Чароит Алан

Кощеевич и война

Алан Чароит

Кощеевич и война

Дивнозёрье: предыстория-3

Глава первая Чистосердечное признание

— О чём замечтался, царевич?

Яромир никак не ожидал, что Радосвет аж подпрыгнет от его вопроса.

— Уф, напугал. Нельзя так подкрадываться!

— Я не подкрадывался, — пожал плечами Яромир. — Просто хотел напомнить, что спать пора. Время уж позднее, а завтра опять вставать ни свет ни заря.

Разведчики донесли, что навьи войска на рассвете планируют наступление. И это было хорошо, потому что дивьи собирались заманить врага в ловушку. Чародей Весьмир придумал план, в котором отряду царевича отводилась роль подсадной утки. Всё должно было пройти без сучка без задоринки, но Яромир не мог не волноваться. А ну как не всё предусмотрели? Война есть война, любая оплошность может стать роковой.

Сперва Яромиру эта затея вообще не понравилась. Наследник у царя Ратибора один, стоит ли рисковать его жизнью? Безопаснее было бы заменить царевича на кого-то из свиты. Да хоть на того же Яромира. Наложить личину, чтобы враг обознался и рванул в погоню. Но Радосвет отказался наотрез. Мол, среди навьих воинов хватает колдунов, которые непременно обнаружат подлог. В этом была доля истины, но Яромир подозревал, что царевичу хочется погеройствовать. И не мог осуждать — сам такой же. Кому охота отсиживаться за чужими спинами, когда на родной земле хозяйничают навьи воины, злыдни и прочие упыри? Струсишь — себя уважать перестанешь. Поэтому он скрепя сердце согласился, что вести отряд должен Радосвет. Дивьи чародеи защитят царевича заклинаниями, а Яромир будет рядом. Коли понадобится, собой закроет лучшего друга.

— Нельзя мне спать… — вздохнул царевич, с тоской глядя на тонкий серп луны в тёмном небе.

— Это ещё почему?

Яромир сперва спросил, а потом хлопнул себя по лбу. Уже не раз ему приходилось грубо расталкивать друга по утрам и даже водой поливать из кувшина — тот никак не хотел возвращаться с Дороги Снов. Зазноба у него там. То есть не на Дороге, а в Дивнозёрье — чудесном мире смертных. И чего только Радосвет нашёл в этой девчонке?

— Я думал, ты уж её забыл. — Яромир, как ни старался, не мог скрыть пренебрежения. — Давненько о ней не вспоминали.

— Потому что она тебе не нравится, — прозвучало обвиняюще.

— Мне всё равно.

— Неправда! — сверкнул глазами царевич. — Ты считаешь, что смертная мне не пара. И между прочим, у неё имя есть: Таисья.

Не хватало только опять поссориться. Яромир вздохнул и промолчал. Ему было что сказать, да не хотелось повторяться.

Радосвет и сам прекрасно знает, что отец ни за что не позволит ему жениться на смертной, пусть хоть трижды прекрасной. Потому что кто прежде девиц из Дивнозёрья таскал? Правильно, Кощей Бессмертный, навий царь. Или князь? А, не важно. Главное, что ныне покойный.

Новый навий правитель Лютогор был полукровкой, плодом любви Кощея и некоей Василисы. Хотя эту связь вряд ли можно было назвать любовью. Поговаривали, что у Кощея не было сердца, и у его отпрыска, разумеется, тоже.

Мудрецы с давних пор говорили: от полукровок добра не жди. И оказались правы. Проклятый Кощеевич развязал войну, наслал на Дивье царство зимние ветра, лишил людей лета. Из-за него многие умерли от голода и холода…

Яромир ещё помнил, каким прекрасным прежде был родной край. А теперь кругом выжженные леса, разрушенные дома, боль, горе и смерть.

— Я люблю Таисью, — насупился Радосвет.

— Знаю. А в детстве, помнится, в Василису ходил влюблённый. Что ж тебя всё на смертных тянет, а?

— Василиса — это другое… — зарделся парень. — Тогда я совсем малой был. А с Таисьей — по-настоящему. На всю жизнь.

— Жизнь смертных коротка.

— Но молодильное яблоко…

— Пф! — махнул рукой Яромир. Обычно он не позволял себе перебивать царевича, но тут был особый случай. — А память у них ещё короче. Вот увидишь: выскочит твоя Таисья замуж, деток нарожает. Круглоухих.

Даже в ночи было заметно, как потемнели глаза Радосвета, и Яромир осёкся. Не стоило этого говорить. Ещё и в ночь перед боем.

Он сбавил тон:

— Прости. Я за тебя волнуюсь. Боюсь, эта девчонка разобьёт тебе сердце. А царевичу надобно о стране думать. О наших людях.

Радосвет открыл рот, набрал воздуха, но в последний момент передумал говорить, отвернулся. Обиделся, значит.

Яромир готов был врезать себе по лбу. Кто его за язык тянул, спрашивается? Привычка резать правду-матку в лицо — его дар и его проклятие. Но слово не воробей…

— Я должен тебе кое в чём признаться… — изменившимся голосом произнёс Радосвет.

Он избегал смотреть другу в глаза, и Яромир насторожился. Что там ещё?

— Только отцу не говори, ладно?

— Не скажу.

Воцарилась гнетущая тишина. Было слышно только, как в поле свистит ветер и хлопает плохо закреплённый край шатра. Яромир даже дышать забыл. Только когда в груди стало больно, опомнился и сделал вдох, за которым едва расслышал тихий голос царевича:

— У меня есть дочь.

Под Яромиром качнулось бревно, на котором он сидел.

— Что?!

— И она полукровка.

— Это какая-то шутка?

— Нет. — Царевич резко развернулся. Его веснушчатое лицо было очень серьёзным. — Этого никто не знает. Только ты.

Яромир отвязал с пояса флягу, вытащил пробку и сделал мощный глоток. Дивья бражка обожгла горло. Отдышавшись, он протянул флягу товарищу.

— Как это случилось?

— Тебе рассказать, как дети делаются? — фыркнул Радосвет и тоже выпил.

Яромир замотал головой. Он не желал знать подробностей.

— Я хотел спросить: когда только успели?

— Это важно?

— Пожалуй, нет.

Что там обычно говорят в таких случаях? Поздравляют? Но, с точки зрения Яромира, поздравлять друга было не с чем. Подумать только: дочь-полукровка! Хорошо, что не сын. Царь Ратибор нравом горяч и на расправу скор. Узнает — даже прибить может.

— Её зовут Аннушка, — улыбнулся Радосвет.

— Зачем ты мне вообще это рассказываешь? — Яромиру вдруг стало холодно. Не помогали ни меховая душегрейка, ни шерстяной плащ. Он обхватил ладонями локти, стараясь согреться.

Царевич ответил не сразу:

— Я устал держать всё в себе. Хоть мы и не во всём соглашаемся, но ты мой лучший друг. И я хочу попросить тебя об одолжении. Если со мной что-нибудь случится… ну, ты понимаешь. Не оставь Таисью и Аннушку.

— Да ничего не случится. Я защищу тебя! И мне не нужно будет говорить с твоей смертной и с её… то есть с вашей дочерью. С ней и не поговоришь толком. Она ведь, небось, ещё пелёнки пачкает? — Яромир пытался говорить беззаботно. Получалось плохо.

— Смертные взрослеют быстрее, забыл? Аннушке сейчас двенадцать. По нашим меркам это как четыре десятка или около того. Представляешь, однажды она станет старше меня! — Радосвет усмехнулся. Впрочем, как-то невесело.

Яромир такого не представлял и даже представлять не хотел. Ему было неловко, словно он самолично за Радосветом и его ненаглядной Таисьей в щёлку подсматривал. Неприятное чувство. Его наверняка не было бы, окажись эта девушка из дивьих.

— На кого хоть малая похожа?

Не то чтобы Яромира и впрямь это интересовало. Спросил, чтобы не молчать.

Взгляд Радосвета потеплел:

— На Таисью. Такие же чёрные косы. А глаза — мои. И уши тоже.

— Острые? Ох, нелегко будет девчонке…

— Почему это?

— Потому что люди не любят тех, кто от них отличается.

— Значит, поэтому ты и не любишь смертных? — вздохнул Радосвет. — Они не такие, как мы.

— Эй, я ничего не имею против смертных, пока они там, а мы тут! Мне интересно, как они живут. Даже немного завидую, что ты побывал в Дивнозёрье, а я нет.

Яромир ничуть не покривил душой. Ему и впрямь было любопытно. И он бы с удовольствием заглянул в вязовое дупло, соединяющее миры, если бы представился такой случай. Но пока они с Радосветом были маленькими, дупла стояли закрытыми (как позже выяснилось, Лютогор постарался), а сейчас стало не до того: война.

Царевич будто подслушал его мысли:

— Вот закончится война, вместе сходим. Я тебя со своими познакомлю. Глядишь, и твоё мнение изменится. Кровь не так уж и важна. Главное, чтобы человек был хороший.

— Может быть.

Яромир сказал это, только чтобы успокоить Радосвета. Как ни крути, а мудрецы знают, что говорят. Если они считают, что кровь смертных не должна смешиваться с кровью жителей Волшебной страны, значит, так оно и есть. И Лютогор — лучшее тому подтверждение.

С Кощеевичем Яромир никогда не встречался, но ненавидел его всей душой. Ведь именно из-за этого негодяя они с сестрицей Радмилой остались сиротами. Лютогор вморозил их родителей в нетающий синий лёд, когда те пытались защитить Светелград. Страшное заклятие превратило мать и отца в безмолвные статуи, которые царь Ратибор не позволил отвезти в фамильный склеп. Во дворце нашлись покои, чтобы устроить усыпальницу, но Яромиру запретили туда входить. Мол, заклятие слишком сильное, можно самому обратиться в стылый лёд. Мало-помалу черты родителей стёрлись из памяти. Яромир помнил светлые шелковистые локоны матери, тепло её рук и запах колдовских трав. От отца остались суровый голос, жилистая ладонь, одобрительно хлопавшая сына по плечу, и меч — семейная реликвия.

Радмила была немногим старше, но воспитала брата, заменив ему обоих родителей. Яромир в ней души не чаял и всегда старался на неё равняться. Сестра лучше стреляла из лука, лучше сражалась. Помнится, едва в невестин возраст вошла, а её уже уважительно величали воительницей. Все царские дружинники за ней бегали, в женихи набивались, но Радмиле никто не полюбился. Сам воевода Баламут к ней сватался — и то не пошла. Отшутилась, что питает страсть только к ратному делу. За несговорчивый нрав её даже прозвали Северницей — так в Дивьем царстве называли самую суровую зимнюю бурю.

Завтра сестре предстоит вести в бой второй отряд — тот, что окружит врагов, погнавшихся за царевичем Радосветом. А если повезёт, даже пленить самого Лютогора. Жаль, убить его не получится: бессмертный, гад. Как и его папаша Кощей. Пока же Радмилины воины скрываются в низине за Вороньим холмом.

Яромир не сомневался, что сестра справится, о чём не преминул сказать ей ещё третьего дня, когда они достигли развилки, где пути отрядов разошлись. Радмила, улыбнувшись, кивнула, но украдкой всё же сплюнула через левое плечо, чтобы не сглазить. Никто, кроме Яромира, и знать не знал, что суровая Северница перед каждой битвой волнуется, как в первый раз…

Радосвет молчал и грел руки дыханием. Над Вороньим холмом занимался рассвет, и вместе с заревом на небе в сердце Яромира разгоралось предвкушение славной битвы. Планировалось столкнуться с противником в расселине, немного посопротивляться для вида и отойти. Пусть Кощеевич и его прихвостни думают, что дивьи люди решили отступить. Радоваться им придётся недолго — пока Радмила не ударит с тыла.

Третьему отряду под предводительством Баламута пришлось отойти подальше — за воеводой пристально следили навьи соглядатаи. Яромиру хотелось верить, что тот подтянется уже к шапочному разбору, когда всё будет сделано. На его долю подвигов уже хватит. Пора дать дорогу молодым.

Ещё примерно час — и начнётся.

— Теперь ты задумался. Плохое предчувствие? — Радосвет сказал это будто с упрёком, и Яромир поспешил заверить его:

— Я тебе что, ворона-вещунья, чтобы каркать? Всё будет хорошо. Я гадал.

— Жаль, что гадатель из тебя так себе.

Это было чистой правдой. Вот мама умела и предсказывать судьбу по полёту птиц, и камешки раскидывать, и в чашу смотреть. Недаром она была верховной чародейкой Светелграда. Как же её не хватало… не только Яромиру — всему Дивьему царству.

— Радмила придёт вовремя, не сомневайся, — улыбнулся он.

— В ней-то я не сомневаюсь.

— А в ком тогда?

— В себе. — Радосвет вздохнул и тут же всполошился. — Только не подумай, я не трус!

— И в мыслях такого не было!

Яромир снова протянул царевичу флягу, но тот отказался:

— Сегодня мне нужна ясная голова. Знаешь, о чём я думал?

— Опять о Таисье? — Яромир не удержался от тихого смешка.

— Не угадал. О мире без войны. Я тут посчитал: в моей жизни было больше ратных дней, чем мирных. Сначала с Кощеем сражались, теперь с его сыном. Пара десятков лет передышки — это так мало.

— Но лучше, чем ничего.

— Кстати, а ты слышал сказку про Птицу-войну?

От такого внезапного перехода Яромир вздрогнул. Что творится в голове у его друга?! Мысли скачут с одного на другое, когда нужно полностью сосредоточиться.

— Я не люблю сказки, — буркнул он.

Но Радосвет, словно не слыша, продолжил:

— Говорят, она живёт в серебряной клети у самой Смерти. Клеть заперта на замок, а ключ спрятан где-то в подлунном мире. Когда кто-нибудь находит ключ, клетка открывается, и птица вылетает. Так случаются войны.

Яромир недоверчиво покачал головой:

— Будь всё так просто, можно было бы найти тот ключ и спрятать его так, чтобы никто никогда не нашёл.

— Я не говорил, что всё просто. Это ведь не амбарный ключ и даже не потайной, как у отца в сокровищнице, а зачарованный.

— И что же это за чары такие?

— Ненависть. — Радосвет помассировал виски так, будто у него начинала болеть голова. — Клеть Птицы-войны отпирается ненавистью. А закрыть её может только любовь.

Яромир в задумчивости почесал кончик уха:

— Я не понимаю… Вот я люблю Дивий край, люблю сестру и тебя, моего лучшего друга. Вьюжку тоже люблю, хотя он тот ещё балбес и по ночам гавкает. Как это поможет остановить войну?

— Наверное, твоей любви слишком мало.

Яромиру отчего-то показались обидными слова царевича. Он развёл руками:

— Ну, извини. Уж сколько есть. Когда нападают — я беру меч. Когда оскорбляют — отвечаю. Или ты хочешь, чтобы я простил Лютогора? После всего, что он сделал с моей семьёй?

Кулаки сжались сами собой. В детстве Яромир, бывало, мутузил Радосвета. Теперь он ни за что не осмелился бы поднять руку на царевича, но встряхнуть друга порой хотелось. Чтобы не говорил ерунды!

— Нет, прощать нельзя, — мотнул головой Радосвет. — А вот если бы тот раскаялся…

— Держи карман шире! — Яромир сплюнул в снег. — Готов поспорить, это не твои мысли, не твои слова. Признайся, за кем повторяешь? За своей Таисьей небось?

— Да что ты к ней прицепился, как репей? — беззлобно фыркнул царевич. — Про Птицу-войну мне Весьмир рассказывал. Он могущественный чародей и мудрый человек. Мне кажется, к его словам стоит прислушаться.

— Этот мудрый человек тебя в ученики не взял. — Яромир напомнил о больном, и Радосвет, повесив нос, пробормотал:

— Может, и правильно сделал. Не даётся мне волшба, хоть тресни.

Ну вот, опять расстроил друга…

— Будущий царь и без этого запросто может обойтись. Вон у твоего отца моя матушка при дворе чародействовала. И ты себе кого-нибудь найдёшь. Радмилу, например. С ней хоть на войну с Кощеевичем, хоть к Горынычу в пещеру. У меня самая лучшая сестра на свете!

Парень осёкся, но было уже поздно: Радосвет ещё больше помрачнел. У него тоже была сестрица Ясинка. Та ещё злодейка. Изводила младшего брата, как могла. Только когда её замуж отдали в чужедальние земли, царевич вздохнул свободно.

Яромир хлопнул друга по плечу:

— Ладно, не будем о грустном! Есть ли какие весточки из Светелграда от царя и царицы?

— Давеча прилетала от матушки птичка, — улыбнулся Радосвет. — Все держатся. Отец проследит, чтобы защитные чары подновили, да к нам вернётся.

— Он уже который месяц так говорит! — вырвалось у Яромира.

Нет, он вовсе не думал, что Ратибор отлынивает от войны и прячется за высокими стенами столицы, но предпочёл бы видеть царя во главе войска. Это воодушевило бы всех.

Царевич понял невысказанные сомнения и тихим голосом вступился за отца:

— Не может он сейчас. Матушке нездоровится. Как тут уедешь?

Яромиру показалось, что Радосвет сам не очень верит в то, что говорит. Он затруднялся сказать, когда между царём и его наследником что-то разладилось. Но былая теплота ушла. Может, Ратибор подозревал о чувствах сына к смертной девице?

— Когда вернётся — непременно поговорите, — посоветовал он.

Радосвет открыл рот, похоже, собираясь возразить, но тут рассветную тишь прорезал звук рожка. Тревога!

Друзья вскочили, выхватили мечи. За шатром мелькнула тёмная тень, и Яромир бросился следом, увлекая царевича за собой. Разделяться нельзя. Царевич должен быть всегда на виду. Яромир за него головой отвечает.

Снег пестрел следами. Кто бы там ни был, ему не уйти!

Яромир вывернул из-за угла. Из горла вырвался судорожный вздох.

— Что за… — начал было Радосвет и осёкся.

У соседнего кострища вповалку лежали их бравые ребята. Дюжина человек, может, больше. И снег под их телами пропитался алым.

В тот же миг тишину разорвали надрывный лай псов, звон мечей, стоны и крики. Вторая дюжина собиралась дорого продать свою жизнь, однако воинов в чёрных плащах было больше. Дивьи готовили ловушку, но сами в неё угодили. Наверняка не обошлось без навьего колдовства.

— Мы должны помочь Душице и её братьям! — Радосвет рванулся вперёд, но Яромир удержал его за плечо:

— Мох, Соловей и Горностай — отличные воины. Для них будет честью защитить своего царевича.

Радосвет хотел было возразить, как вдруг раздался зычный голос Душицы:

— Берегись! Кощеич здесь!

— По коням! — вскричал Яромир, не слыша собственного голоса из-за стука крови в ушах. — Уходим!

Царевич больше не думал сопротивляться. Отвязав повод, он вскочил на своего Гнедка, а Яромир взял первого попавшегося скакуна — серого в яблоках. Кони помчались в поля, взрывая копытами рыхлый снег. Краем глаза Яромир успел увидеть, как какой-то навий воин ударил Душицу рукоятью меча прямо в лицо. В тот же миг под ноги сестры рухнул Горностайка — самый юный воин из их отряда.

Делать нечего — придётся отступать вдвоём, оставляя друзей позади.

Ох, только бы Радмила успела!

Глава вторая Заколдованный круг

— Значит, это и есть Северница? — Навий княжич Лис, более известный как Лютогор, Кощеев сын, одной рукой придерживая поводья, взирал на битву с холма. — Я ожидал девицу-поленицу увидеть. Богатырку. А это что за соплячка?

Он, конечно, лукавил. Девица была ладная и сражалась так легко и грациозно, словно танцевала.

— Не признал? — хмыкнул стоявший рядом с ним советник Май. — Это, между прочим, старшая дочь Лады-защитницы. Той самой, которую ты в ледяную статую превратил.

— И поделом, — буркнул Лис, отворачиваясь. — Сколько крови она нам попортила! А теперь, значит, дочка продолжила дело матери.

— Северница больше воительница, чем чародейка. Мне докладывали, что в колдовском искусстве ей до Лады как до луны.

Лис с досадой отмахнулся:

— До чего ж ты порой нудный, Май! Я не то имел в виду. Чую, хлебнём мы ещё горя её стараниями. Куда только соглядатаи смотрели, а? Выскочила откуда ни возьмись и давай бить наших.

Советник привстал на стременах, поморщился:

— Не пойму, ты злишься или восхищаешься?

— И то и другое. Чего рожу кривишь? Нога опять болит?

— Нет, — быстро ответил Май и опустил взгляд. Стало быть, соврал. — Эх, не поймать нам волчонка!

Ещё и тему сменил. Точно врёт. Хотя в остальном прав: Радосвета они упустили. Лис знал, что дивьи заманивают навий отряд в ловушку, и, казалось, всё предусмотрел. Птица-победа была близка — руку протяни, и ухватишь за хвост. Но Северница спутала все планы. Теперь её люди теснили навьих.

— Эй, ты куда собрался?! — прикрикнул на него Май.

Ишь, глазастый! Рука Лиса едва напряглась на поводьях, а советник уже раскусил его намерения.

— Спущусь, посмотрю поближе.

— Сколько раз тебе повторять: не лезь в гущу сражения. Не княжеское это дело.

— Пф! Я бессмертный, что мне сделается? — повторил Лис заученную отговорку. — Да и Шторм-конь не даст пропасть. Чуть что не так, улетим в небо. Ребятам помочь надо.

— Вот и помогай. Пой заклинания отсюда. Или боишься, что не услышат?

Вот это было обидно. На силу голоса Лис никогда не жаловался. Пел так сладко, что звери лесные и те замирали. Складывал слова в заклинания, как опытный каменщик камни, и всегда добивался своего. Никто не мог противиться силе его голоса.

Враги, конечно, об этом знали и боялись песенных чар. Лис долго смеялся, когда узнал, что многие дивьи перед боем вставляют в уши затычки из воска и оттого не слышат не только колдовских песен, но и приказов своих командиров. Вот болваны!

Он надеялся, что с такими бестолковыми противниками война долго не продлится, однако ошибся. Поначалу наступление шло семимильными шагами, и дивьи бежали, поджав хвост. Но стоило навьему войску дойти до дремучих дивьих лесов, и всё изменилось. Местные знали здесь каждый холм, каждый кустик, они могли появиться будто из ниоткуда и исчезнуть в никуда.

Сперва Лис храбрился: мол, даже Кощеево войско так близко к дивьей столице не подходило. Потом стали кончаться припасы, и гордость уступила место беспокойству. В окрестных деревнях взять было особо нечего — Лис ведь сам устроил вечную зиму в Дивьем царстве, сговорившись с братьями-ветерками. И те исправно дули, промораживая до костей что дивьих, что навьих воинов без разбору. Холодов в Нави не боялись — чай, не неженки какие-нибудь. А вот холод и голод разом заставили Лиса трубить отступление.

В следующий раз он выторговал у ветерков оттепель (можно было настоять, но Лис предпочёл договориться по-хорошему и пожаловал Вьюговею за услугу справные сапоги). В Дивьем краю воцарилась погода, типичная для навьего марта. Воины Лиса, почуяв запах весны, приободрились. Поставки продовольствия были налажены. Казалось бы, скоро конец войне? Ан нет.

Возможно, всему виной чары Защитницы? Когда Лада обратилась в лёд, они должны были рассеяться. И вроде даже рассеивались, но как-то медленно.

Лис чувствовал, что они с войском увязли в Диви, словно мухи в меду. Дни складывались в седмицы, седмицы — в луны, луны — в года, а до победы было далеко.

Лис злился, срывался на упырях (ещё более бестолковых, чем дивьи воины), орал на ни в чём не повинного Мая, пока однажды тот не огрызнулся в ответ:

— Ты сейчас ведёшь себя как тот, кого ты просил при тебе не упоминать!

Как Кощей то есть.

В тот день Лису очень хотелось залепить Маю затрещину, но он сдержался. Потому что отец непременно бы залепил.

С советником они потом помирились, но осадок остался. Лис уже не раз ловил себя на том, что делает что-то Маю назло. Вот как теперь.

Он пришпорил Шторм-коня и понёсся с холма так, что ветер свистел в ушах.

В спину донеслось:

— …огнепёскам тебя под хвост!

Начало фразы Лис не расслышал. Может, и к лучшему.

С калечной ногой да на смирной лошадке Маю за ним ни за что не угнаться, так что на некоторое время Лис будет свободен от нравоучений и недовольных взглядов.

Как же злит, что Май порой ведёт себя как желчный старикашка! А они ведь ровесники. Не птенцы, но слётки, как сказал бы старый советник Кощея дядька Ешэ. Где он сейчас, интересно? Вот от чьего мудрого совета Лис не отказался бы…

Шторм-конь прыгнул и спланировал со склона холма, паря невысоко над землёй. Лису нравилось чувство полёта. С тех пор как он однажды вселился в своего ручного воронёнка Вертопляса и долетел аж до Дивьего царства, тоска по небу не оставляла княжича. Но Вертопляс не горел желанием повторять подвиг — заклятие соединения разумов и впрямь было опасным. Да и Шторм-коню в ближайшем будущем предстояло вернуться в стойло. Чтобы скакать на нём вволю, чудесного жеребца нужно было кормить золотыми яблоками, которые росли только в Диви. А молодильные яблони вот уже который год не плодоносили из-за колдовской зимы. Дядька Ешэ сказал бы: «Наворотил бед — ни себе, ни людям».

Княжич помотал головой, не соглашаясь с воображаемым советником. Да, Навь тоже терпит лишения. Война — это для всех плохо. Но они справятся, потому что сражаются за правое дело. Пускай дивьи говорят, мол, злой Кощеевич вероломно вторгся… Для простых жителей, может, всё так и выглядит. Они же не знают, сколько попыток переговоров загубил их зловредный царь Ратибор. Сколько оскорблений Лис от него выслушал, сколько подосланных убийц вывел на чистую воду…

А ведь он всего-то просил, чтобы Ратибор одолжил ему перстень Вечного Лета. Умолял даже. Но царь оказался подозрительным и жадным. Теперь из-за этого страдают ни в чём не повинные люди. И отступать поздно — уже только победа или смерть.

Смерть, кстати, тоже была рядом. Где же ей ещё быть, как не на поле боя? Незримая для всех, кроме Лиса, она без устали трудилась, обрезая разноцветные нити жизней своим серпом. Сейчас красавица Марена (которую, между прочим, зря величают курносой) реяла за плечом Северницы и улыбалась. Ещё так по-заговорщицки подмигивала княжичу, будто намекала на что-то. Может, на то, что с девицей-воительницей пора заканчивать?

Лис откашлялся и запел боевое заклинание, которое совсем недавно придумал и как раз хотел испробовать в деле:

«Тот, к кому прикоснусь дланью или клинком, станет верных друзей принимать за врагов. И пока не погаснет закат за рекой, будет бить и рубить, не щадя никого».

Конечно, его голос услышали. И наверняка узнали. Кто-то закричал: «Бей его!» — и Лиса немедленно атаковал дивий воин. Надеялся сшибить с коня, но княжич увернулся, шлёпнул воина по плечу клинком плашмя и ухмыльнулся вслед. Однако, вопреки его ожиданиям, враг развернулся и снова попёр на него. Заклинание не сработало. Мечи ударились друг о друга, и у Лиса зазвенело в ушах. Что же пошло не так?

Замахнувшись для ответной атаки, он понял: надо было касаться не одежды, а тела. Пока думал, они опять успели разъехаться. Но дивий воин не собирался сдаваться. Конечно! Царь Ратибор за навьего княжича такую сумасшедшую награду назначил, что теперь всякий мечтал его пленить.

На третьей сшибке Лис не оплошал и ранил противника в плечо. То есть как ранил — скорее, царапнул. Но этого хватило. Дивий воин охнул и остановил коня, ошалело озираясь. Его глаза потемнели, становясь почти чёрными, будто навьими, рука с мечом обессиленно упала.

Враг мотнул головой, пытаясь стряхнуть морок. Потом неестественно выпрямился в седле, словно оглоблю проглотил, кивнул Лису и с гиканьем понёсся на своего товарища, спешившего на помощь. Княжич успел увидеть удивление в глазах несчастного прежде, чем лицо воина залила кровь. С чарами всё в порядке. Значит, нечего больше жаться с краю! Лис ворвался в самую сечу, размахивая мечом направо и налево. Он успел околдовать ещё троих до того, как ему наперерез бросился всадник на небольшой пегой лошадке. Даже не видя лица противника, княжич узнал его по щуплой фигуре и заорал:

— Весьмир! Иди сюда, трус!

— И тебе не хворать, Кощеевич. — Дивий чародей осадил лошадку, и та послушно остановилась. Шторм-конь под Лисом презрительно фыркнул. Он-то от такого обращения наверняка встал бы на дыбы и попытался бы сбросить седока.

— Опять будешь бить исподтишка или всё-таки сразишься со мной лицом к лицу, как подобает честным людям? — скрипнул зубами княжич.

Тут было отчего злиться. По милости этого Дивьего чародея он десяток лет пролежал без головы. В прямом смысле слова. Весьмир гостил в замке, наобещал Лису с три короба, а потом отплатил злом за доверие и радушие.

Весьмир начертил в воздухе круг и зычно крикнул:

— Крепче камня слово моё: нашу тяжбу решим вдвоём.

Дивьи воины отхлынули, словно волна от берега, а Лис ахнул. Это были не просто слова, а вызов на божий суд.

Битва продолжилась за пределами круга, даже её звуки стали тише. Они остались друг против друга. Древние поединки чести предполагали, что из круга выйдет живым только один. Тот, кто прав. А правым княжич считал себя.

— Во-первых, я хотел бы принести извинения… — начал Весьмир, и Лис аж подавился. Проглотив ритуальную фразу, с которой обычно принимался вызов, он едко поинтересовался:

— И за что же?

— Ты знаешь, за что.

— Нет уж, ты вслух скажи, — нахмурился княжич.

Ладонь, сжимающая рукоять меча, аж зудела. В мыслях он перебирал сотни заклинаний, которые хотел бы обрушить на голову заклятого врага.

— Я поступил очень плохо. — Весьмир покаянно опустил взгляд. — Мой грех, мне и отвечать. Наверное, ты не поверишь, но я сделал это ради Василисы. И ради тебя.

— Ради меня отрубил мне голову?! — расхохотался Лис. — Не лукавь. И не приплетай сюда мою матушку. Ты просил отсрочку для Ратибора, а не получив желаемого, взял дело в свои руки, поправ законы гостеприимства. Это было подло!

Весьмир дёрнулся, как от пощёчины. Потом набрал воздуха, открыл рот и закрыл его, не возразив.

Лис подождал некоторое время и, ничего не дождавшись, зло выплюнул:

— Извинения не принимаю. Выкуси! — И показал чародею кукиш. — А теперь давай драться, раз уж ты меня вызвал.

— Но я не собираюсь драться с тобой. Сейчас мы можем поговорить с глазу на глаз только так, в круге. — Голос Весьмира, обычно бодрый, стал тусклым и каким-то надтреснутым. — Я думал, что смогу убедить Ратибора одолжить перстень, если на время выведу тебя из игры. Ты же знаешь, Василиса мне дорога, я тоже хочу спасти её.

Лис был уверен, что теперь вражий чародей говорит правду, но вслух усомнился, чтобы ударить побольнее:

— И почему я должен тебе верить?

— Просто выслушай, о большем я не прошу.

— Ладно. Если ты пришёл не для поединка чести, то для чего?

— Мы ещё можем остановить войну.

— Ага. Если Ратибор отдаст мне перстень.

— Но он не отдаст.

— Тогда выкради перстень, принеси его мне, и война закончится. По-моему, отличный план.

— Есть идея получше.

— Получше — это если ты вдобавок Ратибора убьёшь! — хохотнул княжич.

— Именно об этом я и хотел поговорить. Поможешь мне?

Весьмир облизал пересохшие губы, а Лис вытаращился, не веря своим ушам:

— Не понимаю, о чём ты…

— Всё ты понимаешь, чай, не дурак.

— Значит, хочешь предать своего царя и предлагаешь мне принять участие в заговоре? — Княжич сказал это таким ледяным тоном, что Весьмир заёрзал в седле.

— Вроде того.

С одной стороны, предложение было заманчивым, а с другой…

— Нет. — Лис тронул поводья, разворачивая Шторм-коня. — Второй раз я не куплюсь на твои уловки.

— Клянусь, на этот раз никаких уловок!

— Твоим клятвам — в базарный день грош цена. Но даже если ты говоришь правду, я не хочу иметь с тобой дело. Тот, кто предал однажды, предаст и второй раз.

Последнюю фразу он бросил уже через плечо.

Не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать, как Весьмир вспыхнул от гнева. Колдовской круг сузился, воздух затрещал.

— Я Ратибору не присягал! — выкрикнул Весьмир Лису в спину, но тот и ухом не повёл. Прошлые поступки Дивьего чародея говорили сами за себя. Вряд ли хотя бы одним из них можно было гордиться.

Княжич подъехал к границам колдовского круга, когда Весьмир снова вскричал:

— Ты знаешь, что Ратибор собирается убить своего сына?!

— Царевича Радосвета? — Лис всё-таки не выдержал, обернулся и едва не хлопнул себя по лбу от досады.

Во-первых, если уж решил уезжать, не надо было идти на попятную. Во-вторых, вопрос получился до крайности глупым. Конечно, Радосвета, кого же ещё? У царя только один сын.

Чтобы сгладить неловкость, он, нахмурившись, процедил сквозь зубы:

— Что ж, спасибо за эту ценную весть. Значит, нам незачем брать царевича в полон. Выкуп за него не получишь.

— Радосвет молод, но может стать хорошим правителем, — торопливо заговорил Весьмир. — А ещё помнишь: он дал слово помочь твоей матери. Будет новый царь в Диви — будет тебе волшебный перстень. Василиса проснётся. В наши земли вернётся мир. Мы оба хотим одного.

Больше всего Лис сейчас хотел свернуть ушлому чародею шею.

— Радосвет дал тебе право говорить от его имени?

— Царевич ничего не знает. Он слишком благороден, чтобы замышлять против родного отца.

— Поэтому ты решил взять грязную работёнку на себя. Ой нет, ошибочка вышла: свалить её на меня — таков был план? Я Кощеевич, а значит, достаточно бесчестен, так?

— Не так… — Ответ Весьмира прозвучал еле слышно. — Мы давно увязли в грязной игре, Лис. Я сделал много такого, о чём сожалею. Но, если мне придётся совершить подлость, чтобы прекратить войну и вывести всех нас к свету, я пойду на это. Моя совесть — невысокая цена за мир.

— Да нет у тебя никакой совести! — фыркнул княжич.

— Просто выслушай, прошу. Ты убедишься, что план неплох.

— Пришли мне птичку-весточку, пусть начирикает.

Конечно, это была отговорка, и Весьмир это прекрасно понял.

— Какой же ты упрямый. Весь в мать.

— В последнее время мне чаще говорят, что я похож на отца, — вскинул подбородок Лис.

Дивий чародей покачал головой:

— Ты не злой. Просто обижен на весь мир.

— Хороший каламбур, кстати! — усмехнулся княжич. — Весьмир — весь мир. Я обижен на тебя, это правда.

— Знаю, я поступил как последний негодяй.

— Это ещё слабо сказано!

— Но я извинился.

— И что? Теперь я должен броситься в твои объятия?

Налетевший порыв ветра сбросил с Весьмира капюшон, и пряди мышиного цвета упали на лицо.

— Наверное, этот разговор оказался преждевременным. Продолжим в другой раз.

— От поединка, значит, отлыниваешь? Сам вызвал, а теперь в кусты?

Лис хотел добавить ещё парочку колкостей, но замолчал и насторожился, почувствовав, как границы круга колеблются.

— Что за?… — Для чародея, похоже, это тоже стало неожиданностью.

Послышался гулкий звон, будто ударили в колокол, и круг разомкнулся сразу с двух сторон.

За спиной Лиса возник взволнованный Май. Его лицо раскраснелось, волосы — чёрные с одной седой прядью — липли ко лбу, глаза смотрели ошалело:

— Княже, я с тобой! Прорвался наконец-то!

Хм… Пожалуй, Лис был не прав, когда записал Мая в посредственные колдуны.

Ворваться в чужой круг не каждому под силу. Впрочем, ему помогли — с противоположной стороны в разрыв въехала Северница. Увидев Весьмира живым и здоровым, она с облегчением выдохнула, а потом вперила в Лиса острый, как нож, взгляд:

— Ты кто таков?

Ну да, они же не представлены. В последний раз, когда виделись, Лис был в облике вороны, а воительница, тогда ещё девчонка, пыталась его подстрелить.

— Едем, Радмила. Мы тут закончили! — скомандовал Весьмир, но девица не послушала:

— Скажи, это он?

— Едем, говорю.

— Я с места не двинусь. Он или нет?!

Пришлось брать дело в свои руки. Лис лучезарно улыбнулся:

— О доблестная воительница, вы, наверное, обознались! Меня зовут не Он, а Лис.

Весьмир, чего ты встал столбом? Представь нас, раз уж у тебя не колдовской круг, а проходной двор какой-то.

Глава третья Военные потери

Яромир, едва вошёл в шатёр, сразу понял: хороших новостей не жди. Глаза у Радосвета покраснели, веки опухли — значит, плакал.

В детстве порой бывало, что царевич распускал нюни по пустякам, но потом он научился держать лицо. Во время войны Радосвет не раз воодушевлял людей своим спокойствием и рассудительностью, продолжая улыбаться, даже когда у самого на душе скребли когтистые коловерши. Один Яромир знал, насколько у него чувствительное сердце. Ну ладно, ещё Радмила догадывалась — как-никак все трое были друзьями детства.

— Что случилось? — Яромир хотел бы, чтобы в голосе прозвучали тепло и забота, но опять не вышло. Вот рявкнуть на кого-нибудь — это всегда пожалуйста, а проявлять сочувствие он не умел.

— Дядька Баламут погиб, — шмыгнул носом царевич.

— Воевода? Ох, как же так?…

— Говорят, упыри накинулись вшестером на одного. Видать, всё-таки цапнули.

Дальше можно было не продолжать. Укус упыря означал верную смерть — если, конечно, не хочешь переродиться мерзким кровососом, который пляшет под гусли Кощеевича.

— Баламут был достойным воином. — Яромир не знал, что ещё сказать.

— Да. Как и его сыновья Переслав, Добродел, Владигор…

— Владигор тоже? А я ему бочонок бражки проспорил и не отдал. Ух, навья падаль!

Глупо было думать о выпивке, когда потерял друга. Но непрошеные мысли сами лезли в голову. Ещё вчера вы стучали кружками о стол, горланили песни и хвалились друг перед другом новыми поножами, а сегодня неподвижные тела лежат близ целительского шатра, укрытые холстиной, и жизни в них больше нет.

— Ещё четверо наших у целителей… — вздохнул Радосвет.

— Кто?

— Душица, Мох, Соловей и Горностайка.

— А мне казалось, что эти ребята заговорённые. Выходит, изменила им удача…

Душица и её братья в прошлом были простыми сельскими охотниками, Яромир с этой вздорной девицей никогда не ладил, но всё же был рад услышать, что та жива.

— Как раз таки не изменила. Мы потеряли два десятка человек, Мир. Все наши, кроме этих четверых, мертвы. Помнишь кровь на снегу?

Свеча замерцала, словно тоже скорбела о павших.

— Беда… — У Яромира защемило сердце, но лицо осталось непроницаемым. — Царю уже сообщили?

— А ты как думаешь? — Радосвет уронил голову на руки, зарылся пальцами в пышные кудри.

— Небось, опять кто-то поспел раньше, чем ты отправил ему птичку-весточку?

— Отец не доверяет мне, — зло сверкнул глазами из-под чёлки царевич.

— Он никому не доверяет, — пожал плечами Яромир. — С тех пор, как моя матушка…

Он не нашёл в себе сил сказать «погибла» или «была заморожена», поэтому просто осёкся.

Радосвет поспешил соскочить с неудобной темы:

— Говорят, новым воеводой станет Веледар. Я предложил Радмилу, но отец непреклонен.

— Знаю, ты не любишь Веледара, но он сильный воин. Думаю, царь сделал неплохой выбор. А Радмила ещё успеет покомандовать. Хватит с неё и сотни. — В голосе Яромира мелькнула пусть не злая, но всё же зависть, и это не укрылось от царевича.

— Ты тоже давно был бы сотником, если бы не вызвался в мою личную охрану.

— Знаю.

— Не жалеешь? — Радосвет усмехнулся, но глаза смотрели с тревогой. — Я тебя не держу, если что. Ты волен уйти, когда захочешь. Быть может, сейчас подходящий момент.

— С чего это он такой подходящий?

— Отряда, считай, больше нет. К тому же отец велит мне вернуться в Светелград.

— А это ещё зачем?

— Говорит, оставаться здесь опасно. Навьи упыри за мной охотятся.

— Тоже мне новость! — нахмурился Яромир. — Они сколько лет уже охотятся. И пока не поймали.

— Сегодня мы не справились. — Радосвет поправил фитиль коптящей свечи, и мерцающее пламя выровнялось. — Лютогор не попал в ловушку, а нас сильно потрепали. Отцу нужно найти виноватого.

— И этот виноватый — ты? Так не пойдёт. Я еду с тобой и объясню царю, что…

— Нет, друг мой. Ты остаёшься.

Радосвет встал, Яромир тоже. Некоторое время они сверлили друг друга взглядами. Наконец царевич извиняющимся тоном добавил:

— Воины дядьки Баламута отойдут под твоё командование. Веледар им не указ, они его терпеть не могут. Мне нужен тот, кто примирит их с новым воеводой. Кому я могу доверять? Присмотри, чтобы тут всё было в порядке к моему возвращению.

— А когда ты вернёшься?

— Скоро. Мир, да не хмурься ты так! Отец суров, но всё-таки он мой отец. Побушует — и простит. Не убьёт же он меня, в конце концов, за одну-единственную оплошность? Тем более ты сам хотел, чтобы мы с ним поговорили. Вот и случай подвернулся.

— Ладно, — кивнул Яромир. — Значит, буду следить за порядком до твоего возвращения. Пришли весточку, как доберёшься.

— Непременно.

— Не хочешь проведать Душицу и остальных?

Радосвет на мгновение задумался, потом мотнул головой:

— Лучше иди один. Мне не стоит задерживаться, чтобы не злить отца ещё больше.

— Тогда будь осторожен в пути.

Они обнялись на прощание, и Яромир вышел из шатра. На душе у него было неспокойно. Не хотелось отпускать царевича — они ведь, считай, с самого начала войны дольше чем на седмицу не расставались, — но приказ есть приказ. Если каждый воин начнёт оспаривать слова командира, начнётся такой кавардак, что Кощеевич выиграет войну, не чихнув.

Выйдя к шатрам целителей, Яромир чуть не налетел на спешившую ему навстречу Душицу с нашлёпкой на лбу и подвязанной рукой. На скуле воительницы красовался внушительных размеров кровоподтёк, правый глаз заплыл, левый горел яростью.

— Ага! Тебя-то мне и надо! — воскликнула Душица.

Как всегда: ни здравствуй, ни до свидания. До чего же невоспитанная! Впрочем, что взять с простолюдинки?

— В чём дело? — буркнул Яромир.

— Эта заносчивая дрянь не хочет лечить Горностайку! Велела выкинуть его из шатра, представляешь? Я грю: щас старшого позову. А она мне: зови-зови, я и его выкину, коли перечить будет! Иди, проучи её, чтобы неповадно было хамить добрым людям.

— Да о ком ты?

— О лекарке, вестимо. Имени не знаю, не расслышала. Ох и мерзкая баба. Ещё и рыжая, как лисица. Тьфу! — Душица бесцеремонно ухватила Яромира за рукав и потащила за собой.

Возле палаток целителей было не протолкнуться. И запах стоял такой, что Яромиру захотелось зажать нос, но он сдержался. Чай, не неженка какой-нибудь.

Может, и хорошо, что Радосвет с ним не пошёл. Нечего царевичу смотреть на чужие страдания. Он чувствительный, а Яромир ничего, стерпит.

Среди лежащих под молодыми сосенками калек он заметил Горностайку и невольно содрогнулся. Парнишка потерял правую кисть. Не быть ему больше лучником, не сжимать рукоять меча. Яромиру подумалось, что сам он предпочёл бы смерть, чем остаться без руки или ноги. Сколько же боли приносит эта проклятая война…

— Он больше не сможет сражаться, — сорвалось с языка.

Душица двинула Яромиру локтем в живот так, что аж дыхание перехватило. Так она выражала несогласие.

— Не говори ерунды! Мамка рассказывала, у ейного кума крюк вместо руки был — так с ним даже сподручнее ворога бить стало.

— А сам Горностайка что думает?

— Да как его спросишь, коль он то в беспамятстве, то бредит? Но я знаю, что бы он сказал: мы — вольные волкобои и сражаемся до конца. Так что иди, научи эту курицу уму-разуму. — Девушка судорожно всхлипнула и подтолкнула Яромира ко входу в шатёр.

Отпираться он не стал. Горностай был и ему почти братом. Вместе в атаку ходили, вместе в засаде сидели, из одной чаши перед боем пили. Видеть друга в таком состоянии больно, а Душице, небось, ещё больней. Конечно, она из тех, кто храбрится до последнего, но Яромир заметил на её щеках не только кровоподтёки, но и подозрительные разводы. Наверняка от слёз.

Без лишних промедлений Яромир откинул полог и вошёл в шатёр. В нос сразу ударили едкие запахи травяных настоев, живицы и мёда. Повсюду, словно флаги, колыхались постиранные бинты. В котелке над очагом яростно булькало какое-то истошно-зелёное зелье. От его запаха Яромир закашлялся, но статная девица, колдующая над незнакомым спящим воином, даже не обернулась. Только отрывисто бросила:

— Полог закрой. Дует.

Яромир поспешил выполнить указание, потом поздоровался. Целительница не отреагировала. Похоже, она была очень занята. Парень ещё раз кашлянул, чтобы привлечь её внимание, и только потом заговорил:

— Я Яромир, начальник охраны царевича. Ты отказала в помощи моему человеку. Я хотел бы знать, почему?

— Раз отказала, значит, он не жилец. Не обессудь, воин. А теперь иди — у меня много раненых, которым ещё можно помочь.

— А если ты ошиблась? — Яромиру хотелось взять девицу за плечи, развернуть к себе и тряхнуть хорошенько, но он пока сдерживался. С целителями лучше вести себя вежливо, даже когда те перечат.

— Я знаю, что делаю, воин. Не учи меня.

— Но ведь всякий может ошибиться. А Горностайка сильный и удачливый. Вот увидишь, он уделает Курносую. А что кисти лишился, то не беда. Крюк приделаем — ещё пуще врагов бить станет. — Яромир, ещё недавно споривший с Душицей, теперь повторял её слова. — Иди и помоги ему. Это твоя работа, целительница. Не пойдёшь по своей воле — берегись! Силой заставлю.

— Ой, напугал! Говорю же: не жилец он. Значит, и тратить силы на него не след. Там не только с рукой беда. Живот синий весь. Смирись.

Вот тут уже Яромир не выдержал и развернул целительницу к себе — и опешил. Остриё ножниц, которыми обычно кромсали ткань для бинтов, упёрлось ему между ключиц, а девица рявкнула:

— Руки убери!

— Прости. — Он медленно разжал пальцы и сделал шаг назад. — Я погорячился.

— Извинения приняты. Теперь — вон.

— Мой друг там умирает, и я не уйду, пока ты ему не поможешь. Он мне жизнь не раз спасал. И царевичу тоже. Мы все перед ним в долгу.

— Этому раненому, — целительница указала на спящего, — тоже нужна помощь, и немедленно. Будешь отвлекать меня — станешь его убийцей. Ты этого хочешь?

— Тогда делай своё дело, а я пока принесу сюда Горностайку.

— Ещё чего не хватало! Я не стану тратить силы и лекарства на безнадёжных.

— Тогда скажи мне, как ему помочь, и я попробую сам.

— А ты лекарь, что ли?

— Нет.

Целительница фыркнула:

— Ясно. Значит, просто осёл.

— Послушай! — взвился Яромир. — Там снаружи ждёт его сестра, которую я знаю с детства. И сегодня я впервые в жизни видел, как она плачет. Не лишай надежды её и всех нас. Если хочешь знать, у меня хорошее предчувствие. А я не кто-нибудь, а сын Лады Защитницы, так что моим предчувствиям можно верить.

— Ладно, тащи сюда своего Горностайку, — махнула рукой целительница. — Но потом чтоб духу твоего в моём шатре не было. Понял ты, сын Защитницы?

— Так точно!

Яромир умчался чуть ли не вприпрыжку. Подхватил раненого друга на руки (тот тяжко застонал) и поспешил обрадовать подбежавшую Душицу:

— Она согласилась! Вот увидишь, Горностайка выживет.

— А можно мне с ним?

— Нет. Целительница даже мне не разрешила остаться. Но она своё дело знает, поверь. Я уверен: всё будет хорошо.

Душица кивнула и осталась сторожить брата у входа в палатку, как верная гончая. Убеждать её хоть немного подумать о себе и отдохнуть было бесполезно. Яромир даже пытаться не стал.

Вместо этого он отправился к шатрам Баламута, чтобы почтить память старого вояки и выразить соболезнования его младшему и единственному оставшемуся в живых сыну — здоровенному детине по прозвищу Бесяк (которое ему дали не за кротость нрава, надо полагать).

Бесяк был уже изрядно пьян. Пошатываясь и кивая, он выслушал Яромира, икнул и вдруг заговорил шёпотом:

— Меж прочим, не упыри батьку заели-то.

— А кто? Злыдни? — устало спросил Яромир только для того, чтобы поддержать беседу. Какая разница, какой твари на зуб попасться — всё равно дядьку Баламута не вернуть.

— Его Переслав зарубил.

— Какой ещё Переслав? — Яромир задумался. Воинов с таким именем он знал аж трёх.

— Брательник мой старшой, — Бесяк повис на плече у Яромира, дыша на него луком и перегаром. — А Добродел и Владигор добили.

— Ты умом тронулся?! Не могли они на отца родного руку поднять!

— А вот и могли. Потому что брательников Кощеич заколдовал. Наши ребяты супротив своих же обернулись — и пошло-поехало. Жуть кромешная, — Бесяк поёжился. — Брательников тоже того, убили. Один я остался на белом светушке.

Яромир сперва не поверил в эти россказни. Подумал, что приятель бражки перебрал, вот ему и примерещилось. От горя всякое бывает. В один день и отца, и всех братьев потерять — это вам не шутки.

— А царевичу про упырей зачем сказали? Неужто соврал кто? — нахмурился Яромир.

Дивьи люди почитали ложь наихудшим из грехов.

— Может, и не соврали, а домыслили. А я всё видел. Вот энтими самыми глазами. — Бесяк вытаращился для пущей убедительности. — А про Радмилу-то новость слыхал уже?

Сердце Яромира пропустило удар.

— Какую новость?

Вместо ответа Бесяк хлопнул его по плечу:

— Крепись, друже!

— Что с моей сестрой?!

Яромир сам не понял, как вышло, — он швырнул Бесяка так, что чуть не обвалил шатёр. Жерди жалобно хрустнули, но выдержали.

— Эй-эй, полегче! В круг колдовской она вошла да пропала, будто в воду канула. И дядька Весьмир вместе с ней. Нам отступить пришлось, а они там остались.

— Какой ещё колдовской круг?

— Знамо дело: тот, что для чародейских поединков создают. Там ведь ещё Кощеич был. Наверняка они по сию пору сражаются. У колдунов же ничего не бывает быстро: бьются по три дня и три ночи. А иногда даже и по семь.

Для пьяного Бесяк говорил слишком складно, и Яромир вдруг понял — приятель не так уж много выпил. А шатает его больше от горя и усталости.

— Как вы могли их бросить?! — рявкнул он.

— Да навьи нас не особо-то спрашивали, — пожал плечами Бесяк. — Драли да гнали, аки козлят неразумных. Но ты погоди печалиться, друже! Сестра твоя — огонь-девка. И Весьмир тоже орёл. Может, пленят они Кощеича да притащат сюда на аркане. А там, глядишь, и войне конец наступит.

— Твои слова бы да судьбе в уши… — вздохнул Яромир. — Где, говоришь, этот круг-то?

В мыслях он уже готовился седлать коня, чтобы скакать на помощь сестре. Но не тут-то было. Бесяк даром что на ногах едва держался, а всё понял и ухватил Яромира за плечо:

— Не пущу! Неча тебе там делать. Колдуны дерутся, воин не мешай. Иди лучше в шатёр, батюшке моему бедненькому поклонись, пока в сыру землицу не схоронили. Да с ребятами потолкуй, чтоб они нового воеводу в дёгте и перьях ненароком не вываляли. А то с них станется.

— Всё настолько плохо? — Яромир озадаченно почесал кончик острого уха.

— Веледар энтот, оказывается, многим насолить успел. Одного подсидел, второго подставил, третьего обругал почём зря…

— А тебя?

— Мне зла не делал. Потому и говорю: уйми энтих буянов, пока беды не вышло. Царевич сказал, теперь мы тебе подчиняемся. Коли сладишь сейчас с ребятами, мы тебя зауважаем. А не сладишь — пеняй на себя, слушаться не станем. Скажем: шиш тебе!

— Да вы будто тати ночные, а не царское войско, — хмыкнул Яромир, а Бесяк в ответ улыбнулся, словно похвалу услышал.

— Борзые мы, что есть, то есть. Батюшке порой даже кулаки пускать в ход приходилось. Зато в бою нам равных нет. Богатыри! — Бесяк приосанился, как кочет.

Это, конечно, было чистой воды бахвальством. Дивьему войску бы хоть одного богатыря настоящего заиметь — войну уже давно выиграли бы.

В детстве Яромир одного такого видел. Запомнил только, как тот по наковальне вдарил да расколол её пополам, а потом долго извинялся и смущался. Это ж какая должна быть силушка!

— Ладно, веди к своим богатырям! — махнул рукой Яромир, но уйти они не успели.

Со стороны целительских шатров вдруг раздался истошный вопль. Не поймёшь, зверь кричит раненый или человек. Кто мог вскочить, все повскакивали. Иные похватали мечи — а ну как чудище какое орёт?

Но кричало не чудище. Яромир сперва узнал голос Душицы, а потом разобрал и слова. Его боевая подруга завывала, будто раненая волчица:

— Убью-у-у-у! Убью-у-у-у тебя, тварюка-змеюка!

Ох, только бы не Горыныч в гости пожаловал!

Яромир с Бесяком переглянулись и, не сговариваясь, поспешили на помощь.

Глава четвёртая Воля и честь

— Радмила, это Лис. Лис, это Радмила… — неохотно пробурчал Весьмир.

Можно подумать, если говорить быстро и невнятно, никто ничего не поймёт.

— Значит, тот самый Кощеевич! — зло выплюнула воительница.

Ну да, его прозвище давно не тайна,

— А ты, стало быть, та самая Северница. — Лис постарался скопировать её тон, но так гневно у него не вышло.

— А кто рядом с тобой?

— Май, мой советник.

— Все пауки в сборе! — хлопнула в ладоши воительница. — И колдовской круг уже готов. Очень кстати. Я вызову тебя на поединок чести! Хотя откуда она у тебя…

— Ради твоих прекрасных глаз я, так и быть, найду в себе щепотку чести, — усмехнулся Лис.

Воительница вспыхнула. Злится. Это хорошо. Выведешь врага из себя, считай, полдела сделано. Но подлец Весьмир опять всё испортил:

— Это мой круг и мой поединок, Радмила, Не смей вмешиваться.

— Но вы же не дерётесь!

— Мы разговаривали. Обсуждали подробности.

«Во заливает!» — подумал княжич. Знала бы Северница, какие именно «подробности» они обсуждали, глядишь, перенаправила бы гнев совсем в другое русло. Может, открыть ей глаза? Так ведь не поверит. Решит, что Кощеевич смуту сеет, хорошего человека оговаривает почём зря.

— Ладно, я подожду, пока ты с ним закончишь, — кивнула Радмила.

— А не боишься, что тебе ничего не достанется? — не унимался Лис. Ему почему-то понравилось дразнить Северницу. — Убьёт меня Весьмир, и всё.

Радмила недоверчиво прищурилась:

— Ты же вроде бессмертный?

— Ой, я и забыл! — состроил он виноватую мину. — Тогда на что ты надеешься, воительница?

— Пленить тебя, посадить в острог и судить по справедливости.

— Ах, по справедливости! — Лис рассмеялся громко, с издёвкой.

Он не будет ничего доказывать этой девчонке. Время оправданий миновало. Как и время решать по-хорошему.

— Я хочу, чтобы ты ответил за свои злодеяния. — Воительница закусила губу.

— А ещё чего хочешь?

— Чтобы ты раскаялся и всё исправил.

Северница определённо была забавной.

— Обещаю подумать над своим поведением, — сказал Лис очень серьёзным тоном, но в конце всё-таки не удержался и снова прыснул.

Это окончательно вывело Северницу из себя:

— Негодяй и убийца! Пусть ты и бессмертный, но за твоим плечом — смерть. Однажды она найдёт и тебя.

— Ошибаешься, воительница. Прямо сейчас Смерть стоит за твоим плечом.

Это, кстати, было чистой правдой. Марена реяла позади Северницы и, улыбаясь, подмигивала Лису. Похоже, беседа её очень веселила.

— Врёшь! С чего бы ей там стоять?

— С того, что на войне не бывает тех, кто не замарался. Или, скажешь, ты не убивала? Ты тоже не безвинная овечка, красавица.

— Не смей меня так называть!

— То есть в остальном возражений нет?

— Перестаньте уже! — В голосе Весьмира чувствовалась усталость. Он бросил отчаянный взгляд на Мая. Мол, вмешайся, подсоби. Но советник молчал. Только, по обыкновению, хмурился. Наверное, соображал, как выпутаться из этой передряги с наименьшими потерями.

Марена снова подмигнула Лису и беззвучно, одними губами, произнесла:

— Повесели меня,

Ничего себе! Он что ей, личный скоморох?! Но возмущение быстро прошло. По правде говоря, Лису и самому хотелось покуражиться.

Он улыбнулся Весьмиру: теперь тот ни за что не отвертится. И, привстав на стременах, торжественно молвил:

— Крепче камня моё слово тоже: избегать поединка негоже.

Княжич едва успел договорить ритуальную фразу, а Весьмир уже атаковал. Это было так неожиданно, что Лис не удержался в седле. Его просто выдуло вон, ударило спиной о мёрзлую землю, выбив из груди стылый воздух, и потащило волоком. Висевшие за спиной гусли отлетели в сторону, жалобно звякнув. Ох, только бы уцелели!

Не будь на Лисе зачарованного венца, он наверняка потерял бы сознание, а так только перед глазами на мгновение помутилось. Когда он очухался, Весьмир уже навис сверху. Лицо чародея перекосилось от злобы.

От летящего прямо в грудь заклятия княжич уклонился, уйдя в перекат, ещё и подумав, что враг слишком медленно бьёт. Будто нарочно даёт время ответить.

— Я тебе поддамся, — шепнул Весьмир, хищно скалясь.

— Что?

— Что слышал. Возьмёшь меня в полон и велишь Радмиле уйти.

— Ха! Так она и послушала! — Лис вскочил. Пошатнулся, но на ногах устоял.

— Уйдёт, вот увидишь. Только будь понастойчивей.

Новое заклинание Весьмира просвистело рядом с ухом. С такого расстояния не промазал бы даже слепой. Значит, нарочно щадит. Но это всё ещё могло быть ловушкой. Дивий чародей умел усыплять бдительность.

— А не боишься, что поддашься, а я тебя убью? Отомщу за прошлое… — прошипел Лис, отправляя противнику в лоб маленькую колючую молнию.

Весьмир, легко уклонившись, пожал плечами:

— Ты этого не сделаешь.

— Ха! Держи карман шире! Я же Кощеевич. И к тому же ничего тебе не обещал, — Лис перешёл в яростное наступление. — Ты — враг. Ненавижу тебя, гад!

Он гонял чародея по кругу, заставляя то подпрыгивать, то припадать к земле, чтобы избежать смертоносного заклятия. В ход шли и ледяные ножи, и молнии, и хищные корни — всё, на что был способен Лис без музыки и песен. А способен он был на многое. Вот только у Весьмира даже дыхание не сбилось. Ишь, скачет, словно горный козёл!

— Ты даже сейчас сражаешься не в полную силу, приятель.

— Это потому, что мы беседуем! — вспыхнул княжич.

Его злило и одновременно смущало, что Весьмир не ошибся. Он не желал убивать Дивьего чародея. По крайней мере, сейчас. А ещё Лису хотелось утереть нос Севернице, поэтому он выбирал самые яркие, впечатляющие чары. Чтобы аж искрило!

Радмила глядела на бой заворожённо, даже с восхищением, а Смерть за её плечом умилялась. Лис почувствовал себя питомцем, за успехами которого следит гордый хозяин. Впору было бы разозлиться, но вместо этого он хмыкнул и подмигнул Марене.

— Зря глазки строишь, — укорил Весьмир, заметив его взгляд. — Эта девица — крепкий орешек. А ты для неё — ворог лютый и всегда им будешь. Она твои заклятия на ус мотает, чтобы потом против тебя же обратить.

Княжич вытаращился на противника в недоумении. Ах да, никто же не видит Смерть, кроме него. Неужели Весьмир и впрямь мог подумать, что он подмигивает Севернице, чтобы понравиться? Глупости какие!

— Ты мне зубы не заговаривай! — прошипел Лис. — Собрался поддаться, так поддавайся!

— Значит, не добьёшь?

— Посмотрим.

Лис атаковал. Он честно ждал подвоха. Но Весьмир не уклонился от летящего в него ледяного крошева. Будто собирался даже, но неловко поскользнулся на снегу и вместо того, чтобы отпрыгнуть в сторону, развернулся спиной.

Ледяные осколки не смогли пробить его душегрейку из плотной овчины, но некоторые всё-таки попали под воротник и вонзились в шею. Ещё несколько прорезали штаны под коленями. Ноги подкосились, Весьмир выругался и осел в снег. Неужели на этот раз не обманул?

Хотя правила поединков чести предписывали свидетелям не вмешиваться, Радмила дёрнулась, и княжич поспешил приставить к горлу Весьмира кинжал.

— Стоять! Этот чародей — мой пленник.

— Весьмир, я спасу тебя! — Глаза Северницы, ещё недавно казавшиеся голубыми, позеленели от злости.

Чародей покачал головой:

— Не надо. Я запрещаю.

— Ты мне не указ!

— А кто указ? Царь? Считай, что я говорю от его имени.

— Нет у тебя такого права!

— Хочешь сказать, я вру? — Весьмир сурово сдвинул брови. — Как навьи?

Лис подумал, что наверняка проникся бы этим выражением оскорблённой невинности, если бы не знал, что врать чародей умеет, и ещё как!

— Пока царскую грамоту своими глазами не увижу — не поверю. — Радмила наклонила голову, выставив лоб вперёд, как упрямая молодая козочка.

— В седельной сумке посмотри.

— Ещё чего! А то я не знаю, каков нрав у твоей пегой. Она только на вид смирная, но скорее руку откусит, чем к себе подпустит.

— На нет и суда нет, — пожал плечами Весьмир. — Значит, придётся поверить на слово, как у нас, дивьих людей, издревле принято.

Смерть откровенно потешалась, слушая их спор. Даже до сих пор хранивший молчание Май хмыкнул. Лис укоризненно покосился на советника — и этот туда же!

Так. Настало время вспомнить, кто тут Кощеевич.

— Эй, хорош лясы точить! — Он шевельнул лезвием, и на шее чародея показалась капля крови. — Уходи, или я убью его!

— Есть идея получше. — Северница смотрела цепко, не отводя взгляда, и глаза её были по-прежнему злы и зелены, как болотная вода. — Давай сразимся. Выиграешь — получишь сразу двух пленников. Проиграешь — освободи Весьмира, а сам — катись на все четыре стороны.

— Отпустишь злейшего врага? — Лис сокрушённо цокнул языком. — Царь тебя за это по головке не погладит.

— Это не твоё дело.

— Значит, надеешься победить? Тебе не говорили, что ты слишком самоуверенна, воительница?

— Да. Много раз. А знаешь, почему я всегда побеждаю? — Радмила выдержала паузу. Наверное, рассчитывала, что княжич поинтересуется, почему же, но он не доставил ей такого удовольствия. Пришлось продолжить так. — Потому что не надеюсь, а в самом деле собираюсь победить.

— Ну а я не хочу с тобой драться. Мне обедать пора. — Лис лениво зевнул. — Считаю до трёх. Если не уберёшься из круга, Весьмиру конец.

Радмила поджала губы, отчего стала похожа на обиженную девчонку. Только сейчас стало заметно, что она действительно ещё очень юна. Не в её годы отрядом командовать. Не то чтобы девица незаслуженно занимала должность, просто жаль, что война многих заставила рано повзрослеть…

Молчит, упрямица. Не шелохнётся, только зыркает, как упырь на серебро.

— Один. — Лис выдержал её пристальный взгляд, хотя это было непросто.

— Крепче камня слово моё… — начала Радмила ритуальную фразу вызова, но запнулась. Значит, сомневалась.

— Два-а-а… — Лис с наслаждением протянул слог. Голос был почти ласковым, но в нём чувствовалась угроза.

Рука Радмилы дрогнула на поводьях, и Лис решил, что уже победил. Сейчас она покинет круг. Но не тут-то было. Упрямая девчонка повернулась к Маю:

— Эй, ты! Как там тебя? Крепче камня слово моё, нашу тяжбу решим вдвоём.

— Ты меня вызываешь? — удивился советник.

— А кого ж ещё? И пока мы бьёмся, никто не смеет покидать колдовской круг. Таковы правила.

Весьмир с Лисом переглянулись. У обоих на лицах была написана досада. Выкрутилась Северница. И как! Май ей не соперник ни в ратном деле, ни в чарах. Девчонка победит, а потом обменяет советника на чародея, и все планы пойдут огнепёскам под хвост.

Княжич скрипел зубами от злости. Весьмир сохранял обречённое спокойствие. В глазах Мая мелькнула паника, заметная лишь тому, кто его хорошо знал. Это продолжалось всего мгновение, потом взгляд привычно посуровел, а на губах мелькнула тень улыбки. Неужели что-то придумал, шельмец?

— Выходит, Северница не столь доблестна, как о ней твердит молва?

— Трусишь, советник? Так сразу и скажи! — Радмила потянулась к рукояти меча, висевшего за спиной на узорчатой перевязи.

— Не угадала. — Улыбка Мая стала совсем нехорошей. — И, если тебе угодно, то крепче камня моё слово тоже: избегать поединка негоже.

Он вытащил из-за спины трость, спрыгнул с невозмутимой лошадки, прихрамывая, прошёл несколько шагов и встал прямо перед Радмилой.

Та спешиваться не торопилась, в глазах читалось изумление:

— Так ты калека?

— Только не говори, что не знала. Об этом на весь белый свет раструбили, ещё когда ты под стол пешком ходила.

— Знала, — нехотя проговорила Радмила. — Запамятовала просто.

Её лицо осенила глубокая задумчивость. Май не рвался нападать первым — разумеется, он же себе не враг.

— О, есть идея! — хлопнула в ладоши девица. — Будем сражаться только чарами, без оружия. Тогда твоё увечье не даст мне преимущества.

— А разве в Дивьем царстве простолюдины изучают чары?

Интерес Мая выглядел искренним, будто он не знал ответа на свой вопрос.

— Нет, конечно. Только обряды, чтобы пшеница лучше росла да рожь родилась. Но ты же не простолюдин?

— Опять ошибочка.

— Как же ты тогда стал советником? — Радмила держалась стойко, но Лис заметил, как подрагивают её пальцы.

— Княжич назначил, — ухмыльнулся Май. — Кто я такой, чтобы ему перечить?

— А после этого ты разве не начал изучать чары?

— Начал. Примерно дюжину лет назад.

До Лиса наконец дошло, к чему клонит его друг. По меркам дивьих его познания были не больше, чем у малолетки. Воительница попала в поистине затруднительное положение. Вызов был брошен и принят, вот только чести в таком поединке ни на грош. И вдобавок — два свидетеля, которые покроют Радмилу позором, решись она на сделку с совестью. Но, похоже, совести у воительницы хватало.

— Тогда пусть за тебя сразится кто-нибудь другой… — выдохнула она. — Это правилами не возбраняется.

— Не знаю, кто бы это мог быть. Родичей у меня нет, побратимов тоже.

Девушка с надеждой глянула на Лиса. Май перехватил её взгляд:

— О, нет! Во-первых, я не смею просить княжича вступиться за меня…

— Так-то ваш правитель защищает подданных! — презрительно бросила воительница.

— Ваш, можно подумать, защищает, — огрызнулся Лис. — Где он, кстати? Говорят, прячется от войны в Светелграде за высокими стенами?

— Не твоё дело!

— Значит, всё-таки прячется.

— Перестаньте! — поднял руку Май. — Я же ещё не сказал, что во-вторых. Княжич не может сразиться за меня, даже если бы захотел. Пока они с Весьмиром не покинули колдовской круг, их поединок считается незаконченным.

— Так пусть покинут! — нервно дёрнула плечом Радмила.

— Они не могут, потому что наш поединок не закончен, — развёл руками Май. — Любопытная загвоздка, правда? Мы создали круг в круге. Я о подобном даже в древних книгах не читал. Чтобы отсюда выйти, нужно закончить оба поединка.

— Стало быть, кто-то из нас должен умереть.

— Или сдаться.

Некоторое время все четверо молчали, переглядываясь. В полной тишине Радмила спешилась и наставила меч на Мая:

— Тогда сдавайся!

— Прости, воительница, но — нет.

— Тогда я убью тебя!

— Убивай!

Май раскинул руки в стороны. Он больше не опирался на трость, и Лис не мог не заметить, с каким усилием его лучшему другу удаётся стоять прямо. Колени Мая дрожали, и сердце княжича тоже дрогнуло. А вдруг советник просчитался? Что, если Севернице победа важнее чести? Она же дивья, а у дивьих, которые так кичатся своей правдивостью, слова частенько расходятся с делом.

— Я так не могу… — выдохнула Радмила, опуская клинок.

— Тогда сдавайся, — участливо предложил Май.

— Кто? Я?

— Нам же как-то надо прекратить поединок.

Лис был уверен, что Май перегибает палку. Северница ни за что не пойдёт на такое. Но та вдруг поклонилась и протянула меч рукоятью вперёд:

— Лучше сдаться, чем победить бесчестно.

— Это благородное решение, — кивнул Май. — За это я оставлю тебе свободу. Ты слышала княжича? Уезжай, пока я не передумал.

Они раскланялись церемонно, словно встретились не на поле брани, а в пиршественной зале. Северница убрала клинок в ножны и вскочила на коня. Обернувшись, она бросила Лису через плечо:

— Не вздумай навредить Весьмиру! Царь его выкупит.

— Пускай пришлёт птичку-весточку, обсудим.

— И помяни моё слово: мы ещё встретимся! Один на один. Тебе не избежать темницы и справедливого суда.

Ишь, заладила. Лис поморщился:

— Непременно, дорогая. Я никогда не отказываю красавицам, которые желают встретиться со мной наедине.

Ему не показалось: воительница снова покраснела. Но вместо ответа она гикнула, пришпорила коня и ускакала прочь. Марена, махнув рукой, отправилась за ней следом, и Лис ощутил укол ревности. Эй, это его Смерть! Куда пошла?

Потом ему самому стало смешно. Весьмир его веселья не понял, глянул настороженно:

— Что собираешься делать дальше?

— Отвезу тебя в наш лагерь, разумеется. Там поговорим. Но прежде… Мне кажется, ты забыл кое-что важное.

— О чём ты?

Весьмир непонимающе захлопал глазами, но Лис не позволил себя обмануть. Сложив руки на груди, он ждал, пока дивий чародей изволит перестать ломать комедию.

— Ладно, ладно, — проворчал тот. — Твоя взяла. Я тоже сдаюсь.

И колдовской круг разомкнулся — будто тенькнула тетива. Они остались посреди вытоптанного поля, сплошь покрытого белым и алым снегом. На пир уже слетались вороны. Эта битва закончилась, но решающее сражение было ещё впереди.

Глава пятая Брат Северницы

Возле палаток целителей собрался народ. Люди перешёптывались, ахали, гудели, как растревоженные пчёлы. Яромиру пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы увидеть, что происходит. Зрелище оказалось не из приятных.

Разъярённая Душица таскала за рыжую косу целительницу. Ту самую, которой Яромир доверил раненого Горностайку. Целительница закрывала голову руками, уворачивалась от ударов, как могла, но не била в ответ. Её нос распух, кровавая юшка стекала аж до подбородка. Под ногами в грязном снежном месиве валялся сорванный с головы платок.

Теперь Душица уже не выкрикивала угрозы, а подвывала на одной ноте, лупцуя противницу. Из её глаз текли злые слёзы.

— Что здесь происходит?! — рявкнул Яромир, и люди перед ним расступились.

Душица недовольно дёрнула плечом. Будто не окрик командира услышала, а комара назойливого отгоняла.

Пришлось схватить её за шкирку и хорошенько встряхнуть:

— Хватит! Или мне вас водой разливать?

Душица шмыгнула носом, часто заморгала, словно только сейчас заметила Яромира, и зло выплюнула:

— Всё равно убью эту тварюку!

— Ты же воительница, а не огнепёскин хвост! — Яромир здорово разозлился. — Воительницам негоже нападать на тех, кто не может за себя постоять. За это и под суд пойти можно.

— Её суди, не меня. Она Горностайку уморила!

— Как так?!

— А вот! Насмерть.

— Я предупреждала: не жилец он… — Целительница вытерла разбитый нос рукавом.

— Не отпирайся, змея подколодная! Она его опоила, люди добрые! Я своими глазами видела! — Душица принялась вырываться, но Яромир держал её крепко.

— Это было сонное зелье. Не яд. Хотя дать яд, может, было бы милосерднее, — процедила целительница сквозь зубы.

Она наклонилась, подняла платок, встряхнула и повязала на голову. Её спина выпрямилась, взгляд стал холодным и гордым. Ну чисто царевна. Даже перестаёшь замечать, что платок грязный, а платье разорвано в трёх местах.

— Она врёт. — Душица сплюнула под ноги противнице.

— Дивьи люди не лгут, — напомнил ей Яромир. Ему самому не верилось, что целительница могла убить раненого собственными руками.

— Да. Только эта ведьма — не из дивьих. Её папка из навьих был и мамку снасильничал. Ещё во время прошлой войны.

По толпе пронёсся изумлённый шепоток. Кто-то презрительно фыркнул:

— Полукровка! И как ей только доверили лечить людей?

Другой возразил:

— Захлопни пасть! Эта девчонка моему сыну жизнь спасла.

— Но навья кровь…

— Это язык у тебя навий: такой же злой!

А Душица продолжила кричать:

— Чего вытаращилась, образина?! Думала, никто не знает твою тайну? Как бы не так!

— Это правда? — нахмурился Яромир.

— А если и так, то что? — Голос целительницы прозвучал сухо, но в болотных, слишком тёмных для Дивьего народа глазах, полыхала ярость.

— Возможно, это меняет дело. Или нет. Как знать… — Он в задумчивости поскрёб подбородок.

Ну и задачка… И, как назло, воевода Веледар ещё не прибыл. Может, запереть обеих в острог и оставить всё до приезда старшего? К тому же самого Яромира могут счесть пристрастным. Душица — его подчинённая, Горностай — тоже. «Был», — мысленно поправил себя Яромир. Смерть друга пока не укладывалась в голове. Потом, оставшись один, он будет горевать, пить, может быть, даже плакать. Но сейчас нужно держать лицо. То, что целительница оказалась полукровкой, осложняло всё. Ещё пару дней назад Яромир не думая осудил бы её. Навья кровь дурная, порченая. Но сейчас перед глазами вдруг встало виноватое лицо Радосвета, а в ушах прозвучали его слова: «Кровь не так уж и важна. Главное, чтобы человек был хороший».

Бред, конечно. Но отчего-то запало в душу — не отмахнёшься.

— Расскажи, что ты видела, — обратился Яромир к Душице, и та зачастила:

— Внутрь к брату меня не пустили, а я не будь дура — села возле палатки и полог раздвинула тихонько, чтобы в щёлку посмотреть.

Яромир заметил, что целительница — надо хоть узнать, как её зовут, — вздрогнула, услышав эти слова. Боится, что её обман выйдет наружу? А может, просто ненавидит, когда подсматривают? Не угадаешь.

— Гляжу, а эта гадюка на моего брата внимания не обращает. Не лечит, хотя обещала.

— Я занималась другим раненым, — спокойно пояснила целительница. — Тем, у кого были шансы.

— А потом ещё одним. И ещё. Всё это время мой брат оставался без помощи. — Голос Душицы задрожал. — Потом слышу: застонал Горностаюшка. Стало быть, очнулся. А гадюка к нему подошла, языком поцокала, лицо тряпицей обтёрла — и всё. А потом братик метаться начал, меня звать. Я вбежала, а она меня пинком под зад. Мол, мешаю.

— Ты правда мешала.

— Помолчи, не тебя спрашивают, — поморщился Яромир, и целительница притихла.

В толпе заволновались:

— А энто кто таков? Чаво он раскомандовался?

— А пёс его знает. На вид важный. Наверное, имеет право.

— Это царевича охранник. С ним приехал.

Кто-то презрительно протянул:

— А-а-а, Селезни…

Обидное прозвище Яромиру было знакомо. Так простые царские дружинники называли его отряд. Мол, охранять царевича — работёнка непыльная. Кафтан опять же выдают нарядный. А в настоящей битве пользы — как от селезня яйца. Не дождёшься.

Он обернулся, пытаясь высмотреть насмешника, но в толпе поди разберись, кто чего сморозил.

Неожиданно за Яромира вступился Бесяк. Топнул ногой и прикрикнул:

— Эй, потише там! Ишь, распустили языки. Это, между прочим, самой Северницы брат.

Кто-то ахнул. Кто-то подбросил в воздух шапку, прокричав здравицу, которую пара человек даже подхватили. А Яромиру стало тошно от этих восторгов. Подумаешь, какая заслуга: брат своей сестры! Но он знал, на что идёт, когда выбирал службу. Не будь его рядом, царевичу не поздоровилось бы. Сколько раз Яромир выручал его? Не сосчитать. Да и не надо — ещё не хватало заслугами кичиться.

Целительница глянула на него с сочувствием. А Душица пробурчала себе под нос:

— Сами вы селезни тупоклювые… — И продолжила во всеуслышание: — Слушайте, люди добрые! Ещё не всё вам рассказала про преступления навкины. Гляжу, значит: сон-траву взяла. Да, я знаю, как она выглядит. Бабка моя вечерами заваривала. И всегда говорила: смотри, Душенька, не более одного цветка на плошку, не то вечным сном заснёшь, никто не разбудит. А эта гадина аж восемь цветков положила. Опоила, ручаюсь!

— Не опоила, а облегчила страдания. Агония может длиться много дней. Ты хотела для брата такой участи?

Яромир вздохнул. Это походило на признание. Дело выглядело решённым, но он всё-таки решил уточнить для порядка:

— Если дать человеку зелье из восьми цветков сон-травы, он больше не проснётся. Это так?

Целительница молчала. Наверное, поняла, что сболтнула лишнего. И в этот момент от толпы отделился худой старик. Яромир узнал его: Светозар, главный лекарь. В прошлом старик состоял при царе, но с Ратибором они что-то там не поделили, и Светозара сослали к войскам — подальше от Светелграда. А может, не сослали, может, сам ушёл — Яромир не вникал.

— Восемь цветков сон-травы слишком много для здорового человека. Но мы говорим о тяжело раненном. Если вам интересно моё мнение, юноша, я бы сказал, что действия Огнеславы совершенно оправданы.

Вот, значит, как её зовут: Огнеслава. (Яромир подумал, что громкое имя совсем не подходит целительнице. Где же там огонь? Лёд один да надменность.) Признаться, он испытал некоторое облегчение: после вмешательства Светозара рассудить спор стало намного легче.

— Тем лучше. — Яромир поклонился старику, признавая за ним право свидетельствовать. — Значит, Огнеслава не виновата в смерти моего воина. Душица должна извиниться. Всем спасибо, представление окончено.

Народ послушно начал расходиться.

— Извиниться?! Ни за что! — ахнула воительница. — Яромир, ты же наш старшой. Ты вообще на чьей стороне?

— На стороне справедливости, конечно. Я понимаю, тебе тяжело и больно. Но не вини целительницу. Вини Навь и Кощеевича. — Он старался говорить мягко и участливо, но Душица заботы не оценила.

— Старик просто выгораживает ученицу, — прошипела она.

— Уймись. Светозар не какой-нибудь полукровка, врать не станет.

Старик поклонился, обнял Огнеславу за плечи и увёл к палаткам целителей. Душица попробовала было рыпнуться следом, но Яромир не пустил.

— Значит, ему веришь, а мне — нет? — Она сжала кулаки и выпятила нижнюю губу. Ну, сейчас точно что-нибудь ляпнет, о чём будет потом жалеть. И точно! — Огнепёскин хвост ты, а не командир! Была бы тут Северница, она бы по правде рассудила. А ты… ты её мизинца не стоишь!

Голос у Душицы был звонкий. Яромир сам не понимал, что его больше задело: несправедливые слова подчинённой или то, что её услышали люди?

— Пшла вон… — процедил он сквозь зубы. — Посиди в остроге, подумай над своим поведением.

Душица зло сверкнула глазами и явно хотела ещё что-то сказать, но тут донёсся крик:

— Сестра!

Яромир вздрогнул. Ему показалось, что он слышит голос Горностая. Сердце забилось: а вдруг выжил? Но чуда не случилось. Из-за палаток показался хромающий Соловей, которого вели под руки двое целителей. Подойдя, он обнял Душицу, и та зарылась носом в его плечо. Соловей тронул губами светлую макушку сестры, стал гладить её по спине, а сам сделал знак Яромиру: мол, уйди. И он послушался. Сзади донеслись судорожные всхлипывания. Плакали оба: и Душица, и Соловей. Эти двое да простачок Мох — всё, что осталось от отряда…

Может, воительница права, он и впрямь плохой командир? Во рту стало солоно: Яромир сам не заметил, как прокусил губу до крови. Он больше не злился на Душицу и не хотел посадить её под замок. Всяк по-своему переживает горе. Случись что с Радмилой, он сам повёл бы себя не лучше. Ох, только бы с сестрицей было всё в порядке… Она да царевич — ближе этих двоих у Яромира никого нет.

Мысленно он попросил всех богов хранить Радмилу и Радосвета. Ведь война — злое время. А война во время зимы — ещё злей. А после отправился в свой походный шатёр. Помнится, прежде он фыркал, мол, живём как навьи кочевники, а теперь привык. Даже запах отчего дома подзабыл. Теперь шатёр пах для него домом: овчиной и собачьей шерстью (симаргл Вьюжка любил спать в обнимку с хозяином), терпким дымом и ламповым маслом.

Оставшись один, Яромир налил себе выпить, зажёг свечу и произнёс над пламенем двадцать имён. После небольшой заминки добавил ещё одно: Горностай.

Пойло из кружки обожгло горло, но глаза остались сухими — ни слезинки не пролилось. Может, если бы удалось заплакать, стало бы легче? Но Яромира словно приморозило. А вдруг чары Кощеевича коснулись и его сердца? Нет-нет, с чего бы? Он этого Кощеевича не видел даже, только слыхал, что тот довольно молод. Немногим старше самого Яромира. У-у-у, бессмертная навья сволочь!

Он ударил рукой о стол, разбивая костяшки в кровь. Раз. Другой. Третий. Потом хватил опустевшей кружкой об пол. Та разлетелась в осколки, но этого было мало. Следом за ней Яромир отправил глиняный кувшин, а потом раскидал в стороны лежавшие на столе свитки и замер, тяжело дыша.

Кто знает, что ещё подвернулось бы ему под горячую руку, но тут с улицы донёсся Вьюжкин лай. Радостный, призывный. И мыслей коснулось невысказанное счастье симаргла. К шатру приближался свой. Друг.

Яромиру стало стыдно за беспорядок, и он поспешил выйти навстречу, гадая, кого же там принесло.

Вьюжка радовался не зря. Завидев гостью, Яромир сам чуть не запрыгал от восторга.

— Радмила! — Он сгрёб сестру в могучие объятия. — Слава богам, ты жива! Я так волновался. Мне доложили про колдовской круг. И Кощеевича.

Колени едва не подкосились — напряжение, которого Яромир всё это время не замечал, наконец-то отпустило.

— Я же обещала, что никогда не брошу своего братишку.

Радмиле пришлось встать на цыпочки, чтобы пригладить его волосы. Младший брат давно её перерос и сменил деревянный меч на стальной. Но рядом с ней Яромир порой чувствовал себя ребёнком. А вот и слёзы пришли, когда их уже не ждали. Пришлось смущённо вытирать лицо рукавом рубахи, но Радмила не осуждала.

— Я здесь. Рядом. Всё хорошо.

Вьюжка пританцовывал рядом и лизал ладони то Яромиру, то его сестре. Ну конечно, он же тоже член семьи.

— Скажи, что тебе удалось пленить Кощеевича! Это была бы лучшая новость за сегодня.

— Увы, не в этот раз, — помрачнела Радмила. — Радосвет у тебя?

— Уехал ещё днём.

— Куда?

— В Светел град к отцу.

— То-то я смотрю, в его шатре темно…

Яромиру стало немного обидно. Выходит, сестра в первую очередь к Радосвету помчалась и только потом к родному брату. Пришлось мотнуть головой, прогоняя глупые мысли.

— А что случилось-то?

— Беда… Кощеевич пленил Весьмира. Выкуп просит. Ну то есть ещё нет, но непременно попросит, А я боюсь… — Радмила огляделась по сторонам и предложила: — Так. Пойдём-ка лучше внутрь.

Они вошли в шатёр, а Вьюжка остался снаружи, мысленно сообщив хозяину: «Я посторожу». Симарглы всё понимают. Порой даже лучше людей.

Яромир приготовился к нагоняю: сейчас сестра увидит беспорядок, заохает, начнёт его журить. Но Радмила не сказала ни слова. Судя по хрустнувшему под её сапогом осколку, даже не заметила, что что-то не так.

— Не стоит говорить там, где нас могут услышать.

— Понимаю, — кивнул Яромир. — Царь Ратибор может не захотеть платить.

— Он не любит Весьмира, ты же знаешь. Скорее, терпит. Потому что тот полезен в сражениях.

— Так война ещё не закончена, — пожал плечами Яромир. — Наш царь порой э-э-э… излишне придирчив, но он всё-таки не дурак, чтобы разбрасываться могущественными союзниками.

— Не уверена, что он до сих пор считает Весьмира союзником. — Радмила понизила голос до шёпота. — Знаешь, в прошлый раз, когда я была в Светелграде с донесением, я получила приказ. Личный.

— О, это большая честь!

— И ответственность, да-да, знаю. Вот только приказ был следить за Весьмиром. Царь его подозревает.

— В чём?

— Да во всём подряд. Ты же знаешь, какой он… Эх! — махнула рукой девушка. — Вот я и подумала сперва-наперво к Радосвету обратиться. Чтобы он перед отцом замолвил словечко за Весьмира. Чародей нам нужен. Без него эту войну точно не выиграть.

— Знаешь, у Радосвета с царём последнее время тоже разлад. — Яромир поднял перевёрнутый табурет, отряхнул его и предложил сестре присесть. — Хочешь чаю горячего?

Он только сейчас заметил, что Радмила зябко кутается в плащ с меховым подбоем, а губы у неё аж посинели от холода. Дождавшись кивка, он развернул вышитую салфетку-самобранку. На ней появились две дымящиеся чашки и блюдечко с малиновым вареньем и парой небольших деревянных ложечек. Немного уюта посреди вечной разрухи и холода. Такой стала их жизнь, когда Кощеевич вморозил родителей в колдовской лёд. Всё разделилось на «до» и «после».

— Они отец с сыном. Помирятся. — Радмила отхлебнула чаю и затрясла головой. — Ух, горячо!

— Хочется верить. Но царь очень недоволен. Так что сперва Радосвета ждёт суровая взбучка.

— Один из нас должен поехать за ним! Если выехать с утра, можно успеть нагнать его в дороге.

Яромир хорошо знал этот тон. Он означал, что сестра уже всё решила, спорить с ней бесполезно. Но всё равно всякий раз спорил.

— Ты не можешь оставить лагерь. Не сейчас, когда войска Кощеевича так близко. Ты же Северница! Одно твоё присутствие воодушевляет людей.

— Тогда поезжай ты.

— Я тоже не могу. Мне велено встретить нового воеводу. Слыхала, что Веледара назначили?

— Слыхала. И совсем этому не рада.

— Вот и ребята Баламута тоже не рады. Уеду — начнутся раздоры меж своими. Этого нельзя допустить.

— Я могу за ними присмотреть. — Радмила отставила чашку. Между её бровей залегла упрямая складка, делавшая девушку похожей на мать.

— Спасибо, но это моя забота.

— Пока мы тут с тобой препираемся, Весьмир в плену у Кощеевича сидит. Думаешь, его там вареньем кормят? — фыркнула сестра, зачерпывая малину ложечкой. — Коли не хочешь ехать сам, пошли кого-нибудь из своего отряда. Кому и ты, и Радосвет доверяете?

— Таких нет. — Ком снова подступил к горлу.

Из тех, кто остался, Душица наказана за своенравие. Её братья ранены. Да и не стал бы Яромир сейчас с ними связываться. Что Мох, что Соловей сестре в рот смотрят. Что она скажет, то и делают. «Прям как я», — мелькнула в голове жгучая, как горчичное семя, мысль.

— Тогда пускай решает судьба. — Радмила порылась в поясном кошеле и добыла серебряную монетку. — Кинем жребий, брат!

Яромир всё ещё сомневался. Судьба ведь не всегда бывает благосклонна. Может, не стоит её искушать? Он открыл рот, чтобы возразить, как вдруг снаружи громко и протяжно взвыл Вьюжка.

— Я пойду посмотрю, что там.

Спасибо симарглу, дал повод ускользнуть. Яромир откинул полог шатра, вгляделся в ночную темноту и обомлел. Перед ним стоял Горностай собственной персоной.

— Здрав будь, старшой. Звал?

Глава шестая В навьем плену

Май был, как всегда, недоволен. Всю дорогу ворчал: мол, ты правда собираешься везти в наш лагерь этого подлеца? — и кивал на Весьмира. Дивий чародей сидел позади Лиса, беззаботно болтал ногами и мурлыкал под нос песенку. Княжич самолично связал пленника, заставил сесть на Шторм-коня задом наперёд, ещё и руки к седлу прикрутил для верности, а Весьмиру всё было нипочём. Ишь лыбится, будто на пирушку собрался. Только в самом начале пути уточнил:

— Зачем это всё? Я же по своей воле сдался.

Но Лис шикнул на него, и чародей умолк.

На ворчащего Мая тоже можно было шикнуть, но ссориться не хотелось: ведь только благодаря хитрости советника им удалось выкрутиться из весьма щекотливой ситуации. А Лис даже не поблагодарил его. Ладно, ещё успеется…

Эх, вот бы сейчас взмыть в небеса и посмотреть, как Весьмир в штаны наложит! Или нет? Княжич припомнил, что именно Весьмир ему Шторм-коня и вернул. Значит, полётами его не удивишь. Да и лошадка Мая летать не умеет. А бросать друга посреди дороги, где может быть дивья засада или просто разбойники, — не след.

— Подумаешь, пленника в лагерь привести! Эка тайна. — Лис поплотнее закутался в плащ: начиналась метель. — Сегодня мы здесь, завтра там. Да и наш приятель никуда не денется, я его связал крепко.

— Твоя воля, княже. — Май замолчал.

Надулся, значит. Или почудилось. В последнее время Лису часто казалось, что подданные его осуждают. Может, оттого что он сам себя винил. Война затягивалась, конца-края ей было не видно, а сил оставалось всё меньше.

— Надеюсь, ты не станешь ему доверять? Помнишь, что он в прошлый раз натворил?

Ага, всё-таки почудилось.

— Ещё как помню. Он же меня убил. Второй раз я ему не позволю.

— Сейчас мне от тебя другое нужно, — отозвался сзади Весьмир. Уж помолчал бы, когда не спрашивают.

Лис, прищурившись, глянул на клонившееся к закату солнце, и тут ему в голову пришла идея:

— Май, если беспокоишься, давай поступим так. Веди переговоры. Я буду присутствовать, а ты — решать.

Советник, похоже, не поверил своим ушам:

— Весьма великодушно.

— Ага. Я вообще великодушный и щедрый правитель. Ты не знал?

— Запамятовал, знаешь ли. На войне не до щедрости.

— А до войны?

— До войны ты был мёртв в течение шестнадцати зим, и изображать великодушного правителя пришлось мне, — фыркнул Май, пришпоривая лошадку. Угнаться за Шторм-конём даже по земле, а не по воздуху было не так-то просто.

— Только не говори, что тебе понравилось! — хохотнул Весьмир.

Он явно не ожидал, что в ответ советник скривится:

— По правде говоря, не очень. Сплошные хлопоты. Справедливый суд верши, за людей отвечай… Оно мне надо?

— Повезло тебе с другом. — Весьмир откинулся на спину Лиса. — Мало есть людей, которые, узнав вкус власти, добровольно от неё откажутся.

— Сам знаю! — Лис не удержался, ткнул чародея локтем в бок, чтобы не умничал.

А Май вдруг тряхнул головой, как норовистый конёк:

— Я согласен, княже. Но если моё решение тебе не понравится, — не обессудь. И не чини препятствий.

— Как скажешь, так и поступим — я от своего слова не откажусь. Только обещай, что сначала всё-таки выслушаешь Весьмира.

— Своевременное условие, — усмехнулся Май. — Я как раз хотел бросить его прямо здесь. И пусть бы топал до своих, как захочет.

— Спасибо, что хоть в снег, а не в дёготь и перья, — буркнул Весьмир из-под капюшона.

Май в ответ сверкнул глазами:

— Идея хороша. Возьму на заметку, раз уж твоя судьба теперь в моих руках, чародей.

— Ах, если бы только моя… — вздохнул пленник. — Это судьба всей Диви и Нави, приятель. Так что постарайся принять мудрое решение.

— Пока я считаю достаточно мудрым завязать тебе глаза, чтобы ты не запомнил дорогу.

— Тряпицу одолжить? — Весьмир скалился, что твоя огнепёска.

Так, слово за слово, они добрались до лагеря как раз к наступлению темноты. Там Лис велел слугам подавать ужин, да погорячее, целителям приказал немного подлатать пленника, а сам повёл Шторма в стойло (конюхи боялись подходить к норовистому жеребцу). Расседлав коня, княжич накормил его половинкой молодильного яблока. И тут его осенило: так вот что надо будет попросить у царя Ратибора в обмен на пленника! Зима зимой, а у этого жадины наверняка в закромах запас с прошлых урожаев. Тогда Шторм будет доволен и не придётся на другого скакуна пересаживаться.

С этой мыслью Лис вошёл в шатёр, где его ждали Май с Весьмиром, и, подув на озябшие пальцы, спросил:

— Как думаешь, сколько ты стоишь в молодильных яблоках по мнению Ратибора?

Чародей показал два пальца.

— Две сотни? — жадно потёр ладони княжич.

— Два яблока. Или, скорее, огрызка. Царь меня не слишком жалует, увы.

— Наверное, чует, что ты против него замышляешь. — Лис откинулся на подушки и запустил руку в вазочку с сушёными ягодами (и пусть утрутся все, кто считает, что начинать нужно с супа!).

Весьмир устроился прямо на наваленных возле очага шкурах. Сидел уже без рубахи, зато в бинтах и невозмутимо черпал баранью похлёбку с таким видом, словно находился на пирушке, а не на допросе.

Май передвинул на столе подсвечник так, чтобы пламя осветило худое лицо пленника.

— Ну, говори. И постарайся быть убедительным. Или ты сюда пожрать пришёл?

— Не настолько в Дивьем царстве голодно, чтобы я в Навь поужинать напрашивался, — улыбнулся чародей. — Что именно ты хочешь узнать?

— Ответь, в чём для нас ценность заложника, за которого и целого яблока не дадут?

— Ты, советник, не ёрничай. Дело-то серьёзное. Царь наш, как бы это сказать помягче… умом тронулся.

— Давненько уж, — не удержался княжич и, получив в ответ два укоризненных взгляда, потянулся за ложкой. — Всё, молчу-молчу, не перебиваю, ем супчик.

— Я не шучу, Ратибор безумен. — Весьмир повернулся, чтобы поставить пустую тарелку позади себя, и Лис присвистнул: ого! Кому-то здорово досталось. Вся спина чародея была исполосована. Но, присмотревшись, княжич понял, что рубцы не сегодняшние, а где-то с седмицу назад полученные. Одни поджившие, другие всё ещё воспалённые. От плетей такие бывают.

— Царь подозревает всех и вся, — продолжил Весьмир. — Его пищу пробуют. Все обереги проверяются. Стража ходит за ним повсюду — даже в покои царицы. Всех несогласных жестоко наказывают. Кого на правёж, кого в темницу. Иных вообще вешают. Вот и меня в заговорщики записали. Только хотите верьте, хотите нет — я ни о чём таком тогда не помышлял. Мы с Ратибором часто ссорились, потому что я указывал ему на ошибки. Несколько раз царь выгонял меня, а потом возвращал обратно — потому что кто ещё ему правду скажет? Но теперь Ратибору не нужна правда, а нужны те, кто будут в рот смотреть да в ножки кланяться.

— Обидели чародеюшку. — Улыбка Мая стала похожа на змеиную. — Ты поэтому решил переметнуться?

— Я сторону не меняю! — вспыхнул Весьмир. — Дивь — моя родина, ею и останется. Но Ратибор — не Дивь, а её погибель.

— В общем, ничего нового. — Май зевнул так заразительно, что Лису тоже захотелось. — Думаешь, у нас нет осведомителей при дворе Ратибора?

— Думаю, есть. Но мне найдётся чем удивить вас обоих. Помните, как помер прошлый царь?

— Лично не присутствовали. — Княжич ущипнул себя за щёку. После сытного ужина его начало клонить в сон.

Разумеется, помнить они не могли. Отец Ратибора — как же его?… Радогост, что ли? — умер, когда не то что самого Лиса, а даже его матушки на свете не было.

— Много лет назад юный царевич Ратибор убил своего отца, царя Радогоста. Чего не сделаешь, когда хочется править, а папа не даёт. Правда, княжич? — Весьмир прищурился. На что это он намекает, гад?

Лис едва сдержался, чтобы не запустить в чародея опустевшей вазочкой.

— Меня с ним не равняй. Кощей — совсем другое дело. Да, я помогал, но убили его вы с Отрадой Гордеевной. И только поэтому я с тобой сейчас разговариваю, а не мастерю чашу из твоего черепа, ясно?

— Не хотел тебя оскорбить, — миролюбиво поклонился пленник. — Просто думал: кому, как не тебе, понять чувства Ратибора? У прежних дивьих царей характер был, честно скажем, не мёд.

— Думаешь, царевич Радосвет собирается продолжить семейную традицию? — Май покачал головой.

— Я очень удивлён, но нет. Радосвет — добрый юноша. Немного наивный, но этот недостаток с возрастом проходит. — Чародей смотрел не на собеседников, а на прогорающие в очаге угли, будто вспоминая что-то. А может, кого-то. — К сожалению, Ратибор уверен в обратном. А поскольку его безумие с каждым днём усугубляется, боюсь, царевич в большой опасности. Он может стать хорошим правителем. Но не доживёт до этого светлого дня, если ему не помочь.

— Теперь всё ясно. Ты перечил царю, тот озлился, велел отлупить тебя плетьми, и тогда ты решил сделать ставку на царевича. Разумно. А мы-то тут при чём? — Май со скучающим видом изучал резьбу на своей трости.

— Да ему с Ратибором без нас не справиться! — хохотнул Лис.

Он ожидал, что Весьмир возмутится, но тот, не поднимая взгляда, кивнул:

— Чистая правда: не справлюсь. Зато с вашей помощью… Надеюсь, мне не нужно объяснять, что новый царь может подписать мировую и отдать перстень? Я уже говорил и повторю снова: Радосвет — шанс для всех нас. Мне наплевать на Ратибора, но не наплевать на Дивье царство. И на Василису,

— И каков план? — Кажется, Май заинтересовался. Лицо его так и осталось скучающим, но во взгляде появился огонёк. — Дай угадаю: ты всё перепробовал и мы твоя последняя надежда?

Весьмир вздохнул:

— Сперва я думал обставить гибель царя как несчастный случай. Именно так поступил Ратибор со своим отцом. В те времена близ Светелграда завелся волк-людоед. Нападал не на овец, а на пастухов, их детишек и девиц, что пошли по ягоды-грибы. На ропот простого народа никто не обращал внимания, но однажды волк украл дочку кого-то из бояр. Зверя тут же прозвали Людовором и объявили на него охоту. И вот в один прекрасный день царевич Ратибор сообщил отцу, что найдена Людоворова берлога, и предложил царю самому поучаствовать в поимке лесной твари. Мол, загонщики всё устроят, останется лишь сделать выстрел. Радогост был трусоват, но всегда жаждал совершить подвиг. Конечно, он ухватился за эту возможность. Похвалялся, что попадёт волчаре в глаз с пятидесяти шагов. К его несчастью, Людовор оказался волколаком, а в колчане у царя, как назло, не оказалось ни одной стрелы с серебряным наконечником. Так и не совершил Радогост подвига.

— Печальная история, — сухо заметил Май. — Я так понимаю, сам Ратибор с тех пор на охоту не ходит?

Лис глянул на советника с тревогой. Того ведь тоже на охоте подставили, калекой сделали. Но Май держался. Только его лицо и вся фигура казались окаменевшими.

— В последнее время царь не покидает столицу, — подтвердил Весьмир. — Он и раньше был осторожен, а теперь особенно.

— А что насчёт небольшого бунта? Наверняка же есть недовольные.

— Я тоже об этом думал. Но не выйдет. Недовольных хватает, но на площадь никто не выйдет. Охрана у царя шибко борзая.

Май отложил трость в сторону. Теперь он не скрывал заинтересованности:

— А тебя-то к царю пускают? Пошёл бы да вдарил чарами. Ты, я слышал, колдун сильный. Что тебе та охрана? Они и пикнуть не успеют, а от Ратибора кучка пепла останется.

Май смотрел на Весьмира неотрывно, словно хотел прожечь в нём дыру. Пленник чувствовал себя неуютно, и Лис его понимал. Если советнику что-то было нужно, он впивался, как репей.

— Жить хочется, — развёл руками дивий чародей. — Когда я за Кощеевой смертью ходил, уж не чаял выбраться. Долго потом не мог поверить, что жив остался. Вот и решил, что буду ценить этот подарок судьбы, не бросаться во все тяжкие, а сперва думать головой. Насчёт Ратибора есть идея получше. Я знаю, что ты, Лис, тайком бывал в Светелграде. Тебе нужно будет отправиться туда снова, и…

— Ни за что! — Лис вытянулся, как струна, аж спину свело от напряжения.

— Никак у тебя, княже, ум отрос? — поднял бровь Май.

Его изумление было понятным, ведь прежде Лис рвался в дивью столицу, а его отговаривали: мол, это же чистой воды самоубийство.

— Вертопляс сказал, что не полетит, а без него я не могу.

Княжич сказал правду. Но не всю. И Май это прекрасно понял.

Весьмира отказ ничуть не смутил, он задумался всего на мгновение, потом хлопнул в ладоши:

— Значит, меняем план! Нужно выманить царя из Светелграда. Так даже лучше. Чары Защитницы Лады всё ещё сильны, не все заклятия в столице работают как положено. Вы, наверное, слышали, как однажды у нас разгорелся огонь из-за противопожарных чар? Прелюбопытнейший был случай…

Чародей всё говорил и говорил. То травил байки, то спохватывался и вспоминал о деле. А Лис опять принялся клевать носом. Сначала мимо ушей стали пролетать слова, потом — целые фразы. Сколько он уже не спал? Три дня или четыре? А сколько времени они провели в колдовском круге? Немудрено, что на мягких подушках после еды его разморило. Он крепился до последнего, но всё-таки уснул, а когда проснулся, уже светало. Весьмира нигде не было. У изголовья княжеского футона сидел Май. Он задумчиво смотрел сквозь полог шатра на разгорающееся на востоке зарево.

Княжич приподнялся на локте:

— Где чародей?

— Спит.

— А ты чего не спишь?

— Думаю.

— Что-то решил уже?

— Говорю же: думаю. — Май ссутулился, словно ноша на его плечах была слишком тяжёлой. — Признавайся: почему ты отказался лететь в Светелград? В последний раз, помнится, Вертопляс не возражал. Наоборот. Раскаркался: ур-ра, пр-риключение!

Вот этого вопроса-то Лис и боялся. И как теперь выкручиваться?

— Ну он же ворона. Ещё и вещун. Сам знаешь, у них по семь пятниц на седмице.

Смешок получился неловким, и Май не обманулся:

— Лис, а если честно?

— Вот зачем ты такой проницательный?

— Работа такая. Он опять что-то напророчил? Что-то плохое?

Тут, хочешь не хочешь, пришлось признаваться:

— Говорит, видел мою смерть. Будто бы я сражаюсь на улицах Светелграда, и тут бац — горыныч. — Княжич содрогнулся, очень уж он боялся змей, больших и малых. — Огнём дохнул, и всё. Лежу я на башенке мёртвый, бездыханный. И все меня оплакивают.

— Ерунда! — отмахнулся советник. — Ты же бессмертный, помнишь? Тебя даже горынычево пламя не возьмёт.

— Но Вертопляс ещё ни разу не ошибался.

Лис рывком сел и нащупал венец — тот по-прежнему был на голове. Не просто украшение, мощный оберег, который княжич носил не снимая.

— Да. Но всякий раз ты оставался жив.

— На этот раз всё будет взаправду. Он уверен. Так прямо и сказал мне: «В Светелгр-рад — ни ногой».

Май уронил голову на руки и взъерошил выбившиеся из хвоста пряди.

— Ладно. Кто я такой, чтобы не верить вещуну… Знаешь, я тут и так и сяк прикидываю. Похоже, Весьмир дело говорит.

— И тебе это не нравится…

— Ха! Это ещё слабо сказано!

— Мне тоже. Но без Ратибора всем станет легче. Волчонок юн и неопытен, Весьмир наверняка думает, что сможет вить из него верёвки.

— А сможет? — поднял голову советник.

— Не знаю. Да и какая разница? Важно, что царевич передо мной в долгу. Помнишь, я тебе рассказывал? Этот дурачок в детстве в Навь попал. На снег посмотреть хотел. — Лис не удержался от горького смешка. Теперь, во время вечной зимы, насмотрелся небось до тошноты. — Матушка его от Кощея спрятала, а я помог вернуться домой.

— Добрый ты…

— Вот и нет! Я бы и пальцем о палец не ударил, это матушка попросила. А царевич ей слово дал: дескать, вырасту и спасу тебя, Василиса, из плена Кощеева.

— Какой хороший мальчик, — улыбнулся Май.

— Ой, я так смеялся тогда! Думал, мальчишка в неё втюрился.

— Если так, это нам будет только на руку. Свяжись с Энхэ, княже. Нам понадобится свой человек в Диви, чтобы выманить царя из Светелграда.

Княжич кивнул:

— После завтрака отправлю птичку-весточку. К вечеру долетит.

Энхэ ни разу не подводил их. За полтора десятка лет, проведённых в Дивьем царстве, навий соглядатай дослужился до сотника и был у Ратибора на хорошем счету.

— Нет, отправь сейчас.

— Ишь прицепился, репей! — проворчал Лис, но перечить не стал.

Вытащил из сундука солому, скрутил пташку и оживил заклинанием.

— Слушай и запоминай. — Весточка подняла головку, глянула внимательными глазками-бусинками, и княжич, изменив голос до высокого девичьего, выдал: — Завтра на закате навести меня, красавчик.

Это была условная фраза. Энхэ поймёт, что надо выехать за стены Светелграда, чтобы не попасть под защитные чары Лады, а потом они свяжутся с помощью навьего зеркала. Если же птичку перехватят, то решат, что послание отправила влюблённая девица.

Птичка вспорхнула с ладони, вылетела из шатра и вскоре превратилась в точку в воспалённом небе. «Какая странная заря…» — подумал Лис. А мгновение спустя понял: нет, не заря. Над заснеженной степью полыхал пожар. Кажется, где-то в той стороне милях в трёх-четырёх находилось мирное навье стойбище?

— Проклятье! — Май вскочил на ноги, пошатнулся, но устоял.

В глазах советника загорелось торжество, но Лис на эти трюки не купился:

— Оставайся в лагере. Это приказ.

— Но я уже могу без трости! Позволь, княже!

— Следи за Весьмиром, чтобы не натворил чего-нибудь исподтишка. — Лис на ходу натягивал сапоги. — Я сам разберусь.

Глава седьмая Запах беды

Глупая надежда мелькнула, терзая сердце, — и пропала. Всего на миг Яромиру показалось, что это пришёл прежний Горностай — живой и здоровый.

— Радмила, нет! — крикнул он, но было поздно. Сестра уже шагнула к покойнику с улыбкой на устах. А Яромир запоздало понял: она же не знает, что Горностайка мёртв! А он не предупредил, ох, дурак! Но ничто не предвещало, что друг восстанет из могилы. Его ещё не хоронили даже…

Мертвяк, хищно улыбаясь, сгрёб Радмилу в объятия и приставил к её горлу острый коготь — весь в земле.

— Здравствуй, Северница.

В неровном свете луны Радмила наконец разглядела его раны, торчащие кости и пятна разложения на коже. Она не изменилась в лице, только побледнела:

— А тебе, как я вижу, здравия желать поздно. Мне очень жаль, Горностай.

— А уж мне-то как жаль! — Мертвяк скривился, будто собирался заплакать.

— Отпусти её, — сказал Яромир спокойно, но настойчиво. Он надеялся, что былые привычки сработают, и Горностай выполнит приказ своего командира, но ошибся.

— И не подумаю. — Землистый палец описывал круги по белоснежной шее, и Радмила брезгливо оттопырила нижнюю губу.

— Зачем ты пришёл? — Яромир наставил остриё клинка на бывшего друга.

Ударить будет легко. Надо лишь убедить себя, что это уже не Горностай, а злая сила в его обличье.

— Свататься.

Такого ответа от мертвяка Яромир не ждал, даже меч в руке дрогнул.

— Что-о?!

— Что слышал. — Когда-то звонкий голос весельчака Горностайки после смерти стал сварливым, как у старого деда. — Дельце, вишь, осталось неоконченное. Думал: как споймаем Кощеича, наберусь храбрости да попрошу у старшого руки его сестрицы.

— А меня ты спросил?! — возмутилась Радмила.

Яромир видел, что её пальцы сжались на серебряной монете — той самой, которую она вытащила из кошеля, чтобы бросить жребий. Теперь он видел, что край монеты был заточен. Яромир поймал взгляд сестры и мотнул головой: не вздумай. Слишком опасно. Вспорет острый коготь нежную кожу, просочится скверна в кровь — и всё. Верная смерть, если не хуже. Почему одни из могил встают, а другие нет — одним чародеям ведомо.

Но разве бурю-Северницу упредишь взглядом?…

— Я сама решаю, за кого мне замуж идти!

Мертвяк озадаченно перевёл взгляд с Яромира на Радмилу, но в следующее мгновение улыбнулся:

— Так даже лучше. Пойдёшь за меня, душа моя?

— Но ты же умер. Мёртвые не женятся. — Лицо Радмилы казалось окаменевшим: ни один мускул не дрогнул.

— Вам, живым, неведомо, что за гранью творится. А я хочу — и женюсь, — усмехнулся Горностайка. — Не зря же в песнях поётся: любовь побеждает всё. Ради тебя я сражался, с твоим именем на устах умер, значит, и в посмертии не оставлю. Потому что люблю тебя больше жизни. Сама Курносая прониклась — посвататься отпустила.

Яромир, наверное, был бы тронут его речами, если бы не острый коготь, готовый впиться в горло сестры. Сердце билось часто, как после бега, на лбу, несмотря на холодную ночь, выступил пот. О чувствах ратного друга к Радмиле он знать не знал. Ежу понятно, почему тот молчал: не ровней была ему гордая Северница. Разве что… Если бы Горностай совершил великий подвиг. Ведь герою можно хоть царевну в жёны! Жаль, что уже не совершит…

— А чего ж ты сватовство так долго откладывал, дорогой? — вдруг потеплел голос Радмилы. — Никак сперва впечатлить меня хотел делом ратным?

— Истинно так. Думал, вот Кощеича схвачу самолично, и…

— Так не схватил же покамест. — Девушка попыталась отстраниться, но покойник зарычал.

— Нет у меня времени ждать, Радмилушка. Коли не согласишься стать моей до третьих петухов, век мне покоя не видать. Таков наш с Курносой уговор.

— А коли соглашусь? Неужели она тебя отпустит назад в мир живых?

— Не отпустит. Да я и сам не хочу. За гранью нет ни боли, ни горестей. Тяжко я умирал, родная. Задыхался, плакал, кричал от муки, пока рыжая целительница мои страдания не облегчила. Не хочу снова такое пережить. И никому не пожелаю. Тебя от подобной участи спасу.

— Убьёшь, что ли? — буднично спросила Радмила.

Яромир поражался её выдержке. Ему самому сейчас хотелось заорать от ужаса, но он до боли стискивал рукоять меча и ждал. А ну как мертвяк откроется и даст себя ударить? Но поднимется ли рука на друга? Это ещё предстояло выяснить.

— Ты не понимаешь: это не смерть, хоть и не совсем жизнь. Но главное, что мы будем вместе. Только ты и я — целую вечность.

— Ладно, я согласна.

Яромир сдавленно охнул. Боги, что она несёт?! Горностайка просиял и начал медленно склоняться к лицу Радмилы. Яромир содрогнулся: наверняка дыхание у мертвеца зловонное. Хотелось зажмуриться, только бы не видеть этот жуткий поцелуй.

Но Радмила в последний момент отвернулась. Посиневшие губы клюнули её в щёку, и Горностайка разочарованно проворчал:

— В игры со мной играешь?

— Не спеши, друг сердечный. Хоть времечка и мало, но о приличиях забывать не след. Лобызаться будем после свадьбы. А пока… Не думал же ты, что к Севернице как к обычной девице сватаются? Испытать мне тебя надобно. Докажи, что достоин.

— Ради тебя — всё что угодно! — Мертвяк стукнул себя кулаком в грудь и ослабил хватку.

В этот миг, пожалуй, стоило рубануть, но Яромир всё ещё опасался навредить сестре и мысленно молил её: ну хоть на шажок отойди, родная. Хоть на полшажочка.

— Возьми Кощеича в полон да приведи ко мне, как хотел! — повелела Радмила, притопнув ногой.

— Шутить изволишь? — нахмурился Горностай. — Он меня уже убил однажды.

— Тогда чего тебе бояться? Ты ж мёртвый. Почитай, бессмертному ровня. К тому же подобраться теперь будет легче. В его воинстве полно упырей да злыдней. Ещё одного мертвяка никто не заподозрит. Совершишь подвиг великий — война закончится, и я стану твоей.

— Справедливы твои речи. — Горностайка тряхнул кудрями привычно и смешно, как при жизни. — Раз сватовство моё успешным оказалось, значит, условие Курносой я выполнил, выторговал себе отсрочку. Теперь твоё желание исполню — тут и свадебку сыграем. Берегись, Кощеич!

Шатающейся походкой он побрёл прочь. Яромир понял: сейчас или никогда. Он занёс меч и набрал в грудь воздуха, чтобы окликнуть Горностайку, — не рубить же его в спину, — но Радмила перехватила его запястье.

— Не смей!

— Спятила?! — Яромир вырвал руку, но время было упущено, и мертвяк растворился в ночной тени.

Северница толкнула брата в грудь:

— Какого лешего ты меня не предупредил?!

— Прости…

Упрёк достиг цели, кольнул в самое сердце.

— Стоял, молчал. А напоследок, ишь ты, опомнился! — бушевала сестра. — Правильно мать говорила: телок ты ясноглазый, неразумный. Куда тебе Буредаровыми воинами управлять, когда ты с одним мертвяком сладить не смог?

— Вообще-то ты мне только что помешала, — скрипнул зубами Яромир. — Что ты наделала, Радмила!

— А что я наделала? Помощника нашла верного. Такого, который в самом деле до Лютогора добраться сможет.

— Но какой ценой! — Яромир тоже сорвался на крик. — Ты же с мёртвым обручилась!

С сестрой они ссорились нечасто, но если уж ссорились, то всегда громко и яростно.

— Ради нашей победы да мести за матушку с батюшкой я даже с боровом паршивым обручиться готова! Ты этого Лютогора встречал? Нет? Вот то-то! А я его своими глазами видела. В одном колдовском круге с ним давеча побывала. Он Весьмира одной левой сделал. Так что не тебе указывать, что мне делать, Селезень!

А вот это было совсем горько.

— Нет больше никаких Селезней, — помертвевшим голосом сказал Яромир. — Погиб мой отряд. Только Душица, Мох да Соловей остались.

— Прости! — Радмила вцепилась ему в плечи и тряхнула, отчаянно заглядывая в лицо. — Не отворачивайся. Я не знала. Не знала, слышишь!

Оставалось только сглотнуть горечь и кивнуть. Они обнялись.

— Зря ты это затеяла. — Яромир прижал сестру к сердцу.

— Если Горностай не справится, я ничем не рискую, — нарочито беззаботно отмахнулась она. — А коли справится… Не забывай, я чародейка хоть куда. Выкручусь.

Яромир вздохнул. Помимо беспокойства за сестру, его мучило кое-что ещё. Прежде дивьи люди никогда не прибегали к помощи покойников. Ведь те издавна считались пособниками Нави.

— Не уподобляемся ли мы Кощеевичу, поступая таким образом? Горностай был моим другом. И ты его знала. Разве можно допустить, чтобы его посмертие…

— Рази врага его же оружием! — перебила Северница. — Что же до Горностайки — я уверена, если бы мы спросили его ещё живого и здорового: «Пожертвуешь ли ты собой ради мира?» — он бы не раздумывая ответил «да». Как и я. Как и ты. Мы должны как можно скорее закончить эту войну, братец. Люди достаточно настрадались.

И Яромиру только и осталось, что кивнуть:

— Надеюсь, ты права.

А Радмила подбросила монетку и поймала на ладонь. Они с детства так делали: «волк или решка»? На этот раз выпал волк.

— Вот тебе и знак судьбы. Поезжай в столицу, Мир. Пусть отряда больше нет, но царевич всё ещё в тебе нуждается. А там, глядишь, рекрутов наберёшь…

И Яромир подумал: кто он такой, чтобы спорить с судьбой?

* * *

По такой погоде до Светелграда можно было ехать долго, да не доехать вовсе. То снег, то дождь, то всё вместе. Дороги превратились в вязкую жижу. В этом Яромиру виделся злой умысел Кощеевича. Наверняка дружки-соглядатаи ему уже доложили, что дивьи ждут прибытия нового воеводы. А чем дольше войско пробудет обезглавленным, тем более лёгкой добычей может стать. Ох, зря царь Ратибор задерживается в столице! Ещё и Радосвета к себе призвал, когда ситуация и без того шаткая…

Прежде Яромиру и в голову не пришло бы осуждать царя. Как можно? Но теперь такие мысли приходили в голову всё чаще, и привкус у них был полынный. Потому что шли годы, но ничего не менялось. Они по уши увязли в этой войне, привыкли к запаху гари сожжённых деревень, пронизывающему холоду и слезам сирот. Наверное, в Дивьем царстве не было семьи, которой не довелось бы хоронить близких. Уже народились дети, что никогда не видели лета, не знали мирной жизни. Они быстро откладывали деревянные мечи и брались за настоящие. Яромир сам видел, как после битв отроки и отроковицы сновали по полю брани спокойно и деловито, словно куры по родному подворью, чтобы отыскать раненых среди павших, а заодно собрать выпущенные в молоко стрелы. В целительских шатрах работала совсем малышня. Таким бы в куклы играть, а не таскать воду, толочь снадобья и рвать ткань на бинты. Царю хорошо: сидит себе в столице и ничего этого не видит. Нужен кто-то, кто откроет ему глаза, заставит встряхнуться. Яромир надеялся, что у Радосвета получится. Потому что есть на белом свете вещи, к которым невозможно привыкнуть, которые нельзя забыть и простить.

Царевич отца побаивался — это Яромиру тоже было известно. Но он верил, что Радосвет сдюжит, особенно если лучший друг молчаливой поддержкой встанет за плечом. Главное — не сорваться, не высказать царю всё, что накипело. Подобной дерзости Ратибор не потерпит даже от сына Защитницы Лады.

Яромир вздохнул и похлопал по холке Вьюжку. Хорошо, что у него есть верный симаргл — можно быстро домчать до Светелграда по воздуху, а не месить грязь копытами коня.

«Я должен лететь быстрее?» — прозвучало в голове. Симаргл и его человек общались мысленно.

— Если сумеешь. Только не загони себя.

«Ты грустный, Яр. У тебя плохое предчувствие?»

Яромир вдруг понял, что Вьюжка прав. Его терзали не только невесёлые мысли о войне. Было что-то ещё. Словно воздух стал слишком тяжёлым и давил на плечи. Чародеи-вещуны говорили, что у беды особенный запах. Яромир ещё в детстве пытался его почуять, но тщетно. Порой ему даже казалось, что вот же он: сладковатый аромат. Приторный, душный. Но это была всего лишь игра воображения. В ту ночь, когда мать и отец стараниями Кощеевича обратились в синий лёд, он не ждал беды. Был самый обычный день. И ничем подозрительным не пахло.

— Ты же знаешь, у меня нет дара предвидения. Вот у мамы был… и то не помогло.

«Знаю. — Симаргл смешно фыркнул — поди, снежинка в нос попала. — Но предчувствие не спрашивает. Оно или есть, или нет».

— Мне кажется, что-то меняется. — Яромир в задумчивости смотрел на проносящиеся внизу заснеженные поля, кое-где с тёмными проплешинами. — Как будто прялка судьбы пришла в движение и стучит, стучит.

«Давно пора».

— Твоя правда, друг. Но хотел бы я знать, каким будет её новое полотно…

Вьюжка вздохнул сочувственно, как умеют только огромные псы.

— Послушай, твоему племени что-то известно про Птицу-войну? — Яромир вдруг припомнил рассказ Радосвета. — Говорят, её клеть отпирается ненавистью, а запереть её может лишь любовь. Но я в это не верю. Одной любви явно недостаточно. Нет ли какой-нибудь волшебной стрелы, чтобы подстрелить эту тварюку?

«Её нельзя подстрелить, Яр. Это же питомица самой Смерти. Стало быть, она бессмертна».

— Но Кощея же победили. А тот тоже был бессмертный. — Яромира так захватила идея, что отказываться от неё не хотелось.

«Стрелой ты только умножишь ненависть», — упорствовал симаргл.

— Не скажи. Если я на охоте утицу подстрелю ради пропитания, а не забавы для, в моём сердце не будет ненависти, только благодарность.

Пёс ненадолго задумался, потом согласился:

«Может, ты и прав. Но для такого подвига нужен герой с чистым сердцем».

— Значит, я не подхожу, — горько усмехнулся Яромир.

В его душе хватает чёрных пятен. Отомстить Кощеевичу — вот что важно. За мать и отца, за друзей-соратников, за дядьку Баламута, за того же Горностайку… С каждым днём имён в этом списке становится всё больше. Нет, не дастся ему волшебная стрела…

Яромир повесил нос и пробурчал:

— Давай снижаться…

Они почти долетели.

Стены Светелграда казались белее самого снега. Когда-то матушка укрыла столицу защитным заклятием, и это стоило ей жизни. Зато даже спустя годы в Светелград не могло проникнуть никакое зло. Вероятно, поэтому войско Кощеевича ещё не стояло под стенами с осадными орудиями.

Правда, со временем защита истончалась. Несколько раз её подновлял Весьмир, пока царь ему ещё доверял. Сейчас же Ратибор, опасаясь за чары, строго-настрого запретил даже своим соратникам прилетать в столицу по воздуху, и Яромиру с Вьюжкой предстояло войти в главные ворота, как и всем обычным путникам.

Ещё снижаясь, Яромир заметил на дороге одинокого всадника, а теперь, догнав и поравнявшись, узнал его и обрадовался:

— Яснозор, ты ли это?!

— Здрав будь, друже!

Они спешились и обнялись.

— Какими судьбами? Разве ты не должен сейчас ехать в ставку?

Яснозор был правой рукой новоиспечённого воеводы, но, в отличие от своего командира, слыл добрым и честным малым. Он вечно увещевал Веледара, когда тот зарывался, и частенько выступал миротворцем в спорах, потому что мог голыми руками завязать в узел подкову — это остужало даже самые горячие головы. А ещё слыл везунчиком: в игре в кости ему не было равных.

— Дык я замест Веледара теперь: столичной дружины начальник. Повышение мне вышло. — Яснозор улыбнулся, но спустя мгновение помрачнел. — Только нехорошо, наверное, этому радоваться. Ох, жалко дядьку Баламута! Хороший был мужик…

Они немного помолчали, склонив головы. Яромир хлопнул друга по плечу:

— Ты достоин своей должности больше, чем Веледар. Выходит, столица с дворцом теперь твои?

— Не, только столица. Дворцовой стражей Любомысл заведует. А у царя теперь своя охрана: там Мрак и его ребята заправляют.

Это было что-то новенькое.

— С каких это пор царю отдельная охрана понадобилась? Неужели Любомысл не справляется?

— Справляется. Только царь опасается покушений. Слуги Кощеевича несколько раз отравить его пытались. Потому нас всех и разделили. Для пущей защиты.

Яромир презрительно поджал губы. Яд — удел трусов. Впрочем, чего ещё ждать от Нави?

— Так тебе, выходит, теперь столицу покидать нельзя. Что же ты за стенами шастаешь?

— Если на охоту, то можно. — Яснозор похлопал по притороченному к седлу луку. — Раз в луну имею право на увольнительную.

— Прежде, помнится, было раз в седмицу?

— Ну так времена нынче какие… — Яснозор вздохнул, помялся, а потом вдруг выдал: — Не должен я тебе этого говорить, но промолчать тож не могу. Совет дам: разворачивайся и езжай обратно. Неча тебе в Светелграде делать.

Яромир в первый миг аж дар речи потерял. Он вытаращился на приятеля, как баран на новую изгородь:

— Ты что такое несёшь?! Наклюкался, что ли, в своей увольнительной? А ну-ка дыхни!

— Я серьёзно. Там целее будешь, чем тут.

Сердце пропустило удар. Выходит, не обмануло предчувствие.

— Говори уже прямо. Что стряслось?

Яснозор опасливо огляделся, словно их могли подслушать из придорожных кустов, потом наклонился к самому уху Яромира и шепнул:

— Царевич в остроге. В заговоре его обвиняют. Против царя. Дело дрянь.

Сладковато-удушливый запах беды ударил в ноздри. Впервые Яромир его по-настоящему почувствовал.

Глава восьмая Правила Смерти

К горящему навьему становищу Лис отправился не один — прихватил с собой дюжину добрых воинов. А Вертопляс сам увязался: р-размять кр-рылышки.

Они так спешили, чуть не загнали коней, вот только всё равно не успели: прискакали к догорающим головешкам. Снег из белого стал чёрным от пепла и алым от крови. Повсюду лежали тела: старики, женщины, даже дети. Лютый ворог не пощадил никого. Но, возможно, кому-то улыбнулась удача?

— Ищите выживших! — Лис скрипнул зубами.

Небо уже светлело, но множество людей — его людей — не увидели солнце нового дня. Вместе с рассветом внутри разгоралась ярость.

Но снег хранил чёткий след. Лису даже не пришлось спешиваться, чтобы понять: тут побывали семеро всадников. В сердцах он выругался. А Вертопляс словно мысли прочитал, задумчиво каркнул в воздух:

— И как семер-рым удалось устр-роить такую р-резню?

— Наверное, напали под покровом ночи, когда все спали. Ух, ненавижу дивьих!

— Собир-раешься догнать негодяев?

Лис кивнул:

— Угли ещё тёплые. Они не могли далеко уйти.

— Княжич! Нашли! Нашли! — позвал Оджин, один из воинов, и Лис поспешил на зов.

Единственная выжившая в резне женщина ещё издалека показалась ему знакомой, но Лис мотнул головой: не может быть! Подойдя ближе, он понял, что не обознался.

— Данэ?! Что ты тут делаешь? И где девочки?

Уж кого он совсем не ожидал увидеть в чужом стойбище, так это кормилицу своей единокровной сестры Зарянки. Вот только они должны были жить в совсем другом поселении — подальше от войны.

— Прости недостойную, господин… — прошептала Данэ, едва шевеля разбитыми губами. — Не уберегла. Забрали девчонок. И твою сестру, и мою дочь…

— Живыми? — Внутри всё похолодело, но в следующее мгновение Лис взял себя в руки. Конечно, живыми. Зачем бы негодяям забирать тела?

Данэ кивнула, подтверждая его догадку:

— Они знали, кого ищут. Промеж собой болтали про сестру княжича. А взяли обеих, потому не признали, кто есть кто. Я всё-таки красила Зарянке волосы листьями вайды, хоть господину это и не нравилось.

— Ты не нарушила моей воли, Данэ. Продолжай. Расскажи мне всё, что видела и слышала. Но начни с того, как вы здесь оказались.

Кормилица втянула голову в плечи, став ещё больше похожей на растрёпанную галку.

— Моя вина, господин…

По её щекам покатились слёзы.

— Соберись! — рявкнул Лис. — Причитать и плакать будешь потом. Мне нужны сведения о похитителях.

И Данэ, выпрямив спину, повела рассказ:

— Две седмицы назад мы с девочками отправились в лес. В этом году калины много уродилось. Отошли от становища, а обратно вернуться не сумели — река разлилась.

Лис поёжился. Возможно, в этом бедствии была и его вина. Он ведь попросил ветра дуть послабее, чтобы настала оттепель. А зима выдалась снежной, вот и поднялись воды.

— Мы долго блуждали, пока не почуяли запах жилья. Добрые люди нас приютили, обогрели. — Данэ судорожно всхлипнула. Кажется, до неё только теперь начало доходить, что все эти люди мертвы. — Мы собирались уйти, когда погода улучшится. Нас обещали проводить.

— Местные знали, кто такая Зарянка?

— Нет, господин. Я молчала. И девочкам тоже наказала молчать. Мои дочки, и всё тут. Всё было хорошо — до минувшей ночи…

— Это ведь были дивьи люди? Те, кто на вас напал?

Данэ со вздохом покачала головой:

— Нет, господин. Навьи.

Лис нахмурился:

— Ты ничего не путаешь? В темноте да в сумятице легко ошибиться.

— Я никогда не забуду их лиц, господин. Они мне будут сниться до самой смерти… Нападение не было случайным. Они не только искали сестру господина, но и упоминали промеж собой имя старшей княжны.

Вон оно что! Доброгнева! Лис вздрогнул при одном лишь упоминании ненавистной сестры. Но откуда та узнала про Зарянку? Неужели за годы изгнания стала такой сильной колдуньей, что теперь от неё ничего не скроешь?

В голове мелькнуло: «Пришла беда, откуда не ждали», — и Лис криво усмехнулся. Глупая мысль. Конечно, ждали. Но прежде Доброгнева действовала более осторожно. Подослать тайного убийцу — это запросто. А вот открыто напасть… Впрочем, сестрица наверняка рассчитывала, что свидетелей не останется.

Нелегко воевать, имея за спиной врага, который только и ждёт, чтобы воспользоваться твоей слабостью. С огромным наслаждением Лис выжег бы всё это осиное гнездо, но, увы, у него не хватало сил. Отправишь войска к Мшистому замку — Дивь тут же перейдёт в наступление. Продолжишь воевать с Ратибором, и Доброгнева непременно дождётся момента, чтобы нанести удар. Пока ожерелье, отцов подарок, связывало магические силы сестры, её можно было не принимать во внимание. Но теперь… Лис понимал: придётся поднажать. Ему нужна быстрая победа над Дивью, чтобы в скором времени не оказаться уже между двух пылающих огней.

— Оджин и Дош, отвезите Данэ в лагерь. Джиргал и остальные — по коням. Похитители не могли далеко уйти.

Он знал, что навьи люди, в отличие от дивьих, умеют путать следы, особенно в родном краю, поэтому наклонился к самому уху вороного и зашептал:

— Шторм-конь, не я ли тебя кормил, поил и лелеял? Сослужи и ты мне верную службу — сыщи Зарянку.

Во рту стало солоно: похоже, Лис прикусил губу. Заклинание ему не нравилось. Ведь когда-то им воспользовался Кощей, чтобы отыскать сбежавшую Василису. И ведь преуспел, гад. Что было потом, княжич вспоминать не любил, но забыть тоже не мог… Пускай же хоть сейчас чары послужат доброму делу.

Шторм-конь всхрапнул, попытался вырвать из рук поводья, но Лис, давно выучивший повадки непокорного жеребца, удержал их и цокнул языком:

— Н-но, не балуй!

Конь сорвался с места — совсем не в ту сторону, куда вели следы. Значит, всё-таки те были ложными. В ушах свистел такой ветер, что Лису пришлось даже придержать венец, чтобы не сдуло. Сердце ухнуло в пятки, когда они оторвались от земли. Снизу что-то проорал Джиргал, но Лис только крепче сжал коленями лоснящиеся бока. Шторм-конь не стал бы самовольно взлетать без причины. Значит, Зарянке грозит опасность, нужно спешить.

Долго ли, коротко ли — когда летишь, легко потерять счёт времени, — внизу показались всадники. Девчонок Лис разглядел не сразу: их спелёнутыми перекинули через сёдла, как и тюки с прочей добычей.

— Негодяев — не жалеть, девчонок — не трогать! — Он похлопал коня по холке, и тот обнажил зубы. Не лошадиные, острые — упырь бы позавидовал.

Они упали камнем прямо на головы ничего не подозревающим разбойникам. Шторм-конь бил копытами чужих лошадей, стаскивал всадников в снег, топтал, а Лис мурлыкал колдовскую песенку:

«Те, кто сотворили лихо, пусть узнают сами, как горит на воре шапка вместе с волосами»,

Шапки и правда вспыхнули. Те, кто ещё оставался в седле, пали наземь и с криками принялись кататься по снегу, закрывая руками лицо. Все, кроме одного. На нём просто не было шапки. Как назло, именно он вёз девочек. Лис перехватил поводья его лошади — и вовремя. Та шарахнулась от огня. Всадник выхватил меч из ножен, но Шторм-конь вцепился ему в руку, и воин, вскрикнув, выронил оружие. Маю всё это не понравилось бы, но Лис в душе ликовал. Как он их всех, а? Один против семерых!

Огонь быстро потух. Все, кого коснулось колдовское пламя, были мертвы. Из тюков высыпалось награбленное: рожь и овёс, монеты, медная утварь. На одном из разорванных тюков сидела Марена и пересыпала зерна из ладони в ладонь.

— Ну, суженый, уважил! Шестерых отправил мне в дар. А с седьмым что делать будешь? Отпустишь али тоже мне?

— Слезай, живо! — велел седьмому Лис, привязывая поводья чужой лошади к луке седла. — Кто тебя послал? Отвечай! Доброгнева?

— Коли всё знаешь, зачем спрашиваешь? — огрызнулся тот, баюкая прокушенную руку.

— Стоит быть повежливее. Твоя жизнь в моей власти.

— А на что мне такая жизнь? — пожал плечами воин. — Я не оправдал ожиданий княжны. Это всё равно что смерть.

— Бить-пытать будет? — Лис в притворном сочувствии поцокал языком. — Так это и я могу. Отвечай: какое задание тебе было дано? Слово в слово.

Он рассчитывал узнать о планах Доброгневы и что та собиралась сделать с Зарянкой. Если воин будет упираться, его можно и разговорить, как когда-то разговорили предателя Галарида. Не пытками, но заклинанием — так вернее.

Но воин как-то нехорошо улыбнулся, а в следующий миг выхватил кинжал и перерезал себе горло.

— О, этот тоже мой. — Марена высыпала зерно в снег. — Что будешь теперь делать?

— Я его и из мёртвых достану! — рявкнул Лис.

— Фу, нехорошо отбирать подарки.

— Рена, он точно что-то знает. Иначе не стал бы убивать себя.

— Да шучу я, глупенький. Можно подумать, у меня работы мало. Делай что хочешь. Только девчонок развяжи поскорей, пока я их не забрала. А то молодцы Доброгневы так расстарались, что как бы не задохнулись бедняжки…

Княжич охнул и помчался пилить верёвки. Через пару минут девочки были свободны. Обе почти лишились чувств. Таких на коня не посадишь. Придётся ждать, пока доскачет подмога.

Лис снял с седла скатку с одеялом, расстелил, устроил девочек поудобнее, потом развёл костёр. Так хотя бы не замёрзнут.

— Руки и ноги им разотри, — посоветовала Смерть. — А то долго связаны были. Надо кровь разогнать.

— Ты говоришь как целительница. Кому рассказать — не поверят!

— Отчего же? Для кого-то и смерть может быть целительной. Да и не нужны мне эти жизни. Их срок ещё не пришёл, а забирать раньше времени — не по правилам, — усмехнулась Марена.

— Кстати, всё хотел спросить: а кто устанавливает правила?

Улыбка сошла с лица Смерти.

— А вот это не твоего ума дело.

Он пожал плечами: не его так не его. Судя по бурной реакции, Марена не сама эти правила придумала. Выходит, есть в мире что-то превыше Смерти? Или кто-то.

Мысль мелькнула и пропала, потому что одна из девочек застонала, и Лис бросился растирать ладошки обеим. Маскировка Данэ была отличной — он сам не понимал, которая из малышек его сестра. Последний раз он видел Зарянку, когда та ещё пачкала пелёнки. Тогда у нее были рыжие волосы и множество веснушек. Но веснушки Данэ тоже умудрилась выбелить. Вот незадача — даже по ушам не поймёшь: у полукровок навьих людей и смертных они тоже заострённые, а расти перестают только в отрочестве.

Впрочем, сейчас это было не важно. Помочь следовало обеим. Лис вспомнил лечащее заклинание, которому его научила мать, и нараспев произнёс колдовские слова. Ничего не произошло. Может, он что-то перепутал? Лис прочитал заклинание снова. Опять ничего.

Марена покачала головой:

— Не старайся, не выйдет.

— Это ещё почему? Прежде ведь получалось.

— Прежде ты не был суженым Смерти. Я предупреждала: есть цена, которую придётся заплатить за эту честь. Твой отец тоже был не способен к целительской магии. Но это не было врождённым. Чем дольше мы вместе, тем меньше ты способен исцелять. Себя — да. Но не других. Правила есть правила.

Досадно, хотя и закономерно. Смерть и жизнь — словно два берега, разделённые бурной рекой. Порой они сходятся очень близко, но никогда не станут одним.

— Надеюсь, скоро подойдёт подмога.

Стоило Лису это сказать, как с неба донеслось знакомое карканье Вертопляса:

— Р-ребята, я их нашёл! Скор-рее сюда!

Спустившись, он первым делом ущипнул Лиса за мочку уха. Причём пребольно.

— Ай! Ты очумел?!

— Нет, это ты очумел! Удр-рал впер-рёд, никого не подождал. Мы с ног сбились по полям да лесам р-рыскать.

— Ну нашли же? — Лис дёрнул плечом, и Вертоплясу пришлось взмахнуть крыльями, чтобы удержать равновесие.

Но тревога в душе улеглась сама собой. Джиргал знал пару лекарских напевов, Октай всегда возил с собой благовония. Этого хватит, чтобы спокойно доставить девочек в лагерь, а там ими займутся настоящие целители.

* * *

— Они очнулись, господин.

Лис едва успел разоблачиться и перекусить, а Оджин уже примчался с докладом. Расторопный малый. Взять, что ли, его к себе в стряпчие с ключом? Для мелких и крупных поручений.

Ему пришлось допить чай одним глотком (ух, и горячий!) и бежать к сестре.

Девочки сидели в шатре на укрытом шкурами топчане, жались друг к другу и пугливо озирались по сторонам. «Словно синички зимой», — подумал Лис.

— Привет. — Он шагнул в круг света масляной лампы. — Ну и кто из вас Зарянка? Девочки молчали.

Лис наугад ткнул пальцем в одну из них:

— Как тебя зовут?

— Махира, господин.

— Значит, ты — Зарянка? — повернулся он ко второй, но та помотала головой:

— Я тоже Махира, господин.

— Вы смеётесь? Не может быть, чтобы вас звали одинаково.

— Мы сёстлы. — Девочки взялись за руки.

Настороженные взгляды исподлобья, тёмные глаза. Не синички. Два затравленных лисёнка.

— Я свой. — Княжич изобразил самую добродушную из своих улыбок. — Старший брат Зарянки. Вы меня не помните?

Первая мотнула головой, а вторая не без ехидцы в голосе выдала:

— А господин, похоже, сам не помнит свою сестлу.

— Так и есть, — решил не отпираться Лис. — Много воды утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Шестнадцать лет я был… далеко. А потом опасно стало видеться.

— Но нас всё лавно уклали.

— А я вас спас. Значит, мне можно доверять.

— Мама сказала, велить нельзя никому.

На это сложно было что-то возразить, ведь Лис и сам так думал. Даже Маю до конца не открывался. Да что там Маю — и Вертоплясу, хотя любому дураку известно: вороны-вещуньи хозяев не предают.

Полог шатра приоткрылся, и внутрь, хромая, вошла Данэ.

— Я вижу, господин уже встретился с сестрой?

— И да и нет, — развёл руками Лис. — Ты хорошо их воспитала. Молчат как рыбы.

— А разве сердце не подсказывает господину? Не чует родную кровь?

Сердце не чуяло ничего, и в этом Лис был сам виноват. Дал пять зароков, чтобы обрести бессмертие, и в душе постепенно поселилась зима. Единственное, от чего Лис так и не смог отказаться, — от любви к матери. Всё прочее постепенно поблёкло, уступая место тёмным и тяжёлым чувствам: страху, гневу, ревности, недоверию. Даже когда Зарянку похитили, первым, что подумал Лис, было: «Моё брать не позволю!» — и только потом в душе всколыхнулась тень былого волнения за сестру. Но там, где бессильны чувства, поможет разум и расчёт.

— Эта болтливая — моя, — указал он на девочку, которая не выговаривала «р». И, кажется, угадал. Данэ улыбнулась, а малышка захлопала в ладоши.

— Узнал! Узнал!

Наверное, стоит обнять девочку? Она ведь этого ждёт? И Лис обнял, дунул на волосёнки, чмокнул в макушку.

Но на долгие нежности его не хватило.

— Когда поправите здоровье, велю своим людям проводить вас в замок.

— В замок?! — ахнула Данэ. — А разве это не опасно?

— Вас нашли даже в чужой деревне. Доброгнева не отстанет. А в замке хотя бы стены есть. Везде сейчас опасно, Данэ.

Кормилица поклонилась — больше чтобы спрятать тревогу во взгляде, нежели из вежливости.

Зато Зарянка с Махирой сияли. А были бы силы — наверняка запрыгали бы от радости.

— Будем жить в замке, пледставляешь?!

— Ага, как принцессы!

— Вообще-то я не плинцесса, а княжна. А ты — подлужка княжны. Я буду защищать тебя от голыныча!

Тут уж Лис улыбнулся искренне: ишь, какая боевая растёт! Воительницей станет! Только бы не слишком рано… А значит, нужно победить как можно скорее, чтобы у сестры было нормальное детство. Не такое, как у него самого.

— Отдыхайте, я ещё зайду.

Выйдя из шатра, он помчался прямиком к Маю. Думал войти сразу, но взыграло любопытство: о чём там советник с Весьмиром толкуют, пока его нет?

Сквозь толстые шкуры слова казались приглушёнными.

— …и только так получится выманить царя Ратибора, — договорил фразу дивий чародей, и Май с ним согласился:

— Пожалуй. Но достать его будет всё равно непросто. Охраны небось как колосьев в поле?

— Я же буду там с ларцом, так что часть людей возьму на себя. Главное, чтобы царевич выжил, когда в игру вступит Кощеевич.

Тут Лис не удержался: широким жестом откинул полог и с усмешкой вопросил:

— Никак обо мне говорите?

Весьмир явно не ожидал, вздрогнул. Так ему и надо. А Май… ну, это Май. Ничем его не проймёшь.

— О ком же ещё, княже. Кажись, вызрел наш план. И тебе в нём важная роль уготована.

— Я понял, что вы хотите выманить крысу из Светелграда. Но как? — Лис подался вперёд. Ему и впрямь было интересно, что придумали эти двое.

Ответ Мая немало его удивил:

— Для этого нам придётся обвинить царевича Радосвета в измене.

Глава девятая Горькая правда

— Вы что, спятили? Меня к царю не пускать! — бушевал Яромир. — Глаза раскройте пошире: я сын Лады Защитницы! Царь меня с детства знает, самолично на коленях качал.

Хотел ещё добавить, что он побратим царевича, но вовремя прикусил язык: если Радосвет и впрямь попал в опалу, упоминание о побратимстве только разозлит воинов царской охраны.

Сейчас те стояли у входа в царские палаты с каменными лицами. Даже громкое имя Защитницы не помогло.

— Никого пущать не велено. Приказ царя.

— Так доложите обо мне.

— Пост покидать не велено.

— Тогда позовите Мрака, вашего командира. Он меня знает. С ним и буду разговаривать.

— Пост покидать не велено, — повторил охранник, но, немного поразмыслив, добавил: — Обожди до полудня. Как раз пересменок будет. Так уж и быть, доложу о тебе.

Пришлось Яромиру смириться. После бессонной ночи он прикорнул в уголке и проснулся, когда его грубовато толкнули в плечо:

— Говорят, меня ждёшь?

Перед ним стоял Мрак, чье лицо было под стать имени. С последней их встречи у царского охранника щёки впали, а скулы ещё больше заострились. Не кормит его, что ли, Ратибор?

— Мне к царю надо, а твои молодчики встали стеной и не пущают… — Яромир потянулся и зевнул.

— Правильно делают. Приказ есть приказ.

— А коли дело срочное?

— Все, от кого царь вестей ждёт, тайное слово знают. Скажи его — и тебя в любое время дня и ночи пропустят, — ухмыльнулся Мрак. Знает ведь, собака, что Яромиру это слово неведомо.

— Я должен был оставаться на передовой, но обстоятельства заставили вернуться в Светелград. Пусть царь меня и не ждал, но гостю наверняка обрадуется. А я ему непременно расскажу, как меня тут встречают. Будто бы я чужак какой. Нехорошо! — Для пущей убедительности Яромир поцокал языком.

Мрак призадумался. Было видно, что он колеблется. С одной стороны, новый глава царской охраны упивался собственной значимостью и правом «не пущать», с другой — Яромир и впрямь был не абы кем.

— Ладно, щас доложу, — решил он, раздвинул полог, нырнул за дверь и пропал на три четверти часа.

Когда Яромир уже готов был ломиться в дверь, Мрак снова появился и буркнул:

— Царь тебя примет. Только смотри, близко не подходи! Не меньше пятнадцати шагов до трона чтоб оставалось.

— Это что ещё за новые порядки? — удивился Яромир.

Но Мрак вместо ответа снова решил позубоскалить:

— Мало ли… а вдруг ты чародей под личиной? Или вообще заразный? От всех, кто проводит много времени на передовой, навьим духом смердит.

— Ну и шуточки у тебя! — усмехнулся Яромир и только потом догадался, что Мрак не шутит.

— У нас говорят, многие за беспечность поплатились, подцепили хворь упыриную. Если слюна упыря али злыдня на кожу попадёт, человек не сразу чудищем оборачивается, но нутро уже гниёт. Нельзя допустить, чтобы какой-нибудь такой недомертвяк напал на царя.

— Не на кожу, а в кровь, — поправил Яромир. — Укусить упырь должен. А злыднями вообще не так становятся. Сперва человек помереть должен, а после…

— Ты мне зубы не заговаривай! — перебил его Мрак. — Мы тут поболе твоего знаем. Сказано не подходить к царю — вот и не подходи. А коли не нравится, катись отседа.

— Никуда я не уйду. У меня дело важное.

Яромир насупился. Да что этот Мрак о себе возомнил? Но правила есть правила, придётся соблюдать.

— Ща проверю тебя. Возьми в руку этот амулет. Кулак сожми крепче. Не жжёт? Ага, вижу, что не жжёт. Ну, значит, ты не вражина. Проходи. А, нет, стоп. Оружие сдай. — Мрак потянулся к его мечу.

Скрипнув зубами, Яромир отстегнул ножны от перевязи и оставил у двери, наказав:

— Только попробуй тронуть. Руки оторву!

Мрак скривился, будто полынного настоя хлебнул, и прошипел:

— Борзый ты больно, сын Защитницы. Смотри, как бы с тебя спесь не сбили…

— Ты, что ль, сбивать будешь? — Яромир сжал кулаки, готовый хоть сейчас драться, но его противник, пожав плечами, посторонился и кивнул на двери, ведущие в тронную залу:

— Иди уже. Царь знает, что ты здесь. А ждать он не любит.

И Яромир, походя толкнув Мрака плечом, вошёл.

В тронной зале ему доводилось бывать и прежде, но сейчас он едва её узнал. Когда-то тут было светло и на расписных стенах играли разноцветные блики — так золотой солнечный свет преломлялся в витражных стёклах. Сейчас же окна оказались закрыты ставнями, а некоторые и вовсе заколочены. В воздухе висел тяжёлый свечной запах, в лицо дохнуло затхлостью давно не проветриваемого помещения. «Как в склепе», — подумалось Яромиру.

Он остановился, как было велено, в пятнадцати шагах от двух пустых тронов — царя и царицы. Следом вошли двое молодцев, коротко кивнули, зачем-то заглянули за портьеры, затем под троны и замерли у их подножия, положив ладони на рукояти мечей. Им, значит, можно с оружием? Сердце кольнула обида. Пока одни воюют, другие в тылу отсиживаются, да ещё и новые порядки наводят. Взять бы этого Мрака — да на передовую! Яромир мысленно прибавил к списку дел, которые следовало обсудить с царём, ещё один пункт.

Время шло. Ратибор не появлялся. Яромир начал подозревать, что его нарочно заставляют ждать. Но зачем? Наверняка это тоже Мрак устроил…

Когда Яромир уже собрался покашлять, чтобы напомнить о себе, портьера зашевелилась, и в залу размашистой походкой вошёл царь. Лицо его было осунувшимся и каким-то землистым. На согбенные плечи словно давила непосильная ноша. Хмурый цепкий взгляд вперился в Яромира.

— Говори: зачем пожаловал? — Ратибор устало опустился на трон. Говорить ему приходилось громко, чтобы покрыть расстояние в пятнадцать шагов.

— Здравия желаю, государь! — поклонился Яромир. Тут, наверное, следовало бы справиться о здоровье самого царя и царицы, но перво-наперво с языка сорвалось другое: — Дозволь узнать о судьбе царевича Радосвета! Правду ли говорят, будто он в темнице, ал и шутят?

— Чистую правду. — Ратибор вцепился в подлокотники. — Не ждал я, не гадал, что мой собственный сын негодяем окажется. Печально сие.

У Яромира перехватило горло, и он выкрикнул:

— Не может такого быть! Я много времени провел близ царевича, но не слышал от него дурных слов и не видал дурных дел. Готов поклясться честью моего рода, именем матери — чем угодно!

Упоминание Лады Защитницы смягчило черты Ратибора, с его уст сорвался тяжёлый вздох:

— Как же нам не хватает твоей матушки… Будь она рядом, не допустила бы такого позора. Кто мог подумать! Единственный сын, моя кровь и плоть… Знаю, вы с ним дружны были.

— Мы больше чем друзья — побратимы.

— Вот и скажи мне, побратим, как такое могло произойти? Тебя я не виню, ибо знаю о твоей преданности царевичу. Верные люди нынче на вес серебра. Но и ты меня пойми: я ведь не только отец, но и царь. И как быть? Ты уж поведай без утайки, как же так случилось, что оступился Радосвет? Сердце у меня не каменное. Авось найдёт для сына оправдание, ежели ты поможешь.

Тут до Яромира наконец-то дошло. Видно, прознал царь про связь царевича со смертной девицей Таисьей и про девчонку-бастарда. Немудрено, что рассердился. Яромир и сам от этих новостей в восторг не пришёл. Эх, надо было Радосвету сразу во всём признаться! Царь, может, и строг, но милостив — глядишь, не засадил бы в темницу. Но ничего не поделаешь, придётся теперь друга выручать.

— Я сам недавно узнал. — Яромир опустил голову. — Но не подумай, царь-надёжа, я себя не выгораживаю, а за царевича радею. Смени гнев на милость. Не было в той истории никакого злого умысла, только любовь шальная, ранняя…

— Какая ещё любовь? — вытаращился Ратибор.

— Знамо какая: к девице смертной, кою Таисьей кличут. Говорят, зело красива, вот Радосвет и влюбился. Нет в том его вины — сердцу ведь не прикажешь. А что они девчоночку прижили…

— Девчоночку… Как её там зовут? — Царь улыбался, но взгляд его был тёмным, недобрым. Наверное, из-за недостатка свечей так казалось.

— Аннушка. Внучка ваша. — Яромир счёл важным это подчеркнуть. А ну как смягчится дедово сердце? — Вы не смотрите, что полукровка. Я сам сперва насторожился, но Радосвет говорит, они хорошие люди. А я ему верю.

— Полукровка?! — Ратибор аж словом поперхнулся. Потом шумно втянул воздух, раздувая ноздри, как разъярённый бык, и вдруг затопал ногами. — Так он ещё вдобавок ко всем грехам девицу смертную обрюхатил? Хорош наследничек!

Яромир сдавленно охнул, поняв, что сболтнул лишнего. Хотел помочь другу, а вместо этого ещё больше насолил. Не ведал царь про девицу из Дивнозёрья. Но если дело не в Таисье и Аннушке, то в чём же тогда?

— Каким таким грехам? — голос предательски дрогнул. Яромир за себя так не волновался, как за царевича.

— А таким, что твой ненаглядный Радосвет заговор за спиной отца замыслил. Собирался меня со свету сжить, — процедил сквозь зубы Ратибор. — Только не притворяйся, что ты ничего не знал. Тебе мой сын уж точно доверился бы.

Яромир набычился. Семейное упрямство часто проявлялось некстати, но сейчас — другое дело. Он готов был гнуть своё хоть до смерти.

— Неправда! Оговорили его! Всё это время царевич был верен царю и Дивьему краю!

— Не отпирайся! — Ратибор рявкнул так, что заложило уши. — И смертной девкой с её приплодом незаконным с мысли не сбивай: малая вина большой не исключает, а токмо усугубляет. Лучше признайся во всём, облегчи свою душу и участь царевича. А коли будешь врать да упорствовать…

— Дивьи люди не врут! — вспыхнул Яромир.

Царь расхохотался. Смеялся он долго, громко и как-то… нездорово.

В голове мелькнула мысль: «Да он безумен!» И Яромиру стало страшно. Вообще-то он был не робкого десятка: в бою один пятерых стоил и не побоялся бы выйти на огнепёску с голыми руками, а тут вдруг как ледяной водой окатили — застыл столбом. Не может же быть, чтобы царь рассудка лишился? Или всё-таки может? Разве станет нормальный правитель прятаться в наглухо затворённых палатах, белым днём свечи жечь да испытанных соратников держать на расстоянии, опасаясь несуществующей упыриной хвори?

Ратибор смеяться уже перестал и надсадно закашлялся, а Яромир всё ещё лихорадочно соображал, что же делать. На ум пришли слова Радмилы: мол, судьба решила — тебе ехать. А вдруг монетка потому и направила его в Светелград, что лишь ему одному под силу достучаться до царя? Что ж, не попробуешь — не узнаешь. Возможно, начинать разговор стоило не в лоб, а издалека, но с этим у Яромира всегда были сложности. Он говорил, что думает, или молчал, если сказать было нельзя. В самом крайнем случае — менял тему на более безопасную. Вот и сейчас решил пойти по третьему пути:

— Я тут новость принёс. Небось, не слыхал ещё, государь? Проклятый Кощеевич чародея Весьмира победил и увёл в полон. В скором времени собирается выкуп требовать.

— Ничего он не получит, — отмахнулся царь.

Услышав такой ответ, Яромир немного повеселел:

— Вот и я так думаю. Неча Кощеевичу потакать. Нужно послать бравых ребят, чтобы отбили Весьмира!

— И где ж я тебе этих бравых ребят возьму? У меня все при деле. — Теперь Ратибор глядел на него снисходительно, как на дитя неразумное. — Все, кто есть, подступы к столице защищают. Воевода Веледар давеча к вам отправился с наказом оборону укреплять.

— А почему ты назначил Веледара, а не Радмилу, государь? Разве она не лучшая воительница?

Вопрос сам сорвался с языка. Яромир его, конечно, прикусил, но было поздно.

Ратибор покачал головой:

— Воительница, может, и лучшая. Но мечом махать — дело нехитрое. У твоей сестрицы ещё молоко на губах не обсохло. Не сладить ей с войском. Хватит с неё и отряда.

Спорить с недовольным царём было себе дороже, и Яромир не стал настаивать, хотя и не согласился. Радмила себя ещё покажет, сама убедит царя, что достойна. А вот Весьмиру каждый день в плену — мука лютая.

— Заметил я, что бравых ребят в столице полно, — кивнул он на молчаливых стражников у трона. — Вон Мрак штаны просиживает, аж лоснятся. Почему бы не отправить дюжину-другую…

— Вздор! — Ратибор не дал ему договорить. — Мрак наиважнейшим делом занят. А такие советы даёт либо дурак, либо вредитель.

— Тогда, может, Яснозора послать?…

— Да заткнись уже! — Злая фраза хлестнула Яромира, словно пощёчина, аж голова дёрнулась. — Весьмир, говоришь, попался? Туда ему и дорога. Значит, не такой уж он хороший чародей, коли проиграл. Не будет больше нам воду мутить. Пущай Кощеевич с него хоть шкуру живьём снимет — выручать не стану! И другим не советую. — Пока Яромир открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, царь, поёрзав на троне, едко добавил: — Слыхал я, что ты свой отряд не уберёг.

Яромир опустил голову:

— Виноват.

— Значит, нет у тебя права о других воинах судить да указывать, что им делать. Отвечай теперь: как допустил несчастье?

— Нет мне оправданий… — Вина затягивалась на горле, будто петля.

— И всё-таки попробуй. Перед царём стоишь — так держи ответ с честью. — Ратибор привстал, на его лицо упала тень.

Яромир щёлкнул каблуками сапог и принялся докладывать:

— Помилуй, царь-батюшка. Думали мы Кощеевича в ловушку заманить, да прогадали. Вызнал он наши планы и ударил наперёд. Отбивались изо всех сил, но нас задавили числом да чарами.

Губы поневоле сжимались, поэтому приходилось цедить слова по капле. Он не видел лица царя, оставалось только гадать, что тот думает. Гневается, наверное? Ну и пусть! Правда часто людей злит. Она как лекарство: сперва горчит, порой даже причиняет боль, но после — непременно лечит. Поэтому её и надо говорить.

— Люди устали. Их измотала эта война. Многие уже не верят в победу, и в этом кроется причина многих наших неудач. — Яромир вздохнул. Он чувствовал, что ступил на опасный путь, но если уж идти, то до конца.

— А навьи почему не устали? — презрительно усмехнулся царь. — Из другого теста сделаны?

— Упырям и злыдням неведома усталость. Но и простые навьи воины нечасто дают слабину. Нам говорят: все они трусы и подлецы, но я видел многих, что сражались достойно.

— Чушь! У навьих нет достоинства, лишь жадность да злоба!

Теперь уже сомневаться не приходилось: царь гневался. В голосе аж звериный рык прорезался.

— Недавно мы захватили четырёх пленников. — Яромир старался произносить слова как можно спокойнее — так увещевают огнепёску, готовую напасть. — Допрашивали. Никто не заговорил.

— Что, даже под пытками?

— Да.

— Значит, плохо пытали. И где эти пленники сейчас? Повелеваю отправить их в столицу. Тут уж ими займутся.

— Они умерли. С именем своего повелителя на устах. — Как Яромир ни старался, а прозвучало упрёком. Не пленникам — царю.

Ратибор издал презрительный смешок:

— И чего же тут удивительного? Кощеевич любого чарами опутает и себе служить заставит. Или ты намекаешь, что дивьим людям не хватает преданности своему царю? Так нужно им напомнить.

— Людям не хватает царя! — выпалил Яромир. Прежде только Весьмиру позволялось говорить подобные вещи. Но Весьмир в плену у Кощеевича. Значит, кто-то другой должен взять на себя смелость указать царю, что тот не прав… — Умоляю, государь, вели седлать коней. Твоё место сейчас не в Светелграде, а рядом с нами на поле боя. Вернись — и верни нам надежду, воодушеви свой народ!

Такой пламенной речи он сам от себя не ожидал, но поди ж ты — нашлись нужные слова, когда приспичило. Только Ратибор отмахнулся, словно от мухи:

— Глупый юнец, ты не понимаешь, о чём просишь.

— Но…

— Я нужен здесь, в столице. А коли вы без царского надзору воевать не способны, то грош вам цена! Дармоеды! Плетей ему — за непочтительность и нахальство!

Ратибор кивнул охранникам, и те двинулись на Яромира. От несправедливого наказания его спас счастливый случай. Двери с треском распахнулись, и в залу вбежал Яснозор. А сразу за ним — растерянный Мрак.

Яснозор, забежав вперёд Яромира, затараторил:

— Царь-батюшка, вели слово молвить. Дело не терпит отлагательств!

— Я пытался его остановить!.. — заныл Мрак, но Ратибор жестом велел ему замолчать.

— Докладывай, что стряслось.

— Соглядатай вражеский в столице нашёлся. Мы его допросили и такое узнали!

Запыхавшийся Яснозор на мгновение замолчал, чтобы перевести дух, и царь прикрикнул:

— Ну?!

— Царевич наш, Радосвет, в сговоре с самим Лютогором, сыном Кощеевым. Выторговал себе бессмертие, токмо не получил пока. И чародей Весьмир заодно с заговорщиками. Оказалось, этот негодяй самолично в плен сдался, чтобы дельце обстряпать. Дескать, заплатят за него выкуп, вернут в столицу, тут-то он царевичу фиал с бессмертием и передаст.

— Я так и знал! — Ратибор бросил торжествующий взгляд на Яромира. — Кругом предатели! Никакого выкупа не будет, ясно вам?!

— Как день ясно, государь. Только делу это не поможет. Ежели выкупа не дождутся, бессмертие всё равно доставят под каким-нибудь благовидным предлогом.

Например, Весьмир якобы сбежит из плена и пару ларцов с сокровищами прихватит. А в одном из них будет бессмертие. Может, лучше сделать вид, что мы готовы заплатить? А при обмене всякое может случиться.

Ратибор вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоиться.

— Так, пока суд да дело, этого, — он трясущимся пальцем указал на Яромира, — к царевичу под стражу. Мрак, ты лично отвечаешь за обоих пленников. А теперь все вон! Царь думать будет.

Глава десятая Поцелуй Смерти

— Я, конечно, дал вам добро на любые действия, но вам не кажется, что это уже чересчур? Ратибор прибьёт волчонка, и всё. Не будет никакого преемника. — Лис протянул чашу, чтобы Май налил ему выпить.

— Мы же при тебе всё это обсуждали, княже.

— Это когда я спал?

— Так нечего было спать на военном совете! — фыркнул советник. — Ты хоть помнишь, что посылал весточку Энхэ?

— Проклятье! — Лис понял, что солнце уже давно зашло, значит, встречу со своим соглядатаем в Диви он пропустил. — Май, но ты-то не забыл, надеюсь? Вы поговорили?

— Мы прямо сейчас разговариваем. Уже второй раз за день. — Советник кивнул на стол, на котором стояло волшебное навье зеркало — из тех, что могут показать и близкое, и далёкое.

Княжич глянул на диковинку, зыркнул на Весьмира, а после перевёл тяжёлый взгляд на Мая и прошипел:

— Хочешь сказать, этот дивий гад теперь знает нашего лазутчика в лицо?

— Не хочу тебя расстраивать, но я и без того знал. Давненько уже вычислил, что Яснозор не тот, за кого себя выдаёт. Понял и с кем общается, когда якобы на охоту ходит. Как, говоришь, его по-вашему величать? Энки?

— А чего ж тогда Ратибору не сдал, коли пронюхал? — Не дожидаясь ответа, Лис резко развернул к себе зеркало. — А ты почему молчал, что тебя раскрыли, негодяй ты этакий?!

— Дык Весьмир обещал, что никому не скажет. — Энхэ сперва ляпнул, не подумав, а потом, опомнившись, поклонился княжичу. — Не вели казнить!

— Не «дыкай» мне тут. Что за пакостные дивьи словечки?

— Виноват, привычка…

Лис навис над зеркалом, и Энхэ тотчас же отпрянул. «Боится» — эта мысль оказалась неожиданно приятной. Ладно враги, они и должны бояться. Но соратники? Неужели он становится похожим на Кощея? Княжич помотал головой, прогоняя пугающую мысль, и рявкнул:

— Докладывай! Что там у вас?

— Дык я и говорю… — Энхэ, опомнившись, закашлялся и тут же поправился. — Новости у нас, княжич, — закачаешься. Царица Голуба померла.

— Как это померла? — побледнел Весьмир.

— А вот. Говорят, оступилась, упала с лестницы и сломала шею лебяжью. Царь плачет-убивается, ставни велел позакрывать, чтобы света белого не видеть. Слухи разные ходят. Поговаривают даже, что навьи убийцы во дворец пробрались. Хотели царя убить, да царица подвернулась.

— Это же не ты сделал, надеюсь?

— Без приказа я бы не посмел.

— Хм… — Весьмир вскочил, прошёлся по шатру взад-вперёд, взъерошил свои мышиного цвета волосы. — Ратибор Голубу никогда не любил. Изменял ей направо и налево. Бывало, и поколачивал. Я много лет во дворце провёл — уж мне ли не знать. Яснозор, ты уверен, что ей не помогли упасть свои же?

— Того не ведаю. Сложно стало во дворец пробраться. Столица — моя вотчина, а в палатах нынче Мрак всем заправляет. Знаю только, что в последнее время царь с царицей часто ругались и спорили.

— О чём? — Лис покосился на Весьмира и бросил через плечо: — Сядь, неугомонный. Ишь, топает за спиной, с мысли сбивает…

Чародей, на удивление, послушался, даже зубоскалить не стал.

А Энхэ придвинулся ближе к зеркалу:

— Ходят слухи, что в своих ссорах они упоминали Индрик-зверя и какой-то подгорный лаз. Но я думал, что Индрик — это сказки.

— Не сказки… — вздохнул Весьмир. — Просто его в нашем мире давно не видывали. Ты уж будь добр, разузнай, что за дела у Ратибора с Индриком. Это может быть важно.

— А ты мне не указывай, дивья рожа! — оскалился Энхэ. — Вот княжич велит, тогда разузнаю. — И смущённо добавил: — Простите, давно хотел это сказать, а тут случай подходящий выдался. Обрыдло мне за столько лет дивьим людям в ножки кланяться…

— Всё правильно говоришь, — кивнул Лис. — Но про Индрика всё же разузнай. Не нравится мне это.

— Теперь без Голубы Ратибор ещё пуще лютовать начнёт. — Весьмир сокрушённо цокнул языком.

— Ой, можно подумать, она его сдерживала! — дёрнул плечом княжич. Он хорошо помнил царицу. Видел её, когда летал в Светелград в вороньем обличье. Тихая, с тонкими прозрачными руками, бледной кожей и с синевой под глазами — она производила впечатление несчастной, замученной женщины. Вряд ли Ратибор прислушивался хоть к единому её слову.

— Влияния она, конечно, не имела. Но порой, знаешь ли, достаточно и присутствия. Ратибор — сволочь, это всем понятно. Но даже самый отпетый злодей не сразу таковым становится. Не веришь? Когда-то даже папенька твой был дитём неразумным и пелёнки пачкал. Или, думаешь, он сразу негодяем уродился? Как бы не так. Злодей — он как бутон ядовитого цветка. Раскрывается постепенно, лепесток за лепестком. Смерть царицы может подтолкнуть Ратибора к самому краю. Нужно немедленно действовать, пока он не натворил ещё больших бед.

— Да ты никак поэтом решил заделаться? — усмехнулся Лис. — Ну и сравнения у тебя… скажешь тоже! В остальном — согласен. Моё чутьё подсказывает, что волчонку с таким папашей долго не протянуть. Кстати, а где он сейчас? Всё ещё на передовой? По нашему навету за ним должны бы стражу отправить. Получается, у нас есть запас времени, пока те доедут, пока схватят, пока сопроводят в Светелград…

— Ах, если бы… — вздохнул Энхэ. — Как я уже говорил господину советнику, царевич Радосвет сидит в темнице. Но его отправили туда раньше, чем я сообщил о мнимом предательстве. Царь его сам вызвал. Посчитал, что царевич собирается его убить.

— Как интересно! Может статься, волчонок не такой беззубый, каким его представляет Весьмир? — хохотнул Лис. — И на чём же он погорел?

— Да ни на чём. Просто царь сбрендил. Я серьёзно. Теперь это ясно как день.

— А я говорил! — Дивий чародей, конечно же, не мог промолчать.

Лис поморщился:

— Подумаешь, разок правду сказал — для разнообразия. Чего теперь раскудахтался, не понимаю?

— Выходит, всё хорошо совпало, и Ратибор заглотил нашу наживку с бессмертием в баночке? — Май выглядел довольным.

— Слопал как миленький! — заулыбался в ответ Энхэ. — И на выкуп согласился. Не сразу, конечно. Сперва наорал, ногами затопал, выгнал всех, а потом, охолонув, вызвал меня и поинтересовался, сколько там хотят за того Весьмира, пропади он пропадом.

— Отлично! — Май потёр руки. — Теперь можно засылать птичку-весточку. Сундук серебра и сундук молодильных яблок, думаю, будет в самый раз — не слишком много и не слишком мало. А, и ещё воз зерна. Раздадим тем, кто кормильцев потерял.

— А с чего вы взяли, что царь на этот обмен самолично явится? — Лис присел, сложив руки под подбородком. Между бровями залегла складка — знак глубокой задумчивости. — Или это будет условием обмена?

— Нет, что ты! Если сказать прямо, он почует подвох и не придёт. Помни, мы имеем дело с безумцем. Наоборот, нужно поставить условие, что говорить будем только с царевичем. Тогда Ратибор не сможет его казнить до обмена. Но беседу ни за что не пропустит. Под личиной, конечно, но явится. — Май всё больше воодушевлялся. Глаза горели, ноздри раздувались от предвкушения. Похоже, советнику всё это время не хватало острых ощущений. Не зря же он всякий раз на войну просился. Ну и хорошо — нашлось и для него опасное дельце, чтобы мхом не зарос.

— Энхэ, тогда твоя задача — узнать, под какой личиной явится царь.

— Ох, княжич… Дык непросто это будет.

— Мои приказы — не обсуждать, а выполнять! — Лис снова почувствовал, как в душе разгорается гнев. — Разбаловала тебя Дивь, научила господину перечить.

— Простите великодушно… — Энхэ опустил взгляд. — Есть выполнять.

По взмаху руки княжича изображение в зеркале погасло, и только тогда Май вступился:

— Ну что ты пристал к парню? Зашпынял совсем.

— Слишком уж он на Дивьего похож, — буркнул Лис. — А дивьи — все сволочи. Весьмир, не криви рожу. Ты-то уж точно подлец первостатейный.

— Говори что хочешь, — пожал тот плечами. — Слова не беда, как с гуся вода. Отряхнусь — и дальше пойду. Когда Ратибора одолеем, можешь меня снова в колдовской круг вызвать. И тогда уж я поддаваться не стану.

— Непременно вызову. — Лис потянулся так, что аж плечо хрустнуло. — Ой, засиделся я с вами, с ног валюсь. Пойду посплю. А вы пока отправляйте Ратибору птичку.

Не сказав больше ни слова, даже не ответив на пожелания доброй ночи, он встал и вышел из шатра.

Ночной морозец охладил горячую голову, но мысли всё равно играли в чехарду. Княжич хватался то за одну, то за другую, но только больше запутывался. Тревога, злость, предвкушение скорой мести, желание куда-то бежать и немедленно действовать — всё смешалось в единый ком, жгучий и холодный. Лиса аж замутило от охвативших его чувств.

— Да что за ерунда творится?! — зло выплюнул он, хватаясь за сердце. Перед глазами колыхалось кровавое марево, всё плыло и кружилось. Схватившись рукой за коновязь, Лис огляделся в поисках злых чар и врагов, которые их наводят, но заметил только Марену.

— Плохо? — Она сочувственно погладила его по плечу. — Дыши, голубчик, дыши. Это всё чувства. Их становится слишком много для твоего бессмертного сердца.

— Оно превратится в лёд? Как у Кощея? — Лис со свистом втянул сквозь зубы морозный воздух. Челюсть тут же заломило, как от колодезной воды.

— Непременно. Однажды. Но не сейчас. Ты меня позвать собирался?

— А ты опять мысли читаешь? Обещала же, что не будешь!

— Я случайно. Так зачем звал? — Марена обняла его со спины, и дышать вдруг стало легче.

— Про царицу Голубу хотел узнать. Правда ли, что она померла?

— Правда. Чистая, как этот снег, — промурлыкала Марена ему на ухо.

— А с ней нельзя того… ну, увидеться? Мне бы расспросить её кое о чём.

Несмотря на ночной холод, на висках у Лиса выступил пот. Дурнота никак не хотела выпускать его из своих липких пальцев.

Смерть перебирала его волосы.

— А не много ли хочешь, суженый? Голуба — моя!

— Да я же не отбираю.

— Нет, вы только посмотрите на этого негодяя! — Она уже явно веселилась. — К нему невеста пришла, нет бы порадоваться. А ему, вишь, царицу подавай!

— Рена, я серьёзно. Это возможно или нет? Как упырицу сделать, я и сам знаю, но для этого тело нужно. И призрака просто так не призовёшь: нужно место смерти или дом родной — кто к чему привязан. Без твоей помощи не обойтись.

— Поцелуй меня, тогда помогу! — У Марены сегодня было игривое настроение.

— А разве это… — Лис хотел сказать «не опасно?», но осёкся, подумав, что на такие слова Смерть может обидеться.

Та поняла заминку по-своему и рассмеялась:

— Ну и ну! Неужто я тебя смутила? Как других девок целовать, так он первый, а как невесту — так вдруг о приличиях вспомнил?

Лис фыркнул:

— Ещё чего!

И, развернувшись, приник к её губам.

Сердце как будто остановилось — наверное, всего на миг, но он показался Лису вечностью, — а потом зачастило с новой силой. И дурнота прошла, как не бывало. Круговерть чувств улеглась, в голове прояснилось. «Как у пьяницы на морозе», — подумал Лис. Ничего похожего на любовный жар — поцелуй со Смертью больше напоминал колдовской ритуал. Когда они отстранились друг от друга, разомкнув объятия, Лис почувствовал облегчение.

— А я говорила, что могу быть целительной, — усмехнулась Марена. — Как яд, который принимают в малых дозах.

Лиса вдруг осенило:

— Значит, так ты забираешь людские жизни?

— И так тоже. Но тебе нечего опасаться, ты-то бессмертный.

Почему-то ему казалось, что Смерть лукавит. Но Лис был благодарен: ему и впрямь стало легче. А если от этого поцелуя умерла какая-то частичка его души — не жалко. Скорее всего, это была какая-то бестолковая её часть. Намного легче жить, когда тебя не терзают чувства, которые уже не способно вместить каменеющее бессмертное сердце. Пожалуй, стоит ещё раз поцеловать Рену. Не сейчас, а когда целительный яд снова понадобится.

— Теперь я могу встретиться с царицей Голубой? — деловито уточнил он.

— Да, теперь ты достаточно не-жив для того, чтобы отправиться со мной туда, куда живым путь заказан.

Смерть протянула руку.

— В пещеру? — Видя её недоумение, Лис пояснил: — Ну, помнишь? Где мы были, когда меня пытались отравить и когда Весьмир отрезал мне голову?

— О, нет. Это было твоё место. А теперь мы отправимся к самому порогу. Не бойся, идём.

И Лис вложил свою руку в протянутую ладонь. Немного поморщился, когда Смерть слишком больно сжала его пальцы. Моргнул — и оказался в лесу, какого не могло быть ни в Нави, ни в Диви и уж тем более в Дивнозёрье. На Дорогу Снов тоже было не похоже, хотя вокруг колыхался туман. Здесь не пели птицы, не порскали звери. На одном дереве Лис заметил пустую клетку с разорванными прутьями и подумал: не хотел бы он встретиться с тем, что оттуда выбралось. От клетки пахло кровью и гнилой плотью.

В тот же миг чёрные искривлённые деревья проснулись, угрожающе заскрипев, протянули к нему свои сучья, коснулись одежды — и в ужасе отпрянули. Лис был под защитой. Не выпуская онемевшей руки, Смерть вела его за собой по одной ей заметной тропке. Лис сперва не понял, чем Рена освещает им путь в непроглядной мгле. Её вторая рука сжимала серп, а не фонарь. Потом он догадался: свет исходил прямо из глаз Смерти. И, кажется, сейчас лучше было не пытаться заглянуть ей в лицо — если не хочешь, чтобы в волосах до срока появилась седина…

Лес впереди как будто густел, и Лис уже хотел спросить, как пройти через бурелом. Но, подойдя ближе, понял, что зрение его обмануло. То, что он принял за ветки, оказалось густым сплетением шерстяных нитей.

— Это что за паучье логово? — хохотнул он, пытаясь смехом заглушить страх.

— Догадайся. Ты же умный мальчик. Колдун как-никак.

Княжич присмотрелся к натянутым нитям. Не все, но большинство были чёрными и словно порченными молью. Такую тронешь — в руке останется лишь труха. Некоторые, впрочем, сохранили остатки былого цвета. Когда-то они были синими, красными, жёлтыми, пока не подкралась неизбежная чернота. Теперь Лис разглядел и обрывки, повсюду свисающие с сучьев, и наконец догадался:

— Это же Нитяной лес! А нити — человеческие жизни, да?

— Изнанка Нитяного леса, — со вздохом поправила Марена. — Туда, где плетутся судьбы, мне ходу нет. Но здесь — я хозяйка. И сколько бы ни старалась рукодельница-сестрица, каждую её нить однажды найдёт мой серп.

Сказано это было не то со злорадством, не то с обидой. Лис решил не уточнять. Если Рена разгневается на глупые вопросы, не видать ему Голубы, как своих ушей без зеркала.

— А где царица?

— Какой ты торопливый. Подожди. В царстве Смерти спешка уже ни к чему.

Марена тихонько запела — на языке, которого Лис не знал. Но так горько и безнадёжно стало от этой песни, что на глаза навернулись слёзы.

Спустя некоторое время вдалеке между деревьев показался силуэт. Голуба пришла на зов. На ней был белый саван. Из глубокой раны на голове сочилась кровь, заливая правый глаз, щёку, шею и посмертную одёжу, но царица этого будто не замечала — даже не пыталась утереться.

— Я здесь… — Её слабый голос напоминал шелест осенней листвы под ногами.

Смерть подтолкнула Лиса в спину:

— Спрашивай, что хотел. Но помни — времени мало. Поэтому отбрось церемонии, здесь их всё равно никто не оценит. Передо мной все равны.

Но Лис не смог себя пересилить, всё-таки поклонился царице, чем, похоже, немало её удивил.

— Скажи, Голуба, твоя кончина была случайностью или всё произошло по злому умыслу?

— Случайностью… — эхом повторил призрак, и лес, ожив, подхватил: «Чайностью… чайностью…»

— Ты действительно оступилась и упала с лестницы? — Княжич не мог избавиться от подозрений, и не зря.

— Меня столкнул муж мой, Ратибор.

«Ратибор… Ратибор…» — ввинчивался в уши зловещий шёпот.

— Вы повздорили?

Царица подняла взгляд — в её глазах не было зрачков, только бельма.

— Муж мой подумал, что я его предала. («Предала… предала…») Но это неправда! («Неправда… правда… неправда…»)

Тут мнения лесных пересмешников, кем бы они ни были, разделились, и Лис решил уточнить:

— Из-за чего разозлился царь? И как это связано с Индрик-зверем? Связано ведь?

Царица кивнула:

— По воле Ратибора я призвала Индрик-зверя и попросила его помочь Диви победить — прокопать в горе лаз, сквозь который наше войско сможет пройти в Навь и ударить с тыла.

— И он прокопал? — Княжич содрогнулся. Никто из навьих разведчиков не докладывал о горных работах. Вели бы их люди — были бы шум, взрывы. А Индрик, по легенде, умеет договариваться с камнями, чтобы те сами расступались. Не зря же его величают хозяином земных недр.

— Ратибор решил, что Индрик копает слишком медленно, и захотел самолично поторопить его. Я напомнила, что зверь ненавидит мужчин. Но Ратибор не поверил. Стал кричать, что я что-то скрываю, лгу. А потом толкнул. — Голуба вдруг улыбнулась, вокруг её глаз появились смешливые морщинки — единственная живая черта на бледном лице. — Почему ты так печален, незнакомец? Тебе жаль меня?

— Немного, — буркнул Лис.

По правде говоря, из-за горного лаза он переживал больше. А с царицей — да, вышло несправедливо. Но такова жизнь. Которая та ещё сволочь, если подумать!

— Не печалься. Я наконец-то избавлена от постылого мужа — и свободна. «Свободна… свободна…» — зашелестел лес.

Голуба возвысила голос, перекрикивая зловещее эхо:

— Ничего не бойся — однажды и ты станешь свободен от всех данных клятв и родственных уз!

С материнской заботой она погладила Лиса по щеке (касание было похоже на лёгкое дуновение ветерка) и исчезла.

— О, это вряд ли… — криво усмехнувшись, Лис покосился на Марену.

Его узы были слишком крепки.

Глава одиннадцатая Выхода нет

Тяжёлая решётка темницы, лязгнув, захлопнулась. Яромир подождал, пока глаза привыкнут к темноте, потом огляделся. Его окружали обындевевшие каменные стены, на полу лежал ворох прелой соломы, над головой виднелось узкое окошко, в которое мог пролезть разве что голубь. Но вольным птицам нечего было делать в этом царстве зловредных крыс. В темнице было затхло, сыро, пахло гнилью и безнадёгой. Как же наивен он был, когда ждал от царя справедливости! Яромир ударил кулаком в стену — резкая боль помогла прийти в себя. Опомнившись, он облизал сбитые костяшки, и во рту стало солоно от крови. Злостью да обидой делу не поможешь — беда уже случилась. Выходит, не зря он чувствовал её приторный запах. Теперь нужно думать, как отсюда выбраться. Над тем, что делать после побега, Яромир решил поразмыслить потом. Сперва удрать, а там видно будет.

Он дёрнул решетку — крепкая, зараза. Ещё и зазвенела так, что уши заложило. В камере напротив кто-то сдавленно охнул — видать, от неожиданности. Яромир приник лбом к железным прутьям.

— Радосвет? Это ты?

Куча тряпья зашевелилась, из-под неё показалась взъерошенная голова узника.

— Яромир! А ты что здесь делаешь?

— По всей вероятности, то же, что и ты. Сижу. — С губ сорвался невольный вздох. — Ты в порядке?

— Да.

Царевич подошёл к решётке своей темницы, и Яромиру оставалось только покачать головой. Радосвет определённо был не «в порядке»: бледный, осунувшийся, со спутанными кудрями и отросшей щетиной на подбородке. Щека то ли рассечена, то ли расцарапана — в темноте не разберёшь. Правый глаз заплыл от кровоподтёка, левый тоже выглядит опухшим. Возможно, от слёз. Хорошо хоть меховой плащ не отняли, а то бы парень от холода давно уже дуба дал.

— Зачем ты приехал? — нахмурился царевич. — Я же велел тебе оставаться в ставке и встретить Веледара.

Пришлось Яромиру рассказать всё как на духу: про ссору с Душицей и вернувшегося Горностайку, про Радмилу, про жребий…

— Плохо дело, — поморщился Радосвет, словно у него болели зубы. Кто знает, может, и впрямь болели.

— Прости. Я и подумать не мог, что всё будет так, — развёл руками Яромир.

— Да что уж теперь… Оба мы влипли, как кур в ощип.

В голосе друга было столько обречённости, что у Яромира сжалось сердце. Он предпочёл бы, чтобы Радосвет его обругал. Может, тогда стало бы хоть немного легче…

— Знаешь… я, кажется, выдал царю твою тайну. — Он шмыгнул носом. — Подумал, что тебя из-за Таисьи сюда посадили. Хотел как лучше.

— Чего уж теперь? Мне так и так конец. — Ох, опять этот бесцветный тон… Ни тени гнева, одна лишь обречённость. — Только бы отец до Таисьи с Аннушкой не добрался.

— Но ему же нельзя в Дивнозёрье. Помнишь, что царь не имеет права покидать свою землю? А он даже из палат сейчас не выходит.

М-да, вышло не слишком-то утешительно.

— Сам не пойдёт, так подручных отправит. Того же Мрака… Пожалуй, приснюсь Таисье, предупрежу. Пускай уезжает.

— Куда?

— Да куда глаза глядят. Чем дальше от Дивнозёрья, тем лучше. В безволшебных краях её никто не найдёт. Даже я.

— Значит, расскажешь ей, что тут происходит?

— Нет, что ты! — Теперь в голосе царевича звучал неподдельный испуг. — Не хочу её волновать. Помочь нам она всё равно ничем не сумеет.

Яромир подышал на ладони.

— Может, ты и прав. Зачем зря девицу тревожить? Вот выберемся, тогда…

— Не выберемся. По крайней мере, я. Отец велел мне готовиться к казни. День не назвал. Мол, жди — однажды за тобой придут. Только я не замышлял против него, веришь?!

— Не просто верю — знаю. — Яромир приложил руку к сердцу. Ему не нужно было доказательств. Радосвет невиновен — это же ясно как день. — Не вешай нос, дружище. Мы непременно сбежим!

— Как?

— Я Вьюжку позову. Сейчас подкину перо — и фьють, только нас и видели.

Он пошарил по рукавам, заглянул за пазуху. Заветного пера нигде не было. Видать, обронил, пока его стража скручивала.

— Ничего-ничего, симарглы умеют слышать мысли. Он ни за что не оставит нас в беде. Сейчас кликну — и прилетит. Вьюжка! Вьюжка, ко мне!

Но сколько Яромир ни кричал, ни свистел — верный крылатый пёс не появлялся. Выходит, его тоже схватили? И где только цепь нашли, способную удержать симаргла?

— И что теперь? — Больно было видеть, как в глазах Радосвета гаснет надежда.

— Я ещё не придумал.

— Когда придумаешь, разбуди.

Радосвет повернулся спиной. Хотел отойти, но вдруг замер. Его плечи дрогнули. Раз. Другой. Потом мелко затряслись от плохо сдерживаемых слёз.

Что тут сказать? Есть с чего разрыдаться. Дело-то дрянь… Эх, сейчас бы зелья какого или благовоний, чтобы лучше думалось. Но в камере нет даже чистой воды.

— Ты уже слышал про матушку? — вполголоса спросил царевич.

Яромир кивнул. Потом опомнился, что Радосвет стоит спиной и не может этого видеть.

— Да. Мне жаль. Оба мы осиротели…

— Лучше бы он был на её месте! — зло выплюнул царевич, сжимая кулаки. — Плохо так говорить, да? Желать смерти родному отцу…

— Такого папашу врагу не пожелаешь. Может, кто-то и станет тебя винить, но только не я.

— О, с этим я сам справляюсь, — горько усмехнулся Радосвет, а потом издал всхлип, словно захлебнулся этим смешком. — Я его ненавижу, Яромир. Никого так не ненавидел.

— Имеешь полное право. Царь поступил с тобой несправедливо и подло. И чем он тогда лучше Кощеевича?!

Яромир прикусил язык, но было поздно: опасные слова уже вырвались.

— Тише ты! — резко обернулся царевич. — Тут и у стен есть уши. У тебя ещё есть шанс спастись, поэтому лучше молчи.

— Не могу и не буду! — набычился Яромир. — Теперь ты — мой царь. Других мне не надобно!

— Тогда как царь повелеваю тебе заткнуться. Помнишь, ты обещал, что позаботишься о Таисье и Аннушке, если со мной что-нибудь случится? Давши слово — держи.

Радосвет шагнул ближе к решётке. Теперь Яромир мог явственно видеть слёзы на лице своего государя.

Он многое хотел бы сказать Радосвету. Например, что тот дурак, что связался со смертной, потому что Дивь никогда не примет такую царицу. И вдвойне дурак, что поехал в Светелград один и позволил себя схватить. Но тогда получалось, что Яромир тоже дурак, потому что не остановил царевича, а, наоборот, ещё и уговаривал ехать мириться с отцом.

Ещё Яромир хотел бы сказать, что мечи, магия и честь его рода всегда принадлежали Диви. Но Ратибор — это не Дивь. А раз так, то нет никакого предательства. Это Ратибор предал родной край, а не Яромир. И уж тем более не Радосвет. Но приказано было заткнуться, поэтому он опустился на солому, надвинул на лицо капюшон и сунул руки в рукава. Так теплее.

— Обиделся? — через некоторое время догадался царевич.

Яромир ответил не сразу.

— Поначалу — да, но сейчас уже попустило. Думаю вот, как тебя отсюда вытащить.

— Тогда уж не меня, а нас. Только это всё напрасно… — вздохнул Радосвет, обхватив локти ладонями. — Из царской темницы нет выхода. Её на совесть строили. Чтобы ни богатырь не выбрался, ни колдун. Тут в каждом камне такие чары! Нам их ни за что не развеять.

— Знаешь, что самое смешное? Скорее всего, их укрепляла моя мать. — Яромир невесело фыркнул из-под капюшона. — Увы, я не настолько хитроумный. Мой план прост — дождаться стражника, который принесёт нам еду, врезать ему по темечку, отобрать ключи.

— Никто ничего не принесёт.

— Погоди, хочешь сказать, тебя всё это время не кормили, не поили?

— Воду давали разок. Пропихнули кружку между прутьев. А потом я иней со стен соскребал да дыханием растапливал.

— Ну, значит, ещё принесут. — В голосе Яромира уже не было былой уверенности. — А там — схватить за руку и дёрнуть на себя, чтобы стражник ударился об решётку.

— Так палкой пропихивают. Боятся.

Что-то жалобно звякнуло. Наверное, царевич в сердцах пнул пресловутую кружку.

— Когда-нибудь дверь всё равно откроется. Пусть даже для того, чтобы отвести нас на казнь. — Яромир мысленно содрогнулся. У них будет всего одна попытка — без права на ошибку. — Отчаиваться рано, друг мой.

— Ты прав, — как будто приободрился Радосвет. — Отец хочет покорности, но он её не получит! Я намерен дорого продать свою жизнь.

— Лучше просто выживи. Диви нужен достойный царь. Такой, как ты.

— Вот теперь мы с тобой говорим, как настоящие заговорщики.

Они переглянулись и рассмеялись. Горько, надсадно, от души, как смеются только те, кому нечего терять. И страх отступил. Яромир знал: теперь их не сломить ни холодом, ни голодом, ни пытками. Пусть царь только попробует прислать заплечных дел мастера. Ещё посмотрим, кто кого одолеет.

Они с Радосветом болтали долго, до хрипоты. Вспоминали прошлое, шутили, даже строили планы на будущее до тех пор, пока обоих не сморил сон. Наверное, Радосвету снилась его любимая Таисья — он ведь собирался предупредить её об опасности, заодно и повидаться напоследок. А Яромиру в ту ночь не снилось ничего. И слава богам — только кошмаров ему не хватало!

* * *

Он проснулся, когда вдалеке что-то лязгнуло. В коридоре послышались гулкие шаги, потом голоса — жаль, слов было не разобрать. Яромир не пошевелился, но самую малость приоткрыл глаза: кто это там пожаловал? Может, увидев, что узник спит, они отомкнут запоры, и тогда…

Резкий окрик оборвал ход его мыслей:

— Па-адъём!

— Мрак, ты чего орёшь? Ещё даже не рассвело. — Яромир рывком сел и сердито принялся вытряхивать из волос гнилую солому, чтобы скрыть досаду.

— А на рассвете вас уже тогось, казнить велено. Так что собирайтесь.

Наверное, Мрак шутит. Вон, хохотнул даже. Или?…

— Кем велено? — от души зевнув, вмешался царевич.

— Царёв приказ.

— Ну да… Чей же ещё. Мог бы и не спрашивать. — Радосвет на мгновение задумался и вдруг шагнул вперёд, приник к решётке. — Смертнику последнее желание положено, так?

Мрак зачем-то глянул на двух своих спутников, стоявших с каменными лицами, и нехотя буркнул:

— Вроде как положено.

— Тогда хочу перед казнью с отцом встретиться.

Яромир удивился: зачем? Впрочем, он сомневался, что царь осмелится спуститься в подземелье. А если царевича поведут наверх, можно попробовать сбежать по пути. Хорошая идея.

— Царь не хочет тебя видеть, — покачал головой Мрак. — Он давеча ясно дал это понять.

— Что, даже на казнь не придёт полюбоваться? С сыном единственным проститься кишка тонка? — выплюнул Радосвет.

— Того не ведаю… — Злорадство, с которым Мрак командовал: «Па-адъём!», куда-то подевалось. На смену ему пришла неловкость. Может, даже сочувствие.

Царевич, почуяв слабину, продолжил напирать:

— А тебе самому нравится происходящее? Считаешь, что царь прав? Думаешь, всё это справедливо?

— А что я? Моё дело маленькое. Чё приказано, то и выполняю. — Мрак звякнул связкой ключей.

— Выходит, ты не человек, а инструмент бездушный? Как те ключи, что у тебя в руках. Куда повернут, туда и повернёшься?

— Зубы мне не заговаривай, предатель! — вскинулся Мрак. — Царю, небось, тоже в уши пел, а сам спал и видел, как отца извести. Нет тебе веры! Последнее желание придумал? Так говори. Но не проси невозможного.

Слова царевича его явно задели. Может, где-то в глубине души Мрак сомневается в своей правоте? Яромиру казалось: стоит немного поднажать, и треснет броня, за которой бравый вояка спрятался от истины. Он даже попытался воззвать к воинской чести, но Мрак замотал головой:

— Царь лучше знает. На то он и царь. Не наше дело — сомневаться. С трона видней, кто вражина подлый, а кто друг.

— Тогда мне от тебя ничего не нужно, — процедил Радосвет сквозь зубы.

— Вот и славно. А ну-ка просунь руки сюда, я свяжу. Молчан, ты вяжи второго.

Яромир и не подумал облегчить тюремщику задачу, остался сидеть, насвистывая. Ещё и зыркнул вызывающе: мол, попробуй. А мысленно то ли умолял богов, то ли подначивал нерасторопного Молчана: давай, просто открой дверь и зайди, а уж я попытаю счастья. Ничего, что один против троих. Как-нибудь сдюжу.

— Значит, придётся по-плохому, — посетовал Мрак, доставая из кармана табакерку. Открыл её и дунул. — Ф-фух!

В воздух взвилось серое облако. От зачарованного порошка вмиг заслезились глаза и захотелось чихать. Пока Яромир тёр нос и пытался проморгаться, к нему уже ворвались, окружили и скрутили, ткнув лицом в вонючую солому.

— Нравится?! — торжествовал Мрак. — Сам приготовил. Слёзный порошок — высший сорт.

— Ну и гад же ты… — только и смог вымолвить Яромир, лёжа на холодном полу и содрогаясь от приступов чихания.

— Не гад, а зельедел. Редкое чародейское ремесло, между прочим. — Присев, Мрак рывком приподнял его за волосы. — Так, ребяты, подымайте этого дурака. Вот так, под руки. Да держите крепче. А то знаем мы таких, шибко борзых.

— Редкое, как же! Любой целитель — апчхи — так же может! — Яромир попробовал вырваться, но вдруг понял, что обессилел. Руки-ноги не слушались, колени подгибались. Похоже, порошок был коварнее, чем казалось.

— Неча тут зубоскалить. Я себе цену знаю. Царь меня не приблизил бы, коли я бы только мечом махать умел. А ты теперь даже того не можешь, только гавкать и остаётся. Н-но, пошли! Там палач ужо заждался.

Мрак мстительно отвесил Яромиру пинка под зад. Царевича пнуть не осмелился — и на том спасибо.

* * *

На заднем дворе — даже не на главной площади, где обычно казнили преступников, — за ночь сколотили помост. Боится, значит, царь народного гнева. И не зря: царевича в Светелграде любили, наверняка попытались бы отбить. Жаль, из Яромира защитник вышел никудышный… От этой мысли у него аж дыхание перехватило. Так вот какова на вкус вина — хуже полынной горечи.

Блуждающий взгляд Яромира остановился на плахе, в которую был воткнут острый топор с длинной рукоятью. От этого зрелища кровь леденела в жилах, но отвести глаза он тоже не мог. В голове мутилось от проклятого порошка. Ноги совсем отказали, и стражники, покрепче подхватив парня под руки, волоком подтащили его к помосту. Стыдно. Ещё подумают, что он от страха сомлел.

Небо уже светлело. Двор тонул в предрассветном золоте, волосы трепал свежий ветер, в котором чудился запах долгожданной весны. В такие дни особенно остро хочется жить. Даже во время колдовской зимы сердце не переставало верить, что война закончится и тепло вернётся. Однажды вновь зацветут молодильные яблони в чудесном саду, люди отстроят сгоревшие маковки теремов, а на полях былых сражений вырастет рожь… Жаль, они с Радосветом этого уже не увидят.

— Ты — первый, — раздалось над ухом.

Яромир выпрямил спину и, шатаясь, встал на ноги — каким-то чудом, не иначе. Но его тут же одёрнули:

— Да не ты! Царевича просим. Пожалуйте!

Вокруг стояла гробовая тишина, только редкие вороны каркали в сером небе, предчувствуя поживу. Двор был пуст. Стража да палач в капюшоне-клобуке — никаких лишних свидетелей. Однако в окне царской опочивальни горел огонёк. Значит, всё-таки здесь Ратибор. Не спит, смотрит. Хочет убедиться, что его приказ выполнен неукоснительно. Какой же мерзавец! Яромир сплюнул себе под ноги. Ух, как он сейчас ненавидел царя — сразу за себя и за Радосвета. Никогда прежде он не испытывал такой лютой ненависти. Ни к кому, даже к Кощеевичу.

Деревянные ступеньки сварливо заскрипели — царевич начал подниматься на эшафот. Словно во сне, Яромир смотрел, как с Радосвета стянули меховой плащ и кафтан, оставив в одной рубахе, как подвязали шнуром вьющиеся волосы, чтобы палачу было сподручнее рубить. Хотели ещё завязать глаза, но Радосвет гордо вздёрнул подбородок:

— Это что такое? Убери. Я не боюсь взглянуть в лицо Курносой.

Видят боги, Яромир предпочёл бы умереть первым, только бы не видеть, как готовят к казни его лучшего друга и побратима. Это зрелище было хуже любой пытки. Наверное, на то и делался расчёт…

Уже на помосте царевич вдруг заартачился, как норовистый жеребец, но его силой поставили на колени и заставили положить голову на плаху. Подручный палача придержал приговорённого за волосы, а палач, оглянувшись на царское окно, кивнул и занёс над головой огромный топор.

Яромир невольно зажмурился и, кажется, забыл, как дышать. Он уже почти задохнулся, когда услышал, как лезвие понеслось вниз, со свистом рассекая морозный воздух… Бум!

В лицо брызнуло что-то тёплое. Из груди вырвался то ли вскрик, то ли всхлип. В голове мелькнуло: ещё не всё потеряно. Есть же живая и мёртвая вода… Вот только кто за ней пойдёт, если его сейчас тоже казнят?

Тишина стала невыносимой. Яромир медленно поднял веки, заранее зная, что ничего хорошего не увидит, — и обомлел: Радосвет лежал на плахе и хлопал глазами. Бледный, как смерть, но живой! Топор вонзился в помост прямо перед его носом.

Может, палач промахнулся? Неужели теперь всё сначала?

— Сегодня царь милостив! — на весь двор грянул Мрак. — Верните обоих в темницу. Усмехнувшись, он выплеснул Яромиру в лицо остатки подогретого вина из своей чаши. Так вот что было так похоже на кровь.

— Твоё здоровье!

Яромир вдруг понял, что по его щекам вместе с алыми каплями катятся и прозрачные. Он с детства знал, что дивьи воины не плачут, но в этот раз не сумел сдержаться, как ни старался.

Глава двенадцатая Равноценный обмен

Когда княжичу доложили, что от Ратибора прилетела птичка-весточка, он почувствовал злорадство. Прежде сразу бы помчался слушать, что там дивий царь изволил начирикать, а сейчас спешить не стал. Подождёт, дивья рожа. Как сам Лис когда-то ждал, всматриваясь в закатное небо. Всякое зло возвращается. Мысль «А ведь можно было ещё тогда всё решить по-хорошему» тоже мелькнула — и тут же пропала. «По-хорошему» Лис больше не умел. И не хотел. Чем сильнее его враги будут страдать, тем лучше.

С этими думами он достал ларец, который давно возил с собой, но никогда не открывал. Теперь пришёл час. Отцовский перстень с двумя переплетёнными змейками сел на палец как влитой. Кощей носил его как символ княжеской власти, и это было не просто украшение. Змейки, конечно, пакость редкостная. Нужно будет потом перековать. Но к неминуемой встрече с Ратибором стоило подготовиться. Одного венца было уже недостаточно, чтобы чувствовать себя уверенно…

Спрятав ларец, Лис велел слугам-злыдням подавать на стол. Пока он доедал завтрак, попутно придумывая разные беды и лишения для Ратибора (привычное уже развлечение), весточку успели выслушать Май и Весьмир.

За минувшую седмицу эти двое так спелись, что Лис начал ревниво коситься в их сторону. Но потом заметил, что на обычно спокойном и сосредоточенном лице Мая нет-нет да мелькает отвращение, и успокоился. Его советник Весьмира презирал, но ради общего дела готов был действовать сообща.

Самого Лиса дивий чародей, вечно норовивший сунуть нос, куда не просят, раздражал. А ведь когда-то он хотел сделать Весьмира своим советником. Даже думал, а не начать ли называть его отцом. После свадьбы с Василисой, разумеется. Сейчас всё это осталось в прошлом. Хотя где-то в глубине души Лис понимал чародея. Возможно, на его месте он поступил бы так же. Однако это не означало, что Весьмир прав.

Делить мир на правых и виноватых легко, но очень глупо. Примерно так же, как на чёрное и белое. В Диви многие этим грешат — Лис знал это, потому что неоднократно общался с пленными лично. Но Весьмир был не таким и поэтому воспринимался почти своим, навьим. У него ведь тоже «цель оправдывает средства»… Когда война идёт так долго, любой замарается. Так что да, чародей раздражал, но ещё больше раздражали его дивьи собратья в светлых плащах…

От этих размышлений его оторвал Весьмир, влетевший в шатёр с радостным воплем:

— Царь согласился на наши условия!

— Ты зачем так орёшь? — поморщился Лис. — Не видишь, я чай пью. Что произойдёт от того, что я узнаю новости на полчаса позже? Небо рухнет на землю?

— Какой, к огнепёскам, чай?! — не унимался чародей. — Ехать пора. Чем раньше выедем, тем…

Княжич стукнул кулаком по столу:

— Цыц! Забываешься. Ты мой пленник. Это я решаю, что и когда делать, а будешь меня поторапливать — прибью.

— И поставишь под угрозу всё, чего мы добились? — Весьмир хотя и сбавил тон, но, по мнению Лиса, недостаточно. — Ты не сможешь так поступить.

— Ещё как смогу! — Княжич шумно отхлебнул чая и поднял глаза на Весьмира, чтобы тот понял: тут уже давно никто не шутит.

И дивий чародей замолчал, поперхнувшись словом.

— Вот, молодец. — Будто пса послушного похвалил. — Чаю хочешь? Нет? Как хочешь. Второй раз предлагать не стану. Так что там птичка начирикала? Я лучше уж в пересказе узнаю, чтобы мерзкий голос Ратибора лишний раз не слышать.

— Да он не сам. Радосвета наговорить заставил. — Весьмир придвинул к себе чашку и потянулся за чайником. — Мы же сказали: пусть царевич обмен вершит.

— А-а… и что волчонок?

— Судя по голосу, не очень.

— Да мне плевать, как он себя чувствует. Что он сказал?

— Мог бы проявить чуть больше сострадания к собрату по несчастью, — не удержался от укора Весьмир. — Ему, вишь, тоже с папкой не повезло.

Княжич ненадолго замер, словно прислушиваясь к себе. Потом помотал головой:

— Не-а. Не сострадаю.

Это было чистой правдой. Помнится, прежде он жалел волчонка. Но эти времена прошли.

Чародей наконец соизволил перейти к сути:

— Они будут ждать нас на рассвете в день новолуния на Услада-поле возле Медового озера.

— Стало быть, уже завтра?

— Потому и говорю: выезжать пора. У тебя, может, и Шторм-конь. А у других-то нет.

— Ерунда. Мы ещё поужинать тут успеем.

Лису нравилось наблюдать, как Весьмир нервничает. У княжича был быстрый способ доставить всех на окраину Серебряного леса, а там уже до Услада-поля рукой подать. Не зря же все навьи зеркала достались ему от Кощея в наследство. А если бы не достались, Лис сам их сделал бы: чары были известны и записаны.

— Ну, если ты так говоришь…

Ага, не спорит больше. Вот и славно. Княжич мысленно записал себе одно очко, словно это была игра, а не беседа.

— Значит, Ратибор тоже прибудет на встречу?

— Да куда он денется? Скорее всего — под личиной. Но узнать его — это уж моя задача. Главное, и ты до поры спрячься. И постарайся, чтобы чары были крепки. Не то чтобы в Диви много стоящих колдунов, но если кто-то догадается раньше времени…

— О, не беспокойся. Мне чары вообще не понадобятся. Небось, слыхал, что наши воительницы частенько лицо закрывают, чтобы в степи от ветра укрыться? Вот среди них и затеряюсь.

— Хитро, — улыбнулся Весьмир. — Я когда-то у твоего папаши в замке так же разгуливал.

— Да знаю. Мать рассказывала.

Они немного помолчали — каждый, конечно, подумал о Василисе.

— Ей не понравилось бы, что вся эта война — из-за неё… — тихо и обречённо выдохнул чародей.

Лис в ответ фыркнул:

— Матушка тут ни при чём. Это всё Ратибор и его упрямство. Вот скажи, ты же долгое время при дворе околачивался — неужто не видел, к чему всё идёт? Почему не дал Ратибору добрый совет? Почему не остановил его?

— Да я себе добрыми советами мозоль на языке натёр! Ещё бы он меня слушал! Нет, там только слово Лады имело вес. А с тех пор, как Лады не стало, Ратибор больше никого не слушает.

— И когда же ты понял, что твой царь — безумец? До того, как отрезал мне голову, или после?

Голос Весьмира стал смущённым, даже извиняющимся:

— После. Когда вернулся в Дивь.

— Но потом у вас было шестнадцать зим! Тихих: без холода, без войн. Чего вы ждали? Что Ратибор одумается?

— А что мы должны были делать?

Чародей то ли не понимал, к чему Лис клонит, то ли дурачком прикидывался.

— То же, что и сейчас. Убить царя, возвести на престол царевича.

— Малолетку?

— Да у малолетки мозгов больше, чем у вашего Ратибора! И Голуба ещё была жива. И ты рядом вился — помог бы, подсказал. Что вам, дуракам, мешало?! — Лис бахнул глиняной чашкой о стол. Чудом не разбил.

Весьмир ссутулился, втянув голову в плечи:

— Ты не понимаешь…

— Это я-то не понимаю?! — От возмущения у Лиса вырвался нервный смешок. — Забыл, чей я сын?

— Я-то нет. А вот ты, похоже, забыл, как при твоём папке все по струночке ходили и даже пикнуть не смели. Чуть что — голова с плеч. Или на кол. Или в темницу к палачам, а потом — упырям на съедение. Скажешь, не было? — Весьмир тоже вскинулся так, что аж чай расплескал.

Княжич брезгливо смахнул с рукава пару попавших на него капель.

— А напомни-ка: кто Кощея убил? А то что-то я за давностью лет запамятовал…

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Вы с Отрадой могли бы повторить подвиг. Или хочешь сказать, Ратибор страшнее Кощея?

— Да, пожалуй. — Весьмир опустил голову. — Говорят, нет врага страшнее, чем бывший друг. А знаешь почему? Прошлое глаза застит. Всё кажется: а вдруг одумается? Вдруг это я что-то не так понял? А всё это время на твоей шее затягивается петля. Но ты понимаешь это в тот миг, когда больше не можешь вдохнуть.

Дивий чародей изучал дно своей чашки — наверное, поднять глаза было стыдно. Но Лис не намеревался щадить его чувства.

— Позволь мне подытожить: убивать Кощея было не жаль, потому что он сволочь и чужеземец. А Ратибора жалко, потому что он хоть и тоже сволочь, но свой. И пока вы сопли жевали, он набрал настолько великую силу, что ты, победитель Кощея, обратился за помощью ко мне, своему врагу, чтобы я помог убить твоего бывшего друга. Вся эта история дурно пахнет, не находишь?

Весьмир сжал чашку так, что побелели пальцы:

— Ты тоже не смог убить своего отца. А теперь ещё и его перстень со змейками носишь.

— Перстень всего лишь символ власти над Навью. Нужен для всяких княжеских чар. Другое, знаешь ли, не было времени заказа… — Лис осёкся. Нечего оправдываться. Этак он скажет, что надел его только что. И вообще случайно.

— О, как интересно. А ты бы его дивьим на время дал? Не Ратибору, а, скажем, Радосвету?

— Может, и дал бы — до войны. Да меня никто не просил.

По глазам было видно, что Весьмир не поверил. Он задумчиво покачал головой:

— И раз уж мы вспомнили, кто убил Кощея, избавил Навь от его гнёта и возвёл тебя на трон… Прежде я бы сказал: «Долг платежом красен», — но понимаю, что после того, как я отправил тебя… поспать, ни о каких долгах между нами не может быть и речи. Поэтому я прошу тебя о помощи. Ради Нави и Диви, ради всех нас.

Лис рассмеялся зло и неискренне. Больше всего ему сейчас хотелось запустить в Дивьего чародея чайником, но он с трудом сдержался.

— Как напомнить о долге, не говоря о долге? Из тебя вышел бы отличный придворный чародей, Весьмир.

— Почему-то мне кажется, что это не похвала.

— Надо же! А как ты догадался? — Голос княжича сочился ядом. — Я забыл добавить: придворный чародей Кощея, конечно же. Ты бы понравился отцу.

— Говори что хочешь, — махнул рукой Весьмир, — я это заслужил. Если хотел уязвить меня, знай: тебе удалось. Я наделал ошибок и признаю это. Но минувшего не вернёшь. Всё уже случилось, понимаешь? Можно лишь не допустить новых бед. Или умереть, пытаясь.

— Ты не боишься смерти? — недоверчиво прищурился Лис.

Марена тут же явилась — легка на помине. Присела на край стола, подалась вперёд, придвинувшись к дивьему чародею почти нос к носу. Похоже, ей тоже стало интересно.

— Нет. — Весьмир даже не подозревал, кому он это говорит в лицо. — Боюсь только, что моя смерть окажется напрасной.

— А это в тебе гордыня говорит.

Лис улыбнулся Марене: мол, смотри, как я его, а? И Смерть захлопала в ладоши — беззвучно для Весьмира, разумеется.

— Может, и так, — не стал отпираться дивий чародей. — Но если уж мы начистоту: да, я чувствую себя виноватым. Не только за свои дела, но и за злодеяния Ратибора. И я хотел бы загладить эту вину. Но раны слишком свежи и глубоки. Пройдут сотни лет, прежде чем Дивь и Навь смогут смотреть друг на друга без ненависти.

— Если вообще когда-нибудь смогут… — буркнул Лис.

— Птица-ненависть очень сильна. Наши дети не смогут её одолеть. Внуки — тоже вряд ли. Но, может, хотя бы правнуки… — Весьмир замолчал.

Лису больше не хотелось разбить чайник о его голову или вести дурацкий мысленный счёт ради забавы.

— Но война ещё не закончена, — тихо напомнил он.

Чародей отозвался ещё тише, почти шёпотом:

— Так давай станем теми, кто её закончит.

И больше тут было нечего добавить.

* * *

Их отряд (который Май в шутку назвал «охотниками на царя», да так и прижилось) оказался на краю Серебряного леса задолго до рассвета. Ночь была светлой — над елями с иглами из чистого серебра плыла почти полная луна, не хватало только маленького краешка. Порой она пряталась за редкими рваными облаками, будто стыдилась своего изъяна.

Лис ехал на неприметном гнедке в строю наёмниц, вооружённых луками и саблями. Его волосы, венец (который княжич снимать отказался) и нижнюю часть лица закрывал причудливо намотанный шарф. А чтобы уж точно не узнали, воительница Сана помогла ему подвести глаза. Ещё и посмеялась:

— Хороша из тебя девица, господин. Прям невеста! Смотри, как бы не украли.

— Пускай попробуют! — хохотнул в ответ Лис, похлопав себя по боку, где висела сабля.

— Мои Сойки тоже так отвечают.

— И как? Украли кого-нибудь?

— Обижаешь, господин! Мы сами кого хошь украдём!

Одёжей и повадками Сана с Ласточками явно старались походить на мар-кошмариц. Такого же страха, конечно, не вселяли, но в остальном, может, и не уступали. Лис ожидал, что при воспоминании о предательницах марах, особенно о Маржане, сердце кольнёт привычная боль, но этого не произошло. Он почувствовал лишь презрение и понял, что от этого недуга, похоже, излечился. Плевать на Маржану и её сестёр! Да и на всех прочих девиц, в общем-то, тоже плевать. С кем хорошо провести время, он всегда найдёт. Хотя бы вон с той же Саной. Но всё закончится там же, где и началось, потому что Марена ревнива, что бы она ни говорила. Не как люди, по-другому. Но лучше не искушать её понапрасну.

— О чём задумалась? — подъехав, спросила Сана. В пути Лис велел обращаться с собой как с одной из Ласточек.

Он не придумал, как отшутиться, поэтому ответил правду:

— О смерти.

— Тебе-то зачем о ней думать? Разве вы не далеки, как звезда и её отражение в пруду?

Сана явно намекала на его бессмертие, стараясь не говорить прямо. Мало ли кто по лесу бродит да слушает?

— Напротив, мы очень близки. — Улыбки Лиса не было видно за шарфом, а слова прозвучали достаточно серьёзно, чтобы Сана поёжилась:

— Не завидую тебе, сестра.

Больше вопросов она не задавала.

А княжич вдруг понял, что в пути ему не хватает привычного ворчания Мая. Прежде оно раздражало, а сейчас наверняка успокоило бы. Но советник ехал впереди процессии. Именно ему предстояло передать пленника дивьим, так что всё ворчание сейчас доставалось Весьмиру. Небось и луна слишком яркая, и снег слишком рыхлый, и едут они слишком медленно…

Где-то высоко над головами парил Вертопляс — вещун сказал, что не отпустит Лиса одного в такое опасное путешествие. Но даже с ним сейчас нельзя было поболтать. Коли ты Ласточка — знай молчи в тряпочку. Кстати, о тряпочках: до сегодняшней ночи Лис даже не догадывался, что закрывать пол-лица шарфом жутко неудобно. Натирает, давит, дышать нечем. Но ради общего дела приходилось терпеть.

Они выехали из леса, когда небо на востоке уже начало светлеть. Услада-поле было покрыто снегом, а когда-то на нём росли медоносные травы и воздух звенел от жужжания пчёл. Всё хорошее однажды заканчивается. Впрочем, плохое тоже не вечно. Лис стиснул рукоять зачарованного клинка. Сегодня он не промахнётся.

На берегу Медового озера он издалека заприметил дивьих. Десятка три, не меньше. Значит, боятся. Иначе зачем бы им такое численное превосходство — почти вдвое?

Подъехав ближе, он разглядел знакомые лица. Волчонок вырос и возмужал, но взгляд так и остался щенячьим. Побили его, что ли? Точно, да он же едва в седле держится! Царевичу приходилось опираться рукой на плечо молодого Дивьего воина со ссадиной на лице. Знакомое лицо, кстати. Где-то Лис его уже видел… Ба, да это же Лады Защитницы сын. И брат Северницы. Эх, жаль, сестрицы не видать — на неё Лис был бы не прочь ещё раз полюбоваться. Как же звали этого юнца? Кажись, какой-то там Мир.

Брат Северницы сам был без коня, но держал Радосветову лошадку под уздцы, чтобы глупое животное не дёрнулось. А то брякнется царевич — то-то будет неловкость.

По обе стороны от них выстроились белобрысые мордовороты в кафтанах царской дружины. Может, среди них скрывается Ратибор под личиной? О, а вот ещё одна старая знакомая — слева от царевича нетерпеливый каурый жеребец гарцует под Отрадой Гордеевной. Лис сперва улыбнулся воительнице, потом опомнился. Его не должен никто узнать. Спасибо, шарф скрыл неуместную улыбку.

За спиной Отрады виднелись двое саней, нагруженные всяким добром. Это, стало быть, на обмен привезли. Взгляд Лиса скользнул по заспанным рожам возниц — ничего примечательного, обычная солдатня. Из оружия — только кнут.

Так, а что это за мрачные ребята там, неподалёку? Ах, лучники. Ясное дело, куда ж без них? Во главе отряда — кто бы мог подумать — старый приятель Энхэ, верный друг в тылу врага.

— Что-то вы рано, — буркнул Радосвет вместо приветствия.

— Да и вы, я смотрю, долго спать не любите. — Май поклонился, придержав шапку. — Раньше обменяемся — раньше разъедемся. Здрав будь, дивий царевич.

Враги врагами, а о вежливости забывать не след.

— И тебе не хворать. Где Весьмир?

Май сделал знак, и Сана вывела вперёд лошадь с пленником. Перед самым обменом Весьмиру связали руки за спиной, прикрутив верёвку к задней луке седла.

— Вот. А где то, что нам причитается? — Голос Мая звучал устало, и Лис подумал, что его советник, должно быть, уже много ночей не спал.

Радосвет вяло махнул рукой, и оба возка тронулись навстречу навьему отряду. Лошади встревоженно прядали ушами, чуя общее напряжение.

— Отправляйте пленника к нам. — Царевич держался стойко. Небось сложно командовать с разбитой губой? Глазастый Лис и это углядел.

— Сперва проверим груз. Мало ли, вдруг вы снега в мешки напихали?

— Проверяйте, — кивнул Радосвет. — Только быстро. И не вздумайте хитрить.

Дивьи лучники все как один дружно натянули луки. Сойки ответили тем же. Лис, опомнившись, тоже натянул. Тревога вспыхнула, как трут: кто отдал им приказ? Уж точно не Энхэ. И не Радосвет. Значит, царь где-то там, среди лучников… Меч не поможет, далеко. И стрелой не возьмёшь — непонятно, в кого стрелять. Накрывать смертельным заклинанием придётся всех. Но хватит ли у него сил?

Сани тем временем подъехали к Маю и Весьмиру и, поравнявшись, остановились. Советник спешился довольно ловко — так и не скажешь, что хромой. К одному возу отправил Сану, во второй заглянул сам.

Наёмница закончила досмотр первой:

— Здесь всё в порядке, господин.

— Тут то…

Лис не сразу понял, почему Май захлебнулся на полуслове. А потом ахнул: треклятый возница! Негодяй приставил к горлу Мая нож. Какая невообразимая ловкость!

— Ни с места! Бросай оружие! Иначе ему крышка! Одно движение — и глотку перережу!

Сойки глянули на Сану и опустили луки.

— Мрак, ты спятил? — Радосвет выглядел растерянным. — Немедленно отпусти советника!

— Добро не отдавать! — Мрак шмыгнул носом от холода. — Царёв приказ.

Весьмир, обернувшись, поймал отчаянный взгляд Лиса и беззвучно, одними губами, сообщил:

— Третий лучник слева. Пора!

Но княжич застыл, словно примороженный. Никакое заклятие не сплетается за один миг. Пока он будет вершить чары, Мрак убьёт Мая. Да и дивьи лучники ждать не станут — того и гляди начнут стрелять. Значит, пожертвовать лучшим другом? Разменять его жизнь на жизнь ненавистного Ратибора? У Лиса оставалась всего пара мгновений, чтобы решить, что делать.

Глава тринадцатая Идти до конца

Когда их в очередной раз вывели из темницы, Яромир буднично подумал: «Опять на казнь… Да сколько можно?» За эти дни он успел уже столько раз проститься с жизнью, что теперь ему стало почти всё равно.

Но сегодня царь придумал что-то новенькое. Их с Радосветом под конвоем сопроводили в баню, попарили, вычесали из волос солому и колтуны. Потом принесли чистую одежду — царевичу нарядную, Яромиру просто удобную — и развели их по разным покоям с решётками на окнах, но зато с нормальной постелью. Надо ли говорить, что Яромир сразу упал на подушки и заснул мёртвым сном? Ведь кто знал, не последняя ли это возможность по-человечески выспаться перед тем, как придёт пора помирать?

Жаль было только, что с царевичем теперь не поговорить… Впрочем, разлучили их ненадолго. Уже наутро, едва пропели петухи, узника грубо растолкал Мрак:

— Вставай, лежебока! Царь велел отправляться.

— Куда? — Яромир не ждал, что ему ответят, поэтому спросил больше для порядку.

— А это не твоего ума дело, — Мрак брякнул подносом о стол. — Далече.

Что это? Завтрак? Краюха чёрствого хлеба и стакан… даже не воды, а молока. На вид — вполне свежего, только сегодня из реки набрали. А киселя пожадничали. Ну да ладно. Всё лучше, чем ничего.

После длительной голодовки Яромир не стал набрасываться на еду. Молоко выпил, а хлеб только пару раз укусил, остальное положил в карман: пригодится. Главное, чтобы хватило сил держаться на ногах.

Мрак связал ему руки и вывел во двор, где уже запрягали лошадей. Царевич уже сидел верхом, он встретил друга улыбкой:

— Доброе утро.

— Угу, доброе, — буркнул в ответ Яромир.

И как только Радосвету хватает сил улыбаться?

— Весьмира выменивать поедем, — шёпотом сообщил царевич, когда Яромир подошёл ближе. Так вот почему его глаза светятся надеждой!

— Почему мы?

— Таково условие Кощеевича. С отцом, сказал, говорить не будет. А со мной — будет.

— Подозрительно это… — Яромир огляделся. Эх, вскочить бы сейчас на коня позади Радосвета да как дать шенкелей! Но молодцы Мрака окружали их плотным кольцом. Уйти не позволят. По крайней мере, сейчас. — Может, выедем в поле, а там…

Договаривать было опасно, но Радосвет и без того всё понял: мотнул кудрявой головой:

— Сперва вызволим Весьмира.

— Эй, вы двое! А ну молчать! — рявкнул какой-то лучник.

Яромир сперва хотел огрызнуться — да кто такой этот мужлан, чтобы им с царевичем рты затыкать?! Уже набрал воздуха… и так же шумно выдохнул:

— Царь?…

Да, это был Ратибор, собственной персоной. Интересно, что за маскарад он устроил?

Между лопаток больно ткнулось древко алебарды, и Яромир, опомнившись, поклонился.

— Вот то-то. — Царь со ступеньки взобрался на коня. — Полезай в сани. Твоё дело ехать молча. Вопросов не задавать. И следить, чтобы царевич с лошади не упал. А коли он попробует удрать — тебя Мрак сразу же прирежет.

Сказано это было, разумеется, для Радосвета. Выходит, Яромир тут просто заложник? Незавидная участь. Даже обидная — ведь он ради царевича, не раздумывая, пожертвовал бы собой. Только Радосвет на это не пойдёт. Однако есть и хорошая новость. Если им пришлось сделать заложником Яромира, значит, ни Таисью, ни её дочку Аннушку царские ищейки не нашли…

Яромир только сейчас заметил, что царевич с трудом держится в седле. Его вон даже ремнями прикрутили для пущей надёжности… Что ж, оберегать друга и государя ему не впервой. Всю жизнь, почитай, только этим и занимался. Уж как-нибудь успеет подхватить, если тот в самом деле начнёт падать.

До самого выезда отряда из Светелграда Яромир больше не проронил ни слова.

По повелению царя ворота открыли, и отряд, состоявший из трёх десятков всадников, направился на юго-восток. Он мог бы двигаться быстрее, если бы не двое саней, доверху нагруженные добром. Нетрудно было догадаться, что на них везут выкуп за Весьмира. Как ни бушевал Ратибор, а смотри ж ты, расщедрился!

Может, и к лучшему, что кони идут шагом, подумал Яромир. Если даже его мутит от голода и лишений, то царевичу, небось, ещё хуже. Бледный, как мел, но спину держит прямо. Порой только сжимает зубы так, что на скулах ходят желваки. Ох, сомлеет ведь, но не пожалуется.

Путешествие Яромиру быстро наскучило. Кругом, куда ни глянь, простиралось снежное безмолвие. Даже звериных следов не видать. К скрипу саней он быстро привык, а мерное покачивание усыпляло. Но спать было нельзя. Это путешествие могло оказаться их последним шансом вырваться на свободу. Яромир не сомневался: они до сих пор живы лишь потому, что это выгодно Ратибору. Однако всё может измениться в любой миг, и тогда казнь из потешной станет настоящей.

На привале он, улучив момент, подошёл к воительнице Отраде, которая сопровождала отряд. Её Яромир помнил с детства. Воительница была близкой подругой чародея Весьмира и тоже порой перечила царю, не раз уходила в изгнание, но всегда возвращалась вместе с Весьмиром.

— Беспокоишься за друга?

— Как и ты, — пожала плечами Отрада. Мол, зачем спрашиваешь очевидное?

— Царь не хотел платить за Весьмира выкуп, а теперь вдруг переменил мнение. Тебе не кажется, что тут есть какой-то подвох?

— Уверена, что есть.

Воительница поворошила палкой костёр.

— В случае чего можешь рассчитывать на нас. — Яромир на всякий случай понизил голос до шёпота. — Пока мы на свободе…

— Буду иметь в виду.

Отрада явно была не расположена к беседам. Яромир даже счёл бы, что воительница настроена враждебно, если бы она вдруг не шепнула в ответ:

— В первую очередь думай о царевиче — его спасай. Я подсоблю, если выдастся возможность. — И уже более громко и грубо добавила: — Я с предателями не разговариваю. Поди прочь!

Яромир отошёл, но в сердце его затеплилась надежда. Поддержка такой могучей воительницы, как Отрада, дорогого стоила.

Когда отряд прибыл на место встречи, к Медовому озеру, Мрак самолично развязал Яромиру руки и буркнул:

— Только без глупостей. Мы наготове. Шаг в сторону, и царевич останется калекой. Да и ты даже не надейся на быструю смерть, ясно тебе? — Отвечать не хотелось, но Мрак настаивал: — Понял меня? Твоё дело — держать коня и ни во что не вмешиваться.

Яромир коротко кивнул.

С Радосвета тоже сняли ремни: видимо, чтобы враг не заподозрил, что царевич тут не по своей воле. Молодцы из дружины Ратибора обступили их с двух сторон. Можно было подумать, что от Кощеевича охраняют. Но, признаться, Яромир лучше бы с Лютогором вышел в чисто поле один на один, чем стоять среди своих, которые уже давно не свои.

— Мне придётся говорить. — Голос Радосвета дрогнул: то ли от неуверенности, то ли от холода.

Самому Яромиру было даже жарко, несмотря на пронизывающий ветер. Кровь прилила к щекам, стучала в висках.

— Ты справишься. — Он взял коня царевича под уздцы. — А потом мы сбежим.

Радосвет ему, конечно, не поверил:

— Твоими бы устами да мёд пить.

Ещё бы! Расклад сил явно не в их пользу. А когда явятся Лютогоровы посланники, ждать подвоха придётся ещё и с той стороны. Вот что значит попасть между двух огней!

И всё же когда вдалеке показались навьи всадники (кажись, без упырей и мертвяков, уф), Яромир испытал облегчение. Словно лопнул мыльный пузырь с тревогой, вернулись сосредоточенность и собранность, а все чувства обострились, как часто бывает перед боем. Не хватало только верного меча в руке.

Пока Радосвет переговаривался с навьим посланником, Яромир изучал врага и думал: а Лютогор-то, выходит, такой же трус, как и Ратибор. То ли вообще не явился, то ли тоже под личиной скрывается. Воздух едва слышно потрескивал: такое случается, когда в одном месте собирается много мощных оберегов.

Яромир всё пытался поймать взгляд Весьмира, как-то намекнуть ему, что не из одних вражеских рук в другие его передают, что есть ещё и союзники. Но чародей на него так ни разу и не посмотрел. Зато весь подобрался, когда сани с добром тронулись в сторону навьего отряда. И Яромир не разумом, а, скорее, воинским чутьём понял: сейчас что-то будет!

То, как легко Мрак захватил вражьего посланника, вызвало у Яромира нервный смешок. Ловко, ничего не скажешь. Да только вот бесчестно. Впрочем, чего ещё ждать от царских прихвостней? Эти люди, не достойные называться дивьими, стоили навьих. После пришло узнавание: посланник был хромым, хотя и тщательно пытался это скрыть. А ещё приметная белая прядь в чёрных как смоль волосах — да это же сам Май, советник Кощеевича!

Радосвет подтвердил его догадку:

— Мрак, ты спятил? Немедленно отпусти советника!

Но тот только крепче прижал нож к горлу заложника. А ведь Мрак не мог не знать, с кем имеет дело. Значит, вдвойне негодяй: решил помериться силами с калекой.

Из вражеского отряда вперёд выехала девица. И куда прёт, дурёха? С конём, что ли, не сладила?

— Назад! — рявкнул на неё советник Май.

Другая навка — та, что осматривала сани, — бросилась всаднице наперерез. Но прежде, чем она успела подбежать, та заговорила:

— Отпусти его — и забирай своё добро.

Голос был мужской. Ну и ну, не девица, значит!

Пока Яромир хлопал глазами, царевич уже опомнился:

— Ты кто таков?

Лжедевица сорвала с лица шарф.

— Догадайся! Или так узнаешь? Давно не виделись, волчонок.

На плечо всадника камнем с неба упала ворона и каркнула:

— Что ты твор-ришь, дур-рень?

Но Лютогор смахнул надоедливую птицу. Да, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — это он. Тот, кого боятся и ненавидят все дивьи люди. Радосвет явно узнал негодяя. Но и Ратибор тоже.

В воздухе просвистела одинокая стрела — кто-то из дивьих лучников не выдержал, спустил тетиву.

Лютогор, явно рисуясь, поймал стрелу рукой и отбросил в снег.

— Без приказа не стрелять! — рявкнул Яснозор, но было поздно.

Послышались сухие щелчки и снова свист, на этот раз уже многоголосый. Но Кощеевич выставил ладони вперёд, словно невидимый щит, и стрелы не достигли цели. Все, кроме одной. Той, что вонзилась в плечо Мая. Советник дёрнулся, а Мрак — вот дурень! — вместо того чтобы ослабить хватку, полоснул заложника ножом по горлу. Тот издал булькающий звук. На снег хлынула кровь.

Кощеевич взревел, словно раненый зверь. А Яромир понял: вот она, возможность сбежать! И потащил коня царевича в сторону, за спину Отрады. Через мгновение дивий и навий отряды набросились друг на друга, обнажив клинки. Кто-то рванул за Яромиром, но Отрада, преградив путь, рявкнула:

— Куда прёшь? Дезертировать вздумал?!

Вояка, охнув, сдал назад. Зато другие начали оглядываться. Яромир сообразил: нужно заклинание, чтобы отвести глаза. Он знал такое от матери и сам пару раз пробовал. Раньше получалось, но в спокойной обстановке. Эх, была не была! Он зашептал слова чар, надеясь, что ничего не перепутает. И — слава богам — удалось! Их с царевичем вдруг укутал густой туман, и все, кто смотрел в их сторону, отвернулись. На берегу озера закипел бой.

— Беги один, — вдруг сказал Радосвет и в следующий миг рухнул с коня.

Яромир подхватил обессилевшего друга, но и сам не удержался на ослабевших ногах. Они вдвоём покатились в снег. Глупый конь шарахнулся в сторону и, задрав хвост, помчался по полю.

— Дурная скотина! — зло выплюнул Яромир вслед коню. Он сел, потом рывком заставил сесть Радосвета. — Я тебя не оставлю, слышишь?!

— Беги! — Царевич из последних сил оттолкнул его. — Ты мне обещал, помнишь? Что поможешь Таисье и Аннушке.

— И что я им скажу? Что бросил тебя замерзать в снегу? Да они меня на порог не пустят, и будут правы! Друзья так не поступают. Ничего-ничего. Сейчас отдохнём немного и продолжим путь. Тут наверняка поблизости должно быть жильё. А пока — туман нам в помощь.

— Нас найдут. И убьют обоих. Не отец, так Кощеевич.

Слабеющий голос Радосвета Яромиру совсем не нравился.

— Не каркай — не вещунья.

Он принялся растирать царевичу руки. Потом пощипал за щёки и за уши, чтобы прилила кровь, между делом поглядывая, что творится на берегу. На чью сторону склоняются весы?

Радосвет поднял голову:

— Я вижу Птицу-войну…

Яромир огляделся, но ничего не увидел, кроме уже знакомой вороны, кружащей над Кощеевичем. Тот, кстати, в схватке не участвовал — стоял на коленях в снегу перед телом погибшего советника. А битва обходила их, как речная вода обтекает горюч-камень. Видать, не обошлось без чар.

— Это просто вещунья летает да каркает, — попытался успокоить друга Яромир. — Не обращай внимания.

— Нет, не вещунья. — Царевич облизнул потрескавшиеся губы. — Похожа на ворону, да не она. Вместо головы — птичий череп. И глаза горят ярко-ярко.

— Ты просто бредишь от упадка сил.

— Неправда. Я никогда не видел яснее, чем сейчас. Знаешь, что делает Птица-война? Подбирает камешки и кладёт на чаши весов. То на одну, то на другую. Какая из них перевесит, та сторона и победит в сражении.

Тут Яромиру стало не по себе. По спине пробежали колючие мурашки. А ну как и правда видит? Хотя Радосвет и никудышный чародей, но царская кровь есть царская кровь — крепко-накрепко с дивьей землёй повязана.

Во рту стало сухо от волнения, но пара горстей снега избавила его от жажды.

— И кто побеждает?

— Пока наши. Но исход битвы ещё не решён.

У Яромира от напряжения уже слезились глаза, но высмотреть таинственную птицу он так и не смог. Зато увидел, как Лютогор зарыдал, закрыв лицо руками. Неужели даже ледяное сердце может горевать о смерти друга?

Ладони Кощеевича вдруг засияли мертвенно-синим светом, не предвещая дивьим воинам ничего хорошего. Хрипло и упреждающе закаркала ворона. На Медовом озере лёд пошёл трещинами и встал на дыбы, как норовистый жеребец. Бахнула вспышка, вмиг ослепившая Яромира. Вскрикнув, он повалился в сугроб — прямо в объятия невыносимого холода. А в ушах шептал-шелестел вкрадчивый голос Лютогора:

«Тот хлад, что довелось мне испытать, я вам хочу сторицею отдать — лёд тянется ко льду, и боль утраты пусть разобьёт жестокие сердца. А я пройду отсюда — до конца, без жалости карая виноватых».

Яромир подумал: вот и всё. Наверное, так же когда-то замёрзли его мать с отцом. Он накрыл царевича собой, пытаясь согреть того своим теплом — отдать последний долг, защитить… Налетел порыв ветра, показавшийся неожиданно тёплым. Даже эта опостылевшая зима была не настолько злой, как ледяные чары Кощеевича. Изо рта вырвалось облачко пара. Зрение возвращалось постепенно, и Яромир сперва не поверил своим глазам: снег на Услада-поле стал полностью чёрным.

Радосвет пошевелился, и Яромир перекатился на спину. Он не удивился, если бы и небо почернело, но над головой простиралась весенняя синь. И это обнадёживало.

— Мы что, живы?… — прохрипел царевич.

— Кажется, да. — Яромир сделал глубокий вдох, тут же отозвавшейся болью в рёбрах.

— Кто победил?

— Не знаю…

Остался ли вообще кто живой после заклятия Лютогора? Яромир повернул голову — и обомлел. На берегу Медового озера застыло три десятка статуй из синего льда. А навьего отряда уже и след простыл — ушли и сани с добром прихватили.

Царевич с тихим стоном приподнялся на локте, но в следующий миг воскликнул:

— Ох, отец!

Теперь Яромир тоже увидел Ратибора — заледеневшего от пяток до макушки. Так ему и надо, негодяю!

— И Весьмир там… И Отрада… Все наши. Или нет, не все. Яснозор спасся. Ну или в полон его взяли.

— Ты понимаешь, что это значит? — Яромир тоже сел, зашипев от боли. Хотел бы подняться на ноги, но понял, что пока не в силах, поэтому просто склонил голову перед Радосветом.

— Что? — захлопал тот глазами.

— Теперь ты царь. Вся Дивь — твоя.

— И нуждается в моей защите… — Радосвет подобрал свою шапку и натянул её на уши. — Мы должны выжить, Мир. Сейчас встанем и пойдём ловить коней. Благо ещё не все разбежались, некоторые бродят среди статуй.

— Такой настрой мне нравится! — улыбнулся Яромир. — Давай сперва я встану, а потом помогу тебе?

— Я сам. — Радосвет поднялся, пошатнулся и всё-таки уцепился за дружеское плечо. — Мир, у меня к тебе просьба… Давай скажем всем, что царь Ратибор погиб как герой. Не хочу, чтобы его запомнили как тирана и труса. Он был хорошим правителем, пока не тронулся умом и не начал видеть врагов там, где их нет.

— Если ты так хочешь… — Яромир был не рад такому решению, но понимал: о мёртвых хорошо или ничего, кроме правды. Но правда оказалась для Радосвета слишком горькой. — А что ты собираешься делать с Навью?

Новоиспечённый царь сурово сдвинул брови:

— Конечно, победить! Что же ещё?

Глава четырнадцатая Поторговаться со Смертью

— Нет, ты слышала, что этот гад мне сказал?! — бушевал Лис.

Он метался по шатру туда-сюда. Брал чашу с вином, но не пил, а, повертев в руках, отставлял в сторону. Расшвыривал бумаги. Сейчас вот пнул ни в чём не повинную подушку. Сел. Обхватил руками голову. Снова встал. Взгляд упал на трость Мая, и Лис всхлипнул. Неужели теперь всё будет напоминать ему о погибшем друге?

Марена взирала на него со скучающим видом, подперев кулаком щёку:

— Что ты хочешь, чтобы я ответила? Да, я слышала, как Ратибор сказал, что это твоя вина. Что ты убил Мая. И что с того? Он понял, что дело дрянь, и хотел сделать тебе больно напоследок. Но больше царь не причинит тебе неудобств.

— Да… и всё же он не совсем мёртв.

— А кто тебя просил его замораживать? И ладно бы только его. Знаешь, сколько ледяных статуй появилось в Диви твоими стараниями?

— Должно быть, десятка три. — Княжич вяло отмахнулся. — Все они это заслужили.

— Ага, а три с лишним сотни не хочешь?

— Сколько? — Лис сперва опешил, снова потянулся за чашей и всё-таки отпил глоток. — Что ж, это справедливо. Значит, все они виноваты. А что заклятие оказалось сильнее, чем я думал… Такова судьба.

Глаза Марены вспыхнули гневом.

— Да что ты знаешь о судьбе? У меня был полный порядок в делах. Я точно знала, кому и в какой момент суждено выжить или умереть. А ты вмешался в естественное течение бытия. Даже твой отец такого себе не позволял! По крайней мере, не с таким размахом.

— Выходит, я его превзошёл, — растянул княжич губы в улыбке. Впрочем, довольно безрадостной.

— Ты понимаешь, сколько людей теперь оказались в нигде? Ни живы, ни мертвы.

— Ты их жалеешь, что ли?

Марена покосилась на него, как на чокнутого. Разве что пальцем у виска не покрутила.

— Придумаешь тоже! Смерти не положено никого жалеть. Просто теперь они не достанутся ни мне, ни моей сестрице. А это не по правилам.

— У тебя есть сестра? — спросил он. Потом вспомнил: — Ах да, ты что-то такое упоминала. Впрочем, мне всё равно… Проклятье, ну почему так долго?!

Словно по заказу, у входа в шатёр громко покашляли, потом полог откинулся, и внутрь заглянул Энхэ с ларцом в руках. Кажется, он удивился, что Лис один. Должно быть, слышал голоса.

— Господин, вы просили…

— Давай сюда. Свободен.

Но Энхэ не ушёл.

— Княжич, разреши остаться! Мне эти дивьи уже во где, — провёл он ладонью по горлу. — Хочу к своим, в родную Навь.

— Нет. Ты мне нужен там. Возьми еды в дорогу и уезжай.

Энхэ вздохнул и, поклонившись, испарился, а Лис поставил ларец на стол. Открывающее замки заклятие дважды сорвалось из-за дрожи в руках, но с третьего раза всё-таки получилось.

Смерть с любопытством заглянула через его плечо:

— Что там?

В ларце оказался флакон с живой водой. Последний из Кощеевых запасов. Лис хранил его для матери, но… до сих пор не заполучил заветный перстень. А Май был нужен ему сейчас!

— Неужто собрался друга воскрешать?

— Я мог бы просто попросить тебя — ведь ты моя суженая. Но ты сама сказала: надо играть по правилам.

Лис с превеликой осторожностью достал флакон. Он хорошо помнил, что для него эта водица — яд.

— Не утруждайся… — вздохнула Смерть. — Помнишь, ещё я говорила, что каждому отмерен свой срок? И что порой хоть ты залейся водой живой да мёртвой — ничего не произойдёт. Человек просто должен уйти.

Лис медленно обернулся. Взгляд его был тёмным, тяжёлым.

— Хочешь сказать, не подействует?

— Увы. Даже если бы я хотела…

— А ты не хочешь?!

— Да не в этом дело. — Смерть попыталась обнять его, но Лис отпрянул. — Законы мироздания…

— Я их уже нарушал, разве нет? Бессмертие — это по закону?

— Это другое.

— Почему?

Марена скрипнула зубами от досады:

— Ты всё равно не поймёшь.

— Куда уж мне! — вскинулся Лис. — Знаешь, я тебе не верю! Ты нарочно пытаешься меня отговорить, чтобы я не отобрал твою добычу!

Он подошёл к телу Мая, приподнял его голову и капнул живой водой на приоткрытые губы.

Время шло. Всё оставалось по-прежнему. И Лис принялся уговаривать сам себя:

— Ничего-ничего, Ванюша с Весьмиром тоже не сразу очнулись.

Для верности он вылил Маю в рот остатки воды. Потом взял его за плечи, тряхнул:

— Ну! Просыпайся!

— Я же говорила, — хмыкнула Смерть из-за спины.

Лис со всей дури хватил пустым флаконом об пол и ещё ногой наступил. Следом швырнул ларец. В стороны брызнули самоцветные камешки.

— Ну вот, такую красивую вещь испортил… — цокнула языком Марена.

— Плевать! Я не могу без Мая, Рена. Он мой единственный друг… Чего ты хочешь взамен? Где одна сделка, там и две.

— Со Смертью не торгуются. Мне правда жаль.

— А как же «Смерти не положено никого жалеть»? — передразнил Лис.

— Тебя, дурака, жаль. Всё-таки не чужой…

— Она ещё и обзывается! — Лис одним глотком осушил до дна чашу с вином. Хотел поставить на стол, но промахнулся.

— Я вернусь, когда ты успокоишься, — сказала Марена.

— Нет, стой! — Но руки ухватили лишь воздух: она уже исчезла.

Ох, что же за горе такое горькое? И почему Лис не запретил Маю ехать на этот обмен? Советник обиделся бы, конечно, зато остался бы жив. Будь трижды проклята война! И будь проклят Ратибор! Впрочем, он уже и так проклят…

Мысли скакали с одного на другое. Лис даже хотел заплакать, но ком, подступивший к горлу, так и не превратился в слёзы. Наверное, их больше не осталось — все выплакал.

И у Весьмира теперь совета не спросишь: хитрый чародей тоже попал под действие ледяного заклятия. Это было справедливо, но совершенно некстати. Теперь в Диви воцарится волчонок, но некому будет его направить. Никто не скажет ему: «Просто отдай перстень, и все битвы закончатся». Зверёныш заматерел, он будет мстить. Лис тоже не остановится. Получалось, он сам себе расставил западню — водоворот ненависти будет подпитываться бесконечно, радуя Птицу-войну.

Лис захлёбывался гневом. Он злился на Мая — за то, что умер и бросил его одного. На Рену — за то, что забрала друга и не отдаёт. На Весьмира — за глупый план. На Ратибора и всех дивьих заодно — за то, что не поверили в его добрые намерения лишь потому, что он родом из Нави, полукровка и вообще Кощеев сын. Ещё Лис злился на отца — больше уже по привычке. Но более всего он ненавидел себя. И это было хуже всего. Май простил бы его, но сам Лис не мог даровать себе прощения. Потому что не заслужил. Оставалось только сжать кулаки и, как он пообещал в своём заклинании, идти до конца.

— Гор-рюешь?

На плечо вспорхнул Вертопляс, и Лис вздрогнул от неожиданности. Он не заметил, когда вещун успел влететь в шатёр.

— Нет, радуюсь.

— Не огр-рызайся.

— А ты не лезь. И без тебя тошно. Влетел без спросу, ещё и раскомандовался. Аж голова заболела…

Он уже в который раз отмахнулся от назойливой птицы, но вещун и не думал улетать:

— Навер-рное, я могу помочь твоему гор-рю.

— Это чем же, интересно? — Лис не спешил пускать в своё сердце надежду. Слишком больно было её потом терять.

Вертопляс каркнул пару раз, прочищая горло.

— Р-ритуал.

— Какой ещё ритуал? Говори понятнее.

— А ты не пер-ребивай. Слова мне вставить не даёшь, тор-ропыга. У Смер-рти есть должок перед вор-ронами-вещуньями, не знал? В стар-родавние вр-ремена наш пр-ращур-р пр-редупр-редил её об опасности. С тех пор-р каждая вор-рона может попр-росить Смер-рть об услуге.

— Так уж и каждая? — усомнился Лис, но Вертопляс важно кивнул:

— Вер-рно. Только есть одно условие. Это всегда последняя пр-росьба. Только когда собер-рёшься умир-рать.

Лис горько усмехнулся. А чего он ожидал? Такой уговор был вполне в стиле Рены…

— И ты хочешь пожертвовать собой ради Мая?

— С точки зрения мир-ропор-рядка это спр-раведливо: одна жизнь за другую. Р-равноценный обмен.

— Нет, Вертопляс. Я не могу просить тебя о таком.

Лис отвернулся, но вещун не отстал. Обскакал его кругом, потеребил клювом за рукав, а не дождавшись реакции, ущипнул за палец.

— Ты и не пр-росил. Я сам пр-редложил. Так что скажешь?

Вертопляс тоже был другом и всегда предупреждал об опасности. А сколько всего они пережили вместе! Даже разделили полёт…

Хороший друг запретил бы вещуну жертвовать собой. Хороший правитель предпочёл бы советника вороне и взял бы на себя ответственность за сложное решение. Но Лис не был ни тем ни другим, поэтому сказал:

— Поступай как знаешь.

Вертопляс каркнул и улетел, а Лис ещё долго не находил себе места и гонял по кругу одни и те же мысли, пока его наконец не сморил спасительный сон.

Вот только со сновидениями опять не повезло.

* * *

Вертопляс сражался не на жизнь, а на смерть. Да не абы с кем: с самой Птицей-войной. Противница была раза в два крупнее, её черные перья лоснились, а отверстия глаз на черепе горели недобрым красным огнём.

— Вр-рёшь, не возьмёшь! — Вещун то и дело уклонялся от костяных когтей, но сам не нападал. Наверное, знал, что силы не равны.

Лис очень хотел ему помочь, но его, как назло, сковал сонный столбняк. Это когда всё видишь и слышишь, но пошевелиться не можешь.

— Врёшь, не пройдёшь. — Птица-война говорила, не раскрывая клюва, и голос её звучал гулко, как отзвуки набата.

Теперь до Лиса дошло: это не поединок. Вертопляс пытался облететь хищную тварь стороной, но та противилась. Но почему всё это происходит в его шатре? Нашли место…

— Ты не имеешь пр-рава! Пр-ропусти!

— Нет. Нет. Нет. — Каждый птичий крик отдавался в голове как удар колокола.

Улучив момент, Вертопляс пронырнул под острыми когтями, рванул вперёд и каркнул от разочарования, налетев на невидимую стену.

— Пр-роклятье!

«Напролом не выйдет, тут хитростью надо!» — хотел крикнуть Лис, но язык не слушался. А дышать становилось всё трудней. Что это? Неужели пожар?

И точно: крылья Птицы-войны вспыхнули огнём. В воздухе запахло гарью выжженных полей и сгоревших селений.

Вещун в ужасе шарахнулся в сторону и взмолился:

— Может, поговор-рим?! Почему ты не пр-ропускаешь меня к Смер-рти? А как же др-ревний уговор-р?

— Война стирает все былые уговоры. — Из раскрытого клюва вырвалась струя пламени.

До Лиса не достало, лишь лицо подрумянило. Если так пойдёт, его же тут запекут, как ягнёнка на вертеле. С хрустящей корочкой.

И он сделал первое, что пришло на ум: укусил себя за губу. Ой! Больно. Значит, не сон это вовсе? Зато оцепенение как рукой сняло.

— Эй ты, жар-птица недоделанная! — Лис рывком сел, стряхивая с покрывала пепел. — Чего разбушевалась? Не видишь, посланник к моей невесте летит, весточку несёт.

Война захлопнула клюв, сложила огненные крылья и уселась на стол. Клацая когтями, дошла до края и склонила голову набок, разглядывая княжича с недобрым любопытством. Он едва поборол желание нырнуть под одеяло и накрыться с головой.

— А я тебя знаю, — прогудела птица. — Ты тот, кто выпустил меня в этот раз.

— Я никого не выпускал!

— Ты просто не помнишь, как разломал мою клеть.

— Это был не я, а мой отец. А потом — Ратибор.

Лис закрыл уши ладонями, но обличающий голос продолжал звучать в голове:

— То были другие войны. А я — твоя от клюва и до последнего пёрышка. Благодаря тебе я стала такой сильной. Много крови, много пищи. Корми меня хорошо, княжич.

Страх только раззадоривал чудовище. Пришлось взять себя в руки, сделать глубокий вдох, потом выдох…

— Вообще-то я хотел завести канарейку. Ещё не поздно передумать?

— А ты забавный, — хмыкнула Война. — Теперь я, кажется, понимаю, что она в тебе нашла.

— Кто?

— Маренка. Ей всегда такие нравились. Дерзкие и весёлые.

— Ага, особенно Кощей. Вот уж кто весёлым был. Обхохочешься.

Лис вытер со лба пот и сажу.

— Иро-ония… — протянула птица. — Я понимаю. Ты просто не знаешь своего отца.

— Это я-то не знаю?

— Он продержался в женихах Маренки дольше всех. Самый жизнелюбивый.

— Хочешь сказать, чтобы быть суженым Смерти, нужно любить жизнь? — Лис поцокал языком. — Нехорошо как-то. Попахивает супружеской неверностью.

Он специально так сказал, чтобы позлить Войну, но та расхохоталась:

— Только Маренке не говори! Расстроится. У них с сестрицей старые счёты. Все, понимаешь, любят Жизнь, а Смерть никто не любит. Обидно ей.

Так вот, значит, почему Рена не хочет говорить о своей сестре. Что ж, её можно понять.

— Так уж и никто?

— Ну… вот ты, например, любишь? — Красный глаз подмигнул в темноте.

— Я — нет. — Врать было бессмысленно. — У меня же ледяное сердце. Я никого не люблю.

Птица-война расхохоталась. Не поверила, что ли?

— Эй, любовь-мор-рковь, вы пр-ро меня не забыли? — обиженно каркнул Вертопляс.

— Слыхала его? Пропусти! — Лис поражался собственной наглости, но во сне и не такое можно себе позволить.

— Накормишь меня, тогда пропущу.

— Зёрнышек насыпать? Это я могу.

Война покачала головой:

— Вроде большой, а такие глупости болтает. Дай мне ненависти, крови и страданий. Да побольше!

Лис внутренне содрогнулся. Но не он ли только сегодня говорил, что пойдёт до конца?

— Ты получишь, чего желаешь. Обещаю!

— Я запомнила твои слова, — кивнула Война, потом повернулась к Вертоплясу. — Можешь лететь к Маренке. Разрешаю.

— Благодар-рю! — Эти слова Вертопляса были обращены к Лису, конечно же.

А Птица-война взмыла под купол шатра и выпорхнула в отверстие для дыма. Но в воздухе ещё долго пахло гарью и палёными перьями.

Проводив взглядом опасную гостью, Лис почувствовал немалое облегчение: будто гора упала с плеч. Он немедленно начал клевать носом. Успел только подумать: как интересно! Оказывается, во сне тоже можно заснуть. А затем его сморило.

Сквозь дрёму он слышал карканье и какие-то обрывки разговора. Вертопляс кричал:

— Уговор-р, уговор-р!

Второй до боли знакомый голос (может, Маренин?) неразборчиво шелестел в ответ.

Лис попытался прислушаться к её бормотанию, но разобрал только:

— Не много ли ты просишь, птичка?

А дальше — снова карканье, свист степного ветра за стеной и отчётливое:

— Гр-раница.

Да. Сомнений не было. Они определённо находились на границе. Диви и Нави. Сна и Яви. Жизни и смерти. Выбирай, как говорится, любую, какая по нраву!

— Только ворона-вещунья может поторговаться со смертью. Ты знал это?

Кому был задан этот вопрос? И нужен ли на него ответ?

— Р-равноценный обмен!

Вертопляс каркнул как-то особенно громко, и Лис проснулся. Сердце стучало как бешеное — так и не скажешь, что бессмертное, холодное.

Первым делом он проверил количество пальцев на руках — говорят, верный способ распознать морок. Потом ущипнул себя за щёку. Уф, кажется, и в самом деле проснулся.

— Вертопляс? — Лис сел, коснулся босыми ступнями пола, поёжился.

Никто не отзывался.

— Рена?

Снова тишина. Только в дальнем углу — там, где лежало тело Мая, — послышался подозрительный шорох.

Лис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ох, только бы друг не стал заложным мертвяком! Бывало, он делал упырей из погибших дивьих и отправлял обратно воевать против прежних соратников. Неужели судьба решила отплатить ему той же монетой?

Он нашёл в себе силы встать, крадучись добрался до второго топчана, взял трость Мая, обнажил сокрытый в ней клинок, сорвал покрывало и не смог сдержать изумлённого возгласа.

Тело друга вдруг начало съёживаться, покрываясь перьями. Миг — и на покрывале уже сидела взъерошенная ворона.

— Вертопляс? Или… Май?

Ворона обернулась на зов.

— Май, это правда ты? — Лис не верил своим глазам. Такое чудо он видел впервые.

Умерший друг вернулся к нему в облике птицы. Но внешность — это, право, пустяки. Главное, что вернулся.

Княжич протянул руку, но вдруг ворона больно ущипнула его за палец и, хрипло каркнув, захлопала крыльями.

— Постой! Это же я, Лис! Куда же ты?!

Он звал до хрипоты, но тщетно. Глупой птицы уже и след простыл. И кто только придумал эти дымовые отверстия?

В сердцах Лис стукнул кулаком по столу. Больно — и пусть. Сердце болело намного сильней. Май был жив, но он всё равно потерял друга. Да не одного: ещё и Вертопляс пропал. Его жертва оказалась напрасной. В новом облике Май, похоже, не мог говорить и вообще не обладал человеческим разумом — иначе непременно узнал бы его. Выходит, не зря Рена говорила: не торгуйся со смертью. Ничего путного из этого не выйдет.

В отчаянии Лис уронил голову на руки и зарылся пальцами в волосы. Он делал это уже не первый раз за эту ночь, но только сейчас вдруг понял: чего-то не хватает. Внутри всё похолодело: а где венец? Где его защита? Неужели обронил в снегу, когда сплетал заклинание?

Теперь он вспомнил: чары оставили после себя чувство опустошения. Как будто его выжали досуха. Там, у Медового озера, Лис упал в снег навзничь и какое-то время лежал неподвижно, словно мертвец.

Сана причитала над ним:

— Княжича, княжича убили!

А он хотел сказать ей:

— Дурёха, я же бессмертный!

Но не мог. Поэтому из последних сил вцепился пальцами в её рукав. Воительница сперва охнула, потом обняла его на радостях крепко-крепко.

До лагеря его везли на дивьих санях… Эх, что ему стоило ещё тогда заметить потерю и отправить людей на поиски?

Но, может, ещё не поздно? Да, надо действовать прямо сейчас!

Лис набрал в грудь побольше воздуха и отчаянно заорал:

— Эй, кто-нибудь? Сана! Оджин! Живо ко мне!

Глава пятнадцатая Возвращение в Дивь

— От этой штуки только что воздух не искрит. — Яромир неодобрительно смотрел на лежащий перед Радосветом венец.

И зачем только царевич — ой, нет, теперь уже царь! — решил прихватить опасную находку с собой в Светелград? По мнению Яромира, это сулило одни неприятности.

— Я видел этот венец на голове Лютогора.

— Да все его видели, и что? Куда руки тянешь? Не трожь! Пусть сперва чародеи посмотрят.

— Они уже посмотрели.

— И что?

— И ничего. — Радосвет чихнул и поплотнее завернулся в шубу.

Они пробирались по снегам несколько дней. И наверняка бесславно замёрзли бы где-нибудь в лесу, если бы не Вьюжка. Когда совсем не осталось сил идти, симаргл все-таки примчался на помощь — с обрывком цепи на шее. Не зря Яромир подозревал, что верного друга тоже пленили. Но симаргла стражники Ратибора кормили исправно — в отличие от людей. Боялись, наверное, что огромный пёс их самих сожрёт, не поморщившись.

После таких приключений немудрено было подхватить лихорадку. Только Яромир быстро поправился, а Радосвет был всё ещё слаб и кутался в меха, а его опочивальня насквозь пропахла целительными снадобьями.

С момента их возвращения прошло ни много ни мало — две седмицы. Но Яромиру до сих пор каждую ночь снились бескрайние снега, а на губах он то и дело чувствовал вкус коры, которую они пытались глодать с голодухи. А однажды на них вышел из чащи дикий волк, и Яромир готов был уже проститься с жизнью — ведь из оружия у него был только кинжал Мрака, подобранный у Медового озера. Мечи и луки дивьих превратились в лёд вместе с хозяевами, а навьи всё своё добро унесли с собой.

Каково же было его удивление, когда Радосвет закрыл его собой и, кувыркнувшись через голову, превратился в белого волка: худого и ободранного, но всё ещё свирепого! Впрочем, до драки дело не дошло. Вдруг откуда ни возьмись налетел холодный сильный ветер, ударил в лицо дикому зверю, и тот, поджав хвост, заскулил и ушёл ни с чем.

Конечно, Яромир знал, что в незапамятные времена царский род побратался с родом Белой Волчицы — матери всех волков. Радосвет даже говорил ему, что умеет оборачиваться, но никогда прежде не делал этого на его глазах. Когда Яромир спросил почему, юный царь, потупившись, пояснил:

— Стеснялся. Переярки такие нескладные… Я в лапах запутаюсь, а ты смеяться будешь. И вообще не люблю я без крайней нужды превращаться. Дурные воспоминания.

Очевидно, речь шла о неудачном путешествии Радосвета в Навь, когда детская шалость чуть не обернулась бедой. Яромир запоздало понял, что его улыбчивый и словоохотливый друг на самом деле не слишком откровенен. Про приключения в Нави рассказывал мало, про свою ненаглядную Таисью с дочкой Аннушкой тоже сколько лет молчал, ни словечком не обмолвился. Неудивительно, что Радосвету приходилось всё скрывать — с таким-то отцом…

Когда Вьюжка доставил их в Светелград, новоиспечённый царь несколько дней провалялся без памяти, а как только здоровье пошло на лад, принялся за дела, не вставая с постели. Перво-наперво приказал доложить обстановку. Ужаснулся, когда узнал, что Лютогорово заклятие заморозило не три десятка человек на Услада-поле, а чуть ли не половину Дивьего царства. Но быстро опомнился и повелел переписать имена пострадавших, а после — свезти все ледяные статуи в одно место, Хранить их во дворце было опасно — замороженные люди источали жуткий холод.

После того как всех пересчитали, выяснилось, что Яснозор пропал. Его не нашли ни среди заколдованных, ни среди мёртвых. Быть может, успел удрать? Шёл по снегам к Светелграду да замёрз в лесу? Или стал добычей дикого зверя? Яромир гадал о судьбе товарища, но, признаться, недолго. Сейчас его заботило другое: как собрать все эти статуи вместе? Приказать-то легко, выполнить — сложно. Все, кто осмеливался побыть рядом с заколдованными дольше получаса, начинали слышать леденящий душу шёпот, от которого клонило в сон. Но Радосвет был непреклонен и велел сыскать способ до конца нынешней луны.

В качестве убежища (многие говорили: «кладбища») для заколдованных была выбрана пещера, которую выкопал Индрик-зверь, — как раз неподалёку от Медового озера. Чтобы статую царя далеко не тащить — уронят ещё, разобьют. Хотя Яромир сам готов был расколошматить Ратибора, Радосвет вмешался и тут:

— Мы не такие, как они. И сделаем всё по чести, дабы не уподобляться.

Яромир уцепился за эти слова, как утопающий хватается за соломинку. И выплыл: не дал лютой ненависти сжечь себя изнутри.

Статуи Защитницы Лады и Истимира, доселе хранившиеся во дворце, Радосвет тоже велел отправить вместе с остальными в Ратиборов лаз — так стали называть пещеру в народе. Яромир сначала воспротивился: царя-деспота, значит, разбить жалко, а его мать и отца по лесам да косогорам за сотню вёрст волочь — не жалко?

Но помощь пришла, откуда не ждали: на днях в Светелград наведался горыныч.

Все, конечно, ужасно испугались, детей попрятали в погреба, а кто посмелее — полезли на крыши. Змей ведь огнём палить начнёт, нужно будет сразу терема тушить, чтобы не дать пламени перекинуться. Но горыныч, на удивление, безобразничать не стал. Приземлился прямо на дворцовой площади и рыкнул средней головой:

— Я хотел бы видеть царя! Пожалуйста!

Редкие зеваки на балконах не знали, от чего хлопаться в обморок: от грозного вида гигантского змея или от его неожиданной вежливости.

Поговорить с Горынычем вызвался Яромир:

— Царю нездоровится, так что я за него. Зачем ты к нам пожаловал, чудище окаянное?

— Фу, как грубо… — поморщилась левая голова, а средняя продолжила: — Негоже, дивий воин, о других по чешуе судить. Я о стародавнем друге хотел справиться — о чародее Весьмире. Ходят слухи, что беда с ним приключилась. Это правда?

Яромир сперва ушам не поверил: чтобы Весьмир да с огнедышащей тварью якшался! А потом припомнил: когда Радосвет про Василису сказывал да о её судьбе слезами горючими плакал, было там что-то и про змея, никогда не служившего Кощею. Может, это он и есть?

— Что-то Весьмир нам про тебя ничего не рассказывал.

— Так и я про него со своими не говорю, — усмехнулся горыныч всеми головами сразу. — Змеи тёмные — не поймут. Да и мы с ним уж давненько не виделись. После Кощеевой смерти — ни разу.

— И ты только теперь о нём вспомнил?

Внутри Яромира всё кричало: не верь чудищу проклятому! Всё его детство прошло в страхе и тревогах: налёт за налётом. Пришлось ещё ребёнком выучить старую дивью мудрость: хороший горыныч — мёртвый горыныч! Поэтому ему стоило больших усилий взять себя в руки и продолжить беседу со змеем, а не закричать лучникам: «Пли, родимые!»

Горыныч если и заметил эту внутреннюю борьбу, то не подал вида.

— Да мы ужо расползлись каждый в свою сторону. У него — своя жизнь, у меня — своя. А тут дурные вести услыхал: дай, думаю, проверю.

— Всё правда, — хмуро подтвердил Яромир. — Ни жив ни мёртв наш Весьмир, а виной тому — чары Лютогора, сына Кощеева.

— Как жаль… — Взгляд змея затуманился.

Яромиру даже показалось, что вот-вот прольются горючие слёзы. Но это было невозможно: горынычи не умеют плакать.

После непродолжительной молчаливой скорби змей неожиданно поинтересовался:

— Могу ли я что-то для вас сделать?

Неужели искренне спрашивает? Или всё-таки есть подвох? Быть может, это такая шутка?

Яромир не стал церемониться:

— Можешь. Улетай подобру-поздорову. У меня, вишь, ребята нервничают, того и гляди стрелять начнут. Не любят они змеюк крылатых.

— Тогда передай им, что мне они тоже не нравятся, — хмыкнул горыныч. — А про помощь — я серьёзно. Хотелось бы отдать дань памяти старого друга.

Яромир призадумался. Змей, похоже, не врал. Припомнились и старые байки о Весьмире: ух, силён чародей — самого Горыныча оседлал! Вероятно, с разрешения последнего. А хотел бы змей напасть, давно бы уже это сделал. Так, может, он и есть союзник, которого так не хватало Диви? Не богатырь, конечно, но жизнь порой преподносит удивительные сюрпризы.

— А в услужение к царю Радосвету пойдёшь? Поможешь нам победить Кощеевича? Это ведь он виноват в беде, что с Весьмиром приключилась.

Горыныч покачал всеми головами:

— Не пойду, дивий воин, и не уговаривай. Никому прежде не служил, не кланялся — и сейчас не стану. Я змей вольный.

— Тогда, может, по дружбе подсобишь, а?

— Дружбу сперва выстроить надо, это дело не быстрое. Да и хватит уже с меня войн да распрей. Ежели у вас тут больше заняться нечем, тогда бывай, дивий воин.

Змей принялся очень медленно разворачиваться на площади, чтобы случайно не снести хвостом какую-нибудь постройку.

А Яромира в последний момент вдруг осенило:

— Я знаю, чем ты можешь помочь! Тут надо кое-что отнести кое-куда. По правде говоря, у нас по всей Диви полным-полно ледяных статуй. И мы не знаем, как их к Ратиборову лазу доставить. С теми, кто близко стоял, сами справились. А остальных пока довезёшь — сам в ледышку превратишься. С этим поможешь?

— Отчего же не помочь? — обрадовался горыныч. — Это дело хорошее. Однажды, глядишь, и найдётся верное средство, чтобы Весьмира к жизни вернуть. А пока пусть отдохнёт.

Перетаскал заколдованных за три дня. Всех до единого!

Теперь же всё пропустивший Радосвет горестно сокрушался:

— Эх, зря мы у Горыныча про венец не спросили! Его племя в волшебных вещицах получше нашего разбирается. Глядишь, разгадал бы загадку.

— Что ты так прицепился к этой безделушке? Да не смотри ты волком. Сам знаю, что венец этот непростой. Но, раз мы ничего не смогли выяснить, я бы его выбросил. Или разломал. А лучше сразу: и разломал, и выбросил.

Но Радосвет отмахнулся:

— Перестань! Чует моё сердце, в этом венце кроется ключ к нашей победе. Не смейся. Хоть я и плохой чародей, но теперь — царь. А царю, говорят, сама земля откровения даёт.

— Может, и так. Но всё равно лучше не трожь. Пусть пока в сокровищнице под семью замками полежит. Тебе себя беречь надобно. Ты у нас один, наследников нет.

— Вообще-то есть. Об Аннушке ты забыл?

— Дивий народ ни за что не признает полукровку. Даже я, твой друг, не признаю. Мы же не ведаем, что из твоей дочери вырастет. Может, второй Лютогор?

Радосвет сперва сам зашипел, как змей, но потом взял себя в руки и очень спокойно сказал:

— Про дочь мою такие слова говорить боле не смей. В одном соглашусь: люди будут недовольны. Это посеет новую смуту.

— Дык я о том и толкую. Случись чего с тобой, осиротеет царство. Может, останешься в столице? Тут, слава богам, пока безопасно.

И тут Радосвет не выдержал, затопал ногами:

— Ты чего несёшь?! Не посмотрю, что ты мне друг, и врежу в самую маковку! Нешто я, как мой отец, за высокими стенами буду отсиживаться, пока мой народ воюет, живота своего не жалея? Вместе на войну пойдём. Как прежде: плечо к плечу, спина к спине. Вот только силы ко мне вернутся, сразу же велю седлать коней!

— Как скажешь, — склонил голову Яромир. — Ты теперь царь. Пообещай только, что не будешь рисковать собой почём зря.

Он понимал: удержать Радосвета вдали от битвы не получится. Не из того теста он сделан.

— Обещаю, — кивнул Радосвет. — Я прекрасно помню, что моё царство — моя забота. Не нужно мне об этом всякий раз напоминать.

— Прости. Конечно, ты должен вести за собой людей и воодушевлять их. А прикрывать тебя — моё дело. Я просто тревожусь, что теперь это станет намного сложнее…

— Так собери новый отряд. Ещё придёт пора оплакать всех погибших, но сейчас нам надо двигаться дальше, чтобы их жертва не стала напрасной.

— Да наберу, куда я денусь. А воеводой по-прежнему будет Веледар? Может, ты, как новый царь, подумаешь насчёт Радмилы? — Яромир очень болел за сестру. Да и Радосвет, помнится, говорил, что, будь его воля, ни за что не назначил бы Веледара на эту должность. Но тогда решал Ратибор.

Тем удивительнее было услышать отказ:

— Пусть пока всё остаётся как есть. У нас мало воинов. Те, кого пощадил лёд, — по большей части желторотые юнцы, которых ещё учить и учить. А Веледар, мне докладывали, неплохо справляется. Наверное, я его недооценивал. Но могу назначить Радмилу его правой рукой и советницей.

— Она ни за что не согласится. Разве ты не знаешь? У них с Веледаром давняя неприязнь.

Радосвет очень внимательно посмотрел на Яромира и тихо, но веско заключил:

— Значит, она ещё не готова. Мы все должны быть заодно. Война — не время для свар между дивьими. А Радмиле неплохо бы больше слушаться приказов и меньше своевольничать.

Ох, и хотелось поспорить, да крыть было нечем. Яромир мысленно сделал себе зарубку на памяти — при случае поговорить с сестрой. Напомнить ей о разнице между гордостью и гордыней. История с Горностайкой живо встала перед глазами, но царю он решил об этом не напоминать. Может, ещё всё обойдётся?

Чтобы заглушить вызванную отказом досаду, Яромир предложил:

— Хочешь, велю принести карту? Вместе подумаем, откуда сподручнее достать Кощеевича.

— Прости, друг, я устал. Боюсь, сейчас от меня мало толку, — виновато улыбнулся Радосвет. — Но завтра — непременно подумаем, и я выслушаю твои предложения.

— Конечно, отдыхай! — спохватился Яромир. — Тебе нужно набираться сил.

Попрощавшись, он широким шагом вышел из царской опочивальни — и чуть не налетел на рослую румяную служанку. Девица, охнув, отпрянула и только чудом не получила дверью прямо в лоб. Яромир насторожился: а ну как подслушивала? Уж не навья ли это соглядатайка?

Девица бросилась прочь, и Яромир, недолго думая, ухватил её за косу. Не нарочно: просто за первое, что под руку подвернулось.

— А ну стой! Кто такая?

— Ай, отпусти, больна! — служанка наморщила нос: вот-вот заревёт. — Любава я, Жаворонкова дочь.

— Это царского писаря, что ли?

— Угу.

— А что же ты, Любава, Жаворонкова дочь, возле царской опочивальни трёшься, уши греешь?

Яромир косу отпустил, но путь девице загородил. На всякий случай.

— Дык я тута мимо шла. Наверх. Шоб простыни снять. Высохли небось ужо. А случайно, поди ж ты, услыхала беседу вашу… Возьми меня на войну!

Любава вдруг бухнулась ему в ноги, и Яромир от неожиданности остолбенел. Не услышав возражений, девица затараторила:

— Я много шо умею: и одёжу стирать-латать, и кушанья готовить зело пользительные. А там мал-помалу обучусь и меч держать. Страсть как воительницей стать мечтаю! Шоб как госпожа Северница — на коне да в броне — и, ух, надавать всем навьим супостатам по хребтине!

— А ну-ка встань! — Яромир поднял Любаву и всмотрелся в её веснушчатое лицо. Какая там девица! Девчонка ещё. Из-за того, что рослая, старше кажется. — Рано тебе, деточка, на войну.

— Я ужо большая, — шмыгнула носом Любава, — И очень сильная — даже сильнее папки.

— Сказал, рано — значит, рано! Так. Только не реви. Не реви, кому говорят! Не ровен час, царя разбудишь, а ему отдыхать надо. Вот подрастёшь, тогда посмотрим, какая из тебя воительница.

Девчонка послушалась, вытерла кулаками слёзы и, надув губы, пробурчала:

— Пока я подрасту, война уже кончится. И все подвиги без меня насовершают.

— А во дворце ты чем занимаешься?

Любава пожала плечами:

— Так, ерундой всякой. Стираю-убираю. Тудой-сюдой, поди-принеси.

— И всё это — тоже подвиг, — очень серьёзно сказал Яромир. — Ты живёшь в самом сердце Диви, следишь за порядком. И пока здесь уютно да ладно, нам есть куда возвращаться. Понимаешь?

— Угу. — Взгляд Любавы прояснился. — Выходит, я тоже что-то важное делаю, да?

— Конечно. Обещаешь беречь наш дом, пока мы воюем? Вот молодец! А теперь иди, снимай бельё, пока не пересохло.

— Ой, бегу ужо!

Девчонка умчалась, громко топая деревянными башмаками. А Яромир, оставшись один, выдохнул.

Что духом, что статью Любава и впрямь походит на воительницу. Даже жаль, что ещё отроковица неразумная. Но брать такую на войну — считай, обречь её на верную погибель. Нет, ему нужны воины постарше.

Невольно он вспомнил себя в детстве — как донимал мольбами отца и мечтал сразиться с самим Кощеем. Тогда всё это казалось игрой, в конце которой павшие встают и, отряхиваясь от репьёв и пыли, жмут руки победителям. А потом все вместе идут пить ягодный компот, который сварила мама. Непременно с ложечкой янтарного мёда…

Он надеялся, что однажды снова ощутит этот сладкий вкус. И сможет обнажить верный меч не для того, чтобы убить врага или научить кого-то другого убивать.

Но, пока хоть одна навья тварь бродит по земле, этим мечтам не суждено сбыться. «Хочешь мира — готовься к войне» — теперь он понимал эти слова, как никто другой. Нынче их здорово потрепали, выведя из строя многих отважных бойцов. Но уже завтра они с Радосветом начнут готовить ответный удар. И справедливость обязательно восторжествует! Ведь если не верить в неё, во что вообще верить?

Глава шестнадцатая Быть живым

В последнее время у Лиса всё валилось из рук, за что ни возьмись. Но хуже всего, что он будто разучился принимать решения. Всякий раз, когда наступало время действовать, невольно оглядывался, ища глазами Мая или хотя бы Вертопляса. Потом вспоминал, что случилось, вздыхал и говорил себе: «Значит, потом». Но долгожданное «потом» никак не наступало. Непрочитанные донесения и письма пылились на столе, приказы не отдавались, а груз отложенных проблем с каждым днём становился всё тяжелее. У Лиса даже плечи болели и спина сгибалась, словно от непосильной ноши.

Его люди начали роптать. Оджин каждый день интересовался:

— Когда пойдём в наступление, княжич? Разве сейчас не самое подходящее время? Нанесём удар, пока дивьи не оправились.

А Лис закрывал уши руками, мотал головой и прогонял верного соратника из шатра. Он не просто не хотел решать, а вообще ничего не хотел. Почти не ел, редко выходил на свежий воздух. А если и заставлял себя прогуляться, то бесцельно блуждал по лагерю, не выходя за его пределы, и подолгу смотрел на злые зимние звёзды.

Единственное его поручение — отыскать улетевшего Вертопляса (или Мая, пёс их теперь разберёт) — воины выполнить не смогли. Честно искали, даже притащили парочку ворон, но это были самые обычные птицы. И разочарованный неудачей Лис велел прекратить поиски.

Когда вернулась Сана, он было воспрял духом, но сразу сник, когда та доложила:

— Венец найти не удалось, княжич. Ходят слухи, что дивьи забрали его с собой в Светел град.

— Да чтоб им пусто было…

У Лиса даже негодовать толком не получалось. Весь мир потерял краски, став бесцветным и тусклым. Вдобавок к прочим бедам вернулся и внутренний холод — дар и одновременно проклятие ветерков. Зря Лис думал, что уже научился с этим жить. Теперь снова приходилось надевать на себя сто одёжек и кутаться в одеяла, но его всё равно трясло. И нет, дело не только в Мае и Вертоплясе. Даже Марена его избегала, и излить душу было некому.

— Мне противно на тебя смотреть, княжич, — сказала однажды Сана, без спросу войдя в его шатёр.

— Так не смотри. — Лис к ней даже не повернулся, продолжая изучать дно полупустой чаши. — А хочешь принести пользу, так сходи за вином.

Дзынь! Перед его носом опустилась запотевшая бутыль. Наёмница оказалась на редкость предусмотрельной.

Она села напротив, взяла Лиса за подбородок и резко развернула к себе:

— Мы все оплакиваем советника. Но война ещё не закончена. Ты нужен нам!

— Угу.

— И это всё, что ты можешь на это сказать?! «Угу»? — Тёмные глаза Саны полыхнули гневом. — Твои люди уже начинают забывать, ради кого сражаются. И во имя чего. А ты сам-то помнишь?

Лис наполнил чашу и протянул гостье, потом долил вина и себе. Одна часть его сознания вопила: «Расскажи ей всё, облегчи душу, не бойся показать горе и слабость! Ближайшие соратники тебя поймут и поддержат». Другая же ехидным голоском бормотала: «Никому нельзя доверять, никому! Помнишь, чем это заканчивалось все прошлые разы? Никто не остаётся с тобой до конца. Даже Май бросил. Да что там Май — верный вещун, и тот улетел. А знаешь почему? Потому что ты глуп и жалок!»

Это были не пустые слова. Лис в самом деле казался себе жалким и беспомощным. Он то задыхался от чувства вины, то скрежетал зубами от ярости, направленной на тех, кто посмел его покинуть, то упивался жалостью к себе, то начинал считать, что, наоборот, недостоин этой жалости. И разобраться в этом месиве ощущений было ой как непросто.

— Я не хочу об этом говорить, — наконец выдавил он сквозь зубы.

— Мы теряем время, пока наши враги становятся сильней. Хочешь казнить себя — валяй. Но другие чем виноваты? — не унималась Сана. — Навьему княжичу пора вспомнить о своём народе!

Пришлось прикрикнуть на неё:

— Я. Не. Хочу. Об этом. Говорить. Что тут непонятного?!

— Так не говори. Делай!

— Что?

— Да хоть что-нибудь!

— Уходи. Слышишь меня? Пшла вон!

Сана вскочила, и Лис тоже. Некоторое время они сверлили друг друга гневными взглядами, а потом вдруг набросились друг на друга с ещё более яростными поцелуями. Мрачные мысли разлетелись от такого напора, словно стайка испуганных воробьёв, голова стала звеняще-пустой, а от чресел поднялся жар, способный уничтожить любой, даже самый лютый холод. Одна из чаш опрокинулась, заливая стол вином. Что? Бумаги? Да и пёс с ними! Всё потеряло смысл, кроме жарких объятий, судорожных вздохов и шёпота.

Этой ночью Лис снова почувствовал себя живым и желанным — пускай и ненадолго. Он мог просто быть собой, не думая ни о чём. Брать живое пламя в ладони и отдавать его сторицей, чувствуя, как боль отступает. Время замедлилось, став тягучим, будто липовый мёд. Во всём мире остались только дрожащие огоньки свечей, дарящие ласковый полумрак, мягкие звериные шкуры и соединение тел — уста к устам, сердце к сердцу.

Говорят, чародеи, чья сила кроется в слове и песнях, не могут творить волшебство без вдохновения. Поэтому сильное горе для них опасно — оно может навеки потушить этот огонь. Но когда чему-то — или кому-то — удаётся его раздуть, магия возвращается, вспыхивая искрами на кончиках пальцев, пробуждая уснувший голос. Так нежданно вспыхнувшая страсть, будто целительное зелье или магический ритуал, возвращала Лису силы и вкус к жизни. Лёд одиночества не просто растаял — испарился без следа. Ушла гнетущая тишина, и бесцветный мир вновь затопило яркими красками.

— Хорошо, что ты не ушла… — выдохнул Лис, когда они с Саной, обессилев, откинулись на подушки.

Впервые за многие дни у него на душе было тепло и спокойно. Даже звёзды, виднеющиеся сквозь отверстие для дыма, больше не казались злыми и холодными.

— Теперь чувствуешь себя живым? — Наёмница расслабленно потянулась. — Потому что я — чувствую. Не только тебя измучила эта долгая зима, княжич.

— Тебе не нужно обращаться ко мне по титулу. Не сейчас.

— Нет, нужно. — Сана приподнялась на локте и пристально посмотрела ему в глаза. — Чтобы я не забывала, кто ты. И чтобы ты сам вспомнил. Я знаю своё место и не набиваюсь к тебе в наложницы или, упаси боги, в жёны.

— Не сомневаюсь, — кивнул Лис. — Для таких, как ты, свобода дороже всего на свете.

— Да. Поэтому я и другие Сойки никогда не спим дважды на одном месте. Ты станешь для меня ярким воспоминанием, княжич. Как промчавшаяся в небе комета.

— А ты — для меня.

Он всё понимал и не хотел большего. Их не связывало ничего, кроме разве что преданности родной Нави. Просто встретились две песчинки в огромном мире, утешили друг друга и разлетелись по разным сторонам. Так порой случается. И это — хорошо. Вовремя.

С этими мыслями Лис задремал, а когда проснулся, Саны рядом уже не было. Только две чаши, бутыль и лужа вина на столе давали понять, что эта бурная ночь ему не приснилась.

Снаружи было ещё темно, свечи тоже догорели, но до рассвета оставалось недолго. Лис услышал шорох и звук шагов внутри шатра и улыбнулся. Наверное, воительница ещё не ушла. Значит, можно рассчитывать на прощальный поцелуй.

Он позвал:

— Сана?

И в тот же миг понял, что ошибся. Скрючившийся над столом тёмный силуэт принадлежал незнакомцу. Он был крупнее, чем Сана. Даже выше и шире в кости, чем сам Лис.

— Кто здесь?! — рявкнул княжич.

К горлу подступил удушливый страх. Ещё не хватало, чтобы на него напали в собственном шатре! В собственной постели! Как же недостаёт охранного венца… С ним жизнь была намного спокойнее. Так, отставить панику. Даже без венца он всё ещё бессмертный чародей, гроза Диви! Недолго думая, Лис перенаправил жизненную силу в княжеский перстень на руке — единственное, что на нём было надето, — и в тот же миг услышал хриплое бормотание:

— Я эта… Меня сюдой прибраться послали.

— Кто послал?

— Дык старшой.

Мутное со сна зрение наконец-то прояснилось, и Лис с облегчением выдохнул. Да это же обычный злыдень-уборщик. В прошлом — дивий, судя по внешности и манере говорить.

— Позже приходи. Не видишь, я сплю.

— Дык позже уже солнце встанет…

Ага, значит, недавно восставший мертвяк. Старички-то солнечного света не боятся, хотя и не любят, предпочитая выбираться из укрытий ближе к вечеру. Слава богам, что этот дуралей не припёрся, когда они были вместе с Саной…

— Дозволь, княжич! Я быстренько! — заканючил злыдень, переминаясь с ноги на ногу.

— А, пёс с тобой! — махнул Лис рукой. В шатре и впрямь стоило прибраться. А сон уже весь улетучился. — Только сперва подай мне вон те письма, а после — приступай. И сильно не пыли.

Злыдень поклонился и с восторгом дворового пса помчался выполнять приказ хозяина. Его движения были такими суетливыми и неловкими, что Лис усмехнулся: ну до чего же нескладный тип! Он привстал на подушках, потянувшись за бумагами, как вдруг злыдень прыгнул на него, навалился всей тушей и начал душить. Письма выпали из рук. Лис хотел крикнуть: «На помощь!» — но из горла вырвался лишь хрип. А острые зубы клацнули в опасной близости от его уха. Боги, ну и вонючая же пасть!

Мелькнула жуткая мысль: а что будет, если злыдень заразит могильным духом бессмертного? Кажется, никто из чародеев прежде не исследовал такую возможность — за ненадобностью, и Лису совсем не хотелось стать первопроходцем. Он принялся отчаянно отбиваться, но негодяй оказался силён. От его былой неловкости не осталось и следа. Значит, с самого начала притворялся.

После нескольких бесплодных попыток вырваться Лису наконец посчастливилось пнуть злыдня коленом в причинное место, и тот, зашипев, ослабил хватку. Этих мгновений хватило, чтобы ужом выскользнуть из захвата и подновить заклятие подчинения (благо тут слова не нужны). Может статься, дивья кровь ослабила чары? Дивьи воины (а этот тип был определённо воином: вон какой бугай) ненавидели Кощеевича так сильно, что порой вспоминали былую суть, даже став заложными покойниками. Но дальше гневных взглядов и плевков под ноги дело обычно не заходило.

— А ну смирно!.. — просипел Лис и тут же закашлялся. Горло нещадно саднило. Больно было даже глотать.

Он ожидал, что злыдень вытянется во фрунт, но не тут-то было. Тот взревел и снова бросился на княжича, яростно клацая зубами. К счастью, Лис был готов ко всему и успел не только увернуться, но и отвесить злыдню хорошего пинка под зад. Противник врезался в стол, сметая своим телом чаши и бутыль с остатками вина. Послышались звон осколков и разочарованный вой.

Вот бы сейчас пропеть заклятие обездвиживания, но Лис сомневался, что сумеет сделать это с сорванным голосом. Он так привык полагаться на зачарованные песни, что теперь лихорадочно соображал, как поступить. Добраться до сабли? Но между ним и оружейной стойкой — стол. И с этого стола уже, кряхтя и охая, поднимается разбушевавшийся злыдень. Не подушками же в него кидаться, в самом деле?

«Думай-думай! — мысленно подстёгивал себя Лис. — Почему даже обновлённые чары подчинения не действуют? Может, потому что и не были наложены изначально? Чья-то небрежность или злой умысел? Надо узнать, кто поднимал эту дохлятину. А пока…»

Противник полностью очухался и с рыком бросился вперёд, но в этот мир в дымовое отверстие влетела вещунья. Сердце дрогнуло: неужели?… Но в темноте все вороны одинаково серы.

С громким карканьем ворона набросилась на злыдня, пытаясь добраться до его глаз. Пока тот беспорядочно махал руками, отбиваясь от злобной птицы, Лис пытался разглядеть белое перо в крыле и разочарованно вздохнул. Эх, всё-таки не Вертопляс… У него такого приметного пера не было. Впрочем, не важно. Лису сейчас любая помощь была кстати.

Он подкрался и, улучив момент, припечатал злыдня прямо в лоб княжеским кольцом — так сильно, что аж палец рассадил. На лбу негодяя тоже выступила кровь.

— Подчинись князю!.. — прохрипел Лис.

Подействует ли? Официально он не был коронован, хотя уже давно правил навьими землями.

Злыдень замер, одарив его тяжёлым взглядом, а затем медленно опустился на колени. Ворона, радостно каркнув, перелетела на оружейную стойку.

Опасность миновала, но облегчения Лис не почувствовал. На всякий случай перекатился через стол — за саблей, заодно благодарно кивнув своей нежданной спасительнице. Потом, не сводя глаз со злыдня, натянул штаны и рубаху и только потом спросил:

— Ты ведь понимаешь, кто я?

— Мой повелитель! — с обожанием глянул на него злыдень.

— А ты кто?

— Ваш покорный слуга.

С губ Лиса сорвался смешок, который сразу же превратился в надсадный кашель.

Когда приступ закончился, он продолжил:

— И кто же велел покорному слуге напасть на его повелителя?

— Воительница Радмила.

— Кто?! — Лис не поверил своим ушам.

— Её ещё кличут Северницей, — охотно пояснил злыдень.

Вот это неожиданность! Северница, которая не смогла поднять руку на Мая, потому что не по чести драться с калекой, подослала к нему наёмного убийцу. Значит, девица не так уж и благородна, как казалось. Или, может, совесть дивьих умолкает, когда дело касается Кощеевича? Весьмир вон тоже не погнушался отрубить ему голову. А Северница последовала лучшим традициям вероломства.

— Почему ты её послушался, ведь ты — мой слуга?

— Дык я мертвяк вольный, — пожал плечами злыдень. — Сам себе хозяин. Был.

— Значит, помер плохо, — догадался Лис. — И дело осталось важное, незаконченное. Какое?

— Дык к Севернице посвататься при жизни не успел. — Злыдень горько вздохнул. — Токмо опосля смерти удалось. Но она не побрезговала, согласилась моею стать, ежели я тебя споймаю да к ней на суд притащу. Всё ради любви, в общем.

Выходит, убивать его не собирались? А было так похоже! Лис помассировал горло. Значит, вот ты какая: любовь до гроба… и даже после. Но насколько же Северница должна была ненавидеть Кощеевича, чтобы с заложным мертвяком спутаться?

Эта новость должна была ужаснуть Лиса, но он отчего-то развеселился. Значит, дева-воительница его хорошо запомнила. А надо сделать, чтобы ни в жисть не забыла!

И как быть с этим дивьим воздыхателем? Казнить вроде уже незачем, чары подчинения вступили в полную силу. Пожалуй, такой боец пригодится его армии. Но есть вариант и поинтереснее.

Он поднял с пола бумагу, разгладил лист, затем обмакнул перо в чернильницу и, написав несколько строк, запечатал послание всё тем же перстнем.

— Отправляйся назад, передай от меня привет Севернице вместе с письмецом.

— Будет сделано! — Злыдень спрятал письмо за пазуху.

— Смотри не потеряй.

— Как можно!

— Коли выполнишь, возвращайся. Найдём куда твои способности применить. Вставай, можешь идти.

Приказ был отдан и услышан, но злыдень не торопился его выполнять. Вместо этого ещё немного помялся и проскрипел:

— Господин, разрешите спросить?

— Ну?

— А ежели я с невестой вернусь, это будет уместно?

Лис от неожиданности чуть не перевернул чернильницу.

— С ке-е-ем?

— Дык с Радмилушкой моей ненаглядной… — Злыдень расплылся в мечтательной улыбке. — Хоть я обещание и не выполнил, подвиг ратный не совершил, но верю, она всё поймёт. Я объясню, что не враг ты нам, а лучший повелитель на свете. Она будет счастлива служить тебе, как и я.

— Ну, коли так, приводи. Свадебку прямо здесь сыграем, — хмыкнул княжич. — Кто я такой, чтобы мешать любящим сердцам соединиться?

Злыдень, конечно, иронию не понял, умчался окрылённый. А Лис развёл руками:

— Ну вот. Сказал, что прибраться пришёл, а сам ещё больший бардак устроил. — Он повернулся к вороне. — Как тебе это нравится?

— Бар-рдак, — кивнула птица. А потом добавила: — Ты неостор-рожен, как всегда. Не говор-ри. Побер-реги гор-ло.

А Лис, если бы даже и захотел что-то сказать, не смог бы. От изумления он потерял дар речи. Вещун говорил голосом Мая. Только «р» раскатывал, как Вертопляс.

— Чего вытар-ращился? — усмехнулся гость. — Да, это я. Вер-рнулся. Пр-рости, что не тор-ропился. Нужно было пр-рийти в себя, знаешь ли. Как ты тут? Спр-равлялся?

Княжич покачал головой, одновременно вновь разводя руками. Ворох мятых бумаг, давно не чёсанные волосы, пустые бутылки и пятна вина на ковре говорили сами за себя.

— Отвер-рнись! — скомандовал Май-Вертопляс.

Но Лис не послушался. Он боялся: стоит ему отвести взгляд, и друг исчезнет, оказавшись сном или того хуже — бредом воспалённого рассудка.

Вещун вздохнул, а потом ударился оземь — и обернулся человеком. Да, это был Май. Родной, почти не изменившийся, даже посвежевший.

— Неплохо выглядишь. — Лис улыбался до ушей. — Смерть пошла тебе на пользу. Будто бы помолодел даже.

— А ты, др-руг мой, выглядишь, как стар-рая р-рухлядь.

В устах Мая даже эти нелестные слова звучали с заботой.

— Я обязательно исправлюсь. — Княжич огляделся в поисках вина, но все бутылки были либо уже распиты, либо разбиты в драке с дивьим злыднем.

— Смотр-ри у меня! Я пр-рослежу. — Май с наслаждением потянулся, хрустнув костяшками. — Тепер-рь я понимаю тебя, как никто др-ругой. Как же это здор-рово — снова быть живым! И, кстати, о Смер-рти. Почему ты мне не р-расказывал, что вы с ней близкие др-рузья? Более того, что вы обр-ручились?

— Откуда знаешь?! — ахнул Лис. — Ты её видел? Вы разговаривали?

Май со вздохом закатил глаза:

— Глупый вопр-рос. Я был мёр-ртв. Р-разумеется, я её видел. Кстати, она пр-росила пер-редать тебе, что ты — мерзавец и подлец. А теперь выкладывай всё с самого начала: как вы повстр-речались? И чем ты её р-разгневал?

Глава семнадцатая Что на уме, то и на языке

Дивьи люди недолго радовались затишью, но пара лун передышки оказалась очень кстати, чтобы обучить новых бойцов. Новобранцы были не сильно старше дочери писаря Любавы — той, что просилась на войну. Царь Радосвет однажды назвал их Волчатами, а все прочие подхватили. Яромир был не против. Волчата так Волчата. Всё равно Селезней больше нет…

Когда он вернулся в ставку, то узнал, что Душица с братьями перешла в отряд Радмилы. В этом не было ничего удивительного: не сидеть же им всё это время сложа руки в ожидании возвращения командира? Он, разумеется, предложил вернуться. Не Душице — та не захотела разговаривать, — а Соловью. Но тот лишь покачал головой:

— Прости, старшой, но нет. Мы теперь под рукой Северницы ходим. А бегать туда-сюда, как полевые мыши, нам не по нутру.

— И как твоя сестрица с моей уживаются? У Радмилы нрав покруче, чем у меня. А Душице тоже палец в рот не клади. — Яромир спрашивал не из праздного любопытства. До него дошли слухи, что его бывшая подчинённая — в остроге частая гостья.

Соловей пожал плечами:

— Чай, не маленькие. Разберутся.

— А ты-то сам обиды на меня не держишь?

— Не обиду. Досаду, может. Не знаю, как объяснить… мы люди простые, красиво говорить не обучены. Но видеться мне с тобой тяжко.

На том и расстались, потому что добавить было нечего. И это никто ещё не знал, что случилось с Горностайкой после смерти…

Впрочем, Яромира ждали и хорошие новости — Яснозор выжил! Оказалось, у Медового озера его лишь ранило, и, когда Лютогор творил своё чёрное колдовство, Яснозор уже лежал в снегу без памяти. Возможно, это его и спасло.

— Как же мы с царём тебя не углядели? — удивлялся Яромир. — Мы же вернулись, когда навьи ушли. Думали еду найти али лошадей, а нашли только венец в снегу.

— Дык когда заклятие бахнуло, меня, кажись, в кусты отнесло. Всю рожу терновником изодрало. — На лице Яснозора и впрямь было много почти заживших, но всё ещё заметных царапин. — Там я и очнулся. Помню, как решил, что буду выбираться к своим. А половину пути — не помню, потому что башка гудела, что твой колокол. Свезло мне, что Веледара встретил.

— Так тебя наш воевода спас?! — присвистнул Яромир.

— Ага. Должок у меня теперь. Представится случай — верну. — Яснозор улыбнулся. — А что за венец-то?

— Самого Лютогора. Говорят, колдовской!

— Ого! И что же он делает?

— Да чародеи пока не разобрались… — вздохнул Яромир.

А Яснозор хлопнул его по плечу:

— Не вешай нос, ещё разберутся! Слыхал, ты молодёжь обучать взялся?

— Угу. А ты где нынче служишь?

— Снова у Веледара.

— Самого воеводы заместитель? Да ты большая шишка, приятель! А как же столичный гарнизон?

— Там и Мстишка справится. А я на передовой нужнее. Слушай, может, пропустим по чарочке, а? За встречу.

Но Яромир помотал головой:

— Как-нибудь в другой раз. Мне ещё Волчат гонять.

Он старался провести с пользой каждый день затишья, потому что знал: оно бывает лишь перед бурей. А мир — это просто временная передышка перед новыми битвами.

Радосвета тишина тоже настораживала. Он всё пытался узнать, что замышляет Лютогор. Не может же быть, чтобы тот не воспользовался преимуществом? Нанести такой удар, вывести из строя почти половину дивьей армии — и пропасть? Это на него совсем не похоже.

Но вести от соглядатаев в Нави оставались неизменными: тишь да гладь, наступления не предвидится. Почему? А пёс его знает.

Слухи же ходили всякие. Одни говорили, мол, заперся Кощеевич в башне и готовит ужасное заклятие, которое заморозит всё живое — лишь упыри да злыдни в мире останутся. Другие — что после такого страшного колдовства обычный чародей сразу бы помер, а Кощеевич, значит, лежит без сил, превратившись в змия, которого поят дивьей кровью. Третьи поговаривали, что никакой он на самом деле не бессмертный, а всё это мороки — то бишь двойники чародея. Он их сколько хошь создать может, но, если найти настоящего, тут-то и Кощеевичу настанет крышка, а войне — конец.

Всё это Яромир узнал от Волчат. Была там парочка — два подарочка: братья-близнецы Беляй да Бажан, оба те ещё выдумщики. В каждом новом пересказе у змия становилось всё больше голов, которые нужно было срубить одновременно, а потом из каждого рта собрать по жемчужине, растереть всё в прах и положить в задницу…

В чью именно, Яромир не расслышал — раздался дружный смех. А переспросить не успел: из стоявшей неподалёку палатки высунулась какая-то целительница и напустилась на мальчишек:

— Скоморохами бы вам быть, а не воинами! Кыш отсюда, пустомели. Гогочут, как гусаки, целый день!

Волчата бросились наутёк, а Яромиру стало обидно за подопечных, и он решил вступиться:

— Чего ругаешься, целительница? Пусть молодёжь развлекается. Неужто не знаешь, что смех — лучшее лекарство от страха?

Девица обернулась, и тут Яромир узнал её. Это же та самая, рыжая полукровка, у которой драка с Душицей приключилась! И имя её красивое сразу вспомнилось: Огнеслава.

Как и в прошлый раз, целительница выглядела отнюдь не дружелюбно — прямо коловерша дикая: того и гляди вцепится.

— А, это опять ты, брат Северницы?

— У меня вообще-то имя есть. Яромир я.

— Знаешь что, Яромир? Когда твоя молодёжь пойдёт сражаться с навьими упырями, им понадобятся не смех, не дурацкие байки, а удача, сноровка и мои зелья. А чтобы у них был запас этих зелий, мне нужно работать. А там, где я работаю, должна быть тишина. Ясно?

— Ладно, ладно. Чего ты злая-то такая? Нет бы объяснить по-хорошему…

— По-хорошему никто не понимает, — всё-таки сбавила тон Огнеслава. — При Светозаре по-другому было, а теперь: «Да кто ты такая, чтобы нам указывать?!»

— Погоди, а что со Светозаром сталось? — Яромир хорошо помнил старого придворного лекаря, который не боялся перечить самому Ратибору. Выходит, не зря перечил, сразу разглядел гнилую суть царя.

— Убили.

— Кто?

Огнеслава посмотрела на него, как на дурачка:

— Кто-кто! Ну не дивьи же?

— Тут, знаешь ли, возможны варианты… — нахмурился Яромир.

Огнеслава сперва удивилась, потом в её таких необычных для Диви глазах — то ли болотных, то ли ореховых — отразилось понимание:

— Нет, прежний царь тут ни при чём. В лёд он превратился, как и все старшие целители. А после этого воевода меня главной назначил.

— Видать, хорошая ты целительница, раз Веледар выбрал полу… — Яромир хотел сказать «полукровку», но осёкся. Только было поздно.

Огнеслава, конечно, всё поняла и, нахмурившись, презрительно фыркнула:

— Хорош лясы точить, брат Северницы! Ты тут лодырничай, если хочешь, а у меня дела.

Резко развернувшись, она скрылась в палатке. Яромир даже извиниться не успел. Да и помогли бы эти извинения? Пожалуй, нет.

* * *

«Тебе грустно, Яр?» — неожиданно прозвучал в голове голос верного симаргла.

— Нет, с чего ты решил?

«Не отпирайся, я же чувствую».

М-да… ничего-то от него не скроешь. Яромир не без грусти глянул на лекарскую палатку, где только что скрылась Огнеслава.

— Я только что обидел хорошего человека неосторожным словом. Сам не понимаю, как вырвалось.

Пёс подошёл, ткнулся лбом в ладонь, утешая.

«Так пойди и извинись».

— Не могу.

«Не можешь или не хочешь?»

Яромир потрепал друга за уши, зарылся пальцами в густой белый мех. Это с детства успокаивало.

— Наверное, и то и другое.

«Значит, считаешь себя правым?» — недоумевал пёс.

Яромир вздохнул. Ну как ему объяснить? Это у симарглов всё просто: ты можешь быть либо прав, либо нет. Если не прав — попроси прощения. А если правда на твоей стороне, держись её до конца.

— Я считаю, что полукровкам нельзя доверять. Это истина, не раз подтверждённая жизнью. Взять хоть того же Лютогора… Все мудрецы говорят, что смешение кровей опасно. Дивьи люди должны жениться на дивьих, навьи — на навьих, а смертные — друг на друге, только тогда в мире будет порядок. Так что я сказал то, что думал, хотя стоило промолчать.

Он хотел почесать симаргла за ухом, но тот вдруг отстранился и очень серьёзно посмотрел Яромиру в глаза. Во взгляде читалось неодобрение пополам с разочарованием. Он даже хвостом вилять перестал. И это оказалось неожиданно больно — хуже пощёчины. Уж кто-кто, а верный пёс всегда был на его стороне. И Яромир настолько к этому привык, что начал забывать, насколько симарглы своенравны. У них на всё имеется своё мнение.

«Прежде ты всегда говорил, что думаешь, и этим отличался от всех прочих. Поэтому я с тобой. Ты же знаешь, симарглы не любят людей. Наше племя испокон веков старалось не иметь дел с вашим. Но ты всегда был правдивым. Больше похожим на симаргла, чем на человека из Дивьего народа. Хочешь сказать, я всё это время ошибался в тебе?»

Яромир погрустнел ещё больше и со вздохом предложил:

— Пойдём продолжим разговор в нашем шатре. Я не хочу, чтобы нас подслушали. «Зачем вообще слова? — удивился пёс. — Ты можешь просто думать, и я услышу».

— Да, но… хоть ты и говоришь, что я похож на симаргла, но я всё-таки человек. Вслух лучше думается, когда запутался. А я запутался, Вьюжка. И мне очень нужно излить душу верному другу.

«Ладно! — фыркнул пёс, стряхивая снежинки с чёрного носа. — Но имей в виду: если в шатре ты собираешься задобрить меня вкусными косточками…»

— Знаю, ты не возьмёшь.

«Отчего же? Возьму. Но они не повлияют на мои суждения».

Яромир улыбнулся:

— Значит, заодно и поужинаем. А я пока подумаю, с чего начать.

Когда они утолили голод, Вьюжка не пошёл валяться на своей лежанке, как обычно делал после еды, а остался возле стола. Он редко говорил вслух, но сегодня решил сделать исключение.

— Я тебя внимательно слушаю, Яр.

А Яромир так и не придумал хорошего начала для своей речи. Он уронил голову на руки и взъерошил волосы — вдруг поможет? Нет? Значит, нужно просто говорить, что думаешь, а там как пойдёт.

— Ты знаешь, я ненавижу ложь. И всегда утверждал, что дивьи люди не лгут. Этому меня учил отец, и я верил, что это действительно так. Но недавние события показали, что это тоже была ложь. И теперь я не знаю, кому вообще можно верить.

— Себе. Разве этого мало?

— Может, и немало. Но недостаточно. Я никогда не сомневался, что должен служить царю. Мать и отец служили, я продолжал их дело. А потом оказалось, что Ратибор хуже навьих упырей. Мы только чудом остались живы, а теперь Радосвет не хочет, чтобы люди узнали правду. Дескать, это их разочарует. И я могу его понять: разочарование лишает воли и сил, которые так нужны для победы. А скрывать что-то — ещё не значит лгать. Так ведь?

— Значит, поэтому ты стал таким скрытным? — Симаргл очень по-человечески вздохнул.

— Порой мне кажется, что лучше просто молчать и делать своё дело. От разговоров вечно одни неприятности, — Яромир помассировал виски. Ему сложно было подбирать слова. Наверное, накопилось слишком много невысказанного, и в голове всё перемешалось.

— Симарглы тоже редко говорят. Мы предпочитаем не болтать, а делать. Я уже говорил, что ты похож на нас? — Вьюжка положил ему лапу на плечо. — Немногие поймут, что тебя гнетёт, но я — понимаю. То, что ты называешь человечностью, я бы назвал собачностью. Есть такое слово? Честь. Доблесть. Совесть. Верность друзьям и безжалостность к врагу. Пусть другие делают что хотят. А ты будь собой. И не сомневайся. Я же в тебе не сомневаюсь!

Яромир горько усмехнулся:

— Не ты ли сегодня меня осуждал?

— Одно другому не мешает. Если я возьму без спроса твоё мясо со стола, потому что буду голоден, ты тоже меня осудишь. Но станешь ли сомневаться в моей надёжности?

— Нет.

— Вот видишь! Потому что мы с тобой из тех, кто играет по правилам. Но и мы совершаем ошибки. Сильные признают это. У слабых всегда виноваты другие. Это в конечном итоге и толкает людей на путь лжи. Стоит начать врать себе, продолжишь врать и окружающим.

— Эх, жаль, что правда часто ранит… — поёжился Яромир. — Прежде мне казалось, что говорить правду легко, но оказалось, что это восе не так.

— В конечном итоге ложь ранит сильнее правды. И ты сейчас ранен ложью, оттого и растерян. Но это пройдёт. — Вьюжка лизнул его в щёку.

— Все раны, которые нас не убили, со временем затягиваются. А шрамы только украшают воина. Ты это хотел сказать? — Яромир глянул симарглу в глаза. Отвести взгляд больше не хотелось.

— Они ещё служат напоминанием: не наступать второй раз в ту же ловчую яму. — Вьюжка завилял хвостом.

Возникший между друзьями холодок исчез бесследно.

— Я извинюсь перед Огнеславой, — решил Яромир. — Скажу, что мне пока сложно избавиться от предубеждений, но я пытаюсь. Может, она снова меня прогонит, но лучше уж добрая ссора, чем все эти недомолвки.

Симаргл кивнул, соглашаясь, и Яромир ещё больше воодушевился:

— Прям завтра с утра и пойду. Чего тянуть? Сходил бы сегодня, да уже поздно. Вон какая темень снаружи.

Но, увы, его планам не суждено было сбыться. Незадолго до рассвета воевода Веледар приказал выступать. Разведчики обнаружили большой навий отряд всего в полутора десятках миль к северу от лагеря. Похоже, враг решил обойти вокруг Безымянного озера, чтобы застать дивьих врасплох, зайдя с тыла. Волчат ждало боевое крещение. Были ли они готовы? Яромир тщетно искал страх в глазах своих подопечных. Только волнение, азарт и предвкушение славной битвы — чувства, достойные воинов.

Но на всякий случай он предупредил:

— Будете зря рисковать — уши надеру! Ясно вам?

Нестройный хор голосов ответил:

— Так точно!

Больше всех драли глотки, конечно, Беляй с Бажаном, да ещё их закадычная подружка Медуница, которую Яромир нет-нет да и называл Душицей, забывшись.

— Не орите так. Вас, небось, в самой Нави слышно.

— Вот и пущай нас боятся, — фыркнула Медуница.

Яромир сделал вид, что не расслышал. Тем более что неподалёку назревала более серьёзная перепалка.

Радмила была в бешенстве: Веледар велел её отряду оставаться в лагере. Она не стеснялась в выражениях:

— Совсем очумел, что ли? Я тебе кто? Может, мне ещё и кашку сварить, пока все воевать будут?!

— Остынь, Северница, — поморщился Веледар. — Приказы воеводы не обсуждаются. Ослушаешься — пеняй на себя!

Даже в предрассветных сумерках было видно, как Радмила зарделась от гнева.

— Ты угрожаешь? Мне?!

— Остаться должен тот, на кого можно положиться. — Яснозор поспешил вмешаться в спор: он всегда старался сглаживать углы. — Передвижение навьих может оказаться уловкой или того хуже — западнёй. Особенно если они думают, что царь с нами. Но, если он вернётся до срока, лагерь должен быть хорошо защищён.

— Хватит! — оборвал его Веледар. — Воин, которому нужно разъяснять приказы, — плохой воин.

Если бы Радмила умела поджигать взглядом, на воеводе точно загорелась бы шапка. Возможно, вместе с волосами и пышными усами.

— Позже поговорим! — рыкнула она, развернулась и пошла в шатёр.

Яромир впервые видел, чтобы его несговорчивая сестра кому-то взяла да уступила. Ещё и на глазах всего честного народа. Наверняка за закрытыми дверями будет бушевать, швыряться вещами. Но, положа руку на сердце, он считал, что Веледар прав. Негоже обсуждать приказы командира, пока они все заодно. Пусть Веледар неприятен Яромиру, но раз Радосвет оставил его воеводой, — значит, так тому и быть. Начнёт глупости делать, тогда можно будет высказаться. А оставить надёжный отряд прикрывать спину — это не глупость. И чего кричать? Подвигов хочется? Так это больше подобает Волчатам: неопытным, но борзым. Пожалуй, прав был Радосвет, когда сказал, что Радмиле следует смирить гордыню…

Сейчас Яромира даже радовало, что царь отправился к Северным горам на поиски союзников. А то непременно стал бы тоже рваться в битву, чтобы впереди да на добром жеребце… А так его жизнь сохраннее будет.

В успех его затеи с полуночным народом — так в Диви называли диких северян — Яромир не верил. Те всегда держались обособленно и старались не лезть в чужие дрязги, зато между собой сражались беспрестанно. Будут ли такие люди хорошими союзниками? Вряд ли. Но Радосвету если что втемяшилось в голову, не отговоришь…

Вздохнув, Яромир вскочил на коня и скомандовал Волчатам:

— За мной!

Под копытами поскрипывал снег, рядом трусил верный Вьюжка, и все мысли о полуночниках, упрямом Радосвете, взбешённой Радмиле, чей нрав сулил проблемы, причём в самое ближайшее время, и даже о девице Огнеславе, перед которой он так и не извинился, остались позади. Впереди их ждала славная битва!

Глава восемнадцатая Две стороны судьбы

Стоило Лису снова почувствовать себя живым, как опять пришла она.

Раньше он радовался появлению Марены: со Смертью было интересно беседовать, её о многом можно было расспросить, — но нынче впервые почувствовал досаду. Без неё как будто было лучше, а сейчас воздух в шатре вдруг стал тягучим и затхлым. Могла бы и подольше пообижаться!

— Чего стоишь столбом? — хмыкнула Смерть. — Словно и не рад?

А Лис и был не рад. Все добрые чувства и воспоминания развеялись как дым, а на грудь легла тяжёлая плита, мешающая сделать вдох.

— И, кстати, где все? — Марена кивнула на выход. — Что-то маловато у тебя соратников.

— Ушли на задание. — Княжич все эти дни старался не перенапрягать голос, но он всё равно оставался сиплым.

— Сильно досталось? — В голосе Смерти не было ни капли сочувствия. — То-то я думаю: почему они там, а ты — тут? Сложно без колдовских песен, да?

— Злорадствуешь?

— Отнюдь. Зачем бы?

— А кто сказал, что я мерзавец и подлюка? — проворчал он. — Май мне всё передал.

— Так и есть. Ты украл то, что принадлежало мне по праву. В опасные игры играешь, суженый. — Смерть присела на край кровати, и Лису захотелось натянуть одеяло на уши, как в детстве. Если не видишь монстра у кровати, значит, его нет.

Хорошо бы это был просто дурной сон. Может же Марена ему сниться?

— Ты пришла угрожать мне? — выдавил он.

— Нет. Я хочу помириться. А для этого…

— Мая не отдам! — перебил её Лис, сверкнув глазами. — Даже не думай.

Марена рассмеялась, но как-то неестественно. Похоже, на самом деле ей было не до смеха.

— Цепляешься, как ребёнок за любимую игрушку. Да оставь себе — мне-то что?

— Это был честный обмен.

— Как бы не так! Глупый вещун соединил две нити судьбы в одну, а это против правил. Впрочем, я всё равно не внакладе. Рано или поздно все пути приводят ко мне. А последствия расхлёбывать придётся вам.

— Это какие, например? — насторожился Лис.

Марена фыркнула:

— А папка не рассказывал, что ли? Плохо, значит, колдовству тебя учил. Если человек должен был умереть, его нить обрывается, хочешь ты этого или нет. Вот вытащили вы его с того света, а судьбы-то и нет.

— Значит, он свободен и может жить как заблагорассудится.

Лису эта новость показалась скорее доброй. От судьбы-злодейки он давно не видел ничего хорошего. Может, и к лучшему избавиться от её власти?

— Но жизнь ли это?

— По крайней мере, не смерть.

— Ты говоришь так, как будто я — это что-то плохое, — поджала губы Марена.

Лис закатил глаза. Пф, сейчас она опять начнёт заливать про свою целительную силу и избавление от бремени бытия!

Он не осмелился высказать раздражение вслух, ограничившись уклончивым:

— Когда как.

— В тебе говорят себялюбие и жадность. Другой бы поплакал да и отпустил приятеля в последний путь. Но нет, надо было испортить узор… — прошипела Марена, дав наконец волю негодованию.

— Какой ещё узор?

— Вот же непонятливый! Моя сестра плетёт полотно из судеб всех ныне живущих. Я делаю то же самое, только из нитей тех, кто умер. Это как лицо и изнанка бытия. Не знаю, как ещё объяснить…

— У вас состязание рукодельниц, что ли?

Сдержать усмешку было сложно. Да Лис и не пытался. Ему живо представились две одинаковые Марены, трясущие коврами и орущие друг на дружку.

— Не совсем. Мы делаем одно дело. Но в то же время и соперничаем. И знаешь, обидно, когда твою работу не ценят. И кто! Мой же суженый! К тому же для избежавших смерти украденная жизнь ничем хорошим не оборачивается. И с твоим приятелем будет то же самое. Нельзя убежать от меня, не заплатив. — Марена сплела руки на груди и глянула на Лиса с вызовом.

И тут до него дошло: похоже, дело не в Мае. Вернее, не только в Мае. Смерть почувствовала охлаждение со стороны Лиса и решила предупредить. Мол, не вздумай сорваться с крючка, добрый молодец.

Он ответил ей дерзким взглядом:

— И высока ли цена?

— Выше, чем ты можешь себе представить.

— Имеешь в виду муки совести? Для этого она должна быть. — Лис хоть и ёрничал, но не зря говорят: «У кого что болит…» От любых обязательств можно убежать, а вот от себя не выйдет, как ни старайся. Сделаешься себе не мил — и вся жизнь будет в тягость.

— Совесть — это ещё цветочки, — усмехнулась Марена. — Намного хуже встретить собственную тень.

— Те-е-ень? — Лис задумчиво покатал слово на языке. — Звучит жутковато, но непонятно.

— Тёмный двойник. Слыхал о таком? Самые отвратительные черты личности выплывают наружу, и человек становится тем, кого сам ещё недавно презирал.

— С Маем такого не случится. — Уверенности княжича могли бы позавидовать скалы. — У него нет недостатков, кроме занудства. А от этого ещё никто не умирал.

— Как знать, как знать… — прищурилась Смерть. — Чужая душа — потёмки. Может статься, скоро ты узнаешь своего друга совсем с иной стороны.

— Сторона у него одна — моя!

— А ведь ты боишься предательства… — Марена смотрела на жениха с жалостью. Притворной, конечно. Потому что её речи были безжалостны. — Тёмный двойник легко предаёт. Легко обманывает. Май станет таким не сразу, будет меняться постепенно. Тебе будет казаться, что всё по-прежнему. Но знай: червоточина уже появилась и растёт.

— И сколько времени займут эти изменения? — Лис говорил спокойно, даже деловито. Его волнение выдавала только сильная бледность.

— У всех по-разному. Кто-то уже через год становится тёмным двойником, кто-то — через сотню лет, — пожала плечами Смерть. — Я знаю твой следующий вопрос. Нет, это нельзя отсрочить и тем более предотвратить. Считай, что твой советник — смертельное заклинание с отсроченным действием.

— Но ведь он ещё и Вертопляс. Как с этим быть? — Лис не мог просто смириться. Он надеялся, что Рена его просто запугивает. Признаться, у неё это получалось. — Представляешь, он даже сказал, что ему будет приятно, если я его стану называть то так, то эдак. И говорит он теперь, как вещун.

— Каркает? — усмехнулась Смерть.

— Вообще-то я имел в виду предсказания. Но ты права, манера речи тоже изменилась. А ещё недавно за столом Май стащил ложечку. Вернул потом, покаялся. Мол, сложно было удержаться, очень уж блестящая.

— Погоди, ты не шутишь?

Такое лицо у Марены Лис видел впервые. Она же таинственная, всезнающая, откуда вдруг это изумление? Даже растерянность. Он помотал головой:

— Какие уж тут шутки? У меня теперь советник и ворона — два в одном.

— О таком даже я прежде не слыхала. Любопытно. Расскажи-ка поподробнее, — Смерть подалась вперёд. — А ещё лучше — устрой нам встречу. Он ведь теперь тоже меня видит.

— Мне что, нужно вас официально представить? — скривился Лис. Идея пришлась ему совсем не по душе. — Может, ещё званый ужин устроить?

Смерть иронии не оценила:

— Ужина не надо. Я не нуждаюсь в пище. А вот от разрешения не откажусь. Он не горит желанием вести со мной беседы, но, если это будет твой приказ, согласится.

Княжич мгновенно перестроился на серьёзный лад:

— А если я не хочу, чтобы вы виделись?

— Ревнуешь, дорогой? Не беспокойся, ты всё ещё на первом месте. Но любопытство — моя слабость. Ты хоть представляешь, сколько мне лет? Я видела всё, что было, есть и будет на белом свете. Но твой Май-Вертопляс — это что-то новенькое.

— Не в этом дело…

Лис не знал, как объяснить, чтобы Марена не обиделась. Но её любопытство — да и в целом присутствие — ощущалось как тяжёлое бремя. Рядом со Смертью почти невозможно было испытывать радость. (Если, конечно, она не пришла, чтобы забрать твоего врага. Да и то удовлетворение будет мимолётным.) В общем, если бы Лис решил посвятить своей суженой песню, то назвал бы её «Убийца надежды». Он-то сам ничего, уже привык, а Маю такая ноша ни к чему.

— Значит, боишься, уведу твоего друга? Это тоже напрасно. Сейчас у меня нет власти над ним. Вот помрёт во второй раз — тогда другое дело.

Лиса уверения Марены не убедили. В просьбе наверняка крылся какой-то подвох.

— Всё ещё не понимаю, чего ты хочешь.

— Обычно ты быстрее соображаешь, — нахмурилась Смерть. — Сам же сказал: твой друг вышел из-под руки судьбы. А я тоже своего рода судьба.

Лис помассировал виски. Слова Марены ничего не прояснили, а только больше всё запутали. От всех этих высоких материй и тайн мироздания у него начинала болеть голова. Может, слишком много новых знаний? А может, эти знания были не предназначены для людей? Даже если они — могущественные бессмертные чародеи.

— Получается, что у судьбы, как у монеты, есть две стороны? И это вы с сестрой: Жизнь и Смерть? А вместе — Судьба. Так, что ли?

— Ш-ш-ш, не смей напоминать мне о сестрице! — Марена сжала кулаки. (И как ей только удавалось не ранить себя — с такими-то когтями?) — Я всего лишь хочу поболтать с твоим другом. А вместо этого приходится объяснять тебе прописные истины и вспоминать неприятное прошлое. Судьба — это и жизнь, и смерть, и всё, что между. Больше тебе знать незачем. Так что, познакомишь со своим приятелем-диковинкой?

Лис так и не придумал достаточно любезных слов для отказа, поэтому выразился просто и коротко:

— Нет.

— Жадина! — Рена отвернулась, надув губы, и сплела руки на груди.

Спасибо, хоть язык не показала. Поразительно, что столь могущественная сущность порой становилась похожей на обычную девчонку: озорную, взбалмошную, даже капризную. И это подкупало. Лис невольно подумал: ну чего он взъелся? Конечно, все они для Марены — диковинки. Словно узорчатые камушки среди одинаково серой гальки. Люди, посмевшие сразиться с судьбой и выиграть — пусть даже только у одной из её ипостасей.

— Я не… — «Не жадина», хотел сказать он, но закашлялся. Сорванный голос — это вам не шутки. Говорить сегодня и так пришлось слишком много.

Марена обернулась через плечо:

— Кстати, а что ты будешь делать, если голос не вернётся?

— Вернётся, — отрезал княжич.

Случайно или нарочно, но своим вопросом она всколыхнула в его душе один из самых худших страхов. Совсем беспомощным он, конечно, не станет — заклятия бывают разные, не все из них надо петь. Но именно в голосе кроется источник силы, благодаря которому Лиса можно считать выдающимся чародеем своего времени.

«А может, величайшим?» — подсказал внутренний голос. Лис посмаковал эту приятную мысль и с сожалением отбросил. Конечно, ему хотелось бы быть лучшим из лучших. Но Кощей, помнится, на том и погорел. Считал, что ему нет равных, потерял бдительность… Нет уж, свои силы нужно оценивать здраво. А самонадеянность — удел слабых.

— Я могла бы вернуть тебе голос прямо сейчас, — вкрадчиво предложила Смерть.

— Знаю-знаю, а взамен я должен буду выполнить твою просьбу. Так не пойдёт.

— Хорошо, я спрошу позже. — Марена потянулась. — Ты же знаешь, времени у меня в избытке.

— У меня тоже. Благодаря тебе.

— Зато у меня больше терпения. И нет людей, которых я могу подвести. Что скажут твои подданные, узнав, что ты осип и обессилел?

— Смею надеяться, что они идут за мной не потому, что боятся моей силы, а потому, что я хороший правитель! — вскинулся Лис.

Ох, зря. Теперь Марена точно почуяла слабину.

— Хорошие правители не вскармливают Птицу-ненависть, не начинают войн.

— Это не я, это всё…

— Знаю-знаю, Ратибор. Это ты так говоришь. Но спроси у дивьих. Что они скажут? Навьи напали первыми. А Ратибора больше нет. И что? Закончилась война?

— Я пытался. Царь Радосвет игнорирует моих птичек-весточек, как когда-то делал и его отец. Но я не сдаюсь… — Княжич скрипнул зубами. — Эй, ещё не хватало, чтобы ты меня отчитывала! Май вполне справляется с ролью моей совести.

— С чего ты взял, что я отчитываю? — искренне удивилась Марена. — Это правда, которую ты воспринимаешь не разумом, но чувствами. Они тебе вредят. Берегись, так и зароки нарушить недолго.

— А что будет, если нарушу? — Лис понял, что прежде об этом не задумывался.

Вернее, и мысли не допускал, что может нарушить: настолько велики были его отчаяние и ненависть. Сперва — к Кощею, потом — к Ратибору. А теперь кого ненавидеть? Разве что самого себя…

Смерть права: годы идут, но ничего не меняется. Матушка по-прежнему спит мёртвым сном. Вспоминать об этом всё ещё больно, но уже не так, как раньше. Со временем любая боль притупляется. Сперва тебе кажется, что в грудь воткнули клинок, и ты даже вдохнуть не можешь. Потом его словно кто-то выдёргивает, и рана долгое время кровоточит. Ты ходишь, говоришь, что-то делаешь, и никто не видит, что в сердце у тебя дыра. Но постепенно и она начинает заполняться: рутиной, новыми впечатлениями и чаяниями, знакомствами, наконец.

Сколько осталось рядом людей, знавших Василису живой? Мало, очень мало. Вон уже и Весьмира нет. И Отрады Гордеевны.

Жизнь всё ещё делилась на «до» и «после», но Лис больше не ходил в Невестину башню каждый день…

Голос Смерти заставил его вынырнуть из невесёлых раздумий.

— Не советую тебе проверять, — погрозила она пальцем.

Конечно, она знает, что будет. Но глупо надеяться, что скажет. Впрочем, тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: нарушение колдовских зароков добром не кончится.

Лис опустил голову, но Марена взяла его за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза:

— Ты всё ещё хочешь спасти свою мать?

— Конечно, хочу! Какие могут быть сомнения?!

— Тогда слушайся меня. Я же твоя суженая и желаю тебе только добра.

Наверное, она не лгала. Но верить в это было всё сложнее.

— Кстати, всё хотел спросить: вот мы помолвлены. А свадьба-то когда? Или наша помолвка будет вечной?

В одном Лис оставался верен себе: чем чернее было у него на душе, тем охотнее он зубоскалил. Вот и сейчас усмехнулся — и не отвёл взгляд. А это, между прочим, нелегко. Любой, кто хоть раз смотрел в глаза Смерти, подтвердит.

— Не знаю. — Марена вернула ему усмешку. — Мы ещё ни с кем так далеко не заходили.

Она надолго задумалась — Лис успел пожалеть, что спросил. Несмотря на все невзгоды, ему нравилось жить. Но что-то подсказывало, что для супруга самой Смерти жизнь — непозволительная роскошь.

— Твой отец, пожалуй, был ближе всех к свадьбе, — Взор Марены затуманился от воспоминаний. — Но даже ему не удалось отбросить человеческие чувства полностью. А тебе и до него пока далеко.

Уф, хорошая новость! Княжич с облегчением выдохнул. Вообще-то оно и понятно: Смерть не может обвенчаться с человеком. Для этого нужно стать божеством. Кощей наверняка к этому стремился, а Лис…

«Бр-р-р! — поёжился он. — Нет уж, спасибо!»

Марена глянула на него с тревогой:

— Опять чувства?

В её устах это звучало как «опять колики?».

— Нет.

— Не лги мне. Я же вижу. Иди сюда, чего шепну…

Смерть заговорщически улыбнулась, поманив его пальцем, и Лис доверчиво наклонился, надеясь услышать что-то действительно важное.

Он никак не ожидал, что Марена вопьётся ему в губы поцелуем. Хотя стоило догадаться. Лис ведь уже пробовал это лекарство от чувств.

Это было странное ощущение. Сложно сказать, приятное или нет. Обычно от жарких девичьих поцелуев голова шла кругом и рассудок затуманивался, а тут наоборот: всё прояснилось. Мысли как будто сами раскладывались по полочкам.

— Ты хоть предупреждай… — выдохнул Лис, когда они разорвали поцелуй.

На удивление, Смерть согласилась:

— Ладно. На будущее: ты и сам можешь попросить меня о помощи, когда поймёшь, что не справляешься.

Он кивнул.

Ему нравилось, когда на душе становилось так спокойно. Теперь многие вещи казались проще и яснее. А то, что он терял после каждого такого поцелуя… Так, может, ему оно ни к чему?

— Верни мне голос! — потребовал Лис.

— Значит, ты разрешишь мне поговорить с советником-вороной? — хитро улыбнулась Смерть.

— Разумеется. Почему бы и нет? — Лис действительно не помнил, почему возражал.

Марена положила ладонь на его кадык, заставляя запрокинуть голову. Ненадолго стало тепло, будто припекло солнышко.

— Вот и всё. — Она убрала руку. — Можешь попробовать что-нибудь спеть, если хочешь.

Лис набрал в грудь воздуха и закашлялся с непривычки.

— Всё в порядке, — шептала Марена, — сейчас пройдёт…

Спустя пару мгновений ему полегчало. Только вот незадача: колдовские слова не шли на ум.

— Я сейчас… что-нибудь из старенького.

Он пропел пару строк, и в шатре вспыхнули все свечи одновременно. Пространство залило тёплым светом, по стенам пробежали искорки — когда-то Лис добавил их в заклинание просто для радости. Сейчас же с презрением подумал: ну и зачем тут это баловство?

Смерть глянула на него как-то по-новому. Вроде бы настороженно.

— Что-то не так? — буркнул княжич.

Но та покачала головой:

— Ложись спать. Утро вечера мудренее. Главное, что голос теперь с тобой. А вдохновение — дело наживное.

Теперь Лис понял, почему не смог спеть, как прежде, по наитию. Вдохновение принадлежит жизни, а не смерти. Может ли Марена вообще создавать что-то новое или только упорядочивает старые нити? Не поэтому ли она завидует сестре?

— Ничего я не завидую! — фыркнула Смерть.

— Эй, ты обещала не читать мои мысли, помнишь?!

— А ты не думай такую ерунду! Да ещё так громко! — Марена толкнула его в грудь обеими руками, заставив повалиться на подушки. — Всё. Спи, я сказала!

И Лис ухнул в сон, словно в чёрный омут.

Наутро его еле-еле растолкал верный Оджин:

— Просыпайся, княжич, беда! Наших разбили!

— Кто? Что случилось? — Сознание прояснялось постепенно. — Дивьи?

— Ну а кто ж ещё…

Лис проморгался. Теперь он увидел, что правую щёку Оджина перечёркивает свежая рана. Наверняка шрам останется.

И тут до него дошло: Оджина вообще не должно здесь быть! Он же шёл с основным отрядом — в Северные земли, чтобы перехватить царя Радосвета и предложить мировую.

Он рывком сел на постели:

— Погоди, хочешь сказать, они напали не на тот отряд, что мы послали для отвлечения? На основной?

— Так точно. — Оджин со вздохом протянул ему чёрное перо.

Тут уж княжич окончательно проснулся.

— А где советник Май? — Во рту вдруг пересохло так, что язык едва слушался. Перо жгло пальцы. Он боялся ответа, но уже почти знал его. То-то Марена похохочет…

Оджин промокнул платком выступившую на щеке кровь.

— Как только стало жарко, превратился в ворону и улетел. Коня доброго бросил. И нас всех заодно. Вот уж про кого не думал, что дезертиром окажется. А поди ж ты… Эка дрянь пернатая!

Лис застыл, словно громом пораженный. Он готов был услышать что угодно, но только не это. Наверное, тут какая-то ошибка? Или… Неужели тёмный двойник вырвался на свободу так рано?

Глава девятнадцатая Правые и виноватые

— Идиот! — Воевода Веледар от души съездил Яромиру в челюсть.

В глазах вмиг потемнело, а в душе всколыхнулась ярость: «Да как он смеет!» За спиной зарычал Вьюжка. Верный симаргл готов был в любой момент броситься на защиту друга. Даже жаль, что пришлось мысленно приказать ему: «Сидеть!»

Яромир сплюнул в снег, вытер рукавом кровь с разбитой губы и уже было замахнулся, чтобы врезать в ответ, как на нём гроздьями повисли Волчата: балагуры Беляй и Бажан и даже угрюмый Неждан. А девицы — Медуница с Повиликой — грудью встали между драчунами. Яснозор — никто другой не посмел бы перечить воеводе — ухватил Веледара за локоть и во всю мочь рявкнул:

— Перестань! На навьих кулаками махать будешь!

— Этот негодяй нарушил мой приказ! — прорычал воевода. Он дёрнулся раз, другой, но Яснозор держал крепко. Оставив бесплодные попытки вырваться, Веледар орал на Яромира до хрипоты:

— Думаешь, раз ты царёв побратим, тебе всё с рук сойдёт? Как бы не так! Я тут главный! Твоё дело — слушать и подчиняться, осёл!

— Да пошёл ты! — Яромир в запале тоже слов не выбирал. — Если б я твоего приказа послушался, мы бы второй навий отряд упустили! Надо совсем дураком быть, чтобы не понять: нас нарочно отвлекали. Если бы не мы с Волчатами — ушли бы, гады!

— Тебе повезло, что мои молодцы вовремя подоспели. Ещё немного, и полегли бы твои Волчата, как когда-то Селезни!

Яромир аж задохнулся и, недобро сверкнув глазами, прошипел:

— Что ты сказал?!

— Что слышал. Курями на птичьем дворе тебе бы командовать, а не людьми! Не знаю, чем ты так мил царю, что он тебя привечает.

Тут уже и Медунице с Повиликой пришлось повиснуть на Яромире, чтобы тот на Веледара не бросился.

А воевода выплюнул сквозь зубы, словно припечатал:

— Своевольник! Судить тебя надо.

Яромир оскорблённо вскинул подбородок:

— Божий суд?

За подобные слова следовало отвечать. Да и, признаться, Яромиру не терпелось сойтись с Веледаром в поединке, чтобы отстоять свою правоту. Аж руки чесались.

Пусть он нарушил приказ. Но воевода сам отмахнулся, когда Яромир указал ему на следы второго отряда. Ещё и фыркнул:

— Не выдумывай! Я поболе твоего вижу.

И если бы Яромир не увёл Волчат за собой, вопреки приказу командира, навьи продвинулись бы дальше на север. А там кто знает — либо на Светелград бы в обход пошли, либо устроили бы засаду Радосвету, который как раз должен был скоро вернуться с переговоров.

Сам Яромир поставил бы на второе. Пока у царя нет наследника, Навь будет пытаться обезглавить Дивье царство. Уж сколько раз они с Радосветом на эту тему ругались — и не сосчитать. Царь бил себя кулаком в грудь, не желая отсиживаться в белокаменных палатах. Яромир взывал к его здравому смыслу, умолял не рисковать почём зря. Ведь случись что с Радосветом, кто сядет на престол? Дети царевны Ясинки и заморского принца? То-то радость. Или, может, Бранеборычи и Белоярычи? Оба старинных боярских рода когда-то породнились с царским, им только дай повод сцепиться…

В общем, Радосвету никак нельзя было помирать. А ещё лучше — побыстрее жениться и наделать детишек. Но тот заладил: Таисья, Таисья… Свет на ней клином сошёлся. Можно подумать, цари часто по любви женятся! О стране радеть надо!

Высказывать всё это лучшему другу было горько и противно. Но кто ещё скажет?

— Накося выкуси тебе, а не Божий суд! — Слова Веледара заставили Яромира вынырнуть из воспоминаний, и он немедленно огрызнулся:

— Струсил?!

Воевода взревел, как медведь. И наверняка вырвался бы из захвата Яснозора, но тот быстренько успел ввернуть:

— Богов насмешить хотите, дуралеи? — А когда удалось привлечь внимание, уже спокойнее продолжил: — Враг у нас один — Навь. А дивьим людям меж собой сражаться не след. Пусть Северница вас рассудит.

— Она его сестра! — фыркнул Веледар.

— И что? Ты сомневаешься в моей чести и беспристрастности? — Радмила появилась словно из ниоткуда. За спиной девушки маячили несколько человек из её отряда, среди которых Яромир узнал Душицу.

Наверное, сестра не только что пришла, а была здесь с самого начала, стояла в сторонке и всё видела. С неё станется.

— На ловца и зверь бежит, — улыбнулся Яснозор. — Что скажешь, воительница, рассудишь спор?

— Коли оба согласятся — рассужу по справедливости.

Яромир с Веледаром злобно переглянулись, потом разом посмотрели на Радмилу.

Ох, сложно… Нет, Яромир вовсе не сомневался в сестре, но понимал, что любое из её решений окажется ему не в радость. Рассудит в его пользу — люди скажут: «Вступилась за брата», — а если в пользу Веледара… это будет как плевок в лицо.

— Я согласен, — буркнул воевода. — Скажи, Северница, что бы ты сделала с воином, нарушившим приказ командира, да ещё и во время войны?

— Да, скажи, — встрял Яромир. — Что бы ты сделала, если бы твой командир не видел дальше своего носа, а от быстроты твоего решения зависела бы жизнь царя?

В тот же миг он понял, что, ляпнув это, согласился на суд сестры и идти на попятную уже поздно. Что ж… Значит, богам так угодно.

Но Вьюжка мысленно успокоил его:

«Не жалей. Радмила хорошая. Яр, а можно я этого верзилу цапну? Самую малость. Очень уж зубы чешутся».

«Не смей! — строго подумал Яромир. — Пусть будет всё по закону».

Симаргл разочарованно вздохнул, но спорить не стал.

— Про царя — эт ты не передёргивай, — буркнул Веледар. — Никто не знает, куда направлялся тот отряд.

— Дык допросите пленников, — вдруг подал голос Неждан. — Зря мы с близнецами двоих приволокли, что ль?

— Давно розог не пробовал, волчишка? Не лезь, когда старшие разговаривают! — рыкнул воевода, но Радмила его осадила:

— Вообще-то парень дело говорит.

— Навьи всё равно ничего не скажут — хоть режь, хоть умасливай. Будут только своего Кощеевича славить. Что с них взять, с заколдованных? — проворчал Веледар, отворачиваясь.

— Это мы ещё посмотрим!

Севернице нельзя было говорить, что она с чем-то не справится. Яромир это знал, а воевода, похоже, нет. Тем лучше. Если у неё получится, можно будет больше не гадать на пальцах, правда ли Навь готовила покушение на царя.

Прежде чем уйти на допрос, Радмила повернулась к брату:

— Прости, Мир, но конца дознания придётся тебе посидеть в остроге.

За её спиной довольно ухмыльнулась Душица. Ишь ты, какая злопамятная.

* * *

Когда уже в который раз попадаешь в темницу, поневоле начинаешь задумываться: а может, это с тобой что-то не так? Но Яромир с негодованием прогнал эту мысль. Ратибор был просто сумасшедшим. А Веледар — самовлюблённый болван. Что касается Радмилы… На её месте он поступил бы точно так же.

Подумаешь, острог! В целом тут даже неплохо: стены защищают от ветра, а плащ — от холода. Яромир натянул на нос капюшон и собрался было подремать: а то когда ещё такой случай представится? Вдруг его тихонько окликнули по имени.

— Кто там?

— Это мы!

С той стороны деревянной стены послышались шорох и сдавленные пререкания.

— Важен, стой спокойно!

— Не могу, мне Беляй плечо оттоптал!

— Да тише вы, дураки!

Теперь Яромир узнал голоса. Конечно, это его Волчата. Ох, плохо будет, если их тут увидят!

— Какого лешего припёрлись? — Он постарался добавить в голос строгости.

— Да мы быстренько, вот только гостинцев передать.

В зарешеченном окне на мгновение показалась веснушчатая рожа одного из близнецов, и в следующий миг на голову Яромиру упал свёрток. Внутри оказались сухари, пара кусков вяленого мяса, фляга с дивьей бражкой — ух, и забористая, аж по запаху слышно!

Неожиданно пальцы Яромира натолкнулись на что-то горячее.

— Ай!

— Это тёплые камни, — зачастил Беляй. — Заклинанием разогретые. Ну, чтоб не холодно было ночью. А там ещё ниже — целительное зелье от синяков. Допрос-то затягивается. Но мы тя не бросим, командир! Можешь на нас рассчитывать!

— Чтоб это было в первый и в последний раз, ясно вам? — Яромир как ни старался подпустить суровости, а не получалось. В душе он был очень благодарен Волчатам. — А зелье откуда взяли? У Огнеславы?…

Он хотел сказать «спёрли», но проглотил слово. С целительницей они, конечно, не ладили, но Яромиру было бы приятно, если бы та о нём вспомнила и позаботилась. Увы, ответ его разочаровал:

— Не, это Медуница сварила. И камни — тоже её работа.

— Спасибо ей. И вам. А теперь — кыш!

— Так точно!

Снаружи ещё некоторое время повозились и стихли.

— Ты чего не предупредил? — спросил Яромир у Вьюжки.

«Так свои же, — отозвался симаргл, карауливший дверь снаружи. — И пахло от них вкусненьким».

— Мясо будешь?

Было слышно, как Вьюжка облизнулся.

«Нет. Я потом на кухню схожу, я же не наказан. Зря ты не разрешил мне цапнуть воеводу».

— И какой с того прок?

«Да просто душу отвести. Заодно и сидели бы сейчас вместе. В обнимку теплее».

— Если Радмила займёт его сторону, а не нашу — разрешаю цапнуть, — улыбнулся Яромир.

Он душой почувствовал тёплую радость симаргла. Ему очень повезло с другом, с которым можно было разделить и счастье, и беду, и даже мысли. Как оказалось, Вьюжка тоже кое-что почувствовал:

«А с чего это ты о той рыженькой справлялся? Никак снюхались?»

— Ничего мы не снюхались. Фу, слово-то какое противное! Огнеслава — старшая целительница. Вот я и подумал, что зелье от неё.

«Она тебе нравится».

— Нет же!

Даже сквозь дверь было слышно, как симаргл смешливо фыркнул.

«Твоё сердце билось чаще. И если бы у тебя был хвост, ты бы им обязательно вилял».

— Эй! Лучше себе подружку найди!

«Да где ж её найдёшь? — вздохнул симаргл. — Моё племя далеко. А у нас только пастушьи собаки да огнепёски».

— М-да, печаль. Но ты не горюй. Сейчас главное — победа. А любовь — это всё для мирного времени.

«Вуф. Яр, я соскучился. Хочу к тебе. Может, подкоп?»

— Никаких подкопов! Ещё решат, что я сбежать пытаюсь… — Яромир ненадолго задумался, и тут его осенило. — Но ты можешь быть мне полезен и снаружи. Сходи потихоньку к Радмиле, понаблюдай, как там продвигается, потом доложишь.

«Будет сделано!» — обрадовался Вьюжка.

Он очень не любил сидеть без дела. Так же, как и сам Яромир.

* * *

Его выпустили из острога вечером следующего дня.

Дознание завершилось успехом, в котором немалую роль сыграл симаргл. Оказалось, один из пленников до колик боялся собак — после того как его в детстве чуть не загрызла огнепёска. Увидев Вьюжку, он так струсил, что выложил всё как на духу. Да, они собирались встретить царя Радосвета на обратном пути из Полуночного края. Нет, убивать не велено. Хотели просто потолковать. С ними даже советник князя для этого пошёл. Где он? Да в ворону обратился и улетел.

В последнее Яромир поначалу не поверил. Но Волчата подтвердили: был такой мужик с тростью и белой прядью в волосах. Правда превратился. Чего только не бывает на свете…

Веледар новостям, конечно, не обрадовался. Проворчал только:

— Повезло тебе.

А Радмила объявила:

— За нарушение приказа полагается строгое наказание, а за предотвращение покушения на царя — награда. Одно уравновешивает другое. Ты свободен, Яромир. А тебя, Веледар, я впредь попрошу прислушиваться к речам моего брата. Хоть ты и главный над нами всеми, а всё-таки не безупречен. Пусть это будет тебе напоминанием, что даже лучшие из нас могут ошибаться.

Воители и воительницы, которые это слышали, сочли суждение справедливым. Яромир с Веледаром, кривясь, пожали друг другу руки. Единственной, кого не устроил мирный исход, была Душица, но её возражения потонули в возгласах всеобщего одобрения.

Когда все разбрелись по своим делам, Яромир подошёл к сестре:

— Поужинаем вместе?

— Мой шатёр всегда для тебя открыт, — улыбнулась Радмила. — Хочешь провести милый семейный вечер или у тебя есть на уме что-то ещё?

— Ты хорошо меня знаешь. — Яромир вернул улыбку. — Предпочту совместить одно с другим.

Они направились к шатру, держась за руки, как в детстве.

— Не замёрз?

Когда сестра спрашивала об этом прежде, Яромир отмахивался. Он уже большой мальчик и знает, что зимой надо носить шапку. А сейчас почему-то на душе стало тепло.

— Немного.

— Прости, что тебе пришлось провести ночь в остроге. Не обижаешься?

— Нет, ты всё сделала верно.

Радмила сжала его руку покрепче:

— Мой маленький братец вырос.

— Не называй меня маленьким! — делано возмутился Яромир и тут же рассмеялся. И она вместе с ним.

— Мы стали совсем взрослыми, Мир. Жаль, что мама с папой не видят. Они бы нами гордились, как думаешь?

— Уверен! — Он приподнял полог, пропуская сестру в шатёр. — Ну, и что у нас нынче на ужин?

— Да как всегда. — Радмила опустилась на табурет. — Что салфетка-самобранка пошлёт, то и будем есть.

Многие удивились бы, узнав, что грозная Северница хранит у себя в жилище множество милых вещиц. Некоторые из них Яромир помнил ещё с тех пор, когда они жили с родителями. Вот мамина шкатулка с лебедями — для драгоценностей. Когда-то он её уронил и отбил краешек эмали, но мама не рассердилась, а сказала, что вещи с изъяном становятся единственными в своём роде. Вот отцов стилус для письма с янтарным навершием в виде волчьей головы. Над оружейной стойкой — берестяная картина: царский дворец на холме в окружении яблоневого сада. Её нарисовал отец, а Яромиру дозволили позолотить яблоки. Помнится, он ужасно боялся напортачить. А вот деревянная фигурка симаргла — тоже папина работа. Рядом — старые, потерявшие силу, обереги, ставшие просто украшениями из нитей, перьев и сушёных ягод. И запах — как дома. Наверное, Радмила кладёт в курительницы те же травы.

От нахлынувших воспоминаний Яромиру сперва кусок не шёл в горло, но голос сестры вернул его в настоящее:

— Так о чём ты хотел поговорить?

— Ах да! Послушай, вся эта история с Веледаром мне очень не нравится.

— Нешто он и к тебе приходил? — вскинула брови Радмила.

— Что? Нет. Зачем бы ему?

— Сватался он ко мне, представляешь? Да получил от ворот поворот. Думала, пошёл тебя донимать…

— Бр-р-р, помилуйте боги от такого родича! Он же дурак, каких поискать. И с гонором к тому же.

Сестра покачала головой:

— Был бы дураком, не ходил бы в воеводах. А спесь ему поумерили — твоими стараниями. Может, начнёт других слушать. Вон хоть того же Яснозора. Он парень умный.

— Нравится тебе? — прищурился Яромир.

— Как боевой товарищ — да, и очень. Да не смотри ты так, сводник! Пока война не кончится, о любви и думать нечего. От неё только лишние хлопоты да слабость сердца.

— Нам бы царя женить… — вздохнул Яромир. — Под замок его не посадишь, от битвы не отговоришь. Может, ты с ним поговоришь, когда вернётся? Меня он не слушает.

— Говорила уже. Отказывается наотрез. Даже прикрикнул на меня. Думаю, есть у него тайная зазноба. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Радмила глянула на него, и Яромир опустил взгляд. Он же обещал хранить тайну. Как теперь выкручиваться? Впрочем, сестра сама догадалась:

— Значит, есть. Ну и кто она?

Яромир был уже не рад, что затеял этот разговор, но тут за спиной послышался подозрительный шорох — словно тёмная тень проскользнула в шатёр.

Радмила тоже услышала, её рука легла на рукоять меча.

— Кто там?

— Это я, любовь моя!

Пахнуло могильным тленом. Яромир узнал этот голос:

— Горностай! — Он вскочил, выхватывая из-за пояса серебряный кинжал. — Как ты смеешь сюда входить?!

— Дык порученьице у меня было, старшой. Али не помнишь?

— Как же, помню…

Яромир не знал, что и думать. Неужели мертвяку удалось схватить Лютогора? Это было бы хорошо. Ой, то есть плохо — ведь тогда Радмиле придётся сдержать обещание.

Пока он лихорадочно соображал, что же делать, сестра с улыбкой шагнула вперёд. Ничто не выдавало её волнения, разве что лицо стало бледнее обычного.

— Неужто выполнил моё испытание?

Горностайка недовольно рыкнул.

— Никак нет. Но посланьице привёз.

— От кого?

— От Кощеича, конечно.

Он вытащил из-за пазухи смятое письмо, отряхнул от грязи и протянул Радмиле.

— На край стола положи.

— Слушаюсь. — Горностайка, не сводя с неё плотоядного взгляда, медленно положил письмо на стол.

— Может, не стоит его читать? Мало ли что там за заклятие? — засомневался Яромир, но сестра шикнула:

— Я тоже чародейка, Мир! Лучше следи за мертвяком.

Радмила взяла измятый листок, развернула и поднесла к свече. Яромир видел, как по мере чтения округляются её глаза.

— Что там? — не выдержал он.

— Полюбуйся! — возмущённо фыркнула сестра.

И Яромир вчитался в написанные на дивьем строки.

«Здравствуй, красавица!

Счастлив, что ты не забыла обо мне. Знай, я тоже частенько о тебе думаю. Признаюсь, я восхищён! Только такая женщина, как ты, могла подарить мне чудесного покойника. Расцениваю это как знак сердечной привязанности — и спешу заверить, что она взаимна.

Твой подарок займёт достойное место в моей армии. С нетерпением жду свиданьица с тобой, чтобы отблагодарить лично.

Твой Л.».

— Да как он смеет! — Письмо полетело под стол.

— Хочет разозлить меня. И у него получилось, — Радмила скрипнула зубами. — Ух, сейчас я ему напишу! Век меня помнить будет, навья рожа!

— Перестань, Он только этого и ждёт. Нельзя вступать в переписку с врагом. Да и как ты собираешься отправить ответ? Забыла? Наши птички-весточки больше не летают между Дивью и Навью — царский приказ.

— С этим отправлю, — кивнула Радмила на Горностайку, и тот возмущённо проскрипел:

— Я вам что, птичка?!

— На скворца потянешь. Справился бы с моим поручением — был бы орёл. — Северница схватила чернильницу так яростно, что едва не расплескала чернила.

— Дык разве с ним справишься? — пожал плечами Горностайка. — Зря ты стараешься, душа моя. Лучше пойдём со мной к господину. Сама увидишь: служить ему — настоящее счастье!

— Дышло в глотку твоему господину! — Перо в руке Радмилы дрогнуло, на бумаге расплылась некрасивая клякса.

— Он всё равно победит, как бы ты ни…

И тут Яромир ударил. Серебряный кинжал вошёл в небьющееся сердце Горностайки по рукоять, мертвяк захлебнулся на полуслове, испустил страшный крик, от которого заложило уши, и упал, забившись в корчах.

— Госпожа Северница! Госпожа Северница!

В шатёр ворвалась перепуганная Душица. Босая, зато с двумя обнажёнными мечами.

«Только тебя не хватало!» — с досадой подумал Яромир.

Увидев покойника, Душица сперва замерла, словно громом поражённая. Её лицо окаменело. Она посмотрела на Радмилу, потом вперила в Яромира полный ненависти взгляд и процедила:

— Да что тут происходит, упырь вас задери?!

Глава двадцатая Ловить ворон — нелёгкая работа

— Княжич, мы там ещё наловили. Аж две дюжины. Пойдёшь смотреть?

Лис вздрогнул. Кажется, он задремал прямо в кресле.

— Да, Оджин, я уже иду.

Он зевнул и принялся натягивать сапоги.

Минуло две седмицы, как исчез Май. Когда ярость поутихла, Лис подумал: а может, беглец-то и не виноват? В колдовских книгах писали, что молодые оборотни порой не в силах сладить со своей звериной сущностью и превращаются поневоле, а потом не могут вернуть себе человеческий облик. Ещё Лис припомнил, как сам летал по небу соколиком и чуть не свил гнездо в Дивьем царстве. Вдруг с Маем произошло нечто подобное? Если так, значит, друг попал в беду, надо его выручать. И теперь навье воинство по приказу княжича снова ловило ворон — в самом прямом смысле.

Каждый день ему приносили новых птиц. Лис самолично осматривал каждую и огорчённо вздыхал: опять не та! Всех ворон, осмотренных княжичем, помечали колечком и отпускали.

Про приметное белое перо он решил не рассказывать. Оно ведь и выпасть может. Как в таком случае он узнает друга, Лис не думал. Просто узнает — и всё.

Пару раз в силки попадались вещуньи. Одна из них больно ущипнула Лиса за палец и обругала премерзкими словами. Вторая потребовала мяса и серебра за доставленные неудобства. В противном случае грозила предсказать что-нибудь пакостное. Ничего не поделаешь, пришлось откупаться.

Охотники старались, как могли, но всё было без толку. Впрочем, Лис не терял надежды. Сегодня из Волколачьего Клыка доставили большое навье зеркало — самое сильное из имеющихся, — и он надеялся отыскать Мая с помощью чар.

В шатёр зеркало не влезло, поэтому Лис велел построить навес на краю лагеря. Он решил, что колдовать будет ближе к ночи, чтобы никто под руку не лез. Да и вороны по темноте предпочитают спать, а не летать туда-сюда.

Для заклинания поиска требовалась какая-нибудь личная вещь Мая — из тех, что дороги сердцу. Немного подумав, княжич выбрал клинок-трость, с которым советник не расставался. Даже ночью возле постели клал — а вдруг тревога?

К ночи небо затянуло тучами, и снег повалил хлопьями, так что навес оказался очень кстати. Настраивая зеркало, Лис опять вспомнил Маржану, немедленно разозлился и усилием воли попытался выкинуть Мару из головы. Время свиданий под сенью Серебряного леса прошло. Сам лес был давно отвоёван у дивьих, и княжич больше не собирался его отдавать. Пядь за пядью он забирал себе дивьи земли, присоединяя их к Нави. Его люди пока неохотно селились в отвоёванной долине — лишь несколько племён осмелились откочевать туда из-за половодья.

Да, в Навь уже пришла весна. Захватывая чужие плодородные пашни, Лис освобождал их от гнёта вечной зимы, но сеять овёс и пшеницу пока было рановато. Приходилось ждать, пока земля оттает и проснётся после долгих холодов. И всё же подданные радовались. Оджин однажды сказал, что в народе княжичу дали прозвище Приносящий Весну, и Лису это очень польстило. Жаль, что у него самого в душе по-зимнему темно и пусто. Так не хватает лучика надежды! Но, может, когда Май найдётся?…

Лис закончил настройку зеркала, расстелил плед, уселся и положил перед собой трость так, чтобы видеть её отражение. Потом расчехлил гусли, пробежал пальцами по струнам, проверяя строй, и запел:

«Там, где слышен вороний грай, хорошо осмотрись, не зевай — загляни в закоулки души и, кого я ищу, покажи!»

По гладкой поверхности пробежала рябь, словно лёгкий ветерок всколыхнул гладь пруда. Заклинание сработало — в этом княжич был уверен. Но зеркало осталось тёмным. Может, сломалось?

Он осмотрел и прощупал каждую пядь, но не нашёл ни царапин, ни трещин. Если бы Май хотел закрыться от поисков, зеркало показало бы густой туман. Да и не был он таким умелым колдуном, чтобы противостоять чарам Лиса. В чём же дело?

Некоторое время он размышлял, согревая дыханием замёрзшие пальцы, а потом хлопнул себя по лбу: ну конечно! Нужно было сразу догадаться! Май хоть и не расставался с тростью, но вряд ли это была его любимая вещь. Хромота друга тяготила, пусть он в этом и не признавался. А Лис, не подумав, выбрал неподходящий предмет для колдовства.

Досадуя из-за непредвиденной задержки, он направился в шатёр Мая. Войдя, сразу зажёг свечи и огляделся. Внутри всё осталось по-прежнему. Казалось, хозяин ненадолго вышел и вот-вот вернётся. Тут даже до сих пор пахло полынью, которую Май любил жечь вместо благовоний.

Лис огляделся, оценивая аскетическую обстановку. Что же взять? Может, чернильницу и перо, которые советник носил на поясе? Но любил ли Май составлять доклады и писать указы? Что, если он делал это не по велению души, а чтобы помочь княжичу? Нет, лучше будет взять книгу. Читать его друг точно любил. Особенно колдовские трактаты. И всякий раз радовался, как ребёнок, когда получалось сплести даже нехитрые чары. Из многочисленных книг Лис выбрал самую зачитанную. Подумав, прихватил и чернильницу, а ещё — перчатку, шапку с фазаньим пером и перстень, который часто видел у Мая на пальце. Пусть будет на всякий случай.

Но, увы, всё это оказалось напрасно. Что бы княжич ни показывал, зеркало оставалось тёмным и безжизненным.

— Да покажи ты мне эту драную ворону! — в сердцах рявкнул он.

Перед глазами замельтешили картинки: ворона на суку, ворона на камне, ворона чистит пёрышки, ворона клюёт падаль… Зеркало очень старалось, показывая всё новых и новых ворон, пока Лис не взмолился:

— Хватит!

Это напоминало поиск иголки в стоге сена. Нужно было сузить круг поисков. М-да… Оказывается, ловить ворон — нелёгкая работа.

И тут Лис хлопнул себя по лбу во второй раз. Ведь Оджин принёс ему перо из крыла Мая. Вот он — недостающий кусочек для заклинания! Перо — это как прядь волос: не вещь, а часть самого человека. Значит, укажет безошибочно. Правда, его придётся сжечь, так что попытка будет всего одна.

Княжич помассировал виски. После стольких чар он почувствовал усталость. Да и время идёт к рассвету, скоро навий лагерь проснётся. Может, отложить поиски до завтра?

— Нет! — твёрдо сказал он себе. — Один раз я уже не успел спасти друга от смерти. Всё, что произошло дальше, — моя вина. Во второй раз такого не случится.

Лис достал трут и огниво. Для заклинания подходили только живой огонь и только что придуманная песня:

«Там, где слышен вороний грай, всё равно не верят в беду. Прилетай, мой друг, прилетай, ты же знаешь — я очень жду».

Перо вспыхнуло, словно сухая трава, и тёплым пеплом осыпалось в ладони Лиса. Зеркало мигнуло раз, другой, а потом показало дуб с раздвоенной кроной, на котором суетились не меньше дюжины ворон.

— Приблизь! — велел Лис зеркалу. То поспешило выполнить приказ чародея. Но птицы заволновались, будто почуяли слежку.

— Кар-раул! — прокричала одна из них.

Все вороны встрепенулись и снялись с места. Княжич заметил в крыле одной из них белое перо и закричал что было мочи:

— Май, это я, Лис!

Недолго думая, он шагнул в зеркало, споткнулся о раму и, перевернувшись в воздухе, шлёпнулся прямо в сугроб под дубом. В стремительно светлеющем небе, каркая, кружила вспугнутая стая.

— Май!!! — Лис задрал голову, силясь выхватить друга взглядом.

— Пр-рочь! — скомандовала предводительница стаи, и вороны полетели прочь от заката, в сторону Диви.

Лис даже вскочил и пробежал за ними несколько шагов, но ноги увязли в снегу, и он снова упал. Его душили злые слёзы. Май не вернулся, выбрав новую жизнь с вещуньями. А княжич ругал себя за опрометчивость, сидя в сугробе в каком-то неизвестном лесу. Судя по холоду — на дивьей стороне. Без запаса еды, без теплого плаща, без гуслей… И чем он только думал?!

Впрочем, он не удивился бы, если бы вдруг выяснилось, что он давно спятил от горя и одиночества. Ведь из прежних друзей на его стороне не осталось никого — кроме Смерти.

* * *

По дороге домой Лис умирал несколько раз. Падал в холодный сугроб — на время даже становилось тепло. Потом приходил в себя от обжигающего холода, вставал, отряхивался и продолжал идти.

— Помочь тебе? — спрашивала Марена. — Могу направить поисковые отряды по твоему следу.

Но он только мотал головой и твердил:

— Я сам.

Порой его одолевали видения, и Лис слышал голос матери:

— В том, что случилось, нет твоей вины, родной.

Разумом он понимал: вряд ли Василиса говорит с ним на самом деле. Разве можно докричаться из Сонного царства? А Смерть, в чьей реальности Лис тоже сомневался, спорила:

— Нет, это твоя вина! Надо было думать головой.

— Надо верить своему сердцу! — перебивала Василиса.

— Нет, только разум тебе поможет.

И Лис чувствовал, что близок к помешательству. Порой его одолевали приступы гнева, он разбивал кулаки о стволы деревьев и кричал на вьющихся над головой птиц:

— Ух, гады! Погодите, всех вас переловлю!

В очередной раз упав в сугроб, он, словно в горячечном бреду, услышал голос Мая. Прежний, без раздражающего карканья.

— Так и будешь ходить кругами и считать ворон? На тебя, между прочим, вся Навь надеется.

— Но я потерялся и не могу найти верный путь, — виновато развёл он руками.

Но Май в его голове лишь презрительно фыркнул:

— Ты вообще чародей или кто? Потерялся он! Так найдись. Чего ты вообще хочешь, Лис?

А Лис и сам не знал, чего хочет. Поэтому просто пожал плечами:

— Ну… чтобы не было больно.

— И поэтому сам себе вредишь? Очень последовательно.

Ирония Мая была такой же холодной, как снежная мгла вокруг.

— Так болит внутри, а не снаружи. Все, кто был мне нужен, меня покинули. Я проиграл. Ради чего теперь бороться?

— Любая боль однажды пройдёт. Всё проходит. — А это уже сказала Марена.

Она сидела рядом с Лисом, и чёрные развевающиеся на ветру одежды делали и её похожей на ворону.

Лис хотел сказать, что устал от предательств и потерь. И что теперь он, пожалуй, понял, как именно Смерть может приносить облегчение — только ему даже этого было не дано. Что поделать: теперь в его бесцветном мире даже снег пах отчаянием…

— Я тебя люблю, сынок, — вдруг ласково и тепло сказала Василиса. — И буду любить всегда — что бы ни случилось.

Как давно Лис не слышал этих слов… На глаза навернулись слёзы. Потрескавшимися от холода губами он прошептал:

— Мам, я хочу домой…

И метель стихла, словно её и не бывало. Туман рассеялся, запахло дымом костров. Лис стоял всего в сотне шагов от лагеря, не понимая, как здесь очутился. Но даже если это и было чьё-то колдовство, то определённо не злое.

* * *

Оказалось, Лиса не было всего три дня, хотя по его собственным ощущениям прошло намного больше. Верный Оджин скрыл от людей пропажу княжича, а на поиски отправил Ласточек, потому что те умели держать язык за зубами.

Увидев измождённого Лиса, он всплеснул руками. Быстренько, не привлекая лишнего внимания, дотащил его до шатра, организовал поесть-выпить, ещё и восстанавливающих зелий принёс.

Лис накинулся на еду, а говорить смог, только когда хорошенько подкрепился.

— Ты молодец, всё правильно сделал.

Он откинулся на подушки, впервые за последнее время чувствуя себя сытым. В такие моменты особенно остро понимаешь, как мало нужно человеку для счастья.

— Рад стараться!

— Что-нибудь важное случилось, пока меня не было?

— Дивьи малёк зашевелились, но пока не рыпаются. Словно ждут чего-то. Следы ихние видели недалече от лагеря — вынюхивают, сталбыть. Ну и мы тож кой-чего вынюхали. Их только кажется, что много, а половина войска там — отроки необученные. Дивьи их муштруют, как могут, но нашим ребятам эта молодая поросль не чета.

— Знаю, чего они ждут. Небось, подкрепления, за которым Радосвет поехал. Пока он не вернулся, мы должны отбросить их за Мелкое озеро, чтобы закрепиться в долине. А если отгоним за Глубокое, там уже и до Светелграда недалеко.

Насчёт «недалеко» — это Лис, конечно, загнул, зато у Оджина в глазах появился азарт:

— Да! Надерём дивьи задницы!

— Передай войску мой приказ: завтра на заре выступаем.

— Скажу ещё, чтобы собирались тихо. Попробуем застать врага врасплох, — потирал руки Оджин.

— Это вряд ли получится, — хмыкнул Лис. — Они ж не дураки расслабляться, когда мы рядом.

Оджин погрустнел, но ненадолго.

— Кстати, а что с воронами делать? Пока тебя не было, их тут уйму натащили. Когда смотреть будешь? А то они только и знают, что каркают, жрут и гадят. Наши воины жалуются, мол, голова уже трещит от постоянного шума и гама.

Лис махнул рукой:

— Отпустите всех. И больше никого ловить не надо. Иди, выполняй, а я пока посплю.

Оджин поклонился и пошёл, но возле выхода вдруг обернулся, хлопнув себя по лбу:

— Совсем забыл! К тебе, княжич, ещё человек пожаловал из Мшистого замка.

— Оджин! С этого надо было начинать!

Вот это новости! Шиш ему теперь, а не поспать… Неужто сестрица Доброгнева посла прислала?

— Да не волнуйся ты так, княжич. Эт наш человек вернулся. Дядька Олир, которого следить отправляли, помнишь?

— Всё равно зови сюда. Живо!

Лису хотелось встать, забегать по шатру взад-вперёд. Усилием воли он удержался на месте.

Никогда не знаешь, каким человек вернётся от Доброгневы. Может, он уже и не на твоей стороне. На всякий случай Лис заготовил заклинание, чтобы чуть что — атаковать не раздумывая. Без венца жить стало намного сложнее, но он всё ещё бессмертен. И кроме того — отличный колдун. Ах, если бы только ещё это помогало избавиться от страхов…

Дядька Олир не заставил себя ждать. Ворвался вместе с облачком пара, жизнерадостный, как всегда, и, подкрутив обындевевший ус, гаркнул:

— Здрав будь, княжич! — Но, оглядевшись, вдруг смутился. — Э-э-э, а где советник Май?

Ну конечно, прежде ему советник задания давал, а Лис вообще этим не занимался,

— Нет больше советника.

— Э… А! Вот оно как… — Опомнившись, Олир снял шапку, обнажив плешивую голову. — А что за беда с ним случи…

— Докладывай, зачем пожаловал! — перебил его Лис. Меньше всего ему сейчас хотелось бередить свежие раны.

Когда дядька Олир полез за пазуху, Лис чуть было не ударил подготовленным заклятием. С трудом сдержался. Мало ли что у него там?

Но Олир вынул не амулет, не отравленный кинжал, а кожаный мешочек.

— Вот. Достал, как и приказывали.

А Лис уже и сам не помнил, что он приказывал.

— Положи на край стола. Что это?

— Камни из ожерелья. С большим трудом добыли.

Точно! Теперь Лис вспомнил. Значит, опасения оправдались: сила Доброгневы больше не заперта. Но оправу можно восстановить, и, если сестра осмелится лезть, куда не просят, ему будет чем ответить. Теперь бы только спрятать их понадежнее.

— Молодец, Олир! Велю тебя наградить. За такое и шапку серебра не жаль! — расплылся Лис в улыбке.

Все-таки бывают нынче и хорошие новости.

— Спасибо, княжич! Непременно выпью за твоё здоровьичко. А потом куда мне? Опять в сторожку у замка караулить?

— Да, нам нужен свой человек в тех краях.

Дядька Олир помрачнел, видно было, что поручению он не слишком рад.

— Что-то не так?

— Наши-то ребята сражаются, а я в лесу штаны просиживаю да грибы ем. Только мне от них уже во! — провёл он рукой по шее. — Тошно. Да и семью я давно не видел. Страсть как соскучился.

— Так ты в бой хочешь или родных повидать? — не понял Лис.

— А одно другому не мешает. Все мои — здесь. Сынки воюют, жена кашеварит. Только мне их обнять не дали. Оджин твой — ух, злой, как огнепёска! — посадил под замок. Дескать, пока княжич не вернётся, неча по лагерю шастать.

Тут Лис подумал: а Оджин-то не промах! Бдительный малый.

— Ты свободен, ступай к семье. А коли до рассвета останешься, можно и в бой. Но потом возвращайся в Мшистый, понял?

— Как тут не понять! — просиял Олир. — Спасибо, княжич. Век твоё добро помнить буду!

Когда он ушёл, Лис открыл мешочек и принялся перебирать драгоценные камни.

Кощей любил гранаты и часто вставлял их в украшения. Говорил, мол, это самый мощный колдовской камень. Лису в его венце достались красные, а Доброгневе более редкие — зелёные, крупные, с острыми гранями. Убедившись, что камни те самые, Лис спрятал их в ларец, запечатал заклятием и сложил под подушку.

Выпив ещё одно восстанавливающее зелье, он достал заготовленную берестяную птичку-весточку и оживил её своими чарами.

— Слушай и запоминай. Лети к Третьему в Волколачий Клык. Скажи, пусть собирает всех умрунов и ведёт сюда. Пора поставить Дивье царство на колени!

Княжич подкинул птичку, и та, весело чирикнув, выпорхнула в дымовое отверстие.

А теперь — всё-таки спать. Наутро навье воинство ждала славная битва, и сердце Лиса пело от предвкушения!

Глава двадцать первая Со строптивыми непросто

В последнее время Яромир чувствовал, будто удача отвернулась от него. А всё из-за Душицы. Зря ей пытались объяснить про Горностайку и его великую любовь, не угасшую даже после смерти. Вздорная девица ничего слушать не пожелала. Прямо так и сказала:

— Не трать слова попусту, старшой. Мне достаточно того, что я видела и слышала. Ладно, ты… Но Северница! — Она шагнула вплотную к Радмиле, всё ещё сжимая в руках обнажённые клинки, и выдохнула той в лицо: — Как ты могла? Мы же тебе верили! Думаешь, если ты знатного рода, тебе любая подлость с рук сойдёт? Как бы не так!

Сестра даже бровью не повела.

— Так иди и доложи воеводе. И если он сочтёт нас виноватыми — что ж, мы с Яромиром готовы понести наказание. Пускай всё решится по суду и по справедливости.

Её голос был холоден, как льды Кощеевича, Душицу же, наоборот, трясло от ярости — жаркой, как огонь.

— Да вашему суду в базарный день грош цена! Давеча вон видела, как вы своих выгораживаете. А на простой народ вам плевать! Горностайка за вас жизнь отдал, а вы… — Она захлебнулась на полуслове, но сдержала рвущиеся наружу рыдания.

— Тогда сразись со мной, и пусть боги решат, кто прав. Или в справедливость богов ты тоже не веришь?

Радмила сверкнула глазами, и Душица попятилась. Как многие выходцы из дальних деревень, она была очень набожной. Но теперь на её лице читалось сомнение.

— Уже и не знаю… — Душица заговорила хрипло и обречённо. Как будто выплеснула весь гнев в недавнем крике, и внутри стало пусто. Она вложила мечи в ножны и повторила за Яснозором: — Дивьи люди не должны сражаться друг с другом, пока у нас есть общий враг. — И добавила уже от себя: — Поэтому мы с братьями уходим. Сейчас же. Нет сил смотреть на ваши холёные рожи.

Этого уже Яромир не смог стерпеть:

— Стой! Куда? Это же дезертирство!

— Заткнись! — оскалилась Душица. — Мы продолжим воевать топорами и вилами, если понадобится. Но без вас.

Отстегнув от пояса казённые клинки, она швырнула их под ноги Яромиру и Радмиле, прошипела:

— Будьте вы оба прокляты! — и вышла из шатра.

Яромир хотел было броситься следом, но сестра поймала его за рукав:

— Пусть уходит.

— Но…

— Прошу тебя, брат. Так будет лучше.

Яромир, немного подумав, согласился. Они с Душицей и раньше вечно тявкались, как пёс с лисицей, а уж после всего, что случилось…

Ему не понравилось, как легко сестра готова была пойти на суд. Неужто не чувствовала за собой вины? И Яромир не преминул её укорить:

— Ты плохо поступила с Горностайкой. Лучше дала бы мне прекратить его мучения ещё тогда, вместо того чтобы отправлять заложного мертвеца к Лютогору.

— Знал бы ты, сколько раз я об этом пожалела… — вздохнула Радмила. — Все совершают ошибки, брат. И я тоже не безупречна. Даже не знаю, что на меня тогда нашло… Но, как бы то ни было, отвечать за содеянное я готова. Потом, после нашей победы.

— Хорошо, — кивнул Яромир. — Тогда вернёмся к этому позже.

Ночью он предал тело Горностайки земле, а потом долго стоял на коленях возле могилы, прося прощения у боевого товарища, пока Вьюжка не сказал:

«Пойдём в тепло, Яр. От чувства вины тоже можно подхватить горячку».

— Я не должен был ей позволять… — В горле стоял ком.

«Почему же позволил?»

— Не знаю. Наверное, привык, что Радмила старше и опытней. Она воспитала меня, когда не стало мамы.

«Значит, будет тебе урок. — Симаргл притёрся к нему тёплым боком, согревая. — В одном твоя сестрица права: не ошибается тот, кто ничего не делает».

— А задним умом все крепки.

Яромир, горько усмехнувшись, потрепал верного друга за холку. Тот высунул розовый язык, словно дразнясь.

«Уж прости, но ум — не твоя сильная сторона. Лучше слушай своё сердце».

И это был хороший совет, хотя и малость обидный. Вьюжка немедленно почуял и добавил:

«Эй, а сам говорил: на правду не обижаются!»

— Думаешь, мне от этих слов легче стало? — Яромир усмехнулся: нет, ну как на него злиться?

Они вернулись в шатёр и проболтали почти до зари, пока усталость не взяла своё. Но, увы, долго спать Яромиру не пришлось. Едва занялся рассвет, дозорный протрубил тревогу.

* * *

Недолгая передышка закончилась, Навь опять перешла в наступление. Битвы следовали одна за другой, сливаясь воедино, Беспокойные дни, бессонные ночи, злые метели, которым, казалось, не будет конца… Яромир порой думал: а вдруг они уже умерли? Что, если вокруг — царство Смерти и они теперь обречены вечно недосыпать, мёрзнуть и сражаться в наказание за неправедную жизнь?

Когда вернулся Радосвет, дивьи немного воспрянули духом. Но добрых новостей не принёс и он. Северяне согласились помочь провиантом, но наотрез отказались вмешиваться в чужую войну.

Один отряд наёмников, пришедший с Радосветом, стоил почти столько же, сколько зерно. А оно было на вес золота.

— Мы можем рассчитывать только на свои силы, — сказал Радосвет войску. И, прежде чем начался ропот, добавил: — Я больше вас не покину. В горе и в радости царь должен быть со своим народом! — Он вскинул вверх руку с перстнем Вечного Лета. — Смотрите: вот что поможет нам в войне!

— Только не говори, что хочешь отдать его Лютогору! — испугался Яромир.

Но Радосвет фыркнул:

— Ничего этот гад не получит! Зимние ветра, его союзники, очень сильны, но и мы не лыком шиты. Растопим лёд, вернём надежду!

И метель прекратилась.

После этой пламенной речи они даже выиграли несколько сражений, а потом всё вернулось на круги своя. Перстень не раз выручал их в битвах: помогал отразить ледяные стрелы и рассеивал колдовской туман, но злое чародейство было сильнее. Навье воинство продвигалось легко, словно нагретый нож сквозь масло. Многие исконно дивьи земли пришлось оставить, отступая: долины и предгорья, озёра Мелкое и Глубокое. На днях они встали лагерем в старом форте на Коловершьей горке. Забавное название сопка получила не зря: её рельеф и впрямь напоминает коловершьи уши. Место удобное: мало того что хорошо защищённое, с него ещё и отлично просматривается дорога, а значит, незамеченным враг не подойдёт.

Ночами Яромиру часто снились кошмары. То упыри и злыдни захватывали столицу, чиня в ней ужас и беспредел. То город сжигали налетевшие птицы, несущие угольки в глиняных плошках (проклятый Кощеевич не раз повторял этот свой фокус и наяву). А иногда в его сны являлась совсем другая птица — огромная, чернопёрая, с огненным взглядом внутри пустого черепа. И хохотала, хохотала, хохотала…

Вот и этой ночью Яромир проснулся в холодном поту. Осторожно, чтобы не разбудить Вьюжку, он выскользнул на улицу, чтобы обтереть лицо снегом и прийти в себя.

В лагере было тихо, лишь изредка всхрапывали лошади да поскрипывал под ногами снег. Вдруг Яромир услышал ещё чьи-то шаги. Он весь подобрался, положив ладонь на рукоять меча, но в следующий миг с облегчением выдохнул:

— Огнеслава? Чего не спишь?

— Я тебя о том же хотела спросить.

Целительница подошла ближе. Яромир протянул ей флягу, но Огнеслава покачала головой:

— Предпочитаю сохранять рассудок ясным.

Ещё и губы скривила презрительно, как только она умела. Тут Яромир припомнил, что в прошлый раз они расстались не на хорошей ноте.

— Прости меня.

— За что?

— За то, что назвал тебя полукровкой.

Извинения давались ему нелегко. Но лучше поздно, чем никогда.

— На правду не обижаются. — Огнеслава поёжилась.

— Мой симаргл недавно сказал то же самое. После того как назвал меня не очень умным. И это было неприятно. Тебе, думаю, тоже.

— Поверь, это не самое плохое, что я слышала в своей жизни.

— Ты поэтому такая кусачая? — Яромир запоздало подумал, что можно было сказать это как-то повежливее, но слова уже вырвались.

Огнеслава подняла одну бровь:

— Кусачая?

— Ну, тебя часто обижали, и поэтому тебе приходится защищаться. Даже когда никто не нападает.

Яромир засунул руки в карманы, но тут же передумал и заложил пальцы за пояс. Ладони вспотели. Огнеслава окинула его долгим взглядом, будто какую-то диковинку, потом пожала плечами:

— Я привыкла.

От тона, каким она это сказала, Яромира бросило в жар. Вроде бы легко, непринуждённо, но сколько же там внутри скрытой горечи! Целое море.

— Это очень несправедливо. — Он наконец-то нашёл рукам место, обхватив себя за локти.

— Ты второй человек, который так думает.

— А кто был первым? Ну, если это, конечно, не тайна.

— Да чего тут скрывать? Целитель Светозар, конечно… — вздохнула Огнеслава. Наверное, до сих пор оплакивает учителя.

Яромир тоже опустил голову и немного помолчал в знак уважения и памяти. Но в голове роились совсем другие мысли. Вот дивьи мудрецы говорят, что полукровки — это люди с изъяном. Но Светозар тоже был мудрецом и, несмотря на дурную кровь, взялся обучать Огнеславу благородному ремеслу целителя. Ещё и вступался за неё. Видать, даже из таких правил бывают исключения.

— Я по нему скучаю… — Огнеслава смотрела куда-то вдаль. Яромир ожидал увидеть слёзы, но её глаза оставались сухими.

— Если кто-то будет обижать тебя, обращайся ко мне!

Может, зря он это ляпнул? Но слова шли от сердца, а Вьюжка велел прислушиваться к тому, что оно подсказывает.

Огнеслава недоверчиво усмехнулась:

— Я умею за себя постоять, не беспокойся.

Яромиру оставалось только руками развести:

— Ладно. Моё дело — предложить.

Его снова одарили оценивающим взглядом:

— Благодарю, коли не шутишь. С чего вдруг такая доброта? Тебе что-то от меня нужно? Имей в виду: бодряк-травы не дам.

— Не нужно мне ничего. А что за бодряк-трава? Я о такой не слыхал.

— Полуночный народ её использует, чтобы сражаться без устали. Целители — для болеутоляющих зелий. Ежели, скажем, нужно кому руку или ногу отнять — нет лучше средства. А кто злоупотребляет, у тех потом ум отшибает. Совсем дурачками становятся: ползают, слюни пускают.

— И что, в нашем войске были такие случаи?

— Не было, но будут.

— А ты, я смотрю, с надеждой глядишь вдаль, — усмехнулся Яромир.

— Скорее, трезвым взглядом. У меня несколько мешочков недавно из палатки украли. Да не подпрыгивай ты так. Не твоё это дело. Воевода в курсе и уже ищет вора.

— Ты не поэтому ли так подозрительно на меня пялилась?! — Яромир аж задохнулся от возмущения.

— Ты не спишь и бродишь по лагерю в неурочный час. Я должна была убедиться.

— И как, убедилась?

— Зрачки у тебя нормальные, кожа бледная. — Огнеслава резко шагнула вперёд, обдав Яромира резким запахом трав, и коснулась жилки на его щеке. — Стой спокойно.

— Моего слова тебе недостаточно? — процедил Яромир сквозь зубы. Подозрения целительницы казались ему унизительными.

— Я не верю словам, только тому, что вижу. Так, сердце тоже в порядке. Думаю, ты не лжёшь.

— Конечно, не лгу! Дивьи люди не… — Он осёкся на полуслове, вспомнив Ратибора.

— Ты выглядишь усталым. Думаю, тебе стоит поспать. — Огнеслава отступила, но Яромир всё ещё чувствовал запах трав и остаток тепла от её руки на своей шее.

— Без тебя знаю! — огрызнулся он.

— Бессонница? — Целительница покопалась в поясной сумочке. — Вот, держи. Это два лепестка цветов сон-травы. Завари и выпей.

— Спасибо, обойдусь.

— Бери-бери. Не сегодня, так потом пригодится.

— Лучше бы прощения попросила.

— За что?! — совершенно искренне удивилась Огнеслава.

Яромир махнул рукой и взял лепестки. Похоже, у целительницы дела с извинениями обстоят ещё хуже, чем у него самого. До чего же строптивая девица!

— Чего ты лыбишься? — ощетинилась Огнеслава. Подумала, наверное, что Яромир над ней смеётся. А он и сам не заметил, что улыбается.

— Да так… Подумал про тебя, что ты — вздорная. А потом на ум пришло, что я и сам такой же. Знаешь, сколько раз меня костерили за неуживчивый характер? И не сосчитать. Выходит, что меня раздражает, что мы похожи. И я счёл это забавным.

— Мы разные. Ты — царский побратим, а я — полукровка. За что меня смешают с грязью, тебя разве что легонько пожурят.

Яромир воздел очи к небу:

— О боги! Да не о том же речь!

Но, видать, Огнеславе нынче было угодно цепляться к словам и упрямиться.

— Очень даже о том. Мы не ровня.

— Быть может, я не до конца понимаю, что тебе довелось испытать. Но я пытаюсь! — Яромир чувствовал, что закипает. Он уважал Огнеславу, в какой-то мере даже восхищался ей, но в то же время её слова приводили его в бешенство. И сохранять спокойствие было ой как непросто.

— А зачем?

Вопрос поставил Яромира в тупик.

— Э-э-э? В смысле?

— Ну, зачем тебе меня понимать? Для таких, как ты, я не человек, а часть верного войска. Ценна, пока хорошо выполняю свою работу. Разве не так?

— При царе Ратиборе, наверное, так и было, но при Радосвете всё изменилось! Скоро ты это почувствуешь!

Чем с большим жаром Яромир говорил, тем недоверчивее становилось лицо Огнеславы.

— Красиво сказываешь. Была бы я помоложе, заслушалась бы.

— А я думал, мы ровесники.

— Так и есть. Я и говорю: не ребёнок я уже, чтобы в сказки верить. Все цари одинаковы.

— Неправда! Ратибор был тираном и деспотом. Многие через то пострадали. Даже его собственный сын. Но Радосвет не такой. И я тоже.

— И что же, выслушаешь меня, коли я решусь сказать, что на самом деле думаю о Диви и Нави, об этой войне? — прищурилась Огнеслава.

— А что я, по-твоему, сейчас делаю?

— Пока только перечишь да ногами топаешь, когда мои слова в твою лубочную картинку мира не вписываются.

Яромир вдохнул, выдохнул и пояснил уже более спокойно:

— Про Радосвета мне видней. Все-таки я его с детства знаю. Но, коли у тебя есть думы о войне, говори смело. Обещаю, что не буду перечить.

— Не верю.

— А ты проверь.

Они прожигали друг друга взглядами, и каждый собирался выиграть в этой игре, заставив соперника опустить глаза первым.

— Ладно, ты сам этого хотел, — сдалась Огнеслава. — Я думаю, Лютогор не хочет захватить Дивь. Не нужны ему наши земли. А если хотел бы, давно бы уже вошёл в Светелград.

— Что за чушь?! — Яромир вытаращился на неё в недоумении. Шутит, может? Или нарочно провоцирует?

— Я же говорила. Ты слышишь только то, что хочешь слышать. И это меня считают упрямой. Пф!

Огнеслава развернулась и зашагала прочь, но Яромир догнал её и поймал за рукав:

— Нет-нет, продолжай. С чего ты это взяла?

Она стряхнула его руку, но всё-таки остановилась.

— Лютогор насылает на нас упырей и злыдней. Этих тварей в его войске всё больше, а живых всё меньше. Из-за их численного перевеса мы вынуждены отступать.

— Да, но…

— Помолчи и дослушай. Я ожидала, что у нас будет множество раненых, которым я не смогу помочь. Множество дурных смертей и превращений в заложных мертвецов. Велела даже своим подручным запастись серебром, чтобы упокаивать таких бедолаг. И знаешь что? Их не стало больше.

— И что это значит, по-твоему?

Губы Огнеславы искривились в усмешке:

— Прав был твой симаргл, соображаешь ты не быстро. Кто может заставить упырей не жрать своих жертв? Сражаться, но слюни не распускать?

— Их хозяин.

До Яромира начало доходить.

— А их хозяин кто?

— Лютогор. Ты меня огорошила сейчас. Наверняка за этим кроется коварный план…

— Или он просто не любит убивать. Не хочет лишних смертей.

— Но я сам видел среди покойников наших, дивьих!

Высказанная Огнеславой мысль казалась Яромиру чуть ли не кощунственной. Он привык думать, что Кощеевич кровожаден и злобен, в точности как его проклятый папаша.

— Я тоже видела. И сколько их там? Две-три дюжины? Ничто в сравнении с общей численностью навьего войска. Причём часть из них вообще не похожи на воинов. Возможно, это люди, умершие от голода и холода. Они могли встать из могил и сами.

— Но в том, что у нас голод и холод, виноват Лютогор!

— Я его не выгораживаю. Просто задумайся. Может, есть какой-то другой путь, кроме войны?

Яромиру не нравился тон, с которым Огнеслава с ним говорила. Таким голосом уговаривают беспокойных больных, чтобы не вздумали вставать с постели, а лучше приняли горькое зелье. Да и смысл слов тоже был не по душе.

— Ты не разбираешься в войне, целительница. — Возможно, это прозвучало грубо. Но воины должны сражаться, а целители — лечить. Он же не поучает её, как выхаживать раненых.

— Пусть так. Зато я разбираюсь в людях. Мы устали и терпим неудачу за неудачей. Но наш противник, может статься, тоже устал. Не лучше ли сесть за стол переговоров и сохранить людские жизни?

— Предположим, только на мгновение, что ты права. Сейчас не лучшее время для переговоров. — Яромир помассировал виски. От этого спора у него уже начинала болеть голова. — После стольких поражений мы в заведомо невыгодном положении и просто выставим себя трусами. Навь подумает, что мы молим о пощаде. Лютогор будет диктовать нам условия. Это не то, что нужно Радосвету в самом начале правления. И не то, что нужно дивьему народу.

— Так идите и победите! — отрезала Огнеслава. — Ибо если что и нужно дивьему народу, так это мир. И весна, которую он принесёт.

Глава двадцать вторая Дела упыриные

— Звал, что ль, княжич?

Лис обернулся. На пороге его шатра стоял Второй. Тот самый упырь, который когда-то был назначен палачом и казнил Айена. В душе вмиг всколыхнулись былые негодование и обида на неверного советника, которые княжич не преминул выплеснуть на кровососа:

— Чего припёрся? Я не тебя звал, а Третьего. Тебе в Волколачьем Клыке было велено оставаться.

— Так скучно там, — осклабился Второй. — Казней давненько не было. Еды маловато. А Третьего, прости, больше нет. Теперь я за него.

— Как это нет? — опешил Лис.

— А я его съел. — Упырь развёл руками, будто бы извиняясь, но, судя по глумливой роже, никакой вины он за собой не чувствовал. — Голодно было, княжич. Да и славы воинской захотелось. С чего это ему весь почёт? Я же сильнее и умнее! Кстати, я имечко сменил. Таперича зовусь Демьян.

— Да зовись, как хочешь. Мне-то что? — отмахнулся Лис.

— Что, даже не спросишь, почему имя как у смертных? — удивился новоиспечённый Демьян. — Ну да я сам расскажу. Явился тут к нам один заезжий упырь из Дивнозёрья и давай байки травить. Дескать, там земля обетованная, народ непуганый…

— Плевать! — топнул ногой Лис.

Демьян вздрогнул и попятился.

— Чаво бушуешь?

— Я Третьего позвал не чтобы ему почести оказывать. Разгневал он меня. А коли теперь ты за него — с тебя, значит, и спрошу. Какого лешего происходит?! Ты рожу-то клыкастую не вороти! Отвечай, когда княжич велит!

— Да как же мне отвечать, коли я знать не знаю, в чём Третий перед тобою проштрафился? Но, коли он и впрямь виноват, значит, я правильно сделал, что съел его. — Демьян облизнул яркие губы. — Было, кстати, вкусно.

От его интонаций Лиса аж передёрнуло. Будь его воля — выгнал бы всех этих тварей, но как тогда войско восполнять да численный перевес поддерживать?

Он прекрасно понимал, что делает, когда встал на эту опасную дорожку. Май, помнится, был против, но потом согласился, что другого выхода нет. Просил только следить за поголовьем, чтобы упырей не расплодилось слишком много, а то будет сложно ими управлять. Эх, где теперь тот Май? Лис сглотнул вставший в горле ком и грозно сдвинул брови:

— Оба вы хороши. Я самовольства не терплю!

— Звиняй, княжич. — Куда только девался наглый тон? Демьян почуял, что плохо дело. Он не просто поклонился, а подобострастно изогнулся, продолжив говорить елейным голосом: — Я ж только ради тебя приструнил супостата окаянного. Твой ворог — мой ворог!

— В следующий раз прежде, чем кого-то «приструнить», будешь ставить меня в известность и ждать распоряжений, ясно тебе?

— Ясно, как полнолунная ночь! У меня глаз намётанный, княжич. Я предателей завсегда подмечаю. Чую, так сказать, их душок подленький. Коли будет кто на сторону коситься да о тебе плохо говорить — непременно донесу.

Лис снова поморщился, словно горькое зелье выпил. Мысленно он пообещал сам себе: вот победим, избавлюсь от всех упырей. Мутные они создания. Но до победы было ещё далеко…

— Ты лучше скажи, почему упыри да злыдни бездельничают вместо того, чтобы воевать? Как пить-гулять, так вас тьма-тьмущая набегает. А как в бой идти, половина превращается в летучих мышей — и по кустам. Мои воины жалуются, мол, прикинетесь сухими листьями, одни глаза из ветвей торчат. Скажи всем: кто будет отлынивать — упокою без права воскрешения!

— Они у меня получат, — закивал Демьян. — В следующем бою лично прослежу, чтобы ни одна мышь не улизнула. Устроим образцовые зверства и кровопийство — тебе на радость.

— Ладно, свободен.

Лис с облегчением выдохнул, когда упырь скрылся из виду. Ещё некоторое время он окуривал шатёр благовониями — ему всё казалось, что тленом смердит. Может, чудилось. Но раздражало неимоверно.

— Ух, как я вас проклятущих ненавижу! — Лис хватил кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки, и выскочил из шатра. За его спиной всколыхнулся полог, и на миг ему послышалось хлопанье мощных крыльев. Он даже обернулся, но никого не увидел. Бр-р-р… Определённо нужно было прогуляться, чтобы остудить голову.

* * *

На закате Лис связался с Энхэ, верным соглядатаем в дивьем стане, и без лишних приветствий спросил:

— Где вы сейчас?

— На Коловершьей горке. Не вздумай идти по тракту, княжич. Заметят.

— Я карту видел, чай, не слепой, — буркнул Лис. — А как там старый форт? Не весь ещё развалился?

— Кое-где пришлось подлатать. Частокол цел, но внутри холодно, как в заднице Кощея.

Будто в подтверждение своих слов, Энхэ поёжился и надвинул на нос меховую шапку.

— Тьфу ты, опять дивьих ругательств нахватался! — Лис неодобрительно поцокал языком, и соглядатай ахнул:

— Прости, княжич. Не подумавши сморозил.

— Да брось, я не сержусь. Что у нас ещё плохого?

— Лучники. Подошло подкрепление из Светелграда. Не воины, а охотники. Ловчие, то бишь. Привыкли бить утиц к царскому столу, так что стреляют метко. А стрелы у них против упырей, с серебряными наконечниками. Коли решиться на штурм, жди больших потерь.

— Зачем штурмовать, когда можно взять в осаду? Я, конечно, хочу побыстрее закончить войну, но не настолько, чтобы лезть на рожон. С припасами-то как?

— Неплохо. Салфетки-самобранки спасают. Плюс северяне прислали несколько обозов муки. А на склоне ещё и молочный источник бьёт. Даже зимой, представь себе, не замерзает. Дивьи же не просто убегали, теряя портки, а заранее продумали отступление.

— И ты молчал?!

— Мне не сказали, — пожал плечами Энхэ. — Это не Веледара идея была, а Северницы.

Лис присвистнул:

— Умная девица! Не знаешь, доставили ей моё письмецо?

— Доставили! — хохотнул Энхэ. — Родичи твоего упыря так разобиделись, что аж дезертировали.

— Пустячок, а приятно, — потёр ладони Лис. — А какие вообще настроения среди Дивьего люда?

— Разные. Молодёжь зелёная рвётся в бой. Иные ропщут: мол, чё отступаем да отступаем, когда уже наступать начнём? Но с ними царь поговорил, так они и успокоились.

— Неужто Радосвет ещё на передовой?

— Был, но вчера ночью улетел на симаргле. Говорят, в Светелград направился по срочному делу. — Энхэ протёр зеркало рукавом, смахивая снежинки. — Метель начинается, княжич. Холодно под ёлками на морозе торчать, да и хватиться меня могут. Пора бы возвращаться.

— Погоди. Что за дела у Радосвета в столице? — насторожился Лис. — И с собой ли у него перстень?

— Того не ведаю. Даже мой дружище Веледар не знает, а то непременно рассказал бы. Яромир, царёв побратим, наверняка в курсе. Ведь и симаргл-то его. Но у этого молчуна разве чего выведаешь?… Они тут, кстати, с Веледаром поцапались. Воевода его на дух не переносит.

— Да твоему Веледару не угодишь, — усмехнулся Лис. — А из-за чего хоть поцапались? Можно ли из этого какую-нибудь пользу извлечь?

Энхэ, призадумавшись, почесал в затылке, а потом мотнул головой:

— Даже не знаю. Яромир, похоже, бражки перебрал. Выдвинул глупую идею. Мол, твои умруны не такие, как Кощеевы. Те кровожадные были, а эти людей почём зря не губят, воевать не хотят, по кустам отсиживаются.

— Быть того не может! — возмутился Лис. — И очень скоро мы это докажем. Где же видано, чтобы упыри крови не хотели?

— Воевода ему так и сказал. Ещё и добавил: поди проспись. Упыри — твари, конечно, трусоватые. Но, коли зазеваешься, мигом тебя на зуб попробуют.

Лис слушал и кивал, а сам думал: подозрительно это. А вдруг с упырями и впрямь что-то не так? Может, Третий предателем был и нашёл способ противостоять хозяйской воле? Выходит, Демьян не зря его слопал?

За размышлениями он слегка упустил нить беседы и очнулся посреди фразы:

— …стало быть, скоро он совсем наш будет. Бодряк-трава — дело такое. Ну и я буду начеку.

Княжич хотел переспросить, кто будет наш и при чём тут бодряк-трава, но Энхэ вдруг заозирался по сторонам:

— Сюда идут. Потом доскажу.

И зеркало погасло. Лис ещё некоторое время пялился на своё отражение. Заострившиеся скулы, мешки под глазами и землистый цвет лица делали его похожим на Кощея, и это ему совсем не нравилось.

— Надо выспаться, — сказал он вслух сам себе. — Утро вечера мудренее. Потом всё придумаю: и как обуздать упырей, и как выкурить дивьих из коловершьей норы. Им всем не помешает хорошая встряска-а-а… — зевнул Лис. Потом, не раздеваясь, рухнул ничком на постель и заснул прежде, чем голова коснулась подушки. К счастью, на этот раз обошлось без сновидений.

* * *

— А не устроить ли дивьим упыриный налёт в ночи? Ну, чтобы им там жизнь мёдом не казалась, — предложил Оджин.

Княжичу идея очень понравилась. Он велел немедля позвать Демьяна. Тот ещё не успел войти да раскланяться, а Лис уже скомандовал:

— Готовь своих крылатых к битве! Обернитесь летучими мышами, проникните в форт и наведите смуту.

— А подкрепиться там можно, княжич? — облизнулся упырь.

Лис сделал широкий жест:

— Разрешаю! Приятного аппетита. Но берегитесь серебряных стрел.

— Ерунда! Мы ребята вёрткие. — Упырь в предвкушении потирал руки.

Он сделался предводителем совсем недавно, но уже вставил в ухо золотую серьгу, а ещё где-то разжился новыми сапогами и плащом с меховой оторочкой. И то и другое было дивье.

Лис на всякий случай предупредил:

— Трофеи не таскайте. А то, помнится, были умники: цапнут тяжёлое, а потом и улететь не могут, и добычу бросить жалко. Так и попались, как кур в ощип.

— Но монетку-другую взять можно? Или там камешек самоцветный?

— Вы упыри или сороки?!

— Да всё равно же утащат, — развёл руками Демьян.

И тут Лиса осенило:

— Раз уж вы до блестящего охочи, скажи своим, чтобы глядели в оба. Кто принесёт мне волшебный царский перстень, того озолочу! Я слыхал, Радосвет сейчас в отъезде, но, может, оставил перстень побратиму. Проверьте, в общем.

— А как же нам этого побратима узнать? — Демьян почесал в затылке. — Для нас все дивьи на одно лицо: бледные, белобрысые.

Лис призадумался, как бы описать недруга? Особых примет у того не водится. Но тут ему в голову пришла ещё одна идея:

— Возле кого птица кружить будет, того и хватайте.

— Сорока?

Озадаченный вид упыря насмешил Лиса.

— А хоть бы и сорока. Много их тут летает.

— Ох и могучий ты чародей, княжич, коли с птицами столковаться можешь! — восхитился Демьян.

Хоть это и была откровенная лесть, а Лис всё равно задрал нос:

— Ты даже не представляешь себе, насколько могучий. Иди, собирай упырей. Остальное — моё дело.

Когда Демьян ушёл, он повернулся к безмолвно стоявшему всё это время за спиной Оджину:

— Поймай мне сороку.

— А ворона не подойдёт? Их всё несут и несут, выпускать не успеваем.

От этих слов Лиса аж передёрнуло, и он процедил сквозь зубы:

— Я. Сказал. Сороку.

Стоило вспомнить о Мае, как его охватывал гнев, от которого голову сдавливало, будто железным обручем, — даже дышать больно. Май, к слову, ни за что не одобрил бы его опыты с вселением в птиц. Лис, помнится, обещал ему не делать этого без крайней нужды, но теперь считал себя свободным от всех обещаний. К тому же он собирался вселиться совсем ненадолго, чтобы не получилось, как с тем соколом. Просто проследит за налётом, полюбуется на переполох в дивьем стане, укажет упырям на нужного человека. Заодно посмотрит, достаточно ли рвения выказывают клыкастые, или надо их припугнуть не через Демьяна, а лично. Ох и тяжки дела упыриные, за всеми нужен глаз да глаз…

Хорошо, что хотя бы на Оджина можно было положиться. Спустя час тот уже доставил сороку, и теперь Лис вертелся как на иголках и маялся в ожидании, может, не очень славной, но всё-таки битвы.

* * *

Упыри вылетели на закате.

— Погнали, родимые! — скомандовал Демьян, и мышиная стая бесшумно взмыла в воздух.

Лис направил сороку следом. В этот раз всё ощущалось иначе: не как с Вертоплясом. Он осознавал, что сидит в шатре на мягких подушках и лишь смотрит глазами птицы, с которой их связало заклятие. Обидно, что былого восторга от полёта испытать не удалось. То ли у них с сорокой не вышло в достаточной мере настроиться друг на друга, то ли Лис давно потерял способность радоваться.

Дивий форт приближался. Уже можно было разглядеть дозорных на присыпанной снегом стене. Те тоже заметили надвигающуюся стаю, заволновались, забегали. Кто-то поднёс к губам рожок и затрубил тревогу.

Широкий двор мигом наводнили дивьи. Одни бодро бежали вверх на стену с луками наперевес, другие готовились мечами отразить атаку. Несколько дурней выскочили без оружия и в исподнем — может, подумали, что пожар? Они-то и стали первой добычей упырей.

Летучие мыши падали камнем с неба, ударялись оземь, превращаясь в клыкастых и когтистых тварей. Они больше не были бесшумными: рычали, визжали, хохотали, стараясь напугать врага. И многие дрогнули — никому не хотелось превратиться в упыря. Во дворе началась настоящая свалка. В конюшнях ржали и бесновались лошади, почуявшие присутствие кровососов. Чей-то гнедой жеребец вырвался и принялся топтать всех подряд. Лучники на стенах опасались стрелять: не ровён час, попадёшь в своего. И тут кто-то зычно заорал, перекрывая шум битвы:

— Почему защита не поставлена? Где чародеи, упырь их задери?!

— Дык, может, уже и задрал, — ответили ему.

Тогда обладатель зычного голоса рявкнул:

— Где, чтоб его, воевода Веледар?! — И, не дождавшись ответа, принялся отдавать приказы сам: — Лучники, чего рты раззявили? Готовьсь! Пли! Волчата, на стену! Сеть! Растягивайте сеть!

Лис наконец разглядел, кто там командует. Да вот же он, побратим царя! На ловца и зверь бежит. Мысленно он приказал сороке спуститься пониже, но глупая птица сопротивлялась. Её пугал шум битвы.

— Вперёд, ну же! — Лис скрежетал зубами. — Лети, кому говорят!

Пока он пререкался с сорокой, на стене появилась Северница и начала сплетать заклинание. С её пальцев сыпались золотые искры, это было даже красиво — княжич уже в который раз залюбовался. Тем временем дивьи воины построились и подняли щиты, не давая упырям приблизиться. И в этот момент проклятая сорока всё-таки соизволила спуститься. Лис закружился над головой Яромира, застрекотал. Один из упырей, услышав его зов, улучил момент, когда дивий воин отвлёкся на птицу, и прыгнул. Враг от неожиданности пошатнулся, они с упырём скатились кубарем по лестнице, и Лис потерял их из виду.

— Отступаем, родимые! — вдруг завопил Демьян.

Ни одной причины для отступления княжич не видел. Наоборот, нужно было дожимать дивьих, раз уж их удалось застать врасплох. Он понимал, что второго такого шанса не представится. В следующий раз дивьи приготовятся к налёту, заранее поставят защитные чары, воевода не проспит атаку. За сегодняшний подарок, скорее всего, следует благодарить Энхэ. Не зря же он что-то там говорил про бодряк-траву…

«Стойте, трусы!» — хотел крикнуть Лис упырям, забыв, что наблюдает за сражением глазами сороки. Та сумела издать лишь недовольное стрекотание, которого никто не понял. А потом их связь и вовсе прервалась — птица испугалась тучи летучих мышей, поднявшихся в воздух. Последнее, что успел отметить Лис: многие упыри действительно взмыли из кустов. Часть тварей попросту не участвовали в битве.

А потом его вышибло из сорочьего сознания — словно обухом по голове ударило.

* * *

Когда Лис пришёл в себя, на дворе была ещё ночь. Сквозь потолочное отверстие для дыма виднелись яркие звёзды. Хорошо. Значит, он пролежал без памяти совсем недолго.

— Дурная птица… — простонал он, массируя виски. — Проклятые упыри… Такую возможность упустили!

От злости и досады хотелось махать кулаками, бить посуду и крушить мебель. Перед глазами всё плыло, и мысли путались. Казалось, он сам изрядно отупел оттого, что вселялся в птицу. Впрочем, для того чтобы наорать на подчинённых, много ума не требовалось.

— Клыкастого — ко мне, как только вернётся! — рявкнул он.

И Демьян не заставил себя ждать.

Едва упырь вошёл в шатёр, Лис запустил в него чернильницей. Тот увернулся, но чернила всё равно плеснули на плащ, поставив некрасивую кляксу.

— Какого лешего вы отступили?! Как посмели?! Подлые трусы! Мышиное отродье! — Лис не сдерживался в выражениях, и от каждого его окрика Демьян вздрагивал.

Признаться, упырь выглядел неважно. Куда только девались гонор и привычная ухмылочка? Он посерел лицом и смотрел на хозяина полными ужаса глазами.

— Докладывай, был ли перстень?

— Никак нет, княжич.

— Хм… — Лис хоть и не ждал чудес, а всё равно почувствовал разочарование. Он сбавил тон — от opa голова разбаливалась ещё сильней. Вдобавок вспомнил, что так же на упырей орал и топал ногами Кощей. Значит, он должен быть выше этого. — А скольких дивьих покусали? Скольких убили-ранили?

— Значица, троих успели покусать, — принялся загибать пальцы Демьян, — семерых убили. А раненых я — звиняй, княжич, — не считал. Дюжины с две будет, наверное.

— И это всё? — вытаращился Лис. — И зачем летали, спрашивается? Такая возможность была, а вы… Скольких упырей потеряли?

— Д-дюжину. Может, п-полторы. — Демьян начал заикаться, его руки дрожали.

Даже с тремя покусанными дивьими потерь было больше, чем приобретений. Атака могла стать блестящей, а вместо этого полностью провалилась. И как тут было не злиться?

— Ты знаешь, какое наказание положено за невыполненный приказ? — с недоброй ухмылкой тихо поинтересовался Лис.

Это подействовало даже сильнее, чем крики.

— Не губи! — Демьян пал на колени. — Н-невиноватые мы, к-княжич. Запрет п-поступил дивьих т-трогать.

— Какой ещё запрет? — опешил Лис. — Я ваш хозяин. Моё слово — закон!

Демьян в страхе огляделся и прошептал:

— Сама г-госпожа Смерть в-велела убираться. Ей мы п-перечить не смеем.

— Ах вот как? Смерть… — Лис тоже огляделся, но Марены рядом не было. Если подумать, она уже давненько не показывалась.

— Ладно, пшёл вон. Я сам с ней потолкую.

— Хвала м-милосердному к-княжичу!

Упырь даже не выбежал, а прямо-таки выкатился из шатра, радуясь, что остался в живых.

А Лис, уперев руки в бока, позвал:

— Эй, Рена!

Ответом ему была тишина.

— Рена! — ещё громче повторил он. — Я же знаю, что ты где-то здесь. Всё ещё дуешься? Поэтому решила мне помешать? Это такая месть, да? Не думал, что ты можешь быть такой мелочной…

Он был уверен, что Марена слышит его. Но упрямица и не подумала отозваться.

Ждала извинений? Но Лис совсем не чувствовал себя виноватым.

До боли сжав кулаки, он выпалил:

— Ну и пожалуйста! Я всё равно возьму эту коловершью дыру, слышишь?! Даже без помощи упырей. Ты ещё увидишь, на что я способен!

Глава двадцать третья Судьба любит пошутить

Яромир пришёл в себя от боли и рывком сел. Сердце колотилось, дыхание сбилось — последнее, что он помнил, это как они с упырём катились вниз по лестнице. Сейчас вокруг было тихо. Значит, битва закончилась? А почему так темно?

Он нащупал повязку на глазах и попытался её сорвать, но на него прикрикнули:

— А ну не трогай! Если сейчас же не ляжешь — к кровати привяжу.

Голос показался ему знакомым.

— Огнеслава?

— Нет, Кощеева бабушка! Ложись, кому говорят.

Яромир со стоном опустился на подушки. Болело всё тело, будто бы его перемололи мельничные жернова. Даже складки на простыни ощущались как острые камни.

— Жить-то буду? — со смешком уточнил он.

— Да, ежели будешь меня слушаться.

Огнеслава гремела какими-то склянками. Пахло дымом и горькими травами. В стороне еле слышно застонал другой раненый, но его голоса Яромир не узнал.

— А глаза целы? Я буду видеть?

Недолгое молчание Огнеславы показалось ему вечностью. Наконец целительница нехотя ответила:

— Не знаю. Упырь сильно когтями полоснул. Время покажет.

У Яромира перехватило дыхание. Уж лучше смерть! Кому он будет нужен, если станет калекой? Даже без руки, как когда-то прочили Горностайке, было бы лучше, чем без глаз. Он ничего не сказал, но подумал: коли ослепнет, ни за что жить не станет. Потому что это всё равно не жизнь.

— А где моя сестра? — спросил он хрипло.

— Жива-здорова. Не отвлекай меня, спи.

В губы ткнулась ложка с зельем, и Яромир не стал сопротивляться, выпил. Ему оставалось лишь довериться Огнеславе и надеяться на лучшее. А сон, как известно, лучшее лекарство. Даже когда он больше похож на беспамятство.

* * *

Шли дни, похожие один на другой: темнота, горькие зелья, перевязки, редкие разговоры с Огнеславой. Но, если бы не они, Яромир, наверное, сошёл бы с ума…

Потом вернулся Вьюжка, и всё постепенно пошло на лад. Симаргл не отходил от раненого друга, а целительница хоть и ворчала, но не выгоняла крылатого пса из палатки и даже позволяла ему зализывать раны. Наверное, понимала, что его присутствие лечит. Однажды даже сказала:

— Повезло тебе!

Ровно в тот миг, когда Яромир мысленно клял судьбу-злодейку и думал, уж не сглазил ли его кто.

Но потом Огнеслава сняла повязку с его правого глаза, и Яромир увидел её веснушчатое лицо.

— Ты такая красивая! — только и смог выдохнуть он. — Я вижу. Слава богам!

— И слава мне. А ещё твоему симарглу. По крайней мере, один глаз у тебя остался.

— А что со вторым?

Яромир был готов к любому ответу. Одноглазый воин — всё равно воин.

— Скоро узнаем. Но надежда есть, и немалая. — Огнеслава улыбнулась. Это была очень усталая и вымученная, но всё же улыбка.

Вьюжка поставил лапы ему на грудь и завилял хвостом.

«Держись, Яр. Ты помог мне, когда я был ещё щенком, вылечил мои крылья. Теперь я помогу тебе, чем смогу. Ты, главное, не вставай раньше времени».

Ох, это было непросто… Как только Яромир почувствовал себя лучше, в нём проснулась кипучая энергия. Лежать в постели стало невыносимо. Однажды ночью он всё-таки выскользнул из палатки, чтобы вдохнуть свежего, без запахов снадобий и трав, воздуха, а ещё — чтобы увидеть звёзды. Почему-то это казалось очень важным.

Вьюжка, конечно, возмущался: мол, куда тебя понесло, дуралей? Хватал зубами за рубаху, пытаясь затащить обратно. А когда не вышло, сбегал за Огнеславой, и та наорала на Яромира:

— Сейчас как врежу, и не посмотрю, что больной! А ну марш в кровать!

— Ух, какая ты грозная. Нрав — чистый огонь!

На него кричали, а в ответ почему-то хотелось улыбаться.

Яромир всё-таки вернулся в лазарет, а наутро получил выволочку ещё и от Радмилы:

— Нельзя быть таким безответственным, Мир. Ты прям как дитё малое.

Что тут скажешь? Оставалось только оправдываться:

— Тошно мне, когда другие с лютым врагом бьются, а я нежусь в постели. Хочу сражаться бок о бок с вами!

— Хватит ещё на твою долю сражений. Да и у нас пока затишье. Кощеевич силится, пыжится, а выбить нас из форта не может. Держим оборону. — Радмила пригладила его волосы, как в детстве. — Отдыхай, братец.

— А где Радосвет? Он в форте?

— Нет, в Светелграде. Мне удалось убедить его остаться в столице и довериться нам. Я решила не говорить ему, что ты ранен.

— Это правильно, — просиял Яромир. — У него и без того хватает поводов для беспокойства. И как только тебе удалось убедить его не рваться на передовую?

— О, я была очень настойчивой. Подумала: коли наша матушка Лада из самого царя Ратибора умудрялась верёвки вить, неужто я хуже? — В глазах Радмилы мелькнула хитринка. — Сперва мы с Радосветом даже поругались, он сказал, что видеть меня больше не желает. Но ты же знаешь, он хоть и вспыльчив, но отходчив, а благо Дивьего царства ставит превыше личного.

— И что ты ему сказала? — Яромир приподнялся на локте, не в силах сдержать любопытство, но сестра взяла его за плечи и мягко, но настойчиво уложила обратно на подушки.

— Сказала: выбирай! Хочешь воевать — воюй, но сперва женись и подари Диви наследника. А коли не желаешь жениться, так не смей собою рисковать.

— Так я ему то же самое говорил, — проворчал Яромир. — Почему у тебя вышло, а у меня нет?

— Наверное, ты его мало пристыдил и недостаточно напугал, — усмехнулась сестра. — Я же действовала хитрее. Описала, что будет с Дивьим царством, ежели он помрёт, да так сгустила краски, что он сначала разгневался и ногами затопал, потом впал в печаль и два дня ни с кем не разговаривал, а затем уж смирился.

— Я так не умею… — вздохнул Яромир.

— У тебя много других достоинств. Вот выздоровеешь — ещё покажешь себя. Только дай мне слово, что отныне будешь слушаться целителей.

Яромир упрямо мотнул головой, но возражения застряли в горле, когда Радмила едко добавила:

— А не то всё Радосвету скажу, и он сюда примчится. Царский приказ ты нарушить не осмелишься, но, может, не будем до этого доводить?

Пришлось Яромиру всё-таки дать слово. А давши — держать.

На заре следующего дня его разбудили голоса. Яромир приоткрыл один глаз и увидел возле стола с зельями Веледара — не узнать воеводу даже в полумраке было бы сложно: он почти упирался макушкой в потолок палатки. Других таких в дивьем войске не водилось. Над Веледаром даже подшучивали: совсем чуть-чуть до богатыря не дотянул. Рост, косая сажень в плечах — всё при нём. И силой боги наградили, но всё ж таки не такой, какую в легендах воспевают.

И вот этого здоровяка Огнеслава шёпотом отчитывала:

— Ну чего опять пришёл? Говорила же: не дам я тебе никого. Раненые они. И своего не добьешься, и ребят хороших сгубишь.

— Да, ты талдычишь одно и то же, а время идёт. Когда я уже получу своих воинов обратно? — напирал воевода, скрипя зубами. — Столько возможностей для вылазки упустили!

— У тебя добрых воинов — полон форт.

— А мне нужны эти! Стрелы скоро закончатся, чем обороняться будем? Склянками твоими со стены швыряться? Или, может, сама в атаку пойдёшь, а?

Он нависал над Огнеславой, словно валун над обрывом — вот-вот сорвётся и загрохочет, сметая всё на своём пути, — но та держалась с таким достоинством, что казалось, будто бы это она смотрит на Веледара сверху вниз.

— Ты, воевода, с больной головы на здоровую не перекладывай! Я не учу тебя воевать, а ты не учи меня лечить.

— Мало тебя, видать, за косу в детстве таскали, коли не отучили старшим перечить.

Огнеслава вспыхнула и ядовито процедила сквозь зубы:

— Я хотя бы атаку упырей не проспала.

Воевода дёрнулся, словно от пощёчины. Даже в полутьме было видно, как побагровело его лицо. Яромир аж испугался, как бы тот Огнеславу не прибил за такую дерзость, и уже хотел было вмешаться, как вдруг услышал своё имя.

— Вот рыжая бестия! Ты ей слово, она тебе — десять… Ну хоть братушку Яромира отпусти. У него вона все руки-ноги на месте. — Веледар с превеликим трудом сумел проглотить обиду. А целительница, похоже, не понимала, что ходит по краю.

— Обойдёшься! — фыркнула она, сплетая на груди руки, — Взгляни правде в глаза, воевода: ну какой из него сейчас воин? Хорошо, если не окривеет совсем.

— Подумаешь! Вон дядька Милорад тоже кривой, а каков орёл! И ведь это ты его выходила, умница наша, — Веледар улыбнулся и шагнул ближе, будто собирался обнять целительницу. Похоже, понял, что угрозами своего не добьётся, и решил попробовать лестью.

— Вот и бери дядьку Милорада. — Огнеслава шумно втянула носом воздух, и её палец обвиняюще упёрся в грудь воеводы. — Неужто с самого утра уже выпил?

— Эй! Это ещё вчерашнее не выветрилось!

Яромир тихонько усмехнулся. Надо же, она всё-таки заставила Веледара оправдываться. И между прочим, на том не успокоилась.

— Так, ну-ка в глаза мне посмотри. Сколько дней не спал, признавайся? Четыре?

— Два!

— Не верю. Не нравишься ты мне, воевода. Дай-ка взгляну на тебя повнимательнее.

Она протянула руку, и Веледар отпрянул от неё как от огня. В сердцах сплюнул:

— Вам только позволь — вусмерть залечите.

Натянул на уши шапку и торопливо вышел из шатра.

А Огнеслава, вдруг заметив, что Яромир очнулся и улыбается, напустилась и на него тоже:

— Чего лыбишься?!

— Тебе волю дай — ты и Лютогора одним взглядом приструнишь, — усмехнулся он и тут же, охнув, схватился за помятые ребра.

— Разумеется. Если Лютогор не будет соблюдать мои предписания.

Ох и хитрый у неё взгляд! Как у лисы. Недаром Огнеслава и статью, и мастью в лисичку-сестричку пошла: коса рыжая, глаза ореховые, умные, а острый нос — весь в веснушках. Яромир понял, что уже некоторое время беззастенчиво любуется девицей. Вроде и неприлично так пялиться, а взгляд отвести нет сил.

Он попытался сгладить неловкость очередной шуткой:

— Эх, жаль, не тебя царь воеводой над нами поставил! Глядишь, уже бы победили.

— Много будешь зубоскалить — зубов недосчитаешься, — огрызнулась Огнеслава.

Не поймёшь, разозлилась или тоже смущается? Но на что бы тут злиться?

Он поднял руки в примирительном жесте:

— Эй-эй, я думал, твоё дело лечить, а не калечить!

— Ради тебя сделаю исключение.

Она всё-таки злилась. И в этот момент была до невозможности красивой. Яромир сам не понял, как ему на язык прыгнули слова, которых он прежде не говорил ни одной девице:

— Лучше выходи за меня! Авось подобреешь.

Вместо ответа Огнеслава швырнула в него полотенцем.

— Ненавижу такие шуточки!

И вылетела из палатки.

Яромир не успел сказать ей, что вообще-то не шутил.

* * *

Они помирились только через четыре дня, когда Огнеслава наконец-то разрешила снять повязку с глаза и хмуро спросила:

— Ну как?

— Вижу! — Яромир так счастливо улыбался, что мог бы и не отвечать, по лицу всё читалось.

Рядом прыгал и ластился Вьюжка, и целительница, забывшись, потрепала его по холке, как обычного пса. Потом опомнилась и отдёрнула руку:

— Прости, я не должна была.

— Вьюжка говорит, что всё в порядке. Он не против. Благодарит за то, что ты спасла мне зрение. И я — тоже.

Симаргл в подтверждение этих слов ткнулся носом ей в ладонь, лизнул пальцы.

— Это и его заслуга, — кивнула Огнеслава на Вьюжку. — Я хорошая целительница. Наверное, даже одна из лучших. Но я не умею творить чудеса. А симарглы умеют — так легенды сказывают. Коли он выбрал тебя своим человеком, даже самые страшные раны заживут, как на собаке, и следов не останется.

— Зачем ты умаляешь свои заслуги? Неужели так сложно просто принять благодарность? — удивился Яромир.

Ответ Огнеславы — горький, со смешком — поразил его ещё больше:

— Непривычно, знаешь ли. Меня редко благодарят.

— Но почему? — Он аж задохнулся от такой несправедливости.

На миг ему показалось, что Огнеслава сейчас раскроет душу, но нет. В глазах будто бы мелькнула искра доверия и потухла, на лицо вернулось безразличие.

— Какая разница? Мне всё равно. Я просто делаю свою работу.

Она была похожа на улитку, которая при малейшей опасности прячется в раковину. Но чем больше Огнеслава отталкивала его, тем больше Яромиру хотелось найти путь к её сердцу.

Сказал бы кто раньше, что он по уши влюбится в полукровку, дивий воин только посмеялся бы. Но самой лучшей шутницей оказалась судьба — вот уж кто всегда смеётся последней…

— Тебе так и не удалось узнать, кто похитил запасы бодряк-травы? — Яромир решил сменить тему. Помнится, эта история Огнеславу очень заботила. — Хочешь, мы с Вьюжкой поможем тебе найти негодяя? У симарглов очень тонкий нюх.

Это сработало: потухший взгляд Огнеславы снова загорелся.

— Правда?! Так что же ты молчал?

— Ну, я вроде как болел, и ты запрещала мне вставать.

— Ах, ну да… — смутилась она. — И когда мы отправимся на поиски?

— Да хоть прямо сейчас!

Яромир был рад оказаться полезным Огнеславе, да вдобавок ему хотелось размяться. Шутка ли, столько дней проваляться в постели? Туда и здорового уложи — вмиг сил лишится.

Целительница порылась в ящике и протянула ему мешочек:

— Вот, держи. Это всё, что у меня осталось.

Яромир его открыл, принюхался — обычный травяной запах. На вид тоже ничего особенного: хрупкие сухие листочки.

Он свистнул Вьюжку.

— Сможешь такую найти?

Симаргл, сосредоточившись, засопел, потом громко чихнул.

«Ух, забористо. Опасная это трава, Яр. Раз-другой примешь, а потом без неё жить не сможешь. Брось».

— Сам знаю, что опасная. Это не для себя. Ты на вора укажи.

«А, это запросто. Идём».

Вьюжка выбежал наружу, и Яромир, накинув тёплый плащ, устремился следом. Огнеслава тоже не отставала.

Они немного покружили по двору, и симаргл устремился в южную башню.

— Да не беги ты так! — Яромир быстро запыхался.

«Прости, увлёкся».

Вьюжка подождал немного, а потом снова помчался вверх по лестнице. Вот пострел!

Огнеслава взяла Яромира под руку.

— Не подумай чего лишнего. Просто не хочу, чтобы ты со ступеньки брякнулся. Иди как идётся, не спеши — путь тут один.

Её слова успокоили Яромира. И правда, куда он торопится? Но душой он был уже наверху, вместе с Вьюжкой. Очень уж хотелось поскорей вывести вора на чистую воду.

Тем временем симаргл добежал до третьего этажа и остановился возле одной из дверей.

«Здесь! Давай скорее его схватим!»

От нетерпения он рыл лапами пол.

— Но это же покои воеводы! — ахнула Огнеслава.

— Не может быть! — Яромир сперва сказал, а потом вспомнил: Веледар и впрямь занял комнату в башне, чтобы лучше видеть подступы к форту. С запахом ошибиться Вьюжка не мог. Но должно же быть какое-то объяснение? — Э-э-э… Может быть, он сам нашёл вора и отобрал у того бодряк-траву?

Девушка помрачнела:

— Боюсь, что нет. Когда мы в последний раз разговаривали с воеводой — ну, ты слышал, — я всё не могла понять: что же с ним не так? Помнишь, спрашивала, сколько он не спал, осмотреть хотела, а он от меня шарахнулся, как упырь от серебра? Теперь всё сходится. И красные глаза, и руки дрожащие, и гнев беспричинный… Думаю, он уже давно пристрастился к бодряк-траве.

Она зябко обхватила руками локти, и Яромир только сейчас заметил, что целительница выбежала на поиски в одном платье, даже без душегрейки. Он снял плащ и накинул ей на плечи, а в ответ вместо благодарности получил негодующий взгляд:

— Эй, ты ещё не до конца поправился!

— А ты совсем себя не бережёшь. Грейся. А то кто нас лечить будет? Ты не только мне — всему войску нужна.

— Я же тут не единственная целительница, — фыркнула Огнеслава.

— Такая — единственная!

Их глаза встретились, и Яромир почувствовал, будто воздух заискрил. Ему стало жарко — даже без плаща. А губы сами расплылись в улыбке:

— Век бы на твои веснушки смотрел…

Но Огнеслава фыркнула и отвернулась, разрушив волшебство момента.

— Лучше за псом своим смотри. Он сейчас к воеводе подкоп пророет.

— Я тебе совсем не нравлюсь? — тихо спросил Яромир.

— Сейчас не время. Лучше скажи: что делать будем? Обвинить воеводу в воровстве да в дурном пристрастии — это не шутки, можно и головой поплатиться. Но нельзя допустить, чтобы войском безумец командовал. Эх, был бы тут царь…

— И что бы ты сделала?

— Пошла бы к нему, конечно. Рассказала бы всё как есть и потребовала бы суда.

— Ну так я царский побратим,

— И что? Неужто осмелишься вершить суд от его имени? — Огнеслава впервые посмотрела на Яромира столикой восхищения, и он приосанился.

— Уверен, Радосвет не будет против, когда узнает правду.

Яромир шагнул к дверям, собираясь постучать, но Огнеслава схватила его за рукав:

— Один супротив воеводы не ходи.

— Это ещё почему?

— Ты пока слаб, а ему бодряк-трава придаёт сил. Возьми верных людей из своей дружины.

Напоминание о слабости было обидным, но Яромиру пришлось признать, что Огнеслава права.

— Ладно, один не пойду. Только ребятам лучше пока ничего не знать. Пусть на них не ляжет гнев Веледара, коли мы ошибаемся. — Немного подумав, он добавил: — Иди к себе. Я сам с этим разберусь.

— Но…

Яромир мягко перебил её:

— Тс-с. Я не учу тебя лечить, а ты не учи меня делать своё дело.

— Уел. Моими же словами. — Огнеслава вернула ему плащ. — Дерзай, герой. Потом хоть расскажи, как всё прошло. И вот ещё что: не хочу тебя больше в целительской палатке видеть, ясно? Воюй, руби врага да больше не подставляйся. Будь здоров.

Яромир проводил её взглядом, думая: вот заноза-девка, а надо же, как зацепила!

«Тили-тили-тесто…» — пропел симаргл в его голове.

— Ещё и ты зубоскалишь?

«Почему зубоскалю? Радуюсь».

— Нечему тут радоваться… — вздохнул Яромир.

Но Вьюжка его кручины не разделял:

«Да брось, ты ей тоже нравишься».

Вроде слабое утешение, а на душе стало полегче. Словно сквозь тучи вдруг проглянуло тёплое ласковое солнышко.

— Пойдём, друже! — Яромир потрепал симаргла по пушистой холке. — Расскажем всё Радмиле. Уверен, она нам поможет.

Идти было недалече. Шатёр сестры стоял прямо во дворе форта. Удобные комнаты она занимать отказалась, чтобы быть поближе к своему отряду, делить с бойцами тяготы и радости. Яромир прекрасно её понимал, потому что и сам поступил так же. Оттого они и упыриный налёт заметили раньше прочих командиров.

Обычно Яромир никогда не входил к сестре без предупреждения, а тут так спешил, что забылся — распахнул полог. И вдруг услышал мужской голос:

— …о красе ненаглядной даже упыри говорят с томными вздохами. Кто тебе ещё такое предложение сделает? Соглашайся, Северница!

На ладони Радмилы сидела птичка-весточка. А тот, чьи слова она принесла… Теперь Яромир узнал эти вкрадчивые интонации, хотя слышал их всего лишь раз в жизни — там, в снегах, у Медового озера. Неужто его сестра с Кощеевичем спуталась? Да как такое вообще возможно!

Глава двадцать четвёртая Опасная игра

Посылать Севернице птичек-весточек было весело, даже когда она не отвечала. Лис никак не мог забыть, что эта девица осмелилась подослать к нему лазутчика. И какого? Упыря! Это же надо додуматься!

В последнее время ему редко доводилось удивляться: враги стали слишком предсказуемыми. Если бы Смерть на него не обиделась и не вставляла палки в колёса, он давно бы захватил Дивь — в этом Лис не сомневался. С одной стороны, промедление было досадным: он не любил, когда на пути возникали препятствия. А кто любит? С другой же… Раз Смерть нарочно затягивала войну, оставалось лишь получить удовольствие от процесса, играя с дивьими в ястреба и мышку. Ястребом, конечно, был сам Лис. Это ведь не он забился в нору, дрожа от страха.

Сперва он надеялся взять форт измором, но осада не принесла должных плодов. То ли у «мышек» был потайной лаз, то ли молочный источник позволял им не подохнуть с голоду, то ли скатерть-самобранку добыли вместо салфеток, но враги выглядели сытыми, относительно довольными и не собирались просить пощады. Ещё и умудрялись устраивать вылазки прямо у него под носом, чтобы собрать выпущенные стрелы. Поголовье упырей вдвое сократили, негодяи! Ну да ладно, трусливых кровососов не слишком жалко. А внутри крепости всё ещё оставался Энхэ, и эту карту можно было разыграть в любой момент…

Первую птичку-весточку он отправил Севернице просто от скуки.

«Что же ты, красавица, упыря мне подарила да не вернула? Негоже дары обратно забирать. Али он и правда твой жених был? В таком случае — совет да любовь, не смею вмешиваться».

Разумеется, девица ничего не ответила, весточка вернулась ни с чем. Но Лис не унимался. Кто-то скажет: детская забава? Ну и пусть. Ему нравилось думать, что короткие послания выводят Северницу из себя.

Следующая птичка отправилась в дивий форт через три дня.

«Ладно, ладно, я пошутил, не злись. А если без шуток, мне уже самому надоела эта война. Давайте вы просто сдадитесь, и дело с концом? Ой, это тоже шутка была. Знаю-знаю, вы для этого гордые слишком. Но может, поболтаем, а? Всё равно нам тут ещё долго сидеть».

Весточка опять вернулась ни с чем. И в следующем послании Лис не преминул упрекнуть воительницу:

«Пошто птичек обижаешь, красавица? Знаешь же, они хиреют без ответа. А ещё говорят, что это у меня нет сердца! Давай хотя бы в тавлеи поиграем? Сперва твой ход, потом мой — и так далее. Вот увидишь, я у тебя выиграю!»

Каково же было его удивление, когда вернувшаяся птичка прочирикала голосом Радмилы:

«Хватит юлить. Чего ты от меня хочешь?»

И всё, понеслось:

«Я же говорю: давай в тавлеи играть. Мне скучно. Вы так близко, а ворота не открываете, в гости не зовёте, мёдом не потчуете. Я начинаю думать, что вы меня недолюбливаете. Только не говори, что это так, не разбивай мне сердце!»

В ответе Севернице не удалось скрыть гнев. Лис слушал её голос и улыбался: всё-таки взяло за живое, а!

«Было бы чего разбивать! Выходи на бой, коли смелый. Встретимся в чародейском круге, выясним, кто сильней. А то мы в прошлый не закончили».

Становилось всё веселее. Прежде он отправлял птичек под покровом ночи, чтобы те лишний раз на глаза не попадались, а тут не удержался — отправил в тот же день.

«Рад, что ты помнишь, красавица! Да только что мне с того боя? Может, заключим сделку: коли моя возьмёт, пускай царь вручит мне ключи от Светелграда. А коли твоя — забирай Волколачий Клык. И так и этак война закончится. Коли не веришь мне, напоминаю: произнесённое в чародейском круге слово нерушимо. А я тебе и без того верю. О чести твоей, как и о красе ненаглядной, даже упыри говорят с томными вздохами. Кто тебе ещё такое предложение сделает? Соглашайся, Северница!»

Самое обидное, что послание осталось без ответа. А жаль! Ведь так старался, выплетая кружевную вязь слов.

Впрочем, Лис уяснил ещё с детства: если забава стала приносить больше досады, чем радости, ну её, эту забаву. Тем более что и Энхэ вон уже который день бьёт копытом, как молодой жеребец. Видать, тоже одурел от скуки, в осаде сидючи. Так что шутки в сторону, пришла пора приниматься за дело!

Лис налил себе чашку горячего вина и устроился у волшебного зеркала. Время шло, но верный лазутчик никак не выходил на связь. На душе становилось всё тревожнее: а вдруг раскрыли? Сейчас это было бы очень некстати. Уже и чашка опустела… Наверное, сегодня ждать бессмысленно. Со вздохом Лис спрятал зеркало в сундук. И тут в шатёр ворвался запыхавшийся Оджин:

— Княжич, там к тебе…

— Не трудись, я сам доложусь. — Полог вновь откинулся, пропуская Энхэ. — Я вернулся.

Лис был одновременно рад и не рад его видеть. Хорошо, что старый приятель жив-здоров. Но какого лешего он здесь, а не в дивьем форте? Очень подмывало так и рявкнуть, но Лис нашёл в себе силы вежливо (впрочем, не без ехидства) поинтересоваться:

— Какими судьбами? Никак, дивьи сдаться решили, а тебя посредником выбрали?

— Ах, если бы… — Энхэ снял шапку и поклонился. — Опасно мне там стало оставаться, княжич. Прошёл слух, что кто-то из навьего стана отправляет птичек-весточек. Все всполошились, забегали, стали соглядатая искать. Лучников на стены снарядили, чтобы те пичужек выцеливали. А как дошло до личных досмотров, я решил, что пора убираться подобру-поздорову. Найдут у меня навье зеркало — ни за что не поверят, что трофей.

Тут Лис немного смутился: выходило, что это он заигрался так, что собственного лазутчика бежать вынудил.

— А кто тревогу поднял?

— Смешно сказать, но Волчата. Беспокойная молодёжь. Доложили своему командиру Яромиру, тот сперва отмахивался, но от таких настырников разве отделаешься? Вот и пришлось ему развернуть поиски. На пару с Северницей. Это сестра его, ежели помнишь.

— С Северницей?! — рассмеялся Лис. — Тогда понятно, отчего такая шумиха. Это на воре шапка горит.

Глаза Энхэ округлились:

— Хочешь сказать, Северница из наших?…

— Увы, нет. По правде говоря, она и отвечала мне скупо. Могла бы быть и полюбезнее. — Лиса веселило, что его незатейливая забава приняла такой оборот. Даже несмотря на то, что это сулило трудности. — Зря ты удрал. Она всё это для виду устроила, чтобы подозрения от себя отвести. Возвращайся, пока не поздно. Скажешь, мол, увидел за стенами навьего негодяя, погнался. Можем дать тебе какого-нибудь пленника для пущей убедительности. Иначе все планы огнепёскам под хвост.

— А вот и нет, я всё уладил. — Энхэ по-молодецки пригладил крашеные волосы. — Ты же хочешь, чтобы ворота открыли изнутри? На третью ночь Веледар это сделает.

— Воевода?! — Тут уже настала очередь Лиса таращить глаза.

— Он наш со всеми потрохами.

— Вот это ты молодец, удружил! — Лис хлопнул его по плечу. — Дай-ка подумать… Его ведь можно и выгоднее использовать. С такой властью Веледар нам не только форт может сдать, но и Светелград преподнести на блюдечке.

Энхэ погрустнел:

— Боюсь, ничего не выйдет. Сместят его скоро. Счёт не на дни, но я бы дал седмицу-другую, не больше.

— Неужто заговор? — восхитился Лис.

Ему нравилось думать, что среди дивьих царит разлад. Пусть пожирают друг друга изнутри, он с удовольствием полюбуется.

— Не, он просто командовать уже не сможет. Я его на бодряк-траву подсадил. Стащил запас у их главной целительницы и добавлял в бражку понемногу. И через малый срок Веледар уже готов был не то что форт — мать родную продать за глоток моего отвара. Уходя, я забрал остатки с собой и сказал: ворота откроешь — получишь. А проболтаешься кому — пеняй на себя. Будешь рыдать и корчиться, ничего не поможет.

— Хм… Ну смотри у меня. Коли твой план не сработает, не погляжу на былые заслуги. Казню за дезертирство, чтобы другим неповадно было место службы без моего приказа оставлять.

Энхэ сглотнул вставший в горле ком.

— А коли сработает?

— Тогда награжу, — ухмыльнулся Лис. — Проси, чего хочешь, я исполню!

Эта забава тоже заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Всё или ничего? Теперь только так он мог чувствовать вкус к жизни — играя со смертью и судьбой. Чужими. Потому что со своими не получится.

— Это сейчас нужно сказать? — Энхэ был бледен, но глаза горели так, словно он сам бодряк-травы объелся.

— А когда ещё? Когда знаешь, к чему стремишься и что можешь потерять, то и дело живее идёт.

И Энхэ, зажмурившись, выпалил:

— Хочу твоим советником стать, княжич! Как Май. Правой и левой рукой на долгие годы. — И, пока Лис стоял с разинутым ртом, успел добавить: — И заклятие это дурацкое с волос убрать. Не желаю больше дивьим притворяться. Ажно в зеркало смотреться противно.

— Будь по-твоему.

Лис проглотил рвущиеся наружу возражения. В ушах стучала кровь. Никто не сможет заменить ему Мая. Никто! Но он сам сказал: «Проси, чего хочешь». За язык не тянули. Увеличиваешь ставки — будь готов, что судьба ответит тем же. А слово придётся держать. Иначе какой смысл в этой игре?

* * *

В назначенную ночь всё прошло как по маслу. Ворота распахнулись перед навьим войском, и вскоре во дворе послышались яростные крики, мечи зазвенели о мечи, в воздух поднялись тучи стрел, а от полыхающих шатров стало светло, как днём. Зазевавшихся и обескураженных противников топтали конями, морозили заклятиями. К веселью присоединились даже некоторые упыри — то ли Марена всё-таки позволила им вмешаться, то ли кровососы ошалели от близости лёгкой добычи.

Дивьего воеводу Энхэ подхватил в седло, словно куль с мукой, и вывез из боя. Лис приказал сохранить тому жизнь. Хотелось потолковать с предателем, прежде чем тот окончательно обезумеет от своего дурмана.

— Отходим! — Во всеобщем гвалте Лис расслышал голос Северницы, а потом увидел её саму и послал воздушный поцелуй, за который был награждён гневным взглядом.

Тут же, будто чирей на носу, откуда-то выскочил её брат и заорал:

— Кощеевич здесь! Целься!

— Ну и зачем так кричать? — пробормотал Лис себе под нос. — Что мне сделают твои стрелы?

А внутри что-то ёкнуло: а вдруг сделают? Да, он бессмертный. Но без волшебного венца даже в кощеевом панцире чувствовал себя голым. Ещё и болтался в нём, словно язык в колоколе, — отцовская броня была Лису велика, и это не добавляло уверенности.

На всякий случай он развернул коня, мысленно уговаривая себя: это не трусость, просто осторожность. Вон царь Радосвет тоже на передовую не спешит, значит, и мне не надо. Май сколько раз наказывал не лезть на рожон? Вот то-то… По правде говоря, от этих мыслей самому было тошно, но, когда Яромир рыкнул: «Пли!» — и новая туча стрел устремилась туда, где Лис только что стоял, он был уже за стеной форта и вдобавок надёжно укрыт заклятием отвода глаз.

— Зайчишка-трусишка! — раздался смех из темноты.

Лис узнал голос и завертел головой:

— Рена?

Смерть и не подумала явиться. Зато над фортом раскинула крылья Птица-война. Только теперь она была размером уже с целого Горыныча. Видать, подпиталась ненавистью, вот её и распёрло. Глядишь, скоро всё небо собой закроет.

Одного взгляда на эту тварь хватило, чтобы у Лиса закружилась голова и он свалился с коня.

— Княжич! — бросился к нему Оджин. — Ты ранен?

Лис помотал головой. Перед глазами всё плыло, а слова и звуки битвы доносились глухо, будто через толщу воды.

— Заклятием ударило? Эй? Скажи, что делать!

Хотел бы он знать. Всё нутро вдруг скрутило, Лис закашлялся, и его вывернуло на снег.

— Отравился ненавистью, — поцокала языком Смерть, склонившись над ним. Наконец-то эта негодяйка соизволила появиться. — С твоим отцом тоже такое было. А знаешь почему? Потому что меня не слушался. Перестань сопротивляться, и мы станем друзьями, как прежде.

— Не знал, что вы с Кощеем ссорились. — Тяжело дыша, Лис вытер губы. На перчатке осталась кровь. — По правде говоря, я думал, что мы помирились, когда ты вернула мне голос.

— Ты забыл кое-что важное.

— Что же?

— Извиниться за то, что украл у меня своего друга. — Марена сплела руки на груди и вздёрнула нос.

Лис в очередной раз подивился: как же так? Вроде древнее создание, а ведёт себя как обычная девчонка. Прежде это казалось ему милым, а сейчас вдруг стало пугающим. Кто знает, на что способно обиженное божество. Быть может, и правда стоит решить дело миром? Извинения — это всего лишь слова. Их можно сказать, даже когда не чувствуешь за собой вины. Подумаешь, ещё одна ложь…

Но был ещё один вопрос, который волновал его гораздо больше:

— А что решил отец? Подчинился тебе?

— Как же иначе? — хмыкнула Смерть. — Я ведь старше, мудрее и могущественнее.

— Тогда я не подчинюсь!

Откуда взялись силы перечить? Лис и сам не понимал. Но твёрдо знал одно: он ни за что не станет повторять судьбу Кощея. Эта яростная мысль оказалась сильнее любого здравого смысла, сильнее страха. Даже сильнее Смерти.

— Как знаешь… — процедила Марена сквозь зубы. — Только увидишь — всё равно выйдет по-моему. Друг твой улетел, ни тебе, ни мне не достался. А без меня ты победы не дождёшься.

— Подумаешь! Я и без упырей смогу победить!

Лис чувствовал, будто на плечи давит каменная плита, его скрючило под тяжестью этого груза. Перед глазами колыхалось алое марево. А может, это полыхал форт на Коловершьей горке? Брёвна трещали и шатались, в воздух то и дело выстреливали снопы искр. Кто-то отчаянно кричал:

— Уходим! Уходим!

— Назад, огнепёска вас дери!

Частокол начал заваливаться, но Марена щёлкнула пальцами, и всё замерло. Время встало. Вокруг стало серо и безжизненно, словно мир присыпало пеплом и затянуло паутиной. Лис уже знал, что это Изнанка. Та сторона. В этом мире Смерть обладала истинным лицом, при взгляде на которое кровь стыла в жилах.

— Тебя сейчас пришибёт. И этого твоего, — кивнула она на Оджина, — тоже. Хочешь его спасти?

— Сама говорила, что это против правил, — пожал плечами Лис. — Если его нить обрывается здесь, я не должен мешать.

— До чего же ты упрямый! — Марена топнула ногой. — А что ты скажешь, если дивьи больше не будут умирать? Я их отпущу. Не навсегда, конечно. Лишь до той поры, пока Дивь не победит Навь.

— Ты не сделаешь этого! — ахнул Лис. — Так нечестно!

— Так давай помиримся. Ну что ты? Поплакать вздумал? Не плачь. Иди ко мне, дай обниму. — Голос Смерти звучал ласково и маняще, но Лис больше не верил ей. Кощей делал точно так же: давил, угрожал, а когда выходило, как он хочет, улыбался: «Молодец, хороший мальчик». А потом всё повторялось.

— Да иди ты к чёрту! — Лис не ведал, кто таков этот «чёрт», но его порой в сердцах поминала мать. Словечко из Дивнозёрья показалось ему более обидным, чем привычные навьи ругательства. А значит, более подходящим.

В тот же миг время продолжило бег, и горящая стена с грохотом обрушилась на него.

* * *

— Княжич! — позвал из темноты Энхэ.

Лис с трудом разлепил глаза. Он лежал в своём шатре. Пахло благовониями и какими-то зельями.

— Сколько времени прошло? — Он приподнялся на локте, ожидая боли, но её не было. Видать, целители хорошо постарались.

— Ты провёл в беспамятстве четыре дня.

— Ну, спасибо, что не шестнадцать зим, — усмехнулся он, глядя на свои ладони. На коже виднелись подживающие ожоги. — А Оджин?

— Погиб… — вздохнул Энхэ. — Ты, княжич, его собой закрыть пытался. Да, видно, от судьбы не убежишь…

«Дышло в глотку этой судьбе! Вернее, одной из её ипостасей».

От неожиданно злой мысли Лис аж вспыхнул, и Энхэ всполошился:

— Может, воды?!

— Потом. Лучше доложи, какие новости.

— Форт сгорел, дивьи отступили. Не знаю, как так вышло, но многие из них спаслись. Мы больше людей потеряли. Но хоть разорили это коловершье гнездо. Теперь дорога на Светелград открыта, княжич. Но без тебя я не осмелился дать команду наступать. Ты побереги себя в следующий раз, а?

Лис сел на кровати.

— Не беспокойся. Больше я так подставляться не буду. Что ж, выходит, твоя взяла, а? Теперь ты мой советник.

— Выходит, так.

Энхэ поклонился. Ишь, сияет, как медный таз! Добился-таки своего. Впрочем, Лис больше не чувствовал досады. Верные люди на дороге не валяются. Особенно когда дело в сущности дрянь. «Дорога на Светелград открыта» — ага, как же!

— А где этот твой воевода? Как там его?…

— Веледар. Ждёт, когда ты пожелаешь его увидеть.

— Тогда зови. — Лис потянулся, хрустнув суставами. Да, его словно жернова перемололи. Но жить будет — куда он денется?

— Может, повременить? Ты же едва очнулся!

— Зови, я сказал! Только сперва помоги мне одеться. — Княжич встал, опираясь на плечо новоиспечённого советника, и вдруг хохотнул. — А чары-то ты не подновляешь уже? У тебя макушка темнеть начала.

— Так я же теперь среди своих. — Энхэ протянул ему рубаху, помог надеть тунику и пояс. Потом кликнул стражников, и те привели Веледара.

Скрестив руки на груди, Лис смотрел на Дивьего воеводу. Да, жизнь того явно потрепала. У громадного детины тряслись руки, глаза покраснели, будто в них насыпали песка, а лицо отекло, как у пьяницы. Он едва стоял на ногах, и Лис повелел:

— Сядь.

Веледар опустился на скамеечку (та хрустнула под его весом) и закрыл лицо руками. Наверное, ему было стыдно.

— Давно он такой? — шёпотом уточнил Лис у Энхэ, и советник кивнул.

— С той самой ночи. То рыдает, то вещами швыряется. От еды отказывается. Это уже конченый человек, княжич. Его, кроме бодряк-травы, ничего не интересует.

— Ну, рассказывай. — Лис уселся напротив и наконец-то взял чашу с водой, что протягивал ему Энхэ.

— А что рассказывать? — отозвался Веледар, не отнимая ладоней от лица. Его голос звучал глухо и бесцветно.

— Поведай княжичу то же, что и мне, — подсказал Энхэ из-за плеча.

Бывший воевода наконец опустил руки.

— Ты, Яснозор, гнида. — Он шумно вздохнул. — Да и я, кажись, теперь тоже. Ох, горе мне, горе…

— Говори по существу, — поморщился Лис. Ему совсем не хотелось слушать чужие причитания.

— А отвару заветного мне потом дадут?

— Дадут, — успокоил его Энхэ. — Если сделаешь всё, что велено.

На мгновение лицо Веледара исказила плаксивая гримаса, губы задрожали. Он обхватил плечи могучими ручищами и, раскачиваясь, словно баюкая сам себя, начал монотонный рассказ:

— Хотел я, значица, девку энту подставить. Ну, полукровку. Дескать, она ворота открыла. Яснозор сказал, коли так, дело будет шито-крыто, и мне удирать не придётся. Да нашла коса на камень. Вызвал я её, значица, к воротам. А эта курица первая на меня напустилась. Мол, я украл бодряк-траву, веры мне больше нет, и сейчас она шум поднимет. А я ей: давай, шуми! Посмотрим, чьё слово больше весит. Скажу людям, что навью соглядатайку поймал. На тебя, смеска проклятого, и так люди с презрением смотрят да вслед плюют…

— Но-но! — Энхэ бросил опасливый взгляд на Лиса, но тот пожал плечами:

— Пф! Дивьи полукровок ненавидят — тоже мне новость! Веледар, продолжай.

Воевода некоторое время блуждал глазами по узорчатым коврам на стенах. Его мысли явно ускользали. Похоже, до безумия и впрямь оставались считаные дни.

— Эх, жалко, я эту лису не прибил…

Пленник начал тереть глаза. Хм, а может, и не дни, а часы.

Энхэ подошёл к нему и похлопал по щекам, приводя в чувство.

— Какую ещё лису?

— Ну, бабу энту рыжую.

— А что ж не прибил?

— Дык не успел. Откуда ни возьмись Яромир выпрыгнул. Я ему грю: о, братушка, смотри — вот навка зловредная! А он мне: твоя ложь не поможет, я за соседним шатром схоронился и всё слышал. Ещё и псина с ним. Зубы — во! — Веледар показал длину, явно преувеличивая. — И в этот самый момент мне ещё и ворона на голову нагадила.

— Псины, вороны… — Лис чувствовал, что теряет нить повествования, но Энхэ и тут пришёл на помощь:

— Дай я объясню. Псина — это симаргл. А ворона просто мимо пролетала. Дурная птица. Увидела блестяшку в ухе Огнеславы и набросилась. Но это нас и спасло. Пока Яромир помогал девице отбиваться, Веледар через приоткрытые ворота утёк. А тут и наши подоспели.

— Не люблю ворон… — пробормотал воевода, раскачиваясь на стуле.

Больше от него не удалось добиться ни слова, и Лис махнул рукой:

— Уберите этого болвана с глаз долой! Смотреть на него тошно.

И только когда Веледара увели, обессиленно откинулся на подушки. Он так слаб, а ему многое ещё предстоит разузнать и обдумать. Похоже, с наступлением придётся повременить.

Глава двадцать пятая Любовь во время войны

— Что это? — Огнеслава смотрела на разложенные перед ней гостинцы.

Пара ощипанных уток, туесок с замороженной клюквой, бочонок квашеной капусты, сушёные грибы и мешочек муки.

Вопрос прозвучал строго, и Яромир смутился.

— Ты сказала, что больше не хочешь видеть меня в своей палатке. Ну, это раненым, наверное? А если другой повод найдётся, то можно и заглянуть?

— Но откуда ягоды?

Да, такой роскоши в Диви не видывали уже очень давно. Пришлось пуститься в объяснения:

— От полуночников. Они ведь многих наших приютили. Ну, тех, кто от войны бежал: стариков, женщин с детьми. Выделили им землю — и только благодаря этому мы тут ещё с голоду не передохли. А ягоды, стало быть, из тамошних лесов.

Вряд ли Огнеслава этого не знала. А может, просто не задумывалась? Получала довольствие и делала своё дело. Яромир боялся, что она откажется от даров. Скажет: отдай тем, кому нужнее. Поэтому даже слегка удивился, когда услышал:

— Спасибо. И не только за еду. Ты ведь мне жизнь спас. Если бы не ты, Веледар меня бы прикончил.

— Выходит, теперь мы квиты. — Яромир улыбнулся. — Ты спасла меня, а я — тебя.

Лицо целительницы стало вдруг грустным и задумчивым.

— Значит, всё?

— Что «всё»?

— Ну, я думала, ты пришёл попрощаться. Тебя же воеводой царь назначил вместо Веледара. Ты теперь большой человек.

— А раньше что, маленький был?

Огнеслава теребила в руках связку сушёных грибов, да так, что нитка грозила вот-вот порваться.

— Мы не ровня… — вздохнула она. И Яромир не на шутку рассердился:

— Вот же заладила одно и то же! Ещё и ты меня виноватить будешь за то, что я теперь воевода?!

Зря он, конечно, повысил голос. Сейчас слово за слово — и опять поругаются. Или того хуже: замолчит Огнеслава, закроется, как перловица в своей раковине.

Но Яромир ошибся.

— Эй, кто это тебя виноватит? И почему?

Недоумение было вполне искренним, и он сразу успокоился.

— Сестрица моя, Радмила, считает, что должны были назначить её, а не меня. Но Радосвет решил иначе. Веришь, нет, но когда-то я сам ходатайствовал за сестру. А сейчас не стал отказываться. Это её сильно обидело. И это несмотря на то, что её царь назначил верховной чародейкой.

— Как вашу матушку?

— Ну да. — Яромир вздохнул. — Не понимаю: почему Радмила такая жадная? И того ей подавай, и этого!

— Просто хочет быть лучшей из лучших. Это достойное стремление. Но порой мы становимся его заложниками. Умом понимаешь, что нельзя превзойти всех и во всём, но так хочется. Подожди немного, дай сестре время, чтобы смириться. Я её не оправдываю, но понимаю. Я ведь тоже из таких…

Огнеслава опустила голову, но Яромир взял её за плечи и развернул к себе:

— Ты для меня — самая лучшая! Я тебя замуж звал, помнишь? Наверное, забыла уже. Или решила, что я бредил, потому что раненый лежал. Только это не бред. Я хоть сейчас готов под венец.

Целительница, похоже, собиралась возразить, но Яромир перебил:

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Война — не время для любви. А по-моему, самое время! Когда ещё? Завтра мы оба можем умереть. Или один из нас. И что останется второму? Век горевать о несбывшемся? Нет, погоди. Не повторяй, что мы не ровня, прошу. Ерунда это всё. Меня не волнует, какой ты крови. Ты — это ты, и точка!

— Дашь ты мне уже сказать или нет?! — вспылила Огнеслава, швырнув связку грибов на стол. — Я согласна!

— К тому же мой род не такой уж и… — Яромир осёкся на полуслове. Он не поверил своим ушам. — Ч-что?

— Что слышал, дуралей! Я согласна. — Целительница поднялась на цыпочки, сама коснулась губами его губ и тут же смущённо отпрянула.

Но Яромир привлёк её к себе и поцеловал уже как следует. Их пальцы переплелись, кровь прилила к щекам, дыхание сбилось. Ему казалось, что это сон. Что так не может быть на самом деле. Прежде он, наверное, согласился бы с Огнеславой: ну какая любовь, когда родной край раздирают распри и холодные зимние ветра? Но оказалось, что дарить друг другу тепло и нежность можно даже в такие тяжёлые времена. И как бы ни было худо — жизнь продолжается.

— Так что же, мы теперь, выходит, помолвлены? — сказала Огнеслава, когда они наконец разомкнули объятия.

И Яромир хлопнул себя по лбу:

— Прости, у меня нет для тебя кольца! Но я сегодня же закажу.

— Ничего страшного, я подожду.

— Пойдём скорее, я представлю тебя Радмиле и Радосвету как свою невесту.

Он взял её за руку и повлёк за собой, но Огнеслава осталась стоять на месте.

— Постой. А это обязательно?

— Ну конечно. Они — моя семья. А значит, теперь и твоя тоже.

Яромир только сейчас заметил, что в глазах возлюбленной плещется страх, в котором она, конечно, никогда не признается. Но не успел он приступить к уговорам, как Огнеслава решительно тряхнула головой:

— Я пойду. Дай мне только полчаса, чтобы привести себя в порядок. Хоть одёжу сменю. Не идти же к царю такой замарашкой?

* * *

Радосвет выглядел растерянным. Огнеслава вряд ли это заметила: ведь царь улыбался, говорил тёплые слова, даже обнял её и расцеловал в обе щёки, но Яромир знал друга слишком хорошо. Тот будто ждал, что жених с невестой рассмеются и скажут: «Шутка!» Порой Радосвет переглядывался с Радмилой, словно пытался понять: а она-то знала или её тоже огорошили?

Сестра изображать радушие не старалась, но и враждебности не выказывала. Улучив момент, когда царь завёл с Огнеславой светскую беседу, она оттащила Яромира в сторону и шепнула:

— Ты что творишь?

— Я же сказал: женюсь. Али ты не расслышала? — так же шёпотом огрызнулся он.

Радмила вздохнула:

— Ты уверен?

— Разумеется. Ты же знаешь, я не из тех, кто меняет решения по десять раз на дню.

Сестра взяла его за плечи и развернула к окну:

— А ну-ка поворотись к свету.

— Это ещё зачем?

— Погляжу, нет ли на тебе любовных чар.

— Но-но!

— Не понукай, коли не запрягал. Я теперь за главную чародейку, так что не мешай мне выполнять свой долг. — Она резко махнула ладонью перед его лицом, потом сделала собирающий жест пальцами и глянула на свою руку. — Хм… ничего, всё чисто. Что ж, мои поздравления, братец. Будь счастлив.

Приготовившийся было защищаться Яромир от неожиданности захлопал глазами:

— Э-э-э… и всё? Больше ничего мне сказать не хочешь?

— А что я должна сказать? — пожала плечами Радмила.

— Ну, там «Аай-я-яй, как же так, она же полукровка»?

— Дурачок ты. — Сестра обняла его и, привстав на цыпочки, поцеловала в лоб, как маленького. — Главное, чтобы ты был счастлив. Всё прочее — не важно.

Она поймала встревоженный взгляд Радосвета и кивнула: мол, всё нормально. Тот тут же повеселел и хлопнул в ладоши:

— А не желаете ли отужинать вместе, так сказать, по-семейному?

Огнеслава засмущалась, пришлось Яромиру взять её за руку и отвести к столу.

— Всё хорошо, — шепнул он. — Царь не кусается.

— Думаю, я ему не нравлюсь. И твоей сестре тоже.

Значит, почувствовала всё-таки… Яромир крепко сжал её ладонь.

— Даже если так, что с того? Это же я на тебе женюсь, а не они. А мне ты очень даже нравишься.

Слова оказались верными: Огнеслава заулыбалась, выпрямила плечи. И уже больше не смотрела в пол или в тарелку. Яромир и оглянуться не успел, как его невеста стала величать Радосвета по имени. Не самовольно, конечно, царь сам предложил.

Стоило отвлечься на жаркое — глядь, а эти двое уже принялись обсуждать, как перестроить дворцовый зимний сад, чтобы там выращивать вдвое больше целебных трав для Дивьего войска.

— Она всегда такая деловая? — спросила Радмила хоть и с усмешкой, но не без уважения.

— Всегда. Сказала как-то: коли будет пользовать Лютогора — и того приструнит, чтобы соблюдал предписания лекаря, — улыбнулся Яромир.

— Эта сможет: по глазам видно. Ох, нрав-то у вас обоих огонь… Постарайтесь уж не прибить друг друга во время ссор.

«Мы не будем ссориться», — хотел сказать Яромир, но прикусил язык, вспомнив и обстоятельства знакомства, и все их последующие встречи с Огнеславой. Да-а, их семейная жизнь вряд ли будет мирной. Но главное — любовь, а остальное уж как-нибудь приложится.

Он снова немного напрягся, когда Радмила увела Огнеславу в свой шатёр — дескать, девочкам нужно посекретничать. От тревог и сомнений его отвлёк Радосвет:

— Что, проучила тебя судьба, дружище? Ещё совсем недавно ты осуждал меня за Таисью и за Аннушку, а сам оказался не лучше. Да ты не тушуйся, я ж не укоряю. Наоборот, радуюсь, что ты изменил мнение о полукровках и смешанных браках.

— Не то чтобы я изменил… — нехотя признался Яромир. — Даже не знаю, как объяснить. Огнеслава — она особенная. Но это не значит, что мы должны расслабиться и начать доверять всем полукровкам без разбора.

— Но ей-то ты доверяешь? — помрачнел царь.

— Да. Но не как самому себе. И не как тебе. — Подбирать слова становилось всё сложнее, и Яромир часто вздыхал, чтобы выгадать себе время на раздумья. — Девичья душа вообще потёмки. Я не всегда понимаю, чего ей надобно. Над одной шуткой вроде посмеётся, на другую — обидится. Хожу как по полю со спящими горынычами… Твоя Таисья такая же?

— У неё норов помягче, чем у Огнеславы. Но и у нас случаются размолвки. Не бывает так, чтобы всегда всё в склад, в лад да душа в душу. Придётся тебе, милдруг, поумерить пыл, коли хочешь сохранить семейное счастье.

Яромиру было странно это слышать. Наверное, его лицо слишком вытянулось, и Радосвет рассмеялся:

— А ты как думал? Сговорились — и дело с концом? Нет, брат, тут самое сложное только начинается. И даже мне, царю, порой приходится уступать.

Это уже совсем не укладывалось в голове, и Яромир запротестовал:

— Что ты такое говоришь? Разве можно так баб баловать? Вон дядька Милорад Кривой говорит, что…

— А ты болтуна больше слушай! — фыркнул Радосвет. — Али не знаешь? Дядька Милорад только на словах бахвалится, а дома его жена в ежовых рукавицах держит.

— Да ну? — Яромир подпёр кулаком скулу. — М-да, я и не думал, что женитьба — такое сложное дело.

— А ты не торопись. Помолвка — дело хорошее, чтобы друг к другу присмотреться, притереться…

Что это? Неужто Радосвет его отговаривает? Яромир насупился:

— Чего ждать, коли всё уже решено? Да и война не велит ждать, подгоняет. Кто знает, кому и когда судьба убитому быть? Тут успеть бы пожить да получить свою долю счастья.

— Мне не нравится твоё настроение, — очень серьёзно сказал царь.

А Яромиру оно и самому не нравилось. В последнее время он очень боялся невезения. Ведь сколько раз удача уже подводила? Он часто думал о проклятии, которым Душица наградила его и сестру. Может, это были пустые слова, сказанные в сердцах. А что, если нет? Ведь он и впрямь виноват. Наверное, меньше, чем Радмила, но всё же… И чем чаще он об этом задумывался, тем больше чувствовал, что обстоятельства складываются против него. Когда же неудача про него забывала, он торопился успеть как можно больше. Однако запах беды, который Яромир однажды почуял в воздухе, продолжал преследовать его. Пусть не так явственно, но даже едва слышных отголосков хватало для беспокойства.

Он не успел поделиться своими тревогами с Радосветом — вернулись Радмила с Огнеславой, и Яромир, увидев свою невесту, ахнул: до чего же хороша!

Радмила помогла ей подвести углём глаза и подкрасить губы, но главное — переплела одну косу на две и украсила самоцветными бусинами. Те смотрелись в волосах словно капли медвяной росы. Яромир как-то запамятовал, что сговорённой девице надлежит ходить с двумя косами. На войне было не до соблюдения обычаев.

— Ну как, люба я тебе такой? — смущённо спросила Огнеслава.

И он восхищённо выдохнул:

— Ещё бы не люба! Да ты краше всех на свете!

Все дурные предчувствия развеялись как дым.

Радмила же, хитро улыбнувшись, подняла чашу:

— Совет да любовь!

* * *

Сестра беспокоилась зря. Яромир с Огнеславой, конечно, не раз ссорились, но тем жарче были их примирения. После поцелуев и крепких объятий даже хмурое зимнее небо казалось синее, а в душе просыпалась долгожданная весна. Яромир искал её признаки в подтаивающем снеге, в криках птиц, с затаённой надеждой осматривал почки деревьев — а вдруг? Природа не хотела просыпаться, ей не было дела до чьей-то там любви. Но всё равно Яромир радовался жизни в эти дни.

Весы судьбы беспрестанно качались: стоило только наладиться делам на личном фронте, как проклятая Навь продолжила наступление. Оставляя за спиной очередную сожжённую дивью деревню, Яромир скрипел зубами и думал, что не имеет права радоваться в такое тяжёлое для страны время. Но горе со счастьем уже так переплелись меж собой, что отделить одно от другого становилось всё сложнее.

Сегодня воевода отправился с очередным докладом к царю в Светелград и взял с собой Огнеславу. Здесь, в столице, порой казалось, что нет никакой войны. Они с невестой сидели на мосту и смотрели, как текут молочные воды реки. А когда-то ведь и они промерзали до дна. Что это? Добрая воля Лютогора? Или он всё-таки постепенно терял власть над зимними ветрами? Хорошо бы второе…

— Знаешь, иногда мне кажется, что он играет с нами, как шкодливый коловерша с мышами.

Слова Огнеславы заставили Яромира вынырнуть из раздумий:

— Кто?

— Лютогор, конечно. Гоняет нас с места на место, будто нити клубка запутывает. А ведь хотел бы, уже давно мог бы всё Дивье царство под себя подмять. Что же ему на самом деле надобно?

— Пф! Нас подмять так легко не получится. А знаешь почему? Истина на нашей стороне!

— Я это уже слышала, и не раз. Но посмотри правде в глаза. Самых сильных воинов и воительниц он давно в ледяные статуи превратил, а тех, кто был молод или не получил посвящения, не тронул. Даже сейчас его прихвостни в бою зорко высматривают тех, кто постарше да поматёрее. А птенцами желторотыми, которые едва за меч взялись, и упыри брезгуют. Как там твои Волчата? Все ли живы?

— Живы, — кивнул Яромир, не до конца понимая, к чему клонит его невеста.

— Вот видишь? А я тебе как целительница скажу: в последнее время работы почти нет. У раненых — пара царапин. Убитых давно не было. Я слыхала, Лютогор кичился тем, что не воюет с детьми да стариками. Значит, мы для него как дети малые.

— Хочешь сказать, даже у Лютогора есть понятия о чести? — рассмеялся Яромир. — Не, глупости всё это.

— Тогда объясни: почему он, наступая, не убивает? Дома порой сжигает, но людей не трогает?

— Не знаю…

В неожиданное благородство врага верилось с трудом. Может, Лютогор задумал какую-то хитрость? Но какую? Яромир терялся в догадках. Не хотелось признавать, но Огнеслава была права. Именно об этом он докладывал сегодня царю Радосвету. Отступить — отступили, потому что силы оказались неравны. Слишком много новых упырей у Нави. Но потерь нет. Никого не покусали, не порубали мечом. Ну и загадка!

Огнеслава крепко сжала его ладонь.

— Побереги себя, пожалуйста, Мир. Ты-то сам уже не желторотый птенец, а умелый воин, как и твоя сестра. Воевода да главная чародейка… Не выбрал бы вас Лютогор своей следующей целью…

— Это ты мне за чужими спинами предлагаешь прятаться, что ли?!

Рассердившись, Яромир выдернул руку.

Огнеслава посмотрела на него долгим взглядом. Глаза были полны тревоги, но девушка нашла в себе силы с ней справиться.

— Нет. Конечно, нет. Забудь.

— Опять обиделась?

— Просто не учу воеводу воевать.

Яромир улыбнулся, взял её за подбородок и поцеловал. Внизу под мостом бурлила молочная вода, и кровь так же весело бурлила в жилах, а объятия были жарче, чем пламя костра.

— Давай не будем о войне? — попросил он.

И Огнеслава согласилась. Похоже, невеста оказалась не такой уж норовистой, и договариваться с ней становилось всё легче.

Эту ночь в Светелграде они провели вместе, позабыв о невзгодах. Шептали друг другу на ухо глупые слова, смеялись, мечтали о будущем и отчаянно дарили друг другу любовь и тепло, не допуская даже мысли, что каждая ночь может стать последней.

В ставку возвращались вдвоём верхом на Вьюжке. Огнеслава всю дорогу молчала, прижимая к груди мешок с травами, собранными в царском зимнем саду. Яромир даже заволновался:

— Ты не рада, что мы…

— Нет-нет! — Обернувшись, невеста подарила ему ласковый взгляд. — Просто понимаешь… сказка кончилась.

— Всё будет хорошо, вот увидишь. — Он коснулся губами её виска.

Но, увы, судьба рассудила иначе.

Следующим утром, зайдя в целительскую палатку, Яромир не нашёл Огнеславу. Подумал: может, к колодцу пошла? Но тут его взгляд наткнулся на лежащее на столе письмо. Сердце ёкнуло, и запах беды заполнил помещения, перебивая ядрёный аромат травяных зелий. Он надломил сургучную печать и вчитался в прыгающие строчки.

«Мир, прости. Я знаю, что должна была сказать это лично, но, если бы я так сделала, ты бы меня ни за что не отпустил, поэтому я ухожу тайком. Уже давно я не могу ни есть, ни пить — только и думаю о том, о чём мы говорили на мосту.

С белым флагом я отправляюсь в навий стан как переговорщица. Помнишь, в Диви есть пословица: все войны начинают мужчины, а заканчивают женщины? Я хочу стать той женщиной, которая закончит войну. Если Лютогор — честный человек (а сердце подсказывает мне, что дело обстоит именно так), мы обязательно встретимся. И тогда, надеюсь, ты простишь моё самовольство. Особенно если я принесу хорошие новости.

Люблю тебя.

Твоя Огнеслава».

Что было потом, Яромир помнил плохо. Он рычал, как раненый зверь. Кажется, даже плакал и рвал в клочки злополучное письмо. Потом кликнул:

— Вьюжка! Друг мой, выручай. Догони эту дурёху и верни её в лагерь.

Симаргл поставил лапы ему на плечи, словно пытаясь обнять, и лизал лицо, пока Яромир не пришёл в себя и не принялся отмахиваться.

— Всё, хватит, хватит. Со мной всё в порядке. Но ты лети. И постарайся обернуться до темноты. Я пока успокою целителей, скажу, чтобы не искали Огнеславу.

«Ты не хочешь, чтобы другие знали, что она ушла?» — Вьюжка озадаченно склонил голову набок.

— Да. Дивьи хоть и сражаются заодно, но есть немало таких, кто скажет: к врагу переметнулась. Навья кровь позвала.

— А ты так не думаешь?

— Что? Нет, конечно!

— Хорошо. Тогда я лечу!

— Удачи, родной! — Яромир обнял его на прощание.

* * *

Этот проклятый день тянулся, как год. С неба сыпался гаденький мелкий снежок, в воздухе пахло чем-то кислым. Наверное, северяне опять прислали обоз с квашеной капустой…

Яромир не мог сосредоточиться. Даже пропустил мимо ушей доклады своих сотников, пришлось просить повторить.

— На тебе лица нет, воевода, — сказал ему Неждан, с недавних пор старший над Волчатами. — Дурные вести?

Соврать Яромир не мог, поэтому отмахнулся:

— Тебя не касается!

Обидел парня почём зря. Но сейчас ему было не до любезностей.

Вьюжка вернулся глубокой ночью. Один. И прямо с порога проскулил:

«Не нашёл… Прости, Яр! Даже меня можно сбить со следа».

— Но как же так?! — Яромир схватился за голову, взлохматил волосы. — Может, ты что-нибудь видел? Должна же быть зацепка…

— Думаю, она успела дойти до вражьего лагеря.

— Значит, добилась, чего хотела. — Яромир сжал кулаки. — Мы найдём её, Вьюжка. Клянусь! Я этого так не оставлю!

Глава двадцать шестая Избежать смерти

— Княжич, беда!

Пожалуй, Лис ещё никогда не видел Энхэ таким взволнованным. Вот стоило только оставить нового советника за главного в основном лагере, а самому с отрядом лучших бойцов отправиться на север к истокам Молочной реки, чтобы встретиться с Ласточками, — и на тебе, прискакал. Конь в мыле, сам растрёпанный, глаза навыкате.

— Свитки с указами рассыпались, завалили твой шатёр и тебе стало негде жить?

В любой непонятной ситуации Лис первым делом начинал ёрничать. Так было проще справляться с неприятностями. Но Энхэ к этой особенности характера господина ещё не привык, поэтому поджал губы — обиделся.

— Мы можем поговорить в другом месте? — Он стрельнул глазами в сторону Саны.

Та вмиг сплела руки на груди и настороженно глянула на Лиса. Ещё только этого не хватало! Теперь Сана подумает, что ей недостаточно доверяют, а это гордая воительница вполне может счесть оскорблением.

А всё так хорошо начиналось!

Снежок был хрусткий, небо — синее, солнце играло на навершиях знамён. Когда Лис подъехал к ставке, то увидел над юртами не только стяг с серебряной ласточкой на синем поле, но и черноту собственного знамени без герба. Кощеевых змей он повелел убрать, а своего знака так и не придумал. Поместить на герб лисицу казалось слишком уж банальным, других идей не было, а потом стало вообще не до того.

Сана встретила его как друга, они обнялись — и беспокойство оставило Лиса. Всю дорогу он боялся, что между ними возникнет неловкость из-за былой страсти, что однажды вспыхнула и прогорела быстрее, чем еловая шишка в камине, зато подарила такое нужное в тот миг тепло. Когда же оказалось, что никакой неловкости нет, княжич воспрянул духом и предложил гениальный план:

— Ты мне нужна, Сана. Ты и твои Сойки.

— Трудности с наступлением? — догадалась воительница. И откуда только узнала? Так-то навье войско продвигалось в глубь дивьих земель, просто медленнее, чем того хотел Лис. А про его ссору со Смертью не ведала ни одна живая душа…

— Просто хочу закончить войну поскорее.

— Все хотят.

— И это говорит наёмница? — усмехнулся Лис. — Разве не за войну вам платят?

— Для Ласточек дело всегда найдётся. Чего ты от нас хочешь, княжич?

— Я дам тебе ещё добрых воинов, чтобы вы подошли к Светелграду с севера, а на себя возьму восточное и южное направление. Загоним дивьих в их нору. Твоей главной задачей будет не пропускать обозы из Полуночного края.

— Значит, осада? — Сана потянулась, чтобы размять плечи.

— Именно. Что скажешь?

— Давно пора. Признаюсь: мы уже распотрошили парочку караванов.

— Я в тебе не сомневался. — Лис, конечно, обратил внимание на её новый серый плащ с витиеватой вышивкой по краю и волчьим воротником. Такие делали только полуночные мастерицы.

Они ударили по рукам. Потом провели пару отличных дней, попивая мёд и тыча пальцами в карту. А сегодня Сана решила устроить смотр воинов, которых Лис привёл с собой. Только-только кинули жребий, кто будет сражаться с девицами из Ласточек, и тут на тебе — Энхэ явился не запылился.

— Говори, мне нечего скрывать от нашей союзницы. — В душе Лис сопротивлялся этому решению. Конечно, им нужно было отойти! Вот только не орать об этом на весь лагерь. Что стоило советнику приехать под каким-нибудь благовидным предлогом, поулыбаться хозяйкам становища, а потом шепнуть на ушко про беду? И как он столько лет у дивьих протянул, если до такой простой вещи не додумался? Эх… Вот Май точно не оплошал бы!

Энхэ понизил голос, чтобы новость не услышал никто, кроме них троих:

— Доброгнева вернулась.

— Что?! — Тут Лису стало не до шуток. Он и сам побелел как мел.

— Княжна всё это время собирала силы…

— Не томи! Что она натворила?

— Пришла в основной лагерь и увела с собой людей. — Энхэ теребил перчатки.

— Что, всех?

— Ну, не всех. Многие же вон с тобой отправились. Отряды, что на юг пошли, тоже с нами. Ну и ещё те, кто на охоту отправился, не попались. — Советник глотнул из фляги, переводя дух, а потом, понизив голос, добавил: — Ещё несколько десятков мы бездыханными нашли. Боюсь, это те, кто остался тебе верен…

«Скорее, те, кто не смог меня предать из-за заклятия», — подумал Лис, но вслух спросил совсем другое:

— А упыри со злыднями что? Их же просто так не очаруешь, они меня хозяином считают. Или?… — Он лихорадочно подсчитывал в уме, насколько поредела его армия.

— Злыдни переметнулись почти сразу… — вздохнул Энхэ. — Они же глупые, что с них взять? А упыри — те похитрее будут. Стали судить да рядить, промеж собой подрались. Главный их — тот, что Демьяном зовётся, — предлагал под твоей рукой остаться. Да нашёлся какой-то ушлый тип, стал перечить. В общем, загрызли его.

— Ушлого типа? — понадеялся княжич.

— Да нет же, Демьяна. И упыри ушли с Доброгневой — по праву сильного, так сказать.

— Ну и пёс с ними! — махнул рукой Лис. — Всё равно от них толку не было.

Печальная участь Второго его отнюдь не расстроила. За что боролся, на то и напоролся. Сам пришёл к власти, сожрав старшего, вот и его теперь так же сместили.

В остальном же ситуация была неприятная, если не сказать плачевная. Видимо, его лицо так исказилось от гнева и досады, что Энхэ испугался.

— Прости, княжич, за дурные вести! — Он втянул голову в плечи.

А Лиса вдруг перекосило ещё больше:

— Скажи, а как ты сам не попал под очарование моей сестры? Всё видел, всё знаешь, вон даже про упыриные распри подробно рассказал — значит, совсем рядом был. И стоишь теперь тут хоть помятый, но невредимый. Уж не заливаешь ли ты, часом?

— Н-никак нет. Я не в лагере был, а с охотниками. Возвращаясь, мы увидели следы. Ну я и решил перебдеть. Достал навье зеркало, настроился — так всё и открылось.

Объяснение выглядело правдоподобным. Но проверить всё же стоило.

— Молодец, хвалю за смекалку! — Лис протянул ему руку, а когда Энхэ осторожно пожал его ладонь, пробормотал заклинание. — Значит, навье зеркало, говоришь? — Под таким взглядом обычно даже упыри пятились, но Энхэ выстоял.

— Да.

— И Доброгневу живьём ты не видел?

— Нет.

— Тогда последний вопрос: кому ты верен?

— Тебе, княжич. Был и всегда буду.

Если бы Энхэ солгал, боль не заставила бы себя ждать. Но он остался понуро стоять, только застегнул куртку и пригладил выбившиеся из-под шапки волосы.

— Ладно. Тогда говори: что делать будем, советник?

Этими словами Лис чуть было не добил Энхэ, но тут вмешалась Сана:

— Давайте продолжим турнир? Дурные вести — не повод лишать людей возможности удаль показать да потешиться. Посмотрим, кто на что способен.

Энхэ глянул на неё с восхищением и слегка наклонил голову, благодаря за дарованную отсрочку.

Княжич спорить не стал. Ему тоже нужно было отвлечься, чтобы не поддаться панике. А вечером, после ужина и пары кружек горячего хмельного мёда, проще будет переварить услышанное.

* * *

Вечерние планы пошли насмарку. Энхэ за ужином так напился, что Лису оставалось только поморщиться и отправить советника спать. Вот же набрался дурных привычек у дивьих!

Обсуждать же сложившуюся ситуацию с Саной княжич не захотел сам. Во-первых, какое её дело? Она наёмница, и только. Во-вторых, ему не хотелось ударить лицом в грязь перед воительницей, а значит, следовало и дальше сохранять хорошую мину при плохой игре. Так Лис оказался в шатре наедине со своими мрачными мыслями.

Будь проклята сестрица! Спутала все карты и небось радуется. А то, что Навь проиграет войну, ей наверняка безразлично. Не она ведь её начала. Договорится с Дивью на правах новой правительницы. Может, уступит им опять Серебряный лес и парочку изумрудных шахт… А при хорошем стечении обстоятельств и того не даст — просто заключит мир.

Лис уронил голову на руки, взлохматил волосы. Ну же, где гениальные идеи, когда они так нужны? Он должен выкрутиться, всегда ведь выкручивался…

Но в прошлом у него не было столько могущественных врагов сразу, зато были друзья, которых сейчас не осталось. Энхэ — не в счёт, его и другом не назовёшь. Лис почти не сомневался, что внезапное появление Доброгневы именно сейчас — тоже дело рук Марены. Сестрица, конечно, думает, что сама всё подготовила, дождалась нужного часа и ударила в спину — всегда так делала. Её стараниями Лис ещё с детства научился ходить по замку с оглядкой. А за столько лет отвык, расслабился — и на тебе, получил удар, откуда не ждали…

Его соглядатаи постоянно появлялись в окрестностях Мшистого замка и раз за разом повторяли: всё спокойно. Доброгнева не рвётся за стены, занимается магическими исследованиями, путей к власти не ищет. Но кто теперь поручится, что они не попали под её очарование и не передавали то, что сестра хотела бы внушить Лису?

Плакать об упущенном моменте было поздно, хотя, признаться, очень хотелось. Лис с трудом проглотил слёзы. Ведь Марена наверняка наблюдает за ним, желая увидеть его отчаявшимся, разбитым, зовущим на помощь. О, она действительно могла бы помочь. Взамен на повиновение. Могла бы избавить Лиса от обуревавших его чувств — всего один поцелуй, и на душе снова хорошо и спокойно.

Стоило признать: его загнали в угол. Но что делает попавшая в капкан лисица? Не ждёт охотника, а отгрызает себе лапу. Лис пока грыз только ногти — до боли. Однако сердце всё равно болело сильнее.

Не сумев упорядочить мысли, он начал рассуждать вслух:

— Итак, что мы имеем? От войска осталась в лучшем случае половина. Можно наделать упырей, но они глупы и ненадёжны. К тому же на месте Доброгневы я первым делом отправился бы куда? В Волколачий Клык, конечно. Значит, возвращаться туда нельзя. Дивь пока не знает о случившемся. Это ненадолго, но небольшая фора есть. Две-три седмицы, не больше. Смогу ли я за это время захватить Светелград?

— Не сможешь, — усмехнулась темнота.

А вот и Смерть, легка на помине. В шатре вдруг стало невыносимо душно, пришлось даже расстегнуть ворот.

— Я тебя не спрашивал! — Лис в сердцах швырнул чашку туда, откуда слышался голос. Та разлетелась в осколки. Да и пёс с ней…

— Нехорошо суженую встречаешь. Без любви, без радости. Нет бы заключить в объятия, поцеловать в уста сахарные. Твоя беда, по мне, так и не беда вовсе. Я расскажу, как её избыть, только попроси.

Лис знал: Марене достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы невзгоды превратились в дым. Её сладкий голос сулил победу над врагами. Всеми, кроме одного. Пожалуй, самого страшного.

— Зачем ты это делаешь? Тебе так нравится меня мучить?

Лису казалось, что, если он сожмёт зубы ещё немного сильней, они начнут крошиться.

— Почему «мучить», дорогой? Наоборот. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы.

— Нельзя стать счастливым по принуждению.

В голосе Смерти прорезался металл:

— Глупости. Ты просто не понимаешь, что я предлагаю. Все твои мечты исполнятся.

— А что, если я хочу свободы? Даруешь мне её?

Темнота молчала. Лис даже подумал, что Марена ушла, но спустя некоторое время она всё-таки прошипела:

— Нет, дружок, так не пойдёт. Уговор есть уговор.

— Я так и думал, — вяло отмахнулся он в пустоту.

— Разве не этого ты хотел, когда давал обеты? — Теперь её голос звучал удивлённо. — Вечная жизнь. Власть. Богатство. Чары. Покорный Светелград. Вымаливающая прощение сестра. Верная возлюбленная рядом. Поверь, нет никого в этом мире вернее меня. Кто угодно может предать, но Смерть — никогда.

— Ты же знаешь: я хотел только спасти мать.

— И спасёшь. Мы вместе сделаем это. Уже очень скоро вы сможете обняться и забыть прошлое, как страшный сон.

Искушение было велико. Но дикая лисица не должна сдаваться на милость охотника. Потому что итог один — стать красивым воротником на чьей-нибудь шубе…

Лис рассмеялся, некрасиво растянув искусанные в кровь губы. Пожалуй, в этот момент он был как никогда близок к помешательству. Потому что идея, которая его осенила, могла прийти в голову только сумасшедшему.

— Что означает этот смех? — Смерть уже не скрывала недовольства.

— То же, что и раньше. Ты меня не получишь!

— Хм… и что же ты будешь делать?

— Увидишь! — стукнул княжич кулаком по столу, давая понять, что разговор окончен.

Сильный порыв ветра взметнул полог шатра, впустив внутрь глоток свежего воздуха, и духота ушла — вместе со Смертью. Хотя вернее было бы сказать, что Марена затаилась до поры, но и на том спасибо.

Первым делом Лис слепил птичку-весточку, нашептал послание и отправил. Потом, ёрзая, как на иголках, дождался рассвета и помчался будить Энхэ. Игра начиналась. И в этот раз ставки были очень высоки.

— Эй, вставай, лежебока!

Он ворвался в гостевую юрту с ноги. Готов был даже применить силу, если понадобится, но не пришлось. Советник уже продрал глаза и в этот самый момент как раз пытался осушить до дна графин с водой, который для него предусмотрительно оставили с вечера. Заслышав Лиса, он поперхнулся и закашлялся.

— Ох, княжич, прости за вчерашнее. Ну и забористое пойло у этих Ласточек! А казалось бы — девицы…

— Мне не нужны оправдания. Одевайся, живо! Через час выступаем.

— Как? С кем? Куда? — В глазах Энхэ появилась надежда, и Лис поспешил подкрепить это чувство:

— Как это «куда»? На Светелград, конечно. Мне понадобится дюжина самых опытных бойцов. От прочих же всё нужно сохранить в тайне.

— Ого! То есть я хотел сказать: так точно! А что делать-то будем? В смысле… мы же не захватим дивью столицу с такими силами.

— Зато, возможно, захватим Дивьего царя. Появились сведения, что он будет в определённом месте в условленное время. — Лис врал так вдохновенно, что почти сам себе поверил. — Нас там не ждут, но мы там будем. Если повезёт, сегодня война закончится.

От таких вестей Энхэ аж за сердце схватился. Лис даже испугался: а ну как советника хватит удар? Но тот справился с потрясением, только выдохнул:

— Дай-то боги… Слышь, княжич, а Сане-то что сказать?

— Ничего. В этом деле мне Сойки не нужны. Пускай думают, что мы отправились на охоту. И вот ещё что: ты с нами тоже не поедешь. Дивьи могут тебя узнать. Но дам тебе другое задание — не менее важное.

Лицо Энхэ сперва вытянулось от разочарования, но он тут же собрался и кивнул:

— Рад стараться. А что за задание?

«Ох, зря ты в советники полез, — подумал Лис. — Вояка-соглядатай из тебя хороший, а для остального умишка надобно побольше». Впрочем, сейчас это было только на руку.

— Вот, возьми. — Он протянул Энхэ мешочек с камнями из ожерелья Доброгневы. — Храни как зеницу ока. И если так случится, что я не вернусь, зарой их в Серебряном лесу. Место никому не показывай. Опосля же меняй внешность, имя, бери моего Шторм-коня и утекай куда глаза глядят. В Полуночный край, например. Коня потом можешь отпустить на все четыре стороны. Главное, чтобы духу твоего ни в Нави, ни в Диви не было. Уж что-что, а заметать следы ты умеешь.

— Но надеюсь, что не придётся. — Энхэ взял мешок и спрятал за пазуху.

А спустя всего три четверти часа Лис с дюжиной воинов уже выдвинулся в сторону Светелграда.

День был погожим — ни облачка. Жаль, птицы не пели, но Лис сам принялся насвистывать, а потом даже затянул песенку — не колдовскую, а самую обычную.

Воины удивлённо переглядывались: вроде же секретная вылазка? Как можно быть таким беспечным? Но перечить княжичу никто не посмел.

Некоторое время они, не таясь, ехали по тракту, но потом свернули. Лис направлялся к краю Услада-поля — того самого, где возле Медового озера были заморожены царь Ратибор и его приспешники. Правда, в этот раз Лис не собирался забираться так глубоко.

Они ехали весь день, а на ночь остановились на краю небольшого леса. Воинам позволено было жечь костры, жарить на углях мясо, не опасаясь, что дивьи заметят дым. Соратники наконец-то расслабились, решив, что их скрывают чары княжича, и Лис не стал их разубеждать. Он старался сполна насладиться этим вечером: неспешными беседами и взрывами смеха, яркими искрами, взлетающими в вышину, шумом еловых лап и звёздами над головой.

Потому что на рассвете его ждала особенная встреча. Можно даже сказать, судьбоносная.

* * *

Всё вышло, как и Лис и задумывал. Когда маленький отряд приблизился к условленному месту, у кривой раздвоенной берёзы их уже поджидал другой такой же отряд во главе с Северницей.

— Надо же, явился, не обманул, — удивлённо сказала она вместо приветствия.

— Я тоже рад встрече, красавица, — усмехнулся Лис, спешиваясь. — И ещё больше рад, что ты приняла моё приглашение.

— Не приглашение, а вызов, — поправила его воительница, также спрыгнув с коня.

— Ах, в нашем случае это всё одно что свидание! — Он улыбался так лучезарно, что мог бы посостязаться со встающим солнцем.

И Северница не удержалась, улыбнулась ему в ответ.

— Ещё никто из воздыхателей не отправлял мне птичку-весточку с ритуальной фразой вызова на божий суд.

— Всё когда-то случается впервые.

Северница нахмурилась:

— Надеюсь, это не какая-то ловушка и ты сможешь повторить свои слова прилюдно.

— Более того, я нарочно взял сюда навьих воинов и предложил тебе привести свой отряд, дабы все они могли стать порукой, что поединок был честным. И каким бы ни был исход, даю слово, что мои люди не станут нападать на твоих. Но от тебя жду ответной любезности.

Он вышел вперёд.

— Я тоже даю слово. — Воительница подошла к нему почти вплотную, их взгляды встретились, и никто не отвёл глаз. — Но, если ты своё нарушишь, предупреждаю: мы будем защищаться.

— Взаимно, красавица, взаимно. — Лис прикрыл глаза и нараспев произнёс: — Крепче камня слово моё: нашу тяжбу решим вдвоём.

Северница веско и спокойно довершила ритуал:

— Крепче камня моё слово тоже: избегать поединка негоже.

И чародейский круг замкнулся, оставив их наедине. Мечи одновременно вылетели из ножен.

Лис атаковал первым, направив ледяные стрелы прямо в грудь противницы, но та легко отбила их мечом, а свободной рукой сплела заклятие-сеть, от которого пришлось уворачиваться уже княжичу.

Их бой был похож на танец — опасный и завораживающий. Сталь звенела о сталь, от заклятий искрил воздух. Северница не подпускала его близко — видать, уже была наслышана, что самые страшные чары Лис накладывает прикосновением. Умная, ловкая, сильная — ею так легко было залюбоваться и пропустить удар.

Меч Северницы чиркнул по плечу, вспарывая ткань и плоть, но в горячке битвы Лис даже не почувствовал боли. Он послал противнице воздушный поцелуй, и та вспыхнула:

— Не играй со мной! Сражайся как положено.

— Воздушные поцелуи правилами не запрещены, — хохотнул княжич. — Если тебе не нравится, поймай меня.

В него полетела ещё одна сеть, отбить которую не составило труда.

— Повторяешься, красавица. Придумай что-нибудь новенькое.

Подначивать её было так забавно, что хотелось растянуть веселье подольше. Северница была сильной воительницей и недурной чародейкой, но совсем не умела скрывать свои чувства. На её лице легко читались и гнев, и смущение, и азарт. Разумеется, она сражалась ради победы, но ей был по душе и сам процесс.

Прощупывать противника, искать его слабости, делать обманные движения — всё это доставляло ей радость. Она даже вторую сеть бросила не зря. Отвлекала, чтобы выгадать время и сплести более сильное заклинание.

— Признайся, тебе это нравится. — Лис успел поднырнуть под меч, перехватил запястье и шепнул ей это практически на ухо.

Тут же получил гардой под дых, конечно. Но оно того стоило.

— Что нравится? — Северница резко развернулась. Остриё клинка смотрело прямо Лису в горло.

— Опасность, риск, поединок со мной. Ты не веришь мне, ждёшь подвоха.

— А кто бы не ждал?

— Я тебя хоть раз обманывал?

— Не знаю.

— В твоих устах это звучит как похвала. Я уже не презренный негодяй. Значит, наши отношения налаживаются.

— Ты всё равно враг и убийца! — Северница сдула с ладони колдовской песок, намереваясь ослепить Лиса, но он выставил защиту, и ни одна песчинка не достигла цели.

— На войне как на войне. Нам обоим доводилось убивать и оплакивать убитых. Мы во многом схожи.

— Ты убил моих родителей!

— Ой, ну не начинай. По-доброму же беседовали… Во-первых, не убил, а заморозил. Во-вторых, могу разморозить обратно, если захочу. А в-третьих, моя матушка, кстати, тоже спит во льду. Видишь, сколько у нас общего?

Звон клинков был песней, сопровождающей их танец. Но, как всякая песня, должен был однажды закончиться. Из земли вытянулась хищная лоза — то самое заклинание, которое Северница так долго готовила. И Лис позволил растению обвить его ногу. Успел кинуть ещё одну ледяную стрелу, чтобы сопротивление выглядело убедительным.

— Ты тоже повторяешься, — хмыкнула воительница, глядя, как путы обвивают руки противника. Наклонившись, она подобрала его упавший меч и ахнула: — Неужто Кладенец?! А мы думали, он пропал.

— Что ж, выходит, твоя взяла. — Лис хоть и признал поражение, но голову не опустил, продолжая пристально смотреть Севернице в глаза. — Вверяю себя тебе, красавица. Теперь я твой пленник, обращайся со мной ласково.

— Как я и обещала прежде, ты получишь то, что заслужил. Пусть всё будет по справедливости. — Северница тяжело дышала и выглядела растерянной. Похоже, она не верила в свою победу. Это было хорошо. Достаточно, чтобы заронить первое зерно сомнения.

— Пусть так, — согласился Лис. — Я сдаюсь.

И чародейский круг разомкнулся — к вящему ликованию дивьих.

Глава двадцать седьмая Эхо войны

Война закончилась пять лет тому назад — для всех, но не для Яромира. Ему казалось, что Радмила привезла в Светелград пленного Кощеевича не далее как вчера. И уже на следующий день снег покрылся тёмной коркой, а по крышам забарабанила капель. Потом появились проталины, а в них — белые подснежники и синие огоньки пролесков. Из чужих краёв вернулись птицы, возле его окна прямо под стрехой свили гнездо ласточки. Он и оглянуться не успел, а они уже вывели крикливых птенцов.

Поля напитались влагой, зазеленели, а вскоре к небу потянулись и колосья. Потом в столице шумно и широко отметили праздник первого хлеба, созревшего и выпеченного после долгой зимы. На улицы вернулся утренний запах свежих булочек, люди повеселели, отстроили сгоревшие терема. Жизнь постепенно вошла в прежнюю колею, и дети, никогда не видевшие войны, уже делали первые шаги…

А Лютогор сидел в остроге и молчал. Об этом позаботились лучшие чародеи: кузнецы сковали оковы, в которых не поколдуешь, а шорники изготовили намордник — ну чисто как для дикой огнепёски. Чтобы отвечать мог, когда спрашивают, а чары петь — ни-ни.

Яромир как прознал про пленника, на следующий же день в острог отправился. Подошёл к решётке — сперва просто смотрел и дивился: неужели этот тощий взъерошенный доходяга и есть Кощеев сын, столько лет державший в страхе всю Дивь? М-да, доспехи придавали ему солидности. А сейчас что? Полотняные штаны да грязная мятая рубаха, волосы длинные, спутанные, рожа в ссадинах, под ногтями запёкшаяся бурая кровь — небось цепь свою ковырял, высвободиться хотел, хитрец.

Лютогор его тоже заметил и оглядел со скучающим видом.

— Ну, здравствуй, воевода. — Голос из-под маски звучал глухо, а всё же проникал глубоко в сердце. — Зачем пожаловал? На меня посмотреть или себя показать? Хочешь поглумиться над пленником или, может, узнать чего желаешь? Ты спрашивай — вдруг отвечу.

— Палачи с тебя спросят, — буркнул Яромир.

— Так они уже. — Лютогор показал ему вторую руку, которую до этого прятал за спиной: несколько пальцев распухли дочерна, словно побывали в тисках. — Только вопросы задают неправильные. Не могу я рассказать вам то, чего не знаю. Да и что знаю, не скажу, пока подобру не попросите.

— Было добро, да всё вышло, ни капли не осталось. Ты сам по-плохому решил: когда войной на нас пошёл, когда людей стал морозить без счёту. Не было в тебе жалости, негоже теперь от нас её требовать. Слыхал небось: кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет.

— Всякое слыхал, и это тоже, — кивнул Лютогор, потягиваясь.

— Впрочем, ты можешь облегчить свою участь. Согласишься ответить на вопросы — и будут тебе поблажки. Обещаю, сам с царём поговорю.

— Поговори-поговори. Передай, что должок за ним числится.

— Не в твоём положении о долгах напоминать! — Яромир почувствовал, как в душе закипает гнев.

Ненависть всегда была горька на вкус — хуже полыни. Он хотел бы никогда не испытывать этого чувства, сжигающего и выворачивающего нутро, оставляющего после себя безжизненную пустыню в сердце… но теперь уж поздно.

Яромир сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, после чего заговорил вновь:

— Ладно, одно дело у меня к тебе всё-таки имеется.

— Давай-давай, за спрос серебра не возьму.

Лютогор вдруг шагнул ближе к решётке, прислонился к ней лицом и усмехнулся, когда Яромир отпрянул.

— Боишься меня, воевода?

Тот вскинул подбородок:

— Ничуть! Цепная псина лает громко, да укусить не может.

— А ты подойди поближе и проверь, — хмыкнул пленник.

Нет, каков наглец! Яромир тоже шагнул вперёд, тряхнув руками заржавленную решётку.

— Через несколько седмиц после того, как мы оставили форт на Коловершьей горке, направилась к тебе девица Огнеслава. Не с войной — с миром да платком белоснежным. Гадалка мне сказала, что в шатёр твой вошла и больше её не видали. Поведай, что с ней сталось?

Лютогор наморщил лоб:

— Что-то не припомню никакой девицы. Какая она из себя?

— Красивая… — Яромир выдохнул это прежде, чем подумал, что вряд ли Лютогору это о чём-то скажет, и поспешно добавил: — Косы рыжие, глаза как лесные орехи, нос весь в веснушках. Такую однажды увидишь — век не забудешь.

Кощеевич, выслушав его, усмехнулся:

— Ой, мало ли таких рыжих-бесстыжих ко мне в шатёр захаживало, всех и не упомнишь! Может, и Огнеслава твоя среди них была. Не так хороша была, видать, коли в памяти не задержалась.

— Ты что несёшь?! — рыкнул Яромир. — Не затем она к тебе шла. Узнать хотела, за что воюешь.

— Так, может, и узнала. Я же парень добрый, сговорчивый. Коли девица-красавица подобру спрашивает, грех не ответить в полюбовной беседе. Если доберётся ваше войско до Волколачьего Клыка, зайди там на женскую половину. Глядишь, и Огнеслава твоя сыщется. Может, даже замуж за тебя пойдёт, коли вспомнит. Меня-то одного на них на всех жениться не хватит…

Тут уж Яромир и не выдержал. Размахнулся да со всей силы вдарил Кощеевичу прямо в нос. Аж кулак разбил и даже решётку погнул немного.

Лютогор отлетел до противоположной стены, врезался в неё всем телом, охнул и распластался на земляном полу. Другой от такого удара, может, шею бы себе свернул, но с этого гада что возьмёшь — бессмертный!

— Если ты и впрямь мою Огнеславу в своём замке заточил да словом колдовским в себя влюбил, знай — я тебя не пощажу. Убить не убью, но сделаю так, что ты о смерти сам молить будешь.

Кощеевич поднял голову, вытер кровь и рассмеялся, как помешанный.

— Да она небось от тебя сбежала. Прохлопал девицу-красавицу, а теперь ищешь, на кого бы вину скинуть? Нет уж, воевода, не вали с больной головы на здоровую. Ты сам виноват, что невесту не удержал!

Яромир рванул прочь, перепрыгивая через ступеньки, — только бы побыстрее оказаться наверху, где есть свежий воздух, чистое небо и светит солнце. Потому что боялся, что не справится с собой — войдёт в клетку и будет бить и бить негодяя, пока руки не устанут.

Ненависть обожгла губы знакомой горечью. Уже наверху он остановился у колодца, дрожащими руками набрал воды и жадно пил её, тщетно пытаясь очиститься от яда Лютогоровых слов. Тому, похоже, даже без колдовства удавалось больно ударить, при этом не пошевелив и пальцем.

Радосвет потом долго качал головой, но его укоры Яромир пропустил мимо ушей, потому что сам уже обругал себя всеми бранными словами, какие знал. Не нужно было вообще ходить в подземелья и слушать злые речи врага. И уж совершенно точно не стоило ему верить.

— Мы обязательно найдём её. — Царь по-дружески хлопнул его по плечу. — Обещаю.

От этих слов Яромиру сделалось совсем тошно. Будто бы нет у государя других дел — только чужую пропавшую невесту искать.

Он встал, сбросив с плеча руку друга.

— Не надо. Думаю, Лютогор хотел поддразнить меня, а Огнеславы давно уж нет в живых…

— Что за страшные слова?! — ахнул Радосвет. — Ты должен надеяться!

— Помнишь, я говорил, что был у бабки-гадалки?

— Помню, — кивнул царь. — Ты тогда посулил, что после расскажешь, что она нагадала. Когда всё обдумаешь.

Яромир налил себе дивьей бражки и махом опрокинул чашу. Но сейчас его, как назло, даже хмель не брал.

— Нечего там обдумывать, — сдавленным голосом произнёс он. — Зеркало, кости и камни дали одинаковые ответы. И бабка сказала так: «Не жди, воевода. Не вернётся твоя невеста, ибо мертва она. Пробудилась в душе навья сущность, отравила доброе сердце. Вот потому и не должно рождаться на свет полукровкам: от смешанной крови одни беды».

Радосвет вздохнул, помолчал немного и вдруг стукнул ладонью по столу.

— Гадания, бывает, ошибаются. Быть может, брешет твоя бабка?

— Это вряд ли… — Яромир уронил голову на руки. Похоже, его сердце оказалось слишком маленьким, чтобы вместить и ненависть, и надежду одновременно.

* * *

В Светелграде готовились праздновать Вершину Лета: город украсили разноцветными лентами, берёзовыми ветками и венками из барвинков, на главной площади уже сколачивали прилавки для ярмарки, на которую съехались торговцы из всех окрестных селений. А завтра, в самую короткую ночь, никто не уснёт: леса осветит пламя жарких костров, песни и пляски будут продолжаться до самого утра.

Куда ни приди, всюду только и говорили, что о грядущем царском пире, обсуждали рецепты пирогов да ночные гадания. И знатные девицы, и дворцовые служанки делились с подругами, какие цветы вплетут в свои венки, мечтали, как будут пускать их вниз по молочной воде, и сплетничали о женихах. Бабы постарше делились мудростью, как заманить в свой дом сватов да какие травы в какой час лучше собирать, чтобы те самую большую силу имели. Волчата — уже не зелёные новобранцы, а воины царской дружины — тоже не отставали. То по-доброму подтрунивали над Беляном, который прямо на солнцеворот собирался посвататься к Медунице. То ругались, какие дрова лучше подходят для праздничного костра: берёзовые али еловые? То костерили распоясавшихся ворон, которые мало того что разворошили украшения царского терема, так ещё и все двери изгадили. Бажан видел в этом дурное предзнаменование, другие же уверяли его, что гадать на вороньем помёте — глупая затея…

Яромир старался избегать праздничных хлопот, но они его всё равно настигали. Сначала кто-то из бояр прислал Радосвету гостинец — кулёк пряников-солнышек, — и нужно было проверить, нет ли тут какого подвоха. Потом прибежал Неждан и поведал, что в дворцовом пруду завелась злобная мавка. Как бы кого не притопила в честь праздничка…

В конце концов Яромир не выдержал: оставил Неждана разбираться с мавкой, а сам сбежал туда, где потише. Ноги вынесли его к Молочной реке — на тот самый горбатый мостик, где они когда-то сидели с Огнеславой. Обычно там было безлюдно, но сегодня и тут не повезло. На мосту стояла девица. Ба! Да это же Радмила.

Яромир окликнул сестру прежде, чем вспомнил, что они вообще-то в ссоре. Он ускорил шаг, на всякий случай решив обойтись без объятий. Но с тайной надеждой подумал: а вдруг сегодня получится помириться? День-то весьма подходящий. Тем более что Радмила улыбнулась ему как ни в чём не бывало.

— Давненько не виделись, братец.

— Вот именно, что давненько. — Он всё-таки не сумел сдержать упрёка. — Пару раз справлялся о тебе, а ты всё в подземелье да в подземелье. Этак скоро забудешь, как белый свет выглядит. Вон какая бледная стала.

— Я выполняю царёв приказ, — насупилась Радмила.

— Знаю-знаю…

Этот приказ и стал причиной их ссоры. Ну и, конечно, проклятый Кощеевич!

Уж и пытали его, и голодом морили, а этот гад словно воды в рот набрал. Так и не признался, как ледяные статуи расколдовать. Сказал только: «Вот помру, тогда расколдуются». А как он помрёт, ежели он бессмертный? Про венец, что в царской сокровищнице хранится, — ни гугу. Из чего да как навьи зеркала делаются, тоже не ответил. А когда даже у самых рьяных дознавателей опустились руки, Радмила вдруг предложила: мол, дай я попробую.

Яромир был против, но Радосвет встал на её сторону:

— Что ж это ты, милый друг, сестру свою ни в грош не ставишь? На войне она была лучшей из нас, и, коли желает послужить народу своему и в мирное время, честь ей да хвала. В колдовстве она поболе нас с тобой вместе взятых разумеет, а Лютогор тоже колдун, каких поискать. Не сладили мы с ним ни по-хорошему, ни по-плохому. Так пускай она попробует потолковать по-своему, по-чародейски…

И Яромиру оставалось только смириться. Но за спиной у царя они с сестрой всё же поцапались, наговорили друг другу обидных слов и с тех пор виделись нечасто, хотя, казалось бы, в одном дворце жили.

Он потерял счёт времени: сколько уже Радмила пытается вывести Лютогора на чистую воду? Три-четыре луны? А может, уже и полгода минуло?

— Ну, и как дела? Скоро ли твой подопечный говорить начнёт? — Как Яромир ни старался, а слова едко цедились сквозь зубы, и Радмила помрачнела, припомнив обиду:

— Тебе же было неинтересно. Сам сказал: Радосвету, мол, докладывай, а я об этом навьем негодяе слышать ничего не хочу.

— Так я не о нём спрашиваю, а о твоих успехах. — Яромир вцепился в перила моста. Подобные разговоры давались ему непросто. Вот так однажды наговоришь сгоряча, потом расхлёбывай.

— Ты знаешь, ради чего я всё это делаю. — Радмила словно не слышала его. — Может быть, ты смирился с тем, что больше не увидишь мать и отца, но я — нет. Я не упрекаю: времени прошло много, и ты был ещё мал, когда это случилось. Может, и не помнишь их вовсе. Но я-то помню!

От этих слов Яромира бросило в жар:

— Как ты можешь такое говорить?! Конечно, я помню и мать, и отца. Если они вернутся, я буду счастлив. Но ты права, времени прошло много. Мы выросли и научились жить своим умом. И мой опыт подсказывает: то, что ты делаешь, опасно. Я не хочу потерять ещё и тебя, понимаешь?

— Ох, Мир… — Её глаза заблестели. — Ты мне раньше такого не говорил.

— Потому что дурак был, — буркнул Яромир. — Ты да Радосвет — вот вся моя семья, не считая Вьюжки, но он не человек. Никого ближе вас у меня нет. Может, пускай пленником другие занимаются?

— Нет, я хочу сама. У меня почти получилось!

— Что именно?

— Разговорить его. Я победила Лютогора и привезла в Светелград связанным. Значит, и всё дальнейшее — моё дело. — Радмила сжала губы в тонкую линию. Ну всё, упёрлась. Теперь хоть кол на голове теши — не переспоришь.

— Я твой брат, значит, это и моё дело тоже. Я лишь хочу тебя защитить.

— А я уже большая девочка и не нуждаюсь в твоей защите!

Яромир закатил глаза. Боги, как же с ней сложно… Но во многом они схожи, и ещё неизвестно, кто упрямее. Он взял Радмилу за плечи и развернул к себе:

— Послушай, ты уже победила. Благодаря тебе в Дивьем царстве наступил мир, а ты всё воюешь. Не пора ли уже отпустить прошлое?

— Ой, кто бы говорил! А сам шестой год сидит бирюк бирюком. Ещё и от праздника бегает. Думаешь, я не знаю? Ну-ка, признавайся: пойдёшь завтра через костёр прыгать?

— Нет. Я занят.

— Ну чем ты занят, Мир? Все уже веселятся, никто не работает.

— Вот именно. А дворец кто охранять будет? Мы с Вьюжкой за порядком проследим, чтобы ничего не случилось. — Яромир понимал, что оправдывается, и это ему совсем не нравилось.

Сестра же подлила масла в огонь:

— Мне очень жаль, что ты потерял на войне невесту. Но нужно жить дальше.

Знала бы она, сколько раз он повторял это сам себе.

— Я и живу. Как умею, — развёл он руками. — Знаю, что Огнеславы больше нет. Смирился. Но прыгать через костёр с другими девицами пока выше моих сил, прости.

Радмила осторожно коснулась его щеки ладонью:

— Ох, Мир…

— Только не надо меня жалеть. Все раны в свой срок затягиваются. Война оставляет шрамы, но мы с тобой — воины, нас этим не испугать. — Яромир улыбнулся, и даже не через силу. Это был непростой и болезненный разговор, но они хотя бы разговаривали.

— Нам обоим надо научиться жить в мире. — Радмила прислонилась лбом к его лбу. — Пора вернуться с войны.

Они всё-таки обнялись. Значит, помирились? У Яромира словно камень с души свалился.

— Ты права. Знаешь, однажды Радосвет рассказал мне легенду про птицу, из-за которой все войны начинаются. Мол, её пробуждает к жизни ненависть, а победить может только любовь. Наверное, пока в наших сердцах слишком много ненависти, мы так и будем продолжать сражаться со своим прошлым.

— Хотела бы я перестать ненавидеть… — Радмила отстранилась и вдруг щёлкнула Яромира по носу.

— Эй, за что? — Он аж подпрыгнул от неожиданности.

— За мрачный вид. Ты только посмотри, какая вокруг красота. Леса зеленеют, птицы поют, пчёлы жужжат, река под мостом течёт — и это всё наше, родное. Никто у нас этого не отнимет. Пойдём завтра на праздник вместе? И Радосвета возьмём — ему тоже не повредит развлечься, а то скоро заплесневеет в своём дворце. Я сплету нам венки, как в детстве. Будем пить, петь и веселиться до зари. А когда взойдёт солнце, начнётся новая жизнь. Если мы хотим себе лучшей судьбы, колдовская ночь — самое время для прощания с прошлым. Это я тебе как главная чародейка говорю!

Её голос звучал так заразительно, а вокруг и впрямь было так хорошо, что Яромир думал совсем недолго.

— Ладно, уговорила, — протянул он руку сестре. — Пойдём!

Глава двадцать восьмая Птичка в клетке

Чутьё Лиса не подвело: он снова успел проснуться за миг до беды и вскочить с ногами на деревянный ящик, служивший ему постелью. На полу темницы копошились змейки-кощейки. Чёрно-зелёные, самые ядовитые. Он переместил жизненную силу в оковы на руках и показал змейкам кукиш:

— Что, съели, гады ползучие?

Но сердце не унималось, колотилось как бешеное. А вдруг вверх полезут? Чем их тогда сбрасывать? Не босыми же ногами? Может, цепью, как скорпионов на той седмице?

Такие подарочки ему присылала Доброгнева — верная продолжательница Кощеевых традиций. Лису не давало покоя, что сестра воцарилась в Нави. Но ничего, придёт время, и они поквитаются. Несмотря на скорпионов и змей, а также твёрдое, едва присыпанное соломой, ложе и скудную пищу, сейчас ему было безопаснее в дивьей темнице, чем на воле.

К его счастью, царь Радосвет с Доброгневой знаться не пожелал — видно, запомнил их первую встречу в Волколачьем Клыке. Тогда она чуть не прибила Лиса, который нёс за плечами в плетёном коробе глупого маленького волчонка, случайно попавшего в Навь. Сколько воды утекло с тех пор…

Змейки-кощейки потянули треугольные головы вверх, и Лис затопал ногами — может, не полезут, испугаются? Но пока, кажется, он боялся их больше, чем они его.

И в такие моменты Смерть всегда была рядом.

— Здравствуй, суженый. Опять по твою душу приползли? Ай-яй-яй. Не надумал ещё освободиться? Одно твоё слово — оковы разомкнутся, решётки рассыплются.

— Я уже сто раз говорил: нет!

— Ну мало ли, вдруг передумал?

— А Доброгневу тоже ты надоумила подсылать мне всякую пакость? — Лис угрожающе зазвенел цепью, и ползучие твари отпрянули. Ага, и на вас управа найдётся!

— Что? Нет. Она и сама прекрасно справляется. — Марена присела на край ящика и почесала лобик одной из змеек. — Ути, моя хорошая…

Лиса аж передёрнуло.

— Зачем явилась?

— На тебя посмотреть. Соскучилась. Давненько не виделись. У тебя, вижу, уже и волосы отросли. Тебе так намного лучше.

— Непременно скажу об этом дивьим, когда они в следующий раз решат меня обкорнать.

— Не злись, дорогой. Нельзя сейчас злиться. Дни стоят особенные — солнцеворот как-никак. В это время судьбы так быстро плетутся, что даже я не знаю, кого забирать, а кто ещё поживёт. Вот и пришла на всякий случай: за тобой последить да проводить, ежели вдруг помрёшь.

— Я бессмертный! — Лис беспрестанно звенел цепью, только бы не слышать шипения змей. Во рту у него пересохло, а кувшин с водой, как назло, остался стоять в другом углу камеры — на ящике поменьше.

— Самому не надоело повторять одно и то же? — Марена запрокинула голову, словно собираясь засмеяться, но передумала. Её взгляд стал серьёзным, цепким — от такого мороз бежал по жилам. — Пора было уже понять, что бессмертия не существует. Это просто отсрочка. Так какая разница: сейчас или потом?

— Вообще-то очень большая!

— Я это вот к чему: если ты не хочешь освободиться, чтобы бороться дальше, может, настало время прекратить страдания? Только скажи, и мы твою ниточку Чикчик.

— А может, мне нравится страдать. — Лис уже привык перечить Марене во всём.

Конечно, плачевное положение было ему не по нутру. Но он подбадривал себя, что это не навеки. Он обязательно выберется — без помощи Смерти. Сам.

Марена скривилась, глаза полыхнули синим огнём, но тут же потухли. Ага, значит, злится. Лис усмехнулся.

— Чего смеёшься?! — тут же вскинулась она.

— Да вот подумал, почему в народе говорят «дёргать смерть за усы»? У тебя ведь нет усов.

— Дуралей! — фыркнула Марена. — Коли зубоскалишь, значит, на самом деле почти в отчаянии. Напомню тебе другую поговорку: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. И это всегда оказываюсь я. Загляну к тебе попозже.

— Уже уходишь? Даже водички не попьёшь?

Последняя шпилька осталась без ответа. Наверное, Марена её уже не услышала.

Уф, спровадил. Одной проблемой меньше. Как бы теперь ещё разобраться со змеями?

Помощь пришла нежданно-негаданно. Сверху из маленького зарешеченного окна, сквозь которое было видно лишь кусочек неба, послышалось карканье, и в темницу протиснулись три вороны. Лис и ахнуть не успел, как они уже налетели на змеек. Острые когти и мощные клювы сделали своё дело — ни одна гадина не уползла.

— Вот это да! — Он вытер вспотевший лоб. — Спасибо, пернатые. Вы вещуньи или как?

Одна из ворон повернулась боком, и Лис чуть не брякнулся с ящика. Белое перо!

— Май! — крикнул он.

Ноль реакции.

— Вертопляс?

Опять ничего. Ворон больше интересовала солома, в которой при желании можно было отыскать несколько колосков.

Лис обессиленно сполз спиной по стене и сел, поджав ноги.

— Слушай, я знаю, кто ты. Даже если ты сам ничего не помнишь, просто поверь мне. Мы давние друзья. Я бы даже сказал — лучшие. Ты не представляешь, как мне тебя не хватает. Но я рад, что ты меня нашёл. Даже если ты стал самой обычной птицей, по крайней мере, ты не один. Вон какая у тебя компания. Кстати, откуда вы узнали, что я в беде? Другие птички рассказали?

Даже будучи в тюрьме, Лис по старой привычке подкармливал птиц. Делился с ними крохами скудного пропитания, размачивал корки. Однажды к нему прилетала зорёвка и даже пела, сидя на окне. Для неё Лис ловил мушек и припасал на будущее. Может, она и воронам поведала о его судьбе?

— Послушай, Май, ты прилетай ещё, ладно? Я добуду вкусненького. Главное, дивьим на глаза не попадайся. И в Навь лучше не летай, там теперь Доброгнева всем заправляет. Помнишь её? Хорошо, что не помнишь. Я бы и сам рад забыть, да не могу…

Ворона слушала его, склонив голову набок. Две её товарки улетели по каким-то своим птичьим делам, а эта — осталась. А когда Лис замолчал, закаркала в ответ.

— Увы, я не понимаю, что ты говоришь, друг мой. Придётся выучить вороний язык. Шучу, конечно. Может, и есть такие заклятия, но я тут колдовать не способен, — кивнул он на зачарованные оковы.

Ворона снова закаркала — теперь негодующе. А может, Лису просто хотелось так думать.

— Да, мне тоже не нравится. Ты как, не нашёл себе подружку? Может, вывел маленьких вороняток? А может, стал советником у какого-нибудь вороньего князя, а? С тебя станется. Жаль, что ты не можешь дать мне совет. Видишь, без тебя всё наперекосяк пошло. Но ты не думай, я не упрекаю… Эх, улетел! Наверное, надоело меня слушать.

Лис уронил голову на руки, но посокрушаться не успел — тут же вздрогнул от резкого окрика:

— Эй! С кем это ты там разговариваешь!

— С птицами, красавица. С птицами. Кстати, ты принесла семечек?

— Да. Стой там, не вздумай приближаться.

Радмила осторожно просунула кулёк сквозь прутья и бросила на пол.

Это происходило уже не в первый раз, и Лис послушно сидел в своём углу. Грозная Северница тоже любила птиц, но, когда он попросил её об одолжении, сперва не поверила. Всё пыталась вызнать, для каких таких чародейских дел пленнику понадобились зёрна, семечки и ягоды. А потом услыхала, как поёт зорёвка. Оказалось, по дивьим поверьям, те не могут петь на окне дурного человека. Вот свезло так свезло! Врагом Северница его, конечно, считать не перестала, но гостинцы для пернатых друзей приносила исправно.

— С праздником тебя. Я слыхал, Вершина Лета сегодня.

— Откуда слыхал? Кто сказал?

— Не беспокойся, со мной мало кто разговаривает. Боятся. А про праздник птички напели, — улыбнулся Лис.

— Разве ты знаешь язык птиц?

Северница шуток не понимала, её серьёзность порой умиляла его, порой раздражала — в зависимости от настроения. Но сегодня настроение было хорошим, поэтому Лис кивнул на стену, где угольком отмечал минувшие дни.

— Да посчитал я, посчитал, успокойся. А зачем ты пришла? Неужто сплела мне венок?

— Ещё чего! — Северница упёрла руки в бока. — Ты мне кто? Суженый, что ли?

— Пока нет, но это легко исправить, — подмигнул Лис. — Нас так много связывает…

— Не зарывайся. Оттого что ты научил меня паре заклинаний, мы не стали ближе.

— Это с какой стороны посмотреть.

— Тут и смотреть нечего! — топнула она ногой. — Ты мой пленник, я твоя тюремщица.

— Или я твой наставник, а ты — моя ученица. Чему тебя ещё научить?

Глаза Северницы загорелись. Она оказалась охоча до всяких тайн и наук, а Лис этим воспользовался. Сначала якобы проболтался раз, другой. Потом рассказал, как обошёл золотые нити Лады Защитницы, и рыбка попалась на крючок.

— Расскажи, для чего венец нужен и как им пользоваться, — тогда сплету тебе венок, — подмигнула ему Северница.

Вот за что ещё она нравилась Лису, так это за понимание, что в игры веселее играть вдвоём. И в чародейские, и в сердечные.

— А через костёр прыгать со мной будешь?

— Прости, я уже с другим сговорилась.

— Ох, жестокая же ты девица!

Северница хотела было возмутиться, но тут за окном опять затенькала зорёвка — словно решила помочь Лису. И грозная воительница сменила гнев на милость.

— Послушай, царю не нравится, что ты говоришь так мало. Если так и продолжится, я не смогу больше приходить, а тебя снова отдадут в руки дознавателям.

— Ты хотела сказать, палачам? Как же, помню, помню. А ты, значит, добрый дознаватель?

— Ты прекрасно знаешь, кто я и о чём толкую. Не в моей власти указывать Радосвету, что ему делать. Сегодня он согласится со мной, а завтра передумает.

— Порой мне кажется, что все цари — самодуры, — фыркнул Лис.

— Даже ты?

— Вообще-то я княжич по праву рождения и никогда не называл себя ни царём, ни князем.

Северница присела на скамеечку возле решётки, которая появилась там недавно — когда их разговоры стали долгими.

— А почему, кстати? Боишься ответственности? Ишь, вскинулся. Правда глаза колет?

— Нет. Просто князь — это Кощей. Я не хочу иметь с ним ничего общего. А ещё мне важно, чтобы матушка присутствовала на коронации.

— Тогда почему бы тебе не рассказать, как разморозить ледяные статуи? Глядишь, смилостивится царь и одолжит тебе перстень Вечного Лета. Я же верно понимаю, что он как раз для этого ритуала и нужен?

Лис подошёл ближе к решётке, налил себе воды и порадовался, что Северница впервые не шелохнулась, когда он подкрался ближе. Хорошо. Значит, постепенно приручается.

— Верно, красавица. Но не только он.

— А что ещё?

Пленник рассмеялся, погрозив ей пальцем:

— Ты слишком торопишь события, дорогая. Я ещё не готов.

Северница рывком встала.

— А если я дам слово? Ты знаешь ему цену, ведь мы сражались в колдовском круге!

— Ага. Только ты сама сказала, что указывать Радосвету — не в твоей власти. Вот он откажет, и что тогда?

— Я его уговорю.

— Ты настолько веришь царю, что готова за него поручиться честью? В таком щекотливом вопросе? Любая его блажь, и ты будешь опозорена. Я бы на твоём месте не стал так рисковать.

Лис знал, что воительница помешана на вопросах справедливости, но пока припасал этот козырь в рукаве. Когда-нибудь ей придётся узнать, что цари и их законы не всегда справедливы. Пока же важнее было заронить ещё одно зерно сомнений. И это удалось.

— Пожалуй, ты прав… — протянула Северница после некоторых раздумий. — Моя честь слишком дорого стоит, чтобы ставить её на кон вот так… Радосвет — мой добрый друг и хороший человек. Но он ещё и царь. Мне не всегда понятны его суждения и помыслы.

— Наши мудрецы говорят: «У князей не бывает друзей, только подданые», — поддакнул Лис и, кажется, перегнул палку.

Северница упёрла руки в бока:

— Это что же, ты меня против царя настраиваешь, гад?!

— Я? И в мыслях не было!

Невинное выражение лица, увы, не обмануло воительницу.

— У нас тоже кое-что говорят: не связывайся с полукровками. Им обмануть или предать — раз плюнуть. Хватит этой болтовни. Пусть дальше с тобой царские дознавателя беседуют.

— А знаешь, почему так говорят? — Лис прижался лицом к решётке. — Всё потому, что, когда в одном человеке сливается кровь разных народов, получаются самые сильные чародеи. За это нас не любят и норовят оболгать. От зависти, понимаешь. Разве это справедливо?

Последнее слово он выкрикнул почти отчаянно, и Северница вздрогнула. Они встретились взглядами, и Лис увидел, как её щёки заливаются краской. Прежде такого не случалось. Больше он ничего сказать не успел. Северница поспешно отвернулась, пряча лицо в тени, и, не прощаясь, поспешила наверх — прочь из затхлого подземелья.

* * *

Через три дня пришли царские дознаватели. Пускали в ход плеть и батоги. Били до потери сознания, потом окунали в ведро с водой, приводили в чувство и снова били. Но до изобретательности Второго им было как пешком до луны. Лис давно выучил их вопросы, так что смог бы повторить их без запинки.

«В чём сила венца и как её использовать?»

«Как разрушить чары вечного льда?»

«Что собирается делать княжна Доброгнева?» (Это Лис и сам хотел бы знать.)

«Живы ли и где заточены Светлояр, Даромил и Ладонег?» (Кто это такие вообще? Может, дивьи соглядатаи?)

И даже: «Где находится твоя смерть?»

Однажды Лис ответил:

— Прямо за твоим плечом.

Потому что так оно и было.

В другой раз тоже честно сказал:

— В ножке стола.

Потому что знал: не поверят.

Ходили слухи, что кто-то из дивьих героев даже добрался до острова Буяна, чтобы проверить, нет ли там сундука, зайца и утки. Как им удалось там оказаться, история умалчивала, а Лис, узнав о неудачном путешествии от Северницы, хохотал, как ненормальный.

— Ха! Стал бы я повторяться! Я же не дурак.

Признаться, он не ожидал, что воительница выполнит угрозу и отдаст его палачам. Они же в последнее время неплохо ладили. И как бы Северница ни старалась это скрыть, а искры между ними пролетали. Лис хорошо это чувствовал, и даже его неспособное любить сердце порой пропускало удар от её улыбки. А как она злилась, когда Лис посулил, что выберется из темницы и украдёт её в жёны! Он не собирался делать ничего подобного, но в гневе Северница становилась особенно красивой, и он просто не упускал случая ею полюбоваться. Она так и не узнала, что потом Лис корил себя за эти слова, потому что именно так сказал бы Кощей.

Сегодня вот опять вспомнилось, и к горлу подкатил удушливый стыд. Не только за ту глупую шутку: за все поступки, которыми отец гордился бы. В такие моменты лучше всего было забыться сном, дав отдых измученному телу. Лис вертелся и так и сяк на своём ящике, но не мог найти положения, в котором боль была бы не такой сильной. Всё тело ныло, дёргалась рассечённая бровь, под правым глазом наливался багровый кровоподтёк. Саднили даже ладони, в которые он впивался ногтями, чтобы не проронить ни звука, — незачем было радовать палачей.

Вдруг над головой раздалось знакомое карканье.

— Вертопляс! — обрадовался Лис.

Он решил, что пока будет называть ворону этим именем, ведь Май спит где-то глубоко в птичьем теле. Проснётся ли когда-нибудь? Одной судьбе известно.

Вещун сел ему на грудь, протянул Лису листок подорожника и тут же упорхнул за следующим. Так перетаскал с десяток и опять раскаркался.

— Хочешь, чтобы я приложил к ранам подорожник? Ладно-ладно, как скажешь. Невелика помощь, но спасибо за заботу.

Сжав зубы, он встал, смочил листья в воде и налепил, куда дотянулся. Странное дело: через некоторое время боль и впрямь утихла. Может, это был не обычный подорожник, а какой-нибудь вещуний? В сказках упоминалось, что вороны ведают, где растут особенные травки — вроде похожие на обычные, да не совсем.

— Ты бы себе тоже нашёл чего-нибудь — для памяти. Хоть поболтали бы: о природе, о погоде… Слушай, а вдруг ты вообще мне чудишься? Мог же я спятить, сидя в этом каменном мешке? Ну, сам посуди. — Лис принялся загибать пальцы. — Сначала папка Кощей. Потом Доброгнева и ее родня всё время меня убить пытались. Матушка заснула вечным сном. Смерть прилипла и не отвязывается. Потом предательство за предательством: Галарид, Маржана, Весьмир, Айен. Всюду рожи упыриные. Ещё и тебя я лишился. Дивья тюрьма, пытки, змеи со скорпионами в подарок от сестры… Я ничего не забыл? М-да. Наверное, всё-таки я того, тронулся. Потому что ещё на что-то надеюсь, цепляюсь за жизнь. А зачем? Не каркай, дружок, не спорь. Даже вороне должно быть ясно, что моя жизнь с самого начала свернула не туда. Эй, ты меня ещё щипать будешь, негодник?! Могу я хоть раз в жизни поныть? Ночами порой не сплю, думаю: за что мне всё это? Не знаешь? Вот и я не знаю.

Вещун слушал внимательно: то каркал, то кивал. Даже если он был порождением воспалённого рассудка, то это порождение неплохо понимало навью речь. А с трактовкой птичьих ответов Лис неплохо справлялся и сам.

— Говоришь, нельзя сдаваться, когда такой большой путь проделан? Да, пожалуй, ты прав. Всякий раз, когда руки опускаются, я думаю: а что, если я сдам назад за миг до рассвета? Ночка, конечно, затянулась. Но, говорят, на севере, в Полуночном краю, по нескольку месяцев кряду солнце вообще не встаёт. А потом так же долго торчит на небосводе, не уходя за окоём, представляешь?…

Забывшись, он потянулся к вороне — Вертопляс, помнилось, любил, когда ему чешут голову. Вещун шарахнулся в сторону, и Лису стало обидно едва ли не до слёз.

— Эх ты! А ещё друг называется…

Он закрыл руками лицо и через некоторое время почувствовал острые коготки на своём колене. Вещун переминался с лапы на лапу, выдёргивал клювом ниточки из его полотняных штанов и совсем не выглядел виноватым.

— Явился не запылился? — усмехнулся Лис. — Ладно, прощаю. Я же великодушный! Вот что мне скажи, мудрая ты голова: а куда подевалась Птица-война? Прежде она мне часто во снах являлась, а сейчас что-то не видать. Неужто правда, чтобы победить эту дрянь, нужно было засадить меня в темницу — и всё? Мир, дружба, солнце, все братаются, битвы остались в прошлом. Неужели это я во всём виноват?

Эта мысль подспудно уже давно подтачивала его сердце, а теперь вдруг взяла и выплыла наружу. Вертопляс, конечно, ничего не ответил. До боли закусив губу, Лис прикрыл глаза, и вдруг перед внутренним взором предстала серая выжженная пустошь Изнанки. Уцелела лишь пара кривых безжизненных деревьев. На затянутых паутиной ветвях поскрипывала открытая клеть — она была пуста. Птица-война всё ещё летала на свободе, а значит, воцарившийся мир был не более чем передышкой — мостиком между былыми и грядущими кровавыми битвами. От этого зрелища стало страшно: ничего ещё не закончилось. А быть может, никогда и не заканчивается? Но одновременно с этим Лис испытал и облегчение. Не его вина, что на всём белом свете не нашлось любви, способной запереть эту клеть.

— Я не виноват. — Он открыл здоровый глаз и, глядя на Вертопляса в упор, повторил уже громче, смакуя каждое слово: — Я. Не. Виноват.

— С кем это ты там болтаешь?

Лис и не заметил, когда с наружной стороны решётки появилась Северница. А ведь обычно узнавал её по шагам. Но сегодня он был слишком слаб для этого, слишком расстроен.

Фр-р-р! Вертопляс стремглав вылетел в окно. Заметила его Северница или нет, пленник решил, что скрывать ему нечего.

— С птичками.

— Боги! Что они с тобой сделали?

— Кто? Птички?

— Да нет же… ох.

Северница ещё никогда не подходила к решётке так близко, не хваталась пальцами за прутья. Бледная и разгневанная — она была сейчас особенно красива, но Лису впервые не хотелось любоваться её красотой.

— Ты об этом, что ли? — Поморщившись, он тронул рассечённую бровь. — Так по твоему приказу. Сама же сказала, что, коли буду и дальше молчать, мною займутся царские дознаватели. Ну как, много ли узнали?

— Я не приказывала ничего подобного. Напротив, просила не мешать. Не веришь? Клянусь честью. Ты знаешь, что я подобными словами не разбрасываюсь. Это сделали без моего ведома.

Лис в удивлении поднял одну бровь — здоровую:

— Да? И кто же тогда прислал ко мне заплечных дел мастеров?

Северница надолго задумалась, а когда Лис уже и не чаял дождаться ответа, обречённо выдохнула:

— Радосвет… Больше некому. Я — верховная чародейка, выше моего слова только царское.

— Не зря я тебе говорил, что с царями следует держать ухо востро, — криво усмехнулся Лис, а Северница с жаром зачастила:

— Я этого так не оставлю. Сегодня же к Радосвету пойду и спрошу, какого лешего! Не хмыкай! Именно так и спрошу! Потому что ты мой пленник, и я за тебя в ответе. Он сам дал мне полную свободу действий, а теперь вдруг ни с того ни с сего решил вмешаться, да ещё и за моей спиной. Так дела не делаются!

В запале она говорила всё громче и громче, пришлось Лису приложить палец к губам:

— Тс-с-с. Вдруг кто услышит?

— Пусть слышат!

— А ничего, что ты крамольные слова говоришь? Меня можешь не убеждать: я верю твоей клятве.

Северница в смятении опустила взгляд и пробормотала:

— Хорошо, коли так. Обещаю, я разберусь.

— Буду весьма признателен. Мне, знаешь ли, не слишком понравилось проводить время с вашими умельцами.

— В последнее время при дворе стало много сторонников решительных методов. — Северница сбавила тон и теперь почти шептала. — Поговаривают, что царь Радосвет слишком юн, неопытен и вдобавок… А впрочем, не важно.

Она вдруг осеклась на полуслове. Наверное, дошло, что пленнику не следует знать, что болтают бояре.

Ему неожиданно захотелось её подбодрить:

— Не вешай нос.

— И это мне говоришь ты?

— Ну, кто-то же должен.

Они снова встретились взглядами и долго смотрели друг на друга — намного дольше, чем позволяли приличия.

Северница нарушила молчание первой:

— Научишь меня ещё каким-нибудь чарам?

— М-м-м, пожалуй.

— Если только тебе не очень больно, — сказала она и тут же спохватилась. — Хотя о чём это я? Ты же воин. Тебе не привыкать к ранам.

— Скорее, всё-таки чародей.

— В наше время это почти одно и то же. Я вот тоже и воительница, и чародейка. И пускай ты враг, но это не мешает мне восхищаться твоими умениями.

— Очень великодушно. А ещё ты достаточно умна, чтобы не отказываться от знаний, которые предлагает враг.

Лис встал и, прихрамывая, подошёл к решётке.

Теперь их разделяло не больше пяди — если не считать, конечно, крепких железных прутьев.

— Хотела бы я знать, почему ты делишься со мной мастерством… — вздохнула Северница.

Вопрос не требовал ответа, но Лис всё-таки ответил:

— Да просто ты мне нравишься, красавица. Чем не причина?

Румянец, вспыхнувший на её щеках, казался ярче, чем перья жар-птицы. Она делано нахмурилась:

— Льстец!

Но в глазах не было ни прежнего гнева, ни возмущения.

Княжич чувствовал, что зашёл уже достаточно далеко, но, по обыкновению, попытался шагнуть ещё дальше. Он накрыл её пальцы на решётке своими и кивнул на цепь:

— Знаешь, я показал бы тебе намного больше, если бы у меня не были скованы руки… Но у тебя же есть ключ?

— О, я ждала этого вопроса. — Северница мягко высвободила ладони и улыбнулась. — Ключ-то у меня, положим, есть. Но ты его не получишь.

— Ну, как знаешь… — пожал плечами Лис. — Тогда сегодня расскажу тебе, как придать удару небывалую мощь. Богатыри неосознанно это делают, а умелый чародей может переместить свою силу в кулак. Пригодится, чтобы отбиваться от назойливых ухажёров. Ну чего ты смеёшься?…

Он принялся объяснять суть заклинания с шутками да прибаутками. А за окном выводила трель за трелью птичка-зорёвка — предвестница рассвета.

Глава двадцать девятая Простая предусмотрительность

Праздник солнцеворота прошёл просто превосходно! Яромир не раз слышал: ночные бдения в лесу, прыжки через костёр, поиск заветных трав — всё это возрождает землю, дарит силы людям. Но, признаться, даже не думал, что его может так захватить это действо.

Сперва они сидели на поляне только с Радосветом и Радмилой. Рядом, конечно, был и верный Вьюжка. Вся его семья в сборе. Они жарили рыбу на углях, которую выловили тут же, в небольшом лесном озерце, пекли репу, пили хмельной мёд и вспоминали всякие глупости из детства. Например, как Яромир залез на крышу дома и свалился — нога соскользнула. Спасибо Вьюжке, что поймал его в полёте. А как они тайком читали книгу заклинаний, а Весьмир их застукал, а книгу с собой уволок, хитрец. А как пошли купаться и встретили мавку, которую Радмила строго отчитала за непотребный вид. Мол, перед тобой царевич, а ты — без платья…

Сестра, как и обещала, сплела всем по венку. Даже Вьюжке — правда, не на голову, а на шею.

Когда догорело зарево заката, лес словно ожил. Сквозь стволы деревьев стало видно пламя чужих костров, а в траве, будто драгоценные камни, сияли светлячки. Всюду слышались радостные голоса и смех. Кто-то ударил по струнам и затянул залихватскую песню. С другой стороны отозвались звонкие бубенцы и барабаны. Веселье распространялось по лесу, как пожар, и когда на их поляну ворвались ряженые, они даже не узнали царя — оп, и вовлекли всех в хоровод. И Яромир с удивлением обнаружил, что ему это нравится. А ещё — что он улыбается.

В самую короткую ночь года с его души словно смыло золу и пепел прошлого. Он вдруг понял: война закончилась, жизнь продолжается, а былые горести — совсем не повод отвергать новые подарки судьбы. Горе отболело и отпустило, вместо него осталась светлая память. И было так приятно снова вдохнуть полной грудью, больше не чувствуя, как сердце сжимают невидимые оковы.

На рассвете девицы пошли пускать венки по воде, а Яромир с другими парнями полез купаться. Криками они распугали русалок — то-то смеху было!

А спустя всего пару дней Радосвет и Радмила поссорились. Только что всё было прекрасно — и на тебе!

Яромир вошёл в залу (такую непривычно светлую с распахнутыми настежь ставнями) как раз в момент, когда Радмила упрекала царя:

— Представь, каково мне было? Тебе самому нравится, когда что-то делают за твоей спиной?

Радосвет сидел на новом резном троне, который ещё даже лаком не покрыли, — решил-таки избавиться от отцовского и завести свой. Сестра нависала над ним, опираясь рукой о спинку, и её глаза метали молнии — Яромир сразу понял, что Радмила очень зла. Зато Радосвет выглядел безучастным и каким-то… уставшим, что ли?

— В который раз повторяю тебе: успокойся.

— Чтобы я успокоилась, ты должен мне ответить!

И тут Радосвет, стукнув кулаком по подлокотнику, рявкнул:

— А ну не дави на царя!

Радмила резко выпрямилась (стало так тихо, что слышно было, как глупая муха бьётся в окно), а потом выбежала из залы и даже не остановилась, когда Яромир её окликнул.

— Что тут у вас произошло? — Он поморщился, когда хлопнула дверь.

— Признаться, я сам до конца не понимаю. — Радосвет в задумчивости потёр подбородок. С недавних пор он решил отрастить небольшую бородку, чтобы выглядеть не слишком юным. — Ты же её знаешь. Налетела, как коршун. Я говорю: надобно разобраться. А ей ответ сразу вынь да положь.

Яромир вздохнул:

— Радмила бывает резкой, это правда… Но чтобы настолько… её нужно было очень сильно задеть. А чего она узнать-то хотела?

— Кто её пленника пытал, — развёл руками царь.

— Лютогора, что ли?

— Ну а кого ж ещё? Понимаешь, какая тут загвоздка: я в самом деле этого не приказывал. Хотя, не скрою, руки не раз чесались.

— Может, кто-то из бояр приметил да выслужиться захотел? Небось опять Белоярычи. Кто у нас там темницами заведует? Милолюб?

Радосвет покачал головой:

— Может, не выслужиться, а наоборот. Скажем, Бранеборычи учинили самоуправство, чтобы на Белоярычей всё свалить… Это на войне было просто — все дивьи заодно. А теперь началась мышиная возня.

— Ух, как я это всё ненавижу! — буркнул Яромир. — И чего им мирно не живётся?

От интриг боярских родов у него порой болела голова, он с трудом разбирался в хитросплетениях дворцовых отношений. А не разбираться было нельзя. Не ровён час, пропустишь заговор против царя…

— Породниться они хотят. Сватают мне дочек своих. — Радосвет задумчиво повертел на пальце перстень Вечного Лета. — Думаю, друже, и впрямь мне жениться пора. Иначе в покое не оставят.

Яромир не поверил своим ушам: неужели дождались? И ста лет не прошло!

— Рад это слышать. А на ком?

— На Таисье, конечно же. Одна у меня любовь, без неё мне и жизнь не мила.

— На смертной?! — У Яромира глаза на лоб полезли. — Ты в своём уме? Бояре её ни за что не примут. Не приведи боги, отравят. Или ещё как-нибудь изведут.

— При отце, может, так оно и было бы, а при мне — пусть только попробуют! Я им кто: царь или огнепёскин хвост?!

Яромир понимал, что этой женитьбой Радосвет может настроить против себя весь двор. Друга нужно было отговорить во что бы то ни стало.

— Но в Диви никогда не было смертной царицы. И наследника-полукровки тоже не было.

— Мир, прошу, хоть ты не начинай. Мы с тобой давным-давно всё обсудили. Между прочим, твоя покойная невеста тоже была нечистых кровей, и тебя это не смущало.

— Как видишь, это не принесло мне счастья. — Яромир опустил голову. — И к тому же я не царь.

— А я — царь. Значит, будет по-моему! — Радосвет вцепился в подлокотники так, что побелели пальцы. — Но мне важно знать: могу я на тебя рассчитывать? Поддержишь меня или станешь одним из этих «дуреборычей»?

— Я всегда буду на твоей стороне, что бы ты ни сделал. Не зря же мы братались, кровь мешали. — Яромир приложил руку к сердцу. — Но, когда мне что-то не нравится, молчать тоже не буду, уж прости.

— За это я тебя и люблю, — с видимым облегчением улыбнулся Радосвет.

В этот миг Яромиру пришла в голову спасительная мысль, и он попытался за неё ухватиться:

— Послушай, я одного в толк не возьму: а как твоя Таисья в Дивье царство попадёт? Это ведь ой как непросто.

— Так срок подходит. Пока мы с Навью воевали, в Дивнозёрье как раз полвека прошло, скоро вязовое дупло от них к нам вновь откроется. Таисия съест молодильное яблоко, которое я ей оставил, и придёт, чтобы начать всё заново здесь, со мной. Она меня всю жизнь ждала, понимаешь?

Яромир посмотрел на царя. А ведь он прав. Подобная любовь только в сказках и встречается, и, если случилось такое чудо, нельзя от него отказываться. Наоборот — нужно беречь как зеницу ока. Такой шанс судьба лишь единожды дать может, и то не каждому. Признаться, ему было даже немного завидно.

— Что ж, тогда будьте счастливы.

А что он ещё мог сказать?

— Рад, что ты меня понял!

Царь встал, протянул ладонь, они пожали друг другу руки и обнялись.

— Пойдём прогуляемся в саду? — предложил Радосвет.

Яромир уловил намёк: мол, во дворце и у стен есть уши. Но защитой занималась Радмила — ставила чары, чтобы всякие, как царь изволил выразиться, «дуреборычи» не подслушивали. От неё же самой можно было и не скрываться — своя всё-таки. Но выходит, сейчас Радосвет хочет сказать что-то такое, о чём сестре пока знать не надо? Что ж, после недавней ссоры его можно понять.

— Пойдём.

Яромир совсем не ожидал, что этот их разговор окажется куда сложнее предыдущего. А зря.

* * *

Солнечный свет преломлялся в хрустальных листьях, на стволах деревьев плясали радужные блики, под ногами расстилался ковёр из трав, в котором кое-где проглядывали белые головки ромашек. Яромир любил запретный сад, где росли молодильные яблони. Здесь можно было гулять часами и не встретить ни одной живой души.

Впервые он попал сюда в детстве вместе с матерью. И та сказала:

— Посмотри на эти деревья, Мир. Видишь, на ветвях одновременно цветут цветы, зреют завязи и наливаются золотом волшебные плоды. Если присмотришься, заметишь, что на них нет ни гнили, ни червоточинки, а листья знай себе звенят и звенят, но никогда не опадут все до единого. Это и есть торжество жизни над смертью.

Конечно, он тогда не понял, о чём матушка толкует. Признаться, и сейчас не до конца понимал. Знал только одно: после долгой колдовской зимы молодильные яблони зацвели первыми.

— Ух, и жаркий выдался денёк! — Радосвет закатал рукава алой рубахи. — Квасу хочешь? Я захватил салфетку-самобранку.

Яромир покачал головой:

— Потом. Сперва расскажи, что хотел, а то у меня душа не на месте.

Радосвет всё равно достал салфетку, но расстилать не стал, а принялся ею обмахиваться на ходу.

— Душа не на месте — ты это очень верно приметил. Вот и у меня тоже. Чую, что-то грядёт. Словно сама земля подсказывает: будет буря.

Связь Дивьего царя с его землёй была древней и нерушимой, поэтому любые предчувствия могли иметь значение, и Яромир насторожился:

— Неужто опять война?

— Не знаю. Нет. Не похоже. — Радосвет прикрыл веки, прислушиваясь к ощущениям. — Знаешь, это как голос издалека. Что-то шепчет, а слов не разобрать. Наверное, я ещё не научился правильно слушать.

— Ещё научишься, какие твои годы! — Яромир хлопнул друга по плечу. — Вот разберёмся с боярским гадючником, который после твоего отца остался, и заживём как в сказке!

— Надеюсь. — Радосвет, вздохнув, открыл глаза. — А помнишь, ты рассказывал мне про запах беды? Сейчас ничего похожего не чуешь?

Яромир шумно втянул ноздрями воздух,

— Нет, только цветы.

— Хорошо. — Лицо друга посветлело. — Может, я зря беспокоюсь, но быть царём — это значит думать на несколько шагов вперёд. На днях прибудет гонец из Ночьгорода.

— По государственной надобности?

— Скорее, по личной. Когда я ездил в Полуночный край, мы встречались на границе — так, чтобы каждый стоял на своей земле. От имени конунга пришла говорить Тээс, его старшая дочь. Она слывёт могущественной ведьмой. Вот её-то я и попросил помочь с одним заклятием, а она обещала прислать мне амулеты. Знаешь ведь, я сам в колдовстве не очень…

— Что ты собираешься сделать? И почему просишь о помощи полуночников, а не Радмилу? Разве не её ты назначил верховной чародейкой Дивьего царства? — Яромир сдвинул брови к переносице. Ох, что-то темнит Радосвет.

— Всё так, но есть вещи, которые царь должен делать сам.

— Это какие же, например?

— Я должен обезопасить нас от Лютогора,

— Да он же в остроге сидит на цепи да в наморднике, как злая огнепёска. Чем он нам может угрожать?

Яромир не понимал, что царь затеял и, главное, зачем. Они же победили. А что Лютогор пока молчит, так это дело времени. Хотя кое в чём могущественная ведьма и впрямь могла бы помочь, вдруг осенило Яромира, и он поспешил поделиться догадкой:

— А Тээс сумеет пролить свет на тайну его бессмертия? Это стало бы большим подспорьем.

— Боюсь, это не в её силах. Но вот что она сказала: «Дикого зверя в клетке долго не удержать». И добавила: «Лисы не пляшут под чужую дудку». В общем, Лютогор сбежит, хотим мы того или нет. Так предначертано судьбой. Но, когда он решится на этот шаг, у нас будет чем ответить. Тээс научила, как забрать самое важное, что у него есть: разум, силу и голос. Тогда мы легко сможем поймать его снова.

Яромир почесал в затылке:

— И какой же нам с того прок, если он дурачком станет и рассказать ничего не сможет?

— Для этого и нужны амулеты. Мы запечатаем эти три дара до поры, а потом вернём. Но не всё, а ровно столько, чтобы он забыл об осторожности и поведал, что мы хотим знать. Ты как, не надумал по кваску? — Радосвет помахал салфеткой.

— А давай. — Яромир присел на траву под ближайшим деревом. Такие вести нужно было хорошенько обдумать. Что-то ему не нравилось в этой затее… Понять бы, что?

Они с царём чокнулись большими глиняными кружками. Квас в этот жаркий день оказался очень кстати. Эх, ну почему нельзя просто наслаждаться жизнью? Приходится всё время держать в голове тайных врагов, интриги и прочие пакости.

Яромир всё думал про странное заклинание ведьмы из Полуночного края, но так ничего и не надумал. Может, солнцепёк тому виной, а может, он уже и правда, обжёгшись на молоке, дует на воду…

— Ладно, сдаюсь. Вроде недурная затея. Но я бы на твоём месте посоветовался с Радмилой. Она наверняка сможет подсобить. Зря, что ли, к Кощеевичу в гости ходит?

— Прости, друг, но только не в этот раз. — Радосвет поставил кружку на салфетку-самобранку, чтобы вновь наполнить её квасом. — И прошу тебя, ничего ей не рассказывай.

Яромира от этих слов будто холодной водой окатило.

— Ты что это, Радмиле не доверяешь?!

Радосвет, потупившись, молчал. Наверное, подбирал слова, но ответ и без того был ясен. И Яромир возмутился:

— Я-то думал, мы в сад пошли, чтобы ты горестями поделился али какими делами сердечными. Порой даже царям нужно поплакаться в жилетку, но так, чтобы лицо не потерять. А ты вон как, значит… Лучше бы и вовсе не рассказывал мне ничего. Как я после этого родной сестре в глаза смотреть буду?

Он в сердцах швырнул свою кружку оземь, и та раскололась пополам.

— Это простая предусмотрительность. Ради её же блага.

— Она тебе своими руками венок плела. Мы давеча втроём из одной чаши у костра пили. Эх ты!

— Да дослушай же ты меня, прежде чем укорять! — Радосвет в запале тоже свою кружку о камень хватил.

Яромир опешил. Он так редко видел друга в гневе, что уже и забыл, как это бывает. И, пока он хлопал глазами, Радосвет воспользовался возникшей заминкой:

— Я знаю Радмилу так же долго, как и тебя. Когда она сама вызвалась вывести Лютогора на чистую воду, помнишь, я что сказал?

— Помню, — нехотя признал Яромир. — Ты сказал что-то вроде: «Ладно, будь по-твоему. Ты не раз доказывала в бою свою силу и мудрость, значит, и сомневаться в тебе не след».

— Во-о-от! А ты начал кричать, спорить. Прямо как сейчас.

— Да, было дело… — Яромиру стало очень неловко за свою вспышку. — Но я же за неё беспокоился.

— Знаю. Вот и я беспокоюсь. Не о том, что Радмила нас предаст, а о том, что сама станет жертвой обмана. Слова Лютогора опасны даже без чар. Я много размышлял о нём и вот что надумал: его не интересует власть над землями. Он легко отдал моему отцу Серебряный лес и готов был пожертвовать изумрудные копи. Значит, ему не нужны и богатства. А вот к чему он действительно стремится, так это к власти над умами и чувствами людей. При должной сноровке этого можно добиться и без всякого колдовства.

— Пф! Радмила ни за что не купится на его лесть, — фыркнул Яромир.

— Кто знает, кто знает… Слышал, как она его сегодня защищала?

— Её просто злит, когда лезут не в своё дело, да ещё и без её ведома. А палачи именно это и сделали. Или я чего-то не знаю? Договаривай уж до конца.

Радосвет испустил тоскливый вздох:

— Ничего-то от тебя не скроешь, друг мой… До того как ты пришёл, мы с Радмилой говорили ещё кое о чём. Я убеждал её отказаться от затеи разговорить Лютогора и заняться чем-нибудь другим. Например, подновить защитные чары на дверях сокровищницы. Там мышиный помёт повсюду. А надо, чтобы ни мышь не прошмыгнула, ни комар носа не подточил.

— И как, убедил?

— Увы…

— Ну, в этом нет ничего удивительного, — усмехнулся Яромир. — Моя сестра не из тех, кто легко признаёт поражение. Говоришь, что пора отступиться, а она только пуще напирает. Дай ей немного времени. Вот увидишь, она одумается и поймёт, что ты был прав.

— А есть ли у нас это время? — Радосвет с тревогой глянул на соседнюю яблоню.

Над её верхушкой, не смея присесть на зачарованные ветки, кружили серые вороны — и каркали, каркали, каркали…

Глава тридцатая Прыжок в неизвестность

— Давай, ну же! — Лис чуть не плакал,

Зорёвка — та птичка, что прилетала к нему петь каждое утро, — умирала. Так и не поймёшь: то ли захворала, то ли коловерша придавил. Крови на перьях не было, но зорёвка едва дышала, клюв был открыт, а глаза, обычно живые и задорные, подёрнулись плёночками. Она уже даже на лапках не держалась.

Лис взял её в ладони, но что он мог сделать в оковах и в маске? Сейчас чары были ему неподвластны. Даже не согреть птичку дыханием. Проклятье!

Он сполз спиной по шершавой каменной стене. Рубаха задралась до ушей, да и пёс с ней. В его руках угасала маленькая жизнь, а вместе с ней — надежда.

Сколько лет он держался, преодолевал горести и напасти, сжав зубы, шёл к цели, не отчаивался даже в самые тёмные дни? А тут, казалось бы, пустяк. Подумаешь, какая-то птичка! Лис ей даже имени не дал. Почему же именно это его подкосило? У него вдруг затряслись плечи, горло сдавило от рыданий, готовых вырваться наружу.

— Живи, пожалуйста!

Сдержать слёзы не удалось. Проклятая Марена отнимала у него всех, к кому он привязался. Может, конечно, за птиц она не в ответе, а у них есть какая-то своя, птичья смерть, но какая теперь разница? Он, как всегда, не успеет. Не спасёт.

Со стороны решётки вдруг раздалось тихое и недоумевающее:

— Эй!

— А, это ты… — Лис и не заметил, как появилась Северница. Обычно он всегда слышал её шаги.

— Что с тобой такое?

Он встал, поднял ладони с полумёртвой птичкой и, пошатываясь, добрёл до решётки.

— Смотри…

— Ох, как жаль… — Северница тронула пальцем обессилевшие крылья. — Это же наша зорёвка, да? Та самая, что пела за окном, когда ты учил меня чарам?

Она могла бы сказать «твоя» — всё-таки птичку подкармливал Лис. Но сказала «наша». И Лис ухватился за это слово, как утопающий за соломинку.

— Я мог бы ей помочь! — отчаянно зашептал он. — Но нужно, чтобы ты сняла с меня маску и оковы. Тогда я смогу колдовать, поделюсь с ней частью своей жизни, и она выживет.

— Но…

— Я понимаю, что прошу о невозможном. Но клянусь тебе, я не сбегу!

— Радосвет решит, что я предала его… — Северница приложила руку к груди, в её глазах тоже стояли слёзы. — Если узнает.

— Уж я-то ему не скажу, можешь быть уверена. — У неё вырвался нервный смешок, и Лис почуял, что не всё безнадёжно. — Здесь, в Дивьем царстве, меня не ненавидят только вольные птицы да ты. Я не отплачу тебе злом за добро, Радмила. Просто позволь мне спасти жизнь этой пичужки. А потом наденешь на меня оковы и маску, и мы сделаем вид, что ничего не было. Все говорят, что я лжец, каких мало, не верят мне. Но я хоть раз тебя обманывал, скажи?

Он вспомнил, что уже говорил это. И ответ Северницы не изменился:

— Я… я не знаю! — Её голос сорвался почти на крик. — Может, лучше я сама попробую что-то сделать?

— Поздно. Она на той грани, когда помочь может только чудо. — Лис вытер слёзы рукавом и тихонько зашипел от боли: правый глаз уже отрывался, но кровоподтёк всё ещё давал о себе знать. — Всего пара мгновений, и даже я не смогу помочь.

— Ты хочешь поделиться с ней жизненной силой? То есть своим бессмертием?

— Всё немного сложнее. Зорёвка не обретёт бессмертие, а я не стану смертным, если ты об этом спрашиваешь.

— Я… нет, не могу. — Северница закусила губу. — Ты действительно ни разу не давал повода усомниться в правдивости данного тобой слова, но… просто не могу, понимаешь?

— Ладно, это была глупая просьба. Прости.

Лис отвернулся к стене, прижимая зорёвку к груди, и вдруг услышал лязг металла за спиной.

Он обернулся и тихонько присвистнул от удивления: Северница отперла решётку и сразу же затворила её за собой, дважды провернув ключ в замке. Наверное, стоило что-нибудь сказать, но Лис так оторопел, что начисто позабыл все слова. Северница дёрнула цепь на себя, заставляя его подойти ближе. Оковы сами разомкнулись под её ладонями и упали Лису под ноги. В довершение на затылке щёлкнул замочек, и Северница помогла ему распустить ремни маски.

Не медля больше ни мгновения, Лис поднёс птичье тельце к губам и дохнул, перенося в зорёвку частичку собственной жизни. Чтобы разжечь эту искру, он тихонько запел. Колдовская песня текла, словно ручей, обволакивая, успокаивая, даря тепло и возвращая надежду.

«Когда свой серп заносит смерть, отсечь желая нашу нить, мы продолжаем громко петь, пока поём — мы будем жить».

В ладонях разгорался жар — значит, заклинание действовало. Боги, как давно он не колдовал! Как будто тысяча лет прошла, не меньше. Хорошо, что волшебство не предало Лиса и по-прежнему было с ним.

«Пускай задержится душа, услышав пенье птиц весной, смерть не получит ни гроша, и ты останешься со мной».

Когда Марена говорила, что он не сможет больше никого вылечить, она ошибалась. Наверняка просто не подумала, что Лис решится сделать это в ущерб собственной силе.

Он вдруг услышал тихое «чирик». Зорёвка пробовала голос, пытаясь ему подпеть.

«Надеждой можно растопить любую боль и стылый лёд. Пока поём, мы будем жить, лети скорей — свобода ждёт!»

Зорёвка захлопала крыльями и взмыла к потолку. Сделав круг по темнице, она нашла окно и проскользнула между железными прутьями решётки. Лис улыбнулся, глядя ей вслед. Как всё-таки мало нужно для счастья, если он сейчас чувствует себя счастливым! Давно позабытое чувство…

Когда Лис протянул руки, чтобы на него снова надели оковы, Северница не поверила своим глазам.

— Ты что… правда не сбежишь? — Её голос предательски дрогнул.

— Я же обещал, — глянул он на неё с укоризной.

Северница шагнула ближе, не в силах отвести взгляда, и осторожно погладила его по щеке, а Лис будто невзначай тронул губами её ладонь.

— Замкни оковы, воительница. И про маску не забудь. А потом иди к себе. Не стоит здесь оставаться, ещё подумают чего…

Руки Северницы дрожали, она едва справилась с замками, вылетела из камеры, захлопнула за собой решётку и прислонилась спиной к стене. Её не было видно, но Лис слышал частое дыхание, поэтому знал, что она ещё здесь.

— Я не ожидала… — наконец вымолвила она.

— Чего именно? Что я тебя не съем? — Лис лёг на пол. С непривычки колдовство отняло много сил.

— Что у тебя такая добрая душа.

— Тебе показалось. Просто я птичек люблю и всяких прочих зверушек. Кроме огнепёсок и змей. Этих терпеть не могу.

— А говорят, что у бессмертных лёд вместо сердца. Мол, они не способны никого любить.

— Так про тебя такие же слухи ходят, Северница. Думаешь, я не слышал? Будто к тебе каждый день новых сватов засылают, а ты им всем дулю в нос и от ворот поворот. Вон, даже из могилы восстал жених.

— Не напоминай!

Лис хоть и не видел её лица, но был уверен, что Северница смутилась. Она всегда краснела, стоило ему только вспомнить про незадачливого упыря. Обычно Лису нравилось делать наперекор, но сегодня он неожиданно для самого себя выдал:

— Как скажешь.

Наверное, у него просто не осталось сил, чтобы дразнить Северницу. Да и неловко как-то. Всё-таки они вместе зорёвку спасли. А ещё теперь у них появилась общая тайна.

— Что это ты вдруг такой покладистый стал? — выглянула Северница из-за каменной кладки.

— А это всё потому, что я коварный Кощеевич. Усыпляю твою бдительность.

Она покачала головой:

— Знаешь, я тоже так делала. Когда сам на себя хулу возводишь, чужая хула вроде как и не липнет.

— Тебя-то за что хулить? — Лис аж сел. — Ты же вон какая правильная, героическая.

Он видел, что ей хочется рассказать. Вон уже и рот открыла, да в последний момент спохватилась:

— Нешто я тебе жаловаться стану? Пф! Ладно, мне пора. Потом ещё приду.

— Буду ждать.

Лис добрался до ящика, служившего ему постелью, и рухнул на солому. Если закрыть глаза, можно было представить, что лежишь где-нибудь в степи: рядом колышется трава, птички поют… Снаружи как раз доносились переливчатые трели: это зорёвка благодарила своего спасителя.

Он слушал, слушал и сам не заметил, как заснул, а проснулся от совсем других звуков. Теперь над головой что-то зловеще скрежетало. Он подскочил, готовясь дать отпор новым напастям: скорпионам, змеям, призракам — кому угодно. Но, увидев, кто стал причиной переполоха, с облегчением рассмеялся:

— Вертопляс? Что ты там затеял, дружище?

Вещун слетел к нему на плечо и каркнул. Он явно был очень горд собой. Лис глянул наверх и расплылся в улыбке:

— Вот это да! Вы с приятелями расковыряли камни, чтобы вытащить оконную решётку? Спасибо. Только это никак не поможет мне выбраться. Проём слишком узкий, я в него не пролезу. Да, мне тоже жаль. Но я, в отличие от тебя, не умею превращаться в ворону. А ты, похоже, совсем забыл, что такое быть человеком… Эй, не надо меня щипать! Да, в прошлом мы летали вместе, но тогда я мог колдовать, а сейчас не могу, понимаешь?

Он поднял руки, чтобы показать оковы вещуну. Тот немедленно спрыгнул Лису на колени и настойчиво принялся клевать цепь. Да где ему справиться с зачарованным металлом?

— Я очень ценю то, что ты для меня делаешь, но не надо. — Пленник мягко отпихнул вещуна. В ответ раздалось обиженное карканье. Да что ты будешь делать? — Однажды я непременно освобожусь. Но не сегодня, понимаешь? Тише-тише. Если будешь слишком громким, тебя могут услышать. Тогда окно заколотят, и ты больше не сможешь ко мне прилетать. Жаль, что ты разучился говорить, поболтали бы. Может, предсказал бы, когда падут оковы…

— Скор-ро!

Лис обомлел: неужели ему не послышалось?

— А ну-ка повтори, что ты сказал!

Он затаил дыхание, боясь обмануться.

— Скор-ро, — повторил Вертопляс. — Вечер-ром.

— Ты хочешь сказать, сегодня?

Поверить в это было сложно, но вещун кивнул:

— Пр-риготовься.

— Да мне, знаешь ли, готовиться недолго, — развёл руками Лис. — Собраться — только подпоясаться. Вот только непонятно: куда бежать-то? В Дивьем царстве меня вмиг найдут. Тут сама земля царю помогает. В Навь — тоже нельзя. Там теперь Доброгнева всем заправляет. Вспомнил её теперь? Вот то-то… А есть ещё и Смерть. Сюда ей приходить не нравится: темно, сыро, слишком много чар. Но как только я окажусь на свободе — опять насядет. Я боюсь, что однажды просто не выдержу, соглашусь со всем, что она говорит, потеряю себя. И стану как Кощей.

Вертопляс перепорхнул к нему на плечо и каркнул прямо в ухо:

— Дивнозёр-рье!

Аж в голове зазвенело.

— Хм, а может, ты и прав. Пожалуй, это выход.

В детстве Лис мечтал побывать в загадочном краю, где живут смертные, с замиранием сердца слушал рассказы матери о чудесах по ту сторону вязового дупла, но потом как-то всё подзабылось… Так стираются из памяти сны. А может, зря? В конце концов, он и сам наполовину смертный. Настала пора вспомнить об этой части своей сути. Когда-то он помог богатырю Ванюше вернуться домой, значит, сможет открыть дупло. Благо тут недалеко: старый вяз растёт прямо у царя во дворе. О том, что будет на той стороне, Лис предпочитал не думать. Как-нибудь на месте разберётся, сердце подскажет. Прыжок в неизвестность — пожалуй, единственное, что ему оставалось. Возможно, в родных местах Василисы найдётся ответ на вопрос, как её расколдовать. А может, где-то там до сих пор живут его родные? Здорово было бы их найти. Он наберётся сил, чтобы потом вернуться во славе!

Строгий и более разумный внутренний голос ворчал: погоди обнадёживаться, не пришлось бы потом разочаровываться. Сколько уже было таких несбывшихся чаяний? Ворона есть ворона — мало ли что каркает? Можешь ли ты поручиться, что это и в самом деле предсказание? Что к Вертоплясу вернулись его способности?

Но глупое сердце готово было выскочить из груди, и мыслями Лис был уже далеко — там, в расчудесном Дивнозёрье.

— Скажи, вещун, от кого мне ждать помощи?

— Р-радмила! — Вертопляс обнял его крыльями, словно подбадривая или прощаясь. Фр-р-р! Он взмыл к окну, в котором виднелся кусочек закатного неба.

— Погоди! — крикнул Лис ему вслед. — Если ты понимаешь меня — лети и найди Энхэ. Думаю, он скрывается в Полуночном краю. Пусть расскажет тебе, где он спрятал камни из ожерелья Доброгневы. И сохрани их, пока я не вернусь. А я вернусь, обещаю!

Вертопляс улетел, ничего не ответив. Мог бы хоть каркнуть: мол, понял. Эх, ворона ты, ворона…

* * *

Все следующие часы Лис не мог найти себе места. Он то ложился, то вставал и принимался мерить шагами темницу. Почти опустошил кувшин с водой, но в горле всё равно было сухо. За окном на смену зареву пришли синие сумерки, потом спустилась ночь. Каждое мгновение казалось вечностью. Он ждал, но всё равно вздрогнул, когда услышал шаги. В коридоре появился свет, и губы сами собой растянулись в улыбке.

— Снова ты, моя красавица? — Он сказал это ещё до того, как увидел Северницу. — Зачем пожаловала? Неужто уже соскучилась?

— Можно и так сказать. — Она была очень бледна, и Лис испугался.

— Что-то случилось?

Северница поставила на пол свечной фонарь и, не говоря ни слова, шагнула к решётке. Ключ в её руках ходил ходуном и никак не мог попасть в замок.

— Что ты делаешь?

Вещун, конечно, предупреждал. Но одно дело ворону слушать и совсем другое — воочию наблюдать, как дивья воительница и чародейка жертвует всем ради него. Она ведь не может не понимать, чем грозит такой поступок. Царь не простит. Её заклеймят предательницей.

— Вольные птицы не должны сидеть в клетке, а добрые люди — и подавно. — Ключ наконец-то её послушался. Провернулся раз. Другой.

— Если я сбегу — тебе конец… — прошептал Лис.

Внутри что-то ёкнуло и сжалось. До свободы было подать рукой. И кто бы подумал, что единственным препятствием на пути к ней станет совесть?

— Я не могу так с тобой поступить… — выдохнул он.

— Это моё решение. Не смей его оспаривать. — Северница с силой распахнула решётку. Уже более уверенно она разомкнула оковы на его руках и сняла маску. — Ты — мой пленник. Значит, мне решать твою судьбу. И я выбираю отпустить тебя на все четыре стороны. Свободен. Не стой же столбом, дуралей! Проваливай, кому говорят.

В её глазах блестели слёзы. Она прекрасно понимала, что творит, но всё равно делала то, что считала справедливым. Лис взял её руки в свои, их взгляды встретились, и время замерло.

— Почему ты ещё здесь? — спустя вечность спросила Северница, но не отняла ладоней. Её губы дрожали.

— Бежим со мной! — Лис притянул её к себе и заключил в объятия. — Я знаю одно надёжное место, где можно спрятаться. Там нас никто не найдёт.

— Где же это место?

— В Дивнозёрье.

— Забавно… никогда не хотела там оказаться. Это Радосвет у нас на смертных помешанный.

Она сомневалась — даже в полумраке это было ясно как день. Руки отчаянно шарили по спине Лиса, сминая ткань рубахи.

— Нет. — Отказ дался ей нелегко. — Так нельзя. Не принято. Мы ведь друг другу никто.

— Неужели тебя беспокоит, что подумают другие? — Лис взял её за подбородок. — Хочешь стать моей суженой? Жениху и невесте можно бежать вместе.

— Опять смеёшься? — нахмурилась Северница.

— Разве до смеха в такой момент?

— Значит ли это, что ты… меня… но ты ведь не можешь?

Наверное, она хотела сказать «любишь», но не решалась.

— Не могу… — вздохнул Лис. — Но хочу научиться. Попробовать. Если ты позволишь.

Они подались вперёд почти одновременно. Нельзя было сказать, кто кого поцеловал первым. Фонарь опрокинулся и погас. Тьма окружила их, словно желая спрятать от посторонних глаз. Лис чувствовал слёзы Северницы на своём лице, он собирал солёные капли губами и снова целовал её. Потом подхватил на руки.

— И всё-таки я тебя украду. У нас в Нави так принято.

— В глаз получишь! — беззлобно огрызнулась Северница. — У нас в Диви так принято.

— Значит, так вы признаётесь друг другу в нежных чувствах? Тогда в левый бей, ладно? Чтобы с правым сравнять.

— Погоди, ты правда хочешь, чтобы я стала твоей невестой?

До неё, похоже, только сейчас дошло, что Лис говорил серьёзно.

— Ну да. Что мне нужно сделать, чтобы ты поверила? Встать на колено? Попросить руки у твоего брата? Кольца обручального не припас, уж извини.

— Наверное, мы оба сошли с ума, — покачала головой Северница.

— Почему?

— Потому что ты предложил. И потому что мне хочется согласиться.

— Так соглашайся.

Про себя Лис подумал: сошли с ума, ну и что? А может, они с самого начала были безумны? Да, это многое бы объяснило.

— Я согласна. — Северница обвила руками его шею. — Но с одним условием.

— С каким? — насторожился Лис.

— Сначала бежишь ты. Я присоединюсь к тебе позже. Не возражай, сперва дослушай. Будь я уверена в чарах, что наложены на темницу, можно было бы скрыться вместе. Но к Радосвету недавно приезжали гонцы из Полуночных земель. Они что-то колдовали вместе — я почувствовала. Поэтому не могу ручаться, что сняла всю защиту. Если ты выйдешь за порог и поднимется тревога, я прикрою отход. Сделаю вид, что преследовала тебя, — вон, у меня даже меч с собой. Никто не заподозрит, что мы заодно. Тебе останется только дождаться меня с той стороны вязового дупла. Дождёшься ведь?

— Обещаю. — Лис снова поцеловал её. — Ты же знаешь, моему слову можно верить.

Очень неохотно они разомкнули объятия, и Северница вложила ему в руку кинжал — на всякий случай.

— Знаю. Тогда до скорого, любимый. Доброго пути…

Эти слова казались такими сладкими, будто бы медовыми. И почти невозможными. Лис отвык от того, что его могут любить. Он попытался прислушаться к своим ощущениям, но быстро понял, что это бессмысленно. У него не было никаких предчувствий — только цель. Отдать себя в руки судьбы, прыгнуть в неизвестность, а там — будь что будет.

* * *

Северница не ошиблась: стоило ему сделать шаг за порог, как раздался оглушительный звон набата. Лис припустил со всех ног. Лестница вверх, щербатые ступени, от выхода — направо. Хрипло залаяли псы. Боги, только их не хватало! Не обращать внимания: бежать, бежать… Пусть на галерее мечутся дивьи люди: пока спросонья разберутся, что за переполох, он будет уже далеко. Только бы хватило сил открыть вязовое дупло. На то, что он успеет запечатать за собой проход, Лис даже не надеялся.

Ноги подкашивались. Несколько раз он запнулся о камешки на дороге, но не упал и решил, что безопаснее рвануть напрямик сквозь заросли лапчатки.

Сама природа вдруг решила ему помочь. Вроде только что небо было чистым, и вдруг ливень обрушился стеной, скрывая беглеца с глаз. Значит, удача на его стороне!

Лис мчался наугад, вломился в сиреневый куст и выругался. Проклятье, надо было брать ещё левее! Мокрые волосы облепили лицо, дыхание сбилось, в боку с непривычки кололо от долгого бега. Кто-нибудь, заткните уже этот колокол!

Он поскользнулся и кубарем выкатился на брусчатку, которой была выложена площадка с заветным вязом. Разодрал штаны на коленях и сами колени, наверное, тоже, но боли не почувствовал. Ещё не успел подняться, а над головой раздалось возмущённое:

— Ты?!

Лис увернулся — и вовремя. О брусчатку звякнул чей-то меч, высекая искры. В темноте маячила тёмная фигура. Неужто Радосвет? А он-то здесь откуда взялся? И почему один, без охраников? А, неважно. Бежать — вот что сейчас главное!

— Стой, негодяй! — неслось ему вслед.

Вяз засиял, будто внутри ствола разгорался маленький костёр. Дупло открывалось. Само! Даже колдовать не придётся. Вот это свезло так свезло.

Изо всех сил Лис прыгнул и — бац — налетел на какую-то незнакомую девицу: чернявую, с двумя длиннющими косами. Сперва подумал: навья. Но уши-то круглые! Стало быть, смертная. Так вот для кого открылось дупло. А Радосвет, стало быть, её встречать вышел.

— Таисья! — заорал царь. — В сторону!

Звон. Лай. Топот. Дивьи воины уже бежали на помощь своему повелителю.

— Ребяты, что деется-то?

— Лютогор сбежал!

— Ох, батюшки!

— Сети, кидайте сети. Уйдёт же, гад!

— Радосвет, не лезь. Я задержу его! — прокричала Северница.

Лис погасил готовое сорваться с пальцев заклятие. А ну как в суженую попадёшь? Дождь не давал прицелиться. Да и не воевать он пришёл. Навоевался уже.

Сграбастав в охапку ошалевшую смертную девицу, Лис поставил её перед собой и, толкнув прямо на Радосвета, засмеялся:

— Лови!

Судя по сдавленному кряканью, царь поймал.

Дупло уже начинало угасать, медлить было нельзя. Лис шагнул в проход, подняв вокруг себя сноп искр. В последний момент обернулся, сам не понимая зачем. И сердце дрогнуло: беда! Проклятый Радосвет стоял, выставив вперёд сияющий амулет. Смертная девица, раскрыв рот, в ужасе выглядывала из-за его плеча.

С ходу понять, что за чары он сотворил, было сложно. Но Лис не мог пошевелиться — тело словно погрузили в патоку. Он застрял: ни назад, ни вперёд. А с амулета ещё и сорвалась зловещая чёрная стрела. Медленно, но неотвратимо её остриё приближалось, метя Лису прямо в горло. Он успел подумать: полуночные чары. Те самые, о которых говорила Северница. А потом увидел и её саму.

С мечом наперевес она встала между Лисом и стрелой.

— Радмила, нет! — Голос Радосвета сорвался.

Происходящее не укладывалось у Лиса в голове, Эта сумасшедшая закрыла его собой? Ох, только бы осталась жива! Любые проклятия можно снять, а раны — исцелить. Поправимо всё, кроме смерти…

Стрела ударила Северницу в спину. Та дёрнулась, выгибаясь назад. Губы беззвучно прошептали что-то, но, что именно, Лис не разобрал. Понял, что возлюбленная хотела его предупредить, только когда царёво заклинание на излёте ударило его самого, выбив из груди весь воздух.

В глазах помутилось. Он видел, как съёживается и обрастает перьями тело Северницы. Как с её головы падают тяжёлые косы и уползают прочь змеями. Две, как у сосватанной, а не одна. И когда только переплести успела? По правде говоря, Лис даже не был уверен, что это видение — не плод его помутившегося рассудка.

А потом ноги предательски подкосились, он рухнул спиной назад во тьму — словно в глубокий колодец, — и вязовое дупло закрылось за ним.

Эпилог Здравствуй, Дивнозёрье

Над головой шумели ели. Другие деревья стояли без листьев, но лес, в котором очутился Лис, вовсе не был мрачным. Пусть кое-где ещё лежал снег, но в низинах уже скопилась талая вода, в которой отражалось голубое небо. А прямо возле его носа росли пролески — верные спутники весны. Это определённо была не Дивь. И не Навь. Здесь даже воздух пах по-другому…

Лис попробовал сесть. Мир перед глазами тут же поплыл, и он упал навзничь. Под спиной хлюпнула сырая земля. Его рубаха и штаны были насквозь мокрыми — значит, он пролежал без памяти совсем недолго? А может, его успел полить другой дождь, дивнозёрский?

Заклятие Радосвета вышибло остатки сил, он сейчас не смог бы наколдовать себе сухую одежду. Может, получится развести костёр, чтобы обсохнуть?

Вторая попытка встать снова оказалась неудачной, зато принесла удивительную находку. Рука натолкнулась на что-то твёрдое, Лис поднёс находку поближе к глазам и ахнул, узнав тот самый амулет с заклятием полуночников. Теперь он уже не светился. Камешек и камешек — правда, искусно расписанный. И всё же ладонь покалывало, значит, в нём сохранилась какие-то чары.

С третьего раза всё-таки сумев сесть, Лис вертел амулет так и сяк, а когда потряс посильнее, чуть не выронил, потому что вдруг услыхал тихий голос:

— Я тебя люблю…

И всё встало на свои места. Так вот что сказала тогда Северница, прежде чем превратиться в птицу. Значит, камешек может быть ключом к тому, чтобы её расколдовать. Но может и хранить следы опасного заклятия. Ох, лучше пока припрятать его где-нибудь — пока не вернутся силы.

Лис встал, одёрнул рубаху и побрёл, едва переставляя ноги. Вскоре он выбрался на относительно сухую дорогу. Похоже, здесь ездят телеги — вон какая широкая колея.

Незнакомые запахи стали ещё сильнее и терзали ноздри. В одной из лужиц Лис заметил маслянисто-радужные разводы. Фу, ну и вонь! Пришлось зажать нос, чтобы просто пройти мимо.

За спиной послышались чьи-то голоса, гавкнула собака, и Лис юркнул в идущую вдоль дороги канаву. Ему не хотелось встречаться с местными, прежде чем он разберётся, что к чему. Но посмотреть было любопытно.

Зрелище оказалось воистину странным: две отроковицы ехали… нет, не верхом. Два колеса соединялись перегородками из металла, вся конструкция приводилась в движение ногами и выглядела очень неустойчивой. Особенно когда подпрыгивала и позвякивала на ухабах. Но отроковицы почему-то не падали.

Ещё удивительнее, что одна из них — та, что постарше, — была как две капли воды похожа на девицу, которую Лис встретил возле вязового дупла. Может, смертные все на одно лицо? Но нет, другая девчонка была белобрысая, как дивьи.

Именно она вдруг остановила странную тележку и крикнула:

— Тай, погоди! У меня шнурок развязался.

Голосок у неё был тоненький, детский.

Чернявая тоже остановилась, огляделась по сторонам:

— Ох, Алён, смотри, красота-то какая! Скоро уже листочки распустятся.

Лис смотрел на их диковинную одежду из странной блестящей ткани. Вроде тонкая. Но тёплая, наверное? У него самого зуб на зуб не попадал, а этим хоть бы хны.

Странно, что мать ни о чём таком не рассказывала. Наоборот, говорила, что в Дивнозёрье девицы в штанах не ходят. А когда маленький Лис удивился: «Что, и даже воительницы?» — рассмеялась. Мол, нет у нас никаких воительниц.

Младшая из отроковиц наконец завязала шнурок на своей обувке — тоже довольно странной на вид — и позвала:

— Джуля-джуля-джуля!

Что это значило, Лис понял только в тот миг, когда из глубины леса выбежала собака с чёрной спиной и рыжими подпалинами. Поменьше огнепёски, но всё равно здоровенная. Сердце ушло в пятки, когда эта тварь принюхалась и, подбежав к краю канавы, залилась лаем.

— Джуля, фу! — скомандовала младшая из отроковиц. — Фу, кому говорят.

— Чего это она?

— Не знаю, может, лису почуяла? Дядя Коля говорил, что видел тут одну недавно. Обле-езлую!

— Вот и хорошо, что облезлую. Была бы пушистая, дядя Коля её бы подстрелил. Ты от него лучше держись подальше. Он нехороший человек, браконьер. Ну что, едем?

— Ага, поехали.

Отроковицы укатили на своих двухколёсных телегах и — о счастье — увели с собой собаку.

Только Лис успел выбраться из канавы, как случилась новая напасть: теперь гул раздался в небе. Да такой сильный, что словами не описать. А в вышине показался… неужто горыныч?

Он нырнул обратно в укрытие и закрыл голову руками. Что-то прогрохотало над макушками сосен, а когда Лис всё-таки осмелился взглянуть в небо, то проводил взглядом нечто, похожее на огромную стрекозу. Только крылья у этой стрекозы ещё и вращались в воздухе. А тело… Ох, тело тоже выглядело металлическим.

Куда же он попал? Может, это и не Дивнозёрье вовсе? Мало ли иных колдовских миров?

Он убедился, что ошибается, когда добрался до белого знака, на котором чёрными буквами было написано: «ДИВНОЗЁРЬЕ».

На окраине деревни стоял дом — на вид заброшенный, но на заборе сушилось ватное одеяло. Лис, недолго думая, его стянул — пригодится.

Потом немного постоял возле дома, почесал в затылке да и вернулся в лес. Предчувствие говорило: рано тебе к людям. Мало ли, как они тут к полукровкам относятся? Вот когда колдовать снова сможешь, тогда другое дело.

Немного поплутав, он нашёл в лесу углубление под корнями поваленного дерева. Похоже, прежде это была чья-то нора. Лис почистил её немного, выкинув обглоданные кости и перья. Пахло тут не очень, зато место было укромное, тихое, вдалеке от дорог и гигантских металлических стрекоз.

Высушив одежду, он завернулся в одеяло и закатился под корень, но не успел смежить веки, как вдруг увидел лису. Ту самую облезлую, о которой говорили отроковицы, ну или очень на неё похожую. Плутовка подкралась, принюхалась, заметила гостя, но не убежала. Наверное, не сочла опасным. Или даже приняла за мёртвого — всё-таки Лис был очень измождён.

Эх, вот бы в неё вселиться да присмотреться к деревне поближе… Хотя нет, там какой-то дядя Коля может подстрелить. Значит, когда вернутся силы, надо будет со временем найти другого зверя, менее приметного. Или упыря какого-нибудь поднять — тоже вариант.

Пока он строил планы, лисица подошла совсем близко и цапнула его за руку повыше запястья. Лис заорал и от неожиданности швырнул в неё амулетом. Не целился, но попал прямо в раскрытую пасть, а эта дурёха камешек проглотила да и упала замертво. Эка незадача…

Лис глянул на дохлую лисицу и вздохнул:

— Как-то неудачно всё начинается. Холодно, голодно, живу в норе. Ещё зверушку ни в чём не повинную прибил. А камешек-то и впрямь опасный. Не подвело чутьё… И что теперь делать? Ладно, хотя бы амулет достану.

Он уже потянулся к кинжалу, как вдруг лисица открыла глаза и, вскочив на все четыре лапы, тявкнула:

— Фу! Фу! Плохо пахнешь. Прочь! Прочь! Это моя нора!

Лис опешил. И ладно бы, что плутовка умела разговаривать, — в Нави разумные животные тоже встречаются. Но она говорила голосом Северницы! Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: это из-за камешка.

— Что же ты, рыжая, гостей выпроваживаешь? Я к тебе, может, с добром пришёл, а ты!..

— Колдун! Злой колдун! — Лисица попятилась.

— Ясно. Ничего нового… — Лис зевнул. — Тявкай не тявкай, но я тебя теперь не отпущу, потому что ты очень важную вещь слопала. И меня вдобавок укусила. Нехорошо! А вдруг ты заразная?

— Сам такой!

— Да ладно тебе. Давай по-хорошему поговорим, по-соседски. Потерпишь меня немного, я подлечусь и уйду. Принесёшь мне из деревни курочку?

Он понимал: если ничего не сделать, лисица сбежит. А искать её в лесу — это как иголку в стоге сена. Но плутовка цапнула его, а значит, коснулась. Ох, только бы хватило сил привязать её к себе!

Он тихонечко запел:

«Я есть Лис, а ты — лисица, зверя зверь не убоится, не сердись и не дрожи, мне до лета послужи».

Рыжая сперва настороженно прядала ушами, прислушивалась. А когда песня закончилась, проворчала:

— Курочку ему, ишь какой хитренький! Тебе какую: беленькую или чёрненькую?

— Полагаюсь на твой вкус, — улыбнулся Лис. — И вот ещё что: расскажи-ка мне про Дивнозёрье.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Чароит Алан Кощеевич и война

Алан Чароит Кощеевич и война

Дивнозёрье: предыстория-3

Глава первая Чистосердечное признание

Глава вторая Заколдованный круг

Глава третья Военные потери

Глава четвёртая Воля и честь

Глава пятая Брат Северницы

Глава шестая В навьем плену

Глава седьмая Запах беды

Глава восьмая Правила Смерти

Глава девятая Горькая правда

Глава десятая Поцелуй Смерти

Глава одиннадцатая Выхода нет

Глава двенадцатая Равноценный обмен

Глава тринадцатая Идти до конца

Глава четырнадцатая Поторговаться со Смертью

Глава пятнадцатая Возвращение в Дивь

Глава шестнадцатая Быть живым

Глава семнадцатая Что на уме, то и на языке

Глава восемнадцатая Две стороны судьбы

Глава девятнадцатая Правые и виноватые

Глава двадцатая Ловить ворон — нелёгкая работа

Глава двадцать первая Со строптивыми непросто

Глава двадцать вторая Дела упыриные

Глава двадцать третья Судьба любит пошутить

Глава двадцать четвёртая Опасная игра

Глава двадцать пятая Любовь во время войны

Глава двадцать шестая Избежать смерти

Глава двадцать седьмая Эхо войны

Глава двадцать восьмая Птичка в клетке

Глава двадцать девятая Простая предусмотрительность

Глава тридцатая Прыжок в неизвестность

Эпилог Здравствуй, Дивнозёрье