Андрей Дёмин

Не-птица

Пролог

Посвящается Бельчонку

Только ты в каждом отражении,

Только ты в каждом воплощении,

Только ты в каждом сновидении,

Вместо пустоты — ты.

Знаешь, без тебя бывает очень холодно.

Обещал, что напишу. Вот. Не знаю, как начать.

Я пишу, когда все нормальные люди спят. Помнишь, как-то болтали до рассвета, а потом смотрели друг на друга, будто впервые увиделись? Я помню. Иногда кажется, помню каждую часть каждого мгновения, и это разрывает голову изнутри. А потом замолкаю на неделю или две, потому что мысли пусты, в них нет того, чему ты научила. Я хороший ученик и плохой учитель — не могу внятно донести, что прочувствовал за наш бесконечно сложный и цветастый год.

Как бы я ни старался, не могу вместить на бумагу тебя.

Я обещал написать. И, кажется, слова, наконец, подобрались.

Дорогие читатели, эта история о холодном городе, в котором заблудилась перелетная птица. История о том, как один человек может изменить судьбу нескольких. И о цене, которую человек за это заплатит. Идемте со мной, по грязной асфальтовой дорожке, освещенной серым светом прячущегося за тучами Солнца — и вы увидите, как всё случилось.

Это наша история, Ива. Написанная для тебя.

Глава 1. Несносная

Город. Слово разбилось на звуки, грохочущие, рычащие, дробящие хрупкие косточки. Новосибирск. Ему уже больше 120 лет, какой же это «Ново…»? Но с «…сибирском» не поспоришь…

Я остановился лишь на секунду, и шедший позади мужчина тут же влетел в спину, больно отпихнув с дорожки в небольшую лужицу, образовавшуюся в ямке асфальта. Грязно-серая жижа брызнула на черные брюки. Выругавшись сквозь зубы, я рассеянно отступил под козырек схода в метро, рассматривая памятник Александру Покрышкину. Каменное изваяние созерцало удаляющийся от площади широкий проспект с титанической самоуверенностью.

«Вы можете бродить здесь, сколько душе угодно, — как бы говорил маршал, — Но рано или поздно исчезнете. А я останусь».

С площади Маркса нужно ехать на площадь Ленина. Спускаясь по ступеням в метро, в который уже раз спросил себя: почему в России все улицы, площади и даже некоторые города до сих пор называются в честь давно мертвых коммунистов? Не подумайте, против них я ничего не имею, но все-таки — почему?

Народу в метро было больше, чем обычно — ни одного свободного места в вагоне, хоть я и сел на первой станции. Какая-то бабулька со здоровенной сумкой прижала меня к поручню, умудрившись помять симпатичный серый пиджак. Денёк начинал портиться.

Поезд пополз вперед, быстро набирая скорость. Сверившись с часами на экране смартфона, я позволил себе выдохнуть. До назначенного собеседования оставался час, а на Ленина ехать минут двадцать. Уж что-что, а подземка у нас замечательная. Может, где-нибудь в здании успею брюки почистить. И надо же было в лужу влететь …

Да, извините, забыл представиться. Соломенков Глеб. Двадцать два года, выпускник Новосибирского государственного технического. Безработный. Надеюсь, в ближайшее время удастся сменить социальный статус — не очень-то улыбается опять просить денег у родителей на оплату коммуналки и еду. Они и так купили квартиру, в которой я обосновался, так что обеспечивать себя хочется самому.

По мере приближения моей станции страх возрастал. Честно говоря, это первое действительно что-то значившее собеседование. Во время учебы я подрабатывал и курьером, и продавцом, но тогда особо не переживал: не возьмут в «Магнит» — пойду в «Пятерочку» или «Марию Ра». А здесь…

Место в серьезной крупной компании предложили «по блату» — отец попросил провести собеседование на пару дней раньше, чем с прочими соискателями. А редкость моей специальности и нулевой опыт работы возводили подобное «одолжение талантливому мальчику» в ранг чуда. Если хоть чем-то не понравлюсь, желающих на улице еще целая очередь.

Чтобы успокоиться, я вдохнул глубже, моментально ощутив все прелести утреннего вагона — вонь пота, которую безуспешно старались замаскировать перемешавшимися в тошнотворный коктейль ароматами духов и дезодорантов, легкий оттенок перегара, доносившийся издалека, запах разогретых железных поручней. К горлу подкатила тошнота, я зажмурился, но в последний момент двери поезда распахнулись — и людской поток, обезумевший от духоты и тесноты, вынес меня на платформу.

«Площадь Ленина». Работа рядом с метро, шикарное офисное здание, все условия. Всё-таки мне везет в этой жизни!

«От чего же тогда так паршиво просыпаться каждый раз?»

Не стал отвечать на собственный вопрос. Надо было сориентироваться. Направо, потом еще направо, вперед до высокого сверкающего офисного здания. Одиннадцатый этаж, офис 1198.

«Не забыть, не перепутать. Все документы взял?!»

Вытащив из сумки на плече голубую папку с не очень-то большим набором бумаг, я в сотый, наверное, раз перепроверил её содержание. Всё на месте. Решив не убирать документы обратно для пущего спокойствия, я быстрым шагом направился к лестнице.

Погода наверху не изменилась — привычная нашему городу серая хмарь. Впрочем, сентябрьский ветер хотя бы не вышибал дух, не покрывал ресницы колючей изморозью. Да и бабье лето ещё могло нагрянуть…

Машины ползли по проспекту, угодив в очередную пробку. Сквозь наушники пробивались разные по длине и тональности гудки: видимо, впереди случилось что-то серьезное. Не замедляя шага, я высматривал источник «затора», но так ничего и не заметил. Плей-лист с тяжелым роком в телефоне подошел к концу — и зазвучал «Lumen»:

«Зачем кричать, когда никто не слышит,

О чём мы говорим?"

Стало совсем противно, и я выключил музыку. Правильно поёт ведь: все города похожи на крематорий и базар. Особенно Новосибирск. Ненавижу этот город. Не той пламенной ненавистью, которая толкает на войну или убийство. Её время давно прошло, уже нет и не будет людей, способных на такие сильные чувства. Я, как и десятки прохожих вокруг, умею ненавидеть лишь тихо, приглушенно, зато — каждый день. Ненавижу просыпаться и засыпать, идти куда-то или сидеть на месте. Ненавижу жару, ненавижу холод. Ненавижу осень из-за дождей, весну из-за луж. Кажется, вся жизнь подернута пеленой бессильной, серой, слабой ненависти. Даже это собеседование…

Ладно. В любом случае, уже пришел.

Офисный центр, тянущаяся в небо громада стекла и бетона, навис надо мной, как Дамоклов меч. Прикрыв глаза, я долго выдохнул — и шагнул внутрь, потянув на себя тяжелую дверь.

— Куда? — поинтересовался грузный охранник, изучая мой паспорт.

— На собеседование, — я назвал компанию. — Офис 1198.

— Проходите, — мужчина передал обратно документ и белый пластиковый прямоугольник — временный пропуск.

«Надеюсь, скоро получу постоянный…»

Приложив карточку к контроллеру, я шагнул вперед, провернув железные перегородки. Двери лифта приглашающе открылись, выпуская наружу какую-то уставшую женщину. Забравшись в кабинку и нажав на «11», я прикрыл глаза и откинулся на стенку в последней попытке расслабиться.

Не вышло. Едва створки лифта начали смыкаться, как в кабинку влетело что-то небольшое и мягкое, врезавшись в меня, заставляя обратить на себя внимание. Перед глазами качалось нечто черно-красное, при ближайшем рассмотрении оказавшееся женской прической.

— Извини, — буркнула незнакомка, отскочив к дверям. Заметив горящие на табло единицы, девушка довольно усмехнулась. Очевидно, нам было по пути, — Ты читал «Анну Каренину»?

Я моргнул.

— Чего?

Бордовое каре с черными корнями… Такой она сохранится в памяти. Маленькая красноволосая пигалица.

— Я спросила: читал «Каренину»?

Открывшиеся створки лифта избавили меня от необходимости отвечать на странный вопрос. Нужный офис расположился в глубине коридора. Остановившись у двери, сверился с часами на смартфоне. До собеседования оставалось полчаса, являться раньше будет невежливо. Важно произвести хорошее впечатление. Опустившись на один из стульев, стоящих у стены, я принялся листать ленту в поисках новости, которую еще не видел.

— Значит, разговор о книжках потом.

Навязчивость странной девушки уже начинала пугать. Плюхнувшись на соседний стул, мелкая внимательно уставилась на меня.

— И что ты тут забыл?

Телефон пришлось отложить. Я повернулся к незнакомке и разглядел ее получше. Красные кончики волос оканчивались на середине шеи, обозначив собой аккуратное каре. На курносом личике расположились пухлые, но не накрашенные губки и большие темно-карие глаза, украшенные длинными стрелками. Смотрели эти глаза прямо, нагло и весело, словно их обладательница уже подложила мне какую-то свинью, и теперь ждет реакции, стараясь не расхохотаться. Долго выдерживать визуальный контакт мне трудно, поэтому взгляд сам собой пополз вниз, к изношенной джинсовке и бесформенной футболке под ней. Завершали картинку ножки, украшенные короткой черной юбкой, капроновыми колготками и белыми кедами.

— Налюбовался? — поинтересовалась мелкая. Ее манера разговаривать исключительно вопросами раздражала невыносимо.

— Я на собеседование, — от долгого молчания голос прозвучал хрипловато, за что я удостоился едкой усмешки.

— Хочется работать-то? — продолжила допрос незнакомка.

«Пора сворачивать этот цирк».

— А вам, извиняюсь, какое дело?

— Никакого, в общем, — красноволосая дернула узкими плечами и откинулась на спинку стула. — Просто подумала — скучно тут сидеть, ждать. Решила докопаться!

Мне сразу стало немного совестно за грубость, но, судя по всему, девушка совершенно не обиделась.

— Ну так что, хочешь попасть в эту компанию?

Я утвердительно качнул головой. Кажется, незнакомку это не убедило.

— Чем будешь заниматься? Перекладывать бумажки с места на место?

— Ну почему же. Буду разрабатывать микроэлектронные…

Мелкая вредина красноречиво зевнула.

— Очень интересно..

— А сама-то ты что тут делаешь? — нахмурился я.

— Я… — договорить пигалица не успела. Дверь в нужный мне офис открылась, — Да не важно. Удачи, — и, вскочив, девушка направилась к лифту.

Из-за открывшейся двери показалось приятное личико молодой HR-специалиста.

— Здравствуйте! Вы — Глеб, верно?

Я кивнул, чувствуя, как в животе сворачивается тугой узел волнения.

— Что ж, проходите, побеседуем. Документы принесли?

— Конечно… — я потянулся к папке, лежавшей на коленях.

Папки не было.

Я подскочил, ощупывая себя, сунулся в сумку — без толку. Документы пропали.

— Одну секундочку…

Обернувшись к выходу, успел заметить, как красноволосая пигалица исчезает за створками лифта. На прощание незнакомка подмигнула — и помахала моей папкой.

Следующие несколько секунд слились в одно движение — длиннющий прыжок до лифта. Подлетев к плотно закрытым дверям, я стал истерично долбить по кнопке вызова. Бесполезно — кабинка с мерзкой девчонкой уже двигалась вниз, судя по показаниям на светящемся табло. Я выругался: второй лифт полз с двадцать седьмого этажа. Шансы догнать незнакомку испарялись с каждой секундой.

На первом этаже уже никого не было. Я рванулся вперед, налетел на пропускной турникет, выхватил карточку, приложил ее, не обращая внимания на возмущенный ор охранника. На выходе мелькнула знакомая красная шевелюра, я побежал вперед, швырнув пропуск в лицо подбежавшему мужчине. Секунда, другая — и свежий воздух наполняет грудь, пока глаза ищут в толпе одну мелкую…

Она бежала быстро, шныряя в не слишком-то плотном потоке прохожих, умудряясь не замедлиться и ни с кем не столкнуться. Я двинулся следом, но похвастаться такой же прытью и ловкостью не мог: приходилось расталкивать людей, прорываясь навстречу толпе.

— Стой!

Разумеется, никакого действия окрик не возымел: мелкая перебежала дорогу и нырнула в метро. Мне же пришлось остановиться: светофор, как назло, загорелся красным, и поток машин преградил путь.

«Упустил…

Надо звонить в полицию. Девушку с красными волосами найдут очень быстро! А что, если это всего лишь парик? Господи, ну зачем ей мои документы?! Что теперь делать? Почему именно сегодня?! За что?»

На табло загорелся зеленый человечек. Мысли остались на одном тратуаре, а я перескочил на другой — погоня продолжилась.

Поезд уже подъезжал к платформе, когда я, запыхавшийся, красный, весь в поту, сбежал по ступеням эскалатора. Красноволосая гаденько усмехнулась — и запрыгнула в вагон.

Я успел сесть только в соседний. Нас разделяли всего два метра. Я приник к окну, глядя, как мелкая дрянь снова машет голубой папкой и широко улыбается. Её передние зубы в тот момент показались уродливо огромными.

«Крыса!»

— Станция «Октябрьская», — объявил приятный дикторский голос.

Девчонка оттолкнулась от стекла окна и выскользнула на платформу. Я спрыгнул следом, но все равно не успел — мелкая уже бежала к выходу.

Совершенно очумевший, я выскочил на тротуар: голова кружилась от недостатка кислорода, в крови бурлил чистый гнев, глаза заливал пот. Мелкая нашлась за доли секунды: вместе с другими пассажирами она втиснулась в только что подъехавший автобус. Совсем близко. Там её и схвачу! Собрав в кулак остатки сил, я толкнул себя в уже закрывающиеся двери.

…Нас высадили через две минуты. За драку. Впрочем, дракой это назвать было бы сложно — скорее, агрессивно-молчаливое перетягивание папки, сопровождаемое пляской по ногам несчастных бабулек.

Хулиганка вылетела на дорожку багровым вихрем, не выпуская из цепких рук документы.

— Да стой ты! — прохрипел я, вываливаясь следом. Бежать уже не было сил, а мелкая зараза, почувствовав мою слабость, остановилась в паре шагов, звонко смеясь.

— Всё? Курить меньше надо!

«Я не курю!»

— Отдай, — я вытянул руку и поплелся вслед за пигалицей. — Там нет денег. Только мои документы. Отдай!

Красноволосая шла припрыжку, постепенно углубляясь в сквер ГПНТБ, у которого нас высадили. Я поднял взор к небу, умоляя его о помощи. Погода окончательно испортилась: тучи нависли совсем низко над городом, угрожая вот-вот пролиться тяжелыми каплями.

— Ну ладно, — мерзкая мелкая дрянь, наконец, соизволила остановиться. — Забирай свои бумажки, — и протянула папку.

Я молча шагнул вперед, выхватывая документы. А красноволосая пакость чуть сместилась вправо, перехватила мою руку — и резким толчком направила на ближайшую скамейку.

— Посиди, отдышись.

Я бы ответил. Сказал бы все, что о ней думаю. Но удар о лавочку вышиб из меня дух, так что пришлось действительно лишь хрипло и глубоко дышать, чувствуя, как пот катится буквально по каждой клеточке тела. Пришлось сдернуть галстук и расстегнуть воротник рубашки. В очередной раз сдаться.

«Я ненавижу тебя!»

— Ухх, как грозно смотришь!

Красноволосая плюхнулась рядом и сочувственно похлопала по плечу.

— Дыши, дыши! Какой воздух, а? Замечательный свежий воздух, до дождя минут десять! Я знаю прикольный бар неподалеку, у нас все шансы дойти и не намокнуть!

Я смотрел. Не на протянутую мне ладонь. В глаза смотрел, в огромные карие глаза, глядевшие спокойно и дружелюбно. Под правой скулой небольшой синяк. Ветер взъерошил неестественные волосы.

«Больная дрянь!»

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — сам удивился, насколько плаксиво прозвучал вопрос. — Ты же мне жизнь сломала…

Девчонка хихикнула.

— Ну, судя по дыхалке и водопадам пота, сломанная жизнь пока еще функционирует. Пойдем, выпьем, подумаем вместе, как её чинить. Я угощаю.

На часах 11:20. Собеседование должно было начаться двадцать минут назад. Я не успею. Да и вообще, меня теперь туда не пустят, после сегодняшнего…

— За что? Что я тебе сделал?

— Ни за что. Второй шанс я дала просто так.

— Какой ещё второй шанс?!

— На починку поломанного.

Девушка спрыгнула со скамейки и потащила меня за собой.

— Давай, поперлись уже, а то щас хлынет…

Я все еще сомневался, потому шел медленно. Как итог — дождь настиг нас в дальнем конце парка, ледяной стеной, хлестнувшей по спинам.

— Ну твою мать! — красноволосая отпустила меня, чтобы натянуть джинсовку на голову, — Говорила же: шевели граблями! Нет, сидел, хныкал!

— Не могу быстрее! Я за тобой двадцать минут гнался!

— Ой, да завали! — отмахнулась мелкая, — Я плачу за бухлишко, так что будь добр — беги молча!

* * *

Бар и правда оказался неподалеку — пришлось пробежать всего два дворика. Деревья надежно укрывали меня и девчонку от холодных капель, так что лишь парочка забралась за ворот рубашки, но осталась, в прочем, почти незамеченной на фоне горящих от бега легких. Незнакомка (мог бы уже давно спросить имя!) первой подскочила к двери под светящейся красной вывеской. «Наутилус».

— В честь лодки или группы?

Мелкая потянула на себя тяжелую дверь.

— Группы. Загружайся!

Атмосфера места почувствовалась с первого вдоха. Пахло чем-то неуловимо вкусным — смесь свежескошенной травы и незнакомого сладковатого аромата. Окна занавесили тяжелыми темными шторами, а светильники под потолком одели в плотные абажуры, так что освещение мне понравилось: уютное и совершенно не раздражающее глаза. Но главное — музыка. Это был «Сплин».

Время — назад!

Все разделилось вокруг на чужое и наше,

Бросив на разные чаши

«Против» и «За».

Прелестно. Я огляделся. Народу в баре почти не было — так, парочка парней у стойки и бармен. Ясное дело — понедельник, и даже не вечер.

— Ну чё ты тормозишь, — мелкая легонько задела меня плечом и двинулась к стойке, — Давай, забей нам столик, а я пока возьму две кружки, для разогрева! Тёмное или светлое?

— Тёмное.

Я выбрал столик у окна — хотел слышать, когда закончиться дождь. Идея напиться в баре с незнакомой девушкой почему-то уже не казалась отличной или хотя бы неплохой. Всплеск адреналина, на котором я согласился пойти с красноволосой, сошел на нет, и теперь стало страшно. Кто она? Почему я не вернулся в офис, не попытался оправдаться? Зачем всё это? Что я делаю в этом ба…

…бах. Мелкая припечатала к столу две кружки, полные темного пенного. Дождь все еще нещадно барабанил по стеклу, поэтому пришлось подвинуть пиво к себе. Девчонка плюхнулась напротив и подняла своё.

— Ну, за знакомство?

— Мы ещё не знакомы, — буркнул я.

Красноволосая замерла с протянутой рукой, и через секунду обезоруживающе улыбнулась. Нормальные у неё зубки. Вполне аккуратные.

— Можешь звать меня Иволгой. Или Ивой, если коротко.

Я не выдержал — закатил глаза. Идиотизм.

— Тогда можешь звать меня Кедр. Ну, или Глеб. Лучше Глеб.

— Поняла, Кедр, — мелкая чокнулась с оставшейся стоять кружкой.

— Эй! Я пошутил насчёт Кедра!

— А я — нет, — и она сделала первый глоток.

Дождь все шёл и шёл, а мы потихоньку напивались. Говорили о каких-то глупостях: о пиве, о бармене, который, разумеется, оказался знакомым Иволги. Хотя, полагаю, у любого завсегдатая бармен считается знакомым… Девчонка все тараторила и тараторила, и уже начала надоедать. Вернее, не надоедать, просто я отвык говорить и слушать так долго. Впрочем, пиво помогало: после двух кружек дышать стало легче, а бар показался ещё приятнее. Заиграла другая музыка, жёсткая и безысходная.

— Это, кажется, «Пилот»?

Иволга прислушалась и тряхнула бордовой гривой.

— Ага, они. Старый русский рок — часть этого места.

— Не такой уж и старый, — усмехнулся я, откинувшись на спинку стула.

Девчонка дернула плечами — мол, тебе лучше знать.

Кеды со звездами

И клёш.

Со своим, видать, ты шёл.

Со своим пришел — с моим уйдешь!

— Хорошая песня, — Иволга довольно принюхалась к остаткам в своей кружке. — Жизненная.

Я не ответил. Не люблю перебивать припевы.

Ива нахмурилась.

— Ну что ты опять шкаф изображаешь?

— Я не шкаф. Просто ты мелкая.

— Какой вы галантный кавалер! — рассмеялась Иволга. Смех у неё был совсем девчоночий, звонкий и переливчатый.

— Если надеялась на свидание, не стоило срывать мне собеседование. И тащить в бар.

— Я не надеялась, и тебе не советую.

Мы чокнулись снова. Третья кружка подходила к концу. Я снова поднял глаза на Иву. Девушка откинулась в кресле и пьяно улыбалась. Самое время поговорить на чистоту.

— Почему я?

— Чего? — непонимающе нахмурилась Ива.

— Я спрашиваю: почему ты выбрала меня для своей пакости? Что я такого сделал?

Иволга снова выпила. Песня как раз подошла к концу, и в баре на какой-то момент воцарилась абсолютная тишина.

— Ты плохо сидишь в этом пиджаке. Только и всего.

— Что?

Мелкая расплылась в пьяной улыбке. Снова заиграл «Сплин».

— Допивай, и я схожу за чем-нибудь покрепче, — девушка указала на почти пустую кружку. Я заметил, что маникюр у неё совершенно детский — аккуратно постриженные ногти, выкрашенные розовым лаком. Правда, средние пальцы, разумеется, чёрные. Чтобы если показывать неприличные жесты, то красиво.

— Объясни нормально, — я положил руку на стол и сжал кулак.

Иволга бросила на него короткий взгляд, и будто бы сжалась, но не внешне, а… Её словно бы стало меньше, невероятной силы харизма свернулась на несколько секунд до обычных размеров — и передо мной оказалась обычная и немного напуганная девушка. Или, может, показалось…

— Бывает, что вещь не подходит по размеру или фигуре, а бывает, что человек не подходит вещи. В этом пиджачке с галстуком ты выглядел полным придурком. А я как раз прикидывала, чем заняться, и решила сделать из тебя человека.

— Ну спасибо, благодетельница! — я с невероятной злостью выхлебал остатки пива. — Тащи давай следующее блюдо.

— Во-о! — довольно протянула Иволга. — Всего три кружки — и ты уже похож на говорящий принтер! Еще чуть-чуть, и приведем в порядок!

Я обижено засопел и, как только девушка отошла к стойке, скинул пиджак. Неужели он мне не идёт?

Разумеется. Об этом ведь заявила эксперт моды и великая Никто-с-претензиями! Так что можешь сжечь свой дорогущий костюм. Всё равно за него заплатили родители».

Чем дольше я сидел в одиночестве, тем больше беспокоился о том, что вообще происходит. Зачем Иволга меня спаивает, и сама напивается?

Что будет дальше?

Впрочем, достаточно сильно испугаться я не успел. Мелкая вернулась с двумя узкими длинными бокалами, полными прозрачной синей жидкости, в которой плавал колотый лед.

— И что это?

— Коктейль, — Ива воткнула в оба напитка пластиковые соломинки. — Водка, спрайт, лед, ликер. Пей.

Я попробовал. От холода заныли зубы, но вкус понравился. Дождь, наконец, перестал, но уходить теперь не хотелось.

— В следующий раз возьми меня с собой к стойке.

— Зачем? — мелкая выразительно заломила бровь. — Боишься, что я тебе в водку ещё водки подмешаю?

— Не, — я помотал головой, — Одному скучно.

— «Страшно» — ты хотел сказать, — ухмыльнулась Иволга. — Ладно, так уж и быть. Возьму тебя в следующее путешествие! Потом книгу напишешь: «Кедр — за бухлом и обратно»!

Я засмеялся чуть громче, чем нужно — коктейль явно ударил в голову — и впервые улыбнулся Иве по-настоящему: открыто и благодарно.

— Вот молодец, — девушка протянула ладонь и похлопала меня по щеке. — Совсем оттаял. Теперь скажи: читал «Каренину»?

— Да что ты пристала! — отмахнулся я. — Читал, сто лет назад. Сейчас вспомню только то, что дура прыгнула под поезд.

— Легла, — мягко поправила Иволга, — Дура, значит? Интересно.

— Конечно, дура! — в тот момент я казался себе воплощением убедительности. — Покончить с жизнью…

— … Которая так прекрасна и удивительна! — Ива наклонилась и втянула еще глоток коктейля. — Вот твоя, например. Да?

Я поморщился. Голова начинала кружиться.

— И что, ты одобряешь её поступок?

— Ни в коем случае, — девушка подняла пальчик и покачала им в воздухе. — Но и не считаю Анечку дурой. Думаю, она просто не знала, чего хочет. Как и ты.

Я отодвинул бокал в сторону и нахмурился.

— Почему мы напиваемся и обсуждаем самоубийство?

— И снова ты не прав, — пальчик щелкнул меня по носу. — Мы не напиваемся. Мы культурно пьём. И обсуждаем не самоубийство, а твою жизнь. Вот скажи: живёшь один?

Я кивнул. Головокружение усилилось, выпить захотелось еще.

— Один.

— Ну, хоть не с родителями! — Ива подняла свой бокал. — Выпьем за одиночество, Кедр!

— Не зови меня так, — буркнул я, но послушно чокнулся и закончил со своим коктейлем.

* * *

Выходить из бара было не трудно. Трудно было попасть в дверь и не споткнуться о порог. А потом поймать Иволгу, которая споткнулась.

— Такси, — повиснув на руках, мелкая указала на стоящую неподалеку машину.

— Шикарно, — пробормотал я и потащил новую подругу вперед.

В воздухе до сих пор пахло дождём, и пару раз мы с Ивой угодили ногами в лужи. Не то, чтобы их не было видно, просто нас здорово заносило.

— Весёлый вечер? — умехнулся таксист, помогая мне загрузить Иволгу в машину.

— Вроде того, — кое-как обойдя автомобиль, я сел на переднее сидение.

— Куда едем?

«А действительно — куда Иволгу везти?»

Я обернулся, чтобы спросить, но мелкая умудрилась мгновенно уснуть, едва плюхнувшись на сидение. Что ж, выбора не остается. Я назвал таксисту свой адрес.

* * *

Поднимались мы на четвёртый этаж всё так же вдвоём, подпирая друг друга, цепляясь за перила и спотыкаясь о каждую третью ступеньку. Ключ отыскался в сумке спустя десять минут копания, и начались попытки попасть в замочную скважину. Подлый кусок железа отчаянно сопротивлялся, доказывая мою абсолютно отвратительную моторику.

— Дава-ай!

— Кедр! — презрительно буркнула Иволга, и схватила ладонь, помогая, наконец, открыть дверь. — Тяжело тебе с девушками, наверное…

— Заткнись, — я открыл дверь и пропустил мелкую внутрь, — Не включай свет.

— Можно подумать, я знаю, как! — Ива оперлась на стенку в коридоре. — У тебя что, даже кота не завелось?

— Неа.

— Не удивительно! — фыркнула девушка. — Тут от скуки и цветы завянут.

— Не нравится — можешь валить, — буркнул я, запирая дверь.

— Не могу, — пожала плечами Иволга. — Лучше покажи, где в твоей скучной квартире скучная кровать?

Я мотнул рукой направо, в сторону единственной комнаты. Дверь прямо вела в кухню, там Иве делать нечего.

— Забирайся на диван. Я лягу на полу.

— Хозяин-барин, — дернула плечами девушка. — А что, диван не раскладывается?

— Не твое дело, — представив, как мы, пьяные, укладываемся в одну постель, я принялся с особым усердием развязывать шнурки. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Лучше не наклоняться…

Не помню точно, как мы улеглись. Конечно, на полу засыпать не очень удобно, но я ведь напился, так что в первую ночь это не стало проблемой. Иволга вырубилась моментально, я все-таки чуть-чуть полежал в тишине, слушая мерное дыхание девушки. Мозг, совершенно измученный этим бесконечно длинным, пропитанным алкоголем и сумасшествием днём, отказывался размышлять.

«Интересно, как она будет выглядеть завтра утром?»

Эта мысль выжала из меня последние силы — и темнота закружилась перед глазами.

Глава 2. Невежливая

Дверь офиса захлопнулась прямо перед носом, обдав прохладным воздухом кондиционера. Резкий звук отдался в затылке тупой болью, как, в принципе, все происходящее со мной этим утром. В пересохшем рту стоял противный кисло-сладкий привкус, с которым не справились ни жвачка, ни купленная по дороге из метро кола. Стараясь двигаться как можно медленнее, я добрёл до лифта и поехал вниз.

Разумеется, меня не приняли. Похмельный, помятый, опухший, без пиджака (потерял вчера либо в баре, либо в такси) — я выглядел ну очень «презентабельным» соискателем. Впрочем, после вчерашней выходки уже ничего не важно, Иволга обеспечила мне замечательную репутацию. Размышляя об отказе, с лёгким удивлением обнаружил, что почти не расстроен, и гораздо сильнее меня беспокоит головная боль.

«Надо полистать ленту».

Сунув руку в карман, обнаружил, что телефон остался в квартире. Наедине с красноволосой…

Да, растолкать Иву не вышло, так что я решил запереть её у себя, пока не вернусь с собеседования. Вряд ли у мелкой на сегодня были какие-то важные дела.

«Вряд ли у нее вообще есть дела!»

А теперь оказалось, что, собираясь на собеседование, я забыл телефон. И главное — знал же, что не возьмут, но всё равно пошел! Может, чтобы не оставаться с Иволгой в одной комнате?..

При свете дня я разглядел новую знакомую лучше. Волосы у неё оказались настоящими, не париком — разметавшийся по койке багровый пожар. За ночь Ива успела скинуть одеяло, обнажив, к счастью, всё ещё одетые в юбку и чулки, ножки. Под коленями и чуть выше них темнело несколько синяков. Безразмерная футболка не позволяла хоть как-то оценить фигуру, разве что намекнула на отсутствие груди.

«Интересно, а сколько Иволге лет?..

Почему тебя это вообще интересует? Она проснется, соберёт свои вещи и уйдет. А ты останешься. Долбанный памятник собственной бесхребетности».

В общем, телефона не нашлось. Я выругался и стал барабанить пальцами по створкам лифта. Наконец, они разошлись в стороны, открывая путь в фойе. Вчерашний охранник проводил меня до выхода тяжёлым взглядом. Положив временный пропуск на стойку, я шагнул за дверь, в непрекращающийся шум улицы, чтобы больше ни разу не появиться на пороге этого офисного здания.

День вокруг выдался ясный и теплый. Из-за пушистых облаков выглянуло неяркое, ласково-далёкое сибирское солнце. Я решил пройтись до «Наутилуса» пешком, чтобы поискать там пиджак. Торопиться домой не хотелось — там эта спит…

В Новосибирске есть, на что посмотреть, даже не беря в расчет банальный «Глобус» или оперный театр, но путь от «Ленина» до «Октябрьской» будто создан специально для отвращения от города. Более-менее красивые старинные здания неумело перемешаны с вычурными, будто полностью состоящими из стекла, торговыми центрами нелепой формы. Из многочисленных мегафонов кричат неадекватно веселые рекламные зазывалки, переделывающие известные песни на свой мерзкий лад.

Перейдя дорогу, быстрым шагом добрался до моста Октябрьской магистрали. Ненависть, смешавшаяся с похмельем, подкатила к горлу. Не дойдя до середины, я согнулся пополам, держась за перила. Не вырвало — просто вдруг не осталось сил. Чуть пошатываясь, поплёлся вперед, не замечая красивого, на самом деле, вида: исчезающая за поворотом трасса, россыпь красно-золотых деревьев, ещё не успевших похоронить собственную крону перед холодными ноябрьскими ночами, проносящиеся внизу автомобили.

«На кой тебя пешком понесло?»

Наконец, мост закончился, и впереди замаячил вход в метро. Вот и «Октябрьская», до бара уже рукой подать! У станции должен быть какой-никакой ларёк, куплю минералки. Настроение чуть приподнялось, а ноги сами собой ускорились и уже несли меня до «Наутилуса».

* * *

В баре не было вообще никого, кроме бармена и уборщика. От вчерашней атмосферы остались только запах и музыка — негромко играющий «Сплин».

Медленно снег летит над крышей,

На всей земле вода и лёд.

Звуки становятся неслышными.

Бетховен мёртв!

Подойдя к стойке, я сразу перешел к делу:

— Здравствуйте. Вчера я здесь выпивал со знакомой.

— Напивался с Иволгой, — белозубо оскалившись, поправил мужчина. — Вы же вроде вместе ушли? Она у тебя что-то спёрла?

— Что? А, нет… Я потерял пиджак…

Бармен поставил в шкафчик свежую бутылку коньяка и пожал плечами.

— Мы не находили. Спроси Иволгу — может, ей понадобился зачем-то.

— Вряд ли. А вы давно Иволгу знаете?

— Я её не знаю. Но регулярно наливаю выпивку. А что?

— Да так, — я положил на стойку сто рублей. — Это чаевые за вчера. До свидания.

* * *

Домой приехал уже после обеда, хотя уезжал в одиннадцать. Нарочито медленно поднимаясь по лестнице, я представлял себе, что может ждать в квартире.

Она может накинуться с кулаками, за то, что запер. Может что-нибудь украсть, судя по вопросу бармена. Может начать приставать. Может вообще всё ещё спать. Или окажется, что её стошнило на кровать…

Провернув ключ в замке, я шагнул внутрь, внимательно прислушиваясь, принюхиваясь и осматриваясь.

В коридоре было темно. В комнате играла музыка, так что я сразу направился туда, попутно нашаривая на стене выключатель лампы под потолком. Рука наткнулась на привычную кнопку, раздался щелчок — и стало видно, во что Иволга превратила прихожую.

Под потолком повисли веревочные лианы, увешанные пучками самой разной травы. Навскидку определил зверобой, листья малины и смородины, крапиву. У стены примостилась крупная спортивная сумка с чьими-то вещами. Уворачиваясь от «травяных ловушек», я добрался-таки до комнаты.

…Только в душу не лезьте,

А умру — сколотите гроб.

И весёлую песню

Мне пропойте на поминках,

Пойте громче бомб!

Музыка ревела из небольшой старенькой колонки, очевидно, притащенной сюда Иволгой. Хозяйка девайса нашлась тут же — она самозабвенно танцевала, повернувшись спиной к двери, не замечая меня. Бордовые волосы метались в воздухе, описывая петли и полукруги, футболка на поясе Ивы задралась, обнажив бледную спинку, ноги девушки мелькали в простых, но красивых и плавных движениях. В какой-то момент Иволга крутанулась вокруг собственной оси, и я заметил, что глаза у девушки закрыты.

Невольно засмотревшись на такое зрелище, упустил момент, когда песня подошла к концу. Выключив музыку, Ива подошла к колонке, нажала пару кнопок — и подсветка погасла. Только после этого девушка повернулась и заметила меня, замершего в дверях.

— Нарисовался! Где тебя носило, дерево?

— Не твоё дело, — я указал себе за спину, где под потолком раскачивался пучок желтых цветов неизвестного происхождения. — Это что?

— Чай, — мелкая плюхнулась на диван, болтая в воздухе ножками. Колготок уже не было. — Ну, то есть, будет чай. Ты против?

— Во-первых, откуда ты взяла столько травы? — я сел напротив, в кресло, стоявшее слева от двери, — Во-вторых, что за сумка в коридоре?

— Я принесла, — Иволга дернула плечами, по-своему ответив на оба вопроса сразу.

— Я же запер дверь.

— Так изнутри же открывается.

— Но как ты её закрыла, у тебя нет ключей?

— Никак не закрывала. Я ненадолго убегала, на часок всего.

Головная боль, вроде бы, отступившая еще на «Октябрьской», напомнила о себе новой ударной волной. Откинувшись в кресле, я прикрыл глаза, наблюдая за разноцветными вспышками.

— Почему твои травы у меня дома?

— Так ведь и я у тебя дома! — заметила девушка.

— Вот и добрались до сути. Что ты делаешь в моей квартире?

— Живу!

Руки сами собой плетями опустились вдоль тела. Хотелось ударить Иволгу, но женщин я не бью. И мужчин тоже. И животных. Я вообще против насилия.

— В каком смысле «живешь»?

— В прямом, — мелкая поджала ноги под себя. — Ты же не против пустить подругу переночевать на пару дней?

— Мы едва знакомы…

— Я, что ли, полдня где-то шарашилась? — всплеснула руками Иволга. — Давай знакомиться ближе!

— Как ты себе это представляешь? — накопившееся в крови раздражение прорвалось в голос. Я посмотрел девушке в глаза. — Вместить в десять минут месяцы или годы?

Ива сморщила носик.

— Мсье знает толк в нудятине. Давай в «Вопрос-ответ»! Допрёшь сам, как играть, или мне правила разжёвывать?

— Не надо, — процедил я. — Начнём. Сколько тебе лет?

— Девушкам такие вопросы не задают! — притворно возмутилась мелкая.

— Плевать! — терпение лопнуло. — Если тебе нет восемнадцати…

— Мне есть, — перебила Иволга. — Моя очередь: где ты таскался всё это время?

— Где и вчера, — я потупился. — На собеседовании и в баре.

— У меня мно-ого вопросов! — хихикнула мелкая.

— Но сейчас — моя очередь. Где ты живёшь?

— Теперь — у тебя! — ехидно усмехнулась Иволга. — Продолжим. Ты опять пытался пробиться на должность микроэлектронного планктона?

Я не ответил. Почему-то под взглядом мелкой пакости затея сходить на неудавшееся собеседование второй раз выглядела чистейшим идиотизмом.

— В бар ты с горя вкатился, или с похмелья? — продолжала допытываться Иволга.

— За пиджаком…

Девушка картинно рухнула на диван, полным безнадеги взглядом пялясь в потолок.

— Где твои родители?

— Не здесь, — отозвалась она.

— Это не ответ! — возмутился я.

— Сама знаю, — ее голос чуть сел. — Задавай ещё.

Я задумался на секунду.

— Почему иволга? Это жёлтые птицы.

— А я — бордовая иволга! — оживилась мелкая.

«Надо загуглить».

— Где мой смарт?

— Эй! Моя очередь спрашивать!

В голосе девушки проскользнул неясный испуг нашкодившего ребенка, подсказавший мне: с телефоном что-то произошло.

— Хватит игр! Где он?

— Да здесь, не голоси! — Ива запустила руку к себе под безразмерную майку и вытащила… старую кнопочную «Нокию». — Лови!

Телефон перелетел из рук в руки. Поймав «Нокию», я в недоумении уставился на мелкую.

— Это — не мой.

— Ты бы не торопился с заявлениями, — фыркнула Иволга. — Я ж и отобрать могу, раз не твой!

Я посмотрел на телефон. Потом на Иву. На пучки травы, которые она не могла собрать самостоятельно. В голове медленно сложилась картина произошедшего.

— Ты продала мой телефон?!

— Ну… — взгляд мелкой сместился вверх и влево. — Он тебе всё равно не нужен такой навороченный, так что я вложила деньги в по-настоящему нужные вещи.

— В траву.

— И в пиво. В холодильнике двадцать банок. Ещё продуктов купила, а то у нас шаром покати!

— Какого чёрта ты продаешь мои вещи?!

— Не вещи, а только смарт, — мяукнула Иволга, отползая подальше. — Не оставила тебя без связи, позаботилась! Пока я живу здесь, нечего в тупилку свою залипать! Обещаю: скоро и сам про неё не вспомнишь!

— Но сейчас я помню! Какого чёрта, Иволга?

Девушка громко вздохнула. Улыбка медленно сползла с ее лица.

— Потому что противно, когда со мной говорят через экран, — Иволга замерла и повторила: — «Какого черта»… Ты интересно выражаешься. Как будто из позапрошлого века приполз.

— Просто не ругаюсь матом, — я поднялся на ноги.

— Что ты хочешь сделать? — забеспокоилась мелкая.

Какое-то время насладившись её насторожённым видом, я направился к окну.

— Комнату проветрить.

— Тебе башку проветрить надо, узколобик! — повеселела пигалица. — Не видишь, что ли? Растворяешься в собственной рутине. У тебя даже чай без сахара!

— А это тут при чём?

Иволга многозначительно фыркнула и залезла в рюкзак. Вот черт, она ещё и рюкзак притащила откуда-то!

— Это твои, — мелкая вытащила толстую пачку купюр, — Разница от продажи-покупки, минус травы, пиво и еда. Тысяч двадцать, думаю.

Деньги перелетели через комнату и приземлились ко мне в руки.

— Хватит на первое время, пока работу не найдёшь, — спрыгнув с дивана, Иволга направилась в коридор. Наверное, за травой для чая. — Да, кстати, — в дверях девушка на секунду замерла. — Тебе звонили. Семь раз.

Я выругался и включил телефон. Пропущенные от мамы.

«Убью за это мелкую пакость!»

— …Алло. Мам, привет. Прости, я только проснулся, после вчерашнего собеседования встретил одноклассника, решили выпить… Да, я знаю. Прости. Нет. Нет. Да, я поел, мам. Нет, сказали, что перезвонят. Да, я им, вроде, понравился. Да, мам. И я тебя люблю, — положив трубку, позволил себе тихонько выдохнуть.

— Да, сэр! Есть, сэр! И я вас люблю, сэр! — придурковато передразнила Иволга. — Стойкий оловянный сынуля!

— Ты, вроде, шла куда-то? Вот и продолжай движение.

Ива, наконец, удалилась. Дышать стало легче. Как с не й жить, если на любое действие или бездействие находится подколка?

«Ты не обязан с ней жить. Эта девушка тебе вообще никто! — почему-то голос разума зазвучал мамиными нотками. — Украла и продала телефон! Ты хоть знаешь, кто она? Может, преступница в бегах, или проститутка!»

На кухне зашуршал чайник.

«Разумеется. Проститутка нарвала травы для заварки».

«Не нарвала! — мерзко заметил все тот же голос. — Купила, на деньги с продажи твоего телефона!»

Чтобы он побыстрее заткнулся, я упал за ноутбук. Надо посмотреть сообщения, вдруг есть что-нибудь новое.

— Всё дуешься? — Иволга принесла в комнату два стакана, один поставила передо мной. — Попробуй. Тебе зайдет, отвечаю!

Бросив на мелкую недовольный взгляд, я поднёс стакан к носу. Пахло и правда хорошо — нежный лёгкий аромат лесной травы. Вкус, в общем, тоже — горьковатый, терпкий, оставивший на языке долгое тягучее послевкусие. Настроение сразу поползло вверх.

— Ну как, жить легче стало? — мелкая подняла кружку в своеобразном салюте.

Я ухмыльнулся и кивнул.

— Чем ты занимаешься в Новосибирске?

— Не-не-не, — Иволга замахала ручонками, — Ты уже проиграл в «вопрос-ответ», всё!

— Дай мне второй раунд, — сделав ещё глоток, я поморщился. — И не наливай больше такого горячего, пожалуйста.

— Выбирай одно из двух, а то слишком много просишь! — нахальная пигалица расплылась в улыбке.

— Чем ты занимаешься здесь? — повторил я, обрекая себя на вулканический чай.

— Работаю иногда. В основном — зависаю где-нибудь.

— То есть, шатаешься по барам?

— И клубам. Ты опять нарушил правила. Отвратительный игрок, — Иволга смешно сморщила носик.

Я закатил глаза и уже хотел скандалить, когда в коридоре раздался стук в дверь.

— Открою, — Ива сорвалась с места быстрее, чем я успел раскрыть рот. Девушка исчезла, потом открылась дверь. — Здрасте! — еще секунда, и красноволосая головка показалась в проходе. — К тебе какой-то хачик!

— Глеб, мог бы предупредить, что организовываешь притон!

Я посмотрел на календарь. Сегодня же среда!

— Рус, заходи!

Он вошел в комнату, едва скинув ботинки — невысокий, толстоватый, с короткой густой шевелюрой. Ива, разумеется, выразилась невероятно грубо, но фактов это не отменяло: мой лучший друг, Руслан Шарипов, по национальности был кавказцем. Глубокие, телячьи карие глаза, кустистые брови, грубые пухлые губы и чёрная щетина. Почти идеальный стереотип жителя южных регионов, если бы не одно но…

— Почему в твоей квартире эта особь? — Рус прошел по комнате своей обстоятельной походкой и крепко пожал мне руку. Иволга опять плюхнулась на диван, наблюдая за нами.

— Ну, она, вроде как, живет теперь со мной…

— Я же говорил: убирай дом чаще, иначе заведутся паразиты!

— Э! — не выдержала мелкая.

Рус поправил зеленую в клеточку рубашку, достал футляр, надел узкие прямоугольные очки и воззрился на Иволгу. Мелкая нахмурилась

— Можно и повежливей!

— Можно и не называть меня хачиком, — отбил Руслан. — Можно вести себя нормально с незнакомым человеком, когда находишься в чужой квартире. И, если уж нагрубила, можно не возмущаться ответному хамству.

Говорил он быстро и очень чётко, так, что даже Ива не нашлась, как перебить.

— Сбавь обороты, друже, — я указал на свободное кресло. — Знакомьтесь. Иволга, это Руслан, мой лучший друг. Руслан, это Иволга, и даже спрашивай меня о её прозвище.

Рус степенно кивнул. Излишне степенно, по-моему. Его глаза тем временем внимательно изучали мелкую. Впрочем, девушка тоже разглядывала Руслана с ног до головы.

— У тебя совсем нет акцента…

— А должен быть? — сощурился Рус.

— Послушай… — Ива поджала ноги под себя и чуть взъерошила волосы. — Я не первый месяц на улицах. И моё удивление — не расизм, просто не ожидала! Впервые вижу кавказца в очках.

Руслан встал с кресла и подошел к окну. Он просто не умел сидеть на одном месте — деятельный мозг не позволял телу замереть.

— Рус — другое дело, — я пронаблюдал за перемещениями друга. — Ему девятнадцать, и в этом году он заканчивает четвертый курс меда. Думаю, тебе придется пересмотреть свои взгляды.

Мелкая уставилась на Руслана огромными от удивления глазами.

— Чё, правда?

— Правда, — Руслан побарабанил пальцами по стеклу. — Я вундеркинд. А вот кто ты такая?

— Я — Иволга! — и, вздернув носик, девушка скрестила руки на груди.

— В общем, она поживет у меня какое-то время, — я пожал плечами. — Не обращай внимание.

— Да-да, я вообще тут тумбочка! — мелкая упала на диван и задрала ножки вверх, обнажая их до чуть задравшейся мини-юбки. А потом Иволга ножками поболтала.

Руслан закашлялся и нырнул лицом в сумку, висевшую у пояса. Можно расслабиться — день постепенно вошел в привычное русло.

Рус заходил ко мне пару раз в неделю — обычно по понедельникам и средам. Мы любили проводить вечера вот так — еще со школы оставались друг у друга в гостях. Руслан выпустился на год позже, и я продолжил общаться с ним, потому что нет ничего лучше, чем разговор с по-настоящему умным человеком.

Руслан достал из сумки пачку медицинских журналов, вернулся в кресло и углубился в чтение. Иволга прекратила валять дурака и опять уставилась на Руса, всем своим видом выражая чистое удивление.

— А почему медицинский? — наконец, спросила она.

— Весело резать людей, — хмыкнул Рус.

— Хочешь стать хирургом?

— Нет, я генетик. Ну, в будущем. Пишу работу по синдрому Марфана.

— Серьезно, — с умным видом закивала Иволга. — И почему?

— Что «почему»?

— Почему генетика? Наука сложная, в России, кажется, непопулярная, на любителя, короче.

— Сложная, — кивнул Рус и снова уткнулся в журнал. — Настолько, что с ней справлюсь только я.

— Прямо со всей генетикой? — хихикнула Ива.

Руслан замер на секунду, и улыбнулся.

— Нет. Только с синдромом Марфана.

— А что такое…

— Генетическая болезнь, — пояснил Рус. — Высокий рост, длинные конечности и пальцы, искривление позвоночника, проблемы с сосудами. Неизлечим. Пока что.

— И?.. — мелкая по-птичьи склонила голову набок.

— Что «и»? — не понял Руслан.

— Чего ты вцепился в этот синдром?

— А с чего Глебка сочиняет всякие сценарии? У всех свои причины! — и Рус совершенно погрузился в чтение.

— Ты пишешь сценарии?!

Я закатил глаза и на всякий случай выключил ноутбук.

— Допустим.

— Ух! — Иволга оживилась и теперь уже смотрела только на меня. — Говорящий принтер постепенно приобретает человеческие черты! Покажешь свои опусы?

— Не дождешься!

— Ну-у! — пигалица надула губки. — Мне же интересно!

— А мне интересно, сколько ты планируешь тут обретаться, но не всё коту Масленица! — я отодвинул ноут подальше и посмотрел на Руслана. — Как дела в универе?

— Нормально. Подал документы в международную программу по обмену студентами. В Германии синдром изучают больше, чем здесь.

— Молодец, — я кивнул. — Уверен, тебя возьмут.

— А ты умеешь на немецком? — тут же влезла Иволга.

Жирнал издал протяжный вздох.

— Die schöne dame geht mir auf die nerven.1

— Прекрасно! — Ива захлопала в ладошки. — Звучит просто удивительно, особенно из уст… Эээ… Ну, из твоих уст.

Рус отвернулся. Я посидел немного, и снова включил ноут.

— Чего делаешь? — мелкая не выдержала и подошла ближе, нависая над плечом.

— Ищу работу. Ведь у меня теперь ни карьеры, ни телефона!

— Если это хоть чуть-чуть извиняет, я купила траву к чаю! — мяукнула Иволга.

— Что толку с твоей травы… Ни одной вакансии в Новосибирске. Придется устраиваться куда-нибудь на временную работу, чтобы содержать тебя и себя. Не хочешь помочь?

— Ну-у…

— Моя подруга работает в кафе неподалеку отсюда, — Руслан сдвинул журнал, глядя поверх страниц. — Сказала, что им требуется официант… — он перевел взгляд на Иволгу, — …ка. В принципе, пол не принципиален.

— В принципе… Не принципиален, — шепотом повторила Ива. — Мозги — это сексуально, правда?

Я пропустил ее замечание мимо ушей.

— Официантом? И сколько платят?

— Если устроишься на полную ставку, то больше, чем в других таких же местах, — Рус перевернул станицу. — Но ненамного. Дать контакты?

— Ты говоришь прямо как диктор! — восхищенно пискнула Иволга.

Руслан опять закрылся чтивом, но его уши заметно покраснели.

— Отстань уже, — я чуть взъерошил бордовые волосы новой подруги.

Ива хихикнула и вывернулась из-под руки, отскочив к дивану.

— Работать в кафешку не пойду! Это ограничит мою свободу!

— А продажа чужих телефонов её не ограничивает? — я усмехнулся и скрестил руки на груди.

— Не, не ограничивает, — мелкая подхватила чашки. — Рус, чай будешь?

— Буду.

— Шикарно! — Иволга повернулась и вручила мне чашки. — Кедр, неси попить!

— А почему…

— Потому что ты у нас в официанты собираешься! — усмехнулась Ива.

Контраргументы не выдумались, пришлось бегать на кухню. Когда я вернулся, Иволга продолжала мучить Руслана расспросами.

— А у тебя девушка есть?

— Э-э-э… — интеллектуально протянул журнал.

— Нет у него никого, — я поставил чашки на стол.

— Почему? — протянула мелкая.

— По кочану, — я стукнул ее пальцем по носу. — Все-то тебе надо знать!

— Надо! — надулась Иволга. — Мне интересно!

— Это не повод докапываться до бедного Руса!

— Но…

— Я пока не нашел своего человека, — Руслан, наконец, отложил журнал и принюхался к чашке. — Вкусно пахнет. Наконец-то ты начнешь пить нормальный чай, Глебка. А то как ни приду — так вечно разведёная муть.

Обижено хмыкнув, я уселся обратно за ноутбук. Вечер тянулся дальше, истончаясь и перетекая в ночь.

Рус ушел, когда начало темнеть. А мы с Иволгой остались, один — за ноутбуком, другая — на диване.

— Во сколько обычно ложишься? — поинтересовалась мелкая.

Я неопределенно дернул плечами.

— К утру. Часа в 3–4 в лучшем случае, если не надо рано вставать. А что?

— Просто спросила, — Ива спрыгнула на пол и притащила из коридора сумку с вещами. — Разберу, не против?

— Не против, — я махнул рукой на шкаф. — Там свободны две полки. Хватит?

— Конечно! Шмоток не много, не парься. И чем ты ночью занимаешься?

— Читаю, шарюсь по сайтам, пишу…

— Сценарии? — оживилась Ива.

— Ну… Да.

— А какие сценарии?

— Э-э… — я окончательно стушевался. — Это… Ужасы. Ужасы и иногда детективы.

— Очень круто! — Иволга расплылась в широкой улыбке. — Дашь почитать?

— Ни за что! — я открыл системные настройки и выставил пароль. — Ты их не получишь!

— Ну и пожалуйста, очень надо! — фыркнула мелкая, раскладывая вещи.

Я продолжил печатать. Некоторое время в комнате царила полная тишина.

— Боишься засыпать, да?

Вопрос прозвучал совсем не как вся остальная болтовня Иволги. Наоборот, сказала девушка это тихо и несмело. Я поднял голову. Ива сидела над сумкой, держа в руках кусок черной шелковой ткани.

— Боишься засыпать, — уже утвердительно повторила девушка. — Ведь каждый день нужно просыпаться, осознавая, что времени остается все меньше. Понимая, что ты не меняешься, по-прежнему не счастлив и не на своем месте. Что у тебя нет свободы.

Мои пальцы замерли над клавиатурой. Воздуха в комнате почему-то стало совсем мало, несмотря на широко распахнутое окно.

— Нет. Просто ночью сидеть приятнее.

«Ты ничего обо мне не знаешь. Ты не угадала. Не могла угадать!»

— Как скажешь, — тепло улыбнулась Иволга, перекладывая ткань на полку. — Как скажешь, Кедр.

На город медленно опускалась ночь.

Глава 3. Несообразительная

— Держи.

Леночка улыбнулась, мягко и открыто, передавая пакет. Я принял и понес заказ, лавируя между столами.

— Удачи, — сказала в след Леночка.

Леночка — та самая подруга Руса. Я работал в кафе «Оливка» уже неделю, и с Леночкой мы пересекались всего два раза, потому что она училась на четвертом курсе и смены брала не всегда. Леночка на год младше меня, и на пару сантиметров ниже. У Леночки красивая, приятная фигура, в меру широкие бедра, аккуратная талия и красивые гладкие ножки. Волосы Леночки каштановые, чуть вьющиеся, почти до пояса, она распускала их после работы, а я украдкой любовался игрой света на отдельных прядях. Еще Леночка вкусно пахла — полевыми цветами и свежестью. Леночка носила форму: черную юбку до колен и белую блузку. Леночка расстегивала верхнюю пуговицу, будто специально для меня. Кожа Леночки гладкая, мягкая и теплая — мы иногда касались руками, передавая друг другу что-нибудь. У Леночки ровные белые зубки, пухлые розовые губы, прямой аккуратный носик и большие зеленые глаза, и каждый раз я смотрел в них все дольше и дольше. Кажется, я влюблялся в Леночку.

Но.

У Леночки есть парень.

Я понес заказ к выходу. Вообще, у нас кафе самообслуживания, но с некоторых пор добавили услуги доставки и самовывоза. Удобно.

В целом, работа мне понравилась. Платили еженедельно, по десять тысяч. Всего — сорок в месяц. Нужно было убирать зал, расставлять блюда и накладывать посетителям гарнир, разгружать ящики с овощами, мясом и прочим… Механическая работа способствовала воображению, я стал писать больше сценариев. Больше, но вряд ли лучше.

Клиент уже ждал на крыльце. Вручив пакет, я вернулся обратно, в приятную прохладу «Оливки». До конца смены оставалось еще полчаса. Клиентов в кафе не много, прибавляется только в обед и под вечер. Когда вокруг на каждом углу Маки и KFC, конкурировать можно исключительно за счет низких цен на вкусную еду. На смене выпадала пара часов относительного спокойствия.

Работа по специальности пока не находилась — раз в день я пролистывал сайты с вакансиями, закрывал браузер и шел в кафе. После появления Ивы дома еще пару дней стоял постоянный бардак и скандал, но постепенно я привык к красноволосой соседке — и жизнь вошла в привычное русло.

— Ну, передал?

Я кивнул и прислонился к стене, глядя на Лену. Та слегка улыбнулась, поймав взгляд, но тут у неё зазвонил телефон.

— Да? Да, Паш… Нет, еще на работе, — девушка бросила взгляд на часы, — Минут через пятнадцать закончу. Хорошо, буду ждать.

Я потупился. Здесь нечего ловить. Никаких шансов.

Бубенцы, висевшие над входной дверью, приветливо зазвенели, сообщая о новом посетителе. Мы с Леной синхронно повернулись. Она опять улыбнулась (такая работа — улыбаться, пока не затекут мышцы лица), а я почувствовал острый укол головной боли где-то в районе затылка.

У низенькой посетительницы было черно-красное каре.

Иву тяжело игнорировать. У нас дома теперь постоянно играет музыка, гремит посуда, иногда шумит радио. Но больше всего звуков производит сама Ива. Она говорит, танцует, поёт, звонит друзьям и все время двигается, замедляясь только глубоко за полночь. Когда Иволга пьёт, то выпивает по две банки пива за вечер. Иногда я присоединяюсь, и после мы говорим. У Ивы безграничный талант молоть чепуху, говорить обо всём и ни о чём, она самая эрудированная из всех моих знакомых. При этом за неделю общения я почти ничего о ней не узнал. У Иволги нет смартфона, только кнопочная «Нокия». Ещё у неё есть старая гитара, и я не уверен, что мелкая её не сперла. Ива носит широкие футболки и короткие шортики, чтобы я мог любоваться её ногами. Ещё она поет под душем. На всю квартиру.

К счастью, днём Ивы почти не бывает дома. Она работает, где придется — раздает листовки, рекламирует сим-карты, продает билеты на концерты разных групп. А когда не работает, зависает с друзьями. Сама рассказала. Каждый день рассказывает.

Ива хорошо разбирается в астрономии, литературе и философии. Иволга почти каждый день говорит со мной о свободе, но я либо слишком пьян, либо слишком занят, чтобы слушать.

Ива клещами вытаскивает из информацию о работе, о Лене, о парне Лены.

Иволга действует на нервы.

— Лен, я сам её обслужу.

Девушка замерла на полпути. До неё дошло.

— Твоя соседка?

— Ага.

«Помяни дьявола…»

Я пошел на кассу, не дожидаясь, когда Иволга откроет рот.

— Привет, Кедр! — мелкая отсалютовала растопыренной пятерней. — Я тут неподалеку бумагу людям пихала, решила зайти, тебя забрать, ну и посмотреть на… — наткнувшись на мой страшный взгляд, Ива хихикнула и перешла на слишком отчетливый шепот: — …На твой образец совершенства!

— Иволга, я…

— Здравствуй, — полминуты вежливости закончились, Лена присоединилась к беседе. — Иволга, да? Глеб о тебе рассказывал.

— Да-а? — мелкая криво ухмыльнулась, стрельнула глазками. — А ты — Маша, кажется?

— Лена, — улыбка превратилась в обычное натяжение губ. — Видимо, обо мне он говорил мало.

Ива только дернула плечами.

— Вы скоро заканчиваете?

— Минут десять. Ждем уборщицу, она закрывает кафе.

— Поняла, — мелкая кивнула, — Ну, тогда я снаружи. Тут у вас уютно, но на улице солнышко светит!

Я выдохнул, ощутив, что статического электричества между девушками стало меньше. Повезло, что Иволга была в хорошем настроении, и решила не доводить ситуацию до логического завершения. Схватив тряпку, я принялся оттирать пятно на столе, размышляя, поблагодарить мелкую за вранье о упоминаниях Лены, или высказать ей все, что думаю. Впрочем, размышлять пришлось недолго — в дверях показалась грузная фигура уборщицы.

— Здравствуйте, ребятки! Ну, как у вас тут дела?

— Здравствуйте! — ответили мы нестройным хором.

— Все хорошо, — Лена сняла с себя фирменный фартук. — Тётя Света сегодня ушла пораньше, вот мы и остались, вас ждать.

Тётей Светой мы звали управляющую кафе — женщину добрую, строгую и работящую. В стенах кафе она командовала всем, от кухни до крыльца. Мне тётя Света сразу понравилась — под началом такого человека работа обещала быть стабильной, спокойной и безопасной.

— Молодцы, — уборщица засеменила к подсобке, за ведром и шваброй. — Клиенты, смотрю, до самого закрытия находятся! Вон, на ступеньках девочка жует, да такая яркая!

— Жует? — насторожилась Леночка.

— Ну да! Наш круассан уплетает!

Я закатил глаза.

— Она, вроде, ничего не покупала… — медленно произнесла Лена. — Вот, что. Я сейчас схожу, переоденусь, а ты — разберись с подругой. Пусть оплатит украденную еду, — и девушка удалилась, плавно и неспешно.

Пришлось положить в кассу шестьдесят рублей. За круассан.

* * *

Иволга сидела на крыльце, щурясь на медленно ползущее к горизонту солнце и дожевывая последний кусок. Я опустился рядом, размышляя, как начать разговор.

— Морщишься, как брокколи, — мелкая закинула ногу на ногу, не обращая внимания на то, как задирается мини-юбка. — Что?

— Ты украла еду.

Девушка закатила глаза.

— Булку мне зажал? Жмотяра!

— Эту булку я оплатил. В следующий раз — имей совесть попросить!

— Иметь совесть, — хихикнула Иволга. — Хорошее выражение!

Я набрал в грудь воздуха, Ива скривилась в ожидании длинной возмущенной тирады, но в этот момент из-за поворота вылетела машина, уже знакомый серый «Hyundai Accent». Едва вписавшись в поворот, водитель дал по тормозам, чтобы их оглушительным визгом окончательно доказать всем собственное превосходство. Других причин для подобного вождения не было.

— Дай угадаю… — протянула Иволга.

Я кивнул. Павел Светлицкий, собственной персоной. Худой, высокий, лысый бородач в спортивном костюме. Светлицкий считал, что борода делает его невероятно сексуальным. Он вообще любил в жизни только две вещи — свою бороду и свою тачку. У Светлицкого яркие голубые глаза, в которые я постарался не смотреть, когда он вылез из машины и потушил окурок носком кроссовка. Я, кажется, ненавидел Павла Светлицкого, потому что не было существа отвратительней.

— Паш, — Леночка, уже переодетая в джинсовый костюм, нырнула в объятия к своему парню.

— Чё? — проронил тот. Голос у Светлицкого глубокий и низкий, с приятной хрипоцой.

— Домой, — попросила девушка, коротко поцеловав колючую щетину.

— Ладно, — Светлицкий отпустил Леночку, и та, махнув мне рукой на прощание, села на переднее сидение. — Когда ты уже на права пойдешь учиться?

Леночка что-то пролепетала в ответ, но со ступенек кафе было никак не расслышать. Мазнув по мне неприязненным взглядом, Светлицкий обошел тачку, чтобы сесть за руль. Надо отдать должное — двигался он с грацией городского хищника, плавно и уверенно. «Hyundai» тронулся с места, мы с Иволгой проводили его взглядами.

— Есть пить? — поинтересовалась мелкая.

Я посмотрел на нее. Стрелки чуть смазаны, к губам и подбородку прилипли крошки слоеного теста. Смешная.

— Пойдем, по дороге купим чего-нибудь.

Пошли. Погода пока ещё держалась хорошая, лучи заходящего солнца лезли в глаза и щекотали нос. Я шагал молча, Ива тоже притихла. В киоске на остановке мы купили баночку энергетика. До дома оставалась ещё пара кварталов.

— Как ты собираешься увести её?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я даже не сразу понял, что Иволга имеет в виду.

— В смысле?

— Кедр! — мелкая закатила глаза и топнула ножкой. — Ты, конечно, дерево, но даже бревна так не тупят.

— Слушай, давай не будем, — до меня дошло, о чем Ива говорит.

— Дело твое, — она только дернула плечиками. — Если в рукопашную удобнее, я помолчу. Мы без предрассудков!

— Так себе шуточка.

— Какие есть — все твои! — развела руками мелкая. — Извлекай уже ключи, пришли.

Действительно, мы уже подходили к моему подъезду. Я сунул руку в карман. Ключей не было. В другом кармане — тоже. И в рюкзаке.

— Ива-а!

— Чего?

— Давай — я сделал строгое лицо и протянул открытую ладонь.

Иволга вдруг по-птичьи наклонила голову, внимательно глядя в глаза, словно ища что-то в глубине души. Мне не понравилось, и я отвел взгляд. Тут же раздался недовольный вздох, и мелкая тряхнула связкой, торжественно вернув ворованные ключи.

* * *

Вечера в Новосибирске длинные. Весной, летом и осенью темнеет поздно, так что даже не заметишь, что уже девять — за окном светло, почти как днем.

Мы с Ивой сидели на кухне и молча напивались. Не знаю, как у красноволосой, но у меня настроение было препротивнейшее. Сидя напротив Иволги, медитировал на жестяную банку, в которой плескались остатки пива.

— Знаешь, — мелкая припечатала свою порцию к столу и тряхнула шевелюрой. — Сегодня в автобусе видела такую штуку… — она пощелкала пальцами, подбирая слова. — Короче! Надпись: «Во избежании падения держитесь за поручень». Прикинь?! Во избежаниИ!

Я посмотрел на её руки. Совершенно детский маникюр.

— Я сначала поржать хотела, потом задумалась, — Ива прикончила остатки пива и потянулась за третьей банкой. Я шлёпнул её по руке, и мелкая послушно остановилась. — «Во избежании падения» — это же прямо про нас, про весь этот мир, катись он коромыслом!

«Какое-то бессмысленное ругательство».

— Мы все только и занимаемся тем, что избегаем падений, — продолжала Иволга. — А некоторые, вроде тебя, настолько преуспели, что вообще ни разу в жизни никуда не падали! Избежание, избегание, бегство — вот, как я назвала бы твои мемуары!

Пиво согрелось и стало горчить.

— Но знаешь, — Ива указала на меня пальчиком. — Ты настолько боишься падения, что даже в глаза людям смотреть разучился. Избежание падения — процесс, которому подчинена вся твоя жизнь. Скажи, — она схватила меня за руку, — Дрался когда-нибудь?

— Нет.

— Падал с деревьев?

— Нет.

— Получал пощечину от девчонки?

— Нет.

И тогда Иволга залепила пощечину. Я вздрогнул, поморщился от боли и уставился на неё.

— Видишь? Если посмотреть в глаза, мир не упадет. Я не засмеюсь. Не обижу. Не убегу.

Я замер, глядя, как в ней отражается заходящее солнце. Сейчас Ива выглядела волшебницей.

— У тебя очень красивые серые глазки. Не прячь их хотя бы от меня. Падать иногда совершенно необходимо. Давай кататься в автобусах без рук?

— Давай, — я улыбнулся. Внутри разливалось тепло. Алкоголь? Сомневаюсь.

Просто я отпустил поручень. Приготовьтесь к падению, господа. Наш борт отправляется.

* * *

— Ты знаешь, меня так разочаровывает нынешняя космическая программа России!

Я откинулся на спинку компьютерного кресла. За окном стояла глубокая ночь, Иволга молчала уже часа полтора, и я решил, что она уснула. А тут — заговорила, да еще такими словами!

— Ты чего там выпила или скурила без меня?

Мелкая фыркнула, проигнорировав вопрос.

— И дело даже не в самой программе. В отношении к исследованию космоса. Типа, раньше дети мечтали стать космонавтами, теперь — тиктокерами. Книжек сколько про космос написано…

— Не знал, что ты интересуешься этим.

В ответ Иволга помахала мне телефоном, к которому был прицеплен уже изрядно потрепанный жизнью брелок в виде телескопа с разноцветными коленами.

— С детства прусь по звездам. Но, как понимаешь, космонавта из меня не выйдет, комплекция не та. Хотела стать астрономом.

— Но?..

— Но в другой раз расскажу, — отмахнулась Ива. — Я к чему веду: у людей вообще нет желания изучать Вселенную. Мы — букашки на крохотном шарике посреди черной неизвестности, и такое положение нас вполне устраивает!

— Напомни мне больше не давать тебе пить две банки подряд.

Мелкая ответила каким-то недовольным звуком.

— Вот у тебя есть мечта?

— Ну… Разве что от тебя избавиться!

— Очень смешно! — хмыкнула Ива. — Вот у меня мечта: назвать какую-нибудь звезду своим именем.

— Типа, созвездие Иволги?

— А что, звучит! — хихикнула девушка. — Но нет. Настоящим именем.

Я навострил уши, надеясь, что она проговорится, но Ива молчала, задумавшись о чем-то своем.

— И как, двигаешься в сторону мечты?

— Смотря откуда на меня посмотреть, — мелкая села на кровати и стянула с себя футболку.

К виду Иволги в лифчике и трусиках я уже привык — двери девушка закрывала только в туалете, так что уже несколько раз приходилось сталкиваться с картинами её переодевания. Ничего выдающегося фигура Ивы собой не представляла — грудь первого размера и подтянутая, но маленькая… кхм, нижняя часть. Впрочем, лоли — неиссякаемая тема для хентая всех направлений, так что…

— Я спать, — девушка нырнула под одеяло. — Ты долго еще будешь залипать?

— Да не, — я выключил комп и стал укладываться на матрас.

Иволга пронаблюдала за этим, потом цокнула языком.

— Не надоело ещё, как собака, на полу ютиться?

— Вообще-то, ты спишь на моей кровати!

— Ну так иди сюда, — девушка приподняла одеяло. — Только давай бегом, пока я не замерзла!

Я замер. Смысл предложения абсолютно терялся на фоне черного белья, которое сегодня надела Иволга.

— Эй, хорош пялиться! — мелкая пощелкала пальцами перед носом. — Ложись, говорю!

Я покорно встал и переместился на кровать. Ива тут же жадненько накрыла нас одеялом и устроилась у меня под подбородком, обняв обеими руками. Я никак не мог вздохнуть, боясь шевельнуться.

— Тише, — Иволга провела рукой по моей спине. — Расслабься, пожалуйста. Приставать не буду, обещаю.

В ответ я лег удобнее, то есть — спиной к ней, чтобы смущаться не так сильно. Мелкая, кажется, поняла, но, если нет, сейчас меня это мало волновало. На столе горел ночник — на случай, если кому-нибудь захочется попить или в туалет. Закрыв глаза, я почувствовал, как на меня бесцеремонно закинули маленькую ножку и прижались к позвоночнику тканью лифчика. Потом почему-то отодвинулись. И коснулись пальцем.

— У тебя вся спина в родинках! — восхищенно прошептала Ива.

— Ты спать сегодня собираешься? — вот на этом моменте у меня загорелись уши.

— Как будто маленькие созвездия, — девушка провела пальчиком от одной родинки к другой, потом к третьей, — Очень красиво.

— Щекотно, — я усмехнулся и чуть отстранился.

— Стоять! — ножкой меня подвинули обратно и продолжили создавать узоры на спине.

Вот так мы и лежали. Прошло минут пятнадцать, по ощущениям, прежде чем Иволге наскучило. Тогда она снова обняла меня и замерла, погрузившись в сон. А я не мог уснуть еще примерно час, стараясь угомонить скачущие мысли. В итоге, мозг сдался и отпустил отдохнуть, оставив напоследок четкое ощущение смущенного удовольствия.

Мне понравилось отпускать поручень.

Глава 4. Нестабильная

Если не нужно было на работу, то просыпались мы часам к одиннадцати. График Иволги окутывал мрак тайны, и я всерьез сомневался в его существовании. Не думаю, что мелкая хоть немного волновалась по поводу увольнения с очередной работы по расклейке объявлений или рекламы карт от МТС.

Вот и сегодня я открыл глаза, когда по ним особенно нагло хлестнул солнечный луч. Голова гудела, в горле стояла неприятная сухость, и в целом утро ощущалось, как необходимо-непреодолимая часть суток. Надо завязывать с пивом на ночь. Выбравшись из-под одеяла, сел на кровати.

Иволга всё ещё спала, отвернувшись к стене, бесконтрольным пожаром разметав волосы по подушке. Проведя пальцем по голому плечу, я укрыл мелкую теплее и, задернув шторы, поплелся на кухню.

В прихожей обнаружился рюкзак Ивы, о который я успешно запнулся и чуть не упал. Сумка повалилась на бок, из открытого отделения вывалились наушники, запечатанная пачка сигарет и несколько фотографий. Я присел рядом, чтобы собрать вещи.

С первого фото смотрели знакомые карие глаза. Иволге здесь было не больше шестнадцати — детская пухлость личика, аккуратные губки, школьная белая блузка и длинные, пушистые, густые темные локоны, спадающие на плечи. Девочка не улыбалась.

Дальше шли несколько картинок со звездами — созвездия, галактики, просто ночное небо. Последней оказалась фотография с выпускного — около двадцати подростков с лентами через плечо. Несколько лиц были проколоты и «вырваны» из фото. В том числе — и сама Ива.

— Насмотрелся?

Я обернулся. Мелкая стояла в дверях, не соизволив, кстати, одеться. Глядела она сонно и недовольно, но не холодно, так что оправдываться смысла не было.

— В следующий раз рюкзак убирай с дороги, чтобы из него прошлое не вываливалось.

— Если бы оно оттуда не вываливалось, я бы его уже утопила, — хмыкнула девушка.

Сложив фотографии на место, я встал и направился в кухню, но Иволга вдруг обняла меня обеими руками, уткнувшись лицом в грудь.

— Обещала же не приставать…

— Не пристаю, — сообщили мне в кожу. — По утрам иногда нужно обниматься. Ничего, не сломаешься от этого!

В ответ я только погладил её по спине.

Уже на кухне выяснилось, что к завтраку нет ни хлеба, ни молока. Спустя десять минут спора удалось снарядить Иволгу в магазин через дорогу. Не последнюю роль, конечно, сыграла угроза заставить ее готовить всю следующую неделю. Стоя перед плитой и наблюдая за ростом омлета, я думал о фотографиях.

Что же так изменило милую девчушку? Пора бы расспросить Иву о прошлом, но как к ней поступиться?..

До возвращения девушки так ничего придумать и не удалось. Протиснувшись к столу, Иволга стала вытаскивать из-под майки продукты: молоко, буханку ржано-пшеничного, «Сникерс», пачку печенья и маленький майонез. Я скрестил руки на груди.

— Всего сто пятьдесят рублей тебе дал!

— А! — вспомнила мелкая и припечатала две упомянутых купюры к столешнице. — Вот же они!

— Ты украла.

— Ну-у, — протянула девушка. — На кассе аж три бабки стояли! По-хорошему ты бы меня только к вечеру дождался!

— За все это, — я обвел пальцем продукты, — Заплатит кассир, который обслуживал бабушек.

— Я же не виновата, что его только бабки интересуют!

— Ива!

— Слушай, — она нахмурилась и чуть опустила голову, словно упрямый теленок. — Раз не поймали, то всё, что сперла — моё! Не хочешь — не жри, но на мозги не капай!

— То есть, это нормально для — вот так питаться за счет других?

— Ну да, — Иволга дернула плечами. — В конце концов, все мы кормим кучку капиталистов, и не только им, но даже нам самим друг на друга плевать. Такова жизнь, Кедр. Разуй уже глаза.

— И что ты предлагаешь?

— Урвать свой кусок, — Иволга отрезала кусок свежего хлеба и намазала на него масло. — А ещё — предлагаю завтра вечером сгонять на концерт!

— Какой еще концерт? — я сам не заметил, как разговор сменил направление.

— «Би-2», — девушка положила на масло колбасу, перевернула бутерброд и откусила кусок, — Они после концерта на ледовом ещё один дадут, «на бис». В клубе.

— Э?.. — остроумно поинтересовался я.

Ива запила бутерброд чаем.

— У нас есть билеты?

— Неа! — мелкая закинула ногу на ногу.

Я подал к столу омлет, и некоторое время мы завтракали по-английски. Наконец, Иволга наелась и откинулась на спинку кухонного диванчика.

— Так че, идёшь?

— Как? Билетов же…

— Не нуди! — поморщилась мелкая. — Сказала: «пойдём», значит, пройдём! Ты же постоянно их слушаешь, неужели не знал о концерте?

— Я коплю деньги на покупку нормального телефона!

— Идёшь, или нет?!

* * *

— И ты согласился?!

Я кивнул. Леночка протерла последнюю тарелку и поставила её на полку. Кафе уже закрывалось, так что делать было нечего.

— Глебка… — девушка моей мечты покачала головой. — Мне это не нравится.

— Понимаю. Но Лен, это же «Би-2»!

— Она тебя обязательно впутает в какую-нибудь историю!

— Лен…

— Я просто не понимаю, почему ты её не выгонишь? — вдруг выдала Леночка.

— А почему ты до сих пор не ушла от Светлицкого? — от неожиданности, я и сам сорвался на грубость.

Лена задохнулась, часто-часто моргая.

— Извини. Мне пора, — закрыв за собой дверь, я направился домой.

* * *

Когда мы подошли к дверям клуба, концерт шел уже минут пятнадцать. Охранники преградили дорогу, и Иволга, шагавшая впереди, остановилась так резко, что я налетел на неё.

— Та-ак… — растерянно протянула красноволосая. — А вас чё, не предупредили?

Прежде, чем ей ответили, из соседнего помещения высунулся какой-то тощий, косматый паренёк и махнул рукой.

— Ива, давай сюда!

— Приятно было познакомиться, — махнула рукой девушка, утаскивая меня прочь от охранников.

Помещение, в котором мы оказались, было чем-то вроде служебной кладовки: в глаза бросились пыль, провода, аппаратура и несколько швабр. Иволга, едва проскользнув в дверь, тут же повисла на шее у тощего.

— Спасибо, Дим!

— Да ладно, — тот расплылся в глупой улыбке. — Давайте, пробегайте внутрь! — и указал на еще одну дверь за своей спиной. — Не создавайте проблем!

— Поняла! — Ива моментально отцепилась от парня, опять схватила моё запястье и рванула вперёд.

Дверь вела в концертный зал. Едва вылетев из коморки, мы затерялись в толпе, ритмично двигавшейся под «Чёрное солнце». Раньше мне никогда не приходилось бывать на концертах — денег не хватало, так что происходящее вокруг казалось оглушительным и ослепительным. Лучи прожектов хлестали по глазам, гремящая музыка будто управляла людьми вокруг, заставляя их танцевать, то ускоряясь, то, напротив, почти замирая. В воздухе пахло потом, чужими духами и чем-то, мне совсем незнакомым. Не зная, за что уцепиться, я разглядел Иволгу.

Вот она-то оказалась в родной стихии! Прикрыв глаза, девушка двигалась, вплетая себя в ритм, соединяясь с окружающими в одно хаотичное целое. Сейчас Ива показалась самой красивой на свете, со своими стройными ножками, в длинной белой футболке и мини-юбке, окутанная ореолом волос, вспыхивающих в неверном освещении зала. Я и сам не заметил, как подстроился под мелодию, и уже танцевал, как все, наслаждаясь музыкой и подругой.

— А теперь, — раздалось со сцены, — «Бог проклятых»!

Это была довольно медленная песня, так что все вокруг разом успокоились. Многие достали фонарики, телефоны, зажигалки, чтобы светить, размахивая руками в такт музыке. Залюбовавшись десятками огоньков, я не заметил, как попал в ловушку.

— Потанцуй меня! — Ива положила руки на плечи и, прижавшись, посмотрела в глаза. — Ну же!

Уже не соображая, что делаю, я взял девушку за талию. Заиграла музыка, и мы начали двигаться. Иволга внимательно разглядывала моё лицо, а я не знал, куда деть собственный взгляд.

— Дыши давай, — мелкая стукнула под ребрами, потом вырвалась из рук и обняла, прижавшись всем телом. Заиграл припев.

Бог придет спасти

Всех проклятых, проклятых.

Чтоб навести мосты

Над пропастью, пропастью.

Я провел рукой по спине Ивы, и девушка уткнулась носом в плечо. И мы танцевали, в окружении таких же пар, в темноте и духоте зала. Мысли путались, дыхание сбивалось, и я ежесекундно жалел, что не послушал Лену. Поймите правильно: танцевать было неплохо, но… Ощущение неловкости никак не проходило, отравляя удовольствие. И вроде бы, обвинить в нем было некого, но злился я на Иволгу.

А потом песня закончилась, и мелкая отступила на шаг.

— Вот видишь, — подмигнула она. — Не страшно, а?

К счастью, снова заиграла музыка, и отвечать не пришлось. В голове стоял совершенный сумбур: было хорошо, и я стыдился этого удовольствия. Внизу, где-то между позвонками, возникло мерзкое ощущение, вроде покалывания, и поползло вверх, будто слизень. Остро захотелось уйти.

Впрочем, продолжались мои метания недолго — атмосфера концерта затянула с головой, утащив за собой все тяжелые мысли. Мы танцевали до того, что ноги уже не то, что болели — вообще больше не ощущались частями тела. Я, наконец, освоился, и музыка захватила с головой. Одна из любимых моих групп сейчас стояла совсем рядом и играла… для меня?

«Нет. Ты за вход не заплатил».

Ну и что? «Би-2» не обеднеют от этого!

«Не ты ли вчера утром выговаривал Иволге за воровство?»

Это другое!

«Не лицемерь. Она ворует у незнакомцев, ты — у любимых исполнителей. Так кто же хуже?»

Слизняк, вроде, уже притихший, ощутил себя хозяином положения. Стало совсем стыдно и противно, поэтому я развернулся и пошел сквозь толпу, пробираясь к выходу.

* * *

Больше всего хотелось тишины. Чтобы отдышаться, успокоиться. Передохнуть. Жаль, что Новосибирск плевать хотел на мои желания: клуб, в котором проходил концерт, располагался практически в центре города, так что даже сейчас, поздним вечером, здесь было не продохнуть от потоков машин. Опустившись на крыльцо, я некоторое время наблюдал за разными автомобилями, просто чтобы скоротать время.

Надеялся, Иволга выйдет следом.

Прошло пятнадцать минут. Пришлось встать и идти в метро одному.

Ветер налетел, ударил в плечо, хлестнул по щеке. Закрывшись ладонью, я нырнул в темноту подземного перехода.

Ездить в метро без наушников скучно до чертиков. Поезд тянется, врастая в тоннель, вроде быстро, а на самом деле — бесконечно уныло и монотонно. Как сама жизнь. Я прислонился к поручню и закрыл глаза.

* * *

Иволга дошла к часу, пьяная и довольная. Ввалилась в комнату, обдав запахом дешевого вина и чьих-то духов.

— Зря до конца не остался, деревянный! — с порога заявила мелкая. — Классно было!

Я промолчал. До того, как она пришла, успел написать четыре хороших сцены, которые пойдут в стол. Пятую только начал, тут Ива и подоспела. Сцена моментально застопорилась — как же тут работать, когда рядом пьяное тело. К тому же, она сейчас начнет…

— Ты чё такого съел, что весь кислый?

Ну, говорил же. Ноут пришлось выключить.

— Ничего, — я глотнул пива из банки. — Пытаюсь догнать тебя по степени алкогольной интоксикации.

— Ф-фу! — скривилась Иволга. — Ты можешь слова составлять нормально? Нажираешься — так и скажи: «Нажираюсь»! — и, торжественно качнувшись, она приземлилась на диван.

— Тебя не стошнит? — осторожно поинтересовался я.

— Не! — мелкая взболтнула ногами. — От удовольствий не вывовра… вырова… не выворачивает. А вот от тебя — есть чуть-чуть.

— Меня от тебя тоже. Порядочно.

— Все-то у тебя порядочно, — вздохнула девушка. — Ну, с чего сегодня душа не спокойна? Мог бы и «спасибо» сказать, все-таки на концерт попал!

— Вот поэтому и не по себе.

— В смысле? — Иволга села. — Тут-то что не так?!

— Ты их украла. Украла два места на концерте у «Би-2». И втянула меня.

— О-о! Слушай, Кедр. Да иди ты сюда!

Я пересел, но захватил пиво. Ива моментально отобрала банку, допила и бросила в угол. Потом схватила мои ладони.

— Ты меня послушай, пожалуйста. Знаешь, что такое свобода?

— Не заговаривай зубы! — я дернул руками, но Иволга не отцепилась.

— Свобода — это безграничные возможности, — она оставила у себя только правую и принялась медленно перебирать пальцы. — И безграничность мышления — первое, к чему нужно стремиться на пути к свободе. А ты, — мягкая ручка сжала мой кулак. — Ты вот. В плену собственных страхов, комплексов, предрассудков, фобий и навязанных другими идей. Пять пальцев, сдавливающих горло, сечешь?

— Какое отношение твоя философия имеет к кражам и незаконным проникновениям? — я, наконец, вырвал руку и прижал к груди.

Иволга поджала губки и посмотрела в глаза.

— Прямое. У настоящей свободы только одна грань. Моя свобода никогда не должна сковывать кого-то другого. Продаван за кассой в «Магните» переживет штраф в пять сотен. Он все равно ненавидит своё начальство и свою работу. И, скорее всего, скоро с неё уйдёт. Не моя вина в том, что он не свободен. А вот на концерте у «Би-2» все билеты были раскуплены ещё до того, как я с Димой договорилась.

Я замер, переваривая сказанное. Получается, что ничего мы у группы не крали…

— Ива…

— Не извиняйся, — широко улыбнулась девушка. — Ты просто слишком замкнут на своих тараканах. Любой свободный человек для тебя — дикий по определению. Обманет, обворует и бросит на обочине, как упаковку от презика. Только «быть свободным» — не значит «быть уродом».

Она положила руки мне на плечи.

— Знаешь, есть одна вещь, которая здорово раскрепощает.

— Да? Какая?

Ива повела плечами, мягко, плавно, совсем по-кошачьи, и подалась вперед. Я был выпивши, она — до невменяемости пьяна. Нужно было остановить, но…

— Поцелуи.

Целовала Ива жадно, долго и непрерывно. Её помада, чуть сладкая, моментально размазалась по мне, попала с языком в рот, ударила в голову и закружила. Иволга оплела меня руками, прижалась грудью и гладила, теряя пальчики в прическе, бегая ими по спине.

Не помню, сколько мы так сидели, наслаждаясь друг другом и ночью. Помню только, что после Ивушка перетекла на пол, распластавшись по ковру бордово-багряной свечкой. Я тоже лег, но с другой стороны, чтобы только наши головы были рядом. Тишину нарушать не хотелось. Стальная хватка совести, давившая на горло, ослабла и перестала беспокоить.

— Легче дышится, да?

— Да.

— Вот и ладушки. Только ничего себе не воображай. Я целуюсь часто, много, и с кем попало.

— Меня устраивает.

Мы еще помолчали, вдыхая ночной воздух, пробивавшийся в окно.

— А я сегодня с Леной, кажется, поругался. Из-за тебя.

— Какая честь! — хихикнула мелкая. — Давай, в подробностях!

— Да нечего тут давать, — я дернул плечами. — Ты ей не нравишься, вот Лена и отговаривала меня идти на концерт. Мол, доведешь до беды.

— Ну почему же! Я еще до кое-чего доводить умею…

— Угомонись. Лена спросила, зачем ты мне такая нужна. А я злой был, уставший…

— Ну? — девушка нетерпеливо сжала мне руку.

— Ну и спросил: «Какого черта тогда ты еще со Светлицким остаешься?». И ушел. Она, наверное, обиделась.

Иволга засмеялась, громко и пьяно.

— Ну даёшь! Молодчина, я уж думала, ты потерян для человечества!

Я улыбнулся шире.

— Что теперь делать, даже не знаю.

— Да забей! Она это переживет, тебя зауважает. Лена не дура, сама понимает, что с бабуином у неё не всё в порядке. А на правду не обижаются, ты ж меня прощаешь!

— А если обидится?

— Если обидится, — Ива повернула голову и чмокнула меня в щеку, — то у тебя есть я. Я вообще не обижаюсь!

— Так ведь ты меня не любишь.

— И ты меня.

— Романтично получается, — взгляд упал лапу под потолком. Она медленно раскачивалась из стороны в сторону, как бы по кругу. — Давай еще раз. Я тебя не люблю.

— Я тебя тоже не люблю, — весело отозвалась мелкая.

Лампа качнулась ещё раз. Потом я закрыл глаза. Сон пришел моментально, прямо так, на полу, рядом с красноволосой.

Сон — тоже свобода, в каком-то смысле. Ни границ, ни оков. Делаешь, что хочешь.

Пока не проснешься.

Глава 5. Некрасивая

Спина болела весь день. Засыпать на холодном полу — отвратительная идея, запомню на будущее. Пришлось звонить в кафе, отпрашиваться, оправдываться, отговариваться. Ива еще спала, свернувшись калачиком, поджав ноги и совершенно не двигаясь. Я включил чайник, поставил воду в кастрюле, посмотрел в окно. Там, снаружи, город жил своей скоротечной и одновременно замершей на месте жизнью: прохожие тащились по делам, пересекая двор неровными линиями, автомобили увязли в пробке, как в клейстере. На ветку сел взъерошенный воробей.

Поймал себя на том, что совершенно не хочу туда, хочу оставаться здесь, в своей квартире, в безопасной, тёплой и тёмной норе. Никогда не покидать логово. Дом.

Вода закипела, я бросил в неё макароны. Чуть позже — сосиски. На их вкусный запах подтянулась Иволга.

— Оденься, а?

— Чё ты там не видел, — буркнула мелкая. Её, очевидно, похмелье мучило гораздо сильнее.

— Все видел. Но отопления ещё нет, дома холодно. Иди, оденься.

Ива фыркнула, но удалилась, чтобы через минуту вернуться в привычных шортах и футболке. Я поставил еду на стол.

Мы целовались. Вчера, пьяные, мы целовались. Неловко, но хочется повторить.

Ели молча, в теплой тишине, под желтым светом лампы. Во всех остальных комнатах я вкрутил белые, светодиодные, а на кухне оставил старую, тусклую лампу накаливания. Свет от неё теплый. Люблю.

Потом совсем рассвело, лампочку выключили. Столик у меня небольшой, сидели мы с Иволгой напротив, глаза в глаза. Улыбались друг другу. Потом она сказала:

— Сегодня придет парикмахер.

— Кто? — я отставил недопитый чай в сторону. Утро начинается с новостей.

— Парикмахер, — Ива показала на собственные волосы. — Чик-чик ножничками, потом краской, все дела. У меня концы секутся. Ну чё ты завис, па-рик-ма-хер! Судя по твоей шикарной короткой стрижке, ты знаешь это слово.

— Почему он приходит к нам, а не ты — к нему?

— Ну, во-первых, парикмахер не он, а она, — Иволга закинула ногу на ногу. — Во-вторых, эта самая она — моя хорошая подруга. Стрижёт и красит бесплатно, но в салоне, сам понимаешь, не позволят. Приходится делать дома.

— Понятно, — я доел макароны и собрал посуду, — Во сколько?

— В три.

— К двум подойдет Рус.

— Ну и здорово, наконец-то в твоей берлоге соберется больше трех человек! — Ива подвинула к себе кружку с чаем.

Я закатил глаза. Счастье великое — набьется полная квартира народу! Иволга положила голову на ладони и надула щеки.

— Убубубу, Кедр, великий и ужасный, опять ходит со сложным лицом!

— Имею право! Я должен радоваться?!

— Конечно! С новым человеком познакомишься!

— Сводничаешь?

— Фу, — скривилась Иволга. — Какой ты… Грязный, что ли?

— Ну а чего тогда? — я открыл воду в кране.

— Милка, вообще-то, по девочкам, — мелкая допила чай и встала из-за стола. — А ты — пошлый человек. Вспомнила, как это называется.

— Опошлишься тут с тобой, — проворчал я, промывая стакан.

* * *

Рус и Иволга сидели за шахматами, я — за ноутбуком. Поглядывал изредка, наблюдая за игрой. Конечно же, побеждал Руслан — за ним и ум, и опыт. Уверенно разыгрывая дебют за дебютом, подводя к эндшпилю, он обходил Иву на всех участках доски. Мелкая же старалась «съесть» как можно больше фигур, чтобы потом как-нибудь поставить мат оставшимися силами.

— Ты беспорядочно мыслишь, — улыбнулся Рус.

— На хрен порядок! — Иволга подвинула ферзя и убрала с доски коня. — Порядок — это система. Система — это ограничения! На хрен ограничения!

Руслан переставил ладью и «съел» ферзя.

— Система помогает сохранить и преумножить, выжить и победить.

— Зачем жить и побеждать по строго определенным правилам? Крушить систему, вырываться за рамки и лететь так далеко, как сможешь!

Ответить Рус не успел — в дверь позвонили.

— Это Милка, — Ива развернулась на табурете.

Я пошел открывать.

На пороге стояла высокая, худющая до костлявости девушка в свитере и светло-голубых джинсах, с черным рюкзаком за спиной. Из-под осветленного несимметричного каре выглядывал левый глаз, голубой почти до синевы. Правый прятался за длинной челкой, но я заметил маленький шрамик, тянувшийся от нижнего века. Смотрела незнакомка не прямо, а как бы через плечо. Руки сцепила за спиной.

— Извините. Я к Иволге.

— Привет, — я отошел от двери, пропуская девушку. — Она…

— Тут! — Ива вылетела в прихожую и, схватив подругу за руку, потащила в комнату. — Милка, ну чё ты якоришь, пошли уже!

Я последовал за девушками. Вытащив подругу на середину комнаты, Иволга плюхнулась на диван, с чувством выполненного долга.

— Короче, это — Милка, — объявила она, — Милка, знакомься: Рус и Кедр!

— Глеб, — представился я.

Мила густо покраснела, растерявшись и не зная, куда себя девать. Пришлось спасать, указав ей на кресло.

— Приятно познакомиться.

— И мне, — тихо отозвалась девушка.

Села Мила странно — обняв руками рюкзак, она согнула в коленях ножки и поставила их на краешек кресла. Пальцев её я не видел — девушка прятала кисти рук в длинных рукавах свитера. Повисла неловкая тишина.

— Так, — Ива спрыгнула с дивана. — Я за краской и прочим, а вы тут давайте, общайтесь! — и мелкая полетела в ванную.

Мила на приказ подруги не отреагировала. Достав из рюкзака телефон, она залипла в экран, слишком явно отгораживаясь от нас с Русланом. Друг махнул рукой, приглашая доиграть партию, оставленную Иволгой. Делать было нечего, и я сел за стол.

— Мила, а вы с Иволгой давно знакомы? — Рус сходил пешкой.

— Почти год, — ответила девушка из-за огромного смартфона.

— То есть, давно. Интересно…

— Она тоже жила у тебя какое-то время? — поинтересовался я.

Мила покачала головой.

— Я живу с родителями.

— Понимаю, — я кивнул и сосредоточился на немногих моих фигурах, которые Ива смогла уберечь.

— Скажи, — не унимался Рус, — Иволга местная?

Мила опять покачала головой.

— Откуда она?

Пожала плечами.

— Как её зовут, по-настоящему?

Опять пожав плечами, девушка совсем закрылась от нас. А через минуту вернулась Ива, нагруженная кучей всякого. Расстелив на полу широкую клеенку, мелкая поставила на неё стул и уселась, требовательно глядя на подругу. Мила отложила смартфон в сторону и принялась доставать из сумки парикмахерские инструменты.

— Как обычно? — осведомилась она.

— Ага, — ответила Иволга.

Мила принялась за работу. Я заметил, какими мягкими, ласковыми и плавными стали движения её рук. Длинные бледные пальцы скользили по локонам Ивы, аккуратно собирая их, где нужно, ножницы точно и быстро обрезали лишнее. Сама Мила тоже преобразилась — расправила плечи, сосредоточенно прищурилась, даже щеки слегка порозовели.

«Очень любит либо работу, либо подругу».

Рус поставил шах, так что пришлось опять сосредоточиться на игре.

— Как ты? — вдруг спросила Мила.

— Лучше, — Иволга дернулась было, чтобы кивнуть, но подруга ловко прихватила пальцами круглый подбородок и удержала красноволосую на месте.

— Посиди спокойно хоть полчаса.

— Ладно-ладно, — буркнула Ива. — Ещё к стулу привяжи, доктор Менгеле!

Доигрывали с Русом недолго — друг поставил мат еще через пять ходов. После этого он, разумеется, предложил матч-реванш, уже от начала до конца в равных условиях, но я отказался.

— Лучше чай принесу.

На кухне пришлось задержаться — Иволга опять запихала банку с сахаром не на её место, а куда придется. Наконец, наполнив две чашки (девушкам не предложил, у обеих руки были заняты), я вернулся в комнату.

Мила закончила с челкой подруги и приступила к окрашиванию. Руслан молча наблюдал за ней, потом спросил:

— Как вы познакомились?

Иволга дернулась снова, Мила моментально прижала ее к стулу и ответила:

— В одном плохом месте. Она меня спасла.

Расспрашивать сейчас было невежливо, так что я решил сменить тему.

— Ив, а ты откуда к нам свалилась?

— В смысле? — напряглась мелкая.

— Ну, с юга или с севера?

«Я же вижу, что ты точнее ничего не скажешь!»

— С юга.

— Родители там остались?

Человек во время стрижки всегда чувствует себя неуверенно, беззащитно. Зная об этом, я хотел выудить из подруги хоть что-нибудь о её прошлом.

— Папа, — хрипло сказала девушка. — Папа… остался.

Этого было достаточно. Можно спросить что-нибудь проще.

— А от чего ты спасла Милу?

Иволга заметно расслабилась, проступили привычные острые черты.

— От отморозков! Я тогда только в Новосиб прикатила, бродила по клубам и барам, знакомилась с народом. Допоздна засиживалась, конечно — идти некуда было. Вот однажды ночью на Милку и наткнулась.

— Я подрабатывала… — тихонько вставила Мила.

— Официанткой она халтурила, — продолжала Ива. — Приперли нашу красавицу к стенке трое пьяных уродов, нож к глазу приставили — и рассуждают, кто первый куда сунет.

Ловкие пальцы Милы замерли, а сама девушка будто закостенела. Её правая рука машинально дернулась к правому веку, под которым виднелся шрамик — напоминание о ночи, про которую вещала Иволга.

— Ну, а тут я. Пьяная и жуть, какая злая. Короче, получили типы по шарам, а мы с Милкой свалили подальше. Так и подружились!

— То есть, иногда ты все же вмешиваешься в чужую свободу? — хмыкнул я.

— Слушай, свободный — не значит конченный! В такой ситуации любой нормальный человек поступил бы так же.

Мы с Русом синхронно кивнули. Мила, справившись с воспоминаниями, закончила красить подругу.

— Сиди, — наказала она. — Не вздумай вставать, попортишь всю работу.

— Да сижу я, — беззлобно отмахнулась Иволга. — Пить только охота. Кедр, сгоняй на кухню за пивом, а?

— Не рановато?

— Да нормально, уже почти четыре! Неси!

— Я тебе не прислуга, — поднявшись на ноги, я демонстративно принялся помогать Миле собирать парикмахерские принадлежности.

— Принесу сейчас, — неожиданно подскочил Руслан. — Кому-нибудь ещё захватить?

Я отрицательно покачал головой, Мила дернула плечами. Рус удалился в кухню. Не по-сентябрьски теплый денёк постепенно двигался к вечеру, и пока мне нравилась собравшаяся в квартире компания.

* * *

К семи вечера мы уже напились, не сильно, но для раскрепощения — вполне достаточно. Достали мою старую приставку, подключили к телевизору и устроили турнир по «Mortal combat». Хорошо играли только я и Мила — Иволга, очевидно, не увлекалась играми совсем, а Рус предпочитал стратегии и RPG, да и девушкам явно поддавался. Тем не менее, удовольствие получали все. Мила попривыкла к компании и чуть оживилась, даже смеялась вместе с нами, хоть и тише всех. Наигравшись, заказали пиццу. Выключив приставку, попали на новостной канал. Ведущая говорила о митингах оппозиции. Я фыркнул и откинулся на спинку дивана.

— Ну да, ну да. Ругайте митингующих. Посмотрим, что с вами будет, когда…

— Да не будет ничего, — перебил Руслан. — Это разве протесты? Так, школоту погулять вытащили.

Иволга усмехнулась и склонила голову.

— Конечно не будет. Сами не знают, что им нужно.

Мне стало обидно. Сам я на митинги не ходил, но горячо поддерживал ребят, старавшихся хоть что-нибудь изменить в нашей действительности.

— Кажется, ты за свободу борешься, — буркнул я Иве.

Она села удобнее, прижавшись к Миле плечом. Та покраснела, но не отодвинулась.

— Кажется. Во-первых, не борюсь. Меня даже в легком весе на лопатки положат! — хихикнула мелкая. — А во-вторых, свободу на площадях ни найти, ни приобрести невозможно.

— Почему же? — заинтересовался Рус.

Иволга вздохнула и поджала ножки к себе.

— Свобода — в голове, в сердце и в ногах. Быстрые ноги помогают бежать от неприятностей, голова — расширять сознание, сердце — искать верный путь.

— Красиво сказано, — я выключил телевизор. — Хороший тост. Кому еще пива?

Пива захотели все.

Уже вечером решили побродить по району, проводить Милу до метро. Не знаю, алкоголь сказался, или хорошая компания, но сегодняшний день предстал передо мной в самых теплых и ярких красках. Воздух Новосибирска казался сейчас свежим и вкусным, ветер, бродивший во дворе от дома к дому, — ласковым, расцвеченное закатными лучами небо — высоким и невероятно пронзительным.

Мы с Русланом шли позади, наблюдая за Ивой и Милой. Подруги шли по дорожке, держась за руки. Мила, весь день изображавшая нечто декоративное, вроде фикуса в офисе, теперь щебетала о чем-то с Иволгой, улыбаясь, заглядывая в глаза. Ива мягко, благосклонно улыбалась, иногда задавая вопросы.

— Как думаешь, — Рус нахмурил густые брови, — Иве девушки нравятся?

Я прикрыл глаза. В памяти моментально промелькнул вкус помады и ласка маленьких ладошек. Не надо Русу об этом знать.

— Думаю, она — человек очень широких взглядов.

Руслан хмыкнул, но промолчал. Не любил мой друг нетрадиционные отношения, сказалось суровое восточное воспитание. Впрочем, мне показалось, что ориентация Иволги для Руса — не праздный интерес.

«Не дай Бог, он влюбится в это мелкое недоразумение! Прибавится же головной боли…»

Посадив Милу на поезд, побрели обратно. Ива пристроилась между нами, обняв обоих за руки, иногда даже повисая в воздухе, вынуждая тащить себя по дороге.

— Пацаны, я вас обожаю! — вдруг заявила красноволосая.

— Ты чего? — удивился Руслан.

— Напилась, — буркнул я.

Иволга улыбнулась, сверкнув передними зубками.

— Глупости! Просто сегодня лампово было.

— Мне тоже понравилось. А как Мила?

— Милка счастлива, что я её позвала!

— Пользуешься тем, что в тебя влюблена парикмахер? — я попытался осуждающе покачать головой, но не смог сдержать улыбку — слишком комично сейчас выглядела Ива.

— Конечно! — отозвалась та. — По полной программе! — она крутанула головой, явив миру обновленный багрянец каре.

— Но… — Руслан чуть замедлил шаг. — Разве это не подло — вот так «доить» чужие чувства?

— Я ее, может, от смерти спасла, — парировала мелкая. — Без меня у Милки и чувств бы не было никаких!

На это возразить было нечего, так что мы промолчали. Добредя до дома такой вот переплетенной друг с другом концентрацией пьяной доброты, стали прощаться с Русом. Мне опять показалось, что друг необычайно нежно обнял Иволгу. Решил об этом как следует подумать на трезвую голову.

К концу подъема на наш этаж я почувствовал себя невероятно уставшим. Ива притихла и, едва раздевшись, юркнула под одеяло.

— Не рано улеглась? — я сел за ноутбук. Хотелось немного почитать.

— Я просто полежу, — ответила Иволга.

Остаток вечера тёк, как вязкий клейстер, растягиваясь, обволакивая нас душной темнотой. Читая любимые имиджборды, я постепенно ощутил, что больше не хочу на них оставаться. Там, на просторах анонимной сети, собрались неудачники всех мастей. Психи, маргиналы, просто убогие. Раньше ощущать себя среди них было спокойно и приятно, теперь — скучно. Я закрыл браузер и, от нечего делать, перешел к работе над сценарием. Ива лежала, почти не шевелясь. Гипнотизировала потолок. Будучи знакомым с её характером и привычками, я откинулся на стуле, мысленно приготовившись к философским беседам.

— Как ты думаешь, во мне есть смысл?

Ну вот. Что и требовалось доказать.

— Конечно. Во всем и всех он есть.

Мелкая недоверчиво хмыкнула.

— И в чём мой смысл, как по-твоему?

Я пересел на кровать, поближе к Иволге.

— Помимо того, чтобы пропивать телефоны?

Девушка кивнула. Смотрела она грустно и отрешенно. Судя по всему, вопрос серьёзный.

— А зачем тебе особый смысл?

— Не надо особого, — хрипло сказала Ива. — Просто смысла.

Я задумался.

— Ты для меня существуешь слишком недолго, чтобы определить.

Подруга помолчала, потом отвернулась к стенке. Я уж подумал лечь рядом, но Иволга заговорила оттуда:

— Я росла в семье юриста и домохозяйки. Папа богатый, мама… Мертвая. Уже шесть лет.

— Соболезную.

— Заткнись и слушай, — прошипела Ива. — После смерти мамы, папа решил, что дочку можно держать за домашнего зверька или куклу — ухаживать, но с мнением не считаться. Я хотела стать астрономом. Папа хотел юриста. Сбежала. Ехала на поезде, скиталась, прибиваясь к… разным людям. Потом нашла тебя. Теперь скажи — в чем смысл?

Я лёг рядом и обнял Иву со спины, положив руки к ней на живот. Поцеловал в макушку.

— Твой смысл — остановиться. Найти решение, а не бежать от проблемы так далеко, как сможешь.

Иволге ответ не понравился, но спорить она не стала. Еще некоторое время лежали в тишине.

— Тебе понравилась Милка?

— Да. Хорошая девушка.

— Позаботишься о ней, когда я уйду?

Я вздрогнул. Вопрос оглушил меня совершенно.

— Что? Куда уйдёшь?!

— Не знаю, — Ива дернула плечами, — Но не останусь же я у тебя на всю жизнь. Когда-нибудь отвяжусь, обещаю! — усмешка вышла невеселая.

— И куда ты дальше?

Она легла на спину, глядя в потолок.

— На север. Там… Там проще затеряться.

— И когда это будет?

— Не знаю. Пока мне здесь хорошо. И, вроде, не мешаю никому.

— Не мешаешь! — я обнял подругу.

— Вот и не будем о грустном, — мурлыкнула Иволга. — Я на выходных собираюсь в парк, веселить детей за деньги. Поможешь?

— Ну-у…

— Что?

— Никогда не ладил с детьми.

— Ладить и не надо! — мелкая пихнула меня в плечо кулачком. — Будешь стоять, реквизит раздавать, дерево изображать!

— Дерево?

— Кедр, — Ива закатила глаза. — Все, давай на боковую, а то от тебя уже зубы ноют!

— Хорошо, — обняв ее снова, я закрыл глаза.

«Иволга приехала сюда как минимум год назад. Интересно, сколько ещё она планирует оставаться в Новосибирске?

А не все ли равно?

Нет. Она невыносимая, грубая и наглая воровка, но… Я привязался, и будет жаль…»

О том, чего будет жаль, додумать не удалось: на разум свалилась тяжелая темнота. И там, глубоко в этой темноте, промелькнули багряные локоны.

Глава 6. Нечестная

Вечер субботы вступал в свои права, медленно и незаметно. Лена переодевалась, я стоял у выхода кафе. Светлицкий сегодня не приехал, так что можно было немного проводить Лену, пока нам по пути.

Неделя прошла в уже привычном темпе. Ива нашла очередную подработку, так что большую часть времени наша квартира пустовала. В среду заглянул Рус, подарил Иволге мороженное. Уже ни у кого не осталось сомнений в чувствах Руслана, но сказать прямо друг не решался. Решили не торопить его.

Иволга продолжала время от времени таскать домой еду или мелкие вещи. Я терпел, чтобы не ссориться. Переубеждать красноволосую нужно скорее с помощью кувалды, а не аргументов.

— Можем идти, — Лена закрыла за собой дверь. — Спасибо, что подождал!

Я улыбнулся. Кажется, она уже забыла о моей вспышке перед концертом. Закинув рюкзаки за спины, мы не спеша шагали по тротуару. Сентябрь заканчивался, похолодало — Лена надела джинсовку поверх обычной кофточки. Я глубоко вдохнул, чувствуя её запах — легкий аромат цитрусовых духов и шампуня. Лена замедлила шаг.

— Знаешь…

— Да? — я подстроился под ее скорость и пошел рядом.

— Ты же Иволгу приютил просто так?..

— Не совсем, — усмехнулся я. — Но допустим.

Лена остановилась совсем. Я оглянулся. Девушка стояла, глядя себе под ноги, сцепив руки в замок. Решалась на что-то.

— Если… — Лена сглотнула комок в горле. — Если мне понадобится… пожить…

— У меня? — я не поверил собственным ушам. — Конечно, Лен, разумеется! Что случилось?

— Пока ничего, — она выдохнула, успокаиваясь. — Я так, на всякий случай.

— Лен?

Девушка продолжила идти.

— Паша не ночует дома. Не всегда, конечно… И я знаю, что он делает этими ночами. Догадываюсь даже, где и с кем, — Лена поежилась. — Говорить о таком — будто в грязи барахтаться.

— Уходи от него! — я взял её руки в свои.

— Куда? — девушка посмотрела в глаза. Затравленно.

«Ко мне!»

Я пожал плечами.

— Квартира у вас чья?

— Его, — Лена отступила на шаг.

— А родители у тебя где живут?

— У меня только папа. Мама ушла давно.

— Извини.

— Ничего. Это было давно. Папа — дальнобойщик. Маме не нравилось. В общем, есть папина квартира. Но если я туда вернусь, папа будет спрашивать… Не хочется.

— Почему ты просто не расстанешься со Светлицким?

Мы снова пошли вровень, так что говорить стало проще.

— Я могу ему помочь, — нахмурилась Лена. — Понимаешь, его таким вырастили. Паша хороший. Не всегда, но хороший. Я в него верю.

Остро захотелось выругаться. К счастью, мы дошли до перекрестка, где нужно было расходиться по домам.

— Что ж… — Леночка остановилась и кивнула, прощаясь. — Спасибо, Глеб. Ты очень хороший.

Я свернул во двор. Солнце зависло у горизонта, не торопясь погружать Новосибирск в темноту. Вечера у нас очень-очень долгие, закат тянется до одиннадцати. Можно бродить по проспектам и улочкам, сколько угодно. Вот только мне не угодно. Домой хочется. Но закат красивый, что правда, то правда. Будто псих-импрессионист швырнул палитру с желто-красными оттенками на край голубого полотна. И теперь краска растекается бесконечной стеной, а ты смотришь и думаешь, как ничтожен перед великолепием небес.

Подъездная дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. Шаги гулко отдавались на лестничных площадках. Я поднимался и думал о Светлицком. Как спасти от него Леночку?

«Вообще-то, это она его собирается спасать!»

Открыв дверь, я шагнул в квартиру, оставив в подъезде собственные сомнения. Сейчас лучше не напрягать мозг — завтра выходной, дома Иволга с особенным чаем. Еще в обед написала, что приготовила «мощщщщщный» сбор. Боюсь представить.

— Здорово, дерево! — мелкая выскочила из комнаты и повисла на мне, потом разжала руки и унеслась на кухню. — Щас чифирнем!

Я только вздохнул и, бросив рюкзак у стены, пошел следом. Иволга уже поставила чашки на стол, затем наполнила их бледно-зеленой жидкостью. Взял свою, вдохнул запах трав, мягкий и обволакивающий. Выпил. Чай горчил, вяз на языке и в целом оставлял странное, но все же приятное послевкусие. Мир сразу как бы просветлел, заиграл красками. Ива, успевшая уже допить свою порцию, перегнулась через стол и звонко поцеловала меня в щеку.

— Только не вздумай так делать при Русе. Он не поймет.

— Я не настолько тупая, — отмахнулась мелкая. — Готов завтра тусить со спиногрызами?

Кивнув, я осушил кружку и потянулся к чайнику.

— Э, ть-ть-ть-ть-ть! — Иволга схватила за руку. — Не торопись. Выпьем еще через часок. Не раньше.

— Это почему еще? — спросил я.

— Н-ну…

— Ива!

— Передоз будет, — выпалила красноволосая, и выскочила из кухни, не дожидаясь, когда я кину в нее чем-нибудь.

— Ты туда чего добавила?!

— Белену! — сообщили из коридора. — Совсем-совсем мало, даже глюков нет!

Я бросился мыть чайник. Вода слегка расплывалась перед глазами, от чего захотелось слегка ударить Иволгу десять раз подряд. Расправившись с остатками наркотического чаепития, пошёл ругаться с зачинщицей.

Зачинщица валялась на диване, схватив маленькую подушку, чтобы в случае чего отбиваться. Я швырнул в неё футболкой. Ива взмахнула руками, футболка отлетела в угол. Я подошел к мелкой, вцепился в плечи, чтобы как следует тряхнуть, вытрясти всю эту идиотскую дурь. Иволга оказалась ловчее — мою поясницу оплели маленькие ножки, а сзади на шее сомкнулись короткие пальчики. Девушка притянула меня к себе и поцеловала: быстро, ласково, виновато. Мы целовались редко, но с удовольствием — Ивушка умела это делать.

— Не злись, пожалуйста. Не нравится — больше не буду такое заваривать.

Она победила, просто и моментально. Из меня будто выдернули стержень, пусть гнущийся и пластичный, но все-таки — стержень. Рухнув рядом с Иволгой, я сосредоточился на дыхании. Вдох-выдох. Я спокоен.

— Совсем не нравится. Ты еще и наркоманка?

— Н-ну…

— Не юли!

— Нет, — ответила Ива. — Только чуть-чуть, очень редко. Вот как сейчас. Ещё на тусовках закидываюсь. Не торчу, не ломает. Угомонился?

Я кивнул.

— Никогда больше так не делай.

— Усвоила, — буркнула девушка, прижимаясь к груди. — Давай не портить отличный вечер скандалами?

Я не ответил. Зазвонил телефон, пришлось брать трубку.

— Да, мам. Все хорошо. С работы пришел, ужинаю. Нет, ещё не нашел по специальности… Мам, я ищу. Нет, не надо. Мам, это не так быстро, специальность редкая! Да ищу я!!! Всё, всё. Прости. Не кричу. Ладно, мам, ужин стынет. Нет, суп. И я тебя люблю. Пока.

Положив трубку, около минуты восстанавливал дыхание. Ива благоразумно молчала, глядя на меня своими глазками-миндалинками. Наконец, решилась мяукнуть:

— Ты аж посерел. Добро пожаловать в клуб «Детки в клетке».

— Заткнись, — буркнул я. — Не хочу её обсуждать.

— Опять сегодня Ленку провожал?

— Как догадалась?

— Ты домой приперся с тригонометрической мордой.

— Чего?

— Лицо, говорю, сложное было, — хихикнула мелкая. — Рассказывай!

Я прикрыл глаза, и пересказал наш с Леной диалог. Иволга тяжело вздохнула.

— А нормальные девочки вокруг тебя существуют?

— Не знаю, — усмехнулся я. — Не находил ни одной!

Ива закинула руки за голову.

— Только не вздумай укрывать Ленку от проблем, которые она себе организовывает!

Я сделал вид, что очень занят укладыванием подушки.

— Не думаю, что у нее хватит желания «спасать» Светлицкого.

Мелкая громко фыркнула.

— Вещь не спасает своего хозяина, что бы она там о себе не воображала.

— Эй! За языком следи!

— Сам следи, — вяло огрызнулась Иволга. — Говорю, как есть: Ленка для её ненаглядного ушлёпка — статусная вещь. Первая тёлка на районе, сечёшь? Пацаны завидуют, шалашовки поплоше — пытаются отбить статного мужика.

Я стиснул зубы.

— Интересно, а что ты обо мне думаешь? Что говоришь другим за глаза?

Ива мазнула по лицу медленным, пьяно-масляным взглядом.

— Что ты симпатичный, скучный, пошлый маменькин сынок, с которым приятно разговаривать, потому что умный, обстоятельный и достаточно тормознутый, чтобы не подкалывать. Но это к делу не относится. Я тебе описала, как видит Ленку её возлюбленный. А мне, в целом, на неё плевать. Тут с одним деревом невозможно управиться, а ты предлагаешь ещё о чужом кустике думать!

Я вздохнул и отвернулся к стенке. Иволга с минуту лежала спокойно, потом бесцеремонно закинула на меня ножки.

— Я тут это…

— Чего?

— Короче, ты ноут выключить забыл утром…

— И? — я перевернулся, сбросив с себя лишние конечности.

— Хорошо пишешь.

Возникшая в комнате тишина, казалось, истончилась до пленки, до паутины, готовой разлететься от малейшего движения. Я смотрел на Иву снизу вверх, мы так лежали, я смотрел в её глаза, тёмные, как кофе без молока. Глаза не лгали.

— Что… Что читала?

— Да что последним писал, — дернула узкими плечиками девушка. — Неплохой ужастик. Я бы посмотрела.

— Спасибо, — улыбнувшись, я потупился.

— Не пробовал писать книги?

— Книги — прошлый век.

— Книги — это вечность, — хмыкнула красноволосая. — Видел хоть раз ремейк Толстова? Может, мама Роулинг устарела?

Я помотал головой.

— Книги — вечны, как людское воображение, — закончила мысль Иволга.

* * *

— Ласкласку!

Я улыбнулся в сотый за утро раз. Губы уже ныли от поддержания веселой и добродушной гримасы, но едва я позволял себе их расслабить, налетала раскрасневшаяся и немного растрепанная Иволга, требуя «давить лыбу, м-мать твою за ногу!». Приходилось давить.

— Какую тебе, красавица?

Красавице четыре года, у неё вывалился молочный зуб, и она пока не выговаривала «р». Мы стояли посреди парка, за небольшим столиком, на котором горой были рассыпаны цветные карандаши и фломастеры. В правой руке у меня лежала «касса» — старая, хорошо вымытая, глубокая стеклянная пепельница, в левой — стопка белых листов с напечатанными на них раскрасками. Простите, с ласкласками.

— А денежку ты у мамы взяла?

Малышка (пухленькие ручки, огромные зеленые глазища и две чудесных косички), раздувшись от важности — смотрите, я как взрослая! — протянула на ладошке блестящий пятачок. Я подставил пепельницу, и монетка звякнула о кучку других, набросанных детишками за это время.

— Держи, — пачка листов грохнулась на столик. — Выбирай любую!

Продавать раскраски было не совестно, тем более — за пять рублей. Примерно столько они и стоили, распечатанные у меня на стареньком принтере неугомонной Ивой. Может, выйдем в небольшой плюс — рублей двести-триста на мороженное. Это если поток детишек не иссякнет, конечно.

Поддержанием потока как раз занималась Иволга. Она носилась по всему парку мелкой багровой кометой, не пропуская ни одного живого существа младше двенадцати лет.

— Привет, хочешь раскраску? Вон, иди к дяде, он тебе даст!

Кипучая энергия девушки, обращенная в рабочее русло, творила чудеса: дети нестройным хором косолапили приобщаться к искусству. Если их пугало моё невеселое лицо, Ива это мгновенно замечала и подбегала «чинить» физиономию.

Смысл операции по продаже бумаги от меня пока ускользал. Если бы Иволга хотела просто погулять по парку, мы бы так и сделали. Нужны были деньги — как минимум, продавали бы по десять, а то и по пятнадцать. Смирившись с очередной странностью подруги, я переключил внимание на осень, вовсю хозяйничавшую вокруг. Сентябрь закончился, пришлось доставать из шкафа осеннюю, утепленную джинсовку. Ива, кстати, тоже приоделась в стильную черную куртку из какого-то плотного тёплого материала. Юбки, правда, всё ещё носила короткие, но уже с теплыми колготками.

Ветер уныло гнал по дорожкам сухие листья. Пару раз с дерева ко подбегали белочки — поинтересоваться, не принес ли человек им чего-нибудь съедобного. Природа готовилась к зиме. Нам с Иволгой тоже следовало бы.

Сибирская зима начинается в ноябре, заканчивается в апреле. Есть люди, которым она нравится, есть — такие, как я. Предпочитаю зимними днями спать, ночами — сочинять сценарии, смотреть фильмы или аниме. Из дома вообще почти не выхожу, до самой весны. Пока учился в универе — много прогуливал в зимний период, наверстывая упущенный материал дома. Терпеть не могу холод.

— Ну, как у нас дела?

Задумавшись, я упустил, когда рядом возникла черно-бордовая лохматость.

— А? Да ничего, — мелочь в банке действительно скопилась уже неплохой кучкой, а стопка листов с раскрасками, наоборот, истончилась.

— Красавчик, — мелкая на всякий случай ткнула локтем под ребра. — Давай блести зубами, деревянный!

И, прежде чем я отдышался и спросил, что мы тут забыли, Ива рванула навстречу очередному клиенту, сосредоточенно жевавшему игрушечную машинку.

Она ведь уйдет, подумалось мне. Правда — уйдёт. Растворится в шуме улицы, в накуренном тамбуре какого-нибудь состава «Москва-Владивосток». А ты останешься, Глеб. Потому что привязан? Или потому что не сошел с ума?

Иволга полетит на север, в холод и темноту. Птицам там делать нечего: ни еды, ни укрытия от обжигающих порывов. Ни одного товарища. Не надо бы ей туда.

Но в неволе иволги живут не больше пяти суток.

— А можно раскраску?

Отвлекшись от невеселых мыслей, помог мальчику выбрать между машинкой и трансформером. В душу невольно кольнула зависть: вот бы мне выборы только таких масштабов…

«Ну и будешь вечно под юбкой, выбирать себе игрушки!»

С каких пор мой внутренний голос обрел ярко выраженный иволгин оттенок?!

«С кем поведешься!..»

Ну вот. Не хватало её ещё и в голове. Захотелось отвлечься, полистать мемы, потупить в ленту новостей, но карман уже привычно оттягивала лишь старая Нокия. С зарплаты возьму простенький смарт — зависимость, вроде, переборол, но все-таки иногда совершенно необходимы современные примочки… На горизонте показалась очередная желающая «ласкласывать», так что я улыбнулся и протянул к ней стопку листов.

* * *

Возвращались мы уже ближе к вечеру, но до часа-пик, чтобы в метро не балансировать между поручнем и потным работягой. Я опёрся на двери, Ивушка прильнула к груди, вцепившись обеими руками. За спиной у неё висел рюкзак с оставшимися десятью листочками и целым пакетом мелочи — как я и предсказывал, мы заработали около четырехсот рублей.

— Устала, — призналась мелкая, уткнувшись курносой мордашкой в плечо. — Забегалась.

— И ради чего? Денег не заработали, время потеряли.

— Детей порадовали. Это уже немало.

— Никогда бы не подумал, что ты станешь печься о малышне.

— Ты плохо меня знаешь, — беззлобно улыбнулась Иволга.

* * *

Домой практически доползли: слишком ныли натруженные ноги. Ива оттолкнулась от косяка, сбрасывая рюкзак и куртку на пол, потом, доплетясь до кровати, рухнула на неё со стоном блаженства. Я повесил джинсовку, поднял вещи мелкой. Рюкзак показался чересчур тяжёлым, так что я решил посмотреть, чем же Иволга его набила.

Из открытого отдела на пол посыпались кошельки, телефоны, ключи и просто деньги, купюрами и монетами.

Все сразу встало на места. Пока я окучивал детишек, Ива носилась по парку, обирая их родителей и просто случайных прохожих. «Плохо меня знаешь», как же! Воровка!!!

Наверное, по лицу можно было понять, что я чувствовал, или же Иволга услышала, как валятся на пол чужие вещи, не знаю. Но, когда я вошел в комнату, мелкая уже была на ногах и медленно отступала к дальнему углу стола, где стоял ноутбук. Позиция беспроигрышная: захоти я что-нибудь в неё швырнуть, красноволосая прикроется дорогой вещью.

— Ты охренела?

— Я давно охренела, — набычилась Иволга. — И в нравоучениях не нуждаюсь. Хочешь — пополам поделим. Не хочешь — всё себе заберу!

— Пополам? — переспросил я. — Ты совсем с ума сошла?

— Не начинай, а? — девушка пригладила волосы кончиками пальцев.

— Ты обокрала кучу народу, Ива! И втянула меня!!!

— Не ори! — взвизгнула Иволга, прижимаясь к стене. Выглядела она сейчас, как загнанная в угол крыса, испуганная и готовая на всё, — Не смей на меня орать!

— Зачем ты это сделала? — я чуть сбавил обороты. Ни к чему, чтобы нашу ссору слышали соседи. — Чего тебе не хватает, а, клептоманка?

— Клептоманка?! — взвилась мелкая. — Да мне необходимы эти деньги! Не сдохнут они без своих кошельков и тупилок, понял?!

— И ты не сдохнешь! — я сделал шаг вперед, возвышаясь над девушкой. — Это не твои вещи! Ты — воровка! А я тебе помогал, получается!

— Ты детей развлекал, дубина! — справедливо огрызнулась Ива. Рассуждая здраво, должен отметить: никто бы не смог привлечь меня к её делу. Я действительно всего лишь продавал раскраски.

— Ты бессовестная, безответственная и безмозглая! — кровь прилила к лицу, я почувствовал, как горят щеки.

— Еще циничная, злобная и распутная, — ухмыльнулась Иволга. — Давай, давай, вываливай на меня все, что копил. А лучше сходи в толчок, да там этим и займись!

— Правду о тебе Лена говорила, — я скрестил руки на груди. — Сама без рамок, так еще и меня за собой тащишь!

Это стало последней каплей.

— Да иди ты со своей курицей! — Ива с размаху ударила ладошками в грудь, оттолкнув меня с дороги. В следующую секунду она уже оказалась в коридоре, с рюкзаком в руках, — Эгоист вонючий! У тебя две извилины: о себе и о Ленке! Пошли вы оба! — и, схватив с вешалки куртку, девушка вылетела в подъезд, громко хлопнув дверью.

Я опустился на диван и глубоко вздохнул. Ноги болели, в виски стучала кипящая злостью кровь, а внутри будто только что прошел ураган, раскидавший все вещи, перевернувший с ног на голову установленный порядок. Пришлось сидеть, ждать, когда пульс уймется, а душа прекратит сжиматься от страха и обиды.

Прошло около получаса. Я закрыл входную дверь, в которую уже завывал шальной сквозняк, и пошел на кухню. Набрал воду. Включил чайник.

Осознал, насколько тихо в квартире может быть без Иволги.

Налил заварку. Налил молоко. Налил кипяток. Обжёгся, подул на чашку. От дыхания по поверхности побежала рябь.

Я не мог позволить Иволге продолжать.

Допил чай. Есть не хотелось, спать не хотелось. Думать — тем более. В ванной капал кран, так что я закрыл дверь.

А у Иволги клаустрофобия. Она не давала закрывать двери.

Выругавшись, сел за ноутбук. Открыл сценарий, попытался набросать парочку сцен. Конечно, ничего не вышло. Включил «YouTube».

Иволга говорила, что мне стоит попробовать писать книги.

Выключил комп и лег на кровать. Подушка пахла дешевым вином, сладкими духами и полевой травой.

Подушка пахла Иволгой.

Стал рассуждать логически. Она жила у меня просто так, свалившись неизвестно, откуда. Она воровала, продала телефон и ввязала в незаконную авантюру. Я даже не знаю, как по-настоящему зовут эту девчонку!

«Знаешь.»

Иволга. Иволга. Иволга.

Глава 7. Нездоровая

— Поговори с ней.

Лена поставила диетическую колу на столик, за которым я выпил уже третью чашку чая, и села напротив. Кафе сегодня закрылось на пару часов раньше, по просьбе тёти Светы: ее дочери завтра исполнялось тридцать, и наша управляющая уехала готовить праздничный стол. Так что сейчас в зале были только я и Лена.

— Зачем? Ей и так нормально, судя по всему.

Иволга не появлялась в квартире уже четыре дня. Точнее, не появлялась она там одновременно со мной, но, вообще-то, присутствовала. Оставив утром неполную сковородку с картошкой, я находил её вечером уже полностью пустой. Таким же образом подтачивались запасы молока, хлеба, печенья и иногда — пива. Я попробовал было готовить только на себя, и почти сразу получил записку, оставленную на столе: «Жрать хочу!». Об этом сегодня и рассказал Лене.

— Не нормально, — покачала головой девушка. — Но первой Иволга не признается.

— Ну и пусть тогда ночует, где попало! Мне какое дело?

— Какое-то есть, раз уж места себе не находишь. Кто сегодня три заказа перепутал?

— Ну…

— Гну! Телефон её у тебя есть?

— Есть. Обменялись номерами, когда я сюда устроился.

— Вот! — Лена негромко хлопнула по столу ладонью. — Значит, звони! И зови на разговор.

— Да о чём нам разговаривать? — поморщился я.

— Например, о деньгах, — девушка сделала глоток из баночки и продолжила. — Иволге нужна крупная сумма. Я думаю, на взятку проводнику, чтоб проехать зайцем, ну и на первые месяцы жизни на севере. Работать легально на сколько-нибудь серьезной работе ей нельзя: пробьют паспорт по базам, выяснят, что числится пропавшей без вести, и — привет, папа, от которого так долго бежала.

Лена тараторила и проглатывала слоги, увлекшись собственной версией, и я подумал, что в жизни она мало разговаривает. У меня та же проблема — чуть начну рассказывать, язык устает и получается каша, потом смущаешься, начинаешь еще больше запинаться и торопиться, а в итоге получается что-то невнятное. Девушка в очередной раз с шумом вдохнула, собираясь продолжить, но я накрыл её ладонь своей.

— Хорошо. Я позвоню.

Лена выдохнула (прекрасная грудь опустилась ниже, приковав на пару секунд мой взгляд), и довольно щёлкнула по жестянке из-под колы. Я посмотрел на часы.

— Паша за тобой приедет?

Девушка сразу сникла и нахмурилась.

— Приедет, но как обычно. Либо ждать его тут еще полтора часа, либо идти одной.

— Он на работе?

— В некотором роде. Он где-то со своими пацанами, — в её голосе скользнуло презрение, — Прессует прохожих.

— А еще Иволгу осуждала!

— Не осуждала, — покачала головой девушка. — Только за тебя переживала. Паша же меня «на дело» не таскает.

Я хмыкнул, признавая её правоту.

— Может, я тебя провожу тогда, раз ему некогда?

Лена поправила челку.

— Не сегодня. Ещё будет время, поверь. Иди домой, вызванивай Иволгу. Завтра расскажешь, как прошло примирение!

— Ла-адно, — протянул я, поднимаясь из-за стола. — А ты?

— Буду ждать, — вздохнула Лена.

* * *

Дома было пусто и неуютно. Травы, при Иве висевшие забавными украшениями, в одночасье превратились в колючие веники, мешающие ходить по коридору, и вместо ненормально громкой музыки меня теперь встречала неподвижная тишина.

Иволга принесла сюда свою душу, непоседливую, громкую, назойливо гиперактивную. Но тёплую и уживчивую. А сейчас, после ссоры, отсутствие души ощущалось острее, чем до её появления. Я достал телефон и набрал номер.

Почему мы так зависимы от невыносимых людей? Я ведь не Лена, не верю в то, что Иволгу можно исправить. Она — элемент хаоса в порядке существования, искра на пороховом складе, по чистой случайности ещё ничего не подорвавшая. По всем законам жанра сейчас нужно плясать от радости, что сбыл с рук ненормальную.

А мне отвратительно.

— Да? — голос в трубке звучал как-то непривычно хрипло.

— Айда домой. Поговорим.

— Ладно, — и короткие гудки.

Что ж, это было просто. Поставив чай, я сел на кухне и стал ждать. Время снова сдвинулось с места, подгоняемое быстрой походкой одной невысокой девушки. Прикрыв глаза, я, кажется, задремал, и в этом полусне видел, как Иволга втискивается в последний вагон отходящего поезда метро, отдавив ноги двум-трём возмущающимся теткам. Цепляется за поручень и повисает на нем через секунду, потому что поезд набирает скорость. Ива сойдет на конечной, перебравшись в животе железного червя через костяной мост и царство Кощеево. Этакая Василиса Не-премудрая. Царевна, которая сама сожгла свою лягушачью кожу, швырнув в лица гостей бережно собранные в рукав косточки. Так чего же ей теперь надо? Без кожи, без связей, проглоченная и переваренная, куда она спешит сейчас?

К Ивану-царевичу-дураку. Он, говорят, в Кощеевом царстве учился, может, и яйцо оттуда прихватил? Напрасная надежда. Ничему дурачок не выучился, нет у царевича яиц. Езжай, на север — может, из проруби щуку выловишь. С её-то повелениями всё у всех наладится.

А Иволга, тем временем, уже спешит вверх по ступеням, выбираясь из подземного царства к людям. Из Нави — в Явь. Выскреблась, выкарабкалась, выскочила, всклокоченная и угорелая. А куда идти? Темень вокруг, тени в темени, тати ночные. И не встретит никто — Иван-то дурак, не догадается. А если допрёт — не соизволит задницу от трона оторвать. Царевич, все-таки…

Во дворе громко крикнула какая-то птица. Я вздрогнул и открыл глаза. Сон отступил сразу, но неохотно, неприятно, оставляя за собой след из головокружения и потерянности. Я посмотрел на часы. Было уже девять, и длинный сибирский закат начинал угасать. С нашего с Иволгой разговора прошло полтора часа.

Растревоженный, я решил выйти и встретить подругу. В коридоре долго возился с джинсовкой — руки никак не попадали в рукава. Потом потерялись ключи, и на поиски ушло преступно много времени. Беспокойство росло.

В подъезде было прохладно и пусто. Мои шаги рассыпались на множество мелких звуков, разлетевшись эхом по лестничным площадкам. Уже на выходе я споткнулся и вылетел на крыльцо, чуть не упав на асфальт. Пришлось остановиться. Куда же идти? Не спросил ведь, откуда Иволга вернется…

Решил побродить вокруг дома, по двору и скверу. Солнце совсем спряталось за домами, и приходилось всматриваться в каждый силуэт, выискивая знакомый. Может, она передумала, и уже не придёт? Или что-то случилось?.. Достав телефон, я снова набрал Иволгу.

Ком из изломов, болезней, столетних обид сном растаял,

Как же смешно, как же стыдно — я всё вдруг сложил, всё расставил,

Чтоб в искажениях навязчивых увидеть себя настоящего.

Как больно калечили школы небесной любви!

Рингтон звучал из глубины двора, где за раскидистым кустом стояла лавочка. Я положил трубку и быстрыми шагами пошел к источнику звука.

Да, Иволга сидела здесь, ссутулившись и подогнув ножки под лавочку. В сумерках я разглядел только её короткую черную юбку и теплый толстый свитер. Куртку девушка положила рядом с собой. Я присел на другой край скамейки.

— Ну, что?

Ива вздрогнула и медленно повернулась ко мне. Она что, тут уснула?..

— Чего домой не поднимаешься?

— Не могу, — вяло ответила девушка.

— А втихаря хомячить на кухне ты можешь? Воровать смартфоны и кошельки?

— Могла, — Иволга тряхнула головой, чуть качнувшись вперед всем телом. Естественно, ещё и пьяна!

— Да, ты это можешь, — продолжал распаляться я. — Можешь пользоваться другими, можешь думать только о себе, можешь… — дальше возможности Ивы в моем понимании ограничились. — А вот домой подняться не можешь!

— Не могу, — тупо повторила мелкая. Язык её заплетался всё сильнее.

— Что ещё не можешь?

— Отмыть этот свитер.

— Что?

Иволга попыталась повернуться всем телом, но, покачнувшись, съехала со скамейки. Она бы упала, если б я не подхватил. Девушка вскрикнула, а мои пальцы, сжавшиеся на её плече, угодили во что-то теплое и липкое. Из свитера толчком выплеснулась ещё порция… крови!

— Ты что?!

Глаза Ивы закатились, так что пришлось подхватить подругу на руки. В сумерках я не сразу разглядел грязно-коричневое пятно, растекшееся по телу девушки.

— Меня обидели, — сообщила Иволга.

Надо было что-то делать. Уложив мелкую на лавочку, я достал телефон.

— Ты чё? — хрипло спросила Ива.

— Вызову скорую.

— Нет! — она дернулась, снова вскрикнув от боли. Кровь снова полилась — капли застучали по дереву. — Нельзя! Нельзя в больницу!

— Хорошо, хорошо, — я замахал руками. — Звоню Русу!

Иволга согласно прикрыла глаза. Три гудка, прозвучавших до того, как Руслан взял трубку, протянулись, кажется, несколько часов.

— Алло?

— Рус, нужна помощь!

Он сразу понял, что я не шучу — по голосу.

— Что?

— Иволгу… ударили ножом. Приезжай быстро!

— Понял, еду, — и друг бросил трубку.

Я посмотрел на Иву. Она лежала, закрыв глаза.

— Не засыпай! — я похлопал девушку ладонями по щекам.

— Эй, эй, — пробормотала красноволосая, как сквозь сон. — Вот только бить не надо, ладно? Я от такого не возбуждаюсь!

— Не спи! — повторил я и, закинув её рюкзак за плечи, накрыл Иволгу курткой, а потом поднял на руки, стараясь прижимать плечо к телу, чтобы кровь не лилась ручьем.

— С-с-с, — зашипела мелкая, — Фашист противный!

— Заткнись!

И мы пошли домой, медленно и очень осторожно. Ива молчала, только иногда всхлипывая, если я наступал неудачно и тревожил рану. Только бы на соседей не наткнуться! Но нам, вроде, везло — путь до подъезда преодолели без происшествий

— У тебя только плечо?..

— Ага.

— Тогда левой рукой достань ключи. У меня в нагрудном.

— Лишь бы девки лапали, — Иволга аккуратно извлекла на свет гремящую связку и прислонила брелок к домофону. Дверь открылась.

Уже на лестнице сообразил, что надо не накапать кровью на пол. Приходилось двигаться совсем медленно и плавно, а Иволга опять затихла, прикрыв глаза.

— Не отключайся! — приказал я, преодолев очередной лестничный пролет.

В ответ мелкая захихикала, но быстро смолкла, задохнувшись от боли.

— Не дёргайся! Чего ты ржёшь?

Ива подняла на меня взгляд осоловелых глаз.

— А у Кедра во дворе сдохнет девочка с каре.

— Обойдемся без «сдохнет», — и я чуть ускорил шаг.

* * *

— Здравствуйте, дайте бутылку водки! — выпалил я, практически перевесившись через прилавок.

Продавщица, соизволившая оторвать лицо от телефона, уставилась на меня странным взглядом. Ну оно понятно — на алкаша не похож, а взгляд дикий, руки трясутся.

— Какую тебе?

— Самую дешевую, — отмахнулся я. — Побыстрее, пожалуйста!

За водкой отправил подъехавший через десять минут Руслан. Увидев Иволгу, расположившуюся на кухне, он выругался и сразу спросил, есть ли в доме спирт. В его аптечке как раз закончился, вот и пришлось, сломя голову, нестись в ближайший продуктовый.

Вернувшись, я застал обоих в крайней степени нервного возбуждения. Руслан, весь жёлтый от напряжения, убирал с краев раны Иволги прилипшую ткань футболки.

— Хорошо, что хоть не на голое тело свитер напялила, — процедил он сквозь зубы.

— Какая разница! — Ива сдавленно вскрикнула в полотенце, которое держала левой рукой. Шуметь было никак нельзя — лишнее внимание соседей нам было ни к чему.

— Отдельные волокна я бы отдирал гораздо дольше, — бесцветно сообщил будущий медик, убирая очередной лоскуток. — Готово. Тебе повредили дельту. Сейчас рану обработаем и будем шить.

— Шейте, товарищ, шейте, — согласилась Иволга.

Я поставил бутылку на стол и, наконец, смог толком рассмотреть подругу. Иволга потеряла много крови — сидела, опершись здоровым плечом на стенку, бледная и отрешённая. Уверен, в сознании её поддерживали только боль и страх, но пусть даже они — главное, чтобы мелкая не отключалась. При её пропорциях длительное кровотечение — верный путь на тот свет. К счастью, Рус захватил с собой ампулу физраствора и трубки для капельницы вместе с катетером — на первом курсе ему уже приходилось ухаживать за отцом, раненым во время одной из облав. Оставаться в больнице Аслан Даниярович не желал, вот и…

— Глеб!

Окрик друга вывел меня из прострации, воспоминания выпорхнули в приоткрытую форточку.

— Да?

— Держи руку, — Руслан плеснул водки на тампон. — Нужно сначала смыть спиртом кровь, потом сразу прижечь, пока не побежала новая. Я буду обмакивать края, потом — прямо по ране. А ты, — он посмотрел Иве в глаза, — Закуси свою тряпку и не дергайся.

Девушка кивнула и запихала полотенце себе поглубже в рот. Мы приступили к операции.

Как вам это передать? Если видели подобные сцены в фильмах — ну, знаете, где главный герой боевика чуть ли не одним взглядом исцеляет свои увечья — забудьте. На самом деле это все происходит одновременно быстро и очень долго: время растягивается, как размятый в руках пластилин, и кажется, будто ты вечно будешь держать дрожащую от боли руку, обливаться потом, слышать глухие стоны где-то над правым ухом. Видеть узкий, не очень длинный, но глубокий след от лезвия, пробившего кожу и мышцы. Это был первый раз, когда я видел Иволгу без лифчика. Никогда бы не подумал, что такое может произойти в столь антисексуальных обстоятельствах…

Наконец, обрабатывать рану закончили.

— Теперь, — Рус отпихнул ведро с красными тампонами подальше, — садись на стул. Глеб, встанешь сзади и будешь её фиксировать, пока я шью рану.

— Не проще привязать? — засомневался я.

— Не проще, — покачал головой друг. — Отключится, повалится, что будем делать?

Иволга действительно выглядела совсем плохо: даже губы побледнели.

— Не отключусь, — заверила мелкая, перетаскивая себя на стул.

— Верю, — заметив, как она кренится влево, Руслан тут же придержал девушку. — Глеб, тебе ещё раз повторить?!

Я послушался и встал сзади, поддерживая подругу. Рус же достал из аптечки стерильную иглу и нить.

— Ты так и не рассказала, что произошло.

— Да… — Ива неопределенно мотнула головой. — Кинули меня. Пыталась толкнуть смартфоны… по-тихому… барыга платить отказался. Я вспылила, он за нож… Убежала.

Мы с Русланом не сказали ни слова. Друг приблизился к Иволге и начал шить. Девушка, успевшая снова закусить полотенце, только негромко скулила. Я прикрыл глаза. Какой же длинный получился вечер…

* * *

Ива отключилась, когда Рус уже заканчивал работать иглой. Привести её в чувство не получилось, так что просто закончили с раной и перенесли мелкую в комнату.

— Надо ставить капельницу, — Руслан размял затекшую шею. — У тебя раньше вешалка в коридоре стояла, как раз подойдет!

Капельницу соорудили быстро. Рус присел на край кровати и ввёл катетер в руку Иволги. Та не реагировала — лишь часто и поверхностно дышала.

— Как думаешь?.. — договорить у меня смелости не хватило.

Руслан не ответил, наблюдая за тем, как быстро поднимается и опускается грудь девушки.

— Всё так плохо?

— А? — друг словно вырвался из оцепенения. — Нет. Отойдёт она, не переживай. Главное, чтобы швы не разошлись, инфекция в рану не попала.

Я посмотрел на его руки. Спокойные на протяжении всей операции, они теперь дрожали, как у алкоголика со стажем.

— Пошли, — я потянул Руса за плечо, но тот снова уставился на одеяло, часто ходившее вверх-вниз над Ивой. — Эй! Ты как?

— Пошли, — и он вдруг вылетел за дверь, чуть не сбив меня с ног.

В кухне сначала пришлось прибраться, оттерев, насколько возможно, пятнышки крови с пола и стола. Как будет время — пройдусь по ним с хлоркой. Краснота уже впиталась во всё, до чего смогла дотянуться. Иволгин свитер и остатки футболки я выбросил в мусор, а вот куртку отправил в стирку — видимо, при встрече девушка её только на плечи накинула, так что нож ткань не повредил. Еще в машинку забросил и собственную джинсовку — ей тоже досталась пара пятнышек.

Наконец, сбегал в подъезд и затер до черноты два кровавых отпечатка, которые всё же оставил, пока тащил мелкую домой. Когда же я вернулся на кухню, на часах было уже одиннадцать, а Руслан успел прикончить остатки водки. Я сел напротив.

— Ты бы лучше пива взял. Водяра-то эконом класса.

— Я заметил, — друг смотрел прямо, но как бы сквозь меня. — Пиво бы не помогло.

— Ага, — понятливо кивнув, я извлек из холодильника бутылку. — А это пойло, значит, справилось?

Рус отрицательно покачал головой. Нездоровая бледность все никак не сходила с его лица.

— Ты ж за рулем! Как поедешь?

— Никак, — поморщился Руслан, уставившись на скатерть. — До утра тут. Потом её проверю и поеду.

— Слушай, я понимаю, ситуация вышла жуткая, но что-то ты…

— Она дышала, как мама, — перебил друг. Голос его дрогнул. — Как мама, когда был приступ.

Всё сразу стало понятно. Я похлопал Руслана по руке и отодвинул от себя пиво.

— Ты никогда об этом не рассказывал.

— Нечего там рассказывать, — всё так же отрешенно пробормотал друг. — Стояла, покачнулась, стала оседать на пол. И дышала… — он сглотнул и сжал кулак. — Вот так же. Только со всхлипами, знаешь. Будто плакать хотела, но не могла.

Дальше пили молча. Пиво так и не открыли — я достал коньяк. Ночь, сгустившаяся за окном, поглотила все краски, но свет мы не включали.

Мама у Руслана была учительницей музыки. Сейчас-то её уже почти не помню — умерла от сердечного приступа, когда мне было четырнадцать. А Русу — двенадцать. Точно скажу, что она была высокой, тощей и очень доброй женщиной. Ей было 34.

Руслан после похорон не разговаривал полгода. Отец водил его по психологам, уделял всё своё время, даже взял на работе отпуск без содержания. В итоге это, конечно же, дало результат. У Руса появилась идея-фикс…

— Знаешь… — внезапно сказал друг. — Папа постоянно говорил, что ему тоже тяжело, что надо быть сильным, и что ему так же больно, как мне. Но ведь он был на работе, когда мама умерла. Он не видел… — и Руслан осушил еще стопку.

— Так, — я допил свою порцию и поднялся из-за стола. — Хорош. Ты сейчас себя так растравишь, что до утра не уснешь. Пойдём, постелю постель.

— Я…

— Рус, — заставив друга встать, я посмотрел ему в глаза. — Не к ночи об этом вспоминать. Неужели на сегодня тебе недостаточно страха?

Несколько секунд Руслан не отводил взгляд. Потом потупился.

— Ты прав.

Улеглись скоро. Рум уснул в коридоре, я — в комнате Иволги. Засыпать на полу снова было так непривычно, да и в крови боролись адреналин с алкоголем. Лежа лицом к стене, я думал: что, если бы мне не приснился тревожный сон? Если бы я не вышел её встретить? Если бы Иволга не дошла до скамейки?

Что, если бы Ива умерла?

На секунду это представилось очень ярко: полицейские, очерчивающие контуры тела моей подруги на холодной октябрьской земле. Или они уже не очерчивают? Надо у Руса поинтересоваться завтра. А пока пусть чертят. Я выглядываю из окна, потому что не могу пойти туда, к ним, и сказать: эта девушка спала со мной в одной постели ещё четыре дня назад. Знаете, товарищ старшина, она была совершенно невыносима. Подмешала в чай белену, обокрала людей в парке…

Товарищ старшина, как хорошо, что вас не существует.

С этой мыслью я и погрузился в сон.

Глава 8. Неудобная

Октябрь закончился. Дни, после знакомства с Ивой оглушавшие буйством эмоций, теперь растянулись в однообразную серую вереницу. Я просыпался и шёл на смену, либо сидел у кровати, на которой бредила красноволосая. Рана в плече Иволги воспалилась, и уже вторую неделю она валялась с температурой. К физраствору в капельнице Рус добавил уколы антибиотников, и сейчас девушка медленно, но верно шла на поправку. Ива приходила в себя ненадолго — поесть и сходить в туалет (приходилось вести её, подставляя плечо, до комнаты). Она ещё сильнее похудела, но нездоровая бледность пару дней назад начала спадать. Все вздохнули спокойно.

Помимо меня и Руса, за Иволгой ухаживали Лена и Милка. Лена сидела иногда, когда наши смены не совпадали и у неё хватало времени, Милка — регулярно по выходным и средам, независимо от того, был я дома или нет. Короче, квартира в некотором смысле напоминала общагу: временами у нас ночевал Рус, дважды осталась до утра Милка. По итогу двух недель всеобщего аврала по поводу непутевой подруги, мы вчетвером стали намного ближе. Милка познакомилась с Леной, и перестала отгораживаться от меня чёлкой. Говорила она все так же тихо, но свободно и спокойно. В первую встречу девушка показалась мне младше, но теперь стало ясно: из всей нашей веселой компании Милка самая старшая. Я не спрашивал точно, но ей ещё не стукнуло тридцать. Скорее всего, меня Милка обогнала на год-два.

С Русом они держались подчёркнуто холодно, объединяясь только для промывания Иволгиной раны и наложения свежих повязок. Ревность и неприязнь к ориентации сложились у Руслана в стойкое отвращение, которое он, в силу собственного воспитания, пока не показывал открыто. Однако шила в мешке не утаишь, особенно от Милки, её огромных голубых глаз. Так что напряжение росло, но, по-моему, грозой ещё не пахло.

Лена бывала в квартире реже всех, только раз или два. Вела себя тихо, но хозяйственно, ухаживала за Ивой почти так же хорошо, как Руслан: ей не раз приходилось возиться с больным отцом.

А ещё был Светлицкий. Паша, конечно, не помогал, а только раздражал Леночку. Она даже в лице менялась, когда он звонил. Кажется, их отношения трещали по швам, и не могу сказать, что этому не радовался.

Вот так продолжались почти две недели. Сегодня, в воскресение, я позвал ребят посидеть вместе, отдохнуть и сбросить напряжение. Они обещали прийти, так что сейчас дом будто замер в ожидании тёплого вечера в хорошей компании.

Я сидел в кресле, рядом со спящей Ивой, и читал Достоевского. Красноволосая, лежавшая спокойно, вдруг заметалась по кровати.

— Нет! Не надо!

Книга полетела на пол, я бросился к подруге. Положив ладонь на лоб, сразу отдернул — температура снова подскочила, и Иволга бредила.

— Папа, не надо! Я не буду больше, не буду! Прости, я не буду!

Бордовые локоны скользили за хозяйкой по подушке, как кровавые следы. Я побежал на кухню, налил воды и взял эбупрофен, чтобы помочь Иве. Она всё ещё не пришла в себя.

— Я не птица! Не птица! Не…

Накрыв её ладонь своей, я разбудил девушку, так что последняя фраза захлебнулась. Иволга посмотрела на стакан. Потом на меня.

— Опять?

— У тебя температура, — я поднес таблетку к бледным губам Иволги.

— Угу, — та послушно проглотила лекарство и запила водой. — До следующей дозы, — и опять закрыла глаза.

Только я успокоился и продолжил читать, как в дверь постучали. На пороге обнаружилась Милка. Криво ухмыльнувшись, парикмахер продемонстрировала мне бутылку хорошего вина, после чего сбросила куртку и обувь и проследовала в кухню. К Иволге не заглянула — и так полдня здесь провела, убегала переодеться и, видимо, в «Красное и Белое». Я удостоверился, что Ива уже снова крепко спит, и присоединился к Миле.

Впрочем, ей и без моей компании было нормально — забравшись на диванчик с ногами, девушка спряталась за экраном смартфона, изучая одной ей ведомый бескрайний мир интернета.

И все-таки, с её приходом стало теплее и спокойнее. Я впервые после ночи, когда нашел Иволгу во дворе, задумался о том, насколько проще жить, зная, что за спиной стоят друзья. Поймав короткий взгляд Милы, я тепло улыбнулся. Девушка, впервые за всё время, отложила телефон и улыбнулась в ответ. Улыбка Милке шла, смягчая угловатости лица, освещая большие глаза, превращая лёд в блестящие добротой звездочки.

В дверь позвонили, и Мила опять спряталась за косой чёлкой и «лопатой» смартфона. Я пошел открывать. В квартиру шагнул Рус, чуть раскрасневшийся от холода снаружи. Рассеяно пожав руку, он повесил куртку и прошёл в кухню, забыв помыть руки. Плюхнувшись напротив Милки, скрестил руки на груди, уставился на скатерть, будто изучая узоры. Не проверил, как Иволга.

Что-то случилось.

Спросить не успели — Руслан опомнился, вскочил и проскользнул в ванную. Я посмотрел на часы и стал накрывать на стол. Лены всё ещё не было. Рус прошел в комнату к Иве, и некоторое время возился с ней, проверяя температуру, давление и прочие врачебные штуки.

Милка же присоединилась ко мне, помогая расставлять тарелки, нарезать хлеб для бутербродов. Пару раз наши руки соприкоснулись, и руки у девушки оказались мягкими и очень теплыми. От неё ненавязчиво пахло парикмахером — смесью бесконечного количества запахов от различных лосьонов, шампуней и лаков, от которой невозможно отмыться до конца, если проводишь дни в салоне красоты.

Вечер уже совсем вступил в свои права, постепенно скрадывая дневные тепло и свет. Чем ниже садилось солнце, тем уютнее становилось в квартире. Вот щелкнул вскипевший чайник, и сразу раздался негромкий стук.

Это была Лена. Выглядела девушка устало и мрачно. Я посторонился, пропуская её в дом, и, захлопнув входную дверь, спросил:

— Светлицкий?

Лена мотнула головой и молча повесила куртку. Прошли в кухню, куда уже вернулся и Рус. Налили вина, пахнущего югом, на котором я никогда не был. Выпили, чувствуя, как тепло разливается по телу. Заулыбались, расслабились. Я поднял тост.

— За нас, ребят. За друзей!

Зазвенели фужеры. Дышать стало легче, жить — веселее. Я закусил и посмотрел Лене в глаза.

— Рассказывай.

Она шумно выдохнула и положила голову на ладони, уперев руки локтями в стол.

— Паша сейчас в клубе. С дружками и бабами какими-то…

Мы разом помрачнели. О Светлицком знала уже даже Милка, так что сейчас всем всё сразу стало понятно. Рус уныло болтал в стакане трубочкой, Мила откинулась на спинку стула и смотрела в потолок, я же уставился на оранжевый маникюр Лены. Аккуратные, короткие, но все же длиннее, чем у Иволги, ноготки. Блестящие и яркие. Почему Светлицкий не ценит девушку с такими руками?

— Брось его, — посоветовала Милка. — Даже мне понятно, что парень у тебя отвратительный.

Лена вскинулась было, но промолчала. Во взгляде отчетливо читалось: «Тебе-то, убогая, откуда знать?» Я молчал. Теперь решил высказаться Рус:

— Люди, тебя окружающие — это очень важно. Особенно, если говорить о парне, ведь с ним ты можешь и всю жизнь прожить. Так что гигиена собственных близких — это жизненная необходимость.

— Знаешь, что?! — не выдержала Лена. — Глеба этому учи, чтобы воровок всяких в квартиру не пускал!

— Эй! — тут же нахмурилась Мила. — Не надо так про Иву!

— Но это правда! — всплеснула руками Леночка. — Почему вы осуждаете Пашу, но защищаете Иволгу?

— Потому что у меня сиськи!

Ива стояла в коридоре, опершись на стену. На ней была широкая, безразмерная майка почти до колен. Выглядела девушка лучше, чем пару часов назад, даже улыбалась. Мы, совершенно обескураженные появлением болезной, замерли на пару секунд. Первой очнулась Лена.

— Я… Я…

— Забей, подруга, — отмахнувшись, красноволосая, чуть пошатываясь, продефилировала к столу. — Правду говоришь: твой суженый — гопник и быдлан, я — воровка и сволочь! Такова жизнь, люди разные, — пододвинув к себе свободный стул, Ива тяжело в него плюхнулась. — Но ты же здесь, с нами. Не с Пашенькой. Так что, выходит, меня всё-таки можно потерпеть. А теперь — налейте несчастной женщине вина!

Мы с Русом заговорили одновременно:

— Тебе нельзя!

— Ты чего встала?

— Сколько внимания, бо-оже! — захихикала мелкая. — Вот, что значит кратковременная отлучка! Глоток алкоголя мне ничего не сделает, как и вечер в вашей компании, мальчики!

На это возразить было нечего, так что я наполнил Иволге бокал и предложил тост за здоровье мелкой. Выпили.

— Во-от! — довольно протянула девушка, откинувшись на спинку стула. — А то сидите тухлые!

— Нормальные сидим, — я щелкнул подругу по носу. — Просто есть, о чем подумать, поговорить. Ты точно не хочешь прилечь?

Иволга повела было плечом, но, вздрогнув от боли, замерла прямым закостеневшим изваянием, держа бокал в дрожащей руке.

— Не хочу.

— Ладно, — я кивнул и повернулся к Лене. — И что собираешься делать с Пашей?

Лена вздохнула и налила ещё вина.

— Накажу. Сколько можно терпеть?!

Ива только молча покачала головой. Потом повернулась к Руслану.

— Что случилось?

— А? — тот вздрогнул и поправил очки, съехавшие с переносицы. — Ты о чем?

— С тобой что случилось, спрашиваю! — мелкая пальчиком подтолкнула пустой бокал подальше от края стола. — Сидел у кровати, пялился на меня, как истукан!

— Да! — поддержал я, — Ты сегодня сам не свой! Выкладывай уже!

Уши Руслана вспыхнули, сам он потупился и какое-то время сидел так, не в силах ничего выговорить под нашими взглядами. Потом маленькими глотками допил вино и, поставив бокал на стол, выпалил:

— Кандидатуру одобрили!

— Какую кандидатуру? — не поняла Лена.

Рус глубоко вдохнул и так же глубоко выдохнул. Плечи его расправились, краснота схлынула с лица.

— Мою. Программа обучения по обмену с Германией. Меня взяли.

Несколько секунд мы молчали, ошеломленные новостью. Первым очухался я.

— Поздравляю! Я в тебе не сомневался!

— Красавчик! — Иволга под шумок налила себе второй бокал. — Конечно, ты ж умный, как сто математиков!

Лена и Милка поспешили присоединиться к поздравлениям. Руслан выслушал спокойно и продолжил:

— Не знаю, хочу ли ехать.

— В смысле? — не поняла Иволга. — Ты же сам документы подал, чё изменилось-то?

Руслан посмотрел ей в глаза. Все в комнате вдруг поняли, что случилось. Воздух будто истончился, чтобы передать чувства Руса всем вокруг — таким выразительным сделался взгляд моего лучшего друга. Ива, кажется, тоже истолковала всё верно — по лицу девушки пробежала тень. А потом Руслан моргнул и потупился.

— Нечего себе голову забивать, — проворчала красноволосая, побледнев еще сильнее. — Взяли — так езжай! Слышишь? Езжай! — неожиданно громко повторила она.

Рус дернул плечами и примирительно улыбнулся.

— У меня есть время подумать до конца учебного года. Давай пока об этом не будем?

— Давай! И правда, нам что, больше и болтать не о чем?

Мы с Леной переглянулись. Во взгляде подруги я заметил тревогу. Милка совершенно отстранилась от беседы, погрузившись в смартфон. Конечно, косвенное признание Руслана её обрадовать не могло.

Иволга же допила второй бокал и осмотрелась вокруг пьяным взглядом. На лице её застыло доселе незнакомое мне выражение: губы скривились в усмешке, а глаза смотрели напугано и пусто, словно ища чего-то, до чего им никак было не дотянуться взглядом.

— Что такое свобода?

Мы молчали, сбитые с толку внезапным и философским вопросом.

— Ты же, вроде, сама говорила…

— Я много чего говорила, — перебила меня мелкая. — У тебя самого слов не находится?

Задумавшись, я понял, что не находится. Свобода, о которой меня никогда не спрашивали, представлялась чем-то эфемерным и постоянным, понятием, неразрывно связанным с жизнью любого цивилизованного человека, и оттого от этой жизни неотделимым.

Не получив ответа, Иволга посмотрела на Руслана, потом на Милу и Лену.

— Неужели никто из вас не скажет?

— Да мы как-то… — замялась Леночка. — Как-то не думали об этом.

Ива чуть прикрыла глаза и сразу расслабилась, как бы растекаясь по стулу.

— Ладно. В свободное время подумайте об этом, пожалуйста. Вопрос важный.

Дальше разговор пошел гораздо легче. Иволга больше не наливала себе вина, перешла на чай. Сидели недолго, ещё около часа, но успели как-то согреться, почувствовать снова тот же покой и безопасность. Я сидел напротив окна, глядя, как двор заволакивает чернота ночи. Стрелка часов едва переползла за девятку — с приближением декабря дни становились всё короче и холоднее. Скоро выпадет первый снег.

Раньше я ненавидел это время — конец октября, начало ноября. Холод будто крадется по пятам, прячется от взгляда за углом очередной серой многоэтажки, но ты чувствуешь спиной и голой шеей, как он тянет свои мерзкие лапы. Приходится надеть пальто и укутаться шарфом, и холод, заметив, что ты проявил слабость, набрасывается, наконец, подавляя собой и солнце, и небо, и желание выбираться куда-нибудь из дома.

Но сейчас было тепло. Ива сидела рядом, Иве стало лучше. От Ивы по-прежнему пахло сладкими духами, вином и травами. Она шутила, смеялась, подкалывала всех вокруг. Как всегда. От этого стало тепло.

Засиделись до десяти. Потом ребята стали расходиться. Мила и Рус пошли к метро, а Лена чуть задержалась. Мы с Иволгой стояли в коридоре, собираясь с ней прощаться, но девушка замялась на пороге, не решаясь попрощаться.

— Что такое, Лен? — спросил я.

— Да нет… — она взяла сумочку и попятилась к двери. — Пока, ребят!

— А ну-ка стоять! — Ива поймала Лену за шарфик и подтащила ближе. — Давай проси!

— Ч-что?

— Попроси. Глеба. Проводить тебя! — отчеканила красноволосая и отпустила свою жертву.

Леночка покраснела вся и сразу, так что было очевидно, что догадка Иволги попала в точку. Я улыбнулся и снял с вешалки куртку.

— Прости, что сам не предложил.

— А как же Ива? — засомневалась Лена.

— Поживу без дерева в комнате, не парься! Шагайте уже!

— Спасибо, — Лена потупилась и поблагодарила как бы и меня, и Иволгу.

— На здоровье, — та прислонилась было к дверному косяку, но, вздрогнув от боли, отстранилась. — Покиньте помещение!

Пришлось покинуть. Спускались по лестнице молча, стесняясь друг друга и стараясь даже не соприкасаться куртками. На улицу вылетели руг за другом, наполнив легкие холодным влажным воздухом. Дальше пошли вдвоем, но всё так же молча, не решаясь разрушить постоянство повисшей в воздухе шумной тишины большого города. Казалось бы, во дворе ни души, но уже вон за тем домом проходит трасса, так что оттуда доносятся шелест шин и короткие, неприятные гудки. А поднимешь голову — бездонную темноту сибирской ночи рассекает самолет, сверкая посадочными огнями. Такая индустриальная красота, привычная уже целому поколению российских жителей.

— О чём задумался?

Я посмотрел на Лену.

— Ночь красивая.

Девушка огляделась вокруг.

— Да обычная.

Пожав плечами, я спросил:

— Тебя до дома проводить?

— Нет, — Лена поправила волосы и отключила телефон. — Сегодня ночую у папы. И пусть Светлицкий как следует насладится своим обществом!

— Радикально.

— Ну а как! Некоторые только такой язык и понимают!..

— Ладно, — улыбнувшись, я кивнул, — Веди тогда!

И мы пошли. Лена шагала чуть впереди, и я привычно окунулся в легкий шлейф апельсина и корицы, слегка теряя себя в этом аромате. Сейчас, в эти минуты, больше всего хотелось следовать за запахом, пока не уткнешься в мягкие локоны, а потом — прижать к груди их обладательницу.

— Папа сейчас в рейсе, — не спеша вещала Лена. — Переживать насчет нас с Пашей лишний раз не будет. Спасибо, что провожаешь, мне страшно ходить ночью одной!

— Не за что, — машинально откликнулся я.

— Сегодня впервые нормально поговорила с Иволгой, — Леночка чуть замедлила шаг, чтобы идти рядом. — Ведёт себя, как дурочка, но на самом деле очень умна. Как думаешь, зачем этот образ?

Я посмотрел Лене в глаза, потом — на звезды.

— Так ей проще. Не надо нести ответственность.

— Вот именно.

— А Светлицкий почему так себя ведет?

Лена вздохнула и натянула шапку сильнее.

— У него с детства так. Отец — алкаш отбитый. Все бабы у него — проститутки и предательницы, потому что, видишь ли, мама Паши с этим неадекватом жить не осталась. Правда, сына к себе тоже не забрала… — девушка чуть запнулась, я поддержал её за локоток. — Спасибо. Так вот, Паша рос в сплошной ненависти. Но он боролся. В 18 закончил колледж и пошёл в армию. Здесь у него осталась девушка. Но… Ненадолго осталась. Служба тоже оставила след. Так Паша убедился, что отец был прав.

— А ты?..

— А что я? Паша мне ещё со школы нравился. Правда, он тогда не был… Давай закроем тему? — она посмотрела на меня чуть ли не жалобно.

— Как скажешь.

К счастью, неловкое молчание не затянулось надолго — мы добрались до дома Лениного отца и остановились у подъезда. Девушка подошла ближе, и я почувствовал, как пар из её рта касается моего носа.

— Спасибо, что проводил.

И она поцеловала меня — быстро и коротко. Помада Лены попала на кончик языка — клубничная, сладковатая. Обволакивающе обворожительная. Я покачнулся, но на ногах устоял, к лицу моментально прилила пылающая кровь. А Леночка, отступив на шаг, виновато посмотрела в глаза.

— Прости. Не стоило этого делать. Забудь, пожалуйста! — и, прежде, чем я успел осознать, что произошло, она скрылась за дверью подъезда.

* * *

Домой я приплелся совершенно разбитым. Иллюзий насчет поцелуя не строил, прекрасно понимая, что это было: не больше, чем обида на Светлицкого, выраженная в маленьком глупом бунте. Бунте, о котором, будем надеяться, сам Светлицкий никогда не узнает.

В квартире было темно и играла музыка. Прислушался — оказалось, «Animal Джаz»:

«Давай! Вставай!» — кровью пишет плеть,

«Давай! Стреляй!» — зверю в горло меть.

Кто сам упал — тому и встать суметь!

Давай! Вставай! Это не твоя смерть!

Вздохнув, я прошел в комнату и зажёг свет. Иволга лежала на полу, глядя в потолок тем же взглядом, который еще за столом мне не понравился. На резкие лучи лампы мелкая почти не отреагировала, только чуть поморщилась вначале.

— Выруби!

Я щёлкнул ещё раз, и комната опять погрузилась во тьму.

— Вот надо было зажигать? — протянув руку, Ива выключила колонку.

— Проверил, не умерла ли ты тут часом, — я подошел и сел рядом, опершись спиной на диван и вытянув усталые ноги.

— Спросить не судьба?

— Так веселее.

— Проти-ивный, — улыбнулась мелкая. Я не видел её лица, но услышал улыбку в голосе, — Чё, проводил свою даму в беде?

— Проводил…

— А звучишь, будто похоронил!

— Да я…

В который раз удивился, насколько легко и естественно я рассказываю и объясняю Иволге собственные переживания и мысли по поводу всего. Даже с Русом так не получалось — что-то замалчивал, о чём-то не мог сказать прямо. Может, это потому, что Ива слушает молча, не спрашивая и не поддакивая, а может потому, что я в глубине души знаю, что разговоры она увезет с собой на север, и мне от них вреда не будет.

— Нифига себе! — емко резюмировала рассказ красноволосая. — Отработал сливным бачком для обидки, да?

— Типа того.

Иволга невесело хмыкнула.

— Не ожидала, конечно, от Ленки. А ведь она только начала мне нравиться. Что теперь будешь делать?

Я провел рукой по волосам.

— Для начала — с тобой разберусь. А эта… Подождет, не сломается.

Ива некоторое время молчала, так что мне показалось, будто она уснула.

— Спасибо, — наконец, проговорила девушка.

Это было первое «спасибо» от Иволги за два месяца нашего общения. «Спасибо», прозвучавшее в темноте хриплым и тихим голосом. Очень важное и грустное «спасибо».

— За что?

— За всё. За то, что позвонил тогда. Пошел встретить. Тащил на себе домой. Возился потом, да и сейчас возишься. Я… Ты не должен был. И после всего этого ты говоришь, что сначала я, а потом твоя Лена. Это приятно и ценно. Спасибо.

— Да ладно тебе… — я почувствовал, уже во второй раз, как краснеют щеки.

Иволга не спешила продолжать разговор. Ещё с минуту или две мы провели в густой, махровой тишине.

— Я налажала, Кедр, — голос у подруги дрогнул и она судорожно вдохнула.

Я понял, что Ива готова заплакать, поэтому обнял её и подтащил к себе, усадив на колени. Девушка прижалась к моей груди, спряталась в неё лицом.

— Я не должна была воровать. Думала, что свободна, но на самом деле просто… Просто делала, что хочу!

— Ну, так в твоем понимании — это же и есть свобода…

— Именно! — громко зашептала Иволга. Словно в безумии, она заговорила быстро и не прерываясь: — Я думала, это свобода, но это же просто зло, понимаешь? Меня ножом ударили, и я тогда поняла: если все так, как я считаю, то я сама виновата, что меня, может, убьют! Но я же не виновата, я на нож не прыгала, я не могу быть виновата, я, я, я… — дальше Ива говорить не смогла, просто прижалась ко мне и мелко задрожала.

Обняв подругу крепче, я стал гладить её по коротким волосам, по шее и спине, успокаивая, как умею. Вскоре дрожь у Иволги прошла, и, когда девушка оторвалась от груди и посмотрела на меня, её глаза были сухи.

— Я налажала. Неправильно определила границы свободы. И теперь не знаю, как быть.

Я положил ладони ей на щёки и посмотрел в глаза.

— Найти новые границы. Быть сильной, умной, смелой. Быть тобой, невыносимой Не-птицей…

Ива вздрогнула и буквально выскочила из рук.

— Что?! Ты откуда это взял?! — почти взвизгнула девушка.

— А? — я настолько удивился резкой перемене, что даже понять ничего не успел.

— Как ты меня назвал сейчас?! — Иволга прижалась спиной к противоположной стене. — А ну, повтори!

До меня дошло.

— Не-птица?

— Откуда?! — Ива, кажется, готова была рвануться прочь из комнаты от любого резкого движения или звука.

Я медленно поднял руку ладонью вверх.

— Ты сама себя так назвала, когда бредила. Я случайно повторил сейчас.

Девушка заскулила и, моментально ослабнув, спустилась по стенке на подогнувшихся ногах.

— Понятно.

Я подождал для приличия с полминуты, потом все-таки спросил:

— А что тебя так напрягло?

Иволга нервно засмеялась.

— Я от этого прозвища бежала через всю страну, а тут ты его вываливаешь. Действительно, чё это меня напрягло?

— А, — умно отозвался я.

Ива глубоко вздохнула, взъерошила волосы левой пятерней — и пояснила:

— Отец так орал. Ну типа: «Хватит витать в облаках!» или «Спустись на землю!». Но любимой, коронной фразой у него была: «Ты не птица, хватит уже!». Типа это очень много значит, представляешь? — она снова истерически усмехнулась. — А когда наказывал, ну, запирал там, или… Бил… Заставлял это говорить. Стояла и твердила: «Я не птица, не птица, я не буду витать в облаках, я не буду выдумывать, я не птица»… — рассказ прервался. Иволга сидела и снова дрожала, глядя перед собой.

Я не стал дожидаться продолжения — просто встал и взял девушку на руки.

— Всё, на сегодня достаточно. Выспимся, отдохнем. Утро вечера мудренее…

Мы легли. Дрожать Ива прекратила нескоро, зато потом уснула почти сразу. За остаток ночи она больше не сказала ни слова.

Глава 9. Нервная

Прошло ещё две недели, прежде чем Иволга восстановилась окончательно. Нездоровая бледность отступила, температура больше не поднималась, и мелкая уже снова исчезала из дома по своим делам. Воровать перестала, и я вздохнул спокойно. Зато Ива записалась в библиотеку (под чьим именем — неизвестно), набрала книг по философии и некоторой декадентской литературы. Теперь наши вечера проходили так: я писал сценарии, а Иволга, закинув ножки на спинку кровати, листала очередной томик, время от времени цитируя что-нибудь о свободе.

— «Свободным я считаю того, кто ни на что не надеется и ничего не боится»! Демокрит.

— Не надеется и не боится только мертвый, — отвечал я.

Иволга согласно хмыкала и снова углублялась в чтение.

Об отце мы больше не говорили. Могло показаться, что Ива нисколько не изменилась, но временами я замечал тот её взгляд — потерянный и испуганный. Правда, теперь в нем считывалось упрямое желание, какой-то вызов самой себе. Иволга искала собственную свободу, и чем дальше заходила, тем больше разочаровывалась. Но отступать она не собиралась.

Рана совсем затянулась, оставив на плече у Ивы толстый рубец. Подруга часто смотрела на него, обводила пальчиком, загипнотизированная собственным повреждением. Обычно после этого она грустила. Приходилось вставать и обнимать мелкую, прятать лицом на груди.

— Не смотри. Ты всё равно красивая.

Иволга говорила что-то благодарное и успокаивалась на час-два. Потом начинала тренировать руку. Рука поднималась не до конца, и Иве было больно. Я пробовал делать массаж, но мелкой не понравилось. Зато неплохой комплекс упражнений предложил Рус.

Руслан вообще к нам зачастил, и мне это нравилось все меньше. Напрямую Иволге он так и не признался, зато стал дарить небольшие подарочки: шоколадку там, или книжку очередного Кафки или Ницше. Я пытался поговорить с другом, но разговоры об Иве почти моментально сводились им к поездке в Германию. Руслан занял двойственную позицию: сначала расписывал, какие в Германии передовые технологии, как далеко там продвинулись в изучении синдрома Морфана, а потом вдруг вспоминал, что отец тут останется один, если уехать учиться, что жизнь за границей — это дорого, и что среди немцев будет очень одиноко.

Ива на эти монологи реагировать перестала уже спустя неделю. На меня же нездоровая влюбленность друга давила, особенно если учитывать их конфликты с Милой.

А конфликты продолжались. Милка приходила реже, но зато практически всегда — на весь день, а бывало, что и на ночь. Они с Иволгой обычно просто занимались своими делами: мелкая читала, играла или валялась, а парикмахер сидела в телефоне или же что-нибудь нам готовила. Мне поначалу было неудобно, но Мила сама попросила позволить ей заниматься чем-то полезным. Оставалось только согласиться. Вечером девочки обычно устраивались на кровати — Мила опиралась спиной на стенку, а Ива укладывалась к ней на колени. Ложились спать тоже вдвоём, я же перемещался на кухню, чтобы не смущать Милку.

Если в этот день не приходил Рус — было тихо. Если же приходил… Начиналось. Еда, приготовленная Милой, подвергалась нещадной критике, а разговоры о пользе образования (в пику девушке, учившейся на парикмахера) становились громче и длиннее. Мила не оставалась в долгу, осыпая «подарочки» Руслана едкими насмешками, а на претензии к кулинарным изыскам прямо заявляла, что порцию медика испортила специально. Продолжались взаимные уколы и мелкие стычки до момента, когда Иволга вставала и демонстративно уходила в магазин за сигаретами.

Не помню, чтобы я говорил об этой её привычке раньше. Дело в том, что обычно мелкая курила после сильного стресса, или от усталости — примерно по сигарете в неделю. Теперь же Ива смолила ежедневно раза по три. Отправлять её с этим на улицу было бесполезно — красноволосая выдыхала мне в лицо очередной горький клубок дыма и затягивалась ещё. В общем, жизнь текла своим чередом.

Мы с Иволгой стали откладывать деньги на её отъезд.

— Раз уж сама не можешь устроиться на нормальную работу, то хотя бы не воруй, — сказал я, укладывая на дно копилки первые две тысячи рублей.

Ива благодарно улыбнулась и обняла меня. Больше мы эту тему не поднимали, только регулярно добавляли по несколько сотен в баночку.

Работать на разных халтурках мелкая не прекратила, так что деньги у нас водились. Я вяло искал работу по специальности, ничего не находил и оставался официантом. С Леной мы все так же пересекались, но я держался подчеркнуто холодно. Она же явно мучилась виной, но говорить была не готова. Самостоятельно налаживать отношения мне уже не хотелось.

На улице стало совсем холодно. Прошлись с Ивой по магазинам, купили ей дешёвую, но тёплую куртку и парочку кофт. Мелкая чуть повеселела, но взгляд, этот её надтреснутый взгляд, никуда не делся. Зима приближалась, и сегодня, подойдя к окну, я увидел, что на улице лёг первый снег. Белые хлопья выпали уже три раза, но всё время таяли, оставляя во дворе только холодную грязь. Теперь же, увидев нетающую пелену, я выдохнул: можно было не мучиться ожиданием. Сибирская зима прибыла во всей своей красе.

— Че там? — на животе сомкнулись маленькие ладони, а в спину уперлась уже привычная мягкость.

— Снег.

— Бе! — Ивушка отошла к столу наливать чай. — И именно сегодня!

— А что сегодня?

— Сегодня мы идем в гости! — сообщила подруга.

Я поставил чашку на стол.

— А можно предупреждать заранее?

— Так не интересно!.

— И к кому мы собираемся?

— К самому несвободному человеку в этом городе! — красноволосая долила еще чаю и принялась усердно пить, не обращая внимания на мои вопросы.

— К кому? Ива! Ну сколько можно!

Девушка осушила чашку и вышла из-за стола. Зная, что переспрашивать бесполезно, я посидел ещё минут пять, после чего тоже вернулся в комнату. Иволга уселась в углу, у стола, и, стянув футболку через голову, созерцала пятнышко чая на воротнике.

Этот простой, но ошеломительный образ отпечатался в памяти, выхваченный бледным холодным светом ноябрьского солнца: нежная, гладкая кожа ножек, переходящая в тонкую ткань трусиков, узкая талия, с отпечатавшимся на ней синяком (ударилась вчера вечером об угол дивана), вытянутые вперед тонкие руки с аккуратными, почти детскими, пальчиками. Узкие плечи (шрамик на правом, на самом деле не такой уж большой) и бледно-бежевая ткань лифчика, ямочка между ключицами, шейка и слегка заостренный подбородок. Розовые губы (на вкус, как вишневый «Eclipse» или её сигареты, смотря когда целоваться), маленькая родинка на щеке и аккуратный носик. Огромные глаза цвета черного кофе без молока. Смотрят отрешенно-задумчиво, еще совсем сонно — их хозяйка проснулась не до конца. И, наконец, чуть взлохмаченный багровый пожар, контрастирующий с моими бледно-зелеными обоями, словно это и вправду языки пламени, готовые вот-вот перейти на соседние стены, заполнив собой всю комнату. Поглотив меня и Иволгу, не оставив ничего, кроме себя самих…

— Ты долго будешь пялиться? Я, в принципе, не против, если чё.

Я моргнул.

— Да, извини. Собираемся?

— Не! — отбросив футболку в угол, мелкая потянулась в шкаф за другой. — К обеду пойдем. Сейчас у него служба.

* * *

Выпавший ночью снег, наконец, истощил тучи, висевшие над городом больше недели. Мы вышли из подъезда, подставляя лица лучам висевшего высоко в небе солнца. Они совершенно не согревали, но всё равно было приятно — хорошая погода зимой у нас случается нечасто, да к тому же значит всегда одно: скоро ещё сильнее ударит мороз.

— И всё-таки, — поправив воротник пальто, я догнал Ивушку, успевшую выскочить на дорожку у дома. — Куда мы идем?

Мелкая одарила меня нарочито усталым взглядом.

— В монастырь, Кедр! Тебя туда сдам, надоел со своими вопросами— слов нет!

Я хмыкнул и обиженно замолчал. Кто же знал, что мы действительно идем в монастырь!

Церковь высилась недалеко от дороги — белое, узкое и очень высокое здание. У ограды Иволга бросила несколько монеток нищим. Я прошел мимо — слишком хорошо запомнился сюжет про мафию, которая бедными заведует. Только сейчас стало понятно, почему Ива надела длинную юбку (наверное, единственную в её гардеробе). Порывшись в рюкзаке, девушка извлекла оттуда платок и, хорошенько спрятав под ним яркие волосы, перекрестилась трижды, прежде чем подняться по ступенькам. Я шагнул за ней, и тут же получил строгий наказ:

— Крестись!

— Так ведь я в это всё не верю…

— Не верь, — легко согласилась Иволга. — Но уважение прояви.

Вошли. В храме пахло особенно — ладаном, воском и еще чем-то неуловимым. Служба, о которой говорила Ива, уже закончилась, так что по главному залу бродила только парочка старушек. Растерявшись в незнакомой атмосфере, я не отходил от красноволосой ни на шаг. Иволга подошла к окошку церковной лавочки.

— Здравствуйте. Отец Андрей сейчас не занят?

Ей что-то ответили, и девушка кивнула.

— Вы не могли бы передать, что к нему прихожанка с юга? Спаси вас Боже.

Мы ещё раз перекрестились и прошли в основное помещение. Здесь Иволга поклонилась нескольким иконам, потом достала из рюкзака тонкую жёлтую свечку. Для меня это оказалась так же неожиданно, как если бы подруга извлекла из сумки живого кролика. Ивушка же зажгла свечу и поставила её перед одной из икон, что-то шепча себе под нос. Я разобрал только «рабу Божию Александру». Ива поклонилась, поцеловала нарисованный лик, и села на лавочку неподалеку. Я примостился рядом.

— Никогда бы не подумал, что ты верующая!

— Не верующая, — тихо ответила девушка.

В этот момент я окончательно перестал понимать происходящее.

Из дверей в перегородке, разделявшей храм и алтарь, вышел молодой священник. Поверх рясы он накинул чёрную куртку, в руках держал теплую вязаную шапку. На вид ему было от двадцати до тридцати — точнее определить мешала борода. Я точно знал, что это священник, не только и не столько потому, что он вышел из алтарного помещения, а из-за взгляда. Спокойного, чуть отрешенного и доброго. Такой бывает только у истинно верующих. И у некоторых сумасшедших. Заметив Иволгу, священник направился к нам. Мелкая вскочила и пошла навстречу, увлекая меня за собой.

— Привет, батюшка!

Священник усмехнулся и кивнул.

— Давно тебя тут не видно, прихожанка. Увлеклась, — он посмотрел на меня. — мирскими делами?

— Ага, деревья выращиваю! — с готовностью подтвердила Ива. — Здравствуй, Андрюш.

— И ты не болей, — кивнул священник. — Нужно прибрать дорожку снаружи, там и поговорим. По пути можешь представить нас с твоим новым другом.

— Кедр — Андрейка, Андрейка — Кедр, — протараторила оторва.

Я покраснел.

— Глеб. Приятно познакомиться.

Андрей понимающе улыбнулся.

— И мне.

Мы выбрались наружу. Мне было неловко, Иволге — смешно с меня, а Андрей пребывал в каком-то отрешенном благодушии. Достав из подсобки метлу и лопату, священник стал не спеша подметать листья и снег, собирая их в кучки и убирая с дорожки. Не зная, что сказать, я спросил:

— А разве в храме нет дворника, или уборщика?

— Он нам не требуется, — ответил Андрей. — Физический труд — важная составляющая монашеской жизни. Так что большую часть работ в монастыре выполняется братией.

— А… — я потер носком ботинка каменную кладку. — Значит, ты — монах.

— Да.

Неловкое молчание затягивалось. Иволга, казалось, вообще не обращает на нас никакого внимания. Присев на ближайшую лавочку, красноволосая пялилась в небо, болтая ножками. Длинная юбка, конечно, мешала ей делать это эффектно, но остановить не могла. Андрей домёл до ворот, поздоровался с нищими и вернулся к нам, оставив инструмент у ограды. Подошёл к Иволге и сел рядом.

— Ты в смятении. Что произошло?

Мелкая фыркнула, ножки замерли друг на друге.

— Опять цыганские фокусы демонстрируешь?

Монах пожал плечами. На ветку дерева неподалеку села одинокая ворона. Ива молча смотрела на собственные колени.

— Ну, если ты пришла молчать, тогда я пойду дальше мести, — Андрей сделал движение, чтобы подняться.

— Ладно, ладно! — вдруг выкрикнула мелкая. — Не дави, батюшка!

— К каждому прихожанину — свой подход, — монах расслабился, откинувшись на спинку лавочки.

Иволга выдохнула, села прямо и выпалила:

— Скажи, что такое «свобода»?

Несколько секунд стояла полная тишина — Андрей не двигался, только расслабленно моргал, а Ива, задав вопрос, сразу уменьшилась и уставилась себе под ноги. Я прислонился к дереву, остро ощущая себя третьим лишним.

— Ты споткнулась, да? — наконец, спросил монах.

— Ну, началось! — закатила глаза девушка. — Вот поэтому с тобой тяжело говорить!

— Я только спросил…

— Мы не на исповеди, — жестко отрезала Иволга. — На вопрос отвечай!

Андрей сцепил пальцы в замок и положил руки на колени.

— Хорошо, хорошо. Тогда вот тебе ответ: свобода — это Бог.

Мелкая только фыркнула.

— У тебя на все один ответ. И чего я сюда приперлась?!

— Чтобы самой себе доказать, что я не прав? — беззлобно предположил священник.

— Конечно не прав! — Ива вскочила. — Посмотри, сколько всего у тебя Бог отнял! Ты отказался от целого мира, на всю жизнь! И это — свобода?!

Монах кивнул.

— Тебя ограничивает мир, не позволяя раскрыть весь потенциал собственной души. Отрешившись от мира, я, волею Божией, выхожу за его границы. Всё, что от меня требуется — служить нашему Создателю и поддерживать порядок в монастыре. Служить бывает трудно, ведь человек слаб, но каждый раз, когда становится тяжело, я молюсь…

Иволга прищелкнула пальцами.

— Вот! Тебе тяжело без мира, ты чувствуешь, как давят стены!

Андрей поморщился, но ругать за выкрик не стал.

— …Молюсь, и становится легче. Чувствую себя на своем месте. Мысли не скачут, страх отступает. Я с Богом, Бог — со мной. Чего бояться? Какие границы могут остановить Его волю?

— Может ли он создать камень, который не в силах поднять? — сощурилась Ива.

— Ты пришла сюда, чтобы кидаться банальностями? — монах скрестил руки на груди. — И, если уж спросила, то да, может, и при этом останется всемогущим. В этом камне, кстати, кроется ответ на твой первый вопрос.

— Ну и? — насторожилась мелкая. — Что за камень?

— Человек, — ответил я.

Оба — и Иволга, и Андрей — повернулись ко мне так резко, что стало ясно: они совершенно забыли в пылу спора, что есть еще третий участник разговора.

— Человек, — повторил я, — Разгадка этой софистской теоремы давно известна. Чтобы создать неподъемный для себя камень, Бог должен сознательно ограничить свою волю относительно этого камня. Если верить Библии, Бог создал человека со свободой воли, на которую никто, даже Он сам, не мог покуситься.

Несколько секунд в воздухе царила тишина. Потом Ива уважительно хмыкнула.

— Шаришь! Хоть по тебе и не скажешь…

— Глеб прав, — подтвердил Андрей. — Именно это я и хотел сказать.

Иволга отошла от лавочки, глядя на ворота, из которых просматривалась улица с несущимися по ней машинами. Ворона, задремавшая было на ветке, чего-то испугалась и с громким «Карррр!» поднялась в воздух.

— Как глупо это… — наконец, медленно произнесла девушка. — Как глупо со стороны Бога было дать человеку свободу. И волю. Мы ведь совершенно не знаем, что с ними делать, Андрей. Мы в них запутываемся, теряем себя. Так много путей, так много выборов — и нет того, кто бы точно указал дорогу. Разве не глупость?

— Любовь, — ответил монах. — Дать человеку свободу — значит проявить к нему высшую, божественную степень любви.

Иволга повернулась, медленно, ломко, будто через силу. На её лице узкой трещиной замерла улыбка.

— Любовь божественному противоестественна. Было приятно поболтать, Андрюш, — и она пошла к выходу, больше не оглядываясь.

Я рванулся следом, но перед этим нужно было попрощаться, и я не знал, как. Жать руку священнику как-то неудобно… К счастью, Андрей понял меня, поэтому кивнул и быстро перекрестил.

— Беги. А то она глупостей наделает.

* * *

Ничего страшного Ива не натворила. Я догнал её по дороге домой, взял за руку, и дальше мы пошли вдвоем. Мелкая молчала, задавать ей вопросы не хотелось. Вместо этого забежали в продуктовый, купив Иволге любимое пиво и не менее любимый мармелад. Девушка чуть приободрилась, и до квартиры добрались без происшествий.

Дома Ива согрелась окончательно и, переодевшись в майку и шорты, устроилась у меня на коленях, обняв за шею. Теперь от нее пахло пивом, книгами и неизменными полевыми травами. Я уткнулся носом в красные волосы у виска, подруга хихикнула и чуть отстранилась.

— Щекотно же!

Я улыбнулся и залюбовался ее яркими глазками. Стрелочки Иволга рисовала красивые, всегда длинные и чуть поднимающиеся вверх на кончиках.

— Итак, что мы сегодня узнали?

— Что ты, оказывается, силен в бессмысленных богословских диспутах! — красноволосая ткнула кулачком под ребро и, качнувшись, рухнула на кровать, увлекая меня за собой.

Так мы пролежали еще какое-то время, прежде чем я снова спросил:

— Извини, но я случайно услышал, как ты молилась за Александру. Это?..

— Мама.

Я закрыл рот и прижал Ивушку к себе. Она приняла это с тихой благодарностью, потом завозилась, выскальзывая из рук.

— Что скажешь, насчет Андрюшки?

— Когда ты познакомила меня с Милой, я не удивился. Когда нашёлся друг-организатор концертов, я принял, как должное. Как ты умудрилась подружиться с монахом?!

Ива залилась звонким девчоночьим хохотом, глядя на моё ошарашенное лицо, а потом, отсмеявшись и поправив прическу, объяснила:

— Был период в жизни, когда мне совсем негде было ночевать. Пришлось проситься в ближайшую церковь. Так совпало, что ей оказался мужской монастырь.

— И как туда пустили такого бесёнка, как ты?

— Ну! Я совершенно ангельское создание!

Я выразительно хмыкнул.

— Короче, отиралась там с недельку, пока не нашла себе подходящее местечко, — быстро закончила Ивушка, — Так вот и встретила Андрея.

— У тебя удивительные знакомства!

Иволга грустно усмехнулась.

— Так бывает, когда шляешься по стране. Обрастаешь случайными людьми разной степени странности.

Я кивнул.

— Значит, монах — самый несвободный в твоем понимании?

— Ага! — свесившись с кровати, мелкая нырнула в свой рюкзак.

— Мне показалось, он, как раз, независим от мирских тревог и неприятностей. Так уверен в Боге…

— Вот именно! — выудив со дна сумки пачку тонких длинных сигарет, Ивушка извлекла оттуда одну никотиновую палочку, — Живет по выдуманным правилам, чтобы услужить выдуманному существу! Разве не глупость? — она щелкнула зажигалкой.

— Я же говорил: не кури в постели! — для убедительности я легонько пнул подругу в самую мягкую часть тела. Иволга преувеличенно громко взвизгнула и отпрыгнула к соседней стене.

— Изверг!

Усевшись у стены, она закурила долгими, неторопливыми затяжками. Сизые облачка дыма воспарили к потолку, пропитывая ментоловым запахом все вокруг.

— Почему ты не веришь в Бога? — спросил я.

Ива ответила не сразу — покатала сигарету в розовых пухлых губках, полюбовалась потертым телескопиком на мобильнике, и только потом снизошла:

— Загугли: «Кассиопея А».

— Мне не на чем гуглить!

Девушка молча передала ноутбук. Я открыл поисковик. Фотография, которую он мне выдал, поражала: россыпь космической красоты, оказавшейся, если верить Википедии, остатками взрыва Сверхновой. Зрелище приковывало взгляд.

— Красиво, да? — у носа качнулась тлеющая сигарета, а щеки коснулись щекотные бордовые пряди. — Теперь посмотри туманность Ориона.

Я послушно отыскал.

— Это похоже на космическую бабочку. Или на розу. Или на…

— Это ни на что не похоже, — перебила Иволга. — Абсолютная красота. «Кошачью лапу» еще покажи.

Эта туманность походила на язык пламени, распластавшийся по черной пустоте Вселенной. Завороженный, я пролистал еще несколько картинок, разглядывая фотографии космоса, которыми раньше не особо интересовался. Иволга тем временем прикончила сигарету и затушила бычок в пепельницу.

— Ну, как тебе?

— Захватывающе! Но на вопрос ты не ответила.

Мелкая вздохнула и перелезла через меня устраиваясь у стенки.

— Вот ты все это смотришь, а сколько еще человечество не открыло красивого? Сколько неизведанного там, в холодной глубине бесконечности! Мы наблюдаем за звездами, которые, может, миллионы лет назад погасли, а свет от них до нас до сих пор доходит! Верить в Бога — значит признать, что у этих звезд, туманностей и скоплений есть Создатель.

— Ну, допустим. И в чем проблема?

— Это значит, — негромко продолжала Ивушка, — что у него там, на небе, есть вся эта невероятная, до мурашек пробирающая красота. Это величие, бесконечное скопление тысяч тысяч миров!

— Ив, я не понимаю…

— И если у него всё это есть, — повысила голос подруга. Я почувствовал, как дрожат её пальцы, — скажи: зачем понадобилось забрать себе еще и мою маму?

Глава 10. Нелюбимая

Ноябрь закончился, да и декабрь в этом году как-то не задержался и пронесся мимо, как всегда, гремя празднично-рекламной мишурой, скидками и подарками за деньги. Морозы крепчали, снег поднимался по бокам дорог до щиколоток и громко хрустел под ногами, когда приходилось выползать из дома на работу и в магазин. Приближался Новый год.

В нашей с Иволгой жизни почти ничего не поменялось, разве что мелкая стала чуть тише. Вместо музыки из колонки теперь по всей квартире разносился поставленный голос чтеца очередной аудиокниги, в которой Ива искала собственную свободу. Подруга в это время курила, либо разминала плечо. Болезненная худоба, не отступавшая весь ноябрь, ушла, и о страшной ночи напоминали только шрам и взгляд Ивушки.

Часто Ива читала сама, и у нас в углу скопилась уже приличная гора книг. Пару раз мелкая там и засыпала, так что пришлось осторожно перекладывать её на диван. Чтение не приносило Ивушке покоя, и мне все сильнее не нравилось состояние подруги. Лучше бы кричала и ломала вещи, честное слово. Чем меньше Иволга говорила сейчас, тем худший взрыв ждал в будущем.

Зато Руслан стал приходить реже — его поглотила подготовка к сессии, да и добираться до нас по снегопадам было тяжело. Ива вздохнула с облегчением. Мила же, напротив, заглядывала теперь немного чаще, но, обычно, не больше двух раз в неделю. Да и не напрягала она красноволосую, как Рус. Вернее, как Рус и Мила в одном помещении. К ним по-отдельности Иволга относилась хорошо.

В кафе прибавилось клиентов, наняли ещё одного официанта, так что теперь я виделся с Леной совсем мало. Она вела себя как можно вежливее и дружелюбнее, я — холодно и сухо. Того поцелуя не должно было произойти. Он словно переключил полярность восприятия: всё, что раньше в Лене казалось прекрасным, теперь выглядело… Развратным? Грязным?

— Пошлым, — подсказала Ива в один из вечеров. — Мещанским, пустым и ненужным.

— Точно, — кивнул я, наблюдая, как к потолку поднимается дым от «Chapman Red».

В общем, жизнь текла размеренно и рутинно, а оттого время ускоряло свой бег, и похожие друг на друга дни летели как пули. О приближении Нового года я вспомнил, лишь когда Иволга притащила домой маленькую искусственную ёлку. Наряжали деревце вместе, шумно и весело. Потом как-то так вышло, что я оказался замотан мишурой, и зацелован в губы и обе щеки. У Ивушки было очень хорошее настроение, что теперь случалось нечасто. Толкнув меня в кровать, мелкая забралась сверху, не торопясь распутывать блестящие тесемки. Рвать их было жалко, так что я лежал, улыбался и смотрел ей в глаза, где на самом дне блуждали лукавые игривые искорки. Иволга провела ладонями по вискам, теряя пальцы в моей прическе, наклоняясь совсем близко. Меня привычно окружил аромат сигарет и её шампуня, дешёвого вина и горячей, бледной и гладкой кожи, оказавшейся вдруг близко-близко к губам.

— Как будем отмечать? — негромко мурлыкнула Иволга у уха.

И, словно в ответ, зазвонил телефон. Я недовольно вздохнул и взял трубку, не посмотрев, кому мы понадобились в девять вечера.

— Алло?

— Привет. Это Лена.

— Привет, — против воли в голосе прибавилось металла. Она это заметила.

— Я… Подумала, может, мы соберемся на праздники? Ты, Ива, Рус, Мила… Ну, и я.

— Повиси секунду, мы обсудим, — отняв телефон от уха, я объяснил Иволге, что к чему.

— Ну, если твоя душа терпит, — мелочь дернула плечами и скатилась с меня, утянув за собой остатки мишуры. — Я за любой движ!

— Мы согласны, — ответил в трубку.

— Спасибо, — Лена, кажется, чуть расслабилась. — Тогда позовешь Милу? У меня нет её телефона.

— Ладно. Где будем собираться?

— Ммм… У меня есть друг, готовый подогнать нам сауну на всю ночь. Не за так, сам понимаешь, но цена будет приемлемая.

— Ладно. А Светлицкий тебя отпустит?

— Да плевать, — вдруг вскинулась Лена. — Я ему даже не жена! Шляется где-то ночами, а я сиди одна? Ну уж нет!

— Лен…

«Мне это не интересно» — чуть не сорвалось с губ.

— Да, — она поняла по тону. — Извини, сорвалась. В общем, нормально. Договаривайся с Милой, и будем бронировать.

Мы попрощались, и я положил трубку. Хорошее настроение рассеялось, вытесненное привычной обидой и отвращением. Ива, наблюдавшая за выражением моего лица, негромко вздохнула и спрыгнула с кровати.

— Принесу пиво.

— Давай, — я набрал номер Милки.

* * *

Собрались праздновать тридцатого, чтобы Новый год Рус и Лена могли встретить с семьей. Сауна располагалась в нескольких кварталах от нашего дома, в районе Затулинки. Идти было холодно, но удивительно весело. Давно мы не собирались вместе, впятером. Атмосфера приближающегося праздника сгладила острые углы: Рус и Мила не ссорились, даже наоборот, мило болтали с Ивой и друг с другом. Мы с Леной шли позади и тепло молчали. Поднимать сложные темы сегодня не хотелось.

От каждого выдоха в воздух поднимались облачка пара, и я не мог отделаться от ощущения, что всех нас просто научила курить одна мелкая несносная пигалица. Мороз обжигал щеки, и на ресницах уже осел иней, но идти оставалось недолго, так что никто не жаловался. Я поднял глаза к небу. Там, наверху, зияла непроглядная темнота. Звезд, так любимых Ивой, видно не было, и лишь Луна стеклянной игрушкой зависла над городом. Наверное, не будь её, мы бы с ума посходили — каждую ночь видеть, что над головой разверзается чья-то черная пасть. Но Луна была, и под ее светом становилось спокойнее.

Сауна располагалась в подвале одного из жилых домов, куда мы и спустились шумной весёлой гурьбой. Пока Лена болтала с знакомым на кассе и вносила оплату, Иволга успела изучить коридор, раздевалку, парилку, бассейн и бильярдную. Наконец, уладив формальности, стали раскладываться. Девочки убежали переодеваться, мы с Русом стали вытаскивать напитки и еду на стол.

— Купил шампанского хорошего. Две бутылки, — сообщил друг, переставляя алкоголь в специально поставленный здесь небольшой холодильник.

— А мы взяли пива и коктейлей!

— Ага, — улыбнулся Руслан. — Девочки захватили вино. Не многовато ли всего?..

— Да ну, — отмахнулся я. — Всю ночь же гудим, нормально!

Рус хотел сказать что-то еще, но так и замер, согнувшись над пакетом с закусками, глядя мне через плечо. Пришлось обернуться.

Девочки переоделись. Ива, фигурку которой я изучил уже вдоль и поперек, смотрелась наиболее привычно в темно-синем купальнике, со своей бледной кожей, тут и там украшенной мелкими синяками. Вечно она обо что-то стукается или куда-нибудь падает. А тело нежное, хрупкое, отзывчивое — вот и темнеют на боках и над локтями сине-желтые пятнышки.

Лена, как всегда, была неотразима в салатовом бикини, подчеркивающем не только её правильную фигуру, но и цвет больших, чуть раскосых глаз. На контрасте я не мог не отметить, что кожа у Леночки загорелая, явно после солярия. Заметив мой взгляд, девушка слегка улыбнулась.

Сильнее всех поразила нас Мила. Оказалось, что под свитерами у нее скрывалась красивая, хоть и несколько угловатая, фигура, облечённая сейчас в стильный черный боди. Сцепленные за спиной руки, длинные ножки и спрятанные под челкой глаза придавали девушке какой-то особенный шарм, эфемерную легкость вкупе с неловкостью и скованностью. Мила, казалось, готова была в любой момент исчезнуть, испариться в воздухе, и оттого желание запечатлеть её образ в памяти лишь усиливалось.

— Отомрите, мужички! — хихикнула Иволга. — Идите раздевайтесь, а мы пока… — она рванулась было к столу, но Лена и Мила, не сговариваясь, подхватили мелкую под руки и потащили к бассейну.

— …Искупаемся, — договорила Мила, не обращая внимания на протесты подруги.

* * *

Праздник начался. Поначалу мы, конечно, все вместе забрались в бассейн, и не вылезали оттуда, наверное, целый час. Потом пошли в парилку, куда захватили по банке пива. Мы с Русом рассказывали какие-то истории из университетской жизни, девочки смеялись и шутили вовсю. Даже Мила перестала прятать взгляд и, раскрасневшись от жара сауны и удовольствия, взахлёб поведала нам о странных клиентах, которых ей довелось стричь на работе. Потом пиво закончилось, и мы продолжили праздновать уже в бильярдной, открыв бутылку вина. Лене позвонил Светлицкий, но трубку она не взяла и под дружные апплодисменты запихнула отключенный смарт поглубже в сумку. Выпив по бокалу красного полусладкого, Рус и Мила затеяли соревноваться в бильярде, Иволга — судить их игру, а мы с Леной опять переместились в бассейн.

Вдвоем сразу стало неловко. Мы стояли друг напротив друга, по грудь в воде, и старались не смотреть в глаза. Ленке первой это надоело — и в меня полетели щекотные брызги.

— Защищайся!

Лучшая защита — это нападение, решил я, поливая подругу потоками воды. Девушка взвизгнула и нырнула, чтобы прекрасными ножками бултыхать прямо у меня перед носом. Недолго думая, я её за эти ножки схватил…

Так мы бесились, пока совсем не выдохлись, и, уставшие, выбрались из воды погреться. В парилке всё ещё никого не оказалось, так что мы сели вдвоем, рядом. Лена вдруг склонилась, положив голову мне на плечо. Вода с её мокрых волос потекла по шее на спину, я вздрогнул и замер, не понимая, чего ещё ожидать от подруги.

— Ты меня прости? — негромко попросила она. — Нельзя было тогда… Это было на эмоциях, неправильно. Я поступила гадко.

— Да, — хрипло согласился я.

— Ты можешь меня простить?

— Ты лежишь головой у меня на плече, при этом в одном купальнике. Я сейчас на что угодно соглашусь!

— Пошляк, — беззлобно хихикнула девушка. — Спасибо. Мне это было важно.

* * *

Выйдя из парилки, мы застали в бильярдной только Руслана с бокалом вина. Друг улыбался, дожевывая куриную ножку, испеченную Милой.

— А где девочки? — Лена плюхнулась рядом, на диванчик.

— В бассейне. Милка проиграла мне в бильярд, и они пошли купаться.

— Смыть позор поражения, — усмехнулся я, наливая вино себе и Лене.

Мы чокнулись и выпили.

— Как сессия, дружище?

— Зачеты закрыл, — Рус неопределенно дернул плечами. — А экзамены в январе.

— А с программой по обмену что решил? — Лена подалась вперед, и я постарался отвести взгляд от её купальника. Получалось плохо.

— Да никак. Рано об этом думать.

— Ох, Рус…

— Ну что Рус? Знаете же всё.

— Ива стоит того, чтобы отказаться от мечты?

Руслан молчал, только побелели костяшки пальцев, сжавшие бокал.

— Обучение в Германии — это не мечта.

— А что тогда? — спросил я. Раньше мы с ним на эту тему не говорили, как-то не приходилось.

— Долг, — ответил Рус.

Лена отвела взгляд, я тоже потупился.

— Ладно, — через некоторое время вздохнул друг. — Давайте ещё по бокалу, утопим этот глупый разговор!

— Без меня, — я встал и передал вино Лене, — Сейчас накидаюсь и просплю момент танцев на столе!

Друзья рассмеялись, и я с чистой совестью их покинул, направившись к бассейну.

Да, девочки были здесь. Стоя в воде, Мила и Ива прижались друг к другу в долгом поцелуе. Ива, как привыкла, гладила Милу по волосам, а та блуждала пальцами по её узкой спинке. Мне стало неловко, но уходить не хотелось — зрелище притягивало взгляд. Так что я просто присел на краешек бассейна, опустив ноги в воду. Подруги внимания не обратили.

Вела в поцелуе явно Мила. В какой-то момент она легко приподняла Иволгу и посадила на бортик, продолжая целовать, быстро и мелко. Ива же будто принимала правила игры, не сопротивляясь, но и не проявляя инициативы. Тем не менее, ей тоже нравилось это делать. Устроившись на бортике, она обняла подругу ножками, притягивая ближе.

Стало совсем стыдно подсматривать, так что я взболтнул ногами, обозначив присутствие. Девочки вздрогнули и обернулись.

— Фу, Кедр! — Ива облизнула губки. — Напугал!

— Такой момент испортил! — поддержала Милка.

Я только пожал плечами.

— Да вы продолжайте, я послежу, чтобы Рус не видел.

— А я и его поцелую! — легко пообещала мелкая.

— Шлюшка, — беззлобно усмехнулась Мила, пихнув ее в плечо. — Пошли лучше погреемся.

— Ты иди, я сейчас нам чего-нибудь налью и буду!

Мила кивнула и, выбравшись из воды, прошлепала в парилку. Иволга же подплыла ко мне и, дернув за ногу, стащила в воду.

— Попался! — и поймала мои губы своими.

Мы целовались уже много раз, но под водой, конечно, впервые. Когда вынырнули, несколько секунд никак не могли отдышаться.

— Мила лучше! — красноволосая показала язык и, хихикнув, отплыла подальше.

— Ну и иди к своей Миле! — чуть обидевшись, я демонстративно лег на спину и уставился в потолок, балансируя на поверхности теплой воды.

— Как скажешь!

Она и вправду ушла. Покачиваясь на воде, я все рассматривал натяжной потолок, пытаясь собрать мысли в предложения — слишком много выпил сегодня. Не знаю, было ли нормальным все происходящее, но мне пока нравился праздник.

В бильярдной заиграла музыка. Хорошо. Всем было хорошо.

* * *

— С Новым годом! — бокалы загремели друг о друга, и пузырьки в шампанском рванулись со дна еще быстрее.

Шел уже второй час ночи, мы успели протрезветь, и теперь снова пили, поздравляя друг друга. Подарки решили не дарить, иначе нам с Ивой бы пришлось потратить часть отложенной на её бегство суммы. Я оглядел друзей: Лена сидела напротив, вытянув длинные ножки под стол, Рус, абсолютно счастливый, гладил по волосам развалившуюся у него на коленях Иволгу, а Мила, опьяневшая быстрее всех, смотрела вокруг неожиданно теплым и мягким взглядом.

— Я так вас всех люблю!

Улыбка преобразила её острые черты, осветила глаза, и передо мной предстала очень теплая и ласковая Мила. Думается, что такой её мало кто видел. Кажется, перемену в девушке заметили все, но она, вопреки обыкновению, не смутилась, а лишь рассмеялась мягким открытым смехом.

— Друзья, — это слова Мила произнесла медленно, пробуя его на вкус.

— Давайте потанцуем! — Ива поднялась так резко, что Рус едва успел убрать подбородок от черной макушки.

По радио, все это время наполнявшему комнату музыкой, заиграла ритмичная попса. Лена, будто только того и ждала, подошла ко мне и, не дав опомниться, потащила на середину комнаты. Справедливости ради надо сказать, что никто не остался в стороне — Руслан попытался пригласить Иволгу, но мелкая легко увернулась от его рук, оставив один-на-один с Милой. А та, пьяная, легонько толкнула парня в грудь, выводя из-за стола. Таким образом все выбрались на «танцпол».

Это был странный танец. Мы танцевали бы в парах, если бы не Иволга. Она периодически меняла партнеров, легко за руку отправляя Руса к Лене, Милу ко мне, потом меня к себе, Лену к Миле, и так дальше, все быстрее и быстрее, подчиняясь нарастающему темпу песни. Получился своеобразный хоровод, а, говоря образно, — звёздная система, солнцем которой служила красноволосая. Всем нравилось, девочки смеялись, мы с Русом любовались ими и старались не отставать от ритма. Ива вся светилась, кружась между нами, рисуя узор танца, управляя собственной мини-вселенной.

А потом песня закончилась, и мы опять приземлились на диван, чтобы продолжить застолье. Иволга оказалась у меня на коленях, и остаток ночи прошел как бы в теплом тумане, из которого я изредка выныривал, чтобы ощутить новый прилив счастья и любви к ребятам вокруг. Друзья были здесь, со мной, и наша радость умножалась в десятки раз, укрывая плотным мягким покрывалом. Отдыхали мы до утра, причем последних часа три проспали на уютном диванчике, лежа друг на друге, уставшие, пьяные и довольные. Праздник подходил к концу.

* * *

Домой добирались на такси, мучимые пока не сильным, но уже напоминающим о себе похмельем. Вывалились из машины у подъезда, в обжигающий мороз предновогоднего дня, доплелись с Ивой до квартиры, поддерживая друг друга. Едва раздевшись, мелкая рухнула в предусмотрительно расправленную кровать. Я задернул шторы, щурясь на ослепляющее утреннее солнце в окне, и тоже забрался под одеяло. Меня моментально обняли, забравшись под правую руку.

— Кедр?

— М?

— Ты был когда-нибудь на море?

— Не спится, да?

— То есть, нет?

— Был, — вздохнул я. Глаза слипались, но решил потерпеть ради подруги. — Маленький был, уже толком ничего не помню.

— А я помню. Мы с семьей летали, радовалась каникулам, как ненормальная. Море такое большое, а я была совсем маленькая, мне прям глаза открыло, понимаешь? Увидела эту воду до горизонта, обалдела совершенно. Думаю: «Вот она, бесконечность!». А потом, — Ива замолчала на секунду, собираясь с мыслями, — потом было море ночью. Когда в нём отражались звезды и Луна, и когда оно не просто уходило к горизонту — горизонта не существовало вовсе. Я смотрела, смотрела во все глаза, потом подняла глаза к небу, и поняла: вот это бесконечность. С тех пор и мечтаю о космосе.

— Ммм… — говорить я уже не мог, сил не осталось.

— Спи, чурбан стоеросовый! — она не обиделась, а просто замолчала и замерла.

Слушая мерное дыхание Иволги, я и уснул.

* * *

Из постели выбрались только вечером. Спасибо молодости — после всего выпитого отделались лишь несильной головной болью. Стали готовиться провожать старый год уже вдвоем: я отправился на кухню, готовить и разогревать еду, а Иволга осталась в комнате, накрывая небольшой столик. После шумной гулянки дом казался уютно тихим, окружающим незаметным теплом. Настроение оставалось спокойным и хорошим, удивительно праздничным. Собрав на стол, мы с Ивой забрались на диван, взяли по бокалу вина и включили телек. Не то, чтобы хотелось посмотреть передачу или фильм — скорее просто вместе помолчать, заполнив чем-нибудь тишину.

Иволга положила голову мне на плечо.

— Давно у меня не было такого Нового года.

— А у меня не было никогда.

— Естественно, — фыркнула мелкая. — И как, понравилось?

Я кивнул. Ива повернулась на бок, отложив бокал, и аккуратно обняла меня.

— Ты чего?

— Прошлый Новый год я встречала на улице. А сегодня — с тобой. Сильно повезло.

— Мне с тобой — тоже, — я почувствовал, как горят уши.

Ивушка улыбнулась, прикрыв глаза. На часах было одиннадцать ноль-ноль, и зазвонил телефон.

— Да? Ой, привет, мам! Да, и вас с Новым годом! Спасибо, спасибо! Папу поцелуй от меня! Да, отлично встретили, посидели с друзьями. Да, конечно. Да, постараюсь. И я вас люблю!

Положив трубку, я посмотрел на Иволгу. Она лежала, закинув ногу на ногу, положив руки под голову, пялясь в потолок. Ива смотрела тем же взглядом, испуганным и бессмысленным. Я коснулся её плеча.

— Эй?..

— Все хорошо, — ломко улыбнулась девушка. — У тебя хорошая семья.

Я молча прижал подругу к груди, и почувствовал, что она дрожит от тихих слёз.

— Всего тебя соплями залила! Отпустишь в душ? Я ненадолго.

— Конечно, — я кивнул и провел ладонью по ее волосам. — Постараюсь не съесть все в одиночку!

Мелкая скатилась с кровати и, захватив полотенце, вылетела в коридор.

* * *

Иволга вернулась спустя полчаса. Я успел перебрать все каналы, доступные в телеке, и, в конце концов, отложить пульт, оставив на экране какую-то комедию. В этот момент Ива и появилась.

— Включи лучше музыку.

Я повернулся на голос. Комнату освещали лишь телевизор и ночник. Ивушка стояла, опершись на дверной косяк, и тени играли на её бледном лице. Девушка не оделась, оставшись в бежевом полотенце. В комнате сразу стало меньше воздуха.

— Ива?

— Все-таки я сделаю тебе подарок.

Иволга убрала руку и полотенце легко сползло на пол. Плавная, но чуть неловкая, девушка приблизилась к дивану. Я не двигался, зачарованный ею, её бледной кожей, шрамиком на плече и розовыми кнопками сосков. Не мог оторвать взгляд от Ивы, пока она, неспешно и спокойно, забиралась на диван. Очнулся, только ощутив губы подруги у себя на шее, упав на спину, придавленный её небольшим весом.

— Что ты делаешь?

— Не нравится — не мешай хотя бы! — мелкая задрала мне футболку, покрывая жадными поцелуями грудь. — Лучше лапы подними!

Я послушался, и футболка полетела в угол. Руки сами опустились на маленькую спинку, покрывшуюся под моими пальцами отзывчивыми мурашками. Иволга рефлекторно прогнулась, стягивая с меня оставшуюся одежду, а потом подалась вперед, падая в объятия. В голову ударил запах ее тела и земляничного шампуня, и я совершенно забыл о самом себе и Ивушке. Сейчас нас по отдельности не существовало — лишь горячий, голодный клубок.

То, что было дальше, очень сложно описать словами. Она стала пламенем, разбившемся о мою грудь, её движения продолжали и дополняли мои, делали целым. Ива билась в руках, обретя крылья, она стонала все громче и чаще, пока, наконец, мы оба не выдохлись, обалдевшие и пьяные друг от друга. Иволга замерла, тяжело дыша в плечо. Я протянул руку за пультом и погасил телевизор. Подруга выключила ночник.

— С Новым годом.

— С Новым годом, — отозвался я.

Девушка, наконец, скатилась вправо и улеглась, мягкая и пластичная, под моей рукой, обняв аккуратной ножкой.

— А по тебе и не скажешь, что…

— Заткнись! — я запоздало смутился. — Что это было?

— Просто секс, — промурлыкала мелкая, — Не парься. Главное, нам было хорошо.

— То есть, для тебя это ничего не значило?

— Значило. Но я тебя не люблю.

Я посмотрел в темноту комнаты, стараясь осознать. Чувства боролись друг с другом, перемешиваясь и путаясь, сплетая мысли, образы и совсем свежие воспоминания. Эту кашу следовало осмыслить завтра, на свежую голову.

— Я тебя тоже не люблю.

«Ивушка, как же сильно я тебя не люблю».

Глава 11. Неприятная

— Знакомьтесь. Пап, это Глеб. Глеб, это Валерий Семёнович. Мой папа.

Мы пожали друг другу руки. Лена улыбнулась и хлопнула ладошкой по шкафу.

— Ещё раз спасибо, что согласился помочь. Пойду, поставлю чай!

Она скрылась в темноте подъезда, а мы с Валерием Семеновичем взглянули друг на друга. Папа Лены оказался крупным, даже чуть толстым, лысеющим мужчиной среднего роста. Сходство между отцом и дочерью было очевидным, особенно в глазах, таких же больших, округлых и правильно посаженных.

— Ну, понесли? — Валерий Семенович первым взялся за шкаф. Я последовал его примеру.

Да, с Леной мы помирились окончательно, так что она попросила помочь ей и папе поставить в квартире новый шкаф. Отказаться было неудобно, да и о Лене хотелось узнать больше, так что теперь я тащил на четвертый этаж неудобный комод, дёшево стилизованный под красное дерево. Да уж, прекрасный выходной, ничего не скажешь!

Дом явно был нежилой. Нет, поймите правильно: это была отличная, уютно обставленная квартира, но здесь не было тех неуловимых мелочей, всегда сигнализировавших, что в доме живут. Не было маленьких сувениров, магнитиков откуда-нибудь, на тумбочке у зеркала не лежали ключи, расческа или хотя бы щетка для обуви. Квартира не была домом — лишь перевалочным пунктом, в котором какое-то время отдыхал холостяк-дальнобойщик. Лишь тянувшийся из кухни запах свежей выпечки говорил о том, что от неудачного брака у мужчины осталась дочь.

Шкаф занесли и установили без проблем — не таким уж тяжелым он оказался. Валерий Семенович от души пожал мне руку, после чего мы пошли к Лене, которая уже собрала на стол. Выпечкой оказалась румяная шарлотка, явно приготовленная специально для меня — как-то обмолвился, что очень люблю. На душе стало как-то неприятно, будто девушка пыталась подлизаться…

— О, яблочный! — её отец хлопнул в ладоши и первым грузно плюхнулся на стул у окна, — Традиция у нас такая: я — из рейса, Ленка — шарлотку!

…Или у кого-то мания величия, Глебушка.

Пирог понравился — теплый, мягкий и сочный, приготовленный с умением и любовью к делу. Лена, заметив, как быстро и жадно я ем, довольно заулыбалась.

— А Пашка, значит, работает?

Улыбка не исчезла, но сразу застыла, остекленела.

— Ага. Работает.

— Он у тебя работящий, — крякнул Валерий Семенович, откидываясь на спинку стула.

Прям труженик тыла. Лена нашла в себе силы кивнуть, но в глаза отцу не смотрела. Впрочем, тот слишком устал и проголодался, чтобы обратить внимание. Сегодня ночью папа Лены приехал домой, а утром уже привез шкаф. Его можно было понять. Но все равно стало не по себе.

Перекусив, стали прощаться. Я пожал руку Валерию Семеновичу, Лена надела шапку и чмокнула отца в щеку.

— Не забудь выпить таблетки, хорошо?

— Обязательно!

На этом и распрощались. Я шел домой, Лена — на работу. Облачка пара от нашего дыхания медленно поднимались к январскому серому небу, постепенно в нем растворяясь.

— Спасибо, что помог, — наконец, заговорила девушка.

— Обращайся.

Снова помолчали. Я глядел под ноги — поскользнуться на утоптанном снеге сейчас было раз плюнуть.

— Наверное, тяжело было? Все время жить одной?

— Привыкаешь, — Лена дернула плечами. — Скорее, это было небезопасно.

— В каком смысле?

— Некому встретить или проводить поздним вечером. Если ночью проснешься от кошмаров, не к кому прижаться. Все в доме зависит от тебя: потеряешь кошелек с деньгами — живи до приезда папы, как хочешь, перебивайся по соседям и друзьям. Я с семи лет научилась готовить. Но самое главное — постоянный страх, что папа не вернется. Что фуру тормознут грабители. Что он уснет в дороге, и… — девушка недоговорила и сглотнула. — От этого ощущения незащищенности никуда не деться.

Я не знал, что сказать. Так, в тишине, мы и добрались до перекрестка.

— Что ж, пока?

— Пока, — я обнял Лену, и вдруг почувствовал на щеке уже знакомые, мягкие и теплые губы.

— Спасибо тебе. За все, — и девушка перебежала дорогу, пока мигал зеленый.

Я глядел ей вслед, открывая для себя одну простую истину за другой.

* * *

— Ну что, рыцарь-носильник? — Иволга подхватила пакет с продуктами и устремилась в кухню. — Как там дама в беде?

— Нормально. Познакомился с верховным лицом её династии.

Мелкая хихикнула. Уютно зашуршал чайник. Я глубоко вдохнул и, блаженствуя, прикрыл глаза.

«Дома!»

Вернуться в теплую квартиру, когда за окном — крещенские морозы, особое удовольствие. Я прошел в комнату, полную запаха лака для ногтей и сигаретного дыма.

— Ты тут что, всю пачку выкурила? Просил же проветривать!

— Не зуди, — донеслось из кухни, — Я думала!

— Тогда все обвинения сняты! Ива подумала — созывайте пресс-конференцию, это событие должно войти в историю!

— Это что, шутка от хвойного? — не осталась в долгу мелкая. — Ты хоть предупреди в следующий раз, я шампанское куплю!

Я уже добрался до кухни и сгреб Ивушку в охапку, зарывшись в черную макушку носом. Девушка дисциплинировано выждала секунд пять, после чего легко выбралась из рук.

— Жрать хочу!

Вот так и живем. Достал из холодильника вчерашнее пюре, отправил в микроволновку. Мы с Иволгой спим уже недели две, но для неё, кажется, ничего не изменилось. Кедр остался Кедром, и поиски свободы волновали красноволосую гораздо сильнее, чем перемены в наших отношениях.

А вот я тонул. Ловил каждое её слово и движение, отупел до невозможности и беспрестанно мучился собственной неопределенностью. Мне нравилась Лена. Мне нравилась Иволга. И обе девушки вели себя странно. Одна целует и извиняется, другая вообще укладывает в постель, и не раз, а потом делает вид, что ничего не произошло! С одной стороны, я присоединился к Миле и Руслану — таким же безнадежно влюбленным в красноволосую неудачникам, с другой — вроде, получил от Ивы в разы больше, чем они. Обсудить ситуацию было совершенно не с кем, и я варился в собственной ревности и неустроенности, надеясь, что всё само решится.

Иволга же продолжала изучать понятие свободы. С каждым днем она все больше отчаивалась, хотя старалась этого не показывать: курила чаще и больше, пила и иногда не ночевала дома. Вгляд, который раньше так меня пугал, стал теперь частым и привычным — Ивушка замирала над книгой, глядя сквозь неё, погрузившись в собственные невеселые мысли. Читать стала меньше, предпочитая валяться в кровати, пялясь в потолок. Приходилось её обнимать, чтобы не плакала. Мне это всё очень не нравилось.

Микроволновка противно запищала, и я поставил на стол тарелку с едой. Ива набросилась на картошку так же жадно, как в первый день нашей совместной жизни. Она не меняется. Не изменится. Да, перестала воровать, но ведь внутри, в душе, Иволга все ещё маленькая безответственная девчонка.

— Завтра у Милки днюха! — сообщила красноволосая.

— Ого! — я отпил из чашки. Сегодня чай пах имбирем.

— Давай ей сережки подарим? Серебряные!

— А деньги откуда возьмем?

— А вон, — Ива указала пальчиком на копилку, в которой мы собирали на ее отъезд. — Косаря два наша казна переживет!

— Переживет, — охотно согласился я.

— Тогда допивай и отчаливаем! — мелкая выкатилась из-за стола и скрылась в полутьме коридора.

* * *

Серёжки выбирали долго. Ива тщательно осматривала каждый предложенный экземпляр, взвешивала его на узкой ладошке, прикладывала к ушам (и своим, и моим), потом откладывала и переходила к следующему. Так мы обошли семь ювелирных киосков в трех торговых центрах. Никогда не любил слоняться по магазинам, но в компании это было чуть веселее. Решил не терять время и слушать разговоры вокруг: может, что-нибудь пригодится в сценарии.

— Вот, смотри! — Иволга пихнула под нос очередную побрякушку. — Нашла, по-моему!

Это были небольшие сверкающие ромбики из серебра, с причудливым узором малюсеньких сапфиров внутри.

— Милке обязательно понравится! Это почти под цвет глаз!

Я пожал плечами. Серёжки, как серёжки. Наверное, девочкам виднее!

— Пойдем, оплатим тогда. Доверюсь твоему вкусу.

— Правильно!

И, прижавшись плечом к плечу, мы направились к кассе. Пришлось потратить чуть больше запланированного, две с половиной тысячи, но теперь Мила не осталась без подарка.

* * *

Вечером заварили зеленого чая. Пили с Ивой медленно, не спеша, глядя друг на друга лениво и доброжелательно. Потом как-то сами собой переместились-перетекли в постель, где провели полтора часа. В душ ушёл первым. Вместе мы не мылись, словно подчеркивая друг для друга нашу отчужденность. Выбрался из ванной, снова под одеяло. Иволга, наоборот, ушла, но постель переполнилась её запахом — дешевым сигаретным дымом, приторными духами, легкими травами — таким безвкусным и родным. Я прикрыл глаза и тихо дышал, пока по полу не зашлепали босые ступни.

— Уф! — мелкая плюхнулась на диван и завернулась в одеяло. — Хорошо!

Я не ответил. Говорить не хотелось.

— Чего молчишь?

— Я просто не понимаю, что между нами происходит.

Иволга тяжело вздохнула и легла на спину.

— Тебя что-то не устраивает?

— Неопределенность.

— Мы спим друг с другом. Что тут может быть неопределенного?

— Мы друзья? Или… Нечто большее?

Пауза, повисшая после моего вопроса, кажется, растянулась на целый час.

— Друзья спят друг с другом?

— Ну…

— Спят или нет?

— Нет!

— Вот видишь. Сам спросил, сам ответил, — усмехнулась Ивушка.

— То есть, ты — моя девушка?

Она перевернулась на бок, положила ладошку мне на щеку, посмотрела в глаза.

— Какой же ты хороший, чистенький мальчик. Как у тебя все однобоко. Не спим — друзья. Спим — любимые. Так, что ли, получается?

— Не знаю. Вот и спрашиваю у тебя, умной.

— Грязной, ты хотел сказать. Не оправдывайся, на правду не обижаюсь, — Ива поймала меня ножкой и притянула к себе. — Кроме этих двух полюсов есть ещё любовники, сожители, сумасшедшие… Думаю, мы — как раз сожители.

Я невольно фыркнул.

— Как-то слышал шутку. «Сожительница осознает себя сожительницей за секунду до смерти». Это слово из полицейской хроники.

Иволга повела плечом, выскользнувшим из-под одеяла. Взгляд невольно приковал ее маленький неровный шрамик. Захотелось снова его поцеловать.

— Если не нравится, можем прекратить.

— Сожители — так сожители, — я коснулся губами плеча Ивушки, и до утра мы больше не произнесли ни слова.

* * *

Оказалось, Мила жила не так уж далеко — всего три остановки от площади Маркса, вглубь сонного Кировского района. Я не успел даже устать от запаха и постоянного присутствия вокруг чужих людей, как мы вышли из переполненного автобуса. Иволга, естественно, по-человечески покинуть его не могла — споткнувшись и прокрутившись вокруг своей оси, красноволосая торжественно угодила в сугроб. Я выскочил следом, перепуганный и весь красный от перемены температур, но волноваться было не о чем — Ива, восторженно хихикая, возила по снегу всеми конечностями, разбрасывая вокруг холодные хлопья. Все бы ничего, да только вот лечить её, в случае чего, предстояло мне. Так что, не мудрствуя лукаво, пришлось сгрести девушку в охапку и, оттащив подальше от сугроба, поставить на ноги.

— Нет бы дома меня на руках носить! — фыркнула неблагодарная оторва.

— Так ты ни разу не просилась!

— Мог бы и сам догадаться! Ладно, идем уже, дерево!

Дом Милы, типовая серая многоэтажка, возвышалась над двором, как надгробие над могилой. К своему удивлению, обнаружил, что лютого отвращения, как раньше, хрущёвка не вызывает — длительное общение с Иволгой сгладило мой снобистский характер, подружило с действительностью. Да, мир вокруг тёмен, холоден и абсолютно безразлично сер. Да, жить пришлось в компании уставших, замученных жизнью, в большинстве своем — глупых людей.

Но ведь рядом шла Иволга. А значит, с миром можно было мириться.

— Давай, забери нашу красотку, — Ива прислонилась к стене и закурила сигарету. На ресницах подруги осел иней.

— А ты не зайдешь?

— Не, со мной ее не отпустят. Все, не якори! — она подлетела к домофону и набрала квартиру Милы.

Пришлось подниматься в одиночку. В подъезде не горело ни одной лампочки, но за окном вечер лишь начинался, так что я добрался до входа в чужую квартиру — теплого желтого прямоугольника в конце одного из лестничных пролетов. Меня ждали.

— Здравствуй! — растягивая «а» протянула невысокая, толстоватая женщина. Судя по очевидному сходству — мать. — А Мила и не говорила, что у неё есть такой красивый друг!

В ее устах «друг» прозвучало по-советски сально, с невысказанным, но всем понятным подтекстом. То, как дружелюбно это произнесли, заставило меня покраснеть и потупиться.

— Здравствуйте.

— Да ты проходи, проходи! — меня бесцеремонно затащили внутрь, в горячий (после мороза снаружи), тесный и сдавливающий коридор. — Милочка сейчас выйдет, всё прихорашивается. Вадим, Вадим, ну куда ты там, поздоровайся хоть!

В одном из трех дверных проемов возник худой, морщинистый мужчина в домашних брюках и рубашке. В отличие от безымянной, но гиперактивной женщины, Вадим (наверное, Милин папа) меня стеснялся. Пожав руки, мы отступили в разные концы коридора, откуда неловко друг на друга молчали. Мать, терзаемая непреодолимым желанием заполнить каждую секунду тишины собой, снова открыла рот:

— А Милочка-то тебя с утра ждет, волнуется, с обеда вообще у себя заперлась, всё собирается!

— А вы уверены, что с ней все хорошо? — забеспокоился я.

— Да что с Милкой сделается! — пробурчал Вадим.

— Вот именно! — горячо поддержала женщина и, как бы в подтверждение её правоты, открылась единственная захлопнутая в этом коридоре дверь.

Мила снова поразила меня простотой и красотой собственного образа. На ней было длинное, в пол, вечернее платье, привычное косое каре придерживала теперь аккуратная серебристая заколка, открывая миру правый глазик девушки. Шрам, так Милой нелюбимый, покоился под тональным кремом, почти даже и не заметный. На ногах парикмахера поблескивали элегантные туфельки.

— Привет, — просто сказала девушка.

— Привет. Ты великолепна.

Мила покраснела и потупилась. Её мать опять что-то закудахтала, но уже гораздо тише и умиротворённее. Взяв подругу за руку, я подвел её к выходу.

— Закажу нам такси. Одевайся теплее, там лютый холод.

— Я знаю, — она сняла с вешалки куртку и накинула на плечи. — Идём?

— Прошу, — я отступил, пропуская Милу вперед.

— А то остались бы, все вместе отпраздновали… — робко предложила мама. Дочь бросила на неё короткий, но выразительный взгляд. — Ну ладненько! Счастливо вам отдохнуть! С днем рождения, доченька!

За нами закрылась дверь, но несколько секунд Мила оставалась такой же отрешенной и напряженной.

— Иди спокойно, — пробормотала она. — Мама наверняка пялится на нас в глазок.

Только спустившись на этаж ниже, она смогла расслабиться.

— Ива внизу?

— Конечно. Думаю, мы её запустим в подъезд, и все вместе подождем такси. А почему Иве нельзя за тобой зайти?

Мила закатила глаза.

— Родители спалили нас за поцелуем. Ива им и до этого не нравилась, а уж когда такое обнаружилось…

— Понятно, — кивнул я. — Сочувствую.

Мы спустились. Я открыл приложение, чтобы вызвать машину, Мила — дверь, пропуская внутрь замерзшую Иволгу.

— С днюхой! — та моментально повисла у подруги на шее.

— Спасибо, родная.

Они сразу затихли — поцеловались. Я уставился в экран, чувствуя, как горят уши. До приезда такси осталось четыре минуты.

* * *

Кафе было дорогое, но все-таки не ресторан. Уютный столик в углу зала, у окна, приемлемые по ценам и вкусные блюда в меню, ненавязчивая музыка — что еще нужно троим друзьям, чтобы тихонько попраздновать? Мы решили, что серёжки будут подарком от Иволги, а поход в кафе — от меня.

Разумеется, ни Лену, ни Руса Мила не пригласила. Я вообще подозревал, что изначально планировалась только Ива, но красноволосая каким-то образом пропихнула с собой мою тушку. Впрочем, Мила нисколько не расстроилась, и вообще вела себя необычно: смеялась часто и охотно, прикрывая аккуратный ротик ладонью (жест удавался естественно и очень мило), шутила, хоть и недотягивая остротой до Иволги, говорила много и охотно.

Ива, наоборот, держалась скованно и смущенно. Она все время заглядывала подруге в глаза, тщась заметить там что-то, ведомое ей одной. Ела красноволосая мало, и уже один этот факт явственно свидетельствовал о неспокойствии её души.

— Мил, а можно спросить?

— Уже спросил, — девушка улыбнулась, медленно подмигнула и отпила вино.

— Тогда рискну ещё раз. Ты всегда хотела быть парикмахером?

Мила откинулась на спинку стула и приподняла бокал, глядя через него на свет.

— Нет. Хотела стать дизайнером или, например, стилистом.

— Что помешало?

— Деньги, — легко призналась девушка. — У родителей нет денег, чтобы оплачивать обучение. А на бюджет я не протиснулась, увы. Пришлось идти по максимально близкой специальности.

— Понимаю, — я кивнул. — Говорят, это невежливо, но сегодня, думаю, можно. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

«А выглядишь ты старше. Серьёзнее».

Говорить вслух я, конечно, не стал. Просто чокнулся с девушками и ещё выпил. Иволга замолчала совсем, только слушала нашу с Милой болтовню. Потом, будто очнувшись, достала коробочку с сережками и торжественно вручила подруге. Та открыла, ахнула, синие глазки вспыхнули едва ли ни ярче, чем серебро в свете люминесцентных ламп.

— Спасибо, спасибо!

Конечно же, подарок тут же занял свое место под осветленными локонами. Мила достала зеркальце, полюбовалась на себе и совершенно расцвела.

— Они прекрасны! — Иволге тут же достался долгий влюбленный взгляд. — Наверное, дорогие?

— Не парься, — отмахнулась мелкая. — Пришлось немного урезать заначку на мой отъезд, но мы переживем!

— Вот и хорошо! — Мила еще раз взглянула на себя, потом отложила зеркало и залпом прикончила вино. — Ива, нам больше не надо видеться.

Я моргнул. Захотелось помотать головой, проснуться — настолько неожиданно и абсурдно прозвучало заявление. Сюрреализма ситуации добавляла и реакция Иволги — красноволосая продолжала спокойно и сосредоточенно жевать поданный салат.

— А чё так? — наконец, осведомилась она.

Мила приступила к десерту.

— Ты же сама все понимаешь.

— Да-да, вкурила. Ты деревянному объясни, у него вон, челюсть до пупа!

Я захлопнул рот так резко, что зубы отчетливо и чувствительно щелкнули друг о друга. Никто не улыбнулся.

— Ты скоро уедешь, — Мила говорила как бы ни с кем, но обращалась все равно к Иволге. — А я останусь, потому что не могу бросить свою жизнь. Боюсь. Да и не проживем мы вместе. Не в этой стране. Я вообще, знаешь… — голос её сел, девушка быстро отхлебнула вина, — Не смогу. Ничего не смогу. Мне страшно, я слабая. Я здесь лишняя, неуместная, неугодная. Вру родителям, вру девочкам на работе, клиентам. Закуталась в кокон, чтобы больше не били, чтобы не гнали. Но внутри уютно и безопасно.

Иволга молчала, только ниже склонившись над тарелкой. Я почувствовал, что в горле стоит ком, а весь уют из кафе разом спарился. Мила будто впустила сюда холод улицы.

— А потом появилась ты, — продолжала девушка. — Красивая, сильная, обволакивающая собой. Почти совершенство. Рядом с тобой я перестала бояться. Ива, ты подарила мне сказку, ты раскрасила будни в дичайшие цвета. Спасибо за это. Но жизнь — не для таких, как я. Нужно бежать следом за тобой, на поиски свободы. Но я же знаю, что свободы нет. Ни там, откуда ты бежишь, ни там, где остановишься.

Некоторое время над столиком висело молчание. Потом Иволга похвалила салатик, заказала себе пирожное. Через десять минут девочки уже щебетали о чем-то третьестепенным, будто и не звучала тут только что болезненная исповедь. Я так быстро прийти в себя не мог: переводил взгляд с одной на другую, ошалело моргал и совершенно забыл о времени. Наконец, Мила поднялась из-за стола.

— Проводите меня?

— Конечно, — Ива тоже встала. — Кедр закажет такси до твоего дома. Да, Кедр?

— Такси, — повторил я, — Да, Кедр закажет.

* * *

Такси повезло нас обратно, по освященному, но все равно темному городу. Солнце опустилось за горизонт полтора часа назад, так что Новосибирск утопал в сумерках цвета кофейной гущи. Девочки молчали, прижавшись друг к дружке, а я, сидя на переднем сидении, созерцал в окно обочину и сугробы грязного снега на ней.

«Почему снег здесь похож на пепел?»

В ту минуту вся обида и боль во мне сконцентрировались на этих нелепых кучах замерзшей воды. Сугробы летели перед глазами, а я все смотрел, будто взглядом их можно было растопить.

У подъезда я оставил девушек вдвоём. Они тихо говорили, улыбаясь друг другу, потом долго целовались, потом снова говорили, но уже коротко. Наконец, Иволга отошла, и я тоже решил попрощаться.

— Глеб, — Мила попыталась мило улыбнуться. Уголки её губ дрожали. — Давай будем иногда видеться? Ну, когда Ива… Давай? Не у тебя, мне будет трудно. Где-нибудь в кафе или парке. Будем говорить, гулять. Чтобы не было так…

— …Одиноко, — закончил я. — Да, давай.

— Спасибо. Пока!

— Пока.

Мила шагнула в подъезд. Тяжелая дверь захлопнулась за её спиной. Не пройти, не пробраться. Безопасность. Замкнутость. Клетка.

А мы с Иволгой пошли по скользкой, занесённой позёмкой, дорожке. Говорить не хотелось, да и мелкая шла на пару шагов впереди, виляя из стороны в сторону. Потом наклонилась, будто что-то уронив. Набрала снега и швырнула мне в грудь.

— Догоняй, лошара!

И побежала вперед. Я даже шага не ускорил — настолько паршиво стало на душе. Только смотрел, не поскользнется ли дурочка. Нет, пробежала метров десять, остановилась под фонарем. Слепила ещё один снежок.

И вдруг изо всех сил бросила его в лампу.

Попала. Фонарь вспыхнул и погас, лишь сноп искр разлетелся в стороны синевато-желтым фейрверком. Осталось только гаснущее белое пятно с девушкой в центре. Похоже на минимализм или обложку какого-нибудь культового альбома. Момент проникновенной боли.

Скользнув стертыми подошвами по льду, я рванулся к Иволге, дико хохочущей посреди сыплющихся осколков. Схватил ее в охапку, потащил прочь. В голове почему-то крутилась одна простая мысль: не попасться бы ментам.

— Пусти!!! — маленькая рвалась в руках, как подстреленная куропатка. — Пусти, сволочь!!! Я ненавижу, я ненавижу вас! Я ненавижу весь ваш гребанный мир! Я вам всем… — дальше пошли ругательства, вперемешку со слезами. — Я весь город разнесу!!! Я докажу, я…

Я не слушал. Просто тащил Иволгу к остановке.

* * *

Она не успокоилась даже дома. Всю дорогу ревела (кто бы мог подумать, что в Иволге столько невыплаканных слез), а когда дошли до квартиры, упала ничком на кровать и заголосила в подушку. Я присел рядом, гладя подругу по волосам, по узкой, прямой спинке. Ива только дрожала и плакала, плакала снова. А потом уснула, часа в три. Я наощупь добрался до ванной, заперся там и провел под душем целый час, приходя в себя. Потом пошел на кухню.

Рассвет встретил с чашкой остывшего чая и чувством необратимой потери. Сегодня ушла Мила, уведя за собой что-то важное. Непоколебимую веру Иволги, её уверенность в существовании свободы.

Мы отпустили поручень, автобус занесло — и двух идиотов выбросило в окно, на холодный асфальт мостовой.

Глава 12. Несчастная

Наступили дни головной боли. Февраль оборвался, как сверкнувший по небу хвост молнии, и Новосибирск вступил в первую весеннюю оттепель. На улице приветливо светило солнышко, но коренные жители прекрасно знали: заглянувшее на пару дней тепло — лишь краткая передышка, за которой зима грянет с новой силой.

Из квартиры исчез уют. Закончились травы, купленные осенью. Горы книг частью полетели в мусорку, частью — обратно в библиотеку (моими стараниями). Их место заняли пепельницы и пустые бутылки, которые Иволга раскидывала по всему дому. У неё недавно закончился запой.

Сначала Ива молчала. Два дня прошло почти без слов и музыки, в течение которых мелкая только ела, таращилась в окно и спала. Ну, как «спала» — ворочалась, не в силах заснуть, не давая себя обнять и успокоить. Потом она пропала на три дня — вещи не забирала, на звонки не отвечала, ночевать не являлась. Когда я уже начал серьезно переживать, вдруг обнаружил Иволгу в кровати, вернувшись с работы. Девушка была смертельно пьяна: уронила на пол недопитую бутыль вина, не смогла до конца раздеться. Я уложил её и прибрался дома.

С того дня Ива пила две недели. В одиночку. Дома. Сидела на кухне, на койке или в углу комнаты, курила сигарету за сигаретой и глушила литрами дешевое пойло. Потом её тошнило. Такой я подругу еще никогда не видел. Волосы превратились в грязные патлы, макияж смылся, кожа побледнела, как при болезни, приобретя какой-то даже желтоватый оттенок.

Приходил Рус, попытался поговорить. Иволга швырнула в него бутылкой. Продолжила пить, но через три дня, наконец, остановилась. Сидела, глядя перед собой абсолютно пустым взглядом. Потом засмеялась — тихо, страшно, отвратительно. Я уложил её спать, и, впервые за это время, Ива уснула сразу и спокойно.

Проснувшись, подруга поплелась в ванную. Оттуда она выбралась часа через полтора, зато уже более-менее похожей на себя: держалась прямо, смотрела агрессивно и колко. Нашарила в кармане куртки помятую пачку сигарет и села на кровать, закурив любимый «Чапман рэд». Я печатал, делая вид, что не замечаю её взглядов. Сценарий на экране ноутбука подходил к концу.

— Она просто слабая, — сказала Иволга, — А свободу я найду. Да же?

Я посмотрел подруге в глаза. Соврать не получилось — просто пожал плечами.

— Ты пропила почти все деньги, которые мы откладывали.

Мелкая вздохнула и невесело улыбнулась.

— Придется потерпеть меня на пару месяцев дольше.

— Больше не пей.

— Не буду. От одного вида тошнит! — призналась Ива.

Остаток дня прошёл в настороженном ожидании, но красноволосая действительно пришла в себя — выпила литров пять воды, ныла на трещащую голову, а ночью обняла меня, как плюшевую игрушку. Я же лежал без сна, размышляя. Именно этот запой Иволги что-то оборвал внутри, причиняя тянущую, ноющую боль. Чувство было такое, будто струна на гитаре лопнула, хлестнув по пальцам, но последний её звук ещё висит в воздухе, медленно угасая. Больше всего мучила собственная бесполезность, невозможность помочь подруге. Хотелось быть значимым, тем, за чью спину Ива сможет спрятаться от происходящего. Проблема состояла в том, что прятаться красноволосая не собиралась.

* * *

На следующий день пришлось выбраться на работу, оставив Иволгу досматривать хрупкие утренние сны. Сердце было не на месте, тем более, что пришлось позвонить Руслану, сообщив, что с Ивой уже можно разговаривать. Вспомнив Милу, я уверился, что ни к чему хорошему визит Руса не приведет.

Работалось из рук вон плохо: погруженный в собственные тревоги, я путал столики, невнимательно слушал клиентов и вообще — всячески невольно саботировал работу кафе. Лена тоже ходила не в себе. Она, кажется, окончательно рассорилась со Светлицким, и теперь он обрывал телефон девушки. Лена попросила проводить ее домой, отказать было неудобно. Теперь, ожидая подругу у входа, я думал, как буду, в случае чего, отгонять её взбесившегося бывшего.

Накаркал. Из-за поворота с визгом вылетел «Hyundai», и одновременно с ним хлопнула входная дверь кафе. Леночка и Пашенька практически столкнулись носами, и помешать этому могла лишь моя незавидная фигура.

Он выбрался из машины, такой же, как и всегда: бородатый, хмурый и неимоверно хищный в этом своём спортивном костюме. Захлопнул дверцу и, сунув руки в карманы, сделал три шага, преодолев расстояние до крыльца. Там остановился, глядя на Лену. Она прижалась спиной к холодному стеклу двери, и смотрела на Светлицкого испуганным взглядом. Я стоял посередине, опершись на перила, делая вид, что изучаю ступеньки. Молчание затягивалось.

— Поехали, — наконец, приказал Светлицкий.

Лена не двинулась с места.

— Поехали, сказал! — и он сделал первый шаг вверх.

Общение с Иволгой неслабо раскрутило гайки в моей голове. Исчезла скованность в движениях, притихли комплексы, вечно шептавшие на ухо, а некоторые фобии так и вовсе вымерли. Именно об этом я думал, загораживая Светлицкому дорогу.

— Езжай один.

Это стоило сделать хотя бы ради выражения его лица. Напряженное недоумение быстро сменилось удивлением, потом осознанием и, наконец, яростью. Узловатые пальцы сомкнулись во внушительный кулак.

— Так и знал, что ты к ней примазался!

— Не трогай Глеба, — Лена, судя по стуку каблучков за спиной, оторвалась от двери и подскочила ближе.

— Заткнись, шлюха!

Следующим ощущением стала резкая острая боль в животе. Воздух мгновенно покинул легкие, а сверху, по спине, уже летел второй удар. От него я полетел вниз, считая плечами и спиной ступени. Их оказалось немного, но достаточно — выкатившись на асфальт, я понял, что прямо сейчас встать на ноги не могу. Нужно было хотя бы восстановить дыхание.

Устранив единственное хиленькое препятствие, Светлицкий преодолел оставшееся расстояние и схватил Лену за запястье.

— Давай, давай! Дома побазарим!

— Нет! — взвизгнула девушка и рванулась, пытаясь освободиться, но безуспешно.

— Пошли, я сказал!

— Надо же! Он сказал!

Мы втроем повернули головы на знакомый наглый голосок. С моей позиции Иволга выглядела почти по-архангельски — залитый заходящим солнцем кусочек усталой силы, посланный для защиты смертных. В аккуратной руке догорал окурок, а отросшая челка слегка прикрывала глаза девушки. Короче, эффектно, если смотреть снизу вверх. Очевидно, что с позиции Светлицкого она смотрелась иначе.

— Чё ты там вякнула?

— Уши помой, если глуховат, — мелкая подошла ближе. Носки кроссовок замерли у моей щеки. — Чего деревья бьешь? Природу надо беречь, раз уж она на тебе отдохнула!

— Чё? — он отпустил Лену и развернулся всем корпусом. — Тебе чё надо? Это — моя тёлка, не лезь!

— Бабуина спросить забыли! — Иволга подошла к машине и с размаху врезала по бамперу, — Где тут надо стукнуть, чтобы всё сломалось, а?

— Э!

Точка давления выбрана была идеально — Светлицкий потерял голову, едва нога Ивы коснулась его обожаемого «Хёндая». Сорвавшись с лестницы, он ринулся в атаку, как разъяренный носорог.

— Отошла от машины, шлюха!

Иволга предусмотрительно отскочила в сторону, так что схватить её за ворот куртки парню не удалось. Светлицкий, не ожидавший такой прыти, слегка помедлил, пытаясь разобраться в ситуации. Этого-то мелкая и ждала — точно поставленный пинок прилетел парню прямо под колено. Светлицкий взвыл отболи и сразу уменьшился в размерах, припав на поврежденную ногу, а Ива довершила начатое — в челюсть обидчику врезался маленький кулачок. Паша пошатнулся, но упасть не успел — с другой стороны красноволосая поймала его за ухо.

— Пошли, учиться будем! — и мелкая потащила Светлицкого к машине. Прижав его щекой к капоту, Иволга начала инструктировать: — Сейчас ты сядешь в эту гробовозку, нажмешь на педальку — и ни я, ни Кедр, ни Лена тебя больше не увидим, понял?! Вкурил, спрашиваю?!

Парень молчал, предпринимая попытки вырваться, но Ива пнула его, в последний на сегодня раз, в пах, и Светлицкий заорал от боли.

— Если хочешь сохранить яйца — кати их отсюда подальше, — и красноволосая, наконец, отпустила свою жертву.

Поверженный самец отполз за машину, потом, наконец, взял себя в руки и, забравшись внутрь, дал по газам. И всё это — не произнеся ни слова. Проводив Светлицкого взглядом, Иволга повернулась ко мне.

— Надеюсь, тебе отбили скучную часть мозга!

— Мечтай, — прохрипел я, поднимаясь на ноги, чтобы немедленно оказаться в объятиях Лены.

— Ты живой? Сильно болит?

— Да все хорошо, — я невольно обнял девушку и вдруг снова оказался во власти ее сладковатых губ, запаха апельсиновых корочек и тепла, спокойного ровного тепла.

Теперь Лена целовала меня, а не пашезаменителя. Это было приятно.

— Вот так всегда! — фыркнула Иволга. — Самое сладкое — деревянному!

В ответ Лена молча обняла её, прижав к груди. В этих объятиях было столько сестринского, что мне стало больно. Кажется, Иве тоже. Перед глазами опять стояли угловатое лицо, синие глаза и неровное каре.

— Ну будет, будет, — мелкая похлопала подругу по спине, — Всё уже хорошо, красавица. Сейчас мы тебя так проводим, опомниться не успеешь! А про бабуина забудь, хотя бы на сегодня. Ему теперь лечиться придется!

— Ты ему, вроде, ничего существенного не повредила, — заметил я.

— Это ты так думаешь! — Ива, приобняв Лену за талию, повела нас вперед по тратуару. — Я отбила самое дорогое — обезьянье самолюбие! Кстати, об отбитом! У тебя ничего не отваливается?

Я прислушался к ощущениям тела.

— Пока, вроде, нет. Болит, конечно, но терпимо. Жить буду!

— Расти большой! — добродушно хихикнула подруга.

* * *

С Леной попрощались без происшествий. Напоследок девушка одарила меня многообещающим взглядом, на который я смог ответить лишь виноватой улыбкой: Ива уже тащила прочь, и отказать ей сегодня мы не имели права.

— Хорош оглядываться, Мак-Грегор комнатный! Я ж могу и отпустить тебя к вожделенной жемчужине!

— Как мы высокопарно угрожаем! — расхохотался я.

— Ну а то ж! — ухмыльнулась мелкая. — От тебя да книжек понахваталась!

Мы шли рядышком по тротуару, так что, поддавшись порыву, я быстро обнял Ивушку. Та уткнулась носом в плечо, потом пихнула ладошками.

— Не буду с тобой обниматься, пока не переоденешься! За километр Ленкой несёт!

— Прям уж! Слушай, а как ты вообще у кафе оказалась?

— Погулять выползла! — отмахнулась подруга. — Две недели в четырех стенах квасила, с ума сойти можно!

Некоторое время мы оба молчали.

— Рад, что ты справилась, — наконец, признался я.

Маленькие пальчики тут же сжали мою ладонь.

— Я тоже. Ничего, прорвёмся!

* * *

А дома ждал Рус. Я еще год назад вручил ему запасные ключи от квартиры — на всякий случай (Иве мы тоже сделали комплект, не так уж давно), так что, когда мы ввалились в прихожую, на кухне уже шипел чайник, а друг ждал на диване со словарем немецкого.

— О! Скорая помощь! — обрадовалась Иволга. — А я тебе пациента доставила! Врачуй!

Меня бесцеремонно пихнули в руки «специалиста», попутно пересказывая события недавно начавшегося вечера. Руслан, серьезный до невозможности, только цокал языком и качал головой, ощупывая и осматривая мою многострадальную тушку.

— Вполне здоров, — заключил, наконец, друг. — Будьте осторожны. Этот индивидуум совершенно неадекватный, а ты, Ив, его здорово унизила. Не думаю, что на этом всё закончится.

— Я тоже! — мелкая прислонилась к дверному косяку и уставилась на книгу, которую Рус отложил на время. — Решился-таки?

Руслан посмотрел ей в глаза.

— Нам надо поговорить.

— Ну ещё бы! В последнее время всем чего-нибудь надо от несчастной девушки! Ладно, пойдем на кухню. Кедр, а ты сиди и мужественно тупи в стенку!

— Слушаю и повинуюсь, — проворчал я, вытягиваясь на диване. — С каких это пор у вас появились секреты?

— Не обижайся, — Рус покраснел и потупился. — Мне просто будет удобнее говорить наедине. Если хочешь, Ива потом расскажет.

— Даже если не захочу — все равно расскажет!

— Началось! — протянула Ива и потащила Руслана за собой. — Давай быстрее, а то все кости мне перемоете!

Я прислонился к стене и прикрыл глаза. Уйти в другую комнату — отличная идея, особенно, когда двери не закрываются, а перегородки стен из гипсокартона. В общем, если они не будут говорить шепотом, разговор я услышу.

— Ну? — Ива, судя по звуку, плюхнулась на стул. — Как твоя программа по обмену умниками?

— Собираюсь принять участие.

— Ну и красавчик! Должен же хоть кто-то из нашей шайки пользоваться мозгами!

— Ага.

— И ты решил поговорить, чтобы что?

— Чтобы прояснить ситуацию, — тяжело вздохнул Рус.

— Как по мне, ситуация вполне ясная. Но ладно, попробуй.

Несколько секунд они молчали друг на друга.

— Ты мне сильно нравишься, — наконец, признался Руслан.

— Я в курсе, — хмыкнула Иволга. — Надеюсь, это не помешает твоим планам?

— Не знаю. Возникает конфликт интересов.

Ива не выдержала и звонко расхохоталась.

— Русь, ты прелесть! Вот уж чего я еще никогда ни у кого не вызывала, так это конфликта интересов!

— Пожалуйста, отнесись к этому серьезнее.

— Ну не дуйся, солнышко! Просто ты забавно сказал. Давай налью чаю?

Должно быть, Руслан кивнул, потому что отчетливо звякнули чашки.

— Вот так. Теперь обрисуй проблему, пожалуйста.

Рус снова вздохнул.

— Я должен уехать. Но мне не хочется. Страшно и за себя, и за тебя, и за Глеба.

— Чего бояться-то?

— Ну, за себя страх самый естественный. Чужая страна, чужие люди. Одиночество. Страх не справиться.

— Ладно, допустим. А остальные?

— Пару месяцев назад я тебе рану зашивал. А что, если бы в тот момент я уже был в Германии?

Я представляю взгляд Руслана. Тревожный, прямой из под блестящих прямоугольных стекол. Взгляд мужчины, знакомого ответственностью.

— Ну, отправили бы меня в больничку. Думаешь, Кедр бы не сподобился?

— Ага. И что потом? Тебя находит отец, везет домой. Глебка снова закрывается в себе, находит, наконец, нормальную работу… И умирает. В смысле, как человек, как творец, как личность.

— Че это он умирает?

А Ива, наверное, стоит, опираясь на раковину тонкими руками, заведенными за спину. Челка падает на глаза, и мелкая то и дело её сдувает. Красавица.

— А ты не заметила, сколько Глеб стал писать, с тех пор, как ты появилась? А, ну да. Как бы ты заметила. Так вот, он никогда ещё столько не сидел со сценариями. И, насколько я мог заметить, получается всё лучше. Ты вдохнула в тексты Глеба новую жизнь, глубину. Боюсь, что, когда ты уедешь, этот огонь постепенно угаснет, так же быстро, как вспыхнул.

Они замолчали надолго, и тишина отдавалась в ушах осколками прозвучавших слов. В этот момент я впервые увидел самого себя со стороны. Каждую ночь за ноутбуком. Раньше бродил по Сети, теперь пишу. Пишу сцены, сочиняю истории, создаю и разрушаю жизни выдуманных людей. В стол. Почему?

— Я не знала, — сухо сказала Иволга. — Думала, он всегда так много пишет. Ладно, теперь у вопрос.

— Слушаю.

— Почему ты вообще рвешься в Германию, если и тут, в сущности, неплохо?

— Я уже говорил…

— Да, да, я помню. Синдром там какой-то открыли.

— Не открыли, а продвинулись в его изучении, — в голосе Руса прорезались неожиданно агрессивные нотки.

— И что? Почему ты решил объявить вендетту конкретно этой болячке?

В ответ Руслан как-то невесело рассмеялся.

— Чего ржёшь?!

— Просто ты очень точно выразилась, — наконец, успокоился он. — Это действительно вендетта. Взгляни на мои руки. Как тебе?

Я посмотреть не мог, но постарался припомнить. Обычные аккуратные ладони, бледные и мягкие. Средней длины пальцы, двигаются очень точно и быстро — Рус в детстве играл на пианино.

— Обычные лапы, чё, — подтвердила мои соображения Иволга.

— Вот именно, — в голосе друга я различил тот же надлом, что и в памятную ночь, когда он штопал Иве плечо. — Абсолютно обычные, среднестатические, нормальные. Каждодневное напоминание о моем обещании.

— Русь, я не понимаю…

— У мамы были очень длинные тонкие пальцы. До уродливости длинные, знаешь. Один из симптомов генетического заболевания. Синдрома Морфана. Еще один симптом, гораздо более неприятный — врожденная патология сердечно-сосудистой системы. Мама умерла от инфаркта, когда мне было двенадцать. И тогда я поклялся сделать всё возможное, чтобы ни один ребенок в мире больше не пережил такую боль и ужас. И сейчас клятва велит ехать в Германию, где я смогу понять синдром Морфана лучше и глубже.

Он проговорил весь свой короткий монолог очень быстро, поэтому в конце задохнулся и некоторое время молчал, восстанавливая дыхание. Иволга тоже не сразу решилась что-то сказать.

— Я тебе соболезную дважды. Во-первых, по поводу матери. А во-вторых — тому, как ловко ты похоронил собственную свободу под грузом прошлого.

— Тебе не понять, что это такое — каждый раз просыпаться с чувством вины за то, что вот он ты: умнее и здоровее всех, такой замечательный и обеспеченный, в то время как мать, давшая тебе жизнь, уже десять лет в земле. Эти отвратительные мысли, мерзкие шепотки в голове: «Тебе просто больше повезло». Не хочу больше видеть кошмары, в которых она обвиняет меня!

— Мама мертва, Русь. И ей уже нет дела до твоих психологических травм.

— У тебя нет права так говорить!

— Моя погибла в автокатастрофе. И ничего, не набрасываюсь на автолюбителей!

— Потому, что тебе плевать. Ты ищешь свободу, но поиски — лишь предлог для бегства, для ухода от ответственности и проблем!

— Я хотя бы вижу разницу между ответственностью и одержимостью!

Они перешли на крик, потом Рус вскочил и вылетел в прихожую. Я поднялся с дивана, Ива осталась на кухне — краем глаза заметил её силуэт со скрещенными на груди руками.

— Рус, погоди!

— Потом, — он схватил с вешалки куртку, шапку и шарф. — Не могу сейчас. Потом!

И хлопнул перед носом дверью.

Несколько секунд мы стояли, оглушенные неожиданным скандалом. Первой в себя пришла Иволга.

— Ну вот, поругались. Хоть совсем о свободе не разговаривай, обязательно с кем-нибудь расстанешься.

— Ты была очень жестока.

— Как и все, кто говорит правду, — дернула плечами красноволосая. — Ладно, раз нас тут больше никто не ждёт, предлагаю оттянуться. Поехали в клуб?

Я посмотрел ей в глаза.

— Ты же только что обидела Руса. Неужели совсем не жаль?

— Я лишь открыла ему глаза. Лгать себе и другим, чтобы никого не обидеть — вроде, твоя тактика?

— Что?!

— Пошла тусить. Ты — как хочешь!

На этом разговор оборвался. Иволга отправилась переодеваться, а я, прибитый резкими словами, оперся спиной на стенку. Конечно, ехать с ней никуда не хотелось, но оставаться одному, наедине с черными мыслями, было страшнее. Так что, когда красноволосая вышла в прихожую за курткой, я поплелся следом, чувствуя, как истончилась нить моего терпения.

Глава 13. Неверная

Никогда не был до этого в ночных клубах. Концерт «Би-2» в счет не идет — все-таки, это был концерт, а не просто тусовка. Так что, оказавшись посреди моря танцующих, пьющих и кричащих друг на друга людей (музыка гремела так, что крик превратился в необходимость), я растерялся. Настроение, и без того не радужное, окончательно обрушилось куда-то на пол, чтобы беснующаяся вокруг толпа его торжественно растоптала.

Протолкавшись к стойке, заказал первый попавшийся коктейль и, взгромоздившись на табурет, мрачно наблюдал за происходящим. Иволга, разумеется, попыталась вытащить меня на танцпол, но ей быстро надоело, и теперь красноволосая скакала там одна. Меня это вполне устраивало.

Танцевала Ива со вкусом, но как-то неправильно, не так, как раньше. Движения её, нарочито рваные, нервные, могли бы показаться красивыми, но я, не раз видевший, на что подруга способна, сейчас Иволгу не узнавал. Она словно специально делала как можно больше движений, выпадов, прыжков, чтобы побыстрее устать, чтобы выполнить какую-то программу.

Впрочем, я никогда не понимал, что творится в этой пустой голове. Принесли коктейль, и пришло время для моей «программы». Цель была проста: напиться, как никогда прежде, смешивать коктейли и забыть, хотя бы на одну ночь, что рядом существует одна мелкая невыносимая пакость. Я сделал глоток и стал думать.

Что мы в ней нашли? Ну, вот, посмотрите, господа присяжные, скачет эта неизвестно кто, несуразная, недоросшая, ярко размалеванная, какая-то вся нескладная и несформировавшаяся. А глаз не оторвать, голова кружится… Ну, положим, голова от коктейля и усталости, но ведь смотреть — одно удовольствие. Почему? Почему, когда Ива говорит, хочется слушать, когда танцует — хочется смотреть и запоминать, когда улыбается и смеется — любить?

А мы и рады любить. Ходим за ней по пятам, вывалив языки. У Руса хватило ума ехать подальше, Мила осознала и испугалась. А я? Что я делаю здесь, в клубе, ведь хочу домой, хочу в свой привычный, нормальный мир!

Выпил ещё, прислушался к ощущениям. Вообще-то, домой не хочется. Мне теперь нормально и на улице, и в клубе, и черт ещё знает, где. И ведь это тоже её работа, Иволга что-то во мне изменила. К лучшему, наверное.

Сделала свободнее.

— Налейте какой-нибудь другой.

Бармен загремел шейкером, а я прикрыл глаза, позволяя цветным вспышкам софитов заполнить голову. Свобода. Казалось бы, фундаментальное, простейшее понятие. А попробуешь сформировать для себя определение — с ума сойти можно. Раньше я считал, что свобода — это право оставаться в своем коконе, в квартире. Чтобы никто не трогал. Но Иволга пришла, распахнула окна, впустила в дом шальные сквозняки, выветрила пыль стереотипов и затхлые взгляды на мир. Вот только закрыть форточки после забыла, а ведь так и простудиться недолго.

Свобода — это сложно. И ведь мы уже полгода этой идеей живем, а всё ещё не знаем, есть ли вообще мифическая «свобода». Для Милы, например, её абсолютно точно не существует, но распространяется ли это на меня или Иволгу? Не знаю. Ива её бросила. Убежала.

Бармен, наконец, поставил передо мной следующий бокал. Этот коктейль оказался крепче предыдущего. Иволга уже скрылась из вида, совершенно ассимилировавшись с пестро-одинаковой человеческой массой. Я сделал еще один хороший глоток, чувствуя, как обжигающая ледяная жидкость прокатывается по горлу.

А потом Рус. Он наглядно продемонстрировал: человек может жить, сознательно отказавшись от свободы в пользу собственных убеждений и обязательств. И жить, улыбаться, засыпать спокойно. Значит, можно быть связанным по рукам и ногам, но оставаться в целом довольным своей жизнью человеком. Ива этого принять не смогла.

Она вынырнула из толпы, запыхавшаяся и шальная, веселая каким-то нехорошим, болезненным весельем. Улыбка до ушей, а глаза неживые, стекляшки. Плюхнулась на табурет рядом, сделала знак бармену.

— Сидишь?

— Сижу.

— Зачем тогда за мной поперся?

— Чтобы подобрать твою тушку, когда ты выдохнешься, и повезти домой.

— Да? — не дожидаясь своей порции, мелкая отобрала мой бокал и допила его содержимое. Потом наклонилась ближе к уху. — У меня план получше. Давай мы сейчас пойдем в одну из туалетных кабинок и сделаем там что-нибудь страшно некультурное? А потом вместе отправимся домой и продолжим уже культурно, под одеялком.

Мне стало противно. Подали третий за сегодня коктейль, который я демонстративно забрал и стал пить, глядя Иволге в глаза. Та подождала некоторое время, потом озорной огонек, заблестевший во взгляде еще минуту назад, растворился совершенно.

— Как хочешь, дерево. Я сама.

Что она там сама, мне было не интересно. Мелкая снова нырнула в ритмично двигающееся море, а я попросил повторить. Коктейль Ивы мне понравился сильнее всех.

Ну хорошо, Иволга — это свобода, Мила — невозможность свободы, а Рус — отказ от свободы. Кто же тогда ты, Глебушка? А Лена? По всему выходит, что Лена — человек, никогда не стоявший перед выбором между свободой и обязательствами. А я? Какую сторону этой философской проблемы составляю я?

«Дерьма в проруби. Плаваешь посередине, куда ветер подует. Ты у нас — контрольная единица. Человек, на которого в эксперименте судьбы не оказывалось влияния, и его суть — остаться таким же унылым и неизменным куском постоянства, на фоне которого можно будет определить изменения других, более интересных образов».

Как всегда. Глебка на обочине, Глебка хороший, он очень положительный, вы что, наш мальчик никогда ни во что не ввяжется. Примерный.

На пятом коктейле начало мутить, так что я решил закончить на сегодня. Итак, сосредоточимся, хотя бы постараемся. Говоря математическим языком, свобода представляется величиной переменной, подстраивающейся под конкретного человека. К примеру, для Милы свобода — быть с Иволгой, чем бы это ни закончилось. Для Руслана — избавиться от чувства вины перед мамой и самим собой. Для Лены свобода и безопасность — вещи примерно равные и друг из друга проистекающие.

А для Ивы? Я невольно поискал подругу взглядом и неприятно удивился: красноволосая уже пристроилась к какому-то высокому худощавому типу, с которым теперь танцевала почти в обнимку. Укол ревности я пропустил, было не до того. Глядя на девушку, я впервые по-настоящему задумался, что же ей нужно от жизни.

Отсутствие ответственности. Иволге нужно, чтобы за все её поступки отвечали другие. Она отлично научилась это делать: вроде, и Мила сама не захотела бежать с ней, неизвестно, куда, и Рус предпочел долг велению сердца. А Ива и ни при чем, совсем ни в чем не виновата. Очень выгодно.

Она все время бежит. Не только от отца — этому хотя бы есть оправдание. Есть ещё бегство от проблем, как давешний запой из-за Милы. Как там Иволга говорила? «Быстрые ноги помогают бежать от неприятностей, голова — расширять сознание, сердце — искать верный путь». Вот, в чем состоит её жизненный принцип.

Свобода Ивы — постоянный, не прекращающийся полет едва оперившегося птенца из клетки. Пигалица кричит от страха, машет крыльями чаще, чем нужно, едва успевает огибать препятствия — и всё время стремится вперед, подальше оттуда, где её так долго удерживали.

Птенец не задумывается, что за пределами клетки опасностей больше, чем внутри, его не волнует, что будет, когда невеликие силы закончатся, и придется где-нибудь сесть. Важно лишь убраться как можно дальше, что бы ни ждало впереди.

Ну, а что же делаю я сам? Почему до сих пор следую за этим птенцом, как слепой? Я люблю её? Не знаю. Говорят, любовь — это прекрасное и удивительное чувство. Предполагается, что, едва влюбишься по-настоящему, ты это поймёшь, ощутишь всей кожей, ударами крови в сосудах. Ничего подобного за собой не замечал. Сильные чувства вообще не для меня, всё выходит как-то вскользь, не глубоко. Не умею я ни любить, ни ненавидеть по-настоящему. Обижаться — всегда пожалуйста, дружить — тоже неплохо. Да и девушки мне всегда «нравятся». Слово противное, порожденное именно нашим бездушным и пустым веком. Нравится человек. Будто вещь или погода, никакой серьёзности.

Но ведь мы все — дети своего времени. Кого винить за собственную неспособность сосредотачивать чувства? Родителей, воспитавших сына по принципу «как бы чего не вышло»? Общество, лишившее меня и ровесников свободы поступков? Самого себя, слизняка бесхребетного?

По большей части, всё равно. Поиск виноватых — это почти что размашистые удары по воздуху, когда избивший тебя противник уже дома сидит и чай пьёт. Главное — что теперь делать?

«А ничего с этим не сделаешь, Глебка. Ты — продукт мира вокруг, сам себя вылепивший таким, каким стал. Мир виноват, ты виноват, все вокруг виноваты, а плохо сейчас только одному конкретному парню, потому что он перепил и совершенно расстроился. Ты не герой этой истории, лишь резонёр-летописец. Плетешься вслед за блистательной красноволосой бестией, фиксируя её похождения. С Иволгой по ходу повествования может что-то случиться, у неё будут терзания и какой-то внятный финал, а ты так и останешься никем. История закончится, и для всех вокруг ты опять перестанешь существовать».

После этой мысли меня, вроде, отпустило. Черт, не зря говорят, что коктейли — зло! Пора завязывать, здесь стало совершенно нечем заняться! Я огляделся, чтобы выловить Иволгу. Её нигде не было — ни на танцполе, ни около него, ни рядом со стойкой. По спине пробежал нехороший холодок, но в этот момент Ива вышла из боковой двери, за которой располагался мужской туалет. Вышла не одна, а в компании все того же худощавого урода. Глянула на него липким, масляным взглядом, стёрла что-то с губ и протянула раскрытую ладонь. Хмырь что-то отдал девушке, и на этом они расстались. Красноволосая направилась ко мне.

Внутри будто запустили ледяной душ. Я смотрел на её легкую, даже пляшущую походку, и уже не чувствовал ничего. Меня тошнило от коктейлей, от клуба вокруг, от самодовольного выражения лица Иволги. Но я стиснул зубы и заставил себя сделать вид, что ничего не видел.

— Ну чё, накидался? — она оперлась на стойку, не оборачиваясь ко мне. — Бармен, тащи какую-нибудь крепкую дрянь, на посошок!

Расплатившись, Иволга разжала кулачок, где обнаружился маленький пакетик с единственной таблеткой. Посмотрела на него, быстро вытряхнула себе в рот и залила прозрачным коктейлем. Поморщилась и сглотнула. Вокруг загремела какая-то особенно отвратительная музыка.

Я смотрел. Время будто совсем перестало идти, и я смотрел. Что Ива только что приняла? Это же… Это то, что я думаю? Пожалуйста, пусть это будет не то, только не то!

— Воротит уже от твоей рожи! — она тряхнула бардовой челкой и уставилась куда-то в пространство. — Мы домой сегодня поедем, или ты корни пустил?

— Что это?

— Клуб, дерево!

— Что ты приняла?!

— Витаминку! — огрызнулась мелкая. — Короче, я валю. Делай, что хочешь.

* * *

Естественно, ушли мы вместе. Поймали такси. Я сел на переднее сидение, Иволгу уложил на заднее. Потихоньку поехали, благо, основные пробки в городе уже рассосались.

Накрывать её начало примерно на полпути к дому. Красноволосая издала какой-то странный звук — не то хихикнула, не то откашлялась — и заговорила. Больше она уже не затыкалась, пока не уснула, гораздо, гораздо позже.

— Ты скользкий и мерзкий. Я вот лежу, расплескалась по салону, а тебя не коснусь, противный. От тебя можно плесенью испачкаться.

Таксист глянул на неё в зеркало заднего вида. Я покачал головой: перепила, не обращайте внимания. Ива же продолжала:

— Ты виноват, всё ты. Зачем отпустил, что ты столбом стоишь, дерево, дерево, глупое, пустое, трухлявое! Стоит, дупло разинул, смотрит на меня, а мне плохо, тошно от глаз, от взгляда бессмысленного. Ну скажи хоть слово, сдох там что ли?

— Дома поговорим.

— Не буду говорить, я с тобой не разговариваю!

Она помолчала секунды три, потом опять стала ругаться. Я уже не отвечал, просто смотрел в окно, где опять растягивался и проносился мимо заледенелый Новосибирск. Сегодня мы с Иволгой сломали что-то важное, чего ещё сами не успели осознать и попробовать. В груди саднило, в голове царила звенящая, оглушительная пустота. Никаких мыслей, лишь чувство потери.

Домой её пришлось тащить. К счастью, Ива уже сменила гнев на милость. Теперь её пробило на псевдофилософию.

— Вот мы с тобой идем, а вокруг мир. И мир — полнейшая лажа, кто только умудрился его таким вылепить! Двойку ему, всем по двойке, все плохие уроды!

Я открыл дверь и впихнул Иволгу внутрь.

— А давай вместе разнесем к чертям планету! — тут же предложила она. — Ну неужели тебе не хочется? Хоть раз в жизни быть по-настоящему? Чтобы кричать до хрипоты, кулаки в кровь, чтобы они все увидели, какой ты?

— Не хочется, — пробормотал я, помогая девушке выбраться из куртки и стягивая с неё кроссовки. — Хватает и твоих выходок.

— Скучный! — Ива резко вскочила, стукнулась плечом о дверной косяк и ввалилась в комнату. — Та-акой пресный, обыкновенный, серый мальчик!

Я чуть задержался, чтобы тоже раздеться-разуться, поэтому продолжение монолога не услышал. Перешагнув порог комнаты, застал красноволосую на полу в позе какой-то ломаной звезды, с раскиданными как попало лучами-конечностями. Попытался поднять и переложить в кровать, за что получил чувствительный пинок в бок, и вынужден был лечь в одиночестве.

— … сделать так, чтобы звёзды вокруг, — продолжала вещать мелкая. — И чтобы люди рождались счастливые, чтобы детей не запирали, чтобы родителям запретить умирать! Ты хоть представляешь, дурень, какая тогда жизнь начнется?!

— Ага. Счастье для всех, и пусть никто не уйдет обиженным, — усмехнулся я.

— Конечно! И что в этом плохого? Всем хорошо, все сидят счастливые, планета светится!

На это у меня ответа не нашлось, да он и не требовался. Ещё некоторое время Ива лопотала про свой идеальный мир, про то, как вокруг плохо и неправильно. Потом замолчала ненадолго. Тишина после её голоса возникла оглушительная, было ощущение, что я никогда в жизни до этого не оказывался в такой беззвучной пустоте, будто всю жизнь шёл по обочине автострады, а рядом ещё и Иволга, не переставая, чушь несла.

— Пить хочу, — сообщила красноволосая.

Пришлось вставать и идти в кухню за водой. Ива выпила весь стакан, мелкими-мелкими глоточками.

— Меня будет ночью тошнить, — предупредила она. Голос у девушки совсем охрип. — Принеси какой-нибудь тазик, что ли.

Я принес. Мелкая кивнула и с трудом поднялась на ноги. Хватило её сил только на падение в кровать. И, словно удар о подушку головой переключил какой-то рычажок, Иволга снова открыла рот.

— Вот вы тут бегаете за мной, и ты, и Милка бегала, и Рус тоже. Думаете, что я сильная и всё могу, всё знаю. А я дура, не понимаю уже ничего, Кедр. Где свобода, где смысл? Зачем всё вокруг так погано, а? Ну, скажи мне, дерево! Я бы у ясеня спросила, так не растут они у вас…

— Растут.

— Чё?

— Растут у нас ясени. Протрезвеешь — иди и спроси.

Опять помолчали. А потом Иволга села. Я тоже сидел, на полу, прислонившись к стене спиной. В свете ночника особенно жутко выглядели глаза девушки: ничего, кроме огромных зрачков, в них не было. Будто смотришь в две пустых глазницы.

— Ты чего?

— Давай вместе уедем, — голос Ивы дрогнул. — Далеко-далеко. Я знаю, на севере еще холоднее и труднее жить. Но мы же будем вдвоём. Поселимся где-нибудь в деревне, найдем себе угол. Будет у нас хозяйство. Может, даже дети. Поедем, а?

— Заткнись, ради Бога! — мне аж дурно стало от таких предложений. — Ляг и проспись, с утра самой стыдно будет!

— Не будет, — послушно легла мелкая. — Я давно об этом думаю. Одной страшно. Вы все думаете, я железная. А мне двадцать только вчера исполнилось, знаешь? Я девочка, меня любой обидеть может. Не хочу ехать дальше, в ещё больший холод, опять начинать сначала. Поехали вместе, а? Ты вон, какой жлобяра огромный, меня за тобой и не заметят…

— А минет за таблетку — это такой подарок себе на день рождения? — не выдержал я.

Она вздрогнула, как от пощечины.

— Я же просила увести меня оттуда.

— Это так теперь просят? А у самой не было сил уйти?!

— Не было, — всхлипнула Иволга.

Мне стало совсем больно и гадко.

— Всё. Спи давай. Завтра поговорим.

Вот тогда она, наконец, замолчала. А я сидел до утра, пялился в темноту. Иву, кстати, так и не тошнило, зато мне тазик пригодился. Уснул уже на рассвете — все так же, сидя. В душе не осталось ничего, казалось, что за этот бесконечно длинный вечер по ней раз двадцать проехались асфальтоукладчиком. В итоге я просто закрыл глаза, чтобы хоть на пару часов перестать думать. Это помогло.

Глава 14. Невыносимая

Утро было покрыто трещинами, как никогда прежде. Голова болела, спина — тоже. В горле пересохло, а остатки мыслей испугано шарахались по дальним закоулкам мозга, ловко уворачиваясь от сознания. Рассвет — и тот получился гадким, грязно-желтым, будто ещё сильнее испачкавшим все вокруг.

Иволга тоже встала рано. Села на краешек кровати, растрепанная и бледная. Закурила. На меня старалась не глядеть, не сказала ни слова. Я вздохнул и пошёл ставить чай. Кровь возмущенно застучала в висках, но дойти и щелкнуть чайник получилось. Через пять минут в ванной зашумела вода — красноволосая умывалась. День со скрипом старался влиться в привычное русло.

Завтракали в тишине — сказать друг другу было нечего. Ива, всё ещё бледная, но уже причесанная, вышла из-за стола первой. Стала краситься.

— Куда собралась?

— К ясеню.

— Куда?

— К ясеню, — раздраженно повторила мелкая. — Сам вчера отправил, вот, прихорашиваюсь. Если собираешься со мной — оденься теплее, у него редко топят.

Я открыл было рот, чтобы послать её, но в этот момент девушка покачнулась и, чуть не упав, оперлась на зеркало.

— Может, позже съездишь? — я подскочил, готовый её ловить.

— Не, — Иволга упрямо помотала головой. — Надо сейчас.

Мне бы совесть не позволила отправить её одну в таком состоянии.

— Ладно. Одеваюсь.

* * *

Мы ехали долго — сначала на метро, потом на маршрутке. В ней Иву укачало, пришлось выйти на пару остановок раньше, чтобы девушку не стошнило. Район вокруг был не то, что неблагополучный, просто глубокая окраина, такая, куда не каждый горожанин за свою длинную жизнь попасть умудрится. Это место, где город, застроенный от центра так плотно, будто борется за существование на каждом сантиметре, вдруг расступается, разлетается в разные стороны, осознав, что вокруг простираются сотни километров никем еще не занятого пространства. Дворы многоэтажек, если они еще присутствуют, расположены друг от друга чуть ли не на расстоянии квартала, но, зачастую, дворов вообще нет, потому что дома не ютятся друг напротив друга, а раскиданы по доставшемуся им пространству в хаотичном порядке. Пространство между многоквартирными муравейниками занято «частным сектором» — разваливающимися гниющими домишками, жильцы которых по лишь им ведомым причинам отказываются переезжать и освобождать место для новостроек. Если же государству везёт, удается снести одну-две халупы по соседству, на их месте некоторое время зияет голая пустота, а потом возникает шумная, долгая и громоздкая стройка. Не люблю окраины.

Следующую маршрутку решили не ждать, прошлись пешком. Ноги по щиколотку вязли в плохо утоптанном стеге — разумеется, здесь его никто и не собирался убирать. Настроение, и так не радужное, превратилось в серо-желтый комок мокроты, застрявший где-то посреди легких и мешающий свободно дышать. Маячащее впереди красное каре Иволги я воспринимал, как раздражающий болезненный бред. От холода пар, поднимавшийся изо рта, оседал инеем на ресницах, замораживая их в непроглядное нечто. Я прямо-таки ощущал, что простываю.

Наконец, остановились в тени какого-то здания. Протерев глаза от колючей изморози, я увидел, куда направлялась Ива. Это было большое, неказистое здание советских времен. Назвать его хрущевкой или сталинкой было невозможно — это строение слишком отличалось от привычных мне городских «кубов», вытянутое, загибающееся с левого края, с узким, занесенным снегом двором перед единственным входом, безмолвно кричащее чернотою разбитых окон. Через несколько секунд стало ясно — когда-то здесь располагалось общежитие. Надпись на табличке у входной двери почти стерлась, так что сомнений не оставалось: давно уже никого не селят.

Иволга потянула за ручку, и дверь, громко и протяжно взвизгнув, открылась, приглашая внутрь запахом сырости, старости и затхлости, неизбежно сопровождающим старые, но по какой-то причине ещё жилые здания.

— Ив, что мы тут забыли? — шёпотом спросил я. В холле после ярко-белого зимнего дня показалось, что вокруг царит непроглядная темнота.

— В гости пришли, — негромко отозвалась девушка. — Держись рядом и никуда не суйся. Публика тут… Разная.

Глаза чуть попривыкли к местному освещению, состоящему из солнечных лучей, пробивающихся сквозь местами пыльные, местами отсутствующие стёкла, и я обнаружил нас поднимающимися по лестнице. На втором этаже, как и ожидалось от общежития, обнаружился длинный коридор с дверьми по правому краю. Электричества, конечно же, не было — приходилось пробираться почти наощупь, изредка натыкаясь на пустые бутылки, какие-то тряпки и, кажется, шприцы. Ещё на пути попадались двери и пустые дверные проемы. В пару из них Иволга заглянула, другие обошла тихонько, заставив и меня сделать так же. При мысли о людях, живших здесь, по спине забегали ледяные мурашки. Что ж, Лена, ты была права: сейчас Иволга затащила меня в какое-то не очень хорошее место…

Наконец, у одной из дверей мы остановились. Красноволосая без тени сомнения распахнула её чуть не сбив меня с ног, и проскользнула внутрь комнаты. Я на некоторое время замер на пороге, не решаясь последовать за девушкой — темнота коридора страшила меньше, чем неизвестность чужого помещения. Оказалось, задержался не зря — раздался грохот рухнувшего тела и негромкое, но полное праведного гнева ругательство.

— Раскидал, сука, клешни свои по комнате!

Ответа не последовало, так что я шагнул внутрь, ведомый желанием выяснить, об кого споткнулась Иволга.

В комнате было неуютно, пусто, но чисто. У единственного окна, наполовину застекленного, наполовину забитого фанерой, располагалась одноместная продавленная кровать, заправленная с небрежностью одинокого человека, в углу — мольберт, накрытый серой тряпицей, а почти у входа стояли рядом тумба и стол. На тумбе ничего не было, на столе лежала тетрадь и пара карандашей. Даже стула здесь не нашлось.

Хозяин этой небогатой обстановки лежал в центре комнаты на спине, действительно «раскидав клешни» во все стороны. Грязно-русые волосы бесформенной кляксой расплескались по полу, на бледном лице выделялась единственная деталь — очки-полароиды, в здешних условиях постоянного полумрака смотревшиеся совершенно дурацки. Назвать парня худым было бы слишком просто: для этого прилагательного ему не хватало килограммов пять. Одежда (судя по всему, один из двух одинаковых комплектов — второй, вместе с курткой, покоился на краешке кровати аккуратной стопкой) представляла из себя перетекающее друг в друга серое месиво из футболки и штанов. Видимо, сегодня в приюте маргиналов был какой-то особый праздник, и дали отопление— по крайней мере, в этой комнате стоять в пальто было жарко.

— Я смотрю, ты в адеквате!

Иволга уже успела скинуть куртку и плюхнуться на кровать. Её прическа, зеленый свитер и красные кроссовки вносили в бледность окружения хоть какое-то оживление.

— Ага-а.

Существо на полу шевельнулось, подняло правую руку и помахало ей из стороны в сторону. Голос у него был тихий и сиплый, будто парень простудился ещё в младенчестве, и решил не лечиться совсем. Впрочем, если на бетонном полу он валяется ежедневно — ничего удивительного.

— Чудно, — красноволосая адресовала мне короткий быстрый взгляд. — К тебе гостя принесло, Кир!

— Да-а-а?

Слова он растягивал, как жвачку, поэтому окончание «Да?» произнес уже сидя. На меня уставились металлически-непроницаемые стекла очков.

— Ну, раз принесло — подваливай. Ща я…

Кир поднялся на ноги и шагнул к тумбе. Я поразился тому, как он вообще умещается в своей комнатке: в парне было не меньше метра девяносто росту, и примерно треть от этой внушительной цифры составляли ноги. Передвигался Иволгин приятель своеобразно: длинными, медленными шагами, размахивая руками-плетьми, будто лунатик. Добравшись до тумбы, Кир секунды четыре стоял столбом, видимо, вспоминая, что он здесь делает, а потом забрался внутрь, чтобы извлечь на свет железный чайник и маленькую газовую комфорку. Я за это время успел снять пальто, шапку, шарф и перчатки и усесться рядом с Ивой. Поставив чайник на огонь, хозяин комнаты опять полез в тумбу.

— Кир! — позвала Иволга. — Ты воду забыл налить.

— А, ща! — отозвались из недр тумбочки.

— Кир, — не успокаивалась красноволосая, — сделай нам обычный черный чай. Без приколов.

Копание в тумбе возобновилось с утроенной силой, и вскоре миру явилась жестянка с заваркой и небольшой чайничек из белой керамики.

— Я это… — парень невнятно манул рукой в сторону выхода. — Ща!

И вышел, захватив с собой чайник. Оставшись наедине, я тут же повернулся к Иволге.

— Это что за?..

— Это Кир, — сказала она таким тоном, будто «Кирами» называли всех подобных парней. — Друг. Художник, поэт. Творческая личность.

— И наркоман, — догадался я.

Ива дернула плечами — мол, думай, что хочешь.

— Зачем ты меня сюда привела?

— Сам пришел, не передёргивай!

Дальше сидели молча. Ждать пришлось долго — наверное, Кир решил набрать воды в соседнем городе. Или опять забыл, за чем пошел. Наконец, парень появился на пороге. Судя по мокрым волосам и явно посвежевшей физиономии, не только наполнил чайник, но и умылся.

— Только… У меня кружки две всего.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Пейте с Ивой, я не буду.

Кир красноречиво хмыкнул и водрузил-таки чайник на огонь.

— А тебя как…

— Глеб! — ответил я.

— Кедр! — тут же поправила красноволосая.

«Творческая личность» почесала за ухом и подошла ближе, протянув длинную лапищу.

— Приятно познакомиться. Кирилл.

Пальцы у него были желтоватые, как пергамент. Я пожал руку и продолжил молча глядеть в пространство. Кир, видимо посчитав долг вежливости отданным, завалился на пол и устроился там, вытянув ноги и опершись стеной на стенку. Иволга делала вид, что очень заинтересовалась пятнышком на рукаве свитера. Молчание затягивалось. Чай закипал.

— Загрузился? — вдруг спросила мелкая, как бы в пустоту.

— Более-менее, — кивнул Кир.

— Давно принимал?

— Позавчера.

— Нормально. Сегодня потерпишь?

— Постараюсь. Ты это…

— Проведать пришла, не напрягайся.

— Это можно. А может, дуну? На поболтать пробьёт моментально.

— Потом, Кир. Ты мне адекватный нужен.

— Понял, — парень развел руками в стороны. Казалось, он может ими обхватить всю комнату. — Ни грамма внутрь. О, чай!

Чашки, алюминиевые, но чистые, тут же извлекли из тумбы. Пили молча недолго — я решил не наращивать неловкость и поболтать с Киром, раз уж Иволга никуда не торопится.

— А что это за место?

— Общага была, — парень безразлично дёрнул плечами. — Ещё при советах, по-моему. В девяностые тут мутные истории творились: студенты с крыш прыгали, вены вскрывали. Говорят, из-за коменданта. Короче, прикрыли зданьице, вместе с институтом.

— А не наоборот? Может, сначала институт, потом общагу?

Кир вяло дернул плечами.

— Как знать. По-моему, сначала жизнь уходит отсюда, а институт ещё пару месяцев барахтается. Не знаю, у меня неоконченное высшее, да и в общагу поселился уже гораздо позже отчисления.

Только сейчас я понял, что определить возраст Кирилла невозможно — ему с одинаковой вероятностью могло быть как двадцать, так и тридцать пять. Есть такие типы: очень долго остаются молодыми, а потом за год-два стареют до положенного возрасту состояния.

— Так ты, значит, художник?

— И поэт, — равнодушно согласился Кир.

Я обвел взглядом комнату.

— Не похоже на берлогу творческой личности.

— Можно подумать, ты специалист по берлогам! — фыркнула Ива.

— Творческая личность отражает состояние общества, в коем обретается! — философски заметил её дружок. — Так что делай выводы, солнышко. Если поэт и художник голоден и болен, это о чём-то говорит!

— Смотря, какой поэт… — осторожно заметил я.

В ответ Кир опять нырнул в недра тумбы.

— Ща! Я тут недавно как раз новое сделал. Почитаю!

Ждать пришлось недолго — художник-поэт торжественно извлек на свет несколько исписанных листов. Опершись на стену, он на несколько секунд замер в какой-то неудобной, нервозной позе, и весь переменился. Вместо расхлябанного, разбитого и еле соображающего существа вдруг обнаружился симпатичный, хоть и тощий до ужаса, молодой человек со спокойным лицом. Глаза его я все еще не видел: полароиды парень не снимал. Вдохнув глубже, Кир стал читать:

— А лес всё помнит.

Лес всё прекрасно помнит —

Он разрастается быстро по полю ржи.

Думаешь, будто сильный?

Конечно, сильный,

Только пойди, витязь, его свяжи.

Лес стонет ветками,

Пальцы скребутся в окна,

Все витражи дворца оплетает плющ.

Думаешь, будто сможешь?

Конечно, сможешь,

Только пойди, дверь ты запри, на ключ.

Лес стонет громче,

Гнётся, скребётся ближе —

Для чинных залов громки его шаги.

Думаешь, будто видишь?

Конечно, видишь.

Только ты, витязь, внимательнее смотри.

Лес терпел долго, зубы сжимал в порубке—

От королевских труб билось аж всё внутри.

По лесу мчались могучие ваши кони,

Но громким ржанием замок не сберегли.

Из-под земли, наспех ломая плитки,

Сильные корни вылезли, а трава

Покрыла картины, постели, шелка и свитки —

Сделала больше, маленькая, чем могла.

Стебли окрепли — нечего дурью маяться.

Сломан трон царский, вечно теперь пустой.

Где при дворе люди носили маски,

Тёмный лес разрастается

Прямо над головой.

И замолк, позволив последней строчке растечься в воздухе, смешаться со стенами. Рассеяться в пыльной пустоте старого общежития. У меня по коже пробежал холодок, пришлось обернуться к окну и проверить, не пришел ли по наши души Бирнамский лес. Конечно, нет — там по-прежнему простиралась сибирская пустошь. Иволга сидела, не шевелясь, глядя на собственные ладони.

— О чём эти стихи?

— Да все они об одном, — Кир небрежно швырнул листы на стол и сполз по стенке вниз, вытягивая ноги уже в другую сторону. — Я больше ни о чем и не пишу, с тех пор, как.

— Красиво написано, — похвалил я.

Поэт шутливо поклонился.

— К вашим услугам!

— И что, ты не публикуешься?

Кир почесал подбородок и допил чай.

— Не. Иногда читаю знакомым.

— Почему?

— Слово изреченное есть ложь. А слово записанное — тем более.

Я только вздохнул. Спорить с такими типами — занятие бесполезное, особенно, когда нет никакого желания спорить вообще. Ива качнула ножками в воздухе и, наконец, задала вопрос:

— Как думаешь, свобода существует?

Я замер в ожидании. Казалось, ответ от такого необычного человека должен удивить. Солнечные лучи, пробивавшиеся в окно, падали на лицо Кира, отражаясь в серых стеклах полароидов. Обстановка располагала к немыслимым откровениям.

— Не знаю, — протянул поэт. — Главное — чтобы таращило, солнышко. Вот это — хорошо.

Захотелось на воздух. Все очарование таланта испарилось: перед нами сидел обыкновенный до пошлости наркоман.

— Пойду, пройдусь.

— Да куда ты один попрешься… — проворчала Иволга, поднимаясь следом.

Я не ответил ей, быстрыми шагами покидая комнату. Темнота общежития, вязкая, липкая и вкрадчивая, поглотила нас обоих, добавляя к сбивчивым мыслям свои, скользкие и бледные. Кажется, мы умудрились заблудиться где-то в коридорах, наткнулись на парочку, курящую у разбитого окна. Дым от сигарет шёл, перекрывая пар из приоткрытых губ. Парень был высок, хмур и словно разочарован во всем на свете. Он даже не курил толком — так, вертел сигарету в пальцах, наблюдая, как тонкая серая струйка выползает наружу, огибая осколки стекла. Девушка, низкий, теряющийся в темноте угла силуэт, делала сильные затяжки и барабанила пальцами по подоконнику. Мне показалось, что они очень хотят друг другу высказаться, но не знают языка. Было в этих двоих, таких разных с виду, что-то неуловимо общее, какой-то единый надлом. А может, парочки вообще не существовало — лишь душный похмельный бред, навеянный мраком мертвого помещения и общением с Киром.

Очнулся я только на крыльце, ослепительно белом в лучах полуденного солнца. Иволга сидела рядом и смотрела на снег, устало щурясь.

— Зачем мы к нему пошли?

— Проведать, — неохотно ответила красноволосая. — Спросить о свободе. Тебе показать, интересно же.

— Что интересно?

— Как ты испугаешься.

— Ясно. Ну, ты развлеклась. Можем, наконец, идти домой.

— Неа. Надо хотя бы попрощаться, раз пришли.

Я согласно кивнул, но с места не сдвинулся.

— Откуда ты его знаешь?

— Я жила у Кира, пока не встретила тебя.

— Ага, — желчь не удержалась внутри и просочилась в тон вопроса: — Это ты его до такого состояния довела?

Ива ответила не сразу, так что я успел устыдиться самого себя.

— Нет. Кир уже был зависимым, когда мы познакомились. Он, знаешь, из детдома. Но старался. У него там девушка была, Кир её тоже тащил. Вместе поступили, снимали квартиру. Она подрабатывала, он продавал картины. В общем, все шло хорошо, пока не пришла болезнь. У девушки Кира начались галлюцинации, навязчивые идеи. Голоса в голове. Ей диагностировали шизофрению, и упекли в диспансер. Кир был рядом, пока она медленно умирала. И сломался. Сначала пил, потом…

— Ясно…

— Кир хороший, — веско закончила Иволга. — Он справляется. Всё под контролем.

Я не выдержал — нервно фыркнул и покачал головой.

— Пошли, — красноволосая бросила бычок в снег и первой шагнула обратно в общагу.

Когда мы вошли, Кир рисовал. Очки валялись на полу, на мольберте красовался ватман, на плитке горел газ. Хозяин комнаты стоял к нам спиной с черным карандашом в руке и писал картину нервными, рваными движениями. Ивы выругалась, погасила огонь и оперлась на стенку, скрестив руки на груди.

— Ты же обещал!

Кир не ответил, продолжая творить. Я подошел ближе и взглянул на картину через острое плечо автора.

Это был городской пейзаж, выполненный в графике. Точнее — крыши многоэтажек, тянущиеся до горизонта бледно-серым морем. А наверху — чёрное солнце, раскинувшее свои лучи, похожие на щупальца осьминога. Картина производила гнетущее и пугающее впечатление. Я попятился, но не мог оторвать глаз, настолько притягательным оказалось зрелище. От картины веяло безумным, потусторонним обаянием и обреченностью, так что вспоминались сразу все неудачи и сомнения. У всех творений Кира была своя, особая сила.

— Жуть пакостная! — резюмировала Ива.

Художник повернулся к нам. Оказалось, что у него бледно-голубые глаза. Они смотрели сквозь меня, с каким-то нервным возбуждением и болезненным удовольствием. Кир широко улыбнулся.

— Са-ами вы… пакостные! А мне шика-арно!

Я закрыл глаза и помассировал виски. Голова снова начала болеть, напоминая о похмелье.

— Всё, мы попрощались. Идём.

Иволга не ответила, только потупилась и кивнула. Кир снова принялся рисовать, погрузившись в мутный мир собственного подсознания. Мы уже были в дверях, когда он вдруг позвал:

— Ива-а!

— Да? — красноволосая замерла, обернувшись к другу.

— Ты ящерка, — сообщил наркоман.

— Чего? — Ива прислонилась к дверному косяку и улыбнулась.

— Я-а-ащерка, — повторил Кир. — Я же спиртую их хвостики, помнишь? Мне кажется, у тебя тот же… защитный механизм. Ты хо-одишь, растишь хвостик из привязанностей, принципов и собственных мыслей. Потом делают больно, прищемив хвостик, и ты отбра-а-асываешь его, бежишь со всех ног куда-нибудь подальше. Оказавшись в безопасности, растишь но-о-овый хвостик. И хотя каждый раз терять хвостики очень больно, ты это делаешь. Вот и сейчас: он почти отвалился, и ты корчишься в муках. Такова цена свободы.

Иволга промолчала и захлопнула за собой дверь. Только сейчас я заметил, что она захватила с собой очки Кирилла.

* * *

— Эй, погодь!

Красноволосая вцепилась в мою руку, как только мы выбрались на более-менее широкую дорожку. У неё на носу красовались серые стекла.

— Сними. Ещё угодишь под машину.

— Тогда можешь написать на моей могиле: «Шла на встречу смерти в очках-полароидах»!

— Не смешно!

— Хорошо, что тут много кислорода, — заметила Иволга.

— Это ты к чему?

— Забей, король вакуума! — отмахнулась она.

* * *

Знаете, как долго бы ни звенел в воздухе звук порванной струны, наступает момент, когда воцаряется тишина. Это происходит внезапно: кажется, ты готов терпеть еще месяц или, может, даже год, но человек допускает какой-то очередной мелкий прокол, делает безобидную глупость — и плотину прорывает.

Для меня последней каплей стали полароиды. Отвратительные стекла, которые она стащила у дружка-наркомана, напялила на себя и теперь притащилась с ними в дом. В мой дом!

Я открыл дверь, пропустил Иволгу вперёд. Она влетела в квартиру цветастым смерчем, разметав свои шмотки по прихожей.

— Пойду чайник щелкну!

Я смотрел ей в спину, чувствуя, как в груди разливается жидкий азот. И, когда холод добрался до горла, встав там жестким комком, я произнес четыре слова:

— Вон из моей квартиры.

Красноволосая остановилась в шаге от кухни. Она как-то сразу сникла, сгорбилась. Стала совсем маленькой. Обернулась.

— Чего?

— Убирайся вон, — хрипло повторил я.

Ива кивнула и не спеша проследовала в комнату. Достала рюкзак, начала кидать вещи.

— Почему я должна?

— У меня нет сил тебя терпеть, — я сел на диван, наблюдая за сборами. — Помнишь, когда ты пришла сюда, то сказала, что мне надо проветрить жизнь? Я думал, что ты — как раз полезный сквознячок, что ты поможешь. Но это не сквозняк, а ураган! Ты ворвалась, разрушила всё, до чего дотянулась, и продолжаешь тащить меня на дно! Вот, почему должна!

— Да что ты говоришь! — красноволосая с силой швырнула свитер в рюкзак. — Я разрушила! Да я всего лишь пыталась у тебя яйца отрастить!

— Ничего ты не пыталась. Делала, что хотела — и только. Целовалась с Милой, спала со мной, воровала, принимала дрянь…

— Выдели главное, дерево! — Иволга пошла к столу, собирая по дороге многочисленные мелочи. — Тебе же поперек горла, что я дала тому парню! Я же должна спать только в одной постели, должна тебе принадлежать!

— Ты сделала это, чтобы достать наркотики!

— Плевать, зачем я это сделала! — взвизгнула девушка. — Ты не имеешь права меня судить!

— А я и не сужу. Только ограждаю от тебя свою жизнь.

Ива прошлась по комнате, сняла с батареи бельё.

— Ты и правда, как отец. Всё пытаешься контролировать, держать при себе, навязать роли, права, обязанности.

— Я. Несу. Ответственность!

— Несёшь чушь!

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел ей в глаза.

— Ты просто шлюха. Наглая, назойливая, нестабильная шлюха. Во всех смыслах этого слова.

Иволга закинула рюкзак за плечи.

— А ты — сопляк, маменькин сынок, трус и подлец.

Она сказала это негромко, но на одном духу. Уставилась на меня своими раскосыми глазищами.

— Никакой ответственности ты не несешь, только ноешь и плывешь по течению. А без меня — вообще, как говно в проруби, никуда не двигался. Лжёшь родителям, лжёшь всем вокруг и самому себе! И мало того, когда я попыталась разрушить всю эту ложь, выветрить из тебя страх, ты раскис и дал заднюю. Ты не создан для свободы. Жаль.

— И мне жаль! — выкрикнул я. — Жаль потраченных на тебя сил и времени!

— Что ж, — красноволосая прошла в прихожую, — значит, мне действительно пора. Прощай, Кедр.

Сейчас она говорила так же спокойно, как в кафе, с Милой. Это было страшно, больно и непоправимо, как смерть.

— Прощай, Ива.

Я захлопнул дверь. Мелькнули красные волосы, и Иволга исчезла. Я повернулся спиной ко входу. Стало так паршиво, что захотелось шагнуть в окно. Но я знал, что поступил правильно.

«С ней совершенно невозможно жить. Невыносимая, невозможная, неприличная!»

Я включил чайник. Потом выключил. За окном маленькими шагами наступал вечер. Дышать стало тяжело, я вышел в подъезд, на воздух.

Здесь пахло её сигаретами.

Вернулся в дом. Стал ходить по комнате.

«Ты — как говно в проруби».

Вдох-выдох. Нужно что-то делать, хоть что-нибудь, чтобы доказать ей!..

«Иволга ушла. Этим ничего не изменишь».

Закрой рот, трус. Тебя не спрашивают.

Первым делом я отправил сценарий на конкурс. Давно хотел, но все что-то руки не доходили, думал — недостаточно хорош, чего позориться. А сейчас, пока азот из груди ещё не совсем рассеялся, мне всё было по плечу. Так что я загрузил документ и отправил его.

«Этого недостаточно!»

Сам знаю.

Достал телефон, нашёл номер Лены. В районе совести кольнуло: «Помнишь, как она поступила с тобой, когда ссорилась со Светлицким?»

Я не сделаю так же.

— Алло?

— Привет, Лен.

— Привет. Что у тебя с голосом?

— Да так, покричал немного. Слушай, я сейчас один дома, и собираюсь достать бутылку вина. Не присоединишься?

Несколько секунд она молчала.

— Поставь для меня бокал.

* * *

Мы быстро перетекли в постель. С Леной было хорошо, даже очень, но, когда она уснула у меня на плече, в голову снова полезли мысли. Так что я постарался уснуть как можно быстрее. Но даже сны приобрели багряный оттенок. Кажется, сегодня я изменился навсегда. И все, что для этого понадобилось — потерять одну невыносимую девчонку.

Единственную в жизни невыносимую девчонку.

Глава 15. Необходимая

Рассвет еще не наступил, а мне уже не спалось. Лена лежала рядом: глаза закрыты, дыхание ровное, мышцы расслаблены. Спала спокойно и безмятежно. Не вздрагивала во сне, не сжималась в клубок, не клала ладонь под подушку.

Я осторожно выскользнул из-под одеяла и направился в кухню. Включил там чай, сел перед окном, глядя в чернеющею пустоту двора. На стекле мороз расчертил причудливые узоры. В голове пока ещё царило сонное оцепенение, но постепенно мысли зашевелились, лениво цепляясь друг за друга.

Выгнал Иволгу. Вроде, поступил правильно, но теперь внутри оглушительно пусто. Будто недостаёт чего-то важного, какой-то части собственного организма. Или, может, это просто ломка?

«Ага. Интоксикация ветром перемен».

Чтобы хоть чем-то занялся, взялся готовить завтрак. Рассветало не спеша, постепенно окрашивая город в желтовато-серый цвет.

«Я ведь поступил правильно. Как надо!»

Кому надо, Глебка?

Этот голос, родной и незнакомый одновременно, прозвучал внутри спокойно, но требовательно. Обычно с такой интонацией говорит с детьми добрый, но строгий отец. Тем более удивительным оказалась то, что голос был мой собственный.

Так кому же надо было выставить Иволгу на мороз?

«Мне. Так дальше продолжаться не могло! Она тащила меня за собой в грязь, на дно!»

Она за тебя цеплялась, чтобы не упасть. А что ты сделал, чтобы удержать вас обоих над пропастью?

«Я не обязан…»

Кому ты не обязан? Перед кем оправдываешься?

Ответить было нечего, так что я сел за стол и начал есть, тщательно пережевывая каждый кусок.

Лена застала меня за чашкой крепкого зеленого чая. Улыбнулась, села напротив, подперла подбородок ладонями. Я упорно гипнотизировал взглядом чашку.

— Ива покоя не даёт, — констатировала девушка.

— Прости. Не надо было…

— Эй! — Лена быстро схватила мою ладонь в свои. — Ты не сделал ничего, за что должен передо мной извиняться. Нам было хорошо, это главное. Так что, вместо глупого чувства вины, лучше сосредоточься на главном.

— На чём? — я отважился посмотреть ей в глаза.

— На Иволге. В смысле, на вашей ссоре. Определись, пожалуйста, что ты чувствуешь: боль от утраты или похмельную тоску? Потому что…

— Читаешь мои мысли. Понадобится какое-то время…

— Тогда тебе лучше провести его одному, — Лена наполнила свою кружку свежим чаем. — Разберешься и напишешь, что решил. Или позвонишь. Договорились?

— Угу.

— Вот молодец! — девушка сделала большой глоток и поднялась на ноги. — Я тогда, пожалуй, пойду домой. Нет, провожать не надо. Сначала определись.

Я уставился на столешницу, поэтому не успел даже удивиться, когда Лена поймала мой подбородок и, наклонившись, поцеловала. Её губы сейчас показались густым сиропом — я в них увяз, и это было хорошо. А потом поцелуй кончился, и девушка сделала шаг назад.

— У нас может получиться, если захочешь. Буду ждать!

* * *

Оставшись в одиночестве, я сел напротив окна и попытался думать. Получалось плохо — за прошедшие сутки вокруг случилось столько всего, что, когда я начинал раскладывать события по полочкам, мозг цепенел и отказывался размышлять.

«Зато всё, что вчера произошло — результат твоих, и только твоих выборов! Как тебе это нравится?»

Никак не нравится. Навыбирал — хоть кричи, а выхода не предвидится!

«Ну почему же. Выход — это всего лишь ещё один выбор».

В конечном итоге, логические цепочки сводились к одному простому вопросу: смогу ли я жить без Иволги? Не существовать, не функционировать, а именно жить?

Выходило, что смогу. Жить, развиваться в компании друзей, полагаясь только на себя и свою волю. Главное — снова не закрыться, не сдаться миру вокруг. Не забыть ощущения собственной независимости от происходящего.

И все-таки, Ивы не хватало. Без неё мир вокруг потерял открывшийся, было, шарм, стал таким же неприветливым и бледно-серым местом, каким оставался до нашей с ней встречи. Я больше не зависел от мира вокруг, но без Иволги эта независимость теряла смысл.

На этой мысли решено было сделать перерыв. Я пошел в душ, провел там около часа. Потом зашел в комнату. Кровать так никто и не заправил, поэтому я, не одеваясь, забрался под одеяло и прикрыл глаза. Недостаток сна внезапно напомнил о себе нахлынувшей дремотой, погрузившей меня в полузабытье, где в душной темноте и тишине остались только запахи.

Почти неуловимый апельсиновый флёр напоминал о прошедшей ночи, о том, что здесь всего несколько часов назад спала Лена. Аромат почти уже выветрился, как бы говоря: «Моя владелица не останется здесь надолго, если ты так решишь. Мы не навязываемся».

Еще был мой собственный запах — смесь алкоголя, выветрившихся духов, пота. Раньше он бы мне не понравился, но сейчас… Это же мой запах, нет смысла его стесняться, пытаться скрывать от самого себя. В конце концов, я всегда могу сменить постель.

И все-таки самым сильным и стойким из ароматов осталась смесь дешевого вина, лесных трав и сигаретного дыма. Её запах. Казалось, он окружает все вокруг плотным облаком, не выпуская меня из собственных колец, сковывая и спутывая по рукам и ногам.

Но ведь было не так. Мне самому хотелось оставаться с этим манящим, головокружительно сладким запахом, уткнуться носом в острое плечо его обладательницы, прижать несносную, невыносимую, необходимую к себе за выпирающие лопатки. Удивительно, но именно ароматы расставили всё в голове по местам. Я даже усмехнулся: вспомнился «Парфюмер» с его неоднозначной историей. Что ж, в какой-то степени, она имела смысл.

Иволгу нужно было вернуть, чем скорее, тем лучше. Говорят, только потеряв, учишься ценить. Не знаю, правда ли это, но мне кажется, что расставание окончательно определяет место человека в твоём сердце. И сейчас, лежа в болезненной, похмельной дрёме, я ощутил, как много пространства внутри заняла маленькая, шумная, непоседливая красноволосая пигалица.

* * *

Определившись со своими чувствами, я, наконец, позволил себе выдохнуть спокойно — и уснул, сразу и неожиданно. Спал примерно часа два — телу требовалось восстановить силы после вчерашнего, но инстинкт с привычкой взяли верх, и уже к одиннадцати утра я выскочил из дома в обжигающий холод начинающегося марта, лихорадочно соображая: где же искать Ивушку? Конечно, звонок ей ничего не дал — девушка отключила телефон.

«До того, как мы встретились, она жила у Кира!»

Уже подбегая к автобусной остановке, вспомнил о Лене. Набрал номер замерзающими пальцами, приложил к уху холодное стекло старой нокии.

— Алло?

— Лен, это я.

— Решился?

— Угу. Еду искать.

Она помолчала совсем недолго, секунды три.

— Удачи, дорогой. Найдитесь, пожалуйста!

— Я… Спасибо, Лен.

— И тебе.

Подошел автобус, я положил трубку и протиснулся внутрь, полный благодарности и вины к девушке, с которой проснулся сегодня.

* * *

Удивительно, но дорогу до общежития Кира я запомнил с первого раза. Наверное, за счет ярких эмоций. В общем, добраться до нового знакомого получилось не без труда (дорожки от снега там никто не чистил), но получилось.

Перед комнатой Кирилла я замешкался на некоторое время. В голове роились панические мысли: «А что, если никого нет дома? Или он под кайфом? А если Ивы тут нет?». Отмахнувшись от собственных страхов, я без стука распахнул дверь.

Кир сидел на полу, как вчера — спиной к стене, вытянув ноги, уставившись в потолок. Потом повернулся ко мне. Я не знал, с чего начать, а художник, поэт и торчок вообще не стремился завязать разговор. А кроме нас, в комнате никого не было.

— Слушай, почему у тебя ни одного стула на всю комнату?

— А, — вяло отмахнулся Кир. — Кровообращение плохое. На стульях ноги затекают.

— Понятно… Не видел Иволгу?

— Как же! — ухмыльнулся Кирилл. — Она тут ночевала. Потом свалила куда-то. Шмотки вот оставила.

— Хм.

— А вы чего, поругались?

— Типа того.

— Тогда ты Иву не найдешь, — наркоман выудил из собственного серого балахона сигарету и закурил глубокими, неспешными затяжками. — Если сама не захочет, конечно.

— Всё-таки попробую!

— Дело твоё. Если вернется сюда, передам.

* * *

Слова Кира навели на мысль: Иволга, наверное, сидит сейчас там, где я ни за что не стану её искать. Так что, добравшись до остановки, я поехал в церковь.

В храме подходила к концу утренняя служба. Отец Андрей, облаченный в золоченое одеяние, вел богослужение вместе с другим священником, уже совсем стариком. Я прошёл в дальний угол, цепляясь взглядом за каждое женское лицо. Это было невероятно болезненное ощущение: искать в других людях Иволгу и раз за разом не находить.

Уходить из храма во время проповеди показалось невежливым, так что пришлось отстоять до конца. На выходе из церкви меня догнал Андрей.

— Глеб, подожди.

— Да?

— Ты ищешь Иволгу?

Я кивнул.

— Она была здесь сегодня, — сообщил монах. — Приходила ранним утром на исповедь. Рассказала о вас.

— А, — до меня вдруг дошло, что Андрей знает о красноволосой чуть больше, чем я. По праву священника. — Она не сказала, куда отправится после?

— Нет, — покачал головой монах. — Но, мне кажется, Иволгу не нужно сейчас оставлять одну. Я пробовал уговорить её вернуться к тебе или остаться хотя бы на службу, но… Мы оба знаем, что удерживать Иволгу совершенно бесполезно.

— Иволгу… — медленно произнес я, — А ведь ты знаешь её настоящее имя. Его на исповеди называют.

Андрей усмехнулся.

— Разумеется. Вот только она сразу потребовала с меня слова, что никому не скажу. И я это слово дал.

— Ясно. Спасибо тебе.

— Бог в помощь, — ответил монах. — Обязательно отыщи Иволгу. Я за неё беспокоюсь, и буду молиться.

* * *

Следующим пунктом поисков стал «Наутилус». Кажется, за полгода бар не изменился ни на йоту: все тот же запах, тот же старый русский рок и тот же бармен за стойкой. Даже стулья, наверное, стояли на тех же местах. Будто и не было этих цветастых, оглушительно ярких, звонких и перевернутых с ног на голову месяцев.

Но полгода назад за столиком у окна сидела Ивушка.

Я подошел к стойке. Бармен, заметив, видимо, бледность моего лица, наполнил стопку чем-то горячительным и придвинул ближе. Не рискнув пить все сразу, я сделал небольшой глоток. Напиток обжег горло, прокатился искрящим шариком внутрь, и дышать стало легче и свободнее.

— Иволга не появлялась?

— Ага! — кивнул мужчина, — Пришла, глотнула мартини с вишней и свалила.

— Как давно?

— Примерно час назад.

— Да? — вскинулся я. — А не сказала, куда?

— Я не спрашивал. Допивай уже, вижу, что не задержишься.

— Спасибо! — опустошив стопку, я начал рыться в карманах, в поисках портмоне.

— Забей, — отмахнулся мужчина, — это за счет заведения!

* * *

Никогда раньше не замечал, как много девушек в Новосибирске курят, причем именно «Chapman red».

Когда я вышел из бара, был уже полдень. Немного поразмыслив, решил проехаться по обеим веткам метро, поискать Иволгу там — просто так, чтобы хоть что-то делать. Чтобы не сдаться.

Она мерещилась всюду: то там, то тут мелькали бордовые локоны, откуда-то тянуло травами и вином, но главное — сигаретами, её сигаретами! И каждый раз я срывался с места, будто пес, учуявший в кустах подбитую птицу, чтобы в очередной раз наткнуться на незнакомку, совершенно не похожую на Ивушку. Порой начинало казаться, что красноволосой вообще никогда не существовало, что моя Ива — всего лишь бред, навеянный одиночеством, алкоголем и сдвинувшимся по фазе воображением. Потом отпускало — и я продолжал поиски.

Когда метро было полностью изучено, решил пройтись по парку, где мы когда-то «торговали». Холодный ветер щипал лицо, но это было не важно — я снова ошибся, и Иволги здесь не было. Ноги гудели от усталости, захотелось пообедать в ближайшем кафе, чтобы обдумать следующий пункт поисковой операции.

Сидя у окна и быстро поглощая какие-то блинчики, я совершенно отчетливо понял, что ищу Иву неправильно. Ищу, страстно желая встретиться, но не будучи готовым к этой встрече.

Что я скажу Иволге, когда мы встретимся? Зачем позову её обратно? Наверное, чтобы освободиться. Пару дней назад, в клубе, я не мог взять в толк, что же такое свобода, и какое отношение к ней имею я. Теперь, набегавшись по заледенелому городу, ощутив внутри настоящую пустоту, пришел к пониманию.

Свобода — это Иволга. Она дышит свободой, живет ей, и всё пытается охватить это понятие, определить и ограничить, чтобы не зацепить других людей, но остаться независимой.

Свобода не может существовать без границ, она просто перестает иметь смысл. Свобода в вакууме так же безлика и беспорядочна, как добро в отсутствие зла, как свет в отсутствие тени, как море в отсутствие берега. Любой свободе необходимы границы, чтобы она не переросла в наглость и преступность. Противовес свободе — ответственность. Я — границы свободы Иволги, я — её ответственность. Не зря она тогда, в клубе, просила себя остановить. Жаль, что тогда я не был готов принять на себя эту роль.

«Роль её няньки? Или тюремщика?»

Роль её второй половины. Недостающей части картины. Ведь я, оставшись без Ивушки, потеряю стремление к жизни, собственное вдохновение и творческую силу. Потому что границы с пустотой внутри убивают так быстро!

«Мы созданы друг для друга, — так скажу. — И я больше никогда тебя не потеряю!»

Тарелка на столике опустела, остатки кофе в чашке остыли. Я поднялся, расплатился и шагнул обратно в холод.

* * *

Я обошел все крупные торговые центры, заглянул в клуб, где мы ещё недавно провели вечер, в клуб, где выступали, кажется, тысячу лет назад «Би-2», измерил шагами всю набережную. Иволги не было нигде. Желание встретить её становилось надрывнее с каждой минутой — чем ниже опускалось солнце, тем чаще в толпе мне мерещились багровые волосы. Дошло до помешательства: всёрьез казалось, что стоит мне повернуть за угол, Ивушка обнаружится там, совершенно случайно. И я поворачивал, смотрел во все глаза, готовый к радостной встрече, идиот. Но за углом была лишь следующая, улица, на которой я не находил Иву.

А ведь казалось, что должно быть, как в фильме: герой осознал, что не может без героини, и милосердная судьба выдаёт ему второй шанс. Вот только, наверное, я не дотянул до героя, до настоящего, главного мужского персонажа в этой картине. И режиссер решил попробовать снять с другим.

Было около восьми вечера, когда я сел в метро и поехал домой. Внутри уже даже не было боли от потери и неудачи: просто пустая усталость. Если бы мог, я бы продолжил искать. Но сил не осталось. Поезд убаюкивающе стучал по рельсам, и заходящее солнце, висевшее над Обью, проникало сквозь стекла щекотными лучиками. Откинувшись на спинку кресла, я смиренно прикрыл глаза. Ладно. Ладно! Я проиграл битву, не войну. Завтра снова на поиски. И так — пока не найду.

«Станция «Площадь Маркса». Конечная».

Народ пополз к выходу. Я вывалился из вагона, повернул влево, медленно поднялся по ступеням и потащился мимо ряда подземных ларьков с китайскими побрякушками и полулегальной техникой. Впереди маячила будка полиции, и когда я к ней приблизился, до слуха донеслись звуки знакомой мелодии:

— В шумной толпе переполненной улицы,

Сбившись плечами как твердь в твердь,

Так, что даже отрывались пуговицы,

Смотрят друг в друга Жизнь и Смерть.

В горле моментально пересохло, и задрожали руки. Запинаясь и сбивая пальцы ног о ступени, я бросился наверх, не веря, что слышу голос, этот голос, её голос!

— Смерть сказала: Жизнь, я тебя люблю.

Я смотрю на тебя и, волнуясь, немного робею.

Хочешь, я ради тебя всех их убью?

Я бы сделала что-то ещё, но я не умею…

Это и правда была Иволга — живая, из плоти и крови. Все такая же — худая, в куртке, накинутой на нелепый огромный свитер, с тонкими ножками, по-турецки сложенными на специально подложенном под них пледе, и гитарой в руках. Сидела, играя перебором одну малоизвестную песню, уставившись в пол, и пела. Судя по всему, пела не так уж давно — в чехле рядом сверкала всего пара десятков монеток. Я остановился перед девушкой, восстанавливая дыхание. Ивушка заметила и замерла, умолкнув. Потом подняла голову.

У неё был спокойный, настороженный взгляд. Спокойствие было явно напускное — я заметил, как резко Ива побледнела. Не стал её мучить — присел рядом и, мягко отобрав гитару, уложил в чехол. Потом застегнул его и закинул к себе на плечо. Иволга зацепилась за ладонь и встала. За спиной у неё обнаружился рюкзачок, в который отправился плед. Потом мы пошли домой, не говоря друг другу ни слова.

Сквер, по которому надо было пройти, сейчас казался особенно уютным и теплым. Снег, грязный, покрытый свежей коркой наста, напоминал о приближающейся весне, закат окрашивал дома в теплые оттенки. Настроение, скакнувшее ещё на ступенях метро, теперь не спеша ползло вверх, к отметке полного счастья. Подойдя к двери подъезда, я разблокировал домофон и пропустил красноволосую вперед.

* * *

Дома, пока Иволга разувалась, поставил чай. Прошли на кухню, я наполнил чашки ароматным напитком. Мы все еще не произнесли ни слова. Сели друг на против друга, взяли чашки в руки. Я посмотрел Иволге в глаза и улыбнулся.

— Пей.

Она потащила чай к губам, но пальцы так сильно задрожали, что пришлось поставить чашку на стол. Прошла секунда, одна ломанная секунда, после которой Ива сорвалась с места и убежала в комнату. Я вздохнул, сделал глоток, чтобы промочить горло, и пошел следом.

Иволга забилась в угол, обхватила голые колени руками и зарыдала. Я протянул руку, провел по растрепавшемуся каре.

— Ив, ну чего ты…

Она подняла глаза, и, прежде чем я успел попросить прощения за вчерашнее, заговорила, сбивчиво и быстро, срываясь на приступы плача:

— Прости! Прости меня, прости! Я виновата, я все затеяла, я больше не могу! Глеб, Глебка, я не могу так, я… — девушка вдруг крепко ухватилась за мои запястья. — Не прогоняй, слышишь? Ты… Ты кричи на меня, ты ударь! — она вдруг задрожала сильной, нервной дрожью, аж зубы клацнули. — За…Запри, если хочешь! Я буду слушаться, я… Я всё буду! Только не надо гнать, я больше не могу быть одна!

И больше Ива ничего не смогла говорить, лишь рыдала и дрожала. Я поначалу просто пытался гладить её успокаивающе, но, поняв, что это не работает, взял на руки и перенес на кровать. Маленькая продолжала рыдать, тогда я просто лег рядом и прижал её к груди, спрятал от мира и самого себя. Так мы и лежали — по-моему, около часа. Солнце уже практически село, когда Иволга, наконец, успокоилась и задышала глубоко. Я медленно, очень медленно и спокойно провел рукой по волосам и мокрой футболке.

— Я поеду с тобой.

Она подняла на меня взгляд заплаканных глаз.

— Что?

— Говорю: поеду с тобой на север, пакость моя невыносимая.

— Вчера гонишь, сегодня обещаешь невозможное. Кукушка в порядке?

— В порядке, — я прибрал пару торчащих черных волосков на макушке. — Просто… У нас с тобой был длинный день. Может быть, самый длинный. Но я правда не могу отпустить тебя одну. Ты знаешь, свобода…

— Не говори! — перебила девушка. — Я для себя сегодня это понятие полностью определила. И нечего тут его ломать снова рассуждениями всякими! Едешь — значит, едем, — и она еще сильнее прижалась лицом к груди.

— Забавно. Я тоже только сегодня с ним разобрался, понятием этим. Ты меня прости, пожалуйста.

— Не извиняйся. Со мной… сложно. И будет сложно. Ты точно к этому готов? Или опять через день передумаешь?

— Не передумаю, Ив. Без тебя намного тяжелее, чем с тобой. И… Я больше не повторю ошибок. Ты — моя, я тебя никому не отдам, не допущу того, что тогда случилось в клубе.

— Не будешь меня пускать в такие места?

— Мы будем там вместе. Я сделаю все, чтобы тебе не было одиноко.

— А я не буду выпендриваться, — пообещала Ива. — Ну, то есть, буду, но не сильно и только дома. И ещё — для меня это первый раз. В смысле, такие серьезные… обязательства перед парнем.

— Отношения.

Она вздрогнула, но кивнула.

— Да. Типа того. Я не умею быть девушкой, женой или, не дай бог, матерью. Ты это понимаешь?

— А ты же понимаешь, что этому не учатся? К тому же, до этого ты отлично справлялась с ролью моей подруги-любовницы.

— Это другое же!

— Почти одно и то же. Освоишься. Мы не на экзамене, не в школе. Я не буду тебя наказывать.

— Ладно. Тогда, получается, мы теперь вдвоем?

— Да. Мы вдвоем.

— Здорово. Раздень меня.

— А?

Мне в грудь тяжело вздохнули.

— Я устала и наплакалась. Сил нет, спать хочу. Раздень меня, мой этот… Как там!

Иволга действительно засыпала — не смогла даже договорить, как вырубилась. Я осторожно раздел девушку, расправил постель и залез под одеяло, позволив себе, наконец, расслабиться. Казалось, сейчас придет куча счастливых мыслей, но, едва сомкнулись веки, наступила немая темнота.

* * *

Проснулся я в гордом одиночестве. Постель ещё хранила на себе тело и запах Иволги, но самой девушки в ней уже не было. С кухни доносился запах чего-то жареного. Ива готовит?!

На кухне я появился через пару минут — успел только натянуть штаны и умыться. Да, действительно — красноволосая стояла у плиты, помешивая деревянной лопаткой жарящуюся картошку.

— Доброе утро, — я сел за стол. — После завтрака пойду в церковь.

— Зачем? — не поняла мелкая.

— Приобщусь к вере. Ты готовишь — чем не апокалиптическое знамение?

— Придурок! — хихикнула Иволга. — Я тут, вообще-то, заботу изображаю, чтоб ты раньше времени не сбежал!

— Хитрый план, понимаю. Налью пока чаю.

Вот теперь мысли пришли, одна цветастее другой. Наполнять чашки пришлось аккуратно — руки почему-то сильно дрожали. Наконец, и еда, и напитки оказались на столе.

— Предупреждаю: я впервые за несколько лет что-то сама приготовила! — призналась Ива, напряженно глядя, как я отправляю в рот первую картофелину.

— Вкуснятина! — тепло улыбнулся я.

Ивушка довольно заулыбалась. Я взял ещё кусочек. Картошка была пересолена.

Глава 16. Невнимательная

Несколько дней мы прожили в эндорфинной изоляции: я ходил на работу, Иволга шастала по своим делам, но на самом деле для мира нас не существовало. Придя домой, я получал мягкий долгий поцелуй, и вечер сразу расцветал сверкающими искрами. Ива постепенно свыкалась с ролью моей девушки, ведь, по сути, для нас почти ничего не поменялось. Она почти перестала курить, да и пить тоже — пиво у нас водилось, но редко и по чуть-чуть, сигареты и вовсе отправились на дно рюкзака. Ива явно обрела покой, и главной проблемой для нее сейчас стал новый статус наших отношений. Так что, впервые за последние месяцы, я вздохнул спокойно. Март постепенно переполз за середину, а мы все не могли прийти в себя после всего произошедшего.

— Как ты объяснишь родителям свой переезд?

Иволга сидела за столом у окна, а я стоял у плиты. Вопрос повис в воздухе, разлетелся сверкающими снежинками и покинул квартиру через форточку.

— Я ещё об этом не думал. У нас всего десять тысяч пока отложено. Чтобы придумать повод и причину, надо сначала иметь возможность.

— Угу, — кивнула девушка. — Мы возьмём с собой много вещей?

— А ты хочешь?

Ивушка помотала головой, бордовые локоны взметнулись в воздух.

— Суетиться с ними… Да и вообще, на поезде много не утащишь, согласись?

— Точно, — я осторожно попробовал кипящий суп. — Думаю, мы с тобой проведем в Новосибирске ещё одно лето. Как раз подкопим деньжат…

— Мы их пытаемся откладывать уже несколько месяцев, — усмехнулась Ива.

— У нас был сложный период, — я решил не заострять внимание на том, что копилку раз за разом опустошала красноволосая.

— Хорошо сказал. Сложный период.

Выключив плиту, я выглянул в окно. Весна в этом году наступила рано: снег, грязный и рыхлый, постепенно проседал под натиском солнечных лучей. Захотелось на улицу, на воздух, скакать из лужи в лужу, радостно впитывая подступающее тепло.

— Пойдём, прогуляемся?

Иволга склонила голову на бок и улыбнулась, сморщив носик.

— Зовешь на свидание?

— Типа того. Прогуляемся, поедим где-нибудь. Я, конечно, приготовил тут, но…

— Но иногда надо себя баловать, — согласилась мелкая, сползая с диванчика. — Согласна!

* * *

Через полчаса мы уже гуляли вовсю. Я шагал по скользкой, мокрой дорожке, подставляя бледное лицо солнцу, а Ива носилась вокруг, как маленький красно-черный истребитель. Мозг пьянел от радости, и хотелось обнять весь мир, подарить что-нибудь ценное каждому встречному прохожему, ведь рядом и так носилось самое дорогое сокровище!

— Ты такой довольный! — Иволга врезалась в меня и прижалась к груди лицом. — Это весна так на хвойные действует?

— Не, это мне с птицей в ветвях хорошо.

Девушка довольно хихикнула и пошла рядом, обняв за руку.

— Тебе, по-моему, тоже неплохо?

— Не знаю, — пожала плечами Ива. — Мне теперь не страшно. Это — главное!

На душе сразу стало тяжело. Иволга за всё это время ни разу не сказала, что рада новому витку наших отношений. Красноволосая будто бы приняла новые правила игры, без возмущений, но и без особого энтузиазма. И это в то время, как я собирался ехать с ней к чёрту на кулички!

Видимо, вся гамма чувств отразилась на лице, потому что Ива вдруг отпустила мой локоть и перестала подпрыгивать при ходьбе.

— Глеб, я… Ты же понимаешь, что я не могу так быстро?

— Но ведь между нами ничего не изменилось!

— Не говори глупостей, — вздохнула девушка. — Сам же знаешь, как много «но» уже существует, и сколько ещё ждёт впереди. Мы теперь… ответственны. Друг за друга, за нашу связь. Это меня всё ещё напрягает. Потерпи, пожалуйста.

— Конечно, Ив, — я поймал её ладонь. — Мы справимся. Нас же теперь двое.

Ива беспомощно улыбнулась. И в этот момент у меня зазвонил телефон.

— Да?

— Привет, Глебушка.

— Мила?

— Ага-а, — протянули на том конце. — Я это… Ну…

— Ты пьяна, что ли?

— Не, просто плакала.

— Че там? — встревожилась Иволга. Я отмахнулся и сосредоточился на разговоре.

— Я могу помочь?

— Можешь, — согласилась Мила. — Приезжай, посидим. Один. Не надо её.

— Хорошо. Скоро буду.

— Ага, — и она положила трубку.

Я посмотрел на Ивушку.

— Мила звонила.

— Я поняла, — деревянным голосом отозвалась красноволосая.

— Просит приехать. Но только меня.

— Я тоже поеду!

— Мила сказала…

— Она много чего говорит, и не всегда то, что думает, — мелкая схватила меня за руку и потащила к остановке. — Давай, шевели корнями!

— Погоди! — я потащился следом, стараясь не отстать. — С каких пор ты влезаешь в чужие трагедии? Я думал, что свобода…

— Думай почаще, — посоветовала мелкая, — это полезно! Не могу я вот так Милку оставить!

Удалось, наконец, её догнать и шагать рядом. Я улыбнулся и провел рукой по слегка растрепавшимся волосам девушки.

— Знаешь, ещё месяц назад…

— Знаю, — огрызнулась та. — Не напоминай!

* * *

Мне показалось, что во дворе у Милы мы не были лет двадцать. На самом деле, тут почти ничего не успело измениться, разве что лампу фонаря, разбитую Иволгой, заменили на новую, да снег по бокам протоптанных дорожек стал тяжелым и рыхлым, а местами — дырчатым и блестящим. Солнце игриво лезло лучами в глаза, и мы продвигались почти наощупь, постоянно щурясь от невыносимого света.

Иволга хотела позвонить в домофон, но я мягко оттеснил её от микрофона.

— Погоди, неугодная.

Красноволосая только мрачно усмехнулась в ответ.

— Да-а? — протянули на другом конце провода. Судя по завывающе-визгливым ноткам, это была мама.

— Здравствуйте. Я к Миле.

— А, проходи, проходи!

Мы побежали по лестнице — стук шагов заполнил собой пространство подъезда, заставил бежать быстрее. В итоге, в квартиру Милы мы влетели, раскрасневшись от мороза и нехватки кислорода.

— А она что здесь…

— Мы к Миле, — перебила красноволосая, проскальзывая мимо женщины к закрытой двери.

— Да кто тебе разрешал?! — взвилась мать.

— Никто, — я тоже шагнул вперёд, — Вашей дочери уже двадцать пять. Никакого разрешения нам не требуется.

— Мил, открой! — Иволга забарабанила маленькими кулачками в слегка побитое временем дерево. — Ты чё там заперлась-то?

Из комнаты ей ответила тишина. У меня по спине пробежал холодок.

— Как долго она там сидит?

— Да с утра… — видимо, мать тоже что-то заподозрила, потому что смягчила тон.

— И вы даже не поинтересовались, что происходит?

— Ой, да что с Милкой сделается!

Я выдохнул и оттеснил Иву к стенке.

— Ломаю.

На удивление, вышло с первого раза — дверь оказалась не деревянная, а полая внутри, так что я просто проломил её плечом и выпал в комнату. Иволга протиснулась следом.

Сначала меня поразило обилие синего в интерьере: синие шторы, синий шкафчик у окна, синий диван с синим покрывалом — будто вся комната Милы погружалась на дно океана, или замерзала в леднике.

А потом я увидел хозяйку комнаты, распластавшуюся на диване. Огромные, широко раскрытые глаза девушки бессмысленно уставились в потолок, в уголках рта собралась пена. Покрывало вокруг усеивали пустые пачки от таблеток.

— Господи! — Ива попятилась, наткнулась спиной на тумбочку и замерла, поднеся к губам дрожащие руки.

А я мысленно поблагодарил Руса, любившего зачитывать мне интересные, по его мнению, статьи из медицинских журналов. В том числе, про первую помощь самоубийцам. Я схватил руку Милы, прощупывая пульс. Он нашелся, так что следующим движением я рывком притянул девушку к себе и отвесил ей три сильных пощёчины.

— Давай, просыпайся!

Мила моргнула и попыталась сфокусировать на мне взгляд. Получалось у неё плохо.

— Ты… Кто?

— Таджикский Джокер! Вставай, надо в ванную. Дура, ну зачем ты это сделала!?

— Я… Так устала.

Не говоря ни слова, я подхватил подругу под левое плечо, и попытался отвести к выходу в коридор. Оказалось, это не так уж легко — Мила уже не могла переставлять ноги самостоятельно, а тащить её в одиночку совершенно не получалось.

— Ива!

— А? — мелкая вздрогнула, приходя в себя.

— Помогай, ей надо желудок промыть!

Иволга подхватила Милку под второе плечо, и мы с горем пополам потащились в ванную. Мать Милы уже вызывала «скорую».

— Давай её сюда!

Я включил холодную воду и сунул под неё голову подруги. Мила глубоко и громко вдохнула, снова придя в сознание.

— Пей! — и я повернул её так, чтобы вода попадала на губы.

Милка сделала несколько глотков и попыталась податься назад, но я только крепче сжал её волосы.

— Ещё пей! Пей, пока обратно не полезет!

Она стала пить, потом её стошнило. В рвоте я различил остатки таблеток, и заставил Милу еще раз глотать воду. Не знаю, сколько это продолжалось — просто в какой-то момент в ванную ворвался врач, и я разжал пальцы, отдав подругу ему. Плохо помню, что было дальше — нас вывели в коридор, потом Иволга потащила меня за собой в подъезд. Здесь она закурила быстрыми затяжками, опершись на стенку. Я встал напротив, глядя, как дрожат руки. В нос бил привычный сигаретный дым.

«Пассивное курение гораздо более вредно, потому что курильщики вдыхают дым через фильтр, а те, кто рядом — сразу в лёгкие».

От этой мысли меня пробило на истерический смех. Я хохотал и хохотал, до боли в животе, пока весь воздух и, наверное, никотин покинул лёгкие. Потом смеяться уже не мог, разогнулся и посмотрел на Ивушку. Она глядела перед собой, держа в руке почти закончившуюся сигарету. Рот её искривился в гримасе, подбородок дрожал, по щекам текли слёзы.

Я шагнул вперёд и прижал маленькую к груди. Сигарета полетела на пол, а Иволга разрыдалась, медленно оседая на пол. Чтобы она не упала, я подхватил обнял девушку за талию, и держал, пока не успокоилась. В это время из квартиры вышли санитары с носилками, и пронесли мимо нашу подругу. Следом вышел врач, за ним — мать Милы.

Мы поднялись обратно на лестничную клетку. Доктор, немолодой уже мужчина, устало потер виски.

— Вы успели вовремя, и всё сделали правильно. Только поэтому девочка осталась жива.

— Слава богу, — выдохнула Ива.

— Это ты виновата! — вдруг зашипела мать. — Довела мою Милочку! Довольна, да?!

Я уже приготовился к скандалу, но мелкая лишь сильнее потупилась и отступила на шаг.

— Простите.

Не знаю, почему это так меня задело. За годы жизни и общения с разными людьми успеваешь привыкнуть: иногда лучше перетерпеть и помолчать, чем вступать в спор с идиотом. Эмпатия от этого притупляется, и начинаешь смотреть на всех вокруг если не свысока, то с ноткой цинизма. Становится чуть больше наплевать. Вот и сейчас Ива, казалось бы, поступила правильно: отступила и не стала ничего доказывать, но у меня внутри будто за секунду вскипел океан кислоты.

«Это же Иволга! С ней так не должно быть!»

Я шагнул вперед, загораживая собой девушку.

— Имейте совесть!

— Да ты! — глаза матери вспыхнули. — Ты с ней!

— Я с ней. И я спас вашу дочь. Если бы не мы, вы бы до вечера не узнали, что с Милой что-то случилось!

— Да как ты смеешь!

— Легко! Единственная, кто виноват в случившемся — это вы!

Я круто развернулся и, подхватив с собой Ивушку, быстро пошел вниз по ступеням. За спиной разразились запоздалые крокодильи слёзы.

* * *

Иволга вдавила сигарету в пепельницу и потянулась за следующей. Я схватил пачку и зашвырнул её в мусорное ведро. Девушка не отреагировала, продолжая пялиться в окно. Там, за переделами нашей квартиры, медленно догорал вечер. На кухонном столе покоился давно остывший стакан чая. Ива сидела на табурете, обхватив руками правое колено, и, по-моему, старалась совершенно не шевелиться. Она выкурила подряд три сигареты, и я не позволил взять четвертую.

— Я не знала, — хрипло произнесла красноволосая. — Я правда не знала, что это может случиться.

— И я.

— Я не хотела, чтобы Мила это с собой сделала.

— Знаю, Ив.

— Но она сделала, — Иволга повернулась ко мне и посмотрела в глаза. — Я не знала. Я не хотела. Но Мила сделала. Из-за меня.

— Не из-за…

— Нет, — спокойно перебила девушка. — То, что ты скажешь, ничего не меняет. Это моя вина. Я целовала Милу, не думая, что вскоре оставлю одну. Не подозревая, что могу стать слишком важной.

— Все могут ошибаться.

— Моя ошибка едва не стоила жизни человеку.

Я уставился на скатерть, придавленный тяжестью слов Иволги. Перед глазами простирались ломаные линии, собирающиеся в абстрактные узоры. В голову пришла странная мысль: жизнь похожа на движение моего взгляда по этим линиям. Еще с утра все ползло вверх, по симпатичной зеленой дорожке, но вот, примерно в середине, мы перескочили на фиолетовую прямую, уверенно пробивающую одно дно за другим.

Ивушка накрыла мою руку своей.

— Посмотри, пожалуйста.

Я поднял голову. Ива плакала, но в её темно-шоколадных глазах отражалось тонущее солнце.

— Мы к ней поедем. Завтра, с утра. В последний раз.

— Уверена? Нас могут и не пропустить.

— Пустят. Если нет — найду способ встретиться. Нельзя так оставлять, Глеб. Это безответственно.

* * *

По-моему, все больницы одинаковые. Врачи, разумеется, с этим не согласятся, но для пациентов и посетителей зачастую нет никакой разницы, в какое из стерильно бледных помещений приходится идти.

Мы стояли у стойки регистратуры, дожидаясь, пока женщина по ту сторону стекла отыщет в базе Милу.

— Да, у нас есть такая пациентка. А вы…

— Друзья, — пояснила Иволга.

Женщина кивнула.

— Документы, пожалуйста. Занесу вас в журнал посещений.

Ива передала через окошко два паспорта. Меня снова посетила мысль о том, что неплохо бы узнать настоящее имя своей девушки. Тем временем, документы уже вернули и позволили пройти.

Пока мы поднимались по лестнице, я все-таки решился.

— Ив.

— А?

— Как тебя зовут?

— Меня не зовут, — хихикнула мелкая, проскальзывая в коридор третьего этажа.

Вот тебе и доверие в паре.

Потоптавшись у двери, я последовал за девушкой.

В палате, кроме Милы, не было никого. Она лежала, головой упершись в подушку, прислоненную к стене, и держала в руках телефон. Нездоровая бледность всё ещё не сошла, но, по крайней мере, девушка дышала спокойно и глубоко. Увидев нас, Мила отложила смартфон и виновато улыбнулась.

— Привет, ребят.

Иволга сделала несколько шагов вперёд.

— Привет, дура.

Подруга потупилась. Правый глаз снова спрятался под челку.

— Я виновата.

— Ещё как!

Ива, наконец, добралась до кровати, и тут же плюхнулась на неё, заключив Милу в объятия.

— Идиотка чёртова, лихо одноглазое, дура, дура, дура, дура!

Подруга молчала, принимая эту истерику, и гладила красноволосую по спине. Потом аккуратно стёрла слёзы с её щёк.

— Не знаю, как так получилось. До последнего не хотела, это был срыв. Позвонила Глебу, и стало так плохо…

Иволга села и поправила волосы.

— Ну, и как? — в голос к ней вернулись привычные острые нотки. — Помоги таблеточки?

Мила потупилась было, но мелкая ловко перехватила её подбородок и заставила смотреть прямо. Несколько секунд стояла такая тишина, что я услышал, как над головами гудят лампы дневного света. В них, вроде, накачивают инертный газ вперемешку с парами ртути. Именно поэтому такие лампы опасно разбивать.

— Больше так не делай, — сказала Ива.

Мила моргнула.

— Иногда бывает плохо, — продолжила красноволосая. — На самом деле, плохо почти всегда, наш мир так устроен. Мы барахтаемся в собственной жизни, зачастую не понимая, куда плывем. Плавать более-менее научились, а вот уроки ориентирования прогуляли. А вода все время разная — то горная речка, то тихое озеро. Рано или поздно вынесет и в океан. Это глупо и несправедливо, знаю. Прости, что зацепила тебя, проплывая мимо — я просто пыталась хоть за что-то держаться.

— Тебе не за что извиняться.

— Пусть так, — тряхнула головой Иволга. — Я просто… Я хочу сказать! — она помассировала виски. — Даже если ты не знаешь, куда плывешь, нужно продолжать барахтаться. Утонуть всегда успеешь, ни к чему расслабляться раньше времени! Я притопила тебя, потянув за собой, и нужно было вынырнуть, а не погружаться глубже!

— У меня не осталось сил…

— Бред! — авторитетно заявила мелкая, пощупав руку подруги. — Спорим, ты проплывёшь дальше, чем я? И вообще, если нет сил — ложусь на спину и отдыхай. Не шевелись, лишь иногда побалтывай ножками, чтобы не унесло на дно.

— Но если уже под водой, что делать? — всхлипнула Мила.

— Не дергаться, работать конечностями, экономить кислород, — неожиданно произнёс я.

Девушки синхронно обернулись. Ива прищёлкнула пальцами.

— Во! Даром, что дерево, а тоже соображает!

Мила внимательно посмотрела сначала на меня, потом на Иволгу.

— Вы какие-то… Не такие. Вроде, не изменились, но все-таки другие.

— Мы превратились в люминесцентную лампу, — усмехнулся я. — В запаянной колбе перемешали инертный газ и пары ртути. Получилось что-то новое.

— Лампочка, — улыбнулась Мила. — Пусть так. Светите.

* * *

Мы пробыли у Милы еще полчаса. Девочки попрощались хорошо, спокойно и без истерик. Никто никому ничего не обещал. Не было «мы больше не увидимся» и прочих глупостей, которые обычно просятся на язык в такие моменты. Лишь у двери Иволга остановилась на несколько секунд.

— Пока, — бросила она через плечо.

— Пока, — отозвалась Мила.

Я кивнул ей и улыбнулся. Теперь всё было правильно.

* * *

Забравшись на заднее сидение автобуса, Иволга прислонилась виском к окну. Я встал рядом, держась за поручень. Чтобы говорить, приходилось наклоняться, сгибаясь в три погибели.

— Тебе лучше?

Маленькая кивнула.

— Ты не виновата.

Снова кивнула.

— Скажи хоть что-нибудь. Тебя обычно не переслушать, я начинаю волноваться.

Ива наградила меня усталым взглядом.

— Таблетки есть не собираюсь, если ты об этом беспокоишься.

Дальше разговор не пошёл. Выбравшись на остановке, мы побрели домой. Сибирский день не спеша разгорался над городом, пощипывая щеки и нос морозным дыханием. Конечно, весна уже началась, но по утрам зима еще напоминала о себе — ненавязчиво, но ощутимо.

Иволга заговорила, только когда мы уже подошли к подъезду.

— Ей надо о ком-нибудь заботиться.

— Что?

— Миле, — пояснила красноволосая, открывая дверь ключом от домофона. — Есть люди, которые не могут проявить силу воли или, там, настойчивость… Ну, короче, не умеют жить для себя, потому что не чувствую себя целыми. Им нужны другие люди, более беззащитные, чтобы заботиться. Тогда эти люди становятся сильными, ради других. Как Мила. Ну, или как ты.

Я догнал её на лестничной площадке.

— И что, ты считаешь нас слабаками?

— Нет, — Иволга завозилась с ключами. — Просто вы — инертный газ. Без ртути искрить не получится! — и, распахнув дверь домой, поймала мои губы своими, затягивая нас в квартиру.

Глава 17. Нелепая

— Сколько?!

Я посмотрел на Иволгу. Её глаза, и без того огромные, сейчас занимали практически половину лица. Губы у мелкой так и остались приоткрытыми после вопроса.

Положив телефон в карман дрожащей рукой, я сполз по стене, тупо глядя перед собой.

— Сотня. Они готовы заплатить сто тысяч за мой сценарий.

Ива пискнула и, обхватив себя руками, плюхнулась в кресло.

— Охренеть можно. Ты чего, первое место там взял?

— На конкурсе? — тупо переспросил я. — Нет. Но сценарий понравился одному режиссёру, он считает, что по нему можно снять фильм.

В следующую секунду меня захлестнуло багровое визжащее торнадо. Ива прям-таки искрила счастьем, обнимая и зацеловывая куда попало. Так мы провели некоторое время — в объятиях друг друга, обалдевшие от счастья. Потом стали думать.

— Получается, у нас теперь много денег? — голос Иволги дрогнул.

Я кивнул, пробежавшись пальцами по её спинке.

— Сможем уехать, как только мне заплатят.

Ива слезла с коленей и уселась на кровать.

— Я все-таки задержалась бы, хотя бы до осени.

— А ты не думаешь, что на севере будет легче обосноваться как раз летом?

Мелкая повела плечами.

— В любом случае, тут ещё остались дела.

— Это какие же?

Пригладив чуть взъерошенные волосы, Иволга глубоко вздохнула и потянулась за сигаретами. Я отодвинул её подальше, красноволосая недовольно цыкнула и плюхнулась обратно, закинув ногу на ногу.

— Поговорить с Русом. Решить вопрос с Киром. Попрощаться.

— Так, — я поднялся на ноги. — Ну, про Руса я ещё понял, прощание — это вообще обязательно. А Кир-то при чём?

Ива отвернулась к окну.

— Для тебя — ни при чём. Но когда я только сюда приехала, мы с ним жили вместе. Кир очень мне помог тогда, хотя бы крышей над головой.

Я сел рядом и обнял её за плечи.

— Хорошо. И что же мы можем сделать?

— Уговорить… Заставить его! Нужно отправить Кира на лечение.

— Ммм… И как ты себе это представляешь? Напоминаю: я едва с ним знаком, да и ты…

— Знаю! — перебила Иволга. — Всё равно, что-нибудь придумаем!

Я со вздохом повернулся к окну. На улице вовсю зеленели деревья. Май пришёл так быстро, сменив собой промозглый хмурый апрель. Солнце пробиралось в квартиру, щекоча нос игривыми лучиками.

— Ладно, — наконец, согласился я. — Попытаемся. А с Русом когда помиришься?

— Не знаю, — Ива прижалась щекой к моему плечу. — Я думала, он к нам будет заходить.

— После того, как ты по нему потопталась?

— Но… Вы ведь друзья.

— Увы, — развел я руками. — Рус игнорирует моё существование. Так ему проще, наверное. Настраивается на обучение вдали от дома и друзей.

— Давай позовем его?

— Давай. Зови.

Мелкая аж подпрыгнула на месте.

— А чё это я должна звать, а?

— Потому что Рус на тебя обиделся, а не на меня.

Ива фыркнула и демонстративно удалилась на кухню. Я вздохнул и лег на спину, изучая потолок комнаты. За стенкой открылся холодильник.

— У нас молоко кончилось! — сообщила мелкая. — Сгоняй в магаз, а?

Конечно, кончилось. Кое-кто вчера решил сделать молочные коктейли… Пришлось подниматься и копаться в вещах, отыскивая джинсы.

— Ещё кепчук купи!

— Кетчуп!

— Ну да, кекчупт!

— Иногда тебя хочется придушить, знаешь?

— Ну… — игриво хихикнула мелкая. — Я даже и не против! Можешь сегодня попробовать!

* * *

Молока в магазине через дорогу не нашлось. Ну, то есть, оно там было, но не очень-то качественное, а в выборе продуктов я придерживаюсь простой идеи: лучше сэкономить на лекарствах в будущем, чем на еде — сегодня. Поэтому пришлось шагать в гипермаркет, расположенный довольно далеко от нас, в промзоне. Промзоной я про себя называл участок района, заполненный невысокими офисными зданиями и множеством гаражей. Там обычно ошивалась всякая шпана, но если к ней не лезть, прохожих не трогали: совсем рядом располагался пункт дорожной инспекции, да и вообще, трасса тоже пролегла неподалёку.

Но мне не повезло. Закупившись в супермаркете, я решил срезать путь через гаражи. Кто же знал, что там в это время обретался один не очень хороший знакомый!

— А ну, стоять!

Я вздрогнул и обернулся. От одного из гаражей отделились три фигуры, не спеша приближаясь ко мне. Одна из них была вполне узнаваема.

— Ленкин х..! — Светлицкий нехорошо ухмыльнулся. — Вот и свиделись, петушок. Где твоя подстилка крашеная, а?

Я попятился, оценивая ситуацию. В тупик меня не зажали, мы стояли практически на перекрёстке, но бежать было бесполезно: гопников трое, а я недостаточно выносливый, чтобы от них оторваться.

«Выход у тебя один: завязать драку, а потом свалить!»

— Чё, язык в ж… засунул? — Светлицкий приблизился почти на расстояние удара. Его шавки отставали шага на два.

— Да вот стою тут, и думаю, — я сам удивился, насколько по-иволгиному прозвучал мой голос, — ты б еще пятерых привёл, для уверенности! Раз на раз со мной слабо выйти, а, Пашенька?

Светлицкий набычился и притормозил дружков. Бинго. Теперь главное — не бояться. Не бояться. Не бо…

— Да ты совсем ох… — в лицо мне прилетел удар тяжёлого кулака.

На ногах я устоял.

«Ничего. Это ничего!»

От следующего взмаха я уклонился, и Светлицкий пролетел мимо, проскользнув по мокрой от недавнего дождя грязи. Я пнул его под колено, и гопник рухнул на спину. Бить лежачего нехорошо, но я уже замахнулся, когда в живот врезалась рука одного из дружков Светлицкого.

«Честная драка кончилась».

От удара я выдохнул весь воздух и, потеряв равновесие, упал, успев закрыть голову руками.

Дальше били ногами, молча и сосредоточенно. Насчитал семь ударов, и это — пока Светлицкий поднимался из лужи.

— Допрыгался, сука!

Я прикрыл глаза.

«Убежать не получится. Какая жалость».

Он с силой опустил ногу в тяжелом ботинке мне на бедро. От боли зазвенело в ушах, и я не выдержал — закричал.

— Заткнись, падаль!

Нога снова пошла вверх, и вдруг замерла на полпути.

— Кто там орёт?! — послышалось из темноты перекрёстка.

«Спасибо.»

— Помогите! — заорал я во всё горло.

За это достался ещё один пинок — прямо в лицо. Челюсть уехала вправо, во рту отчетливо обозначился кисло-соленый вкус крови. Если ударят еще, будет плохо.

— Валим, — коротко скомандовал Светлицкий.

Троица уродов рванула с места, обрызгав меня напоследок холодной дождевой водой. Я вслушивался в удаляющийся грохот башмаков, отплевываясь красными слюнями, стараясь восстановить дыхание и обрывки мыслей. Судя по всему, мой спаситель, спугнувший гопников, решил не вмешиваться в разборки. На счастье, Светлицкий с шавками оказались достаточно трусоватыми.

«Надо позвонить Иве. Или Русу. Очень плохо».

Пароль на новеньком смартфоне (купил-таки с зарплаты) удалось набрать не сразу — пальцы дрожали от боли. Первой в списке контактов шла Иволга, так что её я и набрал.

— Ты там чего, решил укорениться? — раздалось из трубки.

— Ив, помоги. Я лежу в гаражах.

— Что?!

Я попытался повторить, но мир вдруг сузился до отдалённой точки, а потом и вовсе погас.

* * *

— Да что ж ты такой тяжёлый!

— Нам его только до машины тащить.

— Всё равно!

Свет медленно возвращался ко мне, дополняя собой звуки. Небо раскачивалось над головой, и с каждым движением влево-вправо бедро отзывалось острой болью.

— Не качайте меня.

— Не качай его, — повторил Рус.

— Ладно, ладно! — отозвалась Иволга.

Качка прекратилась. Я снова отключился.

* * *

— Кладём на пол!

— А че не на кровать?

— Того. Не спорь.

Под спиной очутился ворс ковра. Я снова пришёл в себя, но шевелиться пока не мог и не хотел.

— Его надо раздеть. Выйдешь?

— Ты такое солнышко! Ну, чего я там не видела?

— Я думал, многого!

— Ты неправильно думал. Приподними-ка его, стяну джинсы.

Я повернулся на голоса и открыл глаза.

— Сам справлюсь, — открывать рот до конца я не мог, челюсть после удара по ней так и не вернулась на место.

— Надо же! — покачала головой мелкая. — Обычно ты не против, когда я предлагаю!

— Заткнись, — невольно улыбнулся я, расстегивая ремень.

— Кто тебя так? — поинтересовался Рус.

— Светлицкий, — я попытался согнуть левую ногу, но бедро тут же взорвалось болью.

— У тебя там вывих, — сообщил Руслан. — И челюсть тоже выбили. Если напрыгался, можем помочь.

— Ну так помоги!

Рус не спеша и очень аккуратно снял с меня джинсы и быстро осмотрел ногу.

— Схожу за обезболом. Он в машине, в аптечке остался. Полежи пока.

— Ну да, — хмыкнула Ива, — а то Кедр как раз танцевать собрался!

* * *

Рус вернулся быстрее, чем хотелось. Отчего-то грядущая операция над ногой не вызывала никакого доверия.

— Для начала — челюсть, — Руслан склонился надо мной, положив руки на лицо. А потом резко сделал какое-то движение.

— М-м! — взвыл я, когда кость встала на место.

— Волшебно, — Рус достал вату со спиртом и перевернул меня на бок. — Ив, держи ему руки, чтоб не дергался случайно.

— Больно будет? — поинтересовалась мелкая.

— Нет, — покачал головой Руслан. — Это всего лишь укол.

Действительно, укол был, и довольно чувствительный. Я вздрогнул, и вдруг поймал на себе взгляд Ивы: напуганный и беспокойный.

— Так, подождём пару минут, — Рус присел на краешек кровати. — Надо, чтобы обезбол подействовал. Пока расскажи, как ты умудрился вляпаться?

— Вышел за молоком…

К концу короткого, в общем-то, рассказа, я почувствовал, что бедро совсем не болит, и вообще — совершенно онемело.

— Понятно, — Рус пересел на меня, зажав вывихнутую ногу между коленей. — Позже обсудим, что с этим делать. Сейчас советую закрыть глаза. Ну, или смотреть вверх, там Иволга.

Я поднял взгляд, и действительно наткнулся на красноволосую, нависшую над моей головой. Волосы оттеняли лицо, делая её кожу более смуглой, чем обычно, очерчивая каждую морщинку прищуренных глаз, впадинки крыльев носа, контуры губ. Я смотрел на Иволгу неотрывно, пока Руслан вращал и оттягивал мне ногу, возвращая её на положенное место.

— Всё, — Рус стёр пот со лба и слез на пол.

Осмелившись, наконец, посмотреть на собственную ногу, я не обнаружил в ней ничего неестественного. Обезболивающее всё ещё работало, так что шевелить я мог только пальцами, но бедро явно встало на место.

— С…Спасибо.

— Будь здоров, — улыбнулся Руслан. — А теперь снимай футболку. Надо осмотреть тебя до конца.

И ещё минут десять меня щупали и доставали вопросами типа «Больно? А здесь? А вот так больно?».

— Ладно, — наконец, заключил Рус, — Кости целы. В ближайшие недели ты будешь весь как один большой синяк, но это ничего. Основной ущерб мы уже поправили, если, конечно, не обнаружится каких-нибудь внутренних кровотечений…

— Ну спасибо, Склифосовский! — не выдержала Иволга. — Успокоил так успокоил.

— Для успокоения есть настойка валерианы. А я помогаю другу и исполняю врачебный долг.

— Прекрасен, как и всегда, — вздохнула мелкая. — Ты позволишь переложить друга на кровать?

Меня опять подхватили и ловко перенесли в постель.

— Тебе лучше поспать, — посоветовал Руслан. — Онемение скоро пройдет, но придет боль. И лучше переждать её во сне.

Я, наконец, смог спокойно его разглядеть. Показалось, что за то время, пока мы не виделись, Рус похудел и побледнел. Под глазами четко обозначились темные круги.

— Тебе бы тоже не помешали пара дней сна, да?

Друг криво ухмыльнулся.

— Ага. В гробу отдохну. Собираю документы, подтягиваю немецкий, закрываю сессию досрочно.

— Едешь, всё-таки?

— Еду.

— Молодец.

Рус вышел из комнаты, утащив с собой не особо и сопротивлявшуюся Иволгу. Я повернулся у стенке, на менее побитый бок, и прикрыл глаза.

* * *

Не то, чтобы спалось хорошо: боль, действительно пришедшая на смену немоте, не давала задремать как следует. Поэтому провалялся я так лишь около часа, потом решил пойти к друзьям, заодно проверить подвижность ноги. Наступать на неё было больно, так что я медленно, держась за стенку, выбрался в коридор к кухне, наступая почти все время только на здоровую конечность.

— Ну, поднесёт павшему воину кто-нибудь чарку с брагой?

Ива и Рус, сидевшие рядом на диванчике, обернулись.

— Ты чё вскочил?!

Красноволосая сорвалась с места, поднырнула под плечо, помогла дойти и усадила на свое место.

— Доберусь до бабуина — выбью колени к черту! Как он тебя отделал…

— Не советую его искать, — покачал я головой. — Думаешь, мы благородно сошлись на дуэли? Я бы, может, Светлицкого и отделал, да только их трое было.

Ива цокнула языком и, плюхнувшись на стул, достала из холодильника банку пива. Только теперь я заметил, что они с Русом тут выпивали.

— Смотрю, мои страдания не пошли прахом? Вы помирились?

— Как раз над этим работаем, — усмехнулся Руслан. — Ты своим появлением перебил Иву.

— Ну простите, — банка, пшикнув под пальцем, открылась. — Продолжай, родная.

— А на чем я остановилась?

— Я спросил: «Считаешь ли ты меня трусом».

— Ну да, точно. Не считаю, дорогой. — мелкая закинула ногу на ногу и отхлебнула пива. — Раньше я злилась на твою одержимость, она казалась такой ограничивающей.

— А сейчас?

— Сейчас я стара и мудра, как сказочный филин! И знаю некоторые вещи. Например, что страх подавляет свободу. Банально, наверное, но раньше я считала наоборот: свободный человек ничего не должен бояться.

— Хорошо, а при чем тут я? — спросил Руслан.

— А ты побеждаешь страхи. Не только свои, но и чужие. Понимаешь? — Ива подалась вперед, солнце пробежалось по её щеке рыжими лучиками. — И, если ты в Германии сможешь избавить человечество от одного из неизлечимых страхов, от генетической болезни, разве это не достойно уважения? Разве я имела право тебя обвинять?

Некоторое время мы, потрясенные, молчали. Потом Рус откашлялся.

— Я… Благодарен тебе, Ива. Никогда бы не подумал… То есть, я хочу сказать…

— Да забей, — белозубо улыбнулась Иволга. — Главное, что вопрос закрыт. Когда ты едешь?

— В конце июля.

— Чудно! Может, мы даже успеем тебя проводить. Или ты — нас.

— Так, значит, вы тоже едете?

— Да, — кивнул я под взглядом друга. — Не могу отпустить нашу бедовую на север в одиночку.

Руслан поправил очки и стал внимательно нас рассматривать.

— Давно вы вместе?

— С марта.

— Поэтому нас с Милой…

— Не-не-не! — замахала руками Ива. Она умудрилась даже задеть своё пиво, так что банка качнулась, но устояла. — Я сначала вас выгнала, потом Глебке нервы на кулак мотала, пока он не психанул. Ну а после такого, как известно, два выхода: секс и убийство. Мы выбрали первый.

Рус улыбнулся и выпил ещё.

— Вот и молодцы. Тебе нельзя одной, Ив.

— Одной страшно, — пожала плечами она.

* * *

Просидели вместе до позднего вечера. Рус обещал забежать в гости уже завтра, чтобы привезти мне костыли, но мы всё равно не хотели его отпускать. Проведя пару месяцев исключительно вдвоём, Ива и я будто только сейчас осознали, насколько не хватало в квартире ещё кого-нибудь. Стены в присутствии Руслана будто бы становились теплее, а жить становилось легче. Мы обсудили всё, что случилось за время размолвки, потом переключились уже на совсем посторонние темы. В какой-то момент вспомнили про мой сценарий, и друзья тут же пожелали его прочесть. Отпираться было бессмысленно — раз уж за эти буквы согласны столько заплатить, показывать их не стыдно.

Когда Рус отправился домой, закат уже почти догорел, и на Новосибирск опускались сумерки. Мы с Иволгой перебрались на кровать, где провели два прекрасных часа. Потом выключили свет и лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Или, может, только я слушал, а она думала. Сейчас, когда всё уже произошло и случилось, трудно сказать наверняка. В каждом слове и жесте видится знак, маленькая чёрточка, сама по себе не значащая ничего, но вкупе с другими бессмысленными чёрточками складывающаяся в картину прошлого, из которой неизбежно проистекает настоящее. А в настоящем ты, художник и наблюдатель, стоишь, схватившись за голову, и не можешь понять: как можно было не заметить очевидных сигналов? Как мог ты быть настолько слеп?

А всё просто. Тогда у тебя болело вправленное бедро, по телу растекалась приятная истома, рядом, в паре миллиметров, лежала любимая девушка, тёплая и уже сонная. Ты не закрывал глаза — просто их занимали другие, более приятные и мягкие чёрточки полотна.

Мне жаль, Иволга. Мне правда жаль, что я не заметил.

— Спокойной ночи, любимая.

— Спокойной ночи.

Глава 18. Неловкая

Мне понадобилось чуть меньше месяца, чтобы снова начать ходить без костылей. В Новосибирск влетел легкий и ласково-теплый июнь, и гулять теперь стало совсем хорошо. Мы с Иволгой, бывало, проводили на улице целый день, уезжая куда-нибудь в малознакомый район города, теряясь там, забредая в магазинчики и кафешки, иногда забираясь на крыши домов и наблюдая оттуда за жизнью внизу. Это время запомнилось, как самая счастливая часть нашего года.

Деньги за сценарий мне действительно заплатили, и теперь для поездки на север не хватало совсем немного. Я планировал переезд на август.

— Проводим Руса, и отправимся в путь.

Иволга тогда кивнула и обняла мою руку. К роли девушки она уже совсем привыкла.

Работу в кафе я не бросал, но теперь не брал так много смен — денег было достаточно, и хотелось как следует запомнить последние недели в Новосибирске, раз уж до этого я целые годы не мог разглядеть красоту города. К тому же, в кафе оставалась Лена, с которой видеться теперь было неловко, хотя она ни слова не говорила о ночи, проведенной вместе. Иволге об этой ночи я всё ещё не сказал ни слова.

Один день в неделю мы выделяли для уговоров Кира. Пока я передвигался на костылях, к нему ездила только Ива, но теперь мы уже дважды приходили к поэту-наркоману вдвоём. Помогали эти визиты мало — Кир продолжал употреблять, загоняя себя все глубже в яму безысходности. Мы находили его либо уже принявшим дозу, либо ловящим отходняк от прошлой. От «фазы» напрямую зависело настроение наркомана: будучи «чистым», Кир вяло отнекивался и добродушно отшучивался от уговоров, под веществами же переходил к тактике агрессивного пофигизма.

Так что сегодня, забираясь в автобус, я не ожидал чуда. Вокруг, слава понедельнику, было не так уж много народу, так что в духоте салона хотя бы можно было дышать.

— Слушай, — опершись на стенку, я прижал Иву к стене. — Есть идея.

— Ммм? — на спине сомкнулись тонкие руки.

— Если мы придем, и Кир опять будет под кайфом, или просто не захочет говорить — уведи его из общаги. Ненадолго, минут на пятнадцать-двадцать. Договорились?

— Ну-у… — Иволга блеснула хитрыми глазками. — Я-то думала, ты знаешь, как приятно провести время до нашей остановки!

— Цыц, — улыбнулся я, проведя рукой по слегка взъерошенному каре. — Тебе бы постричься.

— Постригусь, — дернула плечами Ива. — Теперь придется за это еще и платить!

— Не думаешь, что рановато с Милой попрощалась?

Иволга потупилась.

— Не напоминай.

— Нет, я серьёзно. Может, нам стоит её позвать на прощальную вечеринку? Ну, когда будем уезжать.

— Посмотрим.

На этом разговор закончился, и осталось только пялиться в окно.

* * *

— О-о, проповедники пожаловали!

Естественно, Кир встретил нас, уже уколовшись как следует. Распахнув дверь на стук, он сделал шаг назад и с придурковатой улыбкой растянулся на полу. Мы с Ивой переглянулись и вошли, перешагнув через наркомана.

— Ну, начинайте! — ухмыльнулся тот. — Расскажите мне, как я разрушаю собственную жизнь!

Я молча уставился в окно, предоставляя Иволге шанс попробовать опять уговорить друга.

— Ну почему ты не понимаешь!

— Потому что не хочу. Это единственное, что приносит удовольствие, позволяет выносить очередной день.

— А как же рисунки? А стихи?

— А никак, — тело поднялось с пола, прилипнув к стене серо-пылевым сгустком. — Стихи мои — дрянь и банальщина, нечего с ними носиться!..

«Через полчаса сам ими будет захлебываться-зачитываться, как устанет ругаться».

— …А мазню хотя бы продать можно. И то — хлеб. Недавно, кста, толкнул «Чёрное солнце» одному хлыщу из Севастополя. Он тут был проездом, но захотел картину. Нормально так отвалил.

— Хватило бы на лечение, да?

— Может, и да. Какая разница? Никуда я не лягу!

Иволга устало помассировала виски и бросила на меня короткий вопросительный взгляд. Я еле заметно кивнул.

— Так, пошли. Подышим свежим воздухом! — мелкая вскочила и, поймав Кира за руку, потащила его к двери.

— А? — не понял тот. — Да нафига! А Глеб чё?

— А он пока в окно посмотрит.

— А-а…

Я понаблюдал за тем, как они удаляются, потом подошёл к мольберту Кирилла. Провел по лакированному дереву рукой. Вещь старая, видавшая виды. Жаль.

Замахнувшись посильнее, пинком впечатал мольберт в стену. Перегородки жалобно треснули, я надавил руками с двух сторон, и устройство переломилось окончательно. Отбросив в сторону теперь уже бесполезный мусор, я разорвал на куски стопку чистых листов и отправил её к бывшему мольберту. Потом потянулся к стоявшим у стены двум картинам. Кир никак не мог их продать — абстракционизм у него получался уж совсем мрачненький. Один холст пробил кулаком, второй просто порвал, поломав раму. Образовавшую кучу хлама полил отыскавшимися в тумбочке красками, покидав сверху кисточки и карандаши.

А потом вытряхнул из тумбы все исписанные стихами листы.

* * *

Перетащить всё это вниз оказалось сложнее, чем я думал — главным образом потому, что надо было умудриться не испачкаться и не угодить в зловонные лужи сомнительного происхождения. С приходом лета общага потеряла свой психоделический шарм, превратившись в то, чем всегда являлась: в притон. Раньше по коридорам блуждать было страшно, теперь — мерзко. Хотелось вернуть сюда зимний холод — он хотя бы замораживал жидкости и маскировал таким образом запахи. Наконец, с перетаскиванием было покончено. Я соорудил из обломков и обрывков невысокий «шалашик», и стал ждать.

Кир с Ивой показались во дворе уже минут через пять. Заметив их, я помахал рукой и поджёг листы. Пламя занялось быстро — судя по всему, краски у нашего друга были качественные.

— Ты чего, шашлык решил?.. — Кир присмотрелся и замер на месте.

Я поднял голову и широко ему улыбнулся.

— Типа того.

Кир рванулся вперед, сунулся было в огонь, но отдернул обожженные пальцы и, издав какой-то невнятный крик, набросился на меня с кулаками. Ива попыталась его удержать, но куда там — в тщедушном наркомане, наконец, проснулось что-то помимо апатичной тоски. Вырвавшись из рук красноволосой, Кир добрался до меня.

— Сволочь!

Я отклонился от первого удара, но не ожидал, что почти сразу за ним последует второй. Бил наркоман, конечно, не так сильно, как Светлицкий и компания, но вполне чувствительно, поэтому разогнаться я ему не позволил. Пропустив Кира за спину, я вывернул ему руку за спину и заставил опуститься на колени.

— Пусти, тварь!

— Да, да, конечно, — я чуть надавил, и наркоман снова закричал, но теперь от боли. — Только ты сначала внимательно посмотришь и послушаешь.

Развернув его лицом к уже хорошенько разгоревшемуся костру, я подтащил Кира поближе.

— Смотри внимательно. Видишь, как полыхает?

Он молчал. По щекам наркомана покатились слёзы.

— Кедр, ты… — Ива неуверенно потянулась к нам.

— Не лезь! — шикнул я, и снова потянул руку Кира на себя. — Ну, видишь?

— Вижу!

— Вот это — твоя зависимость, — и я выпустил его из рук, оттолкнув от огня подальше, — И не важно, насколько ты талантлив или даже гениален. Плевать, как много ты пишешь или рисуешь. В конечном итоге эта дрянь превратит твой путь в пепел.

Кир подполз к огню обратно и, сидя на коленях, молча наблюдал за тем, как догорают его труды.

— Если найдёшь у себя яйца и начнёшь лечиться, куплю тебе новый мольберт и краски. Но учти: мы уезжаем в августе. Так что поторопись, — я взял Иву за руку. — Пойдём.

— Но…

— Нам здесь больше нечего делать.

И мы ушли, оставив Кира наблюдать за догорающим пламенем.

* * *

Мы доехали до речного вокзала, и спустились к набережной, усевшись на ступеньках амфитеатра. Примерно в ста метрах неслась полноводная Обь, отражая голубизну высокого сибирского неба. Я глубоко вздохнул и понюхал рукава рубашки. От них слегка разило дымом.

— Ты поступил жестоко.

Ива порылась по карманам в поисках сигарет и, ничего не найдя, закинула в рот пару подушечек вишнёвого «Эклипса». Сразу захотелось целоваться.

— Ничуть. Он сам занимался этим же изо дня в день.

— Картин было всего две?

Я кивнул.

— Тогда ладно, — опершись на руки, заведенные за спину, Ива подставила лицо солнечным лучам и зажмурилась. — Стихи жаль. Ты как этот… Ну, который книги жёг!

— Гай Монтэг?

— Ага! — согласилась она, не отворачиваясь от яркого света. Я заинтересовался:

— Ты чего делаешь?

— Веснушки кормлю! — сообщила Ива. — А то совсем какие-то бледные и мелкие…

— Да ты радость моя! — расплывшись в улыбке, я прижал маленькую к груди.

— Пусти, поджигатель! — она попыталась освободиться, но не вышло.

— Оторвись на секунду от ультрафиолета и загляни в рюкзак.

Сработало — природное любопытство взяло верх над желанием дуться, и Иволга тут же перебралась ко мне за спину, чтобы нырнуть в сумку.

— Так тут же!.. — ахнула она через несколько секунд

— Ага. Все его стихи. Не поднялась рука на литературу. Но Киру об этом знать необязательно.

— Хитрюга! — засмеялась Ива, обнимая меня со спины и целуя в щеку. Потом снова отстранилась и притихла: — Лишь бы Кир ничего с собой не сделал.

— Не, — ловко перехватив её за талию, я уложил маленькую к себе на колени. — Кир слишком сильно любит себя, чтобы наложить руки.

— Думаешь?

Ответить я не успел. Зазвонил Ивушкин телефон.

— Алло? Да. Угу. Ну наконец-то! Я передам ему, обязательно. Ждём завтра звонок из клиники. Ага, давай, — и мелкая положила трубку, глядя на меня как-то совсем по-новому. С уважением?..

— Это был Кир. Завтра он идёт в клинику. Ты оказался прав на все сто!

— А почему он не идёт сегодня? — нахмурился я.

— Надо же привести себя в порядок, — пожала плечами Ива. — Собрать вещи, отоспаться. Убрать вещества из комнаты.

— Понимаю, — я прикрыл глаза и прижался щекой к виску Иволги. — Хорошо, что всё получилось.

* * *

Мы провели на набережной весь вечер и начало ночи. Занимались какой-то ерундой: гуляли, прыгали через лужи, ели в попадавшихся на пути кафе, целовались под мостом. Солнце постепенно совсем опустилось за горизонт, окрасив волны реки в желто-оранжевые тона.

— Ты знаешь, что последний луч всегда…

— Зелёный. Я смотрел «Пиратов Карибского моря».

— Но он правда есть! Однажды я весь вечер просидела, пялясь на закат. Ждала такого луча, маленькая ещё была. В общем, в тот раз увидеть не получилось.

— Так откуда уверенность в его существовании?

— Видела, случайно. Не думаю, что он показывается, когда его ждут.

— Ив, это оптическое явление…

— И что? — Иволга уселась на бетонное ограждение, и ветер запутался в её отросшей чёлке. — Хочу и верю, скучный Кедр!

— Значит, он и правда существует? — я примиряюще накрыл Ивушкину ладонь своей.

— Угу, — кивнула маленькая. — Я успела уже забыть о луче, и вот тогда он появился. Мелькнул на несколько секунд, а потом солнце совсем исчезло. Настоящее волшебство!

Я кивнул, поймав себя на мысли, что волшебство — это Иволга в медленно наступающей темноте. Сумерки не отбирали у нас цвета до конца, но оставляли силуэты — и каре, горящее в сгущающемся мраке, завораживало меня. Ива выглядела одновременно хрупкой, прекрасной и незыблемой, как произведение искусства. Ведь, казалось бы, что такое Мадонна? Лишь краски, нанесенные на холст гениальной рукой. Её можно разорвать так же легко, как картины Кира сегодня днём. Но люди не только не делают этого — наоборот, берегут эту хрупкость, эту причудливую вечность застывшего момента, подлинную красоту.

— Ты чего завис?

Я не ответил, лишь обнял её, спрятав лицо в жёлтую маечку на груди.

— Глеб… — голос Ивы дрогнул.

— Просто хорошо. Хорошо, что ты есть.

— Я не могу не есть, — хихикнула вредина. — Я же тогда совсем растаю!

* * *

Мы чуть не опоздали на последний поезд в метро. Впрочем, это было не страшно: пару раз так случалось, что грохочущая гусеница уже уносилась в темноту тоннеля прямо перед носом. И мы шагали домой через длинный, запылённый мост, любуясь ночной рекой.

В вагоне не было никого, так что Иволга забралась на сидения с ногами и стала рыться в рюкзаке. Я сел рядом, прижавшись к ней спиной, и тоже вытянул ноги.

— Я забыла наушники! — сообщили из рюкзака.

— Возьми мои.

— Ага.

Я прикрыл глаза, наслаждаясь моментом приятной усталости, близости любимой девушки и удовлетворения от прожитого дня. Ива завозилась где-то позади, и воткнула нам в уши по «затычке».

— Такой клёвый трек нашла, слушай!

Поезд тронулся, и заиграла музыка.

И нам с тобой некуда бежать,

Мы — два патрона одного ружья.

И нам с тобой некуда бежать,

Мы — капли крови с одного ножа.

И нам с тобой некуда бежать,

Всё, что было до, никому не жаль.

И нам с тобой некуда бежать,

Я цел. Курок не забудь нажать.

Глава 19. Небрежная

— Всё готово?

Я посмотрел на Иволгу и невольно улыбнулся. Непривычно было видеть её с косынкой на голове и тряпкой в руках.

— Почти. Пирог допекается.

— Почему ты готовишь, а я тут веду половые войны?!

— Потому что в прошлый раз посолила суп сахаром.

Мелкая фыркнула и снова склонилась над линолеумом, собирая на тряпку пыль и мусор. Я вернулся в кухню, проверить духовку.

Сегодня мы позвали друзей, чтобы попрощаться.

Июль, яркий, шумный и шальной, пронёсся мимо, оглушив Сибирь невиданной доселе жарой. Окна у нас дома не закрывались, но всё равно стояла духота, и мы старались проводить время где-нибудь у воды. Если пекло держалось достаточно долго, ходили купаться в Оби, но чаще всего гуляли под налетающими то и дело дождями. Недавно я вспомнил первый такой ливень, под который мы угодили вместе. Сентябрьский «простудный дождик», как его называет мама.

Как же давно это было.

Никогда в жизни не чувствовал так много, так отчетливо и ярко, как этим летом. Лавина ощущений, обрушивавшаяся на голову каждый раз, вытягивала к концу дня все силы, и в итоге я просто падал на кровать, выжатый улицей и залюбленный Иволгой. Я не успевал анализировать происходящее, не понимал и не хотел понять, что рано или поздно лето закончится.

Иволга же, напротив, стала тише и спокойнее. В спорах, иногда возникавших между нами по какому-нибудь поводу, она предпочитала победе тишину согласия, меньше говорила и больше слушала, часто спрашивала что-нибудь, связанное с предстоящей поездкой. Тогда казалось, что её просто пугает переезд, необдуманный и спонтанный. Всё-таки мы шагали в неизвестность, взявшись за руки. Куда ни кинь — везде зияли какие-нибудь непродуманности.

— Слушай, а что мы будем делать с этой квартирой?

Вот. Снова вопрос о пугающем «потом». Она даже из комнаты для этого пришла. Встала в дверях, сжимает тряпку побелевшими кулачками.

— Она же не моя, солнышко. Записана на родителей. Так что останется здесь. Вдруг нам захочется вернуться?

Ива молча кивнула и исчезла в коридоре. Я открыл духовку. Пирог как раз подоспел.

* * *

Собраться снова всем вместе было так непривычно, и всё же тепло. Чтобы в комнатке не было душно, мы распахнули окна, и теперь к разговорам примешивался шум ночного города. Я надеялся, что мошкара, частенько появляющаяся летом в Сибири, не доберётся до четвертого этажа.

Мила с Иволгой забрались на диван, и сидели теперь вдвоем, тихо и спокойно переговариваясь о планах на будущее. Мы с Русом заняли стратегическую позицию во главе стола и, вооружившись ноутбуком, подбирали нам с красноволосой место жительства. Уехать планировали примерно через неделю после сегодняшней вечеринки.

Не хватало только Лены — она должна была вот-вот подойти, но задерживалась.

— В Норильск?

Я посмотрел на Иволгу. Та не реагировала, о чем-то болтая с Милой.

— Ну, давай посмотрим. Что там по аренде квартир?..

Посмотреть не успели — раздалась трель домофона. Я пошёл открывать.

— Да?

— Глеб, — выдохнула Лена на той стороне, — спустись, пожалуйста! Нужно помочь.

— Сейчас.

Спускаясь по лестнице я, наверное, впервые задумался, что этого подъезда, нашей квартиры, тепла обжитой кухни будет вскоре очень не хватать.

«Может, стоит повременить? Подумать над другим решением проблемы».

Брось. Ты отпустил поручень, вылетел из автобуса и приземлился в сугроб. Поздно уже думать о подушке безопасности.

Лена пришла не одна. Опираясь на её плечо, на девушке повис Светлицкий. Я открыл было рот, но Лена буквально втащила его в подъезд — и разговор пришлось отложить.

— Помоги дотащить его, пожалуйста. Пашу, кажется, избили. И он нажрался.

Я не успел толком разглядеть Светлицкого, поэтому не определил, что в нём показалось таким необычным и неправильным. Наверное, именно эта интуитивная деталь, которую ещё не заметило сознание, и подтолкнула меня к состраданию.

— Ладно. Давай его сюда.

* * *

Наше появление произвело фурор. Едва заметив Светлицкого, Иволга подскочила с дивана, случайно стукнув Милу ладошкой по лбу, та, в свою очередь, отползла подальше, в угол, прикрывшись подушкой. Руслан повернулся на стуле, поправил очки и внимательно посмотрел на меня.

— Зачем он здесь?

— Надо в себя привести. — я покосился на Лену, но та, кажется, вдаваться в объяснения не спешила.

— Чтобы наш бабуинчик опять фокусы показывал? — мелкая подошла ближе. — По-моему, и в отключке нормально смотрится.

— Что у него с рукой? — вдруг подала голос Мила.

Иволга разглядела первой.

— Ох, мать… Глебка, тащи в ванную, скорее!

Теперь и я заметил, что правая кисть Светлицкого замотана грязной тряпкой. И что на этой кисти явно не хватает пальцев.

В ванной мы, в основном, полоскали искалеченную конечность и подставляли под ледяной душ голову гопника, чтобы привести его в чувство. Как выяснилось из осмотра, Светлицкому отняли мизинец и безымянный, потом прижгли, что осталось и замотали какой-то тряпкой. Меня затошнило, Лена выбежала из комнаты. Мила и Рус спорили где-то в коридоре, так что помогать Светлицкому осталась одна Иволга. Она молча, ловко и быстро перебинтовала рану чистым полотенцем и, держа парня за виски, стала подставлять его голову под кран.

— Ещё и обрили, — процедила красноволосая.

Только тут до меня дошло, что же изначально показалось неправильным в образе Светлицкого: борода, которой он так гордился, была полностью и грубо уничтожена: по щекам и подбородку тут и там алели свежие царапины. По левой щеке тянулся длинный, уродливый и явно очень старый шрам.

— Может, он сам?

— Ага, — фыркнула Ива. — Потом выпил для храбрости, и палец себе оттяпал. Кедр, ты порой — совершенное дерево!

Светлицкий, наконец, пошевелился.

— Ладно. Сейчас спросим.

Мы перенесли гопника в спальню, где все не успокаивались Мила и Руслан.

— Ты же врач! Ему нужно помочь!

— Ничего, не умрёт.

— Ты клятву давал!

— Нет в России никаких клятв, кроме воинской присяги! Я сказал: переживёт этот неандерталец без моего вмешательства.

— Но…

— Помолчите оба, — попросила Лена.

— Чего тебе вообще приспичило его сюда тащить? — поморщился Рус.

— А что было делать? — вдруг ответила Иволга. Она присела перед Светлицким на корточки и похлопала его по щекам. — С подключением, примат!

Светлицкий действительно очнулся. Дернув головой, он подался назад, потом открыл глаза и обвел комнату мутным взглядом.

— Какого…

— Не выражайся, — я шагнул ближе. — Ты сейчас у меня дома. Лена тебя нашла и сюда притащила. Рассказывай, что случилось.

— Пошёл ты!

— Я уже пришёл. Можем отправить на прогулку тебя, и до сих пор этого не сделали только ради Лены. Ещё раз повторяю вопрос: где ты посеял пальцы и бороду?

Светлицкий вздрогнул и поднёс руку к подбородку. Его нижняя губа предательски дрогнула.

— С-суки!

— Суки, суки, — негромко согласилась Ива. — И под глазом тоже шрам оставили. А кто они, не скажешь?

— Под глазом — это в армии ещё. А суки…

Говорил Светлицкий недолго и грубо, постоянно повторяя простейшие матерки. Из рассказа выходило, что полтора два месяца назад он разбил свою машину, и занял кучу денег у серьёзных людей на ремонт. А вернуть, увы, не получилось — дружки, обещавшие помочь, в последний момент соскочили с несущегося в пропасть локомотива, и Светлицкий остался с кредиторами один-на-один.

— Дальше можешь не продолжать, — вздохнула Иволга.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Руслан сел на стул, Мила забралась с ногами на кресло и осторожно поглядывала оттуда на Светлицкого. Я стоял, опершись на стену, Лена — у двери, почти в коридоре.

Ива склонилась над гопником, сцепив за спиной руки в замок. На её лице застыло выражение, которое я видел лишь раз, и не так давно. Точно так же Иволга смотрела на Кира, когда мы застали его во время прихода. Вязкая смесь жалости, отвращения и отчаяния. Светлицкий поднял взгляд и в его бессмысленных глазах отразились красные волосы.

— Сколько ты им должен?

— Двести тысяч. Было больше, но я отдал тачку. И наличку всю. Больше неоткуда взять.

— Тхь!

Маленькая выдохнула и выпрямилась, сделала пару шагов назад.

— И? Что будешь делать?

Светлицкий выругался.

— Что с тобой сделают, если не отдашь?

— Забьют до смерти.

Ива кивнула. Затараторила:

— Ты сейчас возьмешь деньги, пойдешь домой, соберешь шмотки, сядешь на поезд и уедешь, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах мы тебя не видели, а если ты этого не сделаешь, то я обещаю, я клянусь лично настучать на тебя кредиторам! — и, сделав короткий вдох, повысила голос: — Понял?!

— Где я возьму деньги?

— У нас с Глебом.

— Нет! — хором выкрикнули мы с Русом.

— Ты с ума сошла?

— А как же наш переезд?

Иволга повернулась ко мне.

— Пожалуйста.

— Хочешь, чтобы я отдал этому наши деньги? Которые я заработал?

— Да.

— После того, как он дважды меня избил?

— Да.

— Почему?

— Потому что я прошу.

Это был второй звонок. Или двадцатый? Не знаю. Теперь, в преломленном свете прошлого, каждое движение Ивы отдаётся хрустальным звоном. Звук разбивается о стены, осыпается вместе со штукатуркой под ноги, обнажив трещины. Кажется, это я трескаюсь и ломаюсь на части, забывая её взгляд, её голос и запах. А забывать нельзя, ведь если не смогу помнить, не смогу и писать.

Итак, Иволга смотрела прямо и пристально. В который раз я поразился выразительности этих тёмно-карих глаз: сейчас они были такими серьёзными, такими тоскливо-надломленными, будто я снова хочу выгнать их обладательницу на улицу, в темноту и неизвестность летней ночи.

Я подошёл к шкафу. Достал оттуда тугую пачку купюр, перетянутую Ивиной резинкой для волос. Швырнул деньги Светлицкому, надеясь, что попаду в лицо, но удалось лишь задеть по груди.

— Вали отсюда, сейчас же!

Светлицкий покорно поднялся и неровными зигзагами поплелся к выходу. Уже в дверях, до которых он добрался кое-как, гопник обернулся.

— Спасибо.

В полной тишине Иволга вернулась в комнату, сдернула с дивана накидку и понесла её в ванную.

— Стирать поставлю!

И, словно только этих слов все и ждали, друзья вокруг взорвались возмущенными криками.

— Ты совсем двинулась?

— Глеб, ты чё вообще? Почему ты её послушал?!

— Да потому что под каблуком!

Я не отвечал. Ждал, пока вернётся мелкая.

— Ну, чего на дерево бросаетесь? — Ива не заставила себя ждать, лёгкой походкой проскользнув мимо Лены. — Отдали — значит, так надо было. Не считайте чужие деньги.

— Когда его снова изобьют, мне не звони, — хмыкнул Рус. — Вы с Глебом в альтруисты подались?

Иволга вздохнула и плюхнулась на не заправленный диван.

— «Распните и выньте моё доброе сердце. Может быть, вы станете немного добрей…». Правильно ведь поют, гады!

— Чего? — не поняла Мила.

— А если бы на его месте сидела я? — мелкая вздернула носик. — В сущности, теперь он обречён на такое же бегство. Только в случае с бабуинчиком на кону стоит не свобода, а жизнь. Денег у нас было… Чуть больше ста тысяч?

— Ага, — вяло отозвался я. — Примерно так.

— Расплатиться ими он точно не сможет. Что ж… Глебка, мы ещё поживём в Сибе, ты же не против?

— Совсем не против, — я присел рядом и провел рукой по её разбитой коленке. Недавно Ива поскользнулась на лестнице.

— Чудно. Спасибо, что понимаешь.

Я посмотрел на друзей. Они пялились на нас, как на двух редких экзотических зверушек. Было ощущение, что я и Иволга облиты одной краской, и потому выделяемся на фоне происходящего.

— Вы так изменились, — заметила Лена.

— Ты это, больше к нам бывших не води, — отозвалась Ива. — А то так на переезд и не соберём!

Лена потупилась. Неловкое молчание тянулось по комнате, как жвачка, прицепившаяся к сапогу.

— Клёво посидели, — хмыкнула красноволосая. — Может, заново попробуем? Отметим отмену переезда?

— А надо? — пискнула Мила.

— Надо, — я решительно поднялся на ноги. — Рус, помоги принести стол из кухни!

* * *

Остаток вечера я бы назвал ломаной вечеринкой. Все старались вести себя, как обычно, но получилось только напиться. Мы с Русом затеяли какой-то глупый, никому всерьёз не интересный спор, Милка спряталась в экран телефона, Лена с Иволгой каким-то образом оказались на кухне, откуда вернулись довольно быстро и со странно весёлыми физиономиями. Поймите правильно: всё это я припоминаю только сейчас, спустя продолжительное количество времени. Может быть, и не было никаких странных улыбок, любопытных взглядов Лены. И Иволга не отлучалась в ванную, вернувшись оттуда с блестящими красными глазами.

Возможно ли, что та ночь — лишь мой пьяный бред, проявленный с неверной плёнки воспоминаний?..

Точно знаю, что разошлись все уже после полуночи. Мы с Иволгой забрались под одеяло, но прижиматься друг к другу не спешили. Маленькая легла на спину и уставилась в потолок. Я устроился на боку, наблюдая за ней.

— Что не так?

— Ты. Знаешь… Сегодня я узнала две вещи. Во-первых, ты спал с Леной, в марте. Во-вторых, ты готов по первой моей просьбе отдать плоды своего труда гопнику, дважды тебя избившему. Это и есть отношения? Это ты называешь любовью?

— Ив…

— Отвратительно. Мне отвратительно, и самое отвратительное во всей этой отвратительности то, что я тебя понимаю и прощаю. Потому что нет сил не простить, не хочется и не можется больше с тобой ругаться. И мы просто должны выспаться, а потом жить дальше, выстраивая на таком дерьмовом фундаменте что-то нормальное.

Наверное, следовало тогда довести этот разговор до конца. Но я до сих пор не могу представить, как это можно было сделать. «Прости» было бы недостаточно, от объятий Иволгу тошнило, а другие слова и сейчас вмерзают в нёбо, как только я вспоминаю наш разговор.

Выходит, в жизни есть вещи, после которых невозможно просто попросить прощения. Их нельзя объяснить и представить в выгодном свете. Предательство не оправдать ничем, кроме собственных низости и слабости. Оттого оно и связывает по рукам и ногам, делая тебя совершенно беспомощным перед чувством собственной вины.

Измене нет и не будет прощения. Она, может быть, со временем затрётся и потускнеет, но останется с вами навсегда, заледенев во взгляде преданного человека. И ты никуда от этого не денешься, пока измена не перетрёт нить ваших отношений.

И тогда, только тогда ты ощутишь, как холодно бывает в постели по утрам.

* * *

Нас разбудил звонок в дверь. Иволга вскочила первой, но я успел одеться быстрее.

— Кому неймётся в такую рань? — пробурчала мелкая.

— Сейчас выясним!

Я, наконец, добрался до двери и рывком распахнул её.

На пороге стоял приземистый лысеющий мужчина лет сорока. Дорогой, аккуратно выглаженный костюм сидел на нём, как влитой, но одутловатые щёки и выпирающий вперед живот говорили о сидячем образе жизни. Круглое, правильное лицо неуловимо напоминало мне кого-то, но кого — вспомнить было решительно невозможно.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Я… — начал было мужчина, но тут же замер, глядя через плечо.

Я обернулся. Иволга, возникшая в коридоре, медленно пятилась назад, шаря руками в поисках опоры. Казалось, из неё выпили всю кровь — настолько побледнела красноволосая. Губы Ивушки дрогнули, и тут я осознал, кого только что пустил на порог. Те же черты лица, почти одинаковые миндалевидные глаза.

— Папа?..

— Марина, поехали домой.

Глава 20. Недоступная

Этот день я запомнил на всю жизнь. Иволга подарила множество по-настоящему длинных суток, и всё равно именно в эти будто бы впихнули ещё пару часов. Вспоминая каждую минуту тридцатого июля, я не прилагаю никаких усилий: образы и слова сами всплывают на поверхность, оставляя горечь во рту и маленькие стёкла в глазах. Очистив их от эмоционального мусора, бережно укладываю на бумагу.

— К…Как?!

Ива продолжала пятиться, пока не уперлась спиной в холодную стену коридора. Отец красноволосой перешагнул порог, прикрывая за собой дверь.

— Я нанял частного детектива. Мы пообщались с проводниками, работавшими в день твоего побега, и узнали, что ты сошла в Новосибирске. Дальше след терялся, но детектив продолжал мониторить новости, базы полиции, больниц и моргов. Правда, они доходили до нас с запозданием в пару месяцев, так что только в мае я увидел тебя в списках посетителей одной из клиник.

«Мы давали паспорта, — вспомнилось мне. — Когда приходили проведать Милу, мы дали паспорта на проходной!»

— В общем, ещё какое-то время мы отслеживали твой путь до этого дома, — продолжал мужчина. — Ты ведь не думала, что сможешь прятаться всю жизнь?

Иволга, дрожа, поползла по стенке вниз — ноги её больше не держали, предательски сгибаясь в коленях и панически разбегаясь в стороны.

— Я-я-я не пойду!!!

— Пойдёшь, куда денешься.

Он плавной походкой пересёк прихожую, приблизившись к дочери. Про меня, оставшегося у двери, все сразу забыли. Отец навис над Ивой громадным мешком с катастрофой.

— Всё, птичка. Допрыгалась. Ты хоть представляешь, как я волновался?

— Мне насрать! — сквозь зубы прошипела Иволга. — Я с тобой никуда не…

— Марин, ну что ты, как заведённая?

Он протянул руку к плечу Ивы, та сжалась в стенку и сползла на пол совсем, будто оно прикосновение этого человека могло её обжечь или отравить.

Я не выдержал и шагнул вперёд, оттаскивая мужчину от Иволги. Естественно, ему это не понравилось, и, резко развернувшись, отец красноволосой толкнул меня в грудь.

— С вами, молодой человек, разберёмся отдельно. Вы хоть знали, чью дочь удерживали у себя?

Я не нашелся, что ответить, так что мужчина снова повернулся к дочери. Короткой передышки Иволге хватило, чтобы вскочить на ноги и набычиться.

— Отвали, я сказала!

— Марина! — отец стукнул кулаком о стену. — Собирайся. Ты едешь домой!

— Нет! — взвизгнула красноволосая, оседая на пол. — Нет! — пискнула уже тише, глядя на сжатые пальцы. — Нет…

Мне стало тошно. Первым делом пришло осознание сюрреализма и абсурдности происходящего: ещё полчаса назад мы спокойно спали в теплой постели, не зная, как стремительно рушится наш мир. Потом я вдруг увидел себя со стороны: высокий, худощавый молодой человек, отрешённо наблюдающий, как морально уничтожают его любимую. И, наконец, в последнюю очередь разглядел чистым взглядом её отца. Толстый, лысый мужик, на голову ниже меня, ворвавшийся в наш дом, хочет отнять мою Иволгу!

И я ударил его.

Всё произошло как-то внезапно, в единый бесконечно удлинившийся момент. Рванув отца Ивы за плечо, я оттолкнул его почти к выходу, потом догнал и впечатал в челюсть собственный кулак. Мужчина пошатнулся и едва не упал, но все-таки смог устоять на ногах, вцепившись в дверной косяк.

— Вон отсюда! Вон, пока я вас с лестницы не спустил!

Он попятился, держась за покрасневшую щеку ладонью. Посмотрел на дочь.

— У тебя сутки на раздумья. Завтра утром я вызову сюда полицию, поняла?!

В ответ я захлопнул дверь прямо перед его лицом.

Иволга проплакала, наверное, целую вечность, уместившуюся где-то между десятью и одиннадцатью утра. Потом я, наконец, смог увести её на кухню. Теперь маленькая сидела, забравшись с ногами на диванчик, и курила, глядя в пустоту перед собой. Кофе в её чашке остыл, пепельница заполнилась окурками, но Ива всё ещё не произнесла ни слова. Я сел рядом и обнял маленькую за плечи. Некоторое время она не обращала внимания, потом оттолкнула меня и, скривившись, отвернулась.

— Что будем делать?

— Соберу вещи и свалю. Дай мне пару часов.

— Ага, так я тебя и отпустил.

Иволга фыркнула и потушила очередной бычок.

— Тоже хочешь в тюремщики записаться? Или так, кандалами в ногах поваляешься?

— Ив, не надо…

— Я тебя, придурка, защитить пытаюсь! Он — влиятельный адвокат, такие проблемы организует, что век не отмоешься! Тебе это надо?

— Я…

— Вот видишь. Не говори глупостей.

— Он всё равно устроит мне неприятности, если ты убежишь. Просто из мести. Да и вообще, как ты собираешься жить дальше, если не можешь воспользоваться документами?

— Сделаю поддельные!

— Где? В Норильске? В Ноябрьске? В ещё более глухом северном городке, где ты знать никого не знаешь?

Ива судорожно стала рыться в карманах. Там обнаружилась лишь опустевшая пачка: все сигареты она уже скурила.

— Отвали от меня.

— Не могу. Мы же вместе.

Пальцы Иволги стиснули пачку так сильно, словно именно там находился загадочный корень всех проблем, возникших перед нами.

— Вам нужно поговорить, — продолжил я. — Как равные.

— Как ты себе это представляешь?

— Слабо. Но пока что не вижу другого выхода. Ты должна показать отцу, что не боишься его.

— Ещё как боюсь!

— Ничего он не сделает, пока я рядом. Встретимся на нейтральной территории. В «Оливке», например! Позвоню, договорюсь. Ты тоже позвони, ему. Объясни, как добраться до кафе. И назначь время.

— Глеб, я…

— Марина, не спорь.

Она вздрогнула, услышав от меня собственное имя. Спорить сразу перестала, набрала номер. Какой же я был идиот!

* * *

Встречу назначили на восемь вечера. Остаток дня тянулся, как тугая пружина, которую осторожно растягивает старый механизм. Иволга сидела на кухне, обдумывая предстоящий разговор, я делал то же самое в нашей комнате. Хотя, сказать по правде, думалось совсем не о том.

В голову лезли мысли о вчерашнем разговоре, о том, как Ива не дала себя обнять. Это было эгоистично — думать о себе в такой момент, поэтому я честно старался перескочить на мысли об отце красноволосой. К сожалению, думать о нём было особо нечего: он оказался волевым и неприятным человеком, которого я ударил в челюсть. Больше ничего я не знал, даже имени-отчества.

И всё-таки, думать о своих проблемах было эгоистично.

Я уже говорил, что людям свойственно искать в прошлом предзнаменования случившегося, но клянусь — когда мы подошли к «Оливке», между лопаток у меня кольнуло злым холодком. Отец Иволги уже ждал у входа, нервно барабаня пальцами по стеклу двери.

— Как его зовут? — негромко поинтересовался я.

— Виктор, — ответила красноволосая. — Виктор Олегович.

Мы подошли как раз вовремя — кафе закрывалось. На пороге показалась Лена.

— Я оставила вам по бутылке воды и пустому стакану, — девушка глядела исключительно мне в глаза. — Всё остальное, и возможный ущерб — за твой счёт.

— Хорошо, — я подтолкнул Иву к дверям. — Заходите.

Дождавшись, пока и Виктор, и его дочь окажутся внутри, я поймал уже уходящую Лену за руку.

— А?

— Ты сука, Лен. Просто сука.

И, прежде чем она успела что-нибудь ответить, шагнул за дверь. Больше мы с Леной никогда не виделись.

* * *

Я сдвинул три квадратных столика, образовав длинный прямоугольник. За один конец посадил Иволгу, за другую — Виктора. Сам сел посередине, положив руки на отполированное дерево.

— Прежде, чем начать переговоры, я бы хотел извиниться перед вами, Виктор Олегович. То, что произошло утром — отвратительный инцидент, в котором я искренне раскаиваюсь.

— Извинения приняты, — мужчина рефлекторно потер щеку бледной ладонью. — Могу тебя понять: ворвался в квартиру, стал шуметь. Но посуди сам: я нашёл у тебя сбежавшую дочь.

— Кстати, об этом. Хочу прояснить ситуацию: да, мы с Ив… Мариной живём вместе уже почти год. Но познакомились случайно, и в начале я вообще не знал, что у неё есть проблемы с семьёй. Всё это время Марина помогала мне во всём, и мы стали очень близки. Поэтому я здесь: меня, так же, как и вас, в первую очередь волнуют безопасность и будущее любимого человека.

Теперь Виктор смотрел на меня иначе: во взгляде мужчины появилось уважение. Я решил, что самое время установить правила:

— Прошу вас обоих во время нашей беседы не переходить на крик и не пытаться друг друга провоцировать. Виктор Олегович, не угрожайте Марине возвращением домой, этим вы ничего не добьётесь. Иволга, не груби отцу. Чтобы прийти к пониманию, нужно уважать друг друга.

Отец и дочь потупились, не отвечая. Сейчас особенно сильно стало заметно их внешнее сходство, так что я даже улыбнулся.

— Что ж, если возражений и дополнений не будет, начнём переговоры.

— Я никуда не поеду!

— Да куда ты денешься!

— Куда угодно, только не к тебе в клетку!

— В клетку? Да я тебя из притонов вытаскивал!

— Тихо! — я развел руки в стороны. — Так ничего не получится. Давайте поступим иначе: Ива, ты сейчас будешь называть причины, по которым не хочешь и не можешь жить с отцом. Виктор Олегович, а вы слушайте и отвечайте. Устраивает такой вариант?

— Устраивает! — кивнула красноволосая, глядя отцу в глаза. — Причина номер один: твоя мания контроля. Всё должно быть таким, как это видит папа! Задержалась на полчаса — отчитайся, где пропадала. Пошла гулять — сообщи, куда, с кем, до скольки! Это невыносимо, понимаешь? Почти физически тяжело!

— Это безопасно, — ответил Виктор. — Так я всегда смогу прийти на помощь, куда бы ты ни завалилась со своими друзьями.

— Это превращает меня в робота, понимаешь? — всхлипнула Иволга. — Буквально закупоривает эмоции. Живешь на автопилоте, всё по правилам, шаг вправо, шаг влево — расстрел!

— Можно подумать, ты подчинялась хоть одному правилу!

— Это не оправдание. В начале я подчинялась. А потом ты стал меня бить!

Виктор устало вздохнул и помассировал виски.

— Это было один раз.

— А я должна была дожидаться второго?!

— Ты пришла домой пьяной. У тебя в кармане были таблетки. Прими это во внимание.

— Это не оправдание!

— А я не оправдываюсь.

Так продолжалось ещё около получаса. Потом они оба выдохлись. Иволга тяжело дышала, не замечая, как сбившиеся волосы лезут в глаза, Виктор откинулся на спинку стула и достал сигарету. Я сцепил пальцы в замок.

— Ив, а теперь открой рот и скажи настоящую причину происходящего.

— Что? — она вздрогнула.

«Ну почему с тобой всегда какой-нибудь лабиринт?»

— Все претензии, которые ты только что высказала, не приближают вас к пониманию. Вы спорите о том, кто первый начал переходить черту, но не можете признаться, как и чем черта была проведена. Ива, скажи ему, наконец.

Маленькая отвернулась. Уголки рта поползли вниз в судорожной гримасе, но потом Иволга справилась с собой и, глубоко вдохнув, посмотрела на отца.

— Из-за тебя погибла мама. Я никогда этого не забуду и не прощу.

Слово сказано, слово рухнуло, раскрошилось по столу, разбежалось стеклами под ноги. Не наступать — острый пол. Не шевелиться — громкий вдох, кажется, может разорвать воздух в клочья. И останется вакуум, ледяной и голодный, как смерть. Иволга сказала и замолчала, бессильно растянувшись на стуле. Казалось, теперь это лишь тело моей любимой, темная пустая оболочка. А справа сидит такая же, только мужская, потасканная. Ни звука. Ни взгляда. Лишь всепоглощающее, всеподавляющее горе.

— Я не убивал её, — напрасно произнёс Виктор.

И, словно он зажёг фитиль, Иволга взорвалась.

— Конечно же, не убивал! Ты всего-то выпил две рюмки коньяка, какая малость! Выпил, сел за руль, и похоронил маму под тонной металла! Ну что ты, какое убийство? Не справился с управлением, пап! И купленные гаишники это подтвердят! Да, — казалось, она собрала в голос всю скопившуюся ненависть. — Да, ты её не убивал!!!

Виктор потупился, сцепив пальцы рук в трясущийся ком.

— Все эти годы… Все эти годы я больше не брал в рот ни капли…

«А больше и не надо».

— …И берёг тебя, единственное сокровище, которое осталось от Саши. Что ещё я мог делать для искупления вины? Тебе было бы легче, окажись я за решёткой? Я бы пошёл, поверь. Но тогда тебя отправили бы в интернат. Можешь не верить, но, покрывая себя, я спасал тебя.

— Спасатель хренов! — уже гораздо тише огрызнулась Иволга. Я отчетливо ощутил, что после открытого обвинения ей стало легче. Переговоры сдвинулись с мёртвой точки.

— Наверное, я перегибал с желанием всё контролировать. После той аварии я дал себе клятву: больше ничего не упускать из виду. Не позволять судьбе подстраивать несчастья, которые не смогу предотвратить. И всё равно, каждую ночь перед сном думаю: «Ты должен был себя контролировать».

— Себя. Не меня.

Виктор кивнул, уронив лицо в ладони.

— Мариш, я же… Всего лишь не хотел потерять и тебя.

— Я поняла, — неловко кивнула Ива. Её растерянность бегала по моей коже липкими мурашками. — И что же… Что теперь делать?

— Прошу тебя, вернись домой.

— Об этом не может быть и речи. Мы с тобой были порознь два года, я не смогу просто вернуться. Да и не захочу. Там всё будет напоминать.

— Но…

— Я готова поддерживать связь. Поступлю в универ, получу место в общаге. Буду приезжать в гости. Не сразу, но буду. А звонить можешь хоть каждый день, обещаю брать трубку. Устраивает?

— Если ты не сможешь приезжать, позволь мне самому иногда у тебя появляться.

— Идёт.

Иволга потянулась за водой. Её пальцы дрожали так сильно, что пришлось помочь, придерживая стакан.

— Спасибо, Глеб, — сухо поблагодарила маленькая. — А теперь дай мне побыть с отцом наедине. Мы ненадолго.

Я молча кивнул и вышел на улицу. Здесь уже вовсю полыхал летний вечер, заливая стекла домов и проезжающие машины желто-оранжевыми волнами. Я сидел и дышал глубоко, отпуская напряжение сегодняшнего тяжелого дня в целом и прошедшего часа в частности. Не знаю, чего хотелось сильнее: закурить или на море, но мне определённо требовался отпуск от переживаний.

Им понадобилось минут двадцать. Обернувшись на звук закрывшейся двери, я увидел отца и дочь, спускающихся по ступенькам.

— Надеюсь, вы там без меня не били посуду?

Ива улыбнулась — неловко и ломко. Тогда мне показалось, что это из-за Виктора. Он одарил меня странным взглядом, скомкано попрощался и, в последний раз взглянув на дочку, направился к машине. Я запер кафе и, спрятав ключ в условленном месте, вернулся к Иволге.

— Ну, что?

— Я найду себе ВУЗ. Поступлю. Пока поживу у тебя, потом — в общаге.

— Ну и хорошо. Хорошо, что мы справились.

— Да, — и красноволосая пошла вперёд, давая понять, что обсуждение закончено.

Решив, что ей надо переварить все случившееся, я молча двинулся следом.

* * *

Дома Ива сразу рухнула на диван, закинув руки за голову. Заметив, что я стою в дверях комнаты, впервые за день улыбнулась по-настоящему и похлопала по свободному месту рядом с собой.

— Давай закажем пиццу? И купим мороженное. И колу!

— Будем праздновать перемирие?

— Ага!

— Без алкоголя?

— Точно!

— Вдвоём?

— Именно!

— Здорово.

Я лёг рядом, и некоторое время мы провели, окружённые мягкой домашней тишиной, к которой так привыкли за прошедшие месяцы. Потом захотелось сказать.

— Ив, насчёт вчера…

— Ты правда хочешь обсудить это сейчас? Недостаточно на сегодня, что ли?

— Ладно, — я смутился и взял телефон в руки. — Найдём нам пиццу.

Остаток вечера Иволга была словно бы сосредоточенна на мне, на нас. Я чувствовал, что ей хорошо, что всё в порядке и правильно. Обманчивое ощущение, но кто бы на моём месте ему не поддался?

Улеглись мы глубоко за полночь, вдоволь насытившись друг другом и теплом вечера. Иволга устроилась у меня под рукой и замерла, дыша ровно и глубоко. Я уснул не сразу, переставляя и укладывая в уме все события длинного и тяжёлого дня. И всё же, сон пришёл, окружив тёплой густой темнотой, из которой я выбрался только к полудню.

Иволги рядом не было.

Её вообще не было в квартире. Я ощутил это сразу, всем телом, не успев даже выскочить из-под одеяла. Комната невероятно опустела, хотя, на первый взгляд, в ней ничего не изменилось. Просто на стуле не висит чёрный рюкзак, под столом не валяются цветные носки, закинутые туда вчера вечером. На вешалке нет куртки. Кухня стерильно чиста и пуста, в ванной отсутствует множество баночек-скляночек, и нет её полотенца.

Никогда бы не подумал, что такие мелочи могут привести в ужас.

Какое-то время я просто метался по квартире, пытаясь то ли проснуться, то ли отыскать её в каком-нибудь углу — всё казалось, что не везде посмотрел, что Ива вот-вот выглянет из-за дивана и наградит одним из своих острых, хитрых, невыразимо-невыносимых взглядов.

Реальность была сурова и бескомпромиссна. Иволга ушла.

«Почему ушла? Может, просто смоталась куда-нибудь с утра пораньше?»

Ага. И собрала с собой шампунь, помаду и носки.

«Ладно. Может, её выкрал отец?»

Придумай причину правдоподобнее.

«Не могла же она просто уйти?»

Не могла. Она оставила тебе записку.

Я остановился и посмотрел на кухонный стол. Да, так и есть — на скатерти покоился сложенные вдвое листы бумаги. Как можно было не заметить раньше?

«А я заметил. Просто не захотел понимать».

Присев за стол, я раскрыл первый листок, наткнувшись на плотную вязь мелких букв. Впервые увидев почерк Иволги, сразу осознал, что эти строчки — единственное, что у меня от неё осталось. Письмо лежало на столе, неидеальное и угловатое, как его хозяйка: с зачеркнутыми словами, расплывшейся кое-где от слез пастой, замятым уголком. Вспомнить, как складывать слова в предложения, получилось не сразу, но, преодолев шок, я всё-таки стал читать:

"Ну, привет.

Ты сейчас спишь в паре метров от меня, а я давлюсь слезами-соплями и не знаю, как сказать, что должна уйти.

Давай сразу: дело не в тебе и Лене. Ну, не только в этом, если совсем честно. Дело во мне и свободе. Как всегда.

Знаешь, я впервые увидела тебя, когда ехала на вокзал, чтобы шагнуть под поезд. В метро этого делать не хотелось, вспомнила истории о призраках подземки, которые не могут найти дорогу к небу, и остаются навечно в темных тоннелях. Не хотелось к ним присоединиться.

Ты стоял в этом своём придурковатом пиджачке, с затычками в ушах, и, казалось, тоже не сегодня — так завтра повесишься. И я подумала… Не знаю, не могу выразить. Это был простой толчок: «Помоги ему». Ну, я и помогла, как сумела.

Не знаю, зачем тебе эта информация. Наверное, я хочу сказать, что ты с самого начала был очень важен. И я ухожу сейчас не потому, что ты стал не нужен. Просто пришло время стать свободными до конца.

Я всю жизнь бежала от неприятностей. В детстве была очень слабой, зато шустрой, так что, если кто-то хотел обидеть, сначала надо было догнать. Когда умерла мама, тоже попыталась сбежать — сначала в книги, потом в алкоголь, секс и адреналиновые переделки. Ну, а дальше ты знаешь. Я бежала всё дальше и дальше, и думала, что так свобода и выглядит — в отрыве от ответственности, от горя в прошлом. От пустоты, наступающей на пятки. Но всё это мы носим внутри, и как бы быстро я ни бежала, жизнь раз за разом оказывалась быстрее. Неудивительно: какой спринтер будет соревноваться, надев на ноги кандалы? Только я, дура непробиваемая. Короче, задолбалась бегать. Возвращаюсь на исходную.

Что же такое свобода, ради которой я сегодня еду с отцом домой? Свобода, которую я всё старалась определить и измерить, — понятие абстрактное, как любовь или совесть. Свобода неизмерима и неосязаема, потому что рождается внутри человека, остро освещая всю его жизнь серебристым светом.

Свобода — это способность противостоять всему миру до тех пор, пока мир не пойдёт с тобой на компромисс.

Это определение пришло ко мне в тот день, когда мы поссорились. Ещё я осознала, что страх — главное оружие в борьбе со свободой. Вспомни, какой ты нашёл меня в метро: готовой на всё, согласной на любые условия. В тот момент я поставила на себе крест. Признала, что свобода недостижима и непостижима такой, как я.

Но ты не стал ставить ультиматумов, и согласился бежать вместе. Первое время в это совершенно не верилось, а потом я поняла — ты ведь тоже изменился. Наш поиск свободы сделал тебя лучше, смелее, независимее от обстоятельств. Но, чем дольше я об этом думала, тем больше казалось, что теперь ты зависишь от меня. Окончательно в этом убедил случай со Светлицким. Ты ни слова против не сказал, просто отдал все наши деньги человеку, которого ненавидел. Потому что я попросила. И тогда стало ясно: в нас ты видишь свою свободу. Ты проецируешь собственные смелость, гордость и честность только на нас, на наши отношения. И потому, если с нами что-то случиться, если со мной что-то случится, ты вновь лишишься опоры.

Ты так и не понял: свобода не в обстоятельствах или людях. Свобода — это свойство человека, которое он несёт и культивирует в себе. Свободой нельзя наградить или поделиться, ей можно лишь заразить. И теперь, чтобы стать свободным до конца, тебе придётся переболеть.

Потом я узнала о тебе и Лене. Если это была не попытка освободиться от наших отношений, то что тогда? Я не знала, как тебе об этом сказать, да и не успела: пожаловал папа.

Скажу коротко: мы остались одни в кафе, и я сразу сказала, что утром лечу домой. Так что, когда ты уснул, я уже знала, во сколько рейс. Не скажу, куда летит самолёт, чтобы ты не бросился следом.

Глебушка, я никогда тебе этого не говорила (не умею говорить о важном, совершенно не могу — язык липнет к нёбу и на ум приходят только матерки и глупые шутки), но я люблю тебя. И поэтому не могу допустить твою от меня зависимость. Я ухожу, чтобы ты стал свободным.

Это будет больно и тяжело, знаю. Но, со временем, ты оценишь мой прощальный подарок, научишься им пользоваться. И тогда, может быть, станешь счастливым человеком. А я… Я тоже постараюсь. Может, когда-нибудь посмотрю фильм, снятый по твоему сценарию, а ты узнаешь о созвездии Иволги.

И мы вспомним.

Обнимаю. Целую. Прошаюсь.

Твоя Иволга.

P. S.: Напиши о нас красивую книгу".

* * *

Спустя пять лет поисков, потерь, бессонных ночей и новых открытий, спустя курс психотерапии и поездку на Каннский фестиваль, спустя все эти дни, часы, минуты и неуловимые их секундочки, я говорю тебе:

Иволга, я свободен.

Эпилог

— …Иволга, я свободен.

Писатель аккуратно закрыл свежий, ещё пахнущий типографской краской томик, и поднял взгляд на толпу, замершую вокруг. Здесь было так много молодых, почти детских лиц, и лиц его ровесников. Глеб прекрасно знал, что привело их сюда: популярный сценарист приехал в Новосибирск, на встречу с фанатами, чтобы прочитать им дебютный роман.

Здесь, в зале, собралось так много разных людей, и ни одной птицы.

— Что ж, спасибо, что послушали, друзья. Перейдём к автограф-сессии.

* * *

Когда он вышел из здания, на город уже опустился вечер, долгий и прекрасный, как пять лет назад. Глеб прошёл через подземный переход и выбрался на поверхность прямо в центре площади Маркса. Присев на скамейку под памятником Покрышкина, он невольно улыбнулся: высокомерия у каменного исполина за всё это время не убавилось. Откинувшись на спинку скамьи, Глеб прикрыл усталые глаза.

«Я так надеялся, что ты будешь там. Наверное, такое наказание за малодушие вполне приемлемо — вечно различать твой силуэт в толпе. Видеть его в темноте подъезда. Курить твои сигареты, чтобы чувствовать запах, тот запах…

Когда расстаёшься в криках и боли, с изменами и руганью, всё просто. Поболит, позудит дырой в груди — и перестанет. А вот пустоту от тихого прощания, которого так и не случилось, не заполнить ничем. Свобода… Все мои фильмы, все усилия лишь чтобы доказать Иволге, что она может вернуться. Неужели нельзя было догадаться: свободный человек не станет никому ничего доказывать! Пора принять простой и очевидный факт: Ивы в моей жизни больше не случится.»

— Засудить бы тебя за публикацию личной переписки!

Мужчина вздрогнул и открыл глаза. Она стояла прямо перед ним, держа в руках подставку с двумя стаканами кофе. Такая же, как пять лет назад… Ну, почти. Разве что вытянулась на пару сантиметров, сменила юбку на джинсы и отрастила волосы. Теперь бордовые локоны спускались Иволге почти до пояса, полыхая в закатных лучах взбесившимися языками пламени.

— Взяла латте. Всё ещё пьёшь?

— Пью, — писатель протянул руку, коснулся рукава олимпийки, потом взял кофе. — Пахнет замечательно.

— Ага! — подставка полетела в мусорку, а Ива плюхнулась рядом и с удовольствием глотнула эспрессо. — Привет.

— Привет.

Помолчали. Мимо проносились машины и автобусы, летний ветерок путался в волосах, разбрасывая пряди.

— Ты вернулась. Зачем?

— Ну, — Ива сделала ещё глоток, — я поняла, что ты освобождаться от меня ты не собираешься. Следила за каждым фильмом, замечала в героинях себя. Новости читала — все эти твои выходки. А потом услышала о книге. Скажи, специально все главы подписал оскорблениями?

— Почти все.

Стакан кофе приятно грел руки. Глеб, не отрываясь, смотрел на красноволосую.

— Ты же… Не убежишь?

— Не убегу. Не теперь.

— Столько лет прошло. Как ты сейчас? Где?

— В магистратуре, на астронома учусь. В Санкт-Петербурге.

— Всё-таки прорвалась к звёздам.

— Не просто прорвалась. Они у меня под кожей. И кое-где даже просачиваются наружу.

Иволга одним легким движением скинула с плеч белую олимпийку. По её рукам, от плеч к запястьям, тянулись «рукава» — татуировки в виде звездного неба, галактик и планет.

— Красотища какая, — улыбнулся Глеб, проведя пальцем по нежной коже. — И как, на конференции с таким пускают?

— Куда они денутся, — ухмыльнулась красноволосая. — Лучшая на курсе, без меня на этих сборищах и послушать будет некого!

— Моя гордость! А папа как?

— Мы… Примирились. В конце-концов, характером я вся в него, поэтому постепенно начинаю понимать. Главное и неизменное — папа меня любит.

— Я тоже.

— И я тебя.

— Да?

— Да.

Ива неловко взболтнула ногами. Некоторое время молчание разливалось вокруг лавочки, смешиваясь с паром от кофе.

— А как Мила? Не знаешь?

— Все-таки стала дизайнером. Набирает популярность. Покрасилась, как ты, только в синий.

— Моя девочка. А Рус? Кир?

— Рус в Германии, опять. Уехал туда на симпозиум. Говорит, продвигается в решении проблемы с синдромом. А Кир… Неужели не слышала?

— Что? — Иволга выпрямилась и сжала кулаки. — Не говори, что он…

— Известный художник-аниматор. Рисует сейчас второй сезон своего мультсериала.

— Оба-алде-еть!

— Хочешь, пойдём ко мне и посмотрим вместе? Адрес ты знаешь.

— Ты что, так и не продал квартиру?!

— Она же не моя. Родителей. Её сдавали, но сейчас я собирался провести там пару дней, — Глеб поставил стакан на скамейку и поднялся, протянув любимой открытую ладонь. Ива посмотрела ему в глаза.

— Не злишься?

— Пару лет назад ещё злился. А потом полюбил тебя с новой силой.

Девушка кивнула и поднялась со скамейки, крепко уцепившись за руку Глеба.

— Тогда я пойду с тобой, куда захочешь.

И они спустились в метро, молодые, свободные и совершенно счастливые. А на скамейке остались два стакана кофе. Один был пуст, второй — наполнен до краёв.

Content

Андрей Дёмин
Не-птица

Пролог

Глава 1. Несносная

Глава 2. Невежливая

Глава 3. Несообразительная

Глава 4. Нестабильная

Глава 5. Некрасивая

Глава 6. Нечестная

Глава 7. Нездоровая

Глава 8. Неудобная

Глава 9. Нервная

Глава 10. Нелюбимая

Глава 11. Неприятная

Глава 12. Несчастная

Глава 13. Неверная

Глава 14. Невыносимая

Глава 15. Необходимая

Глава 16. Невнимательная

Глава 17. Нелепая

Глава 18. Неловкая

Глава 19. Небрежная

Глава 20. Недоступная

Эпилог