за ним. Через пару минут она уже поднялась на крыльцо шале, которое занимали супруги Сазоновы. Аристарх отпер дверь и, не приглашая ее войти первой, исчез в доме. И это тоже было непохоже на него.

Художница вошла в темную комнату, и ее охватил сырой холод. Камин не топился. Взглянув на слабо светящийся датчик теплого пола, рядом с дверной притолокой, Александра увидела, что подогрев отключен. Она нажала на выключатель, загорелся светильник под потолком. Аристарх тем временем поднимался по лестнице, хватаясь за перила. Он слегка раскачивался, как пьяный.

– Почему у вас так холодно? – Она пустилась следом за ним. – Если Света болеет…

Аристарх, не оборачиваясь, исчез в дверях той спальни, где в первый день по приезде сидела Александра, невольно подслушивая ссору супругов. Художница остановилась на пороге темной спальни. Здесь казалось еще холоднее. Бросив взгляд на окно, она с ужасом увидела, что створка чуть приоткрыта.

– Что происходит? – внезапно севшим голосом осведомилась она. – Аристарх, включи свет.

– Не надо, – раздался его голос из угла возле окна. – Я… Не виноват. Клянусь, я не виноват.

Александра ощутила, как время замедлилось – так поезд замедляет ход, приближаясь к станции. Вот-вот появится платформа, люди, чемоданы, фонари, цветы, билетные кассы… И все, что мелькало в окне и проносилось мимо, не давая времени себя разглядеть, станет просто и ясно.

– Мы разговаривали, – судя по шороху, Аристарх прижался к стене. – Разговаривали с Леной, о делах. На задах большого шале, возле дровяного склада. Света появилась из-за угла. Я не разобрал, что она говорила, она говорила тихо, очень тихо и быстро. Схватила Лену за шаль, другой рукой схватила топор с поленницы. Замахнулась. Я только оттолкнул ее, клянусь. Иначе бы она зарубила Лену, просто голову бы ей отрубила.

Александра не сводила глаз с постели. Ей казалось, что на матрасе лежит скомканное одеяло. Постепенно привыкающие к темноте глаза начинали различать очертания человеческой фигуры, укрытой одеялом с головой.

– Я оттолкнул ее, она упала. И ударилась о поленницу головой. И осталась лежать. Я думал, она изображает обморок. Это не в первый раз. Велел Лене немедленно уходить, она убежала. Попытался привести Свету в себя. Я даже не сразу понял.

Послышался долгий, всхлипывающий вздох.

– Решил, что она в самом деле в обмороке. Отнес ее в шале, уложил на постель, попытался привести в себя. Хотел даже Нину позвать. И тут вдруг понял.

Еще один вздох. У Александры заледенели руки. Едва шевельнув губами, она тихо спросила:

– Когда это случилось?

– Вчера утром, часов в десять, – ответил Аристарх.

– И ты… После этого ты спокойно пришел чистить снег?! А потом сидел со всеми за обеденным столом?!

– Я не знал, что делать, – откликнулся тот. – Я хотел позвать на помощь. Все рассказать. Но я не мог, просто не мог. С каждым часом не мог все больше. Все было как во сне. Мне даже начало казаться, что все это неправда, сейчас я вернусь в шале, а она сидит у камина и дуется на меня.

– Ты обезумел. – Художница растирала онемевшие пальцы. У нее кружилась голова, она привалилась плечом к дверному косяку. – На что ты рассчитывал?! Зачем врал, что она больна?!

– Я не знал, что делать, – безжизненно повторил Аристарх.

– А теперь знаешь?! Зачем ты сейчас хотел уехать? С ней?! Ты что, собирался где-то выбросить тело?!

– Нет, нет, нет, – отчаянные возгласы перешли во всхлипы. Аристарх рыдал, скорчившись в углу. – Сам не знаю, что я собирался делать, не знаю! Все в голове перемешалось. Больница, полиция… Потом я подумал, что мы можем попасть в аварию. И это будет самый лучший выход. Никто не поймет, как она погибла. Может быть, и мне конец.

Александра невольно отметила, что он все еще говорит «мы», думая о мертвой супруге как о живой.

– Думаешь, не поймут? – безжалостно возразила она. – На место аварии сразу приедут медики. Думаешь, они не поймут, что она умерла чуть ли не сутки назад?

Аристарх глухо всхлипывал, не отвечая ни слова. Александра приложила ледяные пальцы к пылающему лбу. У нее вновь появилось тягостное ощущение снящегося наяву кошмара. Страха она не испытывала. То, что открылось перед ней, было слишком ужасно, чтобы испытывать страх. Внезапно ей вспомнился эпизод из школьной поры. Учительница рисования объясняла классу, что такое перспектива.

«Вот это горизонт, – она проводила мелом по доске, чертя горизонтальную линию. – А вот это – железнодорожные пути, уходящие далеко-далеко». И рисовала рельсы, постепенно сходящиеся в одну точку на линии горизонта. С увлечением чертила шпалы. И совсем уж для пущей наглядности рисовала уходящие вдаль столбы с проводами – сперва большие, потом поменьше, затем микроскопические, наконец – точка, там же, на линии горизонта. Десятилетняя Саша подняла руку. «А как нарисовать то, что находится за горизонтом? – спросила она. – Ведь дорога продолжается?» Учительница довольно сухо пояснила, что рисунок призван отображать только видимый мир. Александра уже и в том возрасте могла бы ей возразить. Она часами сидела в библиотеке, перелистывая художественные альбомы, и давно поняла, что половина картин изображает то, чего никто никогда не видел. Но спорить не стала.

Сейчас у нее было ощущение, что она оказалась за горизонтом ужаса, который, как линза, собрал все чувства в одну невыносимо яркую точку, которая уже начинает дымиться.

– Идем к Максиму, – сказала она, на этот раз в полный голос. Аристарх затих. – Тайком уехать не получится, да я и не пущу тебя в таком состоянии. Максим хозяин отеля, он должен знать, что тут случилось.

В ответ раздалось невнятное бормотание. Аристарх явно не собирался двигаться с места. По-прежнему не испытывая страха перед неподвижной смутной грудой белья на кровати, Александра вдоль стены дошла до Аристарха и взяла его за руку. Молча вывела из спальни, заставила спуститься по лестнице. Проследила за тем, чтобы он выключил свет, запер дверь. И повела к большому шале, все так же держа за руку, словно он мог убежать.

Дверь, как всегда, была отперта. Они вошли в столовую, где единственным источником света была груда багровых углей в камине. Подойдя к дивану, Александра обнаружила блаженно спящего Максима. На полу стояла ополовиненная бутылка коньяка. Художница осторожно коснулась плеча спящего, тот дернулся и что-то сказал на языке снов, быстро и бессмысленно.

– Максим Юрьевич, – она еще раз постучала его по плечу.

Богуславский мгновенно открыл глаза. Повернувшись на спину, уставился на склонившуюся над ним Александру. Затем, растирая ладонями лицо, сел.

– А я ждал вас и уснул, – пробормотал он. – Дайте воды, пожалуйста.

Тут он заметил Аристарха, застывшего в паре шагов от дивана. Жадно осушив стакан, поданный Александрой, Богуславский поморщился.

– А который час? – спросил он и тут же сам себе ответил, взглянув на часы и включив подсветку: – Без десяти пять. Случилось что-то?

– Случилось. – Александра знаком велела Аристарху подойти ближе. – Максим Юрьевич, случилось несчастье. Вчера. Светлана неудачно упала, ударилась головой и… Она умерла.

Аристарха била крупная дрожь. Александра заставила его присесть в углу дивана. Зато Богуславский вскочил как ужаленный. В багровом отсвете углей его исказившееся лицо приобрело совершенно адский колорит.

– Что значит умерла? – почти беззвучно спросил он. – Вы имеете в виду, здесь находится труп?!

Александра кивнула.

– Когда?! Когда она умерла?! – Богуславский по-прежнему шептал.

– Вчера утром, – неожиданно подал голос Аристарх.

Богуславский посмотрел на него как на сумасшедшего, с изумлением и опаской. Перевел взгляд на Александру.

– Так скоро сутки. – Хозяин отеля вновь посмотрел на часы. – Погодите… Я понимаю, вчера вас замело, связи не было, ворота не открыть, не выехать… Но вечером дорогу расчистили, и я был здесь! Почему вы мне не сказали?!

– Я не знал, что делать, – выговорил свою излюбленную фразу Аристарх.

– А я только что узнала об этом, – добавила Александра.

Богуславский зашагал по столовой из конца в конец, резко разворачиваясь и возвращаясь к противоположной стене, как маятник. Он ступал совершенно бесшумно в шерстяных носках. Промокшие городские ботинки стояли у каминной решетки.

Внезапно он остановился рядом с диваном и произнес Аристарху в затылок:

– Мне здесь полиция не нужна. Это точно был несчастный случай? Свидетели есть?

– Только я, – с запинкой ответил тот.

– Ага, муж, который потом молчал сутки. – У Богуславского задергалась щека. – Как вы будете это объяснять, а? Мне полиция не нужна, повторяю. Кто еще об этом знает?

– Я знаю. – Александра положила руку на плечо Аристарху и вновь ощутила бьющую его крупную дрожь. – Максим…

Она не добавила отчества, как обычно. Богуславский посмотрел на нее внимательней. Александра вдруг обнаружила, что он совершенно трезв.

– Поймите, это шок, – продолжала художница. – Такое нельзя осознать. О таком трудно начать говорить. Я сама еще не осознала.

Аристарх скорчился и скрыл лицо в ладонях. Богуславский неожиданно хлопнул по спинке дивана, так что убитый горем дизайнер подскочил.

– Без лирики, попрошу! Вы не представляете, как вы меня подставили! Вы так просто не отделаетесь! Сутки! Да вы сумасшедший, что ли?! Какой шок, к чертовой матери?!

Сжав кулаки, он снова пустился в путь, от одной стены к другой, время от времени резко поворачивая голову и окидывая взглядом Александру и Аристарха. Поравнявшись с Александрой, снова остановился.

– Часа через полтора все начнут просыпаться. Мне не нужна здесь полиция. Не нужен здесь ваш труп.

– Я сам… – слабым голосом ответил Аристарх. – Сам хотел ее увезти до рассвета. Я просил Сашу помочь. Открыть ворота.

– Куда увезти? – Богуславский перегнулся через спинку дивана.

– Он хотел сымитировать аварию, представляете, – шепнула ему на ухо Александра.

Ответом ей был долгий немигающий взгляд глубоководного обитателя. Их лица были очень близко. Художница выпрямилась и слегка отодвинулась. Богуславский перевел взгляд на раздавленного отчаянием Аристарха.

– Она водила машину? – спросил он. – Ваша супруга?

– У нее не было прав, – всхлипнул тот. – Она училась, но не закончила курсы.

– Теоретически она могла завести машину и проехать сколько-то километров? Говорите быстрее!

– Могла, – растерянно ответил тот. – Да, могла бы.

– Так, быстро, – Богуславский бросился к лестнице. – Сидите пока здесь!

Он вернулся буквально через пару минут, полностью переодевшись в городскую одежду. Схватил ботинки, сменил шерстяные носки на тонкие, обулся. Достал из кармана куртки смартфон и несколько раз щелкнул по экрану.

– Хорошо, что снега не было, – пробормотал он, подходя к двери и открывая ее настежь. Последовав за ним, Александра разглядела, как в отдалении что-то двигается. Раздвигались ворота. Богуславский обернулся к Аристарху:

– Быстро, идемте за ней.

– Что? – встав, тот еле удержался на ногах. Из двоих мужчин пьяным выглядел именно он.

– Идемте, говорю, – и хозяин отеля, будучи на голову ниже Аристарха, легко выволок его на веранду за рукав куртки. Александре он бросил через плечо: – А вы идите к себе! Спали, и никто к вам не приходил, ничего не знаете и не видели.

Она замерла на пороге, глядя, как две фигуры сливаются с темнотой. Выполнять приказ Богуславского Александра не торопилась. Художница осталась на веранде, зная, что заметить ее здесь невозможно, зато на фоне слабо светящегося снега она сама видела многое.

Две фигуры вскоре вернулись, совместными усилиями неся белый сверток, при виде которого Александре стало трудно дышать. Аристарх отпер «тойоту», и сверток разместили сзади. Дизайнер уселся за руль, раздался шум включенного двигателя. Богуславский, опять провалившись в сугроб, забрался в свой черный внедорожник.

«Тойота», отчаянно виляя из стороны в сторону, выехала с территории отеля первой. Сразу вслед за ней отправилась машина Богуславского. И через минуту над отелем сомкнулась прежняя тишина – так смыкается ряска на заросшем пруду, скрывая след от брошенного камня. Ворота остались открытыми.

Глава 9

Вернувшись в свое шале, Александра не смогла себя заставить подняться в спальню. Это была точно такая же комната, такая же кровать, застланная белым одеялом. Страха она по-прежнему не чувствовала. Случившееся ее просто оглушило.

Разведя огонь заново, она заварила чай, присела перед холстами, попробовала краем ногтя грунт. Можно было продолжать работу, как она и планировала. На минуту Александра застыла, глядя в пространство отсутствующим взглядом. «Продолжать работу… Делать вид, что ничего не знаешь. Штамповать венки, как этот несчастный, чей прах похоронен тут же, внутри ограды. Как Максим собирается выкрутиться? И что теперь будет с Аристархом? Ведь это совсем не несчастный случай. Это убийство… По неосторожности, так, кажется».

Она взяла кружку с чаем, уселась в кресле у камина, смотрела на высоко поднявшееся пламя, слушала гул тяги в трубе, слышала свои мысли. Сейчас они существовали как будто отдельно от нее и возникали без ее участия. «Все равно узнают. Все равно найдут. Аристарх не сможет лгать, он не выдержит. А мы с Максимом, кто мы получаемся? Сообщники? Моя-то роль невелика, но Максим прямо взялся избавиться от тела. Что они сейчас делают? И что делать мне?»

Она то и дело вставала, подходила к окну, пыталась что-то рассмотреть в темноте, еще больше сгустившейся перед рассветом. Открывала дверь, стояла на пороге, прислушиваясь к каждому отдаленному шороху в лесу, пытаясь различить шум двигателя на дороге. Ни звука, ни огня. Даже ветер почти утих. В лесу иногда поскрипывала сосна – Александра уже знала этот звук. «Скрип-скрип, на липовой ноге, – припомнилась ей сказка про медведя, которая пугала ее в детстве. – Скрип-скрип, на березовой клюке… И все села спят, и деревни спят. Одна баба не спит, на моей ноге сидит… Мою шерстку прядет, мое мясо варит…» Она смотрела на небо. Голубые мохнатые звезды, казалось, шевелились, как фосфорические анемоны в синей воде. Из созвездий Александра знала только Большую и Малую Медведицу. В Москве звезды были видны едва-едва, только самые крупные и яркие. Здесь же она могла разглядеть еще несколько созвездий. «Максим, наверное, знает, как они называются, – машинально предположила она и тут же одернула себя: – Да, самое время любоваться звездами. Что они делают сейчас?»

Озябнув, закрыв дверь и вернувшись к камину, Александра вдруг осознала простую и жестокую истину. За все это время она ни разу не пожалела Светлану. Ей было жаль Аристарха, раздавленного и оглушенного. Ее поражала и впечатляла холодная предприимчивость Богуславского. Но Светлана, которая, в сущности, всегда хорошо к ней относилась, заметно лучше и доверительнее, чем к другим, осталась где-то за околицей ее чувств, как опасная загадка, которую предстояло решить.

«Может быть, я совсем себя не знаю. – Александра глядела на огонь, полуприкрыв веки. Она чувствовала тяжелую усталость. – Может быть, никто из нас не знает никого. И во мне есть что-то от Максима».

* * *

Александра все-таки задремала. Мысли постепенно смешались, потеряли форму, превратились в сон, неглубокий, лишенный сновидений. Выпрямиться в кресле и открыть глаза ее заставил звук, доносящийся от входной двери. Она не сразу поняла, что эти звякающие и чирикающие звуки издает мобильный телефон, лежавший в кармане куртки. Художница вскочила и поспешила его достать.

Наконец, появилась связь. Телефон без передышки принимал сообщения и письма, накопившиеся больше чем за сутки. Александра едва успевала их просматривать. Зайдя в переписку с Мусаховым, она увидела, что сообщение с геолокацией отеля отправлено, но еще не прочитано. Было без нескольких минут семь. Александра решилась позвонить.

Мусахов ответил, когда она уже собиралась сбросить вызов.

– Наконец-то! – раздался низкий, густой голос. – Я вчера весь день тебе звонил. Где ты?

– Все еще в отеле. – Александре мешали говорить нервные спазмы, сжимающие горло. – Я послала вам геолокацию.

– Спасибо, деточка, посмотрю. Как дела?

– Иван Константинович, – решилась она, – боюсь, я сильно навредила вам.

– Мне? – изумился торговец картинами. – Как ты умудрилась, сидючи в лесу? Шутишь?

– Хотела бы шутить, Иван Константинович, – вздохнула Александра. – Скажите, вы были когда-нибудь знакомы с… Юрием Богуславским? Как звали вашего приятеля, который делал венки, неотличимые от картин?

В трубке слышалось только тяжелое дыхание и какие-то шорохи. Через полминуты Мусахов медленно, тяжело проговорил:

– Он что, жив?

– Мертв, и давно, Иван Константинович. – Сердце так колотилось, что шум крови в ушах мешал ей говорить и слушать. – Один из его клиентов обнаружил, что все это время покупал венки вместо картин. Он убил Богуславского. Совершенно средневековым способом. В девяносто шестом году, если я правильно запомнила.

– Господи помилуй, – голос Мусахова выцвел. – Кто тебе рассказал?

– Его сын. Это мой заказчик. Я очень жалею, что не сказала вам его имени, когда вы допытывались. Вы бы сразу поняли, правда? Максим Юрьевич Богуславский. Вы знали его?

– Нет… Нет… – Собеседник явно был в смятении. – У нас с Юрой были чисто деловые отношения, о личных делах мы не говорили, в гости друг к другу не ходили. Но я знал, что у него есть сын, совсем маленький, Юра фотографии как-то показывал. Сколько же ему лет сейчас?

– Это не тот, это Жора, – нахмурилась Александра. – Я говорю о старшем сыне, от законного брака. Когда ваш приятель погиб, Максиму было года двадцать четыре.

– О старшем я ничего не слыхал, – задумался Мусахов. – Юра говорил только о малыше. Когда я его убеждал бросить к чертям венки, он твердил, что это ради ребенка. Уже чувствовал, что земля под ним начинает гореть, но все держался за эту гнилую аферу, ради денег. Буквально незадолго до исчезновения советовался со мной, как лучше поступить: оформить на сына завещание или вклад? Мне этот разговор потом вспоминался. Но он говорил только об одном сыне.

Торговец картинами вздохнул.

– А старший сынок, значит, отель выстроил? – продолжал он. – Дело хорошее. Только зачем ему венки? Можно купить интерьерные картины недорого. Хотя бы у меня! Семейное это у них, что ли…

– Иван Константинович. – Александра чувствовала себя так, словно готовилась прыгнуть в ледяную воду. – Я делаю венки с венки, копирую последнюю работу Юрия Богуславского. Георг Генрих Крола, сцена охоты.

– Помню, – тут же откликнулся Мусахов. – Отлично помню. Действительно последняя работа.

– Максим тоже ее вспомнил, когда случайно увидел в антикварном магазине, и купил. Это помогло ему, в конце концов, выяснить, как и когда погиб отец. Но дело даже не в этом.

Она сделала паузу. Собеседник молча ждал.

– Я заподозрила, что передо мной венка, не сразу. Сперва обратила внимание на красочный слой. Затем попросила разрешения снять задник. И увидела тот самый лодзинский холст, который достали для меня вы. С теми же печатями, того же качества. Да вы и сами говорили мне, что это тот самый холст, который погубил вашего приятеля. И я…

Художница набрала полные легкие воздуха.

– Я показала Максиму изнанки своих будущих венок. Он стал спрашивать имя и адрес продавца. Я ничего не сказала. Но оказывается, я прежде как-то обмолвилась, что все купила в одном магазине, неподалеку от Кузнецкого Моста. Я не помню этого, а он тут же вспомнил.

Пауза. Шорохи в трубке.

– Иван Константинович, Максим считает, что его отца предали. Все эти годы ему не за что было зацепиться, он не знал ни о каких контактах отца. Убийца Юрия Богуславского давно уже мертв. Теперь Максим ищет того, кто выдал его клиенту.

– Как ты понимаешь, это был не я, – спокойно ответил торговец картинами. – Если бы я промышлял такими вещами, выдавал партнеров, меня бы уже давно на свете не было. Убрали бы либо те, либо другие, нашлись бы желающие. Такие вещи всегда становятся известны. Юру выдал кто-то не из нашего круга.

– Если Максим найдет вас, сможете его в этом убедить? – спросила художница. – Он должен будет поверить на слово, а мне кажется, это не в его обычаях.

– Деточка, предоставь все мне. – В голосе Мусахова послышалась знакомая снисходительная улыбка. – Спасибо, что предупредила, буду наготове. А что, он… Опасный тип?

– Не знаю, – честно ответила Александра. – У него не совсем обычное отношение к смерти. Это может говорить как о ненормальности, так и об абсолютной норме.

– Что же, – ответил Мусахов, подумав несколько секунд. – Любопытно будет с ним познакомиться. Юра тоже был со странностями. В то, что он когда-нибудь умрет, точно не верил, потому и промышлял венками. Знаешь, Саша, есть люди, которые не чувствуют боли, такое вот отклонение. Они редко доживают до зрелых лет. Боль – это сигнальная система, а она у них не работает. А есть люди, которые не чувствуют опасности. Выводы делай сама. И…

Торговец картинами издал протяжный вздох, словно примиряясь с неизбежным:

– Если он еще раз попросит, просто назови ему мое имя и дай адрес.

* * *

Следующие полчаса Александра просидела у окна, проверяя почту, то и дело поглядывая на большое шале. В половине восьмого осветилось окно в столовой, зажегся свет на веранде. Стала видна часть подъездной площадки. Но темнота на неосвещенном участке сгустилась еще больше, и Александре не удавалось разобрать, сколько там стоит машин и открыты ли по-прежнему ворота.

Она оделась, сунула телефон в карман и вышла на крыльцо. Воздух оказался неожиданно мягким, небо – ясным. Александра посмотрела в сторону шале Аристарха. Все окна были темны. Художница направилась к главному шале, повторяя про себя последние слова Богуславского, прозвучавшие как приказ. «Спала, никто не приходил, ничего не знаю и не видела».

Поднявшись на освещенное крыльцо, Александра еще раз взглянула в сторону ворот. Они остались открытыми. Черного внедорожника Максима и белой «тойоты» Сазоновых на площадке не было.

…В столовой она застала Жору, озадаченно разглядывавшего на просвет бутылку коньяка. Руки у парня заметно дрожали после вчерашнего перенапряжения.

– Ну, Максим дает. – Жора перевел взгляд на Александру, возникшую в дверях. – Бутылка была целая. Или вы все вместе угощались?

– Я никакой бутылки за ужином не видела, – ответила Александра.

– Вообще-то Максим не пьет, – многозначительно произнес Жора, словно пытаясь оправдать брата. – Расстроился, может. Где он, интересно? Наверху его нет.

– Его машины тоже нет, – не выдержала Александра. – И «тойоты» Аристарха, нашего дизайнера, тоже. А ворота настежь.

Круглые глаза сторожа приобрели совсем уж рыбье, бессмысленное выражение. Секунду он обдумывал услышанное, потом засеменил к входной двери. Убедившись в достоверности слов Александры – для этого хватило одного взгляда, – парень уставился на художницу.

– А что случилось?

Она пожала плечами и прошла к камину, не желая, чтобы Жора видел ее лицо.

– Понятия не имею. Я спала как убитая.

Осекшись, Александра взяла кочергу и поворошила насквозь прогоревшие угли. Жора подошел ближе:

– Я чего-то не понимаю. Максим никогда не бросал ворота нараспашку.

– А попробуйте ему позвонить, – посоветовала Александра. – У меня появилась мобильная связь, наверняка у вас тоже.

Жора исчез на втором этаже и вскоре вернулся с мобильным телефоном в одной руке и с пультом от ворот в другой. Его намного больше занимал пульт. Спускаясь с последней ступеньки, он издали показал его Александре:

– Разблокирован! Я могу закрыть ворота.

– А потом опять открыть не сможете, – насторожилась художница.

– Все равно закрою, – решительно произнес Жора. – Мне не по себе, когда они открыты.

Он вышел на крыльцо. Александра, остановившись у окна, видела, как смутно различимая решетка медленно двинулась в обратный путь на фоне высоких сугробов. Через минуту Жора вернулся, несколько успокоившись.

– Кстати, да, – добавил он, засунув пульт в карман жилета, – связь есть. Я тут же набрал Максима, но там включен автоответчик. Может, он за рулем.

Парень бросил взгляд на бутылку, которую поставил на стол.

– Поддал, сел за руль, бросил ворота, меня не разбудил… Говорю вам, что-то произошло! А эти ваши друзья просто взяли и сбежали!

Александра пожала плечами и отправилась на кухню. Она не собиралась готовить завтрак, не было желания даже смотреть на еду. Налив стакан апельсинового сока, такого ледяного, что заломило зубы, художница вернулась в столовую. Там появилась Нина. Девушка разговаривала с Жорой и, увидев Александру, сдвинула брови:

– Знаете? Родители, похоже, уехали!

– Я ничего не знаю, – уже увереннее солгала художница.

– Максим бросил ворота настежь, – твердил Жора. Казалось, парень никак не мог осознать этот факт. – Он никогда так не делал!

– Может, они все поехали в больницу? – нерешительно предположила Нина. – Кстати, у меня телефон заработал! Сейчас…

Она быстро нашла какой-то номер и долго слушала гудки. Сбросила вызов. Набрала другой номер. Ей ответил механический голос. Нина тревожно щурилась и покусывала губы.

– Не отвечают, – сказала она, засовывая телефон в задний карман джинсов. – Но сейчас-то ворота закрыты?

– Я закрыл, – сообщил Жора и добавил: – Порядок должен быть.

– А если твой братец опять нас заблокирует? – осведомилась Нина.

Жора достал пульт и проверил экран.

– Пока блока нет. Могу делать что хочу.

– Какое счастье! – язвительно заметила девушка.

В окне на веранде мелькнули две фигуры. В столовой появились братья Нины. Узнав об исчезновении машины родителей, они переполошились.

– Почему они нас не разбудили?! – Игнат ошарашенно выглядывал в окно, убеждаясь в том, что «тойоты» на площадке нет. – Мы бы сами маму в больницу отвезли!

– Бред, – буркнул Иван. Подойдя к столу, он повертел бутылку с коньяком. – Это что, весь завтрак?

Жора молча выхватил у него бутылку и поднялся на второй этаж. Раздалось звяканье ключей. Вернулся парень уже с пустыми руками.

– Завтрак приготовите сами, – бросила братьям Нина. – Нам надоело. Теперь ваша очередь. Мы делаем себе бутерброды и идем работать, да?

Теперь она обращалась к Александре. Художница кивнула. Ее нервы были натянуты, в желудке то пылал огонь, то медленно, тошнотворно таял кусок льда, но страха она по-прежнему не испытывала. Страх стерег ее за горизонтом, за условной линией, за краем видимого мира.

– Нам понадобится пара скалок, – едва разжав губы, сообщила она своей подручной. – Для работы. Пойдем поищем.

Но они с Ниной не успели исчезнуть на кухне. Входная дверь отворилась, вошел Аристарх.

– Папа, – зачем-то констатировала девушка.

Аристарх поздоровался со всеми, но взгляд задержал только на Александре. Глаза у него были совершенно больные, покрасневшие и слезящиеся, лицо землисто-бледное. Прошедшая ночь состарила его лет на десять.

Нина бросилась к отцу:

– Пап, а где наша машина?!

– Наверное, там же, где наша… – Он поперхнулся и натужно откашлялся, положив руку на содрогающееся горло. – Мамы нет в коттедже. Я думал, она у кого-то из вас, но потом увидел, что машина пропала.

– Да как она могла уехать?! – с ужасом воскликнула девушка. – У нее же прав нет! И куда?! Почему одна?!

– Не спрашивай меня ни о чем, я ничего не знаю. – Аристарх прошел к камину и уселся на диван, глядя на груду золы в очаге. – Она требовала, чтобы мы вернулись в город, я отказывался. Наверное, уехала, когда я уснул. Она умеет водить, хотя плохо. А прав у нее действительно нет.

– Боже, боже, – пробормотала Нина, беспомощно глядя то на братьев, то на Жору. – Значит, она сама села за руль. Получается, мама уехала одновременно с Максимом?

– Скорее, позже, – поразмыслив, заявил Жора. – Максим не запер ворота. Она могла услышать, как он уезжает, выйти и увидеть, что можно ехать следом. Если бы они уезжали одновременно, он бы просто подкинул ее до города.

– Что-то не то, что-то не то, – как заклинание, твердила Нина. Присев на диван рядом с отцом, она склонилась к нему: – Пап, вы поссорились?

– Не говори глупостей, – ответил Аристарх, но резкие слова противоречили вялому тону, которым он их произнес. – Не поссорились, а поспорили. У меня контракт, работа. А у нее плохое настроение. Я не думал, что она возьмет и уедет одна. Среди ночи, по скользкой дороге, без освещения.

– Мама же в аварию могла попасть! – воскликнул Иван.

– Она уехала, когда я уснул, значит, уже под утро, когда пошли междугородние автобусы, – так же бесцветно и подробно откликнулся Аристарх, словно повторяя заученный текст. – Надеюсь, дальше остановки она не собиралась. А остановка в паре километров. Там же я и такси видел.

Братья переглянулись.

– Поедем посмотрим, – решительно заявил Игнат. – Открывай ворота!

Последнее адресовалось Жоре. Пожав плечами, парень извлек пульт, взглянул на экран.

– Ваше счастье, блока нет, – сказал он и нажал кнопку. – Пожалуйста.

Игнат смотрел на него волком:

– Мне твоих одолжений не надо! Ворота всегда должны быть открыты, ясно?

Жора несколько раз сморгнул, словно ему в глаз попала соринка, и неожиданно заносчиво ответил:

– Если бы ворота были закрыты ночью, как полагается, ваша мама не смогла бы уехать.

Казалось, братья были готовы броситься на Жору. Нина вскочила с дивана:

– Да поезжайте вы, ищите машину! На дороге, на остановке, на стоянке такси! Может, она совсем рядом, в сугробе застряла?!

В этот момент снова отворилась входная дверь. На пороге появились супруги Кольцовы.

– Лена, вы ничего не слышали ночью? – немедленно обратилась к старой знакомой Нина. – Мама взяла и уехала! Она даже водить толком не умеет!

– Да? – только и ответила та, снимая куртку. Шали на ней не было.

– А что, завтрака сегодня не будет? – осведомился Сергей.

– Сегодня каждый сам за себя, – бросила ему девушка. И прикрикнула на братьев: – Чего вы ждете? Завтрака не будет, слышали?! Езжайте, ищите машину!

Игнат с Иваном, потолкавшись в дверях, одновременно вышли. Нина снова присела рядом с отцом, еле слышно о чем-то его расспрашивая. Слушал ли ее Аристарх, было неясно. Казалось, его внимание сильно занимают закопченные кирпичи в глубине очага.

Александра ушла на кухню. Она выдвигала ящик за ящиком и в конце концов нашла большую скалку, вполне подходящую для ее целей – тяжелую, деревянную, с силиконовым покрытием. Затем заглянула в холодильник и тут же его закрыла. Вернувшись в столовую, художница обратилась к Нине, все еще шептавшей что-то отцу на ухо:

– Я иду работать, присоединяйся. Если хочешь, конечно.

Девушка с готовностью встала:

– Через пару минут буду, только приготовлю что-нибудь папе и для нас бутерброды захвачу.

Александра молча вышла из шале. Она была не в состоянии видеть застывшее лицо Аристарха, встречать его пустой взгляд, слушать речи, заученные со слов Максима. Ей было непонятно, как Аристарх снова оказался в отеле, она хотела знать, что произошло, когда мужчины уехали… И в то же время ничего этого знать не хотела. По версии, которую ей на прощанье озвучил Максим, Александра и не могла ничего знать.

«Я крепко спала и ничего не слышала, ко мне никто не приходил, ничего не знаю, – повторяла она, торопливо идя по дорожке к своему домику. – Но это правда, я почти ничего не знаю. Формально виноват в случившемся Аристарх. А Максим? Тоже. Он помог скрыть преступление. Потому что полиция ему здесь не нужна. Но что здесь может быть незаконного, кроме могилы его отца, где и тела-то уже нет? Почему он предпочел…»

Задумавшись, она споткнулась о первую ступеньку своего крыльца, упала и сильно ушибла колено. От жгучей боли брызнули слезы, Александра обхватила коленную чашечку ладонями и некоторое время раскачивалась, тяжело дыша, боясь расплакаться в голос. И все-таки тихо заплакала, присев на вторую ступеньку, с которой Жора накануне сколол запекшийся снег. Боль в колене пульсировала, и Александра приложила к растущей под джинсовой тканью опухоли кусочек льда. Посмотрела на небо.

Темнота начинала линять, звезд становилось все меньше. Только одна звезда, крупная, зеленоватая, стояла на бледнеющем востоке, там, где должно было подняться солнце. На эту звезду Александра и смотрела до тех пор, пока к крыльцу не подошла Нина.

* * *

После звонка Жоре выяснилось, что аптечка в отеле отсутствует. Из лекарств имелся только анальгин. Нина сокрушалась об автомобильных аптечках, битком набитых всем необходимым, – одна аптечка уехала вместе с «тойотой» Сазоновых-старших, другая была в машине братьев. Девушка позвонила Елене, но та коротко ответила, что аптечки в их машине нет. Александра отмахивалась, уверяя, что ей ничего не нужно. Ходить она могла, хотя сильно хромала. Нина осмотрела ее колено и констатировала сильный ушиб.

– Если цел мениск, все обойдется, – заявила она. – А если мениск пострадал, то никакой эластичный бинт делу не поможет.

Нина разрезала чистую наволочку, наложила тугую повязку. После этого нога у Александры перестала сгибаться окончательно. Сидеть на корточках перед полотнами, разложенными на полу, и аккуратно наносить клеевой слой поверх грунта она не могла.

Устроившись в кресле, спиной к растопленному камину, она давала инструкции Нине:

– Не очень толстый слой, иначе бумага насквозь пропитается. Не толстый, но равномерный. Наша цель – показать рельеф.

Девушка работала старательно, но ее мысли были далеко. Она не всегда сразу слышала то, что говорила ей Александра. Иногда Нина вставала, якобы за каким-то делом, и выглядывала в окно. Несколько раз, извинившись, принималась звонить, безрезультатно. И с каждым разом ее взгляд мрачнел, голубые глаза все глубже уходили под надбровные дуги. Наконец, позвонили ей самой.

– Ваня, – сказала она, взглянув на экран, и тут же ответила, поставив вызов на громкую связь: – Ну, что?

– Машины нет ни на дороге, ни на остановке, – послышался голос Ивана. На заднем плане звучали новости по радио. – Мы весь поселок прочесали, и платформу рядом со станцией, и стоянку такси. Ничего нигде. Теперь едем в Москву. На звонки мама не отвечает, хотя телефон не отключен.

– Да, не отвечает, – автоматически повторила девушка и встрепенулась: – Куда в Москву? Вы думаете, она решилась ехать в Москву сама?

– Если сильно разозлилась, то могла и поехать, – ответил Иван. – Шоссе отвратное, почистили кое-как. Фонарей нет. Тащимся и осматриваем все остановки. Буду тебе звонить.

Нина положила на стол замолчавший телефон. Взяла шпатель и тут же сунула его обратно в кастрюльку с загустевшим осетровым клеем.

– Если с мамой что-то случилось, это будет моя вина. Они ссорились из-за Лены. А пригласить ее предложила отцу я. Но я хотела просто встряхнуть его…

Александра с опаской коснулась перебинтованного колена. Джинсы из-за повязки натянуть не удалось, пришлось надеть спортивные штаны, в которых она спала. Острая боль превратилась в тупую, дергающую.

– Два полотна готовы, – суммировала художница, игнорируя реплику Нины. – Положи их на стол. Приступаем к самому важному моменту.

Цепляясь за спинку стула, служившую ей опорой, Александра приблизилась к столу и кончиком ногтя попробовала застывший клей на двух лежавших рядом полотнах. Извлекла из рулона две олеографии. Белые поля были заранее срезаны.

– А теперь очень осторожно, – развернув одну олеографию, Александра уложила ее на клеевой слой. – Никаких морщинок быть не должно. Мы вроде бы клеим обои, понимаешь? Дай скалку.

Не глядя взяв протянутую Ниной скалку, Александра, почти не дыша, прошлась по бумаге. Сперва осторожно, потом с более сильным нажимом. Клеевой слой обретал все более тесное сцепление с грунтом и бумагой, и на олеографии начал проступать рельеф, все более явственный и убедительный. Это была не подделка – любая подделка требует знаний и мастерства. Это была имитация, быстрая и эффектная, и, орудуя скалкой, Александра не могла не признаться себе, что в этом процессе есть определенная магия.

Она подняла взгляд на свою подручную, намереваясь, в виде особой чести, предложить ей прокатать скалкой второе полотно. И обнаружила, что Нина смотрит в окно.

– Что-то не то, – проговорила девушка. – Не мешал им свет прожектора. И если она не могла встать с кровати, то как села за руль?

Александра протянула ей скалку:

– Клей застынет.

Нина, ошеломленно взглянув на нее, взяла скалку и, следуя указаниям, начала прокатывать второе полотно.

Через полтора часа, когда солнце уже поднялось над лесом, все пять полотен были прокатаны и лежали в ряд на полу, идеально неотличимые друг от друга. Художница и ее подручная устроились на краю рабочего стола и позавтракали. У Александры неожиданно разыгрался аппетит, Нина же отсутствующим взглядом смотрела на свой бутерброд, часто забывая от него откусить. Девушка то и дело брала в руки телефон и тут же откладывала его в сторону.

– Дайте мне еще какую-нибудь работу! – попросила она наконец. – Я не могу сидеть просто так.

– А на сегодня работы больше нет, – с сожалением произнесла художница. Ей самой было легче, когда она что-то делала. – Мы ждем, когда все схватится намертво. Учитывая, что у нас получился сложный слой, это может занять сутки. Или больше. Главное, чтобы бумага не сморщилась, когда клей начнет засыхать и уменьшаться в размерах. Должен получиться монолит. От меня требуется только поддерживать постоянную температуру в комнате. От тебя… Ничего.

Нина поднялась из-за стола:

– Тогда я пойду к отцу, пожалуй. Он сам не свой.

– Может, лучше его не трогать? – Александра взглянула в окно и увидела на веранде большого шале три фигуры. – Смотри-ка, а вот и он, легок на помине. С ним Лена и Сергей! Такое ощущение, что куда-то собрались…

Привстав и оперевшись о стол, она следила за тем, что происходило на веранде. Речь держал Сергей. Он говорил, энергично жестикулируя, указывая в сторону открытых ворот. Его жена стояла нахохлившись и рассматривала пол веранды. Аристарх выглядел так, словно оказался в этой компании случайно и остается в этом месте не по своей воле. Художница была готова биться об заклад, что он ничего не слышал.

– Иди-ка ты к ним, – посоветовала она Нине и, обернувшись, увидела, что девушка уже застегивает куртку. – Понимаешь, твой отец подписал договор и не может просто так уехать. Он должен сдать работу в срок. Отель открывается совсем скоро.

Нина остановилась на пороге:

– Вы за кого сейчас беспокоитесь? За отца или за хозяина отеля?

Александра выдержала взгляд девушки, внезапно ставший жестким.

– Я беспокоюсь за себя, – ответила она. – Моя работа ничего не значит без работы твоего отца.

Нина хлопнула дверью. Александре оставалось только наблюдать за происходящим из окна. Сергей сошел с крыльца и направился к единственной машине, оставшейся на площадке. Аристарх также спустился по ступеням, но пошел в противоположную сторону. Нина нагнала его, тронула за локоть. Он не обернулся. Девушка прошла с ним рядом несколько шагов, остановилась и побежала к крыльцу. Елена все еще стояла на веранде. Поставив ногу на первую ступеньку, подавшись вперед, Нина о чем-то расспрашивала ее. Затем резко повернула голову в сторону шале Александры.

Стараясь не обращать внимания на боль, художница дохромала до двери и, накинув куртку, вышла на крыльцо.

– Что? – крикнула она, с трудом преодолевая ступени, судорожно хватаясь за перила. Ей внезапно пришло в голову, что Максим был не так уж неправ, запирая их и блокируя пульт. Она бы многое сейчас отдала за то, чтобы ворота были закрыты.

Нина поспешила ей навстречу.

– Уезжают закупаться… В Москву, за материалами, за мебелью, – выдохнула она вместе с клубами пара. – Все трое!

– Почему трое? – Александра остановилась, не дойдя до середины дорожки. – Прежде речь шла только о твоем отце и Лене.

– Сергей будет за рулем. Это же его машина. И втроем они быстрее справятся.

– Но… Они ведь вернутся? – задав этот вопрос, Александра испытала нечто вроде дежавю. Ей вспомнился вечер знакомства с Богуславским, его прощальные слова, когда он высаживал ее в Москве, возле метро. «Он спросил, вернусь ли я, – художница переживала тот момент словно наяву и даже слышала музыку, которая играла тогда по радио. – В этом месте, таком красивом, есть что-то ужасное, от чего хочется сбежать».

Елена тем временем уселась на переднее сиденье машины и захлопнула дверцу. Двигатель вовсю работал, Сергей суетился вокруг, счищая щеткой снег с кузова и лобового стекла. Из своего шале появился Аристарх, неся большую папку с эскизами и черный пластиковый портфель, где обычно хранил бумаги. Нина подошла к нему вплотную, преградив путь, и о чем-то спросила. В ответ Аристарх пожал плечами и направился к машине Кольцовых. Он со своим багажом разместился сзади. Через пару минут машина выехала за ворота, и вскоре шум двигателя растворился в тишине ясного зимнего дня.

На крыльце большого шале появился Жора. Осмотрев опустевшую площадку, он вынул из кармана пульт, и ворота стали закрываться. Никто не попытался его остановить. Александра чувствовала себя беззащитной, когда ворота были открыты, и не сомневалась, что Нине, несмотря на ее показную самоуверенность, тоже не по себе.

– Все, нас осталось трое, – парень подошел к ним. – Только бы снег не повалил, тогда им назад не пробиться.

Он взглянул на безмятежно ясное небо, прислушался к ровному рокоту в глубине соснового леса. С удовлетворенным видом кивнул:

– Кажется, ничего не будет. И отлично, они мне тут заказ на прощанье дали: расчистить дорожки к тем недостроенным шале. Сказали, скоро привезут вещи.

– Давай помогу, – вызвалась Нина.

– А я не в состоянии, к сожалению. – Александра старалась не опираться на больную ногу. – Глупый случай. Я бы с удовольствием помахала лопатой.

Художница не кривила душой, ей в самом деле вовсе не хотелось сидеть одной и обдумывать все, что стало известно за последние сутки. Тяжелее всего было то, что она ни с кем не могла разделить этот груз. «Стоит мне заговорить, как Нина узнает сразу и о смерти матери, и о причастности к этому отца. А Жора о страшной смерти своего…» То, что Жора, несмотря на все уверения Максима, все-таки являлся сыном Богуславского-старшего, было для Александры почти бесспорным фактом. Она не могла забыть взгляда Максима в тот миг, когда измотанный Жора едва не скатился с лестницы. В этом взгляде вспыхнуло ужасающее сочетание ненависти и жгучей надежды. «Так ненавидеть можно только очень близкого человека».

– Да и не надо помогать, – отмахнулся Жора. – Мы сейчас эти две дорожки мигом расчистим. А вы идите в дом, ложитесь на диван. Я камин растопил, дров привез. Да!

Он поднял указательный палец, что-то вспомнив. Порывшись в кармане, достал комок желтого цвета, встряхнул. Комок расправился, и Александра моментально узнала кусок вязаной каймы и две желтые кисти. Фрагмент шали Елены.

Нина потянулась за клочком, который Жора продолжал демонстрировать на весу:

– Это же шаль Лены, дай посмотрю! – Получив клочок, она подтвердила: – Точно.

– Я это за домом нашел, возле поленницы, когда дрова накладывал. Сегодня утром.

– Зацепилась за что-то, шаль порвалась. – Нина сунула находку в карман парки. – Я ей отдам.

– Что она вообще там делала? – без особого интереса произнес Жора и отправился за скребком.

Нина последовала за ним. Уже исчезая за углом большого шале, она обернулась и внимательно посмотрела на Александру.

– Вид у вас, честно скажу… Хотите доведу до дивана?

– Ни в коем случае, – запротестовала Александра и захромала к крыльцу. – Мне уже лучше.

Она лгала. Сустав сильно распух и болел все сильнее, даже после того как художница улеглась на диване, подложив под колено свернутую валиком куртку. Александра лежала, глядя в окно, где сияло лазурное январское небо без единого облачка. Время от времени брала в руки телефон, в который раз проверяла почту, отвечала на некоторые письма. Затем искала в списке вызовов номера Богуславского, Мусахова, Аристарха Сазонова… И откладывала телефон, закрывала воспаленные от недосыпа глаза, слушая, как в камине потрескивает огонь, как тихонько шипят подсыхающие на углях дрова. Иногда погружалась в дремоту, но ее мигом выкидывало оттуда – границу сна обозначал клочок желтой шерстяной шали, тревожный знак из реального мира.

Она уснула, не заметив этого, и ей снилось, что она не спит. Александра была все в той же комнате, в камине пылал веселый огонь, в окне голубым парусом раздувалось ясное небо. И все-таки это был сон, потому что в ногах, на краю дивана, сидела Светлана. Она не двигалась, не говорила, даже не смотрела на Александру, скованную ужасом. Поза Светланы выражала печальный укор и терпеливое ожидание – ни то, ни другое ей было при жизни неприсуще. Казалось, женщина может сидеть так вечно, потому что времени для нее больше нет.

– Н-нет, – сквозь зубы выдавила Александра, – н-нет…

Ее плеча коснулась чья-то рука, художница широко открыла глаза. Над ней склонялась Нина.

– Зашла посмотреть, как вы, – с тревогой пояснила девушка. – Мне кажется, у вас небольшая температура. Ушиб сильный. Антитела… Надо было отправить вас в город с отцом и Леной.

– Нет! – уже во весь голос резко ответила Александра. Окончательно придя в себя, она смягчила тон: – Совершенно ни к чему. В больницу я не лягу, пока заказ не сдан, да и ушиб пустяковый. А что касается присмотра… Здесь я полагаюсь на тебя. Ты ведь почти медик.

Нина задумчиво кивнула:

– Так-то оно так. А знаете, Жора уже докопался до первого коттеджа, отпер дверь и нашел прямо у порога двух мертвых синичек. Они туда во время строительства залетели, а потом все окна закрыли щитами, и птицы остались внутри… Так жалко.

– Жалко, – автоматически повторила Александра.

– Жора сейчас дочищает последнюю дорожку. Можно я колено потрогаю?

Не дожидаясь позволения, Нина легко коснулась кончиками пальцев опухоли, распирающей повязку.

– Надо бы немножко подвигаться, а то отек блокирует мышцы. И лучше бы вам лечь у себя в спальне, а то здесь будет проходной двор, когда вечером все вернутся. Давайте помогу дойти.

На этот раз Александра не отвергла ее помощь. Одевшись, опираясь на руку Нины, неожиданно сильную, художница вышла на крыльцо, осторожно, боком, спустилась по ступенькам. Девушка взглянула в сторону одного из недостроенных шале:

– Смотрите, дверь открыта! Жора уже внутри. Это не человек, а снегоуборочный комбайн.

В этот миг на крыльце шале показался сам сторож. Он прятал нижнюю часть лица в сгибе локтя.

– Что такое? – крикнула Нина. – Кровь из носа пошла?

Вместе ответа парень схватился за перила веранды и перегнулся через них. Его худое тело сотрясали сильные спазмы.

– Опять приступ, кажется, – пробормотала Нина. Она рванулась было в сторону гостевого шале, но тут же остановилась. Александра крепко держалась за ее локоть, боясь потерять равновесие.

– Идем вместе, – предложила художница. – Вдруг я тоже чем-то помогу.

Когда они добрели до крыльца, Жора поднял голову и уставился на них покрасневшими глазами.

– Не ходите туда пока. – Он махнул в сторону распахнутой настежь двери. – Там, наверное, водяная крыса сдохла под полом. А может, не одна. В лесу, неподалеку, болото, там их много. Здоровенные, как ондатры. Они такие дуры, норы себе ищут. Осенью забирались в вентиляционные отверстия, в фундаментах. Но под конец-то все решетками наглухо закрыли. Они и дохнут там, вылезти не могут. Вонища, как от мешка гнилой картошки.

Жадно вдохнув полную грудь чистого холодного воздуха, парень добавил:

– Надо бы камин растопить. Вся вонь в тягу уйдет.

– А там есть камин? – оставив свою подопечную, Нина осторожно приблизилась к двери.

– Там только камин и есть, – бросил Жора. – А как ты себе представляешь строительство? Неужели потом перекрытие между этажами и крышу ломать, чтобы трубу вывести?

Нина не отвечала. Остановившись на пороге, она оглядывала темное помещение, освещенное лишь светом, падавшим из дверного проема. И вдруг девушка пронзительно вскрикнула, отшатнувшись.

– Что?! – Александра, забыв о боли, бросилась к ней. – Что там?!

Нина протягивала дрожащую руку, указывая в дальний темный угол. Александра, пытаясь не вдыхать омерзительный гнилостный воздух, застывший в шале, смотрела в указанном направлении, постепенно начиная различать некую огромную неподвижную массу, все больше напоминающую…

– Там кто-то сидит, – прошептала она. – Там человек!

И тут раздался звук, поразивший художницу и ее подручную сильнее, чем поразил бы крик ужаса. Жора расхохотался. Его плечи тряслись, но уже не от рвотных позывов. Парень вытирал выступившие на глаза слезы и тыкал пальцем в сторону двери:

– Человек?! Где вы видели таких людей? Это Масленица! Я сам ее сделал! Ее сожгут на гуляньях в честь открытия отеля.

– Масленица?! – опомнившись от испуга, Нина снова заглянула в дверной проем, а затем осмелилась переступить порог. – Какая страшная! А почему у нее нет лица?

– Лицо по старым обычаям не полагается, – разом посерьезнев, сообщил Жора. – Это считалось очень плохим знаком, взглянуть в глаза Масленице. В ее глазах оставалось все дурное, что было в прошедшем году. Поэтому раньше голову делали просто из снопа соломы, а сверху надевали ношеную рубаху. И была это изначально вовсе не Масленица, а богиня Марена, или Мара, или Морена, или Смертка, покровительница смерти, мороза и ночи. Это очень древний культ, он тесно связан с культом мертвых. Как и блины, кстати! Считалось, что…

Нина принюхалась и поспешно вернулась на крыльцо, перебив воодушевившегося рассказчика:

– Действительно мерзкий запах, ни с чем не спутаешь. Это вам не синички. Заканчивай лекцию и вези скорее дрова!

Ничуть не обидевшись, что его прервали, Жора покорно спустился с крыльца, вынул из сугроба скребок и поспешил к дровяному складу на задах большого шале.

– Занятная парочка эти братья, – не без иронии заметила Нина, глядя ему вслед. – Доморощенный астроном и самодеятельный этнограф. Оба, как я вижу, законченные неоязычники. И у них, как у всех самоучек, имеется одна общая черта: в какой-то момент они начинают нести полную ахинею.

Девушка сунула озябшие руки в карманы парки и вдруг извлекла на свет комок желтой шерсти. Александра невольно вздрогнула.

– По-моему, это надо просто выбросить, – сказала она.

Нина покачала головой.

– У меня есть ужасный недостаток, – призналась она без тени смущения. Напротив, в ее голосе слышалось нечто вроде самодовольства. – Я никогда ничего не выбрасываю, пока не докопаюсь, почему, что и как. Нас ведь этому учат: просеивать и расчищать кисточкой кубометры грунта, чтобы найти пуговицу, скажем. В том же слое, что и тело жертвы. И если эта пуговица телу не принадлежит, мы делаем допущение, что она принадлежит… – Нина выдержала многозначительную паузу и с удовлетворением кивнула: – Преступнику! Эдмон Локар, пионер судебной медицины, разработал теорию обмена, согласно которой преступник практически всегда приносит на место преступления вещи, этому месту не принадлежащие. Грунт на подошвах из другой местности, волос, сорванный ноготь, ну а если повезет, то и пуговицу. Кстати, пуговицы в массе своей практически бессмертны, это одни из лидеров среди улик.

– А если пуговица не имеет отношения к преступлению? – поинтересовалась Александра.

– Это должно быть доказано, – улыбнулась девушка.

– Я вспомнила историю о том, как Шлиман раскапывал Трою, – вздохнула Александра. – Знаешь, он ведь ее все-таки нашел, но не распознал, выбросил весь этот слой в отвалы и копал дальше. И обнаружил куда более древний город. А его мечтой была именно Троя, но он ее уничтожил.

– Мечты вообще обманчивы, – резюмировала Нина. – Я предпочитаю не мечтать, а знать наверняка.

Глава 10

Александра с Ниной решились войти в шале только после того, как Жора разжег огонь в камине. Парень прикатил полную тачку дров, поверх которых лежали топор, кочерга и автомобильный фонарь. Сперва огонь занимался вяло, несмотря на то что заслонка из трубы была выдвинута до предела. Отсыревшие кирпичи, оттаивая после морозов, дышали на маленький огонек лютым холодом. Жора ловко тесал щепу, обкладывал огонь берестой и постепенно добился того, что пламя поднялось выше. Наконец, в трубе взвыла тяга, разом занялись все подсохшие в очаге дрова, огонь встал стеной. Жора выпрямился с топором в руке и сделал пригласительный жест:

– Заходите! У огня вообще не пахнет!

Александра вошла первой, продолжая поглядывать на жуткую фигуру Масленицы. У нее было самое общее представление о том, как должна выглядеть ритуальная соломенная кукла, масленичные гулянья она видела разве что на картинках. Но ей все-таки казалось, что эта Масленица чересчур страшна.

Вошедшая следом Нина тоже сразу повернулась к кукле:

– Впервые вижу такое уродство! Чем ты вдохновлялся?

– Марена и должна быть страшной, – ответил Жора, ничуть не задетый ее отзывом. – Это же воплощение смерти. А сейчас Масленицы одеты во все лучшее сразу, лицо имеется, и кокошник, и бусы, и…

Не договорив, он торопливо принялся отгребать кочергой угли, посыпавшиеся к самой решетке.

– Как бы пожара не наделать, – озабоченно проговорил парень. – Пол-то деревянный, черновой, камнем только весной выложат. А это что?

Нина и Александра, разглядывавшие Масленицу-Марену, обернулись одновременно. Нина подошла к камину и склонилась к решетке, рассматривая утолщения, на которые Жора указывал концом кочерги.

– Вот! – выпалила девушка и торопливо достала из кармана телефон. Опустившись на колени перед камином, торопливо сделала несколько снимков. Александра приблизилась, неловко ковыляя.

– Что там? – спросила она. – Что ты снимаешь?

– Не узнаете? – торжествующе произнесла Нина, делая очередной снимок. – Жора, принес фонарь? Давай сюда.

Но еще прежде, чем каминную решетку ярко осветил белый луч, Александра поняла причину волнения своей помощницы. На двух прутьях решетки, отстоящих друг от друга примерно на сорок сантиметров, виднелось нечто вроде примитивно завязанных бантов. Во всяком случае, именно за банты художница сперва приняла туго затянутые узлы из голубой синтетической ткани, с грубо обрезанными концами.

Один бант уже занимался по краям от близости огня. Нина выхватила у Жоры кочергу, сбила искры с тлеющей ткани, торопливо сгребла все угли вглубь очага. Она действовала сосредоточенно и молниеносно. Ничего не объясняя, взяла фонарь, принялась осматривать деревянный пол вокруг каминной решетки.

– Вот… – шепотом произнесла она, водя лучом света по занозистым половицам. – И вот еще. Тут много.

Александра и Жора тоже видели темные пятна, глубоко въевшиеся в ничем не обработанную древесину.

– Что это? – задал Жора вопрос, ответ на который Александра уже знала.

Нина взглянула на него исподлобья:

– Ты кровь когда-нибудь видел?

– И не раз. – Парень опустился на корточки, осторожно касаясь пятен кончиками пальцев. – А откуда это?!

– Тут кого-то держали связанным, если ты не понял! Привязали к каминной решетке, ясно?!

Александра никогда бы не поверила, что возможно кричать шепотом, но Нина обладала этим даром. Жора потрясенно смотрел то на узлы, то на пятна. Поднял глаза на Александру, перевел на Нину:

– Я правда не знаю, что тут могло случиться…

– Эти фартуки привезли, когда все рабочие уехали? – продолжала шептать Нина. – Ты говорил!

– Все коробки, которые стоят на кухне, привезли после стройки, – подтвердил Жора.

– И после этого здесь бывал только Максим?

Парень кивнул.

– Делай выводы, – безжалостно приказала ему девушка.

Но судя по растерянному взгляду Жоры, никаких выводов он сделать не мог. Нина снова схватила фонарь и посветила за решетку, внутрь очага.

– А тут крови нет, – пробормотала она. И двинулась кругами по комнате, освещая каждую половицу, комментируя на ходу: – Здесь много. И вот тут. А вот здесь уже ничего.

Она внимательно проверила порог, пристально исследовала крыльцо, с которого Жора счистил снег и сколол лед. Вернулась в комнату, где стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием прогорающих углей в камине.

– Кровотечение остановилось здесь – Нина указала на участок пола, примерно на полпути к двери.

– И что это значит? – хрипловато спросила Александра, не узнавая собственного голоса.

– Это значит, что оно по какой-то причине остановилось, – холодно ответила девушка. – Может, тугая повязка сработала. Так или иначе, тряпки потом оказались на кухне.

– Но… Кто тут был привязан?! – выдавил Жора.

– Спроси своего брата, – бросила Нина, возвращаясь к камину и продолжая осмотр.

– Максим никого не мог привязать! – запальчиво возразил парень. – Я знаю его, он не мог! Он очень хороший, он знаете какой добрый! Да здесь и не было никого!

– Кто-то был, – лаконично ответила девушка.

Она принялась светить на стены, на кладку каминной трубы. Поднявшись на цыпочки, осматривала кирпичный выступ над очагом, на стыке с трубой. В своем шале Александра держала на таком выступе спички, каждый раз напоминая себе, что это небезопасно – коробок мог вспыхнуть от нагрева.

– Есть! – вдруг произнесла девушка, не сводя глаз с выступа. Сделала несколько снимков телефоном. Порывшись в карманах, вынула пачку бумажных носовых платков. Достав несколько, с величайшей осторожностью сняла с полки плоский черный предмет, по форме – вытянутый узкий прямоугольник. Продемонстрировала его зрителям, затаившим дыхание.

– Есть, – повторила Нина, продолжая держать в руках черный разделочный нож. Черными были и лезвие, и рукоятка. На лезвии в свете фонаря блестели серебряные японские иероглифы.

– Какого черта? – только и смог вымолвить Жора.

– Все вопросы к твоему доброму брату, – повторила Нина. – Так ты абсолютно уверен, что здесь никого, кроме него, не было? Ты все время контролировал ситуацию? Никогда не спал? Не было приступов? Насколько я помню, ты месяц назад слез с метадона. По моему разумению, первую неделю ты должен был валяться в постели, и, вероятно, связанный.

Жора ответил ей мрачным взглядом.

– А вообще, помнишь первую неделю? – допытывалась Нина. – Нет? Неудивительно. Удивительно то, что ты выжил без капельниц, без врачей. Но без последствий такое не останется, уж поверь! Сердце, сосуды – все пострадало. Как у тебя легкие не отекли! Максим вел себя как садист и палач, как убийца, а ты его выгораживаешь!

Парень сделал неопределенный жест и уставился в угол, на Масленицу-Марену.

– Если не ты извивался тут на полу, привязанный к решетке, истекая кровью, то это был кто-то другой, – закончила Нина. – Тот, о ком ты не знаешь.

Жора покачал головой:

– Я уверен, Максим все сможет объяснить.

– Когда у человека столько денег, он все может объяснить! – парировала Нина. – У богатых людей возникает ощущение безнаказанности. Подбрось дров, воняет еще хуже!

Жора, не пытаясь больше спорить, выполнил приказание. Александра, стоявшая рядом с камином, привалилась плечом к медленно теплеющей трубе. Нина была права, в самом деле отвратительный гнилостный запах никуда не исчез. Художнице казалось, что вся ее одежда теперь пахнет так же.

Положив нож на пол перед камином, Нина вновь закружила по комнате с фонарем. Новых следов крови девушка не нашла, но ее внимание вновь привлекла соломенная кукла.

– Такое ощущение, что воняет от нее, – морщась, заявила Нина.

– Она ничем не воняла, – с обидой ответил Жора. – Я сам скосил траву в сентябре, высушил под навесом, и сено пахло очень хорошо. Здесь, в лесу, разнотравье.

– Это чучело… – начала девушка и осеклась, выхватив из кармана парки зазвонивший телефон. – Ваня? Да, что? Ничего?.. Вы еще не дома?

Нина с минуту выслушивала ответ, возбужденно жестикулируя свободной рукой, в которой сжимала зажженный фонарь. Луч света хаотично выхватывал из полутьмы то дощатый потолок, то пол, то край каминной решетки… Внезапно в правом углу очага, внутри, прямо под решеткой, под одним из узлов, что-то неярко блеснуло. Это можно было заметить, только стоя лицом к входной двери, как стояла Александра.

– Я тоже об этом подумала, – сказала Нина, в очередной раз взмахнув фонарем. Луч попал в глаза ей самой, она сощурилась и выключила свет. – Мама могла оставить машину где угодно. На заправке. На стоянке у гипермаркета, их на шоссе полно. А оттуда – автобус, такси… Следов аварии нигде не заметили? Три аварии видели?!

Иван снова говорил, Нина слушала с понурым видом. Огонь поднялся выше, и в его свете Александра внимательно рассматривала заинтересовавший ее объект – нечто вроде круглого, черного уголька, откатившегося в угол очага.

– Ну, хорошо, не дергайтесь, езжайте прямо домой, – наконец прервала излияния брата Нина. – Надеюсь, мама давно там. Обиделась на всех нас и трубку не берет. А что отец? Что сделает отец? Он в Москву уехал. С Леной и Сергеем, да, закупаться. Работать пытается, между прочим. Я не язвлю. Нет, не язвлю.

Девушка, скривив губы, нажала кнопку отбоя.

– Все понятно, да? – сердито обратилась она к Александре и Жоре. – Ничего они не нашли.

– Ну, это, можно сказать, хорошо? – несмело предположил парень.

Нина вспыхнула:

– Да, это прекрасно, человек без прав уехал неизвестно куда и на звонки не отвечает! Слушай, это твоя кукла воняет, я уже уверена! Могла крыса забраться в нее и там подохнуть?

– Тогда здесь должна быть нора, – воодушевился Жора. – Водяные крысы все могут, у них зубы как напильники. Я одну нору жестью забил, в два слоя, так жесть прогрызли! Дай фонарь.

В отличие от Нины он осматривал только углы и стыки пола, потолка и стен. Не найдя норы, Жора положил фонарь перед жуткой соломенной куклой и, обхватив ее руками, осторожно переместил вдоль стены. Из-под тряпок немедленно посыпалась соломенная труха.

– Здесь тоже норы нет, – сообщил Жора, пробежавшись лучом фонаря по полу и стене. И сокрушенно добавил: – Значит, сдохла под полом. Придется весной вскрывать и чистить.

– Смотри-ка. – Нина приблизилась к нему. – Похоже, пол уже вскрывали.

– Это почему? – озадачился парень и тут же присвистнул: – Точно! Гляди, что с досками!

Нина обернулась к Александре, перегнувшейся в этот момент за каминную решетку, чтобы поближе рассмотреть «уголек»:

– Идите сюда, посмотрите!

Александра спрятала свою находку в кулаке и опустила в карман.

Вблизи Масленица выглядела еще более устрашающе, но на куклу больше не обращали внимания. Жора светил фонарем на доски пола – широкие, неструганые. Две доски в углу, на которых и сидела соломенная кукла, заметно выделялись. Их края, примыкавшие к стене, были иссечены словно лезвием топора. На одной из досок виднелась глубокая продольная трещина. Наклонившись ниже, Александра увидела, что гвозди, державшие доски на лагах, вбиты вкривь и вкось, шляпки погнуты и вдавлены в дерево. Это были иероглифы чьей-то безмерной ярости.

– Что это за номер? – пробормотал Жора. – Максим лично принимал у всех работу, прежде чем рассчитаться.

– Я тебе еще раз повторяю – все вопросы к твоему брату! – Нина взяла у него фонарь и еще раз осмотрела доски. – Крови тут нет. Вся кровь возле камина, с внешней стороны, и на половицах до середины комнаты, по направлению к двери.

Она выключила фонарь, вернулась к камину, присела на корточки, глядя на узлы.

– Соберем вместе все, что мы знаем, – проговорила девушка. Обращалась она, казалось, к каминной решетке. – В начале декабря ты, Жора, был совсем плох и ничего не мог контролировать. Не пытайся убедить меня в обратном. Максим мог приезжать и уезжать без твоего ведома. Один или с кем-то. И так вышло, что в этом коттедже оказался привязанный к решетке человек. Он был жив, когда его привязали. Узлы затянуты намертво, он пытался вырваться. Скорее всего, был и кляп, чтобы исключить крики, хотя тут все равно никто не услышит.

Жора, дрожа всем телом, только покачивал головой, словно безмолвно повторяя: «Нет, нет, нет».

– Потом здесь появился нож из кухонного набора, – продолжала Нина. – Потом связанного человека освободили. Был ли он ранен? Несомненно. Был ли он жив, пока лежал здесь? Да. Мертвое тело не может дать кровотечения. И что дальше?

Наступила тишина. В дверном проеме розовели сугробы, солнце собиралось уйти за лес, обойдя небосклон по дуге. Приближался закат.

– А дальше два варианта, – все так же размеренно продолжила Нина. – Первый: Максим отвез того человека в больницу. В этот вариант мне очень хочется верить, но я в него не верю. Второй вариант: этот человек умер, истек кровью. И так как привязаны, судя по расстоянию между узлами, были обе руки, сам себе он раны нанести не мог. Его убили.

Жора качал головой, как заведенный. Девушка взглянула, наконец, на него:

– Сколько дней ты провалялся у себя в комнате, когда слезал?

– Не помню, не знаю. – Парень порылся в карманах жилета, нашел карамельку, содрал фантик и сунул за щеку. – Голова дурная от этой вони… Мне нехорошо.

Он подошел к двери и присел на пороге.

– Наверное, неделю… Я не помню точно, из-за снов. Было много снов, ярких таких, некоторые все время повторялись. Ко мне мертвые приходили, мама тоже, много говорила со мной. Приходили люди, которых я давно не видел. И я понимал, что они тоже умерли. А потом вдруг снова оказывался в постели, узнавал комнату, и вот это был самый жуткий кошмар. Я понимал, что мучения не кончились, я еще жив. Все начиналось снова. Мне казалось, это длилось целую вечность. Но прошло не больше недели.

Он зябко обхватил себя за локти, съежился:

– Я пришел в себя окончательно, когда вдруг пошел дождь. Услышал, как барабанят в стекло капли, подумал, что это очередной сон. Но это был настоящий дождь. Наступила оттепель. И мне стало как будто легче.

Нина кивнула:

– Я помню эту оттепель, в Москве тоже шел дождь. Значит, за первую неделю декабря ты никак не можешь ручаться. Здесь, рядом с тобой, могли убить человека, а ты бы ничего не заподозрил!

Александра содрогнулась:

– Не надо! Не надо больше о смерти, мне уже плохо от этих разговоров.

Нина и Жора смотрели на нее молча, явно ожидая развития темы, и художница осеклась. В это время, весьма кстати, в ее кармане зазвонил телефон.

– Твой брат, – бросила она Жоре, взглянув на экран и принимая вызов. Александра сразу включила громкую связь, чтобы разговор могли слышать все.

Голос Богуславского звучал устало и спокойно. Он коротко сообщил, что все в полном порядке, и Александра предпочла не выяснять подробностей. Затем поинтересовался, как дела «на объекте» – именно так выразился хозяин отеля.

– По-разному, – уклончиво ответила художница. – С моей работой все в порядке. Дизайнеры уехали в город, закупать мебель и ткани. Да, Иван с Игнатом тоже уехали в Москву.

– Это кто? – осведомился Максим и тут же сам себе ответил: – А, да, понял. Ну и отлично. Сегодня я вряд ли появлюсь, дела не пускают.

– Спросите у него, что было ночью! – прошипела Нина, подойдя почти вплотную.

Александре было нелегко разыгрывать эту роль, зловещую и фальшивую, но, увидев как наяву серое лицо Аристарха, его помертвевший взгляд, она проговорила:

– Вы оставили ворота открытыми, когда уехали ночью.

– Неужели? – очень правдоподобно удивился Богуславский. – А сейчас в приложении я вижу, что они закрыты.

– Это Жора потом их закрыл.

– Значит, забыл, – невозмутимо признал собеседник. – Честно говоря, я немного выпил. Но ничего ведь не случилось?

С похолодевшим сердцем, стараясь не смотреть в лицо стоявшей рядом Нине, Александра выдавила:

– Исчезла машина Сазоновых и Светлана… Тоже.

– А ее муж? – живо поинтересовался Максим.

– Он… Утром был на месте.

– Ну, значит, Светлана уехала в Москву одна, – сделал вывод Максим. – Как это я забыл про ворота…

– Дайте. – Нина нетерпеливо протянула руку и выхватила у Александры телефон: – Алло, это Нина, дочь вашего дизайнера. Понимаете, у мамы нет прав.

– Здравствуйте, – отозвался Богуславский. – Я не совсем понял.

– У мамы нет прав, она не должна садиться за руль. – Нина говорила резко и зло. – А она уехала ночью, по скользкой дороге. И с ней до сих пор никто не может связаться.

– Это очень плохо. – В голосе Максима звучала искренняя тревога, и Александра ужаснулась. Художница давно уяснила себе, что нет вернее способа узнать человека, чем в тот момент, когда он вынужден врать.

– Я думаю, что-то случилось, раз она так внезапно уехала, – обеспокоенно продолжал Максим. – А… Вашего папу вы спрашивали? Разве он ничего не слышал ночью?

– Не слышал, – отрезала Нина и передала трубку Александре.

– Максим Юрьевич, это снова я, – сказала художница, прерывая очередную сочувственную реплику. – В целом, это все наши новости. Нас тут осталось трое, вместе с Жорой. Чистим снег.

– Хорошо, – вернувшись к прежнему невозмутимому тону, ответил Богуславский. – Ну, раз это все…

Нина, сжав губы в нитку, слегка топнула, указывая на нож, лежавший перед каминной решеткой. Александра глубоко вздохнула и, не сводя взгляда с девушки, проговорила:

– Не совсем все, Максим Юрьевич. Хотелось бы не по телефону, конечно, но раз вы не собираетесь сегодня приезжать… Возник вопрос.

– Всегда к вашим услугам, – любезно откликнулся тот, и она живо представила его улыбающиеся губы нежных очертаний. За шиворот словно спустили горсть грязного снега с трассы. Она поежилась.

– Дело в том, – начала художница, – что мы сейчас расчистили дорожки к двум недостроенным шале, и в одном…

– Не понял, что вы сделали? – перебил ее Богуславский. – Какие дорожки, какие шале?

Александра поспешила пояснить:

– Да, я должна была, конечно, спросить вашего личного разрешения использовать эти домики под склады для мебели и отделочных материалов. Но как-то так сложилось… Я спросила только у Жоры, у него и ключи были. Извините. Эти шале нужны дизайнерам.

Секундная пауза показалась ей очень долгой. Когда Богуславский заговорил, в его голосе звучало недовольство. Не растерянность, не испуг – только холодное раздражение.

– Вообще-то, о таких вещах действительно спрашивают владельца, – заявил он. – А вы решили занять эти дома без моего согласия.

– Ни в коей мере, – пробормотала Александра. – Это на две-три недели максимум… Они же пустые.

– Ну, раз вы все равно уже сделали это, препятствовать не буду, – неожиданно ответил Богуславский.

Нина озадаченно склонила голову, прислушиваясь к разговору. Она явно ожидала другой реакции.

– Так вот, – осмелев, продолжала Александра. – В одном из домиков, там, где хранится чучело Масленицы, мы кое-что нашли. В общем… Странные вещи.

– Наверное, строители оставили, – бросил Богуславский.

– Нет, не строители, – возразила художница. – Эти вещи прибыли уже после отъезда строителей. А именно – мы нашли японский нож для разделки мяса. На кухне, в наборе ножей, не хватало именно его.

– И прекрасно, что нашли, – Максим повысил голос, вновь начиная раздражаться. – Это все? У меня сейчас встреча, я не располагаю временем, чтобы…

– Мы нашли еще фрагменты ткани на каминной решетке, узлы, – торопливо проговорила Александра, чувствуя, что собеседник готов вот-вот прервать разговор. – Будто кто-то был привязан. Но самое главное, пятна крови на полу, очень много пятен. Это, понимаете…

– Ф-фу, – выдохнул Богуславский, и Александра с изумлением услышала, как он коротко рассмеялся. – С этого бы и начинали! Это моя кровь, моя, понимаете? Порезался сдуру этим самым японским ножом. Проверял камины, там в одном шале заслонка не выдвигалась. Или перекосило, или лед намерз изнутри. Я сходил в большое шале на кухню, нашел большой нож, стал раскачивать эту заслонку. Ну, и полоснул себе по ладони. Нашел какие-то тряпки, перетянул руку, поехал в травмпункт. Там шов наложили. При встрече предъявлю.

Нина прислушивалась, широко распахнув глаза, сосредоточенно сжав губы. Жора, казалось, мало интересовался разговором. Он все так же сидел на пороге, глядя на заходящее солнце. В доме становилось все темнее, и щуплая фигура парня постепенно превращалась в плоский силуэт на фоне слабо светящегося снега.

– Если это все ваши серьезные вопросы, давайте прощаться, – в голосе хозяина отеля по-прежнему, слышалась усмешка. – Шале используйте под склады, я не против, но убедительная просьба подобные вопросы впредь согласовывать со мной. Договорились?

Нина взяла кочергу и красноречиво коснулась одного из узлов на решетке.

– Но… – Александра взглянула на узлы, – тут явно кто-то был привязан.

– С чего вы взяли?

– Тогда откуда здесь эти куски передников?

Богуславский нетерпеливо вздохнул:

– Хорошо, я не хотел касаться тягостных для меня тем, но придется. Жора там рядом с вами? Хотя неважно. Вы ведь в курсе, что совсем недавно он был в крайне серьезном состоянии? У него то и дело случались приступы. И один такой приступ его накрыл как раз в том шале, где он сделал соломенную куклу, эту свою Марену. Я оказался рядом, к счастью, Жора как раз демонстрировал мне результат. Конвульсии были кошмарные, я боялся, что он голову об пол разобьет. Ну и прикрутил его к решетке первыми тряпками, какие попались под руку. Там валялось много тряпья, Жора для чучела натаскал. Когда приступ прошел, я освободил его и утащил в дом. Конечно, он не помнит ничего!

– И тогда же вы порезали руку? – Александра с удивлением услышала собственный бесстрастный голос.

– Представьте, тогда же, – резко ответил Максим. – Нервы сдали, зрелище было то еще.

– И поехали зашивать порез в больницу, а Жору оставили корчиться одного?

– Вы, кажется, упорно решили в чем-то меня обвинить, – фыркнул Максим. – Абы в чем, да? Я выполнял его собственную просьбу – никаких больше больниц. Жора решил справиться сам и справился, как видите. Всего хорошего!

Александра положила в карман замолчавший телефон, не глядя на Нину. Подошла к двери. Жора не пошевелился, чтобы дать ей дорогу, и художнице пришлось переступить через его согнутые в коленях ноги. Ее собственное колено уже совсем не сгибалось, но и боль немного утихла. Остановившись на крыльце, Александра обвела взглядом огромную территорию отеля. Закат почти прогорел, лишь в одном месте за лесом небо было чуть светлее и на бледном янтарном своде четко рисовалась черная гряда леса.

– Значит, вы не помните, как лежали здесь в начале декабря, привязанным к решетке? – спросила она Жору, не оборачиваясь.

– Я из тех дней помню только сны, – ответил тот, ровно и безучастно. – Вот сны помню, и людей, которые во сне приходили…

– Но наяву никто не приезжал?

– Нет, я же говорил уже – нет.

Александра обернулась. Рядом с Жорой успела появиться Нина. Девушка стояла, глубоко засунув озябшие руки в рукава парки, она выглядела уставшей и разочарованной.

– Идемте отсюда, – предложила девушка. – Дверь оставим открытой, пусть проветривается.

Жора, как по сигналу, поднялся, отряхнул джинсы, подтянул краги и спустился с крыльца. Александра смотрела ему вслед, отмечая автоматическую размеренность его походки. Казалось, это двигается заводная игрушка, неловко и старательно подражая движениям живого человека.

– Да, по походке их тоже можно узнать. – Нина подошла к Александре, облокотилась о перила. – Ноги начинают волочить, суставы, кости – все летит. Про так называемую короткую память и говорить нечего. Не помнят, что было час назад, и ни за что ответить не могут. Самое глупое – начать им доверять. Видите, как я ошиблась! Оказывается, это сам Жора тут связанный и лежал.

– Значит, теперь ты склонна верить Максиму? – Александра не сводила взгляда с удалявшейся фигуры сторожа, пока Жора не свернул на зады большого шале, в сторону дровяного склада, и не пропал из вида.

– Дело не в доверии, – суховато ответила девушка. – Я просто получила простые ответы на свои простые вопросы. Кстати, сложные ответы часто бывают лживыми. А простые иногда выглядят глупыми. Тот, кто говорит правду, не видит смысла ее усложнять. И потом, меня с самого начала волновала одна странность: если тряпки, которые я нашла на кухне, были связаны с каким-то преступлением, почему их не сожгли? Не выбросили? Почему они просто валялись в углу? А тут нож, практически на виду, кровь… Все же можно было прибрать. Почему преступник все бросил?

– Ну и почему же? – Александра оглянулась на дверной проем. Угли в камине прогорели, и в комнате стало совершенно темно. Уже нельзя было различить угол, где сидела, привалившись к стене, безликая Масленица.

– Потому что никакого преступления не было, – не без торжества сообщила Нина. – Ему нечего было скрывать. И потом, Богуславский может предъявить шрам на ладони. Конечно, для такой раны крови многовато, но была задета вена…

– Блестяще. – Александра стала боком спускаться с крыльца. – Значит, теория обмена Эдмона Локара в данном случае не сработала?

– Напротив, сработала полностью, – возразила Нина, следуя по пятам за своей наставницей. – Следов было оставлено очень много, включая кровь, биоматериал. Но Локар совершенно не утверждал, что каждый контакт оборачивается преступлением. Иначе и жить было бы невозможно! Мы точно не будем работать сегодня?

Александра, доковыляв до середины дорожки, остановилась. Сумерки опускались быстро, на всей территории светились только окна в первом этаже большого шале. Художница остро ощущала затерянность вдали от мира, острую тревогу, едкую и стылую, как воздух в домике, где осталась Масленица.

– Дадим нашим венкам время до утра, – ответила Александра, переводя дух. – Мы не торопимся. Заказчика интересует качество. Иди вперед, я еле тащусь.

Когда Нина обогнала ее, художница достала из кармана свою находку и попыталась рассмотреть ее. Но стемнело уже настолько, что она не могла отличить красных колец от синих на черном бисерном свадебнике.

* * *

Едва оказавшись в своем шале, художница выхватила из кармана куртки телефон.

– Иван Константинович? – Она с облегчением услышала в трубке спокойный голос торговца картинами. – Я как на раскаленной сковородке. Максим Богуславский не пытался с вами встретиться?

– Нет, деточка, – собеседник добродушно рассмеялся. – Зато я попытался кое-что о нем узнать.

Александра присела на край стола:

– И… Что узнали?

– Учитывая мои огромные связи, узнал я всего ничего. – Мусахов посерьезнел. – Что странно. Если человеку перевалило за пятьдесят, он должен больше наследить в этой жизни. Учитывая наследственность, уж извини за каламбур. Но твой заказчик, видно, не в отца пошел. Юра был авантюрист прожженный. А как человек – бездушное дерьмо, хотя о покойниках плохо не говорят. Поэтому, когда он исчез, никто по нему особенно не скучал. Но вот сынок, Максим Юрьевич… Хорошее образование, официальный бизнес, под судом не был, все налоги уплачены. Про отель ничего узнать не удалось, кроме того, что эта земля была арендована у городского поселения на длительный срок. Что касается личной жизни… Ты слушаешь меня, Сашенька?

– Да-да, – отрывисто ответила она. – Очень внимательно слушаю.

– А слушать-то нечего. – Тон собеседника оставался сдержанным. – Семьи нет. После исчезновения отца жил с матерью. После смерти матери – один. Бизнес никакого отношения к искусству не имеет. Единственное, что в его жизни может представлять интерес, – это смерть отца.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, прежде всего то, что твой заказчик так и не вступил в права наследства. Они с матерью не подавали в розыск, Юра все эти годы считался… Да никем не считался, у него не было никакого законного статуса! Исчез, якобы уехал. Сперва шептались, потом забыли.

– Максим мне об этом говорил, – вырвалось у нее. – Он не хотел поднимать шума, боялся столкнуться с возможными последствиями.

– Максим, похоже, тебе доверяет, – заметил Мусахов. – Но я бы на твоем месте не слишком этому радовался.

– Я и не радуюсь, – запнувшись, ответила художница и непоследовательно осведомилась: – Но почему?

– Потому что остается открытым вопрос, кто же все-таки выдал Юру, – бесстрастно ответил торговец картинами. – И почему именно тогда, не раньше, не позже. Римляне в таких случаях задавали вопрос: «Кому выгодно?» Умные люди были эти римляне. Ну, и ты же понимаешь, деточка, что для меня это было и невыгодно, и попросту опасно. Кроме того, я просто этого не делал.

– Я ни одной минуты так и не думала, – солгала художница.

– Деточка, я просто еще раз хочу подчеркнуть – именно я не сделал бы этого никогда, и не потому, что я такой святой человек. А просто Юра дурил клиентов не без моего участия. Так что могилка у нас была бы на двоих. Я все хожу вокруг да около этой мысли, кто, кто это сделал, кому выгодно? Что я могу точно сказать об этом человеке – он меня не знал. Иначе бы я загремел под фанфары за компанию. Это сделал кто-то очень близкий Юре, и не из нашего с ним круга. Ты молчишь?

– Я думаю, – отрывисто ответила Александра.

– Нам с тобой есть о чем подумать, – согласился Мусахов. – Значит, Максим знал про эти венки и много лет спустя узнал Крола. Я не говорю, что это мог быть он, ни в коем случае. Нужна веская причина, нужен мотив. А мотива я не вижу. Ведь сделать такое – это значит убить. А этот младший сын, которого мне Юра показывал на фотографиях, ты что, знаешь его? Помнится, даже имя назвала? Что с ним сталось?

– С Жорой все в относительном порядке, он здесь, в отеле, вроде сторожа, – отозвалась художница. – Неплохой парень, и перенес многое. Максим мне о нем рассказывал. Жора вроде бы не родной сын покойному Богуславскому, но тот был в связи с его матерью и заботился о нем. Сам Жора считает себя сыном Богуславского, но Максим смеется над этим.

– А где мать этого парня? – осведомился Мусахов.

– Она давно умерла. Максим сказал, что у нее была зависимость… Наркотическая. Жора тоже был болен и находился на грани, но Максим сделал все, чтобы вылечить его. Вложил в это огромные силы и безумные деньги, конечно.

– Редкий случай, – заметил торговец картинами. – Такое и для родного брата не всякий сделает.

– Максим сказал, что он знал Жору еще младенцем и встретил его, когда парень остался один, в плохом окружении, погибал…

Произнеся все это, Александра запнулась. Она вдруг устыдилась сентиментальности объяснений, но Мусахова ничто не смутило.

– Что же, этот Максим сделал доброе дело. Не ища для себя выгоды, как я понимаю!

– Да, скорее, себе в убыток, – заметила Александра. – Столько расходов и хлопот, чтобы вытащить парня из этой трясины… А потом еще его опекать.

– Жора, как я понимаю, в золоте не купается? – спросил Мусахов.

– Нет, с чего бы… – протянула художница. – Жора сам говорит, что полностью принадлежит Максиму, он без него никто. И заметно, кстати, что уважает брата и преклоняется перед ним.

– А как Максим к нему относится? – поинтересовался Мусахов и тут же себя одернул: – Да какая разница, в общем-то! Он спас парня, это уже свидетельствует о многом. И все-таки…

Повисла пауза, которую Александра не решалась нарушить. Наконец, торговец картинами подал голос:

– Все-таки мне покоя не дает то, как исчез Юра. Четверть века с лишним прошло, и никто его не искал. Даже безродных разыскивают, а у него-то семья была! И не одна, как выяснилось.

– Максим только и делал, что искал, – возразила Александра.

– Но в полицию не обращался.

– У меня такое впечатление, что Максим недолюбливает полицию, – заметила художница.

– А полицейские не для любви, они для порядка, – буркнул Мусахов. – Не думал, что изреку такое на старости лет. Ты понимаешь, дико то, что Юра попросту пропал, и концы в воду. Это неправильно. Бывало и такое в моем окружении, пропадали люди, но всегда находились. Или живыми где-то выныривали, или, уж извините, мертвыми. И знаю я все эти истории прекрасно, когда родня боится связываться с властями. Особенно если пропавший был тот еще фрукт. Знаешь, ведь если у пропавшего человека имеются причины скрываться от кредиторов или от полиции, его безвестно отсутствующим не признают. А у Юры причины, конечно, имелись. Но все-таки в конце концов родственники обращаются и в полицию, и в суд, и лет через пять-шесть в права наследства вступают, как после умершего. А тут что? Четверть века – ничего. Этому Максиму что же, наследство после отца получить не интересно?

– Сдается мне, денег у него достаточно, – осторожно предположила Александра. – И с его собственных слов я знаю, что он опасался унаследовать долговые обязательства отца.

– Ну, деньги лишними не бывают, это раз, – возразил Мусахов. – А два – кто его просит принимать наследство, если оно будет состоять из долгов? Но открыть-то завещание, ежели таковое имеется, надо или нет? А открыть его при жизни наследодателя никак невозможно. Таков закон. После кончины – пожалуйста, любой нотариус к вашим услугам, все справки затребует из реестра. А Юра-то официально жив! Даже не безвестно отсутствует, а попросту жив! По всем ревизским сказкам, как у Гоголя в «Мертвых душах». Вот где закавыка, Сашенька. Чего уж твой драгоценный Максим так опасается, что смерть отца скрывает, этого я тебе не скажу, и у него спрашивать не советую. Но что-то там сдохло и сильно смердит!

Александра содрогнулась – на нее словно дохнуло гнилым стылым воздухом недостроенного шале. Она обвела взглядом венки, разложенные на полу и на столе, и внезапно поняла, что не может больше видеть этот романтический пейзаж со сценой охоты. «Пять одинаковых венок. Да, Нина права, в этом есть нечто маниакальное. Как она выразилась? Если одна и та же деталь повторяется от раза к разу, значит, нам что-то рассказывают или о чем-то спрашивают. Максим выяснил, кто убил его отца и как. Остался вопрос – кто его выдал? А если… Если именно этого вопроса не было изначально, потому что Максим знал ответ? Если эти пять венок – рассказ? О себе?»

– Деточка, ты там приуныла? – осведомился Мусахов. – Я тебе испортил настроение? Не слушай меня, старого чайного гриба, я вечно всех подозреваю в худшем. Зато как приятно потом убедиться, что был неправ! Этот твой Максим Юрьевич явно отличный парень. Вон, сводного брата вытащил с того света, а зачем, спрашивается? Может Жора вообще его конкурент в плане наследства? Юра точно собирался обеспечить этого младенца, правда, о завещании ничего не известно.

– Неизвестно, – эхом откликнулась художница. – И узнать, вы говорите, нельзя?

– Только после признания Юры умершим. Сейчас он, как ни жутко звучит, вполне себе жив. Говорю же, это целая процедура, сложная и неприятная. Полиция, суды, время… Много времени. И Максим, судя по всему, в этом процессе не заинтересован.

– А может подать в розыск другой человек? – Александра осторожно коснулась края одной из венок, лежавших на столе. Даже сейчас, без подмалевки и состаренного лакового слоя, венка очень походила на настоящую картину. – Например, вы?

– Господь с тобой, деточка! – В голосе торговца картинами звучал неподдельный испуг. – Да зачем же прошлое ворошить, да еще такое страшное? Ведь там убийство! А вдруг меня за жабры возьмут на старости лет?

– Вот и Максим не желает с этим связываться, – заметила Александра. – А казалось бы, кому, как не ему? Но есть человек, которому в момент исчезновения вашего друга был всего год от роду. Который в любом случае непричастен.

– Этот паренек, – утвердительно произнес Мусахов. – А что же, на правах сына… Кстати, он официально сын Юры? Ты не в курсе, деточка?

– Максим говорит, что нет. А Жора обмолвился, что отец его признал, хотя на его матери не женился.

– Если этот парень у тебя под боком, пусть скажет, что у него там записано в документах, – подвел итоги Мусахов. – Обнимаю тебя, дорогая. Но голосок у тебя что-то расстроенный. Заканчивай уж поскорее эту ерунду и возвращайся в Москву. Как продвигается работа, забыл спросить?

– Согласно технологии, Иван Константинович, – вздохнула Александра. – Скоро пойдут в ход лак и фен, аллилуйя!

Торговец картинами сочувственно зацокал языком:

– Ну, что поделать, в нашей профессии приходится испытать все. А Максиму мой телефончик непременно передай, не терпится познакомиться.

Александра собралась было попрощаться, когда услышала, что за спиной открылась входная дверь. Машинально закончив вызов, она обернулась. На пороге стояла Нина.

– Нашли машину, – без предисловий заявила девушка.

– Где? – зачем-то спросила Александра. Волновало ее совсем другое.

– Я не совсем поняла. – Нина подошла к ней, едва не наступив на венку, лежавшую на полу. Художница не сделала ей замечания. – Где-то на съезде, не доезжая Ярославки. Там вроде строится какая-то развязка, в полях. Там и нашли. Из дорожной полиции сами позвонили папе, машина ведь на него.

– А…

– Мамы там не было, – предупредила ее вопрос Нина. – Машина уехала в кювет, застряла в куче гравия. Но все в исправности. А вот внутри никого не оказалось. Папа поехал в полицию. Он пять минут назад мне позвонил, сказал, что будет сообщать новости.

Александра, не отвечая, подошла к камину, положила несколько поленьев на груду золы, пошарила на выступе над очагом в поисках спичек… Отдернула руку – ей показалось, что она коснулась чьих-то влажных холодных пальцев. Ругая себя, взяла коробок. Но спички слегка отсырели и гасли, не успев загореться. Художница сидела перед камином в неудобной позе из-за перевязанного колена, делая вид, что поглощена разведением огня, а Нина после паузы продолжила:

– Не могу представить, что случилось. Зачем мама свернула на эту недостроенную развязку? Почему бросила машину и ушла? Ну, предположим, ошиблась дорогой в темноте, не смогла выехать из кювета задним ходом, но почему не позвонила?! Поссорилась с отцом, пусть, но есть же мы! Почему не отвечала на наши звонки? Что за ребячество?!

Александра снова чиркнула спичкой, та сломалась.

– Ваня с Игнатом обзвонили и обшарили все места, где могла оказаться мама. – Нина подошла к окну. – Ничего, нигде ничего. Смотрите, уже опять темно. Где она?

Девушка обернулась. Художница, не выдержав, взглянула ей в лицо.

– Не может ведь человек пропасть просто так? – спросила Нина, и в этот миг в ее голосе прозвучало нечто детское. – Этого просто не может быть!

Александра, промолчав, вытащила из коробка несколько спичек сразу и чиркнула ими одновременно. На этот раз ей удалось поджечь уложенные пирамидкой березовые дрова. Береста начала корчиться и чернеть, вспыхнули первые язычки пламени.

– Поддерживай огонь, будь добра, – обратилась Александра к Нине, поднимаясь. – Или полотна отсыреют и расслоятся. Я ненадолго отлучусь, мне нужен Жора.

– Вы можете думать о работе? – Нина смотрела на нее так, словно видела впервые. – В такой момент?

– А что мне остается делать? – художница сама поразилась тому, как бесстрастно звучит ее голос. – Я скоро вернусь. Следи за огнем.

* * *

Жору она обнаружила в столовой. Парень сидел на диване, глядя на огонь в большом камине, и даже не повернул головы при ее приближении. Его глаза были полузакрыты, казалось, он дремлет. Александра присела рядом и нащупала в кармане куртки бисерное кольцо.

– Скажите, – начала она, – и сразу простите за вопрос. Ваши мать и отец не были официально женаты?

– Ой, вам-то что за печаль? – простонал тот, открывая глаза. – Вам документы показать – паспорт и свидетельство о рождении? Отец не был женат на матери официально, но меня признал. Какая вам разница?

– Я это просто к тому, что вашего отца никто не искал, и вы, на правах сына, могли бы подать в розыск.

Жора уставился на нее так, словно услышал нечто кощунственное.

– В розыск? – уточнил он. – В полицию? Пойти и сказать, что четверть века назад пропал мой отец, ушел и не вернулся? А я тогда еще ходить не умел, да и некогда мне было? Так, что ли?

Александра вздохнула:

– Примерно так, видимо. Раз уж больше никто этого не сделал тогда, может, это сделаете вы сейчас?

– А вы не задавали себе вопроса, почему никто не сделал этого тогда? – саркастически осведомился Жора. – Почему Максим не собирался его искать?

– А вы знаете почему? – вопросом ответила художница.

– Знаю, – коротко ответил парень и закрыл глаза.

Александра не сдавалась.

– Я вас ни о чем не спрашиваю, но… Вам, возможно, известно, что ваш отец собирался вас обеспечить? Пока его не признают умершим, нельзя открыть завещание. Если оно есть, разумеется.

– Оно есть, – не открывая глаз, ответил Жора. – Мама мне показывала копию. Отец меня обеспечил. Он все завещал мне. А там немало.

Александра отшатнулась:

– Вам?! Так вы – владелец большого состояния, чистите снег, возите дрова, моете посуду?! Вместо сторожа и прислуги тут?!

– Для Максима я сделаю и больше. – Жора приоткрыл глаза. – А его в завещании, кстати, нет.

Александра начинала понимать.

– А Максим видел эту копию? – осторожно осведомилась она.

– Конечно, копия у него. Как и мой паспорт. – Жора повернулся и внезапно улыбнулся, показав свои скверные зубы. – Как и мое завещание.

– Ваше?!

– Да, я завещал Максиму все, что будет мне принадлежать на момент смерти. Мы, кстати, только что созванивались, я очень просил приехать, и он приедет. И это прекрасно! – Голубые рыбьи глаза блеснули. – Если бы вы знали, какой он добрый! Сегодня я буду видеть сны…

– Он что, продолжает давать вам метадон?!

– Иногда, – уклончиво ответил Жора. – Но потом перестает, для моего же блага.

– Я видела это благо. – Александра была вне себя. – Он же сознательно убивает вас этими ломками, неужели вы не понимаете?! Он ведь запер вас здесь и вашей смерти ждет!

Чтобы наследство получить!

Жора засмеялся и отмахнулся:

– Все не так! Тут как в сказке про смерть Кощея – заяц, утка, селезень… Не помню уж, в каком порядке они там были, но в конце – яйцо и игла. В моей сказке то же самое. Чтобы открыть завещание, надо, чтобы отец умер. Чтобы отец умер, надо признать его безвестно отсутствующим через суд. Чтобы признать его таковым, нужно обратиться в полицию с заявлением, что он исчез и мы год не имеем о нем известий. В нашем случае – не год, а четверть века. Ну, а когда завещание откроют и я вступлю в права наследства, я его получу. А как получу, так вскоре и умру, потому что у меня тоже есть завещание.

Жора вновь заулыбался, его явно забавлял потрясенный вид Александры.

– А если я умру до того, как вступлю в права наследства, то, думаете, Максиму достанется что-нибудь? Ни черта. Все достанется моей жене. Официальной жене, мы в ЗАГСе были. Максим ужасно ругался. Не знаю, где сейчас Наташа, давно не виделись, но на деньги она прилетит сразу. А ему все равно не достанется ничего. Разве в самом крайнем случае – когда умрут все.

Он встал, подкинул несколько поленьев в очаг.

– Думаете, я не знаю, что меня нельзя любить? – спросил он, не оборачиваясь. – Мною можно только пользоваться. Я сам себя ненавижу. Как пел Кобейн: «Я ненавижу себя и хочу умереть».

Александра тоже поднялась с дивана:

– То есть вы сознательно позволяете брату убивать себя?

– Да я ведь и так скоро умру, – просто ответил Жора. – Пойду-ка прилягу.

И заковылял к лестнице своей усталой, стариковской походкой. Александра рухнула на диван.

* * *

Максим приехал через час. За окнами вспыхнул белый прожектор, освещая въездную площадку. Александра даже не поднялась с дивана, где просидела все это время, выставив вперед, к огню, больную ногу. Когда открылась входная дверь, она не обернулась.

– Ну, что тут у вас происходит? – раздался за спиной голос Богуславского. – Время ужина, а где все?

– А все разъехались, и никто не вернулся, – спокойно ответила она.

Послышалось шуршание кожаной куртки – Богуславский сел рядом на диван. Александра не смотрела на него, но чувствовала его взгляд.

– Сюда никто не возвращается, – сказал он. – А местные вообще избегают поблизости ходить. Но отель я построил не для местных. Александра…

Художница повернулась к нему. Они сидели почти вплотную, и она смотрела на человека, который с первой встречи зачаровал ее, глядела в его водянистые глаза, бесстрастные глаза осьминога, и думала о маленьком смрадном шале, залитом кровью. Думала об ужасе привязанной к каминной решетке жертвы, которая смотрит в эти неподвижные глаза очень близко и знает, что стучаться в эти окна души бесполезно, потому что души там нет, она давно умерла. Сын Юрия Богуславского, похороненного здесь же, во дворе, под крашеным красным камнем. Тоже, по словам Мусахова, лишенного души.

Максим заговорил вновь.

– Александра, – повторил он, – вы ведь тоже собрались отсюда бежать, я по голосу понял, когда звонил вам в последний раз. Я даже не спрашиваю – и так знаю.

– Если вы беспокоитесь о венках, – она перевела взгляд на огонь, не в силах больше смотреть на Богуславского, – то там остались пустяки. Лак, фен, багеты. Это может сделать кто угодно.

– Мне не нужен кто угодно, – уже резче перебил Максим. – И не о венках сейчас речь. Я хотел спросить… Вы не можете остаться?

– Зачем? – отрывисто бросила она.

– Зачем захотите.

– Я бы подумала. – Александра опустила руку в карман куртки. – Я бы серьезно подумала. Но мне очень не по сердцу ваше хобби.

– Хобби? – удивленно переспросил Богуславский.

– Да, вы слишком любите прятать трупы. Как бы вы и меня…

Она вновь повернулась к нему, протягивая свадебник. И замерла. Лицо сидевшего рядом с ней мужчины уже не было лицом человека. Ужаснее всего было то, что у него изменилась форма носа – острый кончик загибался и расправлялся, как у тапира. Взгляд стал абсолютно неподвижным. Она видела саму смерть и еще успела подумать, как он рассказывал ей, что люди никогда не видят света настоящего солнца. Единственным выходом было продолжать говорить. Не умолять, не плакать, просто говорить.

– Помните, когда мы в первый вечер знакомства ехали в Москву, по радио пел Синатра? – продолжала она. – «Незнакомцы в ночи»? Я помню. Тогда в небе стояла луна, в городе она кажется маленькой. Но здесь она огромная, оранжевая. Похожа на надувной шарик, который запутался в ветвях. Мне собираться пора, прошу прощения.

Что-то изменилось в его глазах, кончик носа перестал дергаться. Мгновение Максим смотрел на нее, словно не узнавая, потом встал, развернулся и стал подниматься по лестнице.

Александра бросилась к своему шале. Встревоженная Нина ждала на крыльце.

– Так мы работаем? – спросила она.

– Мы собираемся и немедленно уезжаем, – приказала Александра. – В этом месте нельзя оставаться, это могильник. Вызываем такси, в городке рядом ведь есть такси? Сможешь найти телефон? Или просто уходим, хотя на такой ноге я далеко не уйду. Иди к себе, собери сумку.

Нина открыла и закрыла рот, затем поспешно спустилась с крыльца и трусцой побежала в свое шале. Александра заперла дверь и принялась за сборы. На миг ее посетило малодушное сомнение, не совершает ли она ошибку. Но свадебник, на который она то и дело смотрела, доставая из кармана, убеждал ее, что она поступает правильно.

Когда такси стояло под воротами, и они с Ниной торопливо шли через темный двор, на крыльцо главного шале вышел Максим.

– Ну и все, – сдавленно проговорила Нина. – Тем более ворота закрыты.

Поставив сумку на снег, Александра подошла к крыльцу. Богуславский не сделал попытки приблизиться и смотрел поверх ее головы. Их разделяли ступени.

– Я ведь могу и не открыть, – бесстрастно произнес он, щурясь на фары такси.

– Тогда дайте пульт, я открою сама, – ответила Александра.

Он взглянул ей в лицо:

– Надо знать код, а коды…

– Меняются, знаю, – перебила Александра. – И меняете их не вы и не кто-то, как вы мне говорили, а что-то. Солнце! Сегодня шестое января. Я думаю, что сегодняшний код – 0717. Длина светового дня. А завтра будет уже 0719. Я в интернете посмотрела. Угадала?

– Почему вы не можете остаться?

Богуславский не сводил с нее глаз. Веранда была освещена лишь светом, падавшим из окон столовой, и его глаза тонули в тени, казались пустыми глазницами. Но его взгляд Александра чувствовала. Вместо ответа она протянула ему свадебник.

– Только поэтому? – с печальным удивлением спросил он. Спустился по ступеням, осторожно взял кольцо. Его пальцы, коснувшиеся горячей ладони Александры, были ледяными. – Только поэтому? И вы ведь не вернетесь. Отсюда все уходят навсегда.

Достав смартфон, он сделал несколько касаний, и красная решетка ворот поехала в сторону. Нина схватила обе сумки и заторопилась к машине. Таксист вышел открыть багажник, было слышно, как они тихо переговариваются.

– Сегодня 0717, вы правы, – сказал Богуславский. Не прибавив больше ничего, он повернулся, поднялся на крыльцо и облокотился на перила.

Подойдя к воротам, Александра напоследок обернулась. Он все еще был там. Она постояла еще с минуту неподвижно, глядя на человека на крыльце, такого же неподвижного. Отсюда нельзя было различить не только глаз, даже лица, но взгляд его Александра чувствовала по-прежнему. Он был как прикосновение в темноте, как «Незнакомцы в ночи», как сама смерть.

– Да садись же! – тянула ее в такси Нина.

Александра повернулась и села в салон. Ворота тут же начали закрываться. Такси пустилось в дорогу.

Нина принялась звонить братьям. Она говорила быстро и возбужденно, расспрашивала, негодовала… Даже не особенно прислушиваясь, Александра поняла, что Аристарха допрашивают в полиции.

Сноски

1

Килим – тканый гладкий двусторонний ковер ручной работы.

Content

Анна Витальевна Малышева
Солнце восемь минут назад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Сноски