Тюрина Елена Александровна

Кристиан (СИ)

Пролог

1662 г. Алжир

В очаге пылал огонь, и это, если не считать одинокой чадившей сальной свечки, был единственный источник света. Старик-алжирец поглядел на забившегося в угол комнаты мальчика, а затем перевел взгляд на сидевшего перед ним мужчину.

– Из команды никто не выжил, – говорил тот. – Только мальчишка.

Ребенок настороженно посмотрел на мрачного бородатого человека за столом. Тот был среднего роста, но очень широк в плечах. Волосы его были заплетены в тонкую косицу, перевязанную кожаным шнурком. Мальчик не понимал ни слова на арабском, но догадывался, что этот мужчина врет. Остальных просто перебили пираты, напавшие на корабль у берегов Алжира.

– И что же вы решили делать с ребенком? Судя по одежде, он знатных кровей.

– Он все время молчит, поэтому узнать, кто он, вряд ли удастся. Продам мальчишку какому-нибудь купцу. Или в услужение, или для услады, парень-то смазливый, несмотря на шрам на щеке.

Старик, слушая это, снова покосился на мальчика и недобро усмехнулся.

За стенами старого глинобитного дома, каких ни счесть в любой алжирской деревне, бушевал ветер. Шторм на море еще не утих, и сюда доходили его зловещие отголоски, похожие на вой и стоны. Пламя в очаге металось на сквозняке, тихо потрескивая. Искры от него улетали в отверстие в плоской крыше и растворялись в темноте.

Мальчик, которому совсем недавно исполнилось девять, старался не плакать. Он все думал о матери, сестренке, отчиме оставшихся во Франции. Они решат, что он умер, мать будет оплакивать его, корить себя, что отпустила сына в плаванье вместе с герцогом де Бофором, в пажи которому он был отдан. Он представил полные слез глаза младшей сестры Софии и замкнутое суровое лицо отчима…

С этого года Бофор командовал французским флотом на Средиземноморье. Герцог во всеуслышание заявил, что вскорости избавит эту территорию от мавров и турок, считавших себя здесь хозяевами. Он предпринял поход в Алжир, против берберийских пиратов, и хотя до сих пор флот под его командованием одерживал победы над пиратскими кораблями, сегодня одному из французских судов не повезло – из-за шторма его отнесло далеко от эскадры и пираты сумели захватить корабль. Так вышло, что маленький паж, всегда находившийся при герцоге, в этот раз оказался на другом судне, капитан которого обещал рассказать о Новом Свете, где ему посчастливилось побывать. Мальчик хотел узнать как можно больше о краснокожих, поэтому уговорил своего покровителя отпустить его на этот корабль. И поплатился за свою любознательность.

Ребенок вздохнул, крепче обнимая колени. Пройдут годы и его лицо сотрется из памяти близких… Если только ему не удастся вернуться!

Слушая разговор старика и одного из пиратов, похитившего его с корабля вместе с золотом, ценностями и оружием, мальчик думал о том, что обязательно вернется домой. Ему не пристало бояться и молить о пощаде. Он был не просто напуганным мальчишкой. Он – потомок сеньора Ангеранна де Куси, французского военачальника, великого кравчего и маршала Франции[1]. Он Кристиан Поль де Брионе – наследник двух графов! После того, как родной сын графа де Варда Симон-Донатиан в возрасте трех лет умер от дифтерии, тот принял решение сделать своим наследником пасынка. Мальчику досталась также значительная часть состояния и земель деда по материнской линии. Таким образом, Кристиан Поль де Брионе являлся обладателем череды титулов и имен, полный список которых в документах занимал несколько строк.

– А пока нужно его покормить, – заметил пират, кивая в сторону плененного ребенка. – Если он заболеет или умрет, я ничего не выгадаю. Мне нужно, чтобы за него хорошо заплатили. Красивые европейские мальчики высоко ценятся в Азии.

Парнишка с аппетитом поел ячменных лепешек и фиников, и вскоре, сморенный усталостью и волнениями, заснул.

Неодобрительно покачивая головой, алжирец подошел к занавеске, за которой находилась лежанка, одернул ее и посмотрел на спавшего ребенка. Мальчик явно не из робких. После всего, что с ним случилось, он должен был бы биться в истерике, но сон его был глубок и безмятежен. Он еще не ведал о том, какая судьба ему уготована.

– В страшные времена мы живем… – пробурчал старик. – И на земле, законы и обычаи которой слишком жестоки…

Утром, когда по узкой тропке его привели к берегу, Кристиан тщетно высматривал на спокойной серебристой глади Средиземного моря эскадру герцога де Бофора. Вокруг за много миль не было ни одного судна… А вот корабль, на котором ему теперь суждено будет плыть, выглядел очень необычно. С раннего детства получавший хорошее образование, мальчик немного разбирался в морском деле, мог отличить фрегаты разных рангов, знал устройство испанского галеона и английского линейного корабля. Но судно, которое он видел сейчас перед собой, было для него в диковинку.

– Что это за корабль? – спросил Кристиан у человека с косицей.

Тот удивленно поглядел на ребенка. За все время, прошедшее с момента нападения на французов, он не произнес ни слова, и бербериец уже было решил, что мальчик немой.

– Так ты говоришь! – воскликнул он, а затем добавил: – Это японское судно.

– Мы поплывем на нем?

– Ты поплывешь на нем, – поправил пират.

– Куда?

– В Канадзаву.

– Это далеко? Нужно долго плыть?

– Да.

Мужчина внимательно смотрел на мальчика. Тот оказался гораздо сообразительнее и бесстрашнее, чем он думал.

– Я не знаю японского, – нахмурился Кристиан.

– А какой язык ты знаешь?

– Дома я изучаю английский, испанский и латынь.

Пират хлопнул себя по бедру. За этого мальчишку он мог бы выгадать намного больше, а получил лишь жалкий мешочек с серебром! Теперь он догадался, что тот хитрый японец Нисимур лишь взглянув на ребенка, понял, что это хороший товар, потому и так спешил оформить сделку.

Всхлипы и плач, раздавшиеся позади, заставили их оглянуться. К берегу по тропинке, словно стадо овец, гнали женщин и детей. Людей загоняли на борт и приказывали молчать, однако вой не утихал. Вскоре и Кристиану пришлось подняться на корабль. Когда судно стало отдаляться от берега, мальчик, прищурившись, глядел вдаль. Он старался запомнить все в мельчайших деталях, и еще понять, где же, в какой стороне находится Франция… Где теперь его гувернер, всегда бывший с ним в этом походе? Ищет ли его герцог Бофор, или решил, что виконт погиб? Что он скажет его родителям? Этого мальчик, быть может, уже никогда не узнает.

___________________________

[1] Ангерран VII Коричневый (фр. Enguerrand VII le Brun; ок. 1339 – 18 ноября 1397) – сеньор де Куси, де Марль, де Ла Фер-д’Уази, де Креси-Сюр-Сер и де Монмирай с 1346 года, 1-й граф Бедфорд в 1366—1377 годах, граф Суассона с 1367 года, французский военачальник, великий кравчий Франции и маршал Франции.

Глава I. Страшная ночь

1671 г. Япония, Канадзава

Когда рождается дитя, весь мир отходит на второй план. Политические противостояния и военные кампании, также как и мелкие семейные дрязги, кажутся сущими пустяками по сравнению со столь великим событием. Именно об этом думал Изаму Иоири[1], чье княжество Канадзава в богатстве не уступало владениям самого сегуна Токугавы Иэцуна[2], когда его супруга Айяно трудилась над тем, чтобы произвести на свет наследника. Ей было уже за тридцать, и это была долгожданная беременность после долгого перерыва. Первую дочь Ману Айяно произвела на свет четырнадцать лет назад и с тех пор не беременела.

Как только супруге кага-хана пришло время разрешиться от бремени, в Канадзаву стали съезжаться многочисленные родственники. В основном это были женщины. Приезжали они в носилках, и рассмотреть их было почти невозможно. Но когда они ступали на землю и мелкими семенящими шажками направлялись к дворцу князя Иоири, являвшемуся величественным сооружением, выстроенным из камня и дерева, то выяснялось, что ни одну из них нельзя было назвать молодой или старой, дурнушкой или красавицей. Вот, наконец, явилась Шинджу Хоши – сестра супруги кага-хана. Стройная, естественная и по-настоящему красивая. Ее щегольское одеяние было выполнено из оранжевого, бледно-желтого и белого атласа. Такой жеманнице не пристало одеваться скромно. Платье украшал пояс из бархата и пурпурная кайма по подолу, а голову женщины покрывала повязка, которую носят обычно при дворе. За ней ступала Ясу – девушка лет шестнадцати, живая, подвижная, что было несколько нехарактерно для знатных японок. Следом шла целая толпа служанок и телохранители. Мимо Маны тетка и кузина проплыли с высокомерным видом, лишь чуть кивнув дочери князя. Но ту, кажется, мало заботило отношение к ней родственниц. Нужно было поторопить служанок, чтобы принесли горячую воду, потому что ребенок вот-вот должен был появиться на свет. В отличие от кузины девочке некогда было расхаживать, задрав нос, ведь пока мать не может выполнять обязанности хозяйки, они ложатся на нее.

Однако это вовсе не значило, что Мана в чем-то уступала заносчивой Ясу. Сама девочка была равнодушна к своей внешности, но черты ее лица были безупречны. У нее была нежная кожа, маленькие губки, изящной формы нос, длинные пальцы рук и миниатюрные ножки. А в глазах блестел ум. Через несколько лет она обещала стать молодой женщиной, которую на погибель мужчинам природа наделила небывалой красотой. И, несмотря на множество несколько нехарактерных для дочери знатного семейства обязанностей, которые девушка сама на себя взвалила, было видно, что в семье ее очень берегут.

Мана быстро бежала по двору, от чего ее свободно спадавшие назад волосы развивались, а верхнее платье из атласа серого цвета, расшитое рисунком в виде воробьев, поднималось, открывая подол среднего лилового и нижнего желтого платьев. Пестрый пояс ее был повязан так, чтобы грудь оставалась открытой, что давало больше простора для движений. Высокое происхождение девушки выдавал нарядный гребень, усыпанный драгоценными камнями, небрежно воткнутый в волосы на макушке.

Ихара Касэн, один из самураев ее отца, стоял у двери, грозный и неподвижный в своем воинском облачении. Рука его лежала на рукояти катаны. Мана, пробегая мимо, покосилась на юношу. Тот не повернул лица в ее сторону, но бывало, что они обменивались не только взглядами, но и словами. Хотя обычно Ихара был очень молчалив и сдержан. Мана любила рассматривать его лицо. Оно было необычное – кожа светлее, чем у местных жителей, подбородок уже, скулы четко очерчены, нос прямой и аккуратный, губы чуть пухлые. Но самое главное – глаза! Они не были узкими, а наоборот, большими, светлыми. Его лицо не портил даже шрам на щеке. Не похоже, чтобы он был у юноши с рождения. И нанесен не оружием. Это скорее был след рваной раны. Иногда девушка думала, что же могло случиться с этим молчаливым молодым мужчиной когда-то. Ах, как же ей хотелось потрогать его густые, заплетенные в косу, темные волосы. Они выглядели очень мягкими. Но никогда в жизни она бы не посмела позволить себе большего, чем просто заговорить с ним или улыбнуться. К тому же однажды ей предстоит выйти замуж, и ее с раннего детства приучили заботиться о своей репутации. Она дочь кага-хана! Пусть и ведшая хозяйственные дела, и даже порой работающая не меньше прислуги. А он просто воин.

– Я нянчила ее в детстве. Увы, она была единственным ребенком, которого моя госпожа подарила своему супругу. Но теперь родится мальчик! – говорила одна из приближенных к Айяно женщин ее сестре.

Тетка надменно глядела из окна на деловито суетившуюся во дворе Ману. Ее собственная дочь в это время занималась тем, что рассматривала альбом с рисунками, принадлежавший Айяно Иоири. Шинджу улыбнулась краем рта, мысленно отмечая, что ее Ясу гораздо породистее и утонченнее этой девчонки.

… Несмотря на суматоху, царившую во дворце, Ихара вновь решил поговорить с господином. Тем более что Изаму сейчас казался как никогда спокойным и благодушным. Князь сидел на балконе дворца и глядел на видневшийся внизу, у подножия возвышенности, на которой стоял дворец, город – его владения.

Касэн неслышно, как могут только самураи, подошел к богато украшенному креслу кага-хана и после того, как тот кивнул ему, присел рядом на небольшую скамейку.

Когда юноша начал говорить, от волнения с ним произошло то, что всегда бывало в таких случаях. Буквы отчего-то не хотели формироваться в слова, будто специально цепляясь за язык. После нескольких попыток что-то сказать, Ихара замолчал, и его лицо стало напряженно-замкнутым. Он отвернулся в сторону.

– Я понимаю, чего ты хочешь… – медленно произнес Изаму Иоири. – Ты мне как сын, Ихара. Потому я сделал тебя не рабом, я сделал тебя самураем. За всю историю Японии лишь несколько европейцев были удостоены такой чести. Ты воин! А кем ты будешь там? Ты помнишь своих родителей, помнишь кто они? Прошло почти десять лет. Тебя давно мысленно похоронили. И многое там изменилось с тех пор. Поэтому я не отпущу тебя.

Затем князь рассказал, что скоро ему предстоит отправиться в долгий поход, и Ихара будет сопровождать его. Изаму угнетало, что чем старше становился юноша, тем больше он рвался в те чужие земли, откуда его привезли мальчишкой. Разве мог он что-то помнить? И разве было на земле место, более благословенное, чем княжество Канадзава?

Вечером Ихара достал свои записи, открыл их и стал просматривать. Когда-то, в своей прошлой жизни, он не очень любил учиться и, как и все дети, не мог усидеть на месте. А сейчас усвоенные тогда и уже почти стершиеся из памяти слова из разных языков, исторические факты, отрывки литературных произведений были единственными зацепками, были всем, что у него осталось от той жизни, всем, что он привез с собой в этот мир девять лет назад. Юноша нахмурился, напрягая память, и прошептал несколько слов на латыни. Это был отрывок католической молитвы. Здесь, в Японии, где все христианское подвергалось жестокому гонению, где были разорваны все связи с внешним миром, за эти слова, за этот язык и просто за воспоминания его могли бы не раздумывая казнить. Поэтому никто, ни одна живая душа не ведала, что он берег эти воспоминания…

Наследник князя Изаму Иоири, будущий владетель Канадзавы, родился на закате. Это был здоровый крупный младенец, в котором гордый и счастливый отец сразу узрел будущего воина и сильного правителя.

Дворец постепенно затих. Но спокойствию и умиротворению, которые обещала эта ночь, не дано было продлиться долго…

***

Последний обход дворца перед наступлением ночи Ихара провел в сопровождении нескольких воинов.

– Он красив, – сказала Шинджу, провожая самурая взглядом.

Они с дочерью перед сном решили прогуляться по террасе и насладиться вечерней прохладой и ароматом цветов.

– Как он может быть красив, если он не японец? – удивилась Ясу.

Девушка даже сморщила носик.

– Ты еще такая глупая, дитя мое, – усмехнулась госпожа Хоши.

Худощавый, но довольно рослый по сравнению с другими самураями, Ихара всегда притягивал взгляды. Случалось, что к Изаму Иоири специально приезжали знатные японцы и их жены, чтобы поглазеть на европейца. Но Ихара обычно делал вид, что не замечает столь повышенного интереса.

К слову, сшитая специально для него одежда великолепно сидела на юноше. Самураи отличались от остального населения Японии особым платьем, которое имели право носить лишь представители сословия воинов. В повседневной жизни это был плечевой халат кимоно, широкие, похожие на юбку штаны хакама и накидка хаори. Обычно одежда самурая выполнялась в темном цвете. Европейской внешности Ихары это особенно шло, создавая контраст со светлой кожей и зелеными глазами. А во время торжественных церемоний, нередко проходивших во дворце Иоири, когда самураи должны были надевать парадный костюм, включавший накидку без рукавов – катагину, Ихара выглядел еще более роскошно, потому что благодаря накрахмаленной ткани одежды казался значительно шире в плечах.

Слов госпожи Хоши самурай не слышал, его взгляд отрешенно скользнул по женщинам, лишь чтобы убедиться, что все в порядке. Затем он взглянул наверх – караульные были на местах. Юноша удовлетворенно кивнул самому себе и отправился спать.

… Касэн услышал шум одним из первых. Даже не услышал, а скорее почувствовал – что-то случилось. Он открыл глаза и сел, прислушиваясь. Была глубокая ночь. И вот в тишине за окном блеснуло зарево факелов. Спросонья мелькнула догадка – на дворец напали. Через несколько секунд самурай, уже облаченный в кимоно и латы, держал в руках катану. Слуги, тоже почуявшие неладное, метались по коридорам и комнатам. А нападавшие больше не скрывали своего присутствия. Повсюду слышался топот, звон металла, испуганные крики. Как им удалось настолько бесшумно и незаметно подойти к дворцу, что их не обнаружила несшая караул стража? Почему не подняли тревогу лучники? В этом он разберется потом. Сейчас нужно было найти господина. Ихара спешил туда, где располагались покои князя, отражая на ходу удары мечей. Изаму он увидел сражающимся. Того теснили несколько нападавших, и самурай подоспел как раз вовремя. Вместе они смогли отбиться. Пользуясь передышкой, тяжело дыша, князь Иоири повернулся к своему воину.

– А теперь найди мою дочь и увези ее!

– Но я должен быть с вами!

– Я приказываю тебе!

Приказ господина для самурая был законом, поэтому Ихара больше не спорил. Он бросился в дальнюю часть дворца – женские апартаменты. И спустя несколько минут уже за руку тащил упирающуюся Ману по запутанным коридорам. Нужно было спешить. Они и так замешкались, пока девчонка для собственной безопасности переодевалась в мужское платье. В эту часть здания неизвестные наемники еще не добрались, поэтому пока они могли идти, не скрываясь. Но вскоре Ихара услышал глухой гомон и увидел, как один из незнакомцев, пользуясь суматохой, попытался запихнуть в мешок золотое блюдо. Самурай не останавливаясь, на ходу отрубил ему руку. Кисть с хлюпающим звуком упала на пол. Мана вскрикнула и зажала рот ладонью. Ее передернуло от омерзения. Все это было похоже на страшный сон…

Следующая увиденная ими картина была еще более отвратительна. Тетка Маны, красавица Шинджу лежала на полу в обрывках своей роскошной одежды, а вокруг толпились чужаки. Один и за них удовлетворял свою похоть, другие ждали своей очереди. Откуда-то тащили ее дочь Ясу, которую, очевидно, ждала та же участь. Как и всех находившихся во дворце благородных дам и служанок. Известны случаи, когда опьяненные безнаказанностью японские воины могли сутками скопом насиловать попавших им в руки женщин. Некоторых так замучивали до смерти.

– Нужно помочь! – взмолилась Мана, в ужасе глядя на происходящее.

– Мы не можем задерживаться. Не смотри туда, идем.

Ихара понимал, что если защитники дворца не отобьются, то все погибнут или будут взяты в плен. А дворец сожгут. Ему нужно было выполнить приказ князя. Тот сказал только о дочери, значит, о жене и новорожденном сыне позаботился сам. Ну что ж, Ихара выполнит приказ.

Наконец они запрыгнули в седло. Мана устроилась за спиной самурая. Словно вихрь, ничего не замечая на своем пути, сбивая с ног оказавшихся на дороге людей, кому-то с хрустом ломая кости, верный боевой конь вырвался за ворота и помчался в ночь. Стиснув зубы, Ихара подстегивал жеребца. Скакун нес их за город по старой заброшенной дороге. Ею давно не пользовались, но юноша знал все тропки вблизи дома господина, прекрасно ориентировался по близлежащим холмам, рощам, мог с любого места определить, в каком направлении располагается дворец. Первой мыслью самурая было укрыться в усыпальнице, вблизи которой как раз проходила эта дорога. Но потом он решил, что там они могут оказаться в ловушке, поэтому Ихара свернул в лес, за которым находилось открытое место. В поле их могут увидеть, если они разведут огонь, но при этом враги не смогут подобраться к ним незамеченными. Лошадь с разбега влетела в воду протекавшей недалеко от дворца реки.

Преследователей не было видно. Скорее всего, в суматохе на их побег никто не обратил внимания. И все-таки юношу грызла тревога. Вместо того чтобы биться там, защищая господина и его владения, он сейчас бежит подальше от места боя… Свой лук он отдал Мане. Девушка стреляла довольно метко и смогла бы пустить стрелу в того, кто бросился бы за ними в погоню. Сам же Ихара одной рукой и коленями правил конем, а другой держал наготове меч.

Остановились они лишь через несколько долгих часов непрерывной скачки. Вокруг было безбрежное поле и нигде не было видно хоть какого-то признака человеческого присутствия. Теперь можно было пустить коня шагом. От усталости и страха девушка буквально лежала на спине самурая, тихо всхлипывая и дрожа всем телом.

– Мама, отец… Что теперь будет? – шептала дочь кага-хана.

Ихара же, снимая ее с лошади, казался величественным и спокойным.

– Я должен быть там, я должен сражаться, – говорил, будто сам себе он.

Взгляд его то и дело обращался к западу, откуда они сюда прискакали. Самурай ждал самого страшного – увидеть в той стороне зарево пожара. Но к счастью пока небо вокруг было иссиня-черным, сверкавшим точками звезд.

В поле оказалось довольно холодно. Мана наверняка совсем озябла. Ихара решил развести небольшой костер. Теперь, когда в ушах уже не шумел ветер, как всегда бывает при бешеной скачке, он услышал странный писк. Будто какое-то животное поблизости издавало его. По тому, как он склонил набок голову, прислушиваясь, и каким вопросительным стал его взгляд, Мана все поняла. Сняв с плеч вещевой мешок, девушка раскрыла его, и самурай от неожиданности отпрянул.

– Это мой брат, – сказала юная японка, словно он сам не видел младенца.

_____________________

[1] Изаму Иоири – полностью вымышленный персонаж. В период Эдо действительно существовало удельное княжество Канадзава, основателем княжества стал крупный военачальник Маэда Тосииэ. Его потомки и управляли княжеством до 1871 г.

[2] Токугава Иэцуна (7 сентября 1641 – 4 июня 1680) – 4-й сёгун Токугава. Правил с 1651 по 1680 год.

Глава II. Дом у лотосового пруда

Ихара был поражен. Неужели Мана столь безрассудна, что взяла с собой новорожденного ребенка? В этой их сумасшедшей скачке он мог просто не выжить. И чем его кормить? Малыш сначала заснул, но теперь не переставал хныкать. Девушка смачивала ему губки водой из фляги. Но этой влаги не хватало им самим, чтобы напиться. Нужно было искать воду, а лучше деревню, где и их и ребенка могли бы накормить.

Утро не принесло изменений. Мана открыла глаза и увидела сидевшего у затухающего костра самурая.

– Ты что, так и не сомкнул глаз? – удивилась она. – Поспи.

– Нужно искать еду и в-воду, – он кивнул в сторону младенца.

Тот спал, прижавшись к девушке и мирно посасывая вымоченную в воде, скрученную в узел тряпочку.

Послышался звук далекого грома. Нужно идти, иначе гроза застанет их в поле. Теперь они двигались не спеша, внимательно оглядывая окрестности. По лицу воина то и дело пробегала тень. Он был погружен в раздумья. Ихара размышлял над тем, кто же это был, кто напал на дворец? И пришел к выводу, что это люди Токугавы. Все удельные князья Японии разделились на сторонников и противников сегуна. Противников, в число которых входил и князь Иоири, правитель жестоко приструнял.

Погруженный в эти мысли, самурай не замечал встревоженного взгляда своей спутницы. Застенчивая девочка-подросток, она впервые в жизни оказалась наедине с мужчиной. И к тому же ее беспокоило, что же случилось там, во дворце, и что им делать дальше. Только мысли ее были гораздо более наивны, чем у молодого человека. Здесь, посреди поля, они с Ихарой и ребенком казались ей крошечными букашками на спине огромного, тяжело дышащего животного. Все вокруг пугало и заставляло быть постоянно настороже. Мане хотелось вернуться, увидеть отца и мать. Но Касэн, похоже, не собирался пока этого делать.

Ихара… Она с самого детства выделяла его среди других окружавших ее мужчин. Словно судьба указывала ей на него. Но она всегда знала, что он ей не ровня и вместе им никогда не быть. Он тоже это знал. Да и вряд ли когда-нибудь думал о ней – так считала дочь князя. А недавно отец начал подыскивать ей женихов. В шестнадцать лет ее должны были выдать замуж. Пока Мане казалось, что это будет еще не скоро, и она не воспринимала всерьез речи Изаму о ее грядущем замужестве.

– Расскажи, как ты стал самураем, – вдруг попросила девушка.

– Я не выбирал, кем б-быть, – ответил Ихара. – За меня это решил твой отец.

– Почему?

Касэн не ответил. Не говорить же ей, что когда она была еще совсем малышкой, ее отец купил его, как раба, потому что хотел добавить блеска своему и так высокому положению. Это жало всегда будет сидеть в нем… Раб-европеец – диковинка, которой можно хвастаться. Но Изаму, у которого тогда не было собственного сына, быстро привязался к мальчику и решил его судьбу иначе. Тем более что он видел – ребенок хорошо образован, умен и сообразителен.

– Я как п-перо на ветру, п-потому что не знаю, кто я есть. Передо мной лежат два пути – один исхожен, второй еще нет. От того, какой я выберу, зависит моя дальнейшая жизнь, – тихо и задумчиво произнес Ихара.

Но эта фраза ничего не объяснила дочери князя, а лишь сделала в ее глазах самурая еще более странным и загадочным юношей.

По левую сторону от дороги показалось какое-то селение. Но к удивлению девушки, самурай не свернул туда, а направил коня в противоположном направлении. Кажется, он точно знал, куда нужно ехать. Лишь когда они оказались достаточно далеко от крестьянских домов, Ихара спешился, сказал ей ждать здесь, а сам направился в деревню. Вернулся он с кувшином козьего молока, детским молочным рожком и рисовыми лепешками. Наконец-то удалось накормить младенца, который сразу заснул.

Путники продолжили движение. Вскоре Мана задремала, прижавшись щекой к спине своего спасителя и охранника. Но через некоторое время изменившийся стук копыт коня разбудил ее.

– Мы выехали на д-дорогу, – не оглядываясь, ответил Ихара на ее вопрос.

Теперь опасность возросла. На дороге можно встретить кого угодно. И хотя у Ихары при себе меч и лук, его положение в случае боя очень усложняли Мана и ребенок. Гром, грозно клокотавший где-то позади весь день, все-таки нагнал их. Уже начинало темнеть, когда погода сильно испортилась. Небо вспыхивало молниями то там, то тут. Вся природа тяжело дышала грозой, словно усталый хищный зверь.

Мана заметила, что Ихара направил коня в сторону, – по тропинке, ведущей в лес. Но как оказалось, это был не просто лес, а скорее ухоженный большой сад. Здесь был даже лотосовый пруд! Откуда такая красота в столь отдаленном месте? Деревянный дом, который увидела девушка из-за плеча самурая, был довольно небольшой, аккуратный. Он утопал в зелени и цветах, запах которых окутывал все пространство вокруг здания и внутри него.

Встретившие их слуги, кажется, совсем не удивились приезду самурая. Мана даже подумала, что они хорошо знают его.

Девушку завели в дом и оставили в одной из комнат. Она слышала, как снаружи Ихара говорил с кем-то приглушенным голосом. Он периодически слегка запинался, поэтому Мана и сделала вывод, что говорит именно ее спутник, хотя и не разобрала ни одного слова.

Затем вошли служанки, забрали младенца. Девушка заметила, что с ней обращаются также, как дома, значит, знают кто она. Не опасно ли это? Где же Ихара? Стараясь сохранить спокойствие, Мана, пока ее освобождали от мужской одежды, обмывали ее тело душистой водой, и облачали в розовое кимоно, постоянно оглядывалась к двери. Но оттуда никто не появлялся, кроме сновавшей вокруг нее прислуги.

Только когда туалет девушки был окончен, перед ней появилась хозяйка этого удивительного места. Дочь кага-хана с ужасом осознала, что оказалась в доме гейши. Перед ней стояла невероятно красивая молодая женщина. Лицо ее было почти кукольным, а из замысловатой прически торчало множество палочек-шпилек. Шелковое кимоно украшал рисунок в виде танцующих журавлей, а пояс был завязан уникальным способом, что являлось главной отличительной чертой женщин, в совершенстве владевших искусством Эроса.

И хотя хозяйка поклонилась ей, приветствуя дочь владетеля этих мест, Мана почувствовала себя скованно рядом с такой роскошной красавицей. Потягаться с ней могла бы только тетушка Шинджу, но кто знает, что с ней теперь стало…

Амайя Кин – так звали приютившую их женщину. Рядом с хозяйкой неподвижно стоял Ихара. Без доспехов и оружия он сейчас выглядел не так внушительно. Таким его дочь князя Иоири никогда не видела. Темные волосы, теперь не стянутые в косу, а свободно лежавшие на плечах, оказались довольно длинными и к тому же слегка вились. Нижняя часть лица чуть потемнела от проступившей щетины. У японцев растительность на лице была явлением гораздо более редким, чем у европейцев, и вообще считалась признаком варварства. В начале века власть в стране захватил Токугава Иэясу. Теперь, в эпоху Эдо, когда правил его потомок, было принято ходить с выбритыми щеками и подбородком. Ману удивило, как украшает эта странная растительность Ихару, делая его светлые зеленые очи еще ярче.

Поздней ночью Мана открыла глаза и услышала отдаленные звуки флейты-фуэ – одного из излюбленных инструментов гейш, а также нежный женский смех. Заглушила эти звуки наконец прорвавшая небо гроза. Девочка зажмурилась, чувствуя, как глаза отчего-то наполняются слезами обиды. Ее юное сердечко впервые уколола когтями ревность…

***

Устрашающего вида человек с мечом наперевес сгреб в охапку Амайю и зажал ей рот. Это было первое, что увидел Ихара, открыв глаза. Его тут же схватили несколько рук и прижали к футону[1], не давая возможности пошевелиться.

– Где младенец и девчонка? – отрывисто спросил незнакомец.

Касэн дернулся, пытаясь вырваться, но это было бессмысленно. Его застали врасплох! Он позволил себе расслабиться, и теперь дети его господина могут погибнуть. Во дворце Иоири было достаточно стражи, были соловьиные полы, по которым невозможно пройти беззвучно, и все равно он не выстоял перед воинами Токугавы. Здесь же и подавно их ничего не спасет.

Когда из-за спин самураев вышел сам сегун собственной персоной, Ихара даже не удивился. Он понимал, что охота на наследника мятежного князя будет серьезная. Но Касэн и подумать не мог, что их найдут здесь.

Двери раздвинулись и послышался какой-то шум. Ихара увидел, как округлились глаза Амайи. Сам самурай из своего положения не видел, что произошло, и мог только догадываться. Как он и думал, стражники привели Ману. Напуганная девушка пыталась плотнее завернуться в кимоно, с ужасом обводя взглядом помещение. Она вскрикнула, когда сюда же втолкнули служанку, державшую на руках ее новорожденного брата.

Токугава подошел к напуганной женщине, грубым движением распеленал младенца и презрительно хмыкнул.

– Все-таки мальчишка… Не хочу, чтобы в будущем он наложил лапы на мои земли. Убить его, – сказал он своим людям.

Мана громко завизжала, выкручиваясь из рук солдат. У нее сердце оборвалось, когда какой-то солдат выхватил у служанки ребенка и тут же разрубил его мечом.

– Будьте вы прокляты! Мой отец прикончит вас! – бросила она с ненавистью.

Сегун жестом остановил одного из своих самураев, собиравшегося зажать девушке рот. Он подошел ближе, взял ее за подбородок и поднял к себе лицо дочери кага-хана.

– Красивая и смелая. Ты не представляешь для меня и моих земель никакой угрозы. А вот такая жена моему сыну была бы как раз кстати.

– Мой отец никогда в жизни не допустит этого!

– Твой отец, как и твоя матушка, ушли в мир иной. Их погребли с почестями. Ты можешь гордиться родителем, он достойно защищал свои владения. Но теперь хозяин здесь я.

Мана оцепенела. Ее мутило, глаза наполнились слезами, которые стали беззвучно скатываться по гладким девичьим щекам. Она уже не сопротивлялась, и, кажется, больше ничего не видела и не слышала, находясь в прострации. Ее жизнь, ее будущее, ее мечты обернулись пеплом…

– Госпожа Кин, – Токугава обратился к изумленной гейше вежливо, несмотря на то, что она также находилась в руках его воина и не имела возможности пошевелиться или сказать хоть слово. – Дочь покойных Айано и Изаму Иоири останется здесь. Ты воспитаешь из нее ту, что будет достойна разделить ложе с моим сыном. Она должна будет знать искусство гейши и ее кротость, но не быть гейшей. Ни один мужчина не прикоснется к ней – за этим я приказываю тебе строго следить. Иначе поплатишься жизнью. Как и она.

Потом он повернулся к Мане. Всего лишь напуганная девчонка! Она сделает все, чего он потребует. Страх и женская покорность возобладают над гордостью и ненавистью. И сын его, Юкайо[2], очень хорош собой. Может быть, все у них сложится, и Мана станет ему хорошей женой.

– Наша вражда с твоим отцом в прошлом. Брак состоится через год. Этого времени тебе хватит, чтобы научиться во всем угождать мужчине. Союз этот поможет мне заткнуть рты недовольным жителям Канадзавы, почитавшим своего князя. Также они любят и тебя. И когда узнают, что я не только сохранил тебе жизнь, но и дал достойное твоего происхождения положение, то смирятся с моей властью над ними.

Мана лишь сверкнула глазами. Ей нечего было сказать. Выбора у нее нет. И хотя она была еще очень юна, но, несмотря на боль от утраты и страх перед сегуном, девушка понимала, какие перспективы перед ней вырисовываются. Как невеста будущего правителя, она будет жить под защитой, в мире и покое. И у нее будет время, чтобы выносить план бегства отсюда и мести тому, кто умертвил ее родителей, лишил ее земель и будущего.

Потом ледяные глаза сегуна устремились на нагого Ихару, распростертого на ложе.

– Теперь ты… Поднимите его.

Самурая поставили на ноги. Он стоял меж двумя солдатами, и молча, исподлобья, с ненавистью глядел на своего врага. На его руках, которые крепко держали воины, напряглись мышцы и сильнее проступили под кожей узловатые вены. Глаза блестели, а на скулах ходили желваки. Мана, впервые увидевшая обнаженного мужчину, смущенно отвела глаза. Заметив это, несколько воинов усмехнулись. Но сам Токугава оставался бесстрастен.

– Я мог бы прихлопнуть тебя, щенок, – сказал он. – Но буду справедлив. Тебя есть, за что уважать, и ты достоин того, чтобы жить. Изаму когда-то купил тебя как раба, а я дарую тебе свободу. Скоро наши купцы отправятся в Европу, и ты поедешь с ними. Ты мечтал о том, чтобы вернуться домой, Касэн, и ты это сделаешь.

– Самурай не раб, – прорычал Ихара неожиданно дерзко.

Он хотел произнести еще что-то, но речь вновь отказалась слушаться его и вышла заминка, которой воспользовался сегун.

– Пусть оденется и уводите.

С этими словами он кивком приказал воинам следовать за ним. Через несколько минут солдаты уже волокли Ихару к выходу. Один из самураев выпустил, наконец, гейшу из своих железных рук. Амайя подошла к одиноко стоявшей посреди комнаты девушке, и положила ладонь ей на плечо.

Сквозь пелену слез, застилавшую глаза, Мана глядела на Касэна, которого уводили люди Токугавы. В какой-то момент он оглянулся, чтобы увидеть ее, и проговорил:

– Это моя вина. Не смог уберечь в-вас.

Когда их шаги затихли, девушка опустилась на циновку и закрыла лицо руками. Кто она – богатая невеста, или нищая сирота и почти монахиня?..

_____________________

[1] Футон – традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраца.В XIII веке большинство японцев спало на соломенных циновках, но самые богатые японцы предпочитали спать на татами. Они были не такие мягкие, как современные футоны, а были тверды и неудобны.

В XVII веке японцы начали использовать иные постельные принадлежности – хлопчатобумажные матрацы (футоны), набитые хлопком и шерстью. Первоначально они были слишком дороги, и их покупали только самые богатые японцы. Позднее, в XVIII веке, такие матрацы стали более доступными.

[2] Юкайо – вымышленный персонаж. В реальности преемником сегуна стал Токугава Цунаёси (младший брат).

Глава III. Странствующий осенний ветер

Спустя 3 месяца

Осень, как одетая в богатое алое платье богиня Тацута-химэ[1], спустилась на землю и покрыла Японию золотом и багрянцем. Мане нравилось это время года. Она и сейчас шла по аллее сада, наслаждаясь бесподобным зрелищем – рубиновыми, словно выкрашенными в этот цвет нарочно, гроздьями барбариса. Весной здесь чудесно цвела сакура, а осенью созревал барбарис.

Как же свободно дышится вдали от всего – городов с их нагромождениями деревянных домишек и узкими улочками, людей с их беспрестанными склоками, дрязгами, борьбой за власть… Пожалуй, Мана была бы не прочь остаться здесь навсегда. Девушка взрослела и все больше становилась внешне похожа на мать, покойную Айано. Характером же она пошла в отца, князя Изаму Иоири, добрая ему память. Мана унаследовала его отвагу и почти безрассудное бесстрашие.

Время, на которое Токугава назначил их свадьбу с его сыном Юкайо, неумолимо приближалось. Она никогда не видела этого юношу, но Амайя говорила, что он довольно хорош собой. Да будь он хоть трижды красавцем, Мана заочно ненавидела этого человека. И поклялась себе, что не выйдет за него никогда в жизни. Но пока об этом ее решении не ведала ни одна живая душа.

Хотя, по правде сказать, сам отпрыск сегуна тоже совсем не жаждал жениться. Юкайо было уже почти 20, и он был умелым воином. А про юную невесту, которую готовили для него в Канадзаве, отзывался с пренебрежением.

– Зачем мне жениться, отец? Канадзава ведь и так уже наша.

– Она наша только потому, что я пожелал этого! – взревел Токугава, заставив вздрогнуть слугу, поднесшего им фрукты. – Раньше она принадлежала Иоири!

– Тогда отдай мне Канадзаву в безраздельное владение вместе с этой девкой! У меня будут земли, и я покажу тебе, каким могу быть правителем!

– Нет, иначе ты начнешь претендовать и на остальные территории, – отрезал сегун. – А девчонка… Она нарожает тебе детей, и твой первенец станет наследником всех наших земель, в том числе Канадзавы. Ее жители до сих пор бунтуют. Но эта провинция будет нашей, а не Иоири, навсегда! …А если выяснится, что эта сучка, чьего отца я собственноручно приколол к полу мечом, не чистая голубица, мы убьем ее. Я объявлю о том, что она не девственница, жителям провинции и сделаю Канадзаву своими владениями в качестве компенсации.

Не зная о том, какие споры ведут о ней самой и о бывших владениях ее отца ее жених с сегуном, Мана шла мимо фруктовых деревьев, собираясь вернуться в дом. Тем более что старая служанка Фо уже дважды ей махала, умоляя подойти ближе, поскольку передвигалась женщина с большим трудом. Должно быть, госпожа Кин желает ее видеть или готов обед. В любом случае Мане пора заканчивать прогулку. Но в тот момент, когда девушка оказалась в самой глубине сада, и была почти со всех сторон окружена деревьями, в ствол одного из них впилась, упруго задрожав, стрела. Ничуть не испугавшись, а, напротив, с радостным предчувствием Мана подошла к этому дереву. К древку стрелы был примотан маленький клочок бумаги: «Приходите вечером к дальней живой изгороди. Записку уничтожьте».

После ужина, как только приличия позволили покинуть госпожу Кин, Мана, одетая в домашнее кимоно, схватила цветную накидку, чтобы не продрогнуть осенним вечером, и отправилась на свежий воздух. Чем дальше она отходила от дома, тем более ускорялся ее шаг. И вот она уже стремглав неслась к живой изгороди в самом конце сада. При этом ее кимоно и накидка развивались так, что девушка становилась похожа на яркую диковинную птичку.

Мана знала, в каком месте можно протиснуться между ветками кустарников и оказаться на той стороне. Она так и сделала. Когда кто-то осторожно коснулся ее плеча, повернулась, и невольно вскрикнула от изумления.

– Ихара!

Это действительно был он. Кажется, так много времени прошло с того момента, когда люди Токугавы увели его ночью из дома гейши… Мана потеряла всякую надежду на то, что они когда-нибудь увидятся.

Смеркалось, поэтому их, укрытых побуревшей листвой деревьев, никто не мог заметить.

– Где ты был? Что пережил за это время? Почему не отправился в Европу? – в волнении спрашивала девушка, рассматривая бывшего самурая своего отца.

Тот был во всеоружии, как и положено воину. И вряд ли он явился сюда пешком, наверняка где-то поблизости был привязан его конь.

– Не важно, – коротко сказал Ихара.

И спросил, как все это время жила она.

– Я очень несчастна, Ихара, мне нечего ждать от жизни.

– Я так и д-думал… Я виноват во всем!

– Спаси меня, спаси от участи быть женой этого ненавистного человека!

За тем, чтобы выручить ее, он и приехал. Касэн считал себя обязанным помочь дочери умершего господина. Видя, как он задумчив, Мана решилась.

– Все, что я могу предложить взамен – моя невинность, – вдруг выпалила она.

От шока, что осмелилась такое сказать, Мана задрожала, будто от холода. Самурай отшатнулся, взглянув на нее, как на безумную.

– Ты с ума с-сошла! – воскликнул он и даже несколько раз запнулся от возмущения. – Н-нет.

Такая его реакция даже задела ее, как женщину. Она хотела как-то ответить, но будучи еще слишком юной, не знала, как это сделать.

Касэн снова задумался.

– Понимаю, я для тебя обуза, – промолвила тихо Мана, отвернув лицо в сторону. Трепетавшая на ветерке прядь волос слегка касалась ее впалой щеки.

– Даже если сбегу отсюда, я не знаю, куда мне идти. Меня найдут везде. Сначала я хотела отомстить Токугаве. Но что я могу против него? На моей стороне никого нет.

Ихара поглядел на нее с жалостью и еще с невольным уважением. Было очевидно, что его сердце дрогнуло. Раньше ему эта вертихвостка казалась почти ребенком. А теперь видел, что мыслит она совсем по-взрослому, не как избалованная дочь правителя.

– Через т-три дня, – заговорил, наконец, он, – отправляется в путь судно, которое д-должно доставить во Францию наши товары и д-дипломатов для переговоров о торговом сотрудничестве с французским королевством. Токугава назначил меня одним из членов д-дипломатической миссии. Если тебе удастся убежать отсюда и на рассвете быть в порту, я возьму тебя с собой. Но при одном условии, на к-которое ты вряд ли согласишься…

– Я согласна на все. Скажи, что за условие.

– Ты можешь плыть со мной т-только в роли моего слуги. Нужно будет состричь волосы, переодеться в мужскую одежду, и выполнять обязанности слуги на протяжении всего пути, который будет д-долгим…

– Я согласна! – горячо воскликнула, перебивая его, Мана.

– Ты п-привыкла, чтобы прислуживали тебе, но если поедешь, то сама станешь прислугой. Это очень трудно, – предупредил юноша.

– У меня нет выхода. Я смогу выдержать.

– Так избежишь участи стать супругой будущего п-правителя Японии… Но действительно ли ты этого хочешь? Что если именно для этого ты создана?

– Нет! – почти со слезами воскликнула упрямо Мана.

– А если пожалеешь о побеге? Назад д-дороги не будет.

– Я читала о Европе, говорила с купцами, которые приезжали к отцу. Я верю, что смогу там жить. Буду работать!

Касэн скептически пожал плечами.

– Это будет очень тяжелая жизнь. Ты можешь погибнуть.

Девушка повесила голову. Самурай стоял, скрестив на груди руки, и ждал ее окончательного решения. Он внимательно поглядывал на нее, освещенную только светом уже взошедшей луны.

– А что будешь делать ты? – спросила она.

– Искать своих родных.

– Ты помнишь их?

– Я никогда не забывал, кто я и откуда… – Ихара стал смотреть в темноту, и его взгляд затуманился.

Он вспомнил, как девятилетним мальчиком стоял на палубе увозившего его в неведомую страну корабля, глядел в ту сторону, где, он был уверен, находится родная Франция, и шептал: «Я вернусь…».

– Я хочу помочь тебе найти их. Забери меня. Здесь меня не ждет ничего хорошего, – сказала японка.

Девушка совсем продрогла. Тонкая шаль не спасала от сырости ранней осени. За деревьями она видела свет в окнах дома. Нужно было возвращаться.

– Спасибо, Ихара, – вдруг прошептала она, взяв его теплую руку своими тонкими прохладными пальцами.

– Нет, это вы делаете мне честь, соглашаясь ехать со мной. Вы – дочь моего господина, а значит моя госпожа, – самурай поклонился.

Возвращаясь к тому месту, где оставил лошадь, Касэн был еще более задумчив. Правильно ли он делает, что вырывает ее из этого мира? Что если там она будет такой же чужой, как он здесь? Но на то, чтобы увезти ее, его толкали долг перед погибшим господином, доверившим ему самое дорогое – собственное дитя, и еще что-то, о чем он и подумать боялся, о чем должен был молчать, на что не имел права…

***

Как ни стремился Токугава, владевший четвертью территории государства, добиться полной изоляции Японии от внешнего мира, прекратить все отношения с Европой было невозможно. Торговые связи все-таки поддерживались. Купцы совершали путешествия в основном в Испанию и Голландию, их корабли доставляли туда шелк, чай, японский фарфор и многое другое. Но все передвижения судов контролировал сам сегун. Удельным князьям дайме, одним из которых был когда-то и Изаму Иоири, ничего не оставалось, как подчиниться его воле, потому что во избежание мятежей правительство всячески урезало их полномочия, а в случае неповиновения мятежника ждало то, что случилось с князем Канадзавы. Весть о произошедшем вмиг разлетелась по всей Японии и Токугава был уверен – в ближайшее время никто из дайме не посмеет поднять голову.

Вывезти в Европу вместе с шелками и бочонками с порохом не составляло труда золото, и даже человека… Но Токугава хотел не просто переправить самурая Ихару Касэна на Запад. Он задумал использовать его в своих целях. Франция на тот момент была одной из сильнейших стран Европы, и развитие межгосударственной торговли с ней могло принести Японии большую выгоду. Только вот наладить отношения с этим европейским королевством было задачей не легкой. Особенно после того, как в Японии начались гонения на христиан. В некоторых провинциях католичество было полностью запрещено. А все потому, что христианские миссионеры из ордена иезуитов сочли себя здесь хозяевами и решили, что вправе уничтожать буддийские храмы и скупать японские земли. Теперь, стремясь наладить отношения с королем Людовиком XIV, Токугава решил отправить к нему своих послов с дипломатической миссией. В их числе был Ихара Касэн. Хотя он и слишком молод для такого ответственного задания, но врожденные осторожность и благоразумие, а также высокое, в чем сегун не сомневался, европейское происхождение помогут ему. Человека своей крови там наверняка встретят дружественно. На эту поездку Токугава возлагал большие надежды.

И вот, наконец, наступил день, когда японские корабли отошли от берегов родной страны. Им предстояло преодолеть долгий и сложный путь. И вернуться с добрыми вестями. Сидя верхом на коне, окруженный охраной, Токугава, прищурившись, наблюдал за суетящимися в порту людьми. На одном из судов он увидел самурая, который должен стать его козырной картой в этих переговорах. После гибели князя Иоири Ихара стал ронином – низшим буси без господина и без средств к существованию. Но так как сам сегун взял его к себе на службу, он получил звание самурая высшего класса. Теперь ему надлежало иметь вооруженных слуг. Токугава заметил, что возле Касэна крутился низкорослый худой мальчишка – должно быть, один из них.

А с корабля в этот момент за правителем наблюдали глубокие карие глаза, в которых таилось смешанное чувство ужаса перед неизвестностью и восторга от обретенной свободы. «О, Тацута-химэ, помоги нам, путникам, не заблудиться в дороге», – мысленно молила девушка великую богиню.

…Когда сегун узнал, что невеста его сына бесследно исчезла, его люди приехали в дом гейши Амайи Кин, повесили ее на дереве, а великолепный дом у лотосового пруда сожгли.

______________________

[1] Тацута-химэ – японская богиня осени и воплощение красоты алой листвы горы Тацута в префектуре Нара. Богиня осени является покровительницей ткацкого мастерства («тацу» созвучно с глаголом «кроить»). С девой Тацута в древности сравнивали девушек, которым не было равных в шитье.

Глава IV. Тетушка Шинджу

Их путешествие продолжалось уже два дня, а впереди было несколько долгих месяцев на корабле. Путь лежал через Индию, вокруг Африки, мимо берегов Португалии и Испании. Мана никогда раньше не плавала на судне, и выяснилось, что она тяжело переносит качку. Девушке стало плохо в первый же день. И вместо того, чтобы выполнять свои обязанности слуги, она лежала на старой циновке, пытаясь перебороть тошноту.

В невысоком квартердеке на корме располагались каюты с широкими светлыми окнами, отделенные друг от друга раздвижными перегородками. В одной из них и был размещен Ихара. Слуги жили отдельно, в подсобном помещении. Но когда Мана заболела, самурай решил, что она должна находиться в его каюте. Девушка, теперь вынужденная играть роль мальчика-слуги, ничего немогла есть и практически все время спала. Касэна ее состояние пугало, он уже готов был позвать корабельного доктора, однако Мана остановила самурая, ведь врач сразу узнал бы правду.

Молодому воину прислуживал второй слуга – юноша лет шестнадцати, мечтавший тоже стать военным. Ихара, хотя ему и было очень жаль Ману, естественно, не мог находиться рядом с ней долго. Он иногда навещал ее, а все остальное время проводил либо в тренировках, либо за чтением книг.

Именно во время одной из его тренировок и случилась неожиданная для молодого человека встреча. Рано утром, когда солнце еще только начинает подниматься из-за горизонта и все вокруг окрашено в серо-розовый цвет, Ихара на безлюдной просторной палубе повторял приемы боя, используя вместо катаны синай – бамбуковый меч, который два иезуита, иногда с интересом наблюдавших за его тренировками, называли между собой палкой. Обычно в такие моменты он был очень сосредоточен и не обращал внимания на зрителей. Поэтому не сразу увидел ее… госпожу Хоши. Шинджу стояла на палубе, облаченная в великолепное атласное одеяние апельсинового цвета. Она была, казалось, еще красивее, чем раньше. Словно то, что произошло, нисколько не опорочило ее. Да и происходило ли это все на самом деле? Ихара прекрасно помнил, что да. Лежащая на полу в обрывках кимоно женщина и наваливающиеся на нее мужчины – та картина до сих пор стояла перед глазами. Пришел ли ей кто-то на помощь? Что стало с Ясу? Самурай отвлекся от своих размышлений, увидев, как японка, какое-то время наблюдавшая за его похожим на танец воображаемым боем, медленно и величественно пошла вдоль перил. Подол ее платья, словно воды огненной реки, скользил по доскам.

Когда красавица исчезла из виду, Ихара продолжал отрабатывать технику защиты и нанесения ударов и вскоре перестал о ней думать. Самурай решил заняться обучением своего слуги, тогда тренировки станут гораздо эффективнее.

Пребывание на корабле было насыщенным и богатым на разнообразные события, насколько это вообще возможно в открытом море. Вечером Ихара был официально приглашен на чаепитие с купцами и капитаном корабля. Касэн предпочитал избегать подобных мероприятий, поскольку чувствовал себя скованно, говорить старался мало и не знал, как себя вести. Его заикание многих раздражало, ведь иногда юноше довольно тяжело было быстро произнести слова, и поэтому слушать его порой было также мучительно, как вслушиваться в карканье какого-нибудь диковинного пернатого. Но в этот раз Ихара отчего-то согласился прийти.

Здесь были оба иезуита, японские купцы, а также трое членов дипломатической миссии, направленных во Францию вместе с ним. А еще здесь была Шинджу. Оказалось, теперь она – супруга одного из купцов. Ихара время от времени поглядывал на женщину, она тоже иногда задерживала на нем взгляд. Самурай гадал – что же тогда случилось во дворце князя Иоири, что было после их побега? Может быть, госпожа Хоши могла бы ему это рассказать, но она сидела рядом с грузным, шумно дышащим мужем, покорно опуская глаза всякий раз, когда супруг обращался к ней.

Между тем разговор велся о корабле, на котором они совершали плаванье. Трехмачтовое судно хоть и было торговым, но имело на вооружении четыре пушки. Как пояснил капитан, в случае столкновения с пиратами они смогут отбиться.

Следующим утром, когда Ихара выполнял свои упражнения, Шинджу вновь вышла на палубу. Заметив, что она безмолвно наблюдает за ним, самурай остановился. Поднявшийся с утра ветер развивал полы кимоно и черные длинные волосы женщины, небрежно скрепленные серебряной заколкой.

Касэна осенила мысль, что тетушка может узнать племянницу, когда Мана выздоровеет и будет в качестве его слуги появляться на людях. А это могло угрожать ее безопасности. Шинджу наверняка знала, кто вывез из дворца дочь князя. Ему нужно было поговорить с ней, поэтому молодой человек решительно направился к красавице.

Женщина ожидала его приближения, чуть склонив голову на бок. Самураю показалось, что в ее взгляде мелькнула насмешка.

– Вот уж не думала, что увижу тебя здесь, – сказала Шинджу.

Ее губы сложились в улыбку. Ихара поклонился, как подобает во время приветствия.

– Токугава направил меня в Европу в качестве посла, – пояснил юноша.

Взгляд женщины был странно отрешенным. И в то же время ее глаза с хищной, кошачьей сосредоточенностью скользили по его обнаженному сухопарому торсу. Хотя осень уже обвила все вокруг дымкой золота и прохлады, теплые дни еще случались, и в этот раз был именно один из них. Во время тренировки Ихара от жары покрылся испариной, поэтому сбросил верхнее кимоно, оставшись в широких плесированных штанах хакама.

– Я не помешала твоим упражнениям? – поинтересовалась японка.

Голос ее был сладок и игрив. Ихара отрицательно качнул головой. Кажется, она вовсе не собиралась спрашивать о Мане и это его успокоило. Он вздрогнул, когда Шинджу вдруг прикоснулась к его груди. Ладонь ее была теплой, мягкой. Заметив взгляд, обращенный на руку, лежавшую на темных завитках, японка снова улыбнулась.

– Кроме махания бамбуковым мечом, есть еще другой способ поддерживать тело в хорошей форме, – проворковала она.

Шинджу отвернулась и стала медленно отходить, а Ихара оставался неподвижен и внимательно глядел ей вслед. В это время Мана, бледная, исхудавшая, стояла под квартердеком, и, кутаясь в шерстяное покрывало, смотрела на него. Конечно, девушка узнала родственницу. Она во всем проигрывала тетке. Маленькая, как ребенок, коротко стриженная, от чего волосы по-мальчишески торчали в разные стороны, одетая в грубую мужскую одежду, бесформенно на ней топорщившуюся. В то время как Шинджу была женственно-холеная, ухоженная, и, что греха таить! – все еще молода и красива.

***

Ихара открыл глаза. Из окна лился чистый лунный свет, который падал как раз на сидевшую на футоне фигурку. Женщина была повернута к нему спиной, ее волосы, перекинутые на грудь, открывали узкую гибкую спину. Самурай засмотрелся на Шинджу. Ее силуэт походил на изваяние статуэтки, выточенной из кости или дерева. Молодой человек нежно провел пальцами по линии ее позвоночника, чувствуя теплоту и бархатистость кожи. Женщина оглянулась. В ее глазах в этот момент был какой-то нездоровый блеск. Но через секунду она уже томно улыбалась ему. Ихара мягко сжал ее ступню. В его руке она казалась такой маленькой, грациозной, хрупкой, что, кажется, раздавить ее ничего не стоило. Как вышло что они стали любовниками? Он бы не мог толком ответить на этот вопрос. Просто однажды ночью она пришла… Сейчас Шинджу уйдет в каюту мужа, а потом, под покровом темноты, вновь скользнет в его комнату.

Днем Ихара вел себя с ней ровно, ничем не выдавая их близкой связи. Правда, надо отдать должное и самой Шинджу: она тоже не подавала виду. Скромная и воспитанная на людях, наедине с ним она вспыхивала горячей страстностью и становилась неукротимой вакханкой.

Но они зря думали, что никому не известно об их отношениях. Как минимум один человек все знал. Это была Мана.

Организм девушки постепенно адаптировался к качке, и она стала выходить на палубу. А вскоре и смогла занять свое место возле Ихары в качестве его слуги. Когда рядом появлялась Шинджу, самурай под разными предлогами посылал куда-нибудь Ману, боясь, что тетка узнает племянницу. Но девушка стала следить за ними со злой юношеской ревностью. Ночью подкрадывалась к каюте и слышала приглушенные стоны, иногда видела, как тетушка торопливо проникает в комнату ее «господина» или как выскальзывает из нее. А днем, не выспавшаяся и раздраженная, Мана то и дело словесно задевала удивленного самурая, не понимавшего, что с ней происходит. Касэн вообще стал неимоверно раздражать своего маленького «слугу». Однажды даже дошло до абсурда…

Корабль периодически делал остановки в портах, чтобы пополнить запас пресной воды и провизии. В это время у пассажиров была возможность спуститься на землю и даже посетить различные местные заведения. Ихара любил использовать такие моменты для купания. Попариться в деревянной бочке было его слабостью. Японцы называли это баней офуро. Благо этот народ любит комфорт и потому даже здесь, на корабле, была такая бочка. Во время остановок корабля как раз появлялась возможность набрать и нагреть воды. А делать это надлежало прислуге. Обычно этим занимался второй слуга, юноша по имени Тоши, но в тот раз Мана нарочно присоединилась к нему. Девушка носила воду, изо всех сил демонстрируя как ей тяжело, но при этом отказывалась бросить свое занятие, когда Ихара настаивал. Наконец приготовления завершились, и молодой человек опустился в бочку, над которой клубился жаркий пар.

Воспользовавшись тем, что супруг с другими купцами отправился на берег, Шинджу явилась к любовнику и со смехом бросилась растирать ему спину и грудь.

– Хочешь, я принесу масла, чтобы добавить их в воду? – поинтересовалась японка, гладя его по плечам.

Ее изящная тонкая ручка вдруг скользнула вниз. Пальцы мягко прошлись по нежной коже.

– Нет, останься, – прохрипел он, шалея от развратной ласки.

В предвкушении плотских удовольствий самурай блаженно прикрыл свои красивые зеленые глаза. Но в этот миг его окатили кипятком. Ихара вскрикнул и подскочил, накрывая водопадом брызг Шинджу, и стоявшую по другую сторону Ману. Именно она и стала причиной случившегося.

– Ах, ты идиот! – закричала госпожа Хоши, намереваясь с размаху отвесить слуге пощечину.

Однако племянница ловко увернулась.

– О, простите меня! – пролепетала она. – Я лишь хотел добавить горячей воды, чтобы господин не замерз.

Ихара, нахмурившись, глядел на нее, и даже не пытался защитить от нападок Шинджу. На его плече и груди проступили красные пятна, свидетельствующие о довольно сильном ожоге.

– Пошел вон! – кричала тем временем женщина, одновременно пытаясь привести в порядок свое намокшее кимоно.

Опустив голову, Мана проворнее любого мальчишки выскочила из каюты. Ее злость на Касэна никуда не делась, а только усилилась. Поэтому она решила забиться в какой-нибудь укромный уголок, чтобы не видеть ни его, ни свою тетку.

Несмотря на то, что ветер стал заметно сильнее, японское судно вновь вышло в море. Капитан рассчитывал сделать большую остановку на Филлипинах через несколько дней, а сейчас решил продолжать путь. Однако ближе к ночи порывы ветра настолько усилились, что паруса, которые нещадно трепало из стороны в сторону, начали издавать невероятный шум. Мана, испугавшись этого, выбралась из своего укрытия и обнаружила, что вся команда занята борьбой со стихией. Матросы поворачивали паруса под определенным углом, чтобы ветер нанес им как можно меньше вреда и не сбил корабль с курса. Вдруг с резким свистом лопнул один из канатов, что грозило обрушению ванты на грот-мачте. Мальчишка-матрос, как раз находившийся там и пытавшийся закрепить парус, рисковал рухнуть вниз с огромной высоты. Пока все с ужасом наблюдали за происходящим, один из пассажиров сорвался с места и по выбленкам уже поднимался наверх. Касэн рассчитал все следующим образом – добравшись до нужной ванты, он сможет поймать конец каната и вернуть его на место, чем спасет от разрушения вторую мачту корабля. Морское дело всегда интересовало его, и юноша считал, что неплохо разбирается в столь непростом искусстве. Когда Ихара уже был на самом верху, ему удалось схватить беснующийся на ветру обрывок каната и, подтянувшись к матросу, помочь ему закрепить поврежденную ванту. Однако в следующий миг каким-то особенно сильным порывом его вдруг швырнуло в сторону, и он наткнулся прямо на саму мачту. А матрос, не сумев удержаться, полетел за борт. В гуле ветра и оглушительном шуме воды раздался всеобщий вздох. Пассажиры напряженно смотрели, что будет дальше, хотя капитан уже несколько раз приказал им покинуть палубу. Мана, невольно вцепившись обеими руками в воротник своей короткой куртки, составлявшей одежду слуги, едва сдерживала крик. Когда самурая, который в широких штанах и кимоно на фоне графитово-серого неба казался похожим на огромную птицу, снова отбросила на мачту, девушка заплакала. Неизвестно какими усилиями, но Касэну все же удалось спуститься. Его темные волосы растрепались, выбившись из хвоста, и прилипли к лицу, а из рассеченной брови вместе с каплями воды струилась кровь.

Что было дальше, Ихара практически не помнил. Он очнулся в своей каюте, и первое что увидел – склонившееся над ним лицо корабельного доктора.

– Сколько вам лет? – спросил лекарь.

– Восемнадцать.

– Молод и силен… Значит заживет все быстро.

– Что со мной?

Оказалось, у Касэна сотрясение мозга и перелом нескольких ребер. Врач посещал самурая каждый день, также в гости наведывалась Шинджу. А ухаживали за ним слуги. Причем за все время они с Маной почти не обмолвились ни словом. Ихара не знал, чем так настроил против себя девушку, а она не могла простить ему роман с теткой.

Как только самураю стало лучше, ночная гостья вновь стала посещать его каюту. Молодого человека несколько отталкивала эта ее навязчивость. Такая страсть могла стать роковой…

– Ты останешься там, на Западе? – однажды спросила она, лежа на его поджаром теле.

– Да.

– А я не знаю, что буду делать…

Ихара покосился на нее вопросительно. Она часто жаловалась на мужа, говорила, что ей противны ночи с ним, ненавистны его прикосновения.

На самом деле Шинджу действительно ненавидела его. Когда-то она была родственницей владетеля Канадзавы, и держалась почти как императрица, окружая себя охраной и слугами. А теперь она – супруга простого купца, которому была обязана тем, что он вытащил ее из-под оголтелых наемников Токугавы, готовых растерзать ее хрупкое тело. Муж ее на тот момент был их командиром. А потом решил уйти в купцы, что не было редкостью среди самураев. Он боготворил жену, даже не подозревая, насколько сильно она его презирает.

– Что стало с Ясу? – все-таки осмелился спросить Ихара.

Почему-то думал, что она не ответит. Но Шинджу сказала:

– Она не вынесла случившегося и погибла. Нет, не тогда, позже. Проткнула себя мечом. Моя дочь оказалась более смелой, чем я.

Глава V. Лань и волчица

Мана подавала Ихаре тарелку с рисом, когда Шинджу, неожиданно появившаяся в комнате, вдруг целенаправленно подошла к ней. Девушка испуганно уставилась на тетку, а та вдруг на глазах у самурая схватила ее за пояс штанов и резко сдернула их вниз, открывая для обозрения все, что находится ниже талии. Дочь князя Иоири вскрикнула, роняя посуду, и ударила родственницу по рукам, а потом попыталась натянуть на бедра верхнюю часть одежды. Ее широкие штаны из грубой серой ткани упали на пол, и поднимать их было бы совсем нелепо.

– Руки убери, маленькая шлюшка! – вскричала Шинджу. – Я так и думала, что это девка! И как же я раньше не догадалась, что это именно ты!

Глаза Маны наполнились слезами.

– Перестань! – Ихара поднялся со своего места и буквально оттащил тетку от племянницы.

Большего унижения Мана не испытывала никогда в жизни. Особенно сильную боль причиняло осознание того, что все произошло на глазах мужчины. Именно у НЕГО на глазах! Стояла перед ним почти раздетая… И кто посмел с ней так поступить! Родная тетка, когда-то качавшая ее на руках. Девушка с минуту глядела в пустоту оторопелыми глазами, затем наклонилась, подняла штаны, натянула их на себя, и вдруг понеслась прочь, словно вспугнутый олененок. Ихара вместо того, чтобы что-то объяснять Шинджу, бросился за ней, потому что ее совершенно невменяемый вид натолкнул на некоторую догадку. И действительно Мана бежала к борту корабля. По тому, как она схватилась за перила, самурай понял – его маленькая госпожа собирается броситься в воду. Две крепкие руки обхватили девушку и с легкостью оторвали от пола. Юная японка завизжала. Она билась в истерике, рвалась из его рук, отталкивала, дрожа всем телом. В то время как Шинджу, поднявшись на палубу, равнодушно наблюдала за этим зрелищем.

Она заподозрила неладное еще когда мальчишка-слуга ошпарил их с Ихарой кипятком. Слишком знакомым ей тогда показалось его лицо. Но когда у нее стали пропадать принадлежности, необходимые женщине во время регул, Шинджу окончательно поняла, что один из слуг самурая – отнюдь не мальчик.

Дело в том, что Мана, все мысли которой захватила возможность побега, совершенно не подумала о столь нужных вещах, а Ихара и подавно не думал о таком, поэтому не напомнил ей. Все таскать у тетки девушка изловчилась быстро. И этим себя выдала.

… День он провел на палубе, а в свою каюту, где Мана находилась все это время одна, зашел лишь вечером. Девушка лежала на футоне спиной к двери. Лежала тихонько, неподвижно, будто затаившаяся в уголке мышка. Наверное, плакала весь день… Когда он появился, Мана повернулась. Посмотрела так, словно грудь распорола своим взглядом, столько в нем всего читалось: и боль, и стыд, и… нежность?

Самурай присел рядом, намереваясь что-то сказать, но девушка опередила его. И ее слова совершенно не вязались с тем, о чем еще секунду назад говорили ее глаза.

– Ты был рабом моего отца, Ихара, а значит и моим. Не смей никогда больше ко мне прикасаться и мешать мне делать то, что я решила.

От своих слов Мана сама же еще больше распалилась. Что этот приемыш себе позволяет?

Лицо самурая стало почти каменным, на скулах заходили желваки. Он встал и отошел к окну.

– Хорошо. Я п-понял, – голос его был глухим и тихим.

Мана поднялась, чтобы уйти. Но остановилась, услышав его следующие слова:

– Там, где я родился, самоубийство считается п-позором, а не подвигом. Если человек решает умереть, значит, он слаб и п-признает, что не может бороться.

…Увидев на палубе тетушку, как всегда прекрасную в своем шелковом, розовом с коралловой отделкой кимоно, Мана собиралась демонстративно пройти мимо, но та ее окликнула.

– Подойди сюда, Манами-сама[1].

Девушка оглянулась и, сделав шаг к родственнице, замерла. Глянула на Шинджу, гневно хмуря брови.

– Ты можешь на меня обижаться, злиться. Но то, что я сделала – для твоего блага.

Дочь покойного князя фыркнула. В этот миг она особенно походила на отца – та же решимость была во взгляде.

– Забыла, кто ты? И кто он? Ты что на себя надела? Кем стала? Никогда в жизни Иоири не прислуживали! Да еще и какому-то молокосу-самураю. Он никто! Просто солдат. Раздеваясь при нем, ты не можешь чувствовать стыда и унижения, ведь это – то же самое что раздеться рядом с мебелью, стеной, дверьми. Пусть знает свое место!

Выслушав ее, Мана ответила на удивление спокойно, будто уже смирилась с произошедшим, пережила и запретила себе об этом вспоминать.

– Это вам, тетушка, надлежит знать свое место. И мы видели, где оно, не забывайте об этом.

Повернувшись, девушка отправилась дальше и уже не видела, как побагровела гладкая персиковая кожа Шинджу, как заблестели ее очи.

«А что, если, и вправду, сделать из нее настоящую шлюху? – в ярости подумала госпожа Хоши и ее губы растянулись в зловещей ухмылке. – Сломать эту маленькую мерзавку с ее княжескими замашками, с этой неприступностью и надменным взглядом, который она каждый раз бросает на окружающих».

Осуществить задуманное труда не составило. За ней и так все мужчины, будто ручные, ходили. Благодаря своей красоте, а также деньгам мужа-купца, Шинджу легко нашла помощника среди команды корабля – матроса по имени Джеро. И когда он с похотливой ухмылкой внес в грязное, пропитанное запахом пота и мочи помещение, где ютились все низшие по званию члены команды, девушку, опоенную чем-то до бессознательного состояния, матросы очень оживились. Находясь долгие месяцы в пути, в большинстве своем они редко видели женщин. Некоторым из них если и везло, то лишь с портовыми девками.

***

Тоши, слуга Ихары, несся, толкая и почти сбивая с ног всех на своем пути. Он сразу узнал Ману, и хотя до этого момента сам был уверен, что это мальчишка, понимал, что должен во что бы то ни стало сообщить все господину.

Когда самурай спокойно вошел в кубрик – общую комнату матросни, и увидел, как несколько человек склонились над неподвижно лежавшей Маной, то вынул малый меч[2] из ножен.

– Отойдите от девушки.

– Что, тоже хочешь поразвлечься? – хихикнул кто-то.

Ихара метнул в говорившего острый, как клинок, взгляд.

– Каждого, кто к ней прикоснется, зарублю. Она – дочь погибшего князя Канадзавы. А я ее охранник. Должен находиться рядом. Жизнь ее охранять… и честь.

Все застыли. Откуда тут, на корабле, следующем на Запад, взялась эта юная аристократка, да еще и в таком виде? Джеро, единственный, кто знал, каким образом девушка оказалась во власти матросов, осторожно отошел назад, за спины товарищей. Если и правда эта сучка – дочь дайме, пусть даже умершего, то ему не поздоровится. Неужели так жестоко обманула его хитрая супруга купца?

Ближе к полуночи госпожа Хоши, стараясь никому не попадаться на глаза, прошла на дальнюю часть палубы, где за столбом мачты ее ждал какой-то человек.

– Что тебе нужно? – отрывистым шепотом спросила женщина.

В вышедшем из тени ей навстречу мужчине без труда угадывался чуть сутулый коренастый матрос Джеро.

– Плата, – хищно усмехнувшись, ответил он.

– Плата за что? – она нервно стягивала у горла воротник своего роскошного кимоно.

– За молчание. Ведь ни девчонка, ни этот сопляк с катаной не догадываются пока, кто ее под наших ребят чуть не подложил.

– Сколько ты хочешь?

– Деньги мне здесь без надобности.

Шинджу ощутила, как в районе солнечного сплетения похолодело, а от желудка к горлу начал подниматься ком. Она прекрасно знала, что значит, когда так говорит мужчина. Он хочет другой платы… В темноте Джеро не мог видеть, как она побледнела и как исказилось в гримасе отвращения ее лицо. Руки матроса потянулись к поясу оби, удерживающему кимоно и закрепленному с помощью банта.

… Мана не приходила в себя всю ночь. А утром проснулась, как ни в чем не бывало. Девушка, скорее всего, даже не догадывалась о том, что чуть не стала жертвой жестокого надругательства. То, как на нее порой косились занятые работой моряки, вначале показалось странным, но еще больше юную японку удивило повышенное внимание самурая, почти все время находившегося поблизости.

Не секрет, что вместе с людьми на кораблях путешествовали и животные. На судне было несколько коз, домашняя птица, лошади. Если первые и вторые входили в меню находившихся на борту пассажиров, то последние предназначались для продажи. Морякам же надлежало питаться гораздо более простой едой – сухарями, лепешками, дарами моря. Вот они и занимались тем, что рыбачили, чтобы хоть чем-то себя побаловать. В этот день матросы уговорили корабельного повара приготовить им огромную рыбу, выловленную утром. Тот расположился прямо на палубе и специальными ножами ловко разделывал сочного тунца. Мана увлеченно наблюдала за процессом, и повар, заметив слонявшегося без дела «мальчишку» предложил попробовать расчленить рыбу. Девушка неумело взялась за работу, чем насмешила маленького помощника судового кулинара.

Присевший на бочку, стоявшую у кормы, Ихара не сводил с японки глаз.

– Что ты как пес на привязи возле княжны? – прозвучал совсем рядом голос госпожи Хоши. – Или забыл что в первую очередь ты самурай Токугавы, посол Японии?

Касэн повернулся и посмотрел на Шинджу. Сегодня ночью она почему-то не пришла к нему и сейчас казалась то ли печальной, то ли уставшей. Облаченная в простое серое кимоно, украшенное лишь вышитыми на нем алыми цветами и поясом в тон, женщина выглядела в этот момент трогательно и беззащитно. Это подчеркивало и почти полное отсутствие краски на лице, позволяющее рассмотреть ее четко прорисованные природой скулы и небольшие чувственные бледно-розовые губы, обычно спрятанные под слоем помады сочного красного цвета. Такой видеть любовницу Ихара не привык.

– Мне ее отцом велено быть ее телохранителем, – ответил он.

– Тело, значит охранять, – Шинджу хмыкнула. – Главное – не возжелай этого тела.

Он вспомнил, как увидел Ману тогда, во время выходки тетки. Самурай сразу отогнал от себя эти мысли. Даже думать о таком было непозволительно.

– Ей нужна одежда, – сказал вместо ответа Ихара. – Найди для нее что-нибудь. Не следует ей больше скрываться под видом прислуги, это не правильно. Сегодня ночью ее опоили чем-то и хотели изнасиловать.

– О, боги! Кто мог решиться на такое? – Шинджу всплеснула руками, от чего широкие шелковые рукава ее наряда живописно разлетелись в стороны, открывая тонкие запястья.

Вечером на чаепитии у знатных пассажиров Мана появилась в великолепном нежно голубом платье, отделанном по краям рукавов и подолу белым шелком. Пояс одеяния также был из этого материала. Серебристое украшение в туго уложенных волосах добавляло женственности по-детски хрупкой красавице. На наряд для племянницы тетка не поскупилась. Однако девушка совершенно не горела желанием выражать родственнице признательность. Она решила, что никогда в жизни не простит ей то свое унижение перед Ихарой. Правда теперь Шинджу обращалась с Маной нарочито уважительно, всякий раз подчеркивая статус племянницы.

– Как же это вам удалось столько времени водить нас за нос, Манами-сама? – улыбался в усы капитан, рассматривая высокопоставленную пассажирку.

– Моя племянница чуть не погибла во время нападения на дворец дайме Иоири, господин Исий, – ответила вместо девушки Шинджу. – Ей опасно было раскрывать себя. Но теперь, когда мы уже далеко от берегов Японии, надеюсь, малышке нечего бояться.

Сегуна в тайне ненавидели многие, поэтому говорить о таких вещах в узком кругу госпожа Хоши не боялась. Мана нахмурила тонкие черные брови, украдкой бросив недовольный взгляд на тетушку. Ее покоробило это фамильярное «малышка». Наверное, Шинджу не знает, что она – официальная невеста наследника, пусть и беглая.

Далее Мана с интересом вслушивалась в беседу, которую затеяли один из иезуитов, капитан, и ее тетушка. Кажется, речь шла о каком-то литературном творении, автор которого жил в Европе и Шинджу рассчитывала с ним познакомиться.

– Занятная книга, – говорил иезуит. – Но слишком уж переполнена фривольными намеками.

Как церковнику, ему это явно не нравилось.

– Не так уж их много, согласитесь, чтобы выводить из душевного равновесия, – спорила с ним госпожа Хоши. – Зато написано как! Хлестко и отточено!

– А вы не читали этого Лафонтена? – вежливо осведомился у Маны капитан.

– Его не переводили на японский, – заметила Шинджу.

– Действительно. Но когда сие произойдет – обязательно узнайте, что скрывается за этим набором латинских букв.

Все засмеялись.

Касэн проводил вечер в одиночестве. Растянувшись на футоне, Ихара положил руки за голову и глядел в потолок. В Европу они прибудут лишь весной, долгие месяцы на корабле совершенно расслабят его, и с этим нужно что-то делать. На самурая временами нападала апатия от безделья, накатывал страх перед будущим, перед неизвестностью. Сможет ли он найти своих близких? Как его встретит родная Франция, как воспримут его появление те, кто знал его маленьким мальчиком и давно смирился с исчезновением сына?

Потом самурая осенила другая мысль. А что если все его близкие давно умерли? Еще несколько лет назад от приезжавших к князю Иоири португальских торговцев Ихара слышал, что в Англии случилась страшная эпидемия чумы, от которой умерла почти половина населения Лондона[3]. Вдруг эта болезнь затронула и Францию? Хотя людям ведь угрожала не только чума. Лихорадка, оспа, – да мало ли болезней? Юноша старался отвлечься от столь безрадостных мыслей, но вновь и вновь возвращался к ним. Боязнь найти мать совсем не такой, какой он ее видел благодаря своим смутным детским воспоминаниям, сменилась страхом не увидеть ее вовсе.

Размышления Касэна прервал тихий мягкий звук отодвигаемой двери. Аромат цветов возвестил о появлении Шинджу. Женщина без слов сбросила свои шелковые одежды и опустилась на его бедра. Пары поцелуев и прикосновений было достаточно, чтобы пробудить страсть в юном теле.

… Мана, прямая и напряженная, словно чайная церемония все еще продолжалась, сидела на пятках в теперь уже отведенной специально для нее каюте. Заснуть в эту ночь ей мешало волнение. Впервые она оказалась в обществе, где на нее смотрели не как на ребенка или на дочь ее знатного отца. Сегодня она была интересна людям сама по себе! Мужчины бросали на нее дружелюбно-восхищенные взгляды, капитан беседовал с ней на равных, даже спросил ее мнение по какому-то вопросу. Да и другие участники вечера постоянно обращались к ней во время разговора. Шутили деликатно, а не грубо или пошло, как бывает у мужчин, говорили о делах понятно и не много, дабы не заскучали их прелестные собеседницы, бывшие, если не считать пары служанок Шинджу, единственными представительницами прекрасного пола на борту.

Мана вспомнила слова, которые ей когда-то наставительно говорила Амайя Кин: «Гейша должна уметь очаровывать невинностью и владеть актерским мастерством, должна уметь пронзить тот мрак, в котором живут мужчины, – мрак воин, оружейного звона и запаха крови – нитью утонченной красоты». Но разве обычной женщине не стоит прислушаться к этим советам? – подумала юная княжна.

Маленькая милая девчушка незаметно становилась привлекательной девушкой. Но раньше она никогда не задумывалась, что, может быть, уже скоро из молоденькой барышни превратится в настоящую женщину. Это пахнущее чем-то приятно-теплым платье, принадлежавшее тетушке Шинджу, сотворило с ней чудо. Мана осторожно провела рукой по ткани кимоно на груди. От прикосновения внутри разлилось тепло. Любимая, жена, мама?.. Вряд ли она когда-нибудь раньше представляла себя в этом образе. Но теперь она чувствовала, что вплотную приблизилась к перерождению… в женщину.

__________________

[1] -сама (様) – суффикс, демонстрирующий максимальное уважение и почтение. Примерный аналог обращения «господин», «достопочтенный».

[2] Самурай носил два меча – длинный и короткий. Такая пара называлась Дайсё (букв. «больший и меньший») – катана и вакадзаси. Длинный меч назывался дайто (катана) – 95-120 см, короткий – сето (вакадзаси) – 50-70 см.

[3] Эпидемия чумы, названная «Великой», действительно была в Англии, но несколько ранее, чем сказано здесь. Великая чума (1665 – 1666) – массовая вспышка болезни в Англии, во время которой умерло приблизительно 100 000 человек, 20 % населения Лондона.

Глава VI. Суеверие о женщине на корабле подтверждается[1]

– Разве я не говорила тебе, Джеро, чтобы ты оставил меня в покое? – промолвила Шинджу, уперев руки в бока.

Она была бесподобна в этом алом шелковом кимоно. Словно нарочно надела его, чтобы подразнить матроса, осаждавшего ее все эти дни. Щеки женщины порозовели от возмущения. Вот уж совсем обнаглел – среди бела дня ее домогаться!

– Я хочу, чтобы ты была моей. Иначе сама знаешь, что будет.

Страх разоблачения ее козней против племянницы заставил японку умерить ярость.

– Это невозможно, Джеро, если мой супруг нас увидит, то нам не жить, – стараясь быть убедительной, терпеливо пояснила она.

Тот широко ухмыльнулся.

– Мы сделаем так, чтобы он ни о чем не догадывался. Ты находчивая женщина, что-нибудь придумаешь.

– Вынуждена тебя расстроить еще одним известием. Мой лунный календарь, как бы ты не хотел, не позволяет мне удовлетворить твою… просьбу.

Теперь лицо Джеро потемнело от ярости.

– Ты врешь! Я слышал, как ночью ты визжала под этим щенком, к которому ходишь под покровом темноты.

– Следишь за мной, пес? – усмехнулась Шинджу, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

Женщина успокаивала себя тем, что он не посмеет ничего сделать при свете дня, на открытом пространстве палубы, на глазах у маячивших то тут, то там членов команды. Ее стала забавлять его ревность и злость. Но вдруг он оказался совсем близко и властно прижал ее к себе.

– Я весь горю!

Сложно было не поверить, чувствуя упершийся ей в живот каменный бугор.

– И мне все равно на твой лунный календарь! – продолжал угрожающе рычать Джеро. – Если ты будешь меня злить, то я возьму тебя прямо здесь, несмотря на то, что ты сейчас не чиста.

Она глядела прямо ему в глаза, ощущая на лице его тяжелое горячее дыхание. Он свирепо скалился, рассматривая ее. Такие манящие губы, которые хотелось терзать жестким поцелуем, такие дерзкие очи… Ее прямота то восхищала его, то неимоверно раздражала. Она и боится, и насмехается над ним одновременно! Однажды уже показав ей свою власть, теперь он не станет терпеть отказов, даже несмотря на ее высокое происхождение.

– Ну и вонь от тебя исходит, – спокойно промолвила госпожа Хоши, будто умышленно еще больше распаляя его агрессию. – И вши наверняка есть.

– Сука! Сейчас я с тобой разделаюсь по-свойски!

Взбешенный Джеро вдруг оттолкнул от себя женщину и она, не удержавшись на ногах, полетела на доски палубы. Вспоминая об этом позже, Шинджу готова была бы поклясться, что моряк собирался избить ее, как последнюю портовую шлюху. Но в следующее мгновение случилось невероятное – рука Джеро оказалась пригвожденной к мачте стрелой. Матрос взвыл от невыносимой боли и попытался вырвать древко из плоти. Однако прошившее его кость и прочно засевшее в дереве острие никак не вынималось.

Шинджу отползла подальше, не сводя глаз с корчившегося в муках человека. Алый шелк ее кимоно казался растекшейся лужей крови. Когда еще одна стрела вонзилась мужчине в шею, и он в последнем судорожном движении схватился за горло, пытаясь защититься, госпожа Хоши вскрикнула и зажала рот ладонью. Однако это не помогло остановить приступ рвоты.

Пережитое в окруженном людьми Токугавы дворце Иоири вновь всплыло пред глазами. Шинджу стала проваливаться в какую-то бездну темноты, не осознавая, что просто теряет сознание. Она не видела, как человек, только что причинивший ей боль, повис, удерживаемый проткнувшей его предплечье стрелой, будто изувеченное на охоте грузное животное. По его одежде растекалась карминными разводами кровь из раны в горле, а из раскрытого рта Джеро обильно текла слюна.

Ихара вряд ли мог бы объяснить, что так взбесило его в тот момент. Да, он видел, как матрос сначала прижимал его любовницу к себе, а потом швырнул оземь. Но столько лет его учили, что самурай должен действовать не эмоциями, а холодным разумом, что ни один его поступок не может быть спонтанным, тем более когда речь идет об оружии. И вот оказалось, что он в мгновение способен потерять самообладание. Учитель всегда говорил ему, что он слишком горяч и ему, более чем кому-либо, следует уметь держать себя в руках. Неужели он так и не усвоил эти уроки и ему не быть настоящим воином?

Касэн осмотрелся по сторонам. Свидетели случившегося – несколько матросов, поправлявших паруса – глядели то на испустившего дух Джеро, то на замершего с луком в руке Ихару.

– Он пытался обесчестить женщину, – коротко и четко произнес тот, ни разу не запнувшись.

Тело Джеро по морскому обычаю опустили в воду. Так как его бесчестный поступок засвидетельствовали несколько человек, капитан предпочел не разбираться дальше в этом деле. Тем более что попытка изнасилования на корабле уже была.

Глядя, как тело ненавистного ей человека погружается в волны, Шинджу внутренне ликовала. «Самая подходящая кончина для такого негодяя!» – думала она. Теперь никто не сможет ничего сказать против нее. Женщина покосилась на застывшего в отдалении молодого самурая. Он стоял обособлено, в стороне от иезуитов и купцов, тоже вышедших на палубу. Те перешептывались, обсуждая произошедшее.

Отправляясь на запад, она хотела сбежать от позора и пережитого ужаса, но все это настигло ее и здесь. Наверное, любая другая уже давно бы проткнула себя мечом. Может быть, и сама она хотела это сделать, даже порывалась уже не раз. Но холодный, сковывающий волю, ужас останавливал. А еще нужно было отомстить за себя и за дочь…

Шинджу вновь поглядела на Ихару. Несмотря на свое истинное отношение к Касэну, госпожа Хоши чувствовала сладкое томление, разливавшееся у нее внизу живота при виде него.

Следующей ночью, когда она лежала на его широкой груди, покрытой темными завитками, то выглядела странно беззащитной. Рука ее нежно гладила его твердый подбородок, а потом коснулась волос, в беспорядке рассыпанных по подушке. Они были мягкими, вились и совершенно не походили на прямые жесткие волосы мужчин, которых она знала ранее.

Ихара уже начал засыпать, когда любовница вдруг оторвалась от него, сначала приподнялась на локте, а потом села. В лунном свете он заворожено наблюдал из-под ресниц, как покачивается ее небольшая грудь.

– Ты должен кое-что знать, – тихо сказала Шинджу.

– Что? – самурай полностью открыл глаза.

Из ее рассказа он понял, что оказался невольно замешан в большую интригу, в которой призван сыграть важную роль. Не только для переговоров о торговом сотрудничестве нужно было, чтобы он тоже отправился во Францию, и не только правила хорошего тона движут теми, кто так настойчиво всегда зовет его на чайные церемонии. Иезуиты прекрасно знали, кто он. И хотели в том числе и это использовать для расширения своего влияния в Японии, из которой их практически изгоняют. Их цель – просить у короля и духовенства Франции помощи в том, чтобы свергнуть сегуна и сместить их главную религию буддизм, заменив ее христианством. Сам же он, выходит, почти заложник, которого планируют обменять на возможность попасть на прием к Людовику XIV и встречу с французскими церковниками[2].

– Когда ты об этом узнала и откуда? – удивился юноша.

– Давно. Я услышала, как они говорили об этом с моим супругом.

Ихара задумался. Токугава ему враг, и Япония не родина, а все-таки мог ли он такому способствовать, имел ли право? Он знал, что еще в начале века, до того, как христианство в стране подверглось преследованию, более миллиона японцев перешли в эту веру. Но сколько бед принесли иезуиты японскому народу!

Юноша решил, что позже обдумает все это, а сейчас сон улетучился, и вид обнаженной Шинджу вновь пробудил в нем страсть. Его ладонь скользнула по внутренней стороне ее ноги.

– Постой, – женщина положила свою маленькую ладошку на его руку. – Ты же понимаешь смысл того, что сейчас услышал?

– Да, – ответил Касэн.

Но одурманенный вожделением и сонной негой мозг молодого человека вообще отказывался сейчас что-либо воспринимать всерьез. Заключив японку в объятья, он прильнул к ее шее губами. Шинджу ничего не оставалось, как вновь окунуться в это даримое им блаженство.

Впервые она была искренна с ним и хотела серьезно все обсудить. Но какие серьезные разговоры можно вести на ложе любви с восемнадцатилетним юношей? А других возможностей поговорить у них не было.

Для женщины пока было загадкой, как именно хотят иезуиты использовать Ихару в своих целях. Кто же он на самом деле, что они возлагают такие надежды на него? На всякий случай пока не следует ничем гневить самурая, решила Шинджу, кто знает, что им откроется во Франции. Тем более что она знала, как лишь женщины могут знать, – желанна ему. Да и он пробуждал в ней страсть, которой она давно не испытывала с мужчинами. И хоть ей уже исполнилось тридцать два, Шинджу была так хороша и соблазнительна, что разница в возрасте между ними практически не ощущалась.

Однако сейчас как ни старалась госпожа Хоши забыться во власти губ и рук Ихары, интуитивное тревожное предчувствие, что они, словно мотыльки, все больше трагически запутываются в огромной паутине, не покидало ее ни на секунду.

_________________________

[1] Возникновение поговорки «Женщина на корабле – к беде» имеет несколько версий. По одной из них, она появилась, по-видимому, из-за того, что на английском языке слово «корабль» женского рода. Поэтому предполагалось, что она – корабль – будет ревновать

членов экипажа корабля к появившейся на нем женщине.

Вторая версия более реалистична. Появление на судне женщины в средние века было нежелательно, потому что из-за малых скоростей хода судов и большой зависимости продолжительности плавания от погодных условий,создавало среди скучающих без женских ласк нескольких десятков членов команды корабля нездоровую обстановку и конкуренцию, зачастую заканчивающуюся в соответствии привычками того времени кровавыми разборками с гибелью моряков.

[2] Здесь описана полностью вымышленная интрига. В XVIIв Японии имело место сильное давление на иностранцев. Их ограничивали во всем, запрещая держать слуг-японцев, запрещая японцам обслуживать иностранцев и даже запрещая выходить японкам замуж за них.В 1641 году их пребывание было ограничено городом Нагасаки. В 1641 году последовал приказ не хоронить больше покойников голландцев, а погружать их в море  в более чем 4 милях от берега, так как посчитал сегун, что христианский труп не достоин земли.При этом торговля с европейскими странами велась.

Глава VI.I Порт Гавр, переговоры с французами и побег

Весна 1672 г.

Мана спрыгнула на землю. После стольких месяцев плаванья с короткими высадками в портах ощущение твердой почвы под ногами казалось очень непривычным. И сколько здесь было диковинных людей! Впрочем, как и везде, в любом порту, в котором им довелось побывать в Португалии, Испании и других странах. Здесь были и мавры, и арабы. Но большинство, конечно, были французами или европейцами других национальностей. Многие бросали на японскую делегацию заинтересованные взгляды. Особенно внимание привлекал Ихара – довольно рослый зеленоглазый юноша со смуглой от долгого пребывания на солнце кожей, длинными темными волосами, стянутыми в хвост, и с двумя мечами и луком за спиной.

Японцев очень гостеприимно встретили французы, которые должны были организовать их размещение в Гавре. А вот встреча с французскими дипломатами относительно переговоров состоится только на следующий день. Если переговоры увенчаются успехом и будет достигнута определенная договоренность, японские гости рассчитывали отправиться в Париж на встречу с королем, для которого везли многочисленные подарки.

Княжна, не скрывая интереса, разглядывала кареты и портшезы, облаченных в пышные наряды дам, сидевших в них, и грязных мальчишек в рванье, бегавших по улицам.

– Мир, в который ты вводишь меня, Ихара, так отличается от того, в котором я выросла! – воскликнула она под действием нахлынувших чувств.

Касэн все время был подле нее. Хотя Шинджу, спустившаяся на берег с таким видом, словно уже находится на приеме у его величества короля Франции, заметила, что теперь он вовсе не обязан охранять девушку, ведь князя Иоири больше не существует. Как и его владений. И что Мана теперь ничего не имеет, кроме титула, да и то вряд ли Токугава после ее побега его сохранил ей. Она бесприданница и непонятно вообще на что рассчитывает – так рассуждала родственница.

– Твой единственный шанс удачно выйти замуж – твоя невинность и красота. Для некоторых мужчин это весомый аргумент, чтобы жениться. Хотя и это нынче сомнительно. Думаешь, во Франции все иначе? – усмехнулась Шинджу, нарочно стараясь ранить чувства племянницы. – Если у тебя нет богатого приданого и титула, то не видать тебе достойного жениха.

Моросил дождь, поэтому служанка раскрыла над головой Шинджу дзяномэгаса – японский зонт из промасленной бумаги, который имели право носить лишь представители аристократии. Как и все вещи госпожи Хоши, ее зонт также был венцом элегантности.

Появление в Гавре японской миссии было настоящим событием. Горожане, ставшие свидетелями прибытия иностранцев, из уст в уста передавали друг другу восторженные отзывы о столь ярком зрелище.

Во время путешествия в экипаже Мана сделала вывод, что Гавр – мрачный и серый город. Не добавляли ему прелести и развезенные от дождя дороги, из-за которых карету нещадно трясло, а также унылый пейзаж за окном.

Ведшиеся вокруг разговоры о торговле, политике и отношениях Франции с другими государствами, которые постоянно затевали члены японской миссии, порядком утомили девушку. Для ее четырнадцатилетнего ума впечатлений в этот день было более чем достаточно. Она задремала и очнулась, когда лошади замерли у ступеней огромного здания из серого камня. Что это был за замок, Мана не спросила. Она была разочарована тем, что им предстояло разместиться здесь. Почему-то прибытие во Францию, которого так все ждали, выдалось довольно унылым и скучным.

Несколько часов спустя юная японка разглядывала из окна французских дипломатов. Карета в сопровождении конной охраны как раз подъехала к замку. Из нее вышли двое мужчин, один из них был полноватым невысоким стариком, а другой – статный брюнет лет около сорока. Он-то и привлек внимание девушки. Малиновый бархатный жюстокор под плащом, обильно украшенный вышивкой, пышное жабо и выглядывающие наружу кружева рубашки ясно говорили о знатности этого господина. Словно заметив на себе чей-то взгляд, незнакомец посмотрел наверх и заметил девушку в розовом кимоно. Сама не зная почему, Мана улыбнулась ему, но тут же, смутившись, отпрянула от окна. Дипломат равнодушно отвернулся и стал подниматься по ступеням к дверям гостиницы.

Ихара же, напротив, в отличие от своей маленькой госпожи, каждой клеточкой впитывал все происходящее вокруг, наслаждался воздухом родины и силился понять, о чем говорят его земляки, пока не догадывающиеся, что перед ними француз. Когда-то он старался повторять французские слова, чтобы не забыть язык, но детская память такова, что он слишком быстро запоминал новое и забывал старое. Однако отдельные фразы юноша все же понимал. Он надеялся, что вскоре сможет вполне свободно говорить на родном языке.

Кроме приезда японцев главной обсуждаемой темой был возможный приход к власти в Нидерландах Вильгельма Оранского. С конца 1660-х Людовик XIV вел успешную войну против Соединенных провинций, но назначение Вильгельма, содействующего интересам Англии, штатгальтером, могло поколебать этот успех.

Силясь разобраться в происходящем, Ихара практически не вспоминал о том, о чем его предупреждала Шинджу. Интриги, предпринимаемые как самим сегуном, так и против него, сейчас стали казаться чем-то далеким и не имеющим к нему никакого отношения. Но когда на следующий день выяснилось, что его участие во встрече с французами не предусмотрено, юноша был глубоко поражен. В памяти всплыли слова Шинджу о том, что он словно заложник. Тогда думал, что просто бросила вскользь фразу, рассчитывая позлить, а, оказалось, была права.

Зал для переговоров выглядел далеко не так роскошно, как подобные помещения в Париже, Фонтенбло и даже Руане. Когда японцы, а вместе с ними и двое иезуитов, вошли, французы с интересом поглядели на одетых в кимоно иностранцев. А те в свою очередь рассматривали вышитые камзолы и кружева на одежде хозяев.

Вести переговоры с японской миссией были направлены граф де Вард, а также маркиз де Амальрик. Граф рассчитывал быстро закончить встречу, к которой относился весьма скептически. Король не планировал заключать с японцами никаких соглашений, поэтому в задачу де Варда входило деликатно объяснить им это. Азия была территорией голландцев и португальцев. Хотя торговать с Японией напрямую было гораздо выгоднее, шаткое положение христиан в этой азиатской стране не располагало к плотному сотрудничеству и налаживанию связей. Сам Людовик не собирался встречаться с японскими купцами, что можно было расценить как проявление неуважения. Но ведь и вопрос, с которым они прибыли, не требовал его участия – это была не политика, не военное сотрудничество, а всего лишь торговля.

После того, как традиционно были переданы богатые дары для французского монарха, привезенные из Азии, стороны перешли непосредственно к обсуждению главной темы. Но переговоры шли вяло, японцы с разочарованием обнаружили, что их предложения не вызвали энтузиазма у французов. Медь, серебро, керамика, которую хотели поставлять во Францию японские купцы в обмен на книги, часы, учебники, мало интересовали дипломатов. К тому же политика изоляции, которую вел Токугава, сильно ограничивала возможности европейцев. Гарантируется ли французским торговым судам полная безопасность в морях, омывающих японские острова – задал вопрос граф де Вард. Но слова японского дипломата Сано, что порт Нагасаки, единственный, открытый для европейцев, полностью безопасен, нисколько не убедили графа. Он напомнил, какие законы приняты против иностранцев в Стране Восходящего Солнца. На этих словах иезуиты, безмолвствовавшие все время, чуть заметно закивали.

Завершилась двухчасовая беседа решением обдумать все предложения и вернуться к столу переговоров на следующий день.

Вард последним вышел из зала. Дворянин с задумчивым видом спускался по резной лестнице черного дерева, когда его окликнул один из иезуитов. Граф повернулся, вопросительно взглянув на отца Софано. Он не любил алчных и слишком честолюбивых людей, а значит – не любил иезуитов.

– Можем ли мы переговорить наедине, сударь?

– Со мной? – удивился де Вард. – О чем?

Когда тот завел речь о политической и религиозной ситуации в Японии и возможности Франции повлиять на нее, граф насторожился.

– Я не уполномочен обсуждать вопросы политики. Тем более с вами, ведь вы не входите в число дипломатов.

– Граф, ну вы же понимаете, что не политики вершат судьбы государств, хотя сами они в этом и убеждены, – вкрадчиво произнес отец Софано.

Иезуит просил о встрече с королем Франции, но Вард был категоричен. Он сделал жест, дающий понять, что дальше продолжать разговор нет смысла, но тут иезуит неожиданно произнес:

– Когда-то у вас в семье случилось большое несчастье.

Вельможа посмотрел на собеседника холодно.

– Что вы хотите сказать? И откуда вам знать что-либо о моей семье.

– Я хочу сказать, что произошедшее напрямую касается Японии.

– Не говорите загадками. За мою жизнь со мной происходило немало разного рода событий, в том числе и не очень счастливых. Но ни одно из них я не связываю с Японией.

– Помните вашего пасынка, пажа герцога де Бофора, пропавшего лет десять назад? Во время одной из военных экспедиций герцога против берберийцев? После того, как Господь благословил вас сыном, а через три года отнял его, вы решили усыновить ребенка супруги от первого брака с бароном Филиппом де Брионе.

Франсуа даже чуть подался вперед.

– И что? – спросил нетерпеливо он.

– Мы проследили судьбу этого ребенка вплоть до сегодняшнего дня. И вы удивитесь…

– Кристиан Поль жив и вам известно, где он? – перебил граф иезуита.

– Да, жив, все эти десять зим он провел в Азии, а теперь с Божьей помощью может вернуться в ту жизнь, на которую он имеет все права по рождению. Пойдя нам навстречу, вы сможете встретиться с ним.

– Что за глупости, – Франсуа вновь откинулся на бархатную спинку кресла. – Слишком примитивный и дешевый шантаж. Откуда мне знать, что вы не лжете. Даже если все это правда, я не путаю личные и государственные вопросы.

– Ваша супруга придерживается такого же принципа и была бы солидарна с вами? – ехидно улыбнулся церковник.

– Да, – категорично ответил де Вард.

Свою жену втягивать во все это он вообще не собирался, будучи уверенным, что иезуит блефует и ничего не может знать о ребенке.

– Как знаете. Мальчик сейчас так юн… Но что если Господь решит избавить его от тягот земной жизни, и его несчастная матушка так и не узнает, что тот, кого она оплакивала столько времени…

– Как вы можете такое говорить? – граф нахмурился и его чистые карие глаза сверкнули.

– Не только старики умирают, – заметил, демонстрируя грубое притворство, отец Софано. – Все в руках Господних! И мы, и то, что нам предстоит. Да будет Его воля!

Ихара тренировался во внутреннем дворе замка. Не останавливаясь ни на минуту, он выполнял различные удары и приемы боя, стараясь усмирить клокотавшее внутри бешенство. Шинджу, наблюдая за ним с балкона, позвала юношу в свои апартаменты, но, кажется, он вообще не обратил внимания на ее слова.

Лишь увидев не спеша идущего по двору отца Софано, Касэн прекратил махать мечами и бросился к иезуиту.

– Почему меня не взяли с собой? Переговоры должен был вести я!

Тот многозначительно улыбнулся.

– Если вы задумали что-то, то имейте в виду – вам ничего не удастся! – заявил юный воин, сам не подозревая, как метко попал в точку.

Но иезуит невозмутимо повел плечами.

– Ооо, – вздохнул он. – Мальчик… Ты хоть что-нибудь в этой жизни понимаешь?

***

Еще даже не взошло солнце, лишь на востоке небо едва заметно посветлело, когда Ихара бесшумно ступил в комнату Маны. Девушка крепко спала и не сразу отреагировала на прикосновение к плечу. Самурай потряс сильнее.

– Что случилось? – открыв глаза и увидев над собой лицо Касэна, княжна взволновано оглядела комнату.

– Нам нужно уходить. Вот, н-надень это.

Только сейчас она обратила внимание на то, что на нем было не привычное кимоно, а одежда, похожая на наряды местных жителей, но заметно потрепанная. Ей он тоже предлагал надеть что-то подобное.

– Но зачем? И где ты это взял? – прошептала она.

– Объясню потом. Одевайся.

Он отвернулся, пока она, выскользнув из постели, принялась неумело натягивать на себя предложенные им вещи.

– Как это застегивается? – Мана возилась с застежкой штанов и Ихаре пришлось повернуться и помочь ей.

Смущаться и следовать этикету было некогда, поэтому он просто одел на нее все остальные вещи и нахлобучил на голову девушке шляпу, которая явно была ей велика.

Через несколько минут они уже пробирались по спящему зданию к лестнице, стараясь не скрипеть половицами. Лишь оказавшись в нескольких метрах от замка, за деревьями, юная японка позволила себе свободно выдохнуть. Сердце колотилось, как у воробья.

– А куда мы направляемся?

– В П-париж, – коротко ответил Ихара.

– И эта одежда…

– Украдена.

– Но зачем? Что произошло?

Самурай не ответил.

– Между нами ничего не может быть, – убежденно сказала Мана на всякий случай, чтобы предупредить его.

На миг она решила, что юноша хочет похитить ее с не самой благородной целью.

– Я знаю, – также уверенно проговорил Ихара и добавил. – Идем.

Не мог он ей рассказать обо всех своих подозрениях. Смутное предчувствие подсказывало, что его хотят убить. Но бежать один юноша не стал. Ответственность за эту девушку, привезенную им издалека, тяжелым грузом лежала на его мальчишеских плечах. Вспоминал слова Шинджу о приданом и титуле и понимал, что она права – Мана теперь никто, и никто не защитит ее. Одежду он стащил у слуг, а французские деньги – у иезуита Софано, пока тот уходил в часовню на молитву. Ихара надумал ехать в столицу Франции и искать своих близких там. Теперь нужно было добраться до почтовой станции и нанять лошадей или экипаж. Ихара надеялся, что того скудного словарного запаса, который ему удалось сохранить, хватит, чтобы объясниться с извозчиками и хозяевами постоялых дворов.

… И вот они снова скитаются, никому не нужные и всем чужие, словно брошенные на произвол судьбы дети-бродяжки. Когда-то в раннем детстве, наслушавшись рассказов дядюшки-миссионера о Новом Свете, он мечтал увидеть краснокожих, но оказался совершенно в другой стране. Кто бы мог подумать, что рожденный в высокородной дворянской семье, мальчик, которому самой судьбой было уготовано вращаться в кругах высшей знати, станет слугой и воином, чей каждый день может стать последним. Кaк жe тaк пoлучилoсь, чтo oн сoвeршeннo нe рукoвoдит свoeй сoбствeннoй жизнью? Сейчас и вовсе он казался себе бегущим, не разбитая дороги, зверем, для которого уже натянута стрела…

В столь непривычной одежде было неудобно, да и мечи и лук наверняка вызывали недоумение у людей, но другим оружием Касэн не владел, и оставить свою катану не мог, ведь самурай, лишившийся меча опозорен.

Имея деньги, добыть лошадей оказалось не трудно. А будучи совсем юными, невозможно добраться в Париж без приключений. Поэтому уже через несколько часов после своего побега из Гавра молодые люди во весь опор мчались по полю, громко хохоча и стремясь обогнать друг друга. Кажется, вовсе не эта девушка когда-то прохаживалась по дворцу в Японии, разодетая в шелка и драгоценности. Сейчас ее было не узнать в худощавом юноше, несшемся, подгоняя лошадь и привстав на стременах. Ихара нарочно украл для княжны одежду мальчика-слуги, работавшего в замке на конюшне. В женском платье девушка привлекала бы к себе слишком много внимания.

Легко перескочив через ручей, Мана, наконец, натянула поводья, сдерживая бег коня. Рядом загарцевал Ихара на гнедом жеребце.

– А если мы не найдем в Париже твоих близких? – спросила девушка. – Что тогда?

Самурай заметно помрачнел. Он и сам думал об этом. Но ответа на ее вопрос не находил.

– Ты расскажешь мне, почему мы сбежали?

Нужно было сказать хоть что-то. Ведь она доверчиво пошла за ним, и теперь он снова в ответе за нее. Вкратце Ихара пересказал то, что знал сам.

– Может быть, у них еще ничего не получится, – заметила княжна, когда он замолчал.

– Как же не получится, если против сегуна столько людей? Им нужно войско, золото. Поэтому их цель сейчас – попасть к могущественному королю, повлиять на него.

– Тебе Шинджу все это поведала? Ты ей веришь? Она же на зло, на обман способна!

– Да, верю, – прозвучал ответ.

Мана задумалась. Получается, с одной стороны она стала сиротой из-за Токугавы и лишилась всего, поэтому все эти интриги против сегуна ей на руку. Но с другой – это ее родина, ее вера, на которую посягают иезуиты. На чьей же ей быть стороне – Японии или Франции? Об этом думал и Ихара. Во Франции он родился, но в Японии он воспитывался и многое пережил. Эта страна стала ему не менее родной…

К вечеру радость от столь неожиданного приключения – побега из Гавра в Париж – начала улетучиваться. Ману сморила усталость и в душу стал закрадываться страх. Событий оказалось больше, чем она ожидала. Она послушалась Ихару, не думая пошла за ним, но ведь это была не Япония, это была абсолютно чужая страна, языка которой она не знала. Нет, в самурае она не сомневалась. Он был ее надежным другом. Но все равно было как-то не по себе из-за неизвестности. Опускавшаяся на землю ночь, мрачные пейзажи и холод только усиливали это ощущение.

Почему-то им не попадалось на пути ни одного постоялого двора. Что если они сбились с дороги? Не нужно было сворачивать в лес.

Ихара понимал, что скоро совсем стемнеет, и они не будут различать ничего вокруг. Нужно либо поискать ночлег, либо разжечь костер и провести ночь под открытым небом. Перспектива последнего совсем не радовала, учитывая то, что начал моросить дождь.

Когда уже за полночь они, промокшие до нитки, въехали в какое-то селение, Ихара стал высматривать среди приземистых и кое-где покосившихся домишек жилище священника. Он рассудил, что только там их могут принять в столь неурочный час, не расспрашивая о том, кто они.

По каким признакам самурай определил этот дом – неизвестно. Но вскоре они действительно стояли перед пожилым мужчиной в черном одеянии. Видимо, тот и сам еще не ложился.

Мана слушала, как Ихара говорит с хозяином дома и не понимала ни слова. Да и самурай говорил медленно, с трудом подбирая слова. Но кюре был к нему очень внимателен.

– Вы сбились с нужного пути. Но завтра я покажу вам, в каком направлении следует двигаться дальше, – сказал он.

Почти пустая похлебка и кусок хлеба немного утолили голод. Благо денег за ночлег и еду святой отец не взял.

В доме было две небольших комнатки, поэтому расположиться молодым людям пришлось в одной из них. Несмотря на то, что оба очень устали, сон теперь не шел. Их одежда, развешенная вблизи очага, быстро высохла и завтра им будет, в чем продолжать путь. Умывшись водой, которую в большом глиняном кувшине кюре предложил Касэну, видимо, считая его главным, они в одних рубашках и нижних штанах уселись на полу и разговаривали.

– Ты ведь отсюда,Ихара? Когда-то жил в этой стране?

– Жил, – он опустил голову, темные пряди упали ему на лицо, и он небрежным движением отвел волосы.

– Тогда расскажи о своей прежней жизни. Она была хорошей?

Довольно долго юноша молчал, а потом произнес:

– Я мало что могу сказать, мне, когда все случилось, всего девять лет было…

Он вновь умолк. Помнил, но рассказывать не хотелось. Этo был его мир, воспоминания, принадлежавшие только ему. Инoгдa этoт мир нaпoминaл eму его детскую комнату в родительском доме – зoлoтыe вeнзeля, нeжный бeлo-гoлубoй шелк и резные завитки на мебели, легкий полупрозрачный балдахин, цвeтoчныe узoры…

Мана не стала расспрашивать. Она смотрела на него, освещенного светом свечи, и не могла перестать улыбаться. Огонек чуть слышно потрескивал и дрожал. Как спокойно было с ним… А когда-то безумно злилась на него, желала причинить боль. Но теперь Шинджу осталась далеко, и Касэн был только ее! Мана верила, что впереди их ждет только хорошее.

– А ведь ты мне жизнь спас, Ихара, – вдруг робко сказала княжна. – Я теперь твоя должница.

Он молча глядел на нее, но этот внимательный взгляд заставил японку еще больше смутиться. Что-то в нем было необычное, и она не могла подобрать более подходящего слова – откровенное. Потом самурай отвел глаза. Девушка залюбовалась его профилем. Были в нем некое живое, юношеское обаяние и даже красота, несмотря на шрам на щеке. А в одежде, состоящей из достаточно узких по сравнению с хакама штанов, рубахи из грубой ткани и куртки он казался совсем другим. Кимоно обычно почти скрывало фигуру, а этот наряд наоборот подчеркивал его широкие твердые плечи, открывал шею и немного – покрытую черными завитками грудь. Девушка вдруг вспомнила, как однажды видела его полностью обнаженным. В доме у гейши Амайи Кин, где они скрывались после побега из дворца Иоири. Да ведь и он видел ее полунагой из-за подлого поступка тетки! К счастью стоявший на столе огарок свечи почти весь расплавился и начал затухать, поэтому Ихара не мог видеть, как сильно она зарделась в смущении, вызванном такими пикантными воспоминаниями. Девушка чуть сглотнула, поспешно встала и сказала, что отправляется в постель. Нeлoвкий мoмeнт прeрвaлся сaм сoбoй.

Касэн расположился прямо на полу, ему было не привыкать спать в таких условиях.

Если все будет хорошо, то до столицы Франции они доберутся завтра днем или вечером. Но для этого нужно отдохнуть.

…Когда стало известно о случившемся, всех членов японской миссии, а также купцов, прибывших во Францию, собрали в каминном зале. Но оказалось, что никто не видел Ихару Касэна и юную княжну со вчерашнего дня. Последними о побеге самурая и девушки узнали иезуиты, вернувшиеся с мессы. Отец Софано страшно побледнел, будто ему стало плохо.

– Я догадываюсь, куда они могли податься. Ну что ж, мальчик, не я первым стал на путь войны… – процедил он.

Шинджу встревожено поглядела на иезуита.

Глава VIII. Кошка, которая лезет в чужой дом за едой[1]

Из-за лившего с самого утра дождя в комнате было темно, и ей пришлось зажечь свечу. Нужно было торопиться. Если кто-нибудь застанет ее здесь, в покоях иезуита Софано, она вряд ли сможет убедительно объяснить причину своего нахождения в спальне католического священника.

Шинджу, в одной руке держа свечу, другой быстро перебирала бумаги в шкатулке, обнаруженной ею в одном из ящиков секретера. Ключ от него раздобыть было непросто, поэтому японка понимала, что другого шанса не будет. Госпожа Хоши довольно сносно говорила на нескольких европейских языках, в том числе на французском. Ей повезло вырасти в семье достаточно прогрессивного для своего времени человека. Отец очень заботился о том, чтобы обе его дочери получили хорошее образование даже тогда, когда учебники и преподаватели из Европы были в Японии практически чудом.

И сейчас женщина внимательно просматривала все попадавшиеся ей на глаза письма и записки, даже не представляя при этом, что нужно искать. Когда в ее руках оказался плотно скрученный свиток, лежавший на самом дне шкатулки, Шинджу не столько поняла, сколько интуитивно почувствовала, что именно это искала. Забрав бумагу, она сложила все на место и выскользнула в темный коридор, в котором пахло сыростью.

Когда слуга доложил, кто в столь ранний час пожаловал в его апартаменты, граф де Вард удивленно поднял брови и велел просить. Небрежным движением он поправил кружевные манжеты на рубашке и застегнул жилет.

Японка держалась очень уверенно, вполне осознавая, какое впечатление производит. Ее очаровательные выразительные глаза, красивый силуэт, обаяние часто помогали решать вопросы самого разного характера. И в данный момент от Шинджу не укрылось, с каким любопытством смотрит на нее французский дипломат. Они присели в нише у окна, и госпожа Хоши приготовилась рассказывать.

– Вы, наверное, очень удивлены моим визитом, – начала она говорить с сильным акцентом.

Франсуа подавил улыбку, поскольку слушать французскую речь в таком произношении было несколько забавно.

– Есть один вопрос, который, если я правильно понимаю, касается вас напрямую, – продолжала молодая женщина.

Граф глядел на нее выжидающе, но вместо объяснений Шинджу подала ему найденный в комнате иезуита свиток. Развернув бумагу, Вард стал читать. Воцарилась тишина, и шум дождя стал слышен еще отчетливее.

– Где вы это взяли?

– Пока не могу сказать. И я не знаю, что это за документ.

– Какой-то отчет. Тут речь идет о мальчике, которого купили у пиратов… И который затем стал воином. Вы его знаете? – сказал граф, отдавая ей назад свиток.

Шинджу закивала, радуясь, что не зря затеяла столь рискованное мероприятие и, похоже, попала в цель.

– Он здесь, во Франции? – уточнил де Вард.

– Он еще недавно был в этом замке. Но сбежал вместе с моей племянницей.

– Сбежал с девушкой? – Франсуа чуть нахмурился.

– Он думает, что должен ее охранять, – пояснила Шинджу. – Ихара служил ее отцу – князю Иоири, и тот приказал ему. А истинный самурай – верноподданный, и никогда не ослушается своего господина.

– Ихара… Опишите мне его.

– Высокий, темноволосый, с зелеными глазами. О, еще у него на лице шрам. И он заикается.

Граф в волнении невольно взял ее за руку. Сейчас ему в полной мере открылось все коварство иезуита, говорившего с ним о пасынке. Увы, он давно пришел к выводу, что люди вообще являются дoвoльнo-тaки подлыми сущeствaми – корыстными, трусливыми и бeссoвeстными.

Франсуа, извинившись, убрал пальцы с ее запястья, и поднял глаза на сидевшую рядом с ним женщину. Какая все же странная форма очей у этих японцев! Тени так вычурно падают на ее лицо, или ее ресницы действительно похожи на крылья бабочки?

Шинджу была уверена, что узнав такую новость, француз будет потрясен. Однако тот не выказал ожидаемой радости. Лишь некоторое волнение. Видимо, он не до конца ей верил. Желая проверить это, японка впервые прямо взглянула дипломату в глаза. Они оказались темно-карими, как у нее самой, внимательными, проницательными и спокойными. Это был взгляд человека, привыкшего редко давать волю чувствам. А в сочетании с мужественными чертами лица, аккуратными усами, небрежно откинутыми назад черными волосами, начавшими чуть седеть у висков, подтянутой фигурой, со вкусом подобранной одеждой из явно дорогих тканей, этот взгляд мог заставить неровно дышать практически любую женщину.

– А вам все это зачем? – неожиданно сухо спросил француз.

– Я волнуюсь за племянницу, за мою Манами, – вздохнув, ответила Шинджу.

Ах да, племянница. Она же сказала об этом раньше. Как он забыл? Замысловатая прическа из идеально гладких черных волос, шелковое кимоно фиалкового цвета, расписанное рисунком в виде цветов сливы, украшение из жемчуга, приколотое к волосам сбоку и ниспадавшие вдоль лица длинными металлическими нитями, при любом движении издающими нежный звон… Словно не человек перед ним, а ожившая картина, ибо таких женщин он видел раньше исключительно на полотнах. Не любоваться ею было невозможно.

Граф поднялся и прошел по комнате. Лицо его было озадаченным. Поверить ей? Судя из представленной ему бумаги, сын его супруги жив, и более того, эта женщина говорит, что он во Франции. Но почему он сбежал? Недоверчивый и осторожный, как и положено дипломату, Франсуа старался проанализировать всю полученную информацию. Если Шинджу ожидала, что он сломя голову бросится на поиски юноши и его подруги, то она ошибалась. Тем более что переговоры еще не окончены. Пойти на уступки японцам, пригласить их в Париж? Но ведь они только этого и добиваются. Что если эта дама действует по велению того же иезуита, с которым он говорил вчера?

Граф позвонил и явился его слуга.

– Паскаль, со мной останется Ганс, а ты поедешь в Париж. По дороге на всех постоялых дворах интересуйся, не видели ли там юношу и девушку…

– Она, скорее всего, одета в мужское платье, – перебив его, заметила Шинджу. – А у него при себе мечи и лук со стрелами.

– Двух юношей, один из которых имеет… азиатскую внешность.

После этих слов слуга красноречиво уставился на госпожу Хоши, стараясь запомнить, что имеется в виду под азиатской внешностью. Франсуа, заметив это, чуть смутился и одернул лакея.

– Если ты что-либо выяснишь – дашь мне знать. Но при этом себя не выдавай, и дома чтоб никому ни слова… Я буду в столице через несколько дней.

Паскаль кивнул и помчался выполнять приказание.

– Простите ему его любопытство, – повернувшись к Шинджу, вежливо сказал граф.

– Прощаю, – она встала и чувственно улыбнувшись, добавила: – И вам – ваше.

Кажется, француз немного растерялся. Они снова встретились взглядами, и он первый отвел глаза.

– Почему вы не хотите сообщать об этом семье? – спросила госпожа Хоши.

– Вынужденная предосторожность. Пока я не увижу юношу, я не могу быть уверен, что речь идет о моем пасынке.

Франсуа не покидало чувство, что эта удивительная женщина пытается проникнуть в его мысли и узнать что-то сокровенное. Этим она немного раздражала. Да и держалась чересчур высокомерно. Когда Шинджу покинула комнату, в воздухе еще долго витал аромат ее сладких духов…

Ихара и Мана стояли перед въездными воротами и разглядывали высокие стены города. Вот он какой, Париж! Башни с остроконечными крышами, окна, украшенные лепниной, слякоть и лужи на дорогах. Возы с продуктами, дровами, сеном тянулись в столицу из близлежащих селений, въезжали и выезжали кареты, время от времени проносились всадники. В город они вошли пешком и тут же направились в ближайшую таверну. Есть хотелось безумно! И нужно было решить, что делать дальше.

Позже беглецы шагали по парижской улице, рассматривая происходящее вокруг с неподдельным интересом.

– От этих людей воняет как от свиней, – прошептала Мана. – Они что, не моются?

Ихара плохо помнил Париж. Да и видел он его зачастую больше из окна экипажа. Как же тут найти кого-то?

Девушка выскочила из особняка и помчалась по улице мимо богатых домов с сияющими окнами.

– Софи, вернитесь, умоляю вас, – несся ей вслед мужской голос.

Но юная красавица даже не оглянулась. Когда же на ее пути оказался высокий молодой человек в кожаных штанах с широким ремнем, и в куртке, которая была расстегнута на груди, а под ней виднелась рубаха, София Александра де Вард вскрикнула, уже готовясь терять сознание. Перед ней стоял незнакомый юноша, по виду то ли пират, то ли разбойник из тех, что грабят прохожих и кареты. А когда из-за спины незнакомца выступил еще один, совершенно нелепо выглядевший в этой огромной шляпе, девушка попятилась назад.

Ихара разглядывал стоявшую перед ним незнакомку. На вид лет шестнадцать-семнадцать, большие карие глаза, ленты в темных волосах, розовое платье, кружева, тугой лиф плотно обтягивает тонкую талию и взволнованно вздымавшуюся грудь, щеки покраснели от холода, и кажется, будто девушка собирается заплакать.

– Кто вы? Не подходите ко мне, – срывающимся голосом сказала она.

Оглянувшись, Софи поняла, что оказалась далеко от дома и вряд ли кто-то видит их сейчас. Девушка почувствовала, как горло сжимает страх. И зачем она только убежала! Ничего оскорбительного Ивон не сделал, просто пытался поцеловать ее. Матушка будет волноваться. А когда узнает причину ее выходки, еще и посмеется… Но отцу точно не расскажет, иначе Софи несдобровать. Граф де Вард и так бывал с дочерью чересчур строг, особенно когда вокруг нее начали виться молодые дворяне разных титулов и уровней достатка.

Видя, что эти странные незнакомцы не пытаются сделать ничего плохого, девушка стала осторожно отступать назад, решив все-таки вернуться.

– Подождите, – вдруг сказал Ихара. – Вы не знаете, как нам найти…

– Эй, мерзавец, отойди от нее! – послышался поблизости суровый низкий голос и, повернувшись, Софи увидела идущего к ним шевалье Ивона де Жонсьера, на ходу выхватывающего шпагу.

Мана испуганно зажала рот ладонью, когда Ихара схватился за ручку катаны, и меч, сверкнув лезвием, разрезал воздух. От столь неуловимого движения и при виде странного оружия воинственно настроенный молодой человек оторопел.

– Ивон, стойте, – мадемуазель де Вард бросилась навстречу юноше, уже забыв о своей практически попранной чести. – Мне никто не причинил вреда. Не нужно затевать драку, умоляю вас!

Снова повернувшись к Ихаре и его спутнице, Софи извинилась и стала увлекать своего ухажера по направлению к особняку, явно возведенному еще во времена Людовика XIII. Жонсьер накинул Софи на плечи свой камзол.

– Не стоит связываться с этим проходимцами, – полушепотом убеждала девушка Ивона. – Вдруг они воры или еще того хуже убийцы!

Самурай остался неподвижно стоять посреди пустынной в этот час улицы, наблюдая за удаляющимися фигурами. Затем он вздернул подбородок, и гневно сверкнув яркими зелеными глазами, решительно зашагал в противоположную сторону. Мана с трудом поспевала за ним.

***

Весь раскрасневшийся и взмокший отец Софано в гневе хлопнул крышкой шкатулки и сел. Иезуит отец Таль поднял на него глаза, но ничего не сказал.

– Любые бумаги можно так перекрутить, что святой будет объявлен последним грешником, – сказал Софано. – Здесь, во Франции, этот документ, попав в руки врагу, может стоить нам жизни. Бумага должна быть найдена. Но искать ее следует в строгой секретности. Иначе нам не избежать дыбы, а то и плахи.

Иезуит был уверен, что документ похищен сбежавшими самураем и княжной. Нужно было как можно скорее найти беглецов. Успокаивало одно – пока граф де Вард здесь, значит, с пасынком он не встретился.

– В их положении нельзя придумать большей глупости, чем побег и кража документов. Кому-кому, а им точно не следовало бы показывать свой норов, – принялся рассуждать отец Таль. – Они еще совсем юны, то есть не могут опираться на хоть какой-то жизненный опыт. К тому же, оба понятия не имеют о положении дел в стране, о том, к кому следует идти, а уж тем более о сложной ситуации в международной политике. Если у этого самурая есть хоть немного мозгов, он не станет кому попало показывать украденный документ. Ведь должен же он понимать, что нельзя ждать ничего хорошего от мало знакомых людей!

– Пока все, в чем он убежден – это то, что ему точно не следует ничего хорошего ждать от нас, – бросил Софано. – Как же я сглупил, настроив его против себя! Был уверен, что мальчишка мне и слова поперек не скажет!

– Он еще наивен, но в то же время школа князя Иоири даром не прошла. Он очень подозрителен. Но сделать так, чтобы он доверял вам, как самому себе, не трудно. Сейчас главное их найти. Как же тяжело иметь дело с молодыми!

– Еще эта девчонка…

Отец Софано встал и принялся размерено ходить по комнате. Он уже немного успокоился.

– Ее капризам я тем более потакать не намерен! Еще недавно у нас в руках был рычаг воздействия на этого француза де Варда, и вот он ускользнул! А вместе с ним и невеста наследника сегуна, с помощью которой можно было повлиять на Токугаву, если ничего не удастся добиться от французов. Глупые дети! Как только найдем их – больше глаз с них не спустим. Я не желаю подвергать опасности государственные интересы из-за этих паскудников! Они еще заплатят за свою выходку. Будут слушаться меня беспрекословно!

– И все-таки удивительно, что и сам Токугава сделал такую ставку на этого щенка, – задумчиво произнес Таль.

– То, что мальчишка – барчонок, было очевидно. Вот и купил его Иоири, словно редкий камень или дорогую статуэтку.

– Представьте, что было бы, если бы мы позволили самураю явиться на переговоры. Де Вард мог узнать пасынка – слишком приметен этот его шрам на щеке. Да еще и заикание…

– Не исключено, что он явится в парижский особняк отчима. Там и нужно его ждать. И если он уже куда-то дел бумагу, я прикажу разорвать его к черту! – Софано даже повысил голос.

– Ну-ну, потише, детоубийства еще нам не хватало, – осадил его отец Таль.

Шинджу не успела вернуть свиток, похищенный из шкатулки иезуита, и понимала, что этим бросила тень подозрения на сбежавшего юношу. Подслушанный ею разговор отца Софано с де Вардом дал ответы на некоторые вопросы, а ее личная встреча с графом пролила свет на главную тайну – то, кем все-таки был Ихара Касэн. Именно поэтому она решила действовать.

– Я поеду с вами! Я должна увидеть свою девочку! – просила японка де Варда. – Ей угрожает опасность. Софано думает, что его бумаги похищены ими.

Граф поднялся и взял бокал вина, подал ей.

– Выпейте и успокойтесь.

Вельможа скрестил на груди руки. Этa пoзa вeликoлeпнo пoдчeркивaлa рaзмaх eгo широких плeч.

– Вы думаете, их нужно искать в Париже? – уточнил дипломат.

– В Гавре и его окрестностях их не нашли.

– А внимательно искали? – Франсуа улыбнулся, желая немного разрядить атмосферу.

– Очень внимательно, граф, – Шинджу улыбнулась в ответ.

С полминуты она глядела ему в глаза поверх бокала.Насколько кокетлив и игрив был ее страстный взгляд, настолько же спокоен и равнодушен был взгляд графа.

– Так что, вы возьмете меня с собой?

– Понимаете, есть определенные обстоятельства…

– Мой супруг?

– В том числе.

Упоминание о муже заставило японку почувствовать себя неловко. Конечно, это было странно – напрашиваться в поездку с малознакомым посторонним мужчиной. Но госпожа Хоши придумала себе оправдание заранее.

– Он занят своими торговыми делами и ему не до меня. К тому же он поймет. Я так боюсь за девочку!

В ответ на ее просящий взгляд Вард промолчал.

– Вы позволите мне ехать с вами? – снова спросила женщина, посмотрев на него снизу вверх блестящими темными миндалевидными глазами.

Ее яркие чувственные губы подрагивали. А он не отвечал, наверное, целую вечность, хотя, скорее всего вечностью ей показались всего несколько секунд.

– Нет, сударыня, – отрезал, наконец, граф.

Голос его прозвучал бесстрастно. Улыбка совсем исчезла с лица госпожи Хоши. Черт возьми! Она действительно была подавлена. Да и на что она собственно надеялась? Шинджу опустила голову и тихо заплакала. Но заметив, что на это ничего не последовало, она повернулась к французу, украдкой стараясь рассмотреть его реакцию. Он приподнял брови и, кажется, едва сдерживал раздражение. В лице его в этот момент явно читалась так характерная для мужчин его сословия надменность.

– Отец Манами, Изаму Иоири был правителем Канадзавы, и одним из тех, кто желал свергнуть сегунат, – стала говорить молодая женщина. – За это Токугава убил его и его супругу – мою сестру. Мана осталась сиротой. Во время нападения на дворец Ихара вывез ее по приказу князя. После гибели своего господина самурай был обязан сделать сэппуку[2]. Вы же знаете, что это? Но тогда Манами осталась бы одна. Я вам уже говорила, что Ихара считает себя обязанным продолжать служить ей.

Граф был безмолвен, но от Шинджу не утаилось, что он ожидает продолжения.

– Тогда, во время нападения на дворец была… убита моя шестнадцатилетняя дочь Ясу.

Шестнадцатилетняя дочь? Мужчина изучающее глядел на красавицу-японку. Сколько же ей лет? Он не дал бы и двадцати пяти. Во всем ее облике была какая-то свежесть, свойственная азиаткам.

– У меня никого нет кроме племянницы. И если я потеряю и ее…

– То что?

Французский вельможа потрясенно всматривался в красивое лицо, ставшее бледным и неподвижным, как маска.

– То умру. Наш Бог не запрещает нам лишать себя жизни.

– Что вы такое говорите, – пробормотал граф.

Он подумал о своей дочери. И о Кристиане, который будучи еще совсем несмышленышем, лишился отца, а потом потерял всю семью. Хоть и прошло уже много лет, граф отчетливо помнил, как страдала его жена. Тогда у нее случилась истерика, после которой она по-настоящему заболела на нервной почве.

Шинджу, казалось, была на грани обморока. Воспоминания о том дне саданули по сердцу, словно острые мечи. Конечно, она умолчала о некоторых подробностях. Но граф прекрасно знал, что делают солдаты с захваченными городами и людьми. В любой стране. Взгляд де Варда стал пронзительным, испытывающим. Теперь выходило, что это он желает что-то узнать о ней, а она хочет утаить.

Нервное напряжение вылилось в новый, уже вполне искренний, поток слез. Закончилось все тем, что граф де Вард все-таки пообещал взять ее с собой. Шинджу ликовала. То, чего не добились японские дипломаты, оказалось под силу хрупкой женщине. Она будет в Париже!

Улаживание дальнейших вопросов с японской миссией было возложено на второго дипломата, маркиза де Альмарика. Графу же надлежало возвращаться в столицу и явиться к монарху с подробным отчетом о том, как прошла встреча. Благо от Гавра до Парижа путь был не долог.

– Мне показалось, или вы действительно позволили себе насмехаться над нашими дипломатами? – спросила Шинджу, отвлекшись от созерцания вида за окошком кареты.

– Не люблю глупость, показываемую прилюдно. А еще больше не люблю, когда меня пытаются водить за нос, – ответил де Вард.

– Разве это имело место?

– Все усилия ваших земляков были направлены на то, чтобы оказаться на приеме у нашего короля, хотя я практически прямо им в этом отказал.

– Но меня-то вы с собой взяли, – улыбнулась молодая женщина.

– Вы же едете не к королю. Или все-таки я чего-то не знаю?..

Он явно не воспринимал всерьез их беседу, и ее это стало даже забавлять.

– Какая вы авантюристка, судя по всему, – заметил де Вард.

Японка хрустально засмеялась и будто случайно положила руку ему на бедро, а потом, смутившись, поспешно убрала ладонь. Ни капли не изменившийся в лице Вард сдержанно и безучастно отвел взгляд в сторону.

Шинджу понимала, что он женат. И что шансов увлечь его у нее, скорее всего, нет. Хотя почему же? Она была действительно красива. Пусть не привычной для него европейской красотой, но той красотой, которую признавали все. Невысокая, стройная, но с довольно женственными формами, с черными волосами до пояса, тонкими длинными чувственными пальцами, она походила, наверное, на нимфу со старинной гравюры. Интересно, а какова его супруга? Красива ли? А может дурнушка, о браке с которой условились их родители?

– Да, и прошу вас, – спохватившись, будто что-то вспомнил, произнес после продолжительного молчания Франсуа. – Моей жене и дочери пока не следует ничего знать о Кристиане… До того момента, пока юноша не будет найден.

– Я поняла вас, граф. Главное, чтобы иезуиты не нашли их раньше нас, – ответила Шинджу, не отрывая глаз от какой-то изящной безделушки, которую крутила в руках.

Заметив, что мужчина тоже рассматривает этот предмет, госпожа Хоши стала пояснять, что это украшение для волос, выполненное из атласных лент, и называется оно цумами-канзаши.

– Ваша матушка знает, что вы пригласили меня на ужин? – поинтересовался Ивон.

– Нет, матушка на весь день уехала к маркизе де Монтеспан. С некоторых пор они стали подругами, – усмехнулась Софи.

– А как же вы пригласили меня без ведома родителей? – поддел ее юноша.

– Я уже сама могу решать, кого мне приглашать на ужин.

На самом деле решать это мадемуазель де Гримальди де Вард могла лишь пока ее батюшка был в отъезде, а гувернантка госпожа Ниве спала, приняв лекарство от головной боли.

Девушка приказала служанкам облачить ее в одно из своих лучших платьев, а также подать на стол розовые лепестки в сахаре и другие лакомства.

«Красотка совсем не думает о своей репутации… Кажется, эта мышка попалась в мышеловку…» – подумал шевалье де Жонсьер.

Пока лакей выставлял блюда на маленький столик в гостиной, Софи от волнения ходила туда-сюда по комнате, забавляя этим Ивона.

– Что это за люди крутятся возле нашего дома? – бросив взгляд в окно, произнесла девушка.

– Я никого не видел, может это просто прохожие? – заметил молодой человек.

– Нет, я вижу их с утра. Двое каких-то странных мужчин… О, Ивон, как хорошо, что в этот вечер вы навестили меня! Иначе бы я умирала от страха!

Жонсьер как раз оценивающе разглядывал резной мебельный гарнитур красного дерева – сидения и спинки кресел обтянуты голубым шанжаном, повсюду разбросаны подушечки из той же ткани. В интерьере комнаты сдержанность классицизма граничила с нескромной роскошью и торжественностью. Золотые рамы зеркал и картин, великолепная люстра, замысловатая мозаика паркета – все дышало утонченностью, гармонией и теплом. И все это, очевидно, стоило немалых денег. А его путь к сему внушительному капиталу лежал через сердце этой глупышки… Юноша сделал шаг к девушке. Она попыталась отстраниться, но застыла, когда Ивон рукой отодвинул в сторону шелковистую волну ее темных локонов и провел теплыми пальцами по ее шее, а затем и вдоль выреза лифа. Это было так неожиданно, дерзко, волнующе! После того, как он позволил себе поцеловать ее, и она потребовала обещания больше никогда так не делать, Ивон сдерживал слово целую неделю. И вот новые поползновения… Она должна была понимать, что оставшись с ней наедине, он обязательно попытается вновь сорвать с ее губ поцелуй! Но что-то неумолимо тянуло девушку к этому нагловатому, и такому очаровательному двадцатитрехлетнему блондину.

Его прикосновения обжигали, и она почти задыхалась от них. Или это тугой корсет мешал глубоко вдохнуть воздух? Софи неловко ухватилась за отворот камзола шевалье, чтобы не упасть, но все равно едва держалась на ногах. Девушка решилась поднять очи, но встретившись с пронзительным взглядом серых глаз, тут же глупо захлопала ресницами.

Когда он стал сначала мягко, а потом все более настойчиво целовать ее, мадемуазель де Вард встрепенулась. Кто угодно из слуг мог застать их. Но, кажется, Ивона это совершенно не беспокоило. На самом деле даже наоборот, – в его планы входило подпортить ей репутацию, чтобы иметь возможность на не влиять.

«Мать – подружка фаворитки короля, а папаша этой красотки не сегодня-завтра будет назначен послом в Бельгии. Спать с дочерью посла и диктовать ей свои условия – очень заманчивая перспектива» – цинично думал он.

Когда за окном раздался выстрел, а за ним еще один, оба вздрогнули.

– О боже, что там происходит! – в страхе вскричала мадемуазель де Вард, инстинктивно шарахнувшись от шторы.

Ивон подошел и, отодвинув тафту цвета ванили, поглядел на улицу.

– Кого-то схватили, подъехал экипаж, и человека заталкивают внутрь.

– Господи, какой ужас!

– А вот и конная полиция…

Не успел Ивон договорить, как за их спинами раздался возглас:

– Дитя мое! Кто вам позволил приглашать к себе мужчину! – в дверях стояла до крайности возмущенная госпожа Ниве.

Жонсьер и Софи онемели от неожиданности.

– Ваш батюшка все узнает, имейте в виду, непослушная вы девчонка! Разве можно быть такой легкомысленной!

Гувернантка решительно двинулась к Софии, намереваясь силком оттащить ее подальше от Ивона. Тот стоял прямой как струна, кусая губы и заведя руки за спину.

– О, а вот и его сиятельство! Легок на помине! – Ниве даже в ладоши хлопнула при виде подъезжающей к ступеням особняка кареты графа де Варда.

–Отец! – Софи бросилась обнимать графа, едва тот вошел. – Наконец-то вы вернулись! Только что случилось что-то страшное! Возле нашего дома стреляли! Схватили какого-то человека!

«А она сообразительная, – подумал Ивон, понимавший что девушка таким образом желает отвлечь внимание отца от своего «грехопадения» и избежать разбирательств.

К слову, шевалье де Жонсьер, в отличие от Софи сразу заметил вошедшую вместе с графом необычную даму.

– Кого схватили? Где ваша матушка?

Девушка пожала плечами.

– Черти что делается, – устало бросил граф, отдавая слуге плащ и шляпу.

– А тот, кого здесь выслеживали и задержали… вы его видели? Кто это был? – вдруг спросила Шинджу. – Он был один?

Все повернулись к японке. Софи собиралась уже что-то ответить, когда де Вард пораженно произнес:

– Неужели вы думаете…

_____________________

[1] «Кошка, которая лезет в чужой дом за едой» – японская поговорка о том, кто втирается в доверие с дурными целями.

[2] Харакири.

Глава IX, В которой вновь появляются на время упущенные из виду главные герои

Александрин Соланж де Вард приехала домой почти следом за супругом. Ее женственный теплый смех все услышали гораздо раньше, чем появилась она сама. Наконец дама вошла, и, передав служанке, засеменившей ей навстречу, веер, перчатки и шляпку, грациозно поправила локоны.

– О, Франсуа! Как я счастлива! Вы вернулись!

Мадам графиня подала супругу руку, и он, склонившись, коснулся ее губами. Никаких порывистых объятий и поцелуев на людях. Граф представил жене их гостью, и пояснил, что госпожа Хоши прибыла в Париж в поисках сбежавшей племянницы. Из раскосых очей японки словно сыпались звезды – так красиво они сияли в этот момент.

Александрин была очень доброжелательна и весела, как, впрочем, и положено быть даме из высшего света с посторонними. Но блеск любопытства в ее глазах с головой выдавал интерес к утонченной японке.

Шинджу окинула ревностным взглядом красавицу-француженку. А ведь перед ней стояла мать Ихары! Госпожа Хоши чуть заметно усмехнулась, ощущая некое превосходство над этой женщиной, ведь она знала то, что пока было неизвестно графине.

У мадам де Вард был тот самый типаж, из-за которого мужчины превращались в охотников, идущих на поводу у своих инстинктов. Голубые глаза смотрели с оттенком надменности, тонкие темные брови дерзко взмывали вверх, когда их хозяйка чему-то удивлялась или возмущалась, льняные локоны, собранные в прическу и падавшие из нее на пышную грудь, мягко мерцали под светом богатой люстры. Таких называли настоящими женщинами… И отнюдь не так представляла себе госпожа Хоши супругу французского дворянина. Нет, в Шинджу было не меньше яркости и той женской трогательности, которая в любом мужчине вызывает желание ее защитить. Но видит ли это Франсуа?

Граф видел. От него не ускользнуло, какими цепкими, изучающими взглядами обменялись дамы. Такие разные, в то же время они обе были красивы, женственны, обаятельны и избалованы роскошью. Но в данный момент Франсуа гораздо больше интересовал кое-кто другой. Вельможа повернулся к застывшим в стороне Софии и Ивону.

– Батюшка, шевалье де Жонсьер совершенно неожиданно заехал к нам в этот вечер, – сказала девушка.

Дипломат приподнял брови, словно ни при каких обстоятельствах не поверил бы в это.

«Трусиха.. Наивная… влюбленная дурочка», – раздраженно подумал Ивон, кланяясь его сиятельству и чувствуя на себе недоверчивый взгляд.

На ужин он все-таки остался. Дабы не позволить атмосфере накалиться, мадемуазель де Вард, видевшая, как недовольно глядит на ее гостя отец, почти не умолкала. Софи вновь вспомнила о случившейся у их дома странной потасовке.

– Это все, моя дорогая, говорит о том, что вам не следует выходить на улицу одной. Там небезопасно, – заметила Александрин.

– Разве она выходит одна? – нахмурился граф.

– Всего однажды! – Софи послала матери одновременно возмущенный и молящий взгляд.

Девушка именно этого и боялась, что та рано или поздно все-таки выдаст ее тайну. Удивительно, но женщина, подарившая ей жизнь, даже не пыталась ее понять. Как, в принципе, нередко и бывает.

– Может это схватили тех разбойников, что нам встретились, – задумчиво заметил Ивон.

– Каких еще разбойников? – повернулся к нему Франсуа.

– Один был высокий, с длинными волосами, – принялась вспоминать Софи. – А второй маленького роста, щуплый, как ребенок, и одет нелепо, словно вещи с чужого плеча и ему в них неудобно.

– У высокого было странное оружие, – добавил шевалье де Жонсьер.

– Да, которое нас напугало, – кивнула девушка.

– Только вас, – поправил молодой человек.

Никто не обратил внимание на то, как Шинджу и де Вард обменялись короткими взглядами.

– Бог с ними. Ваше сиятельство, – графиню порядком утомила эта болтовня, и она обратилась к мужу. – А где наш Паскаль? Вы потеряли его по пути из Гавра в Париж?

«Это я и сам хотел бы знать», – подумал Франсуа.

Граф не успел ничего ответить, поскольку его супруга неожиданно вспомнила, что давно мечтала заиметь платье из настоящего японского шелка.

– Какой именно вид шелка вас интересует? – осведомилась госпожа Хоши.

– Разве их несколько?

– Их много. Самый дорогой – риндзу. Это узорчатый атлас. У меня есть кимоно из такой ткани, я вам покажу.

– Ой, вы так смешно произносите слова! – мадам де Вард вдруг рассмеялась.

Японка залилась краской, чуть изменилась в лице и замолчала.

– Простите, я вовсе не хотела вас обидеть! – мягко произнесла Александрин и, будто сразу позабыв о своей оплошности, снова вернулась к шелку. – Граф, почему Франция не может торговать с Японией? Японские шелка – это настоящее чудо! Неужели его величество против того, чтобы у нас было все самое лучшее? Нужно обязательно сказать об этом Атенаис, чтобы она повлияла на короля.

Франсуа с жалостью поглядел на их гостью. За весь вечер Шинджу практически не сказала больше ни слова.

…Упавшая навзничь от чьего-то сильного удара, женщина ощутила во рту вкус крови, которая текла ей в горло. Выплюнуть соленую жидкость не было никакой возможности – мужские руки железной хваткой держали ее голову.

– А то будет кусаться! – пыхтя, заметил один из насильников.

Сколько их? Считать не было ни возможности, ни сил. Грубые руки держали ее предплечья, хватали за груди, уже не скрываемые под слоями шелковых одеяний. Когда на нее навалился первый, Шинджу извернулась и изо всех сил лягнула это грузное тело, но тут же ее тонкую лодыжку ухватили чьи-то пальцы, заставляя ногу вытянуться и придавливая к полу.

Тяжело дышащий, ранящий своими рваными движениями, мужчина, наконец, умудрился втиснуться между ее разведенных ног и смаху вонзился в неподвижное хрупкое тело. Зажмурившись, Шинджу лишь вздрогнула под ним, и стиснула зубы. Ничего кроме глухой боли от его ударов где-то внутри она не ощущала. Только бы быстрее закончилось!

Следующий насильник сменил первого, и пытка продолжилась. Ни открыть глаза, ни разжать стиснутые зубы Шинджу не могла. Каждая мышца казалась натянутой до предела и готовой разорваться. Но несмотря на удары по лицу и унижающие ее движения внутри того чужеродного и невыносимо жестокого, что причиняло ей боль, она не плакала. Вдруг в этом хаосе, смраде из пота, крови и запаха семени ей почудился какой-то свежий, необычайно легкий аромат цветов. Мотнув головой, женщина ощутила, как лица коснулся шелковый обрывок ее платья. Еще недавно она благоухала цветами, а теперь стала растоптанным бутоном в каплях пота, крови, слюны…Но настоящий ад был еще впереди.

– Мама! – этот визг заставил Шинджу распахнуть глаза.

Ясу, ее дочь, как щенка или куклу волокли несколько человек.

– Заткнись, сучка!

Девушку бросили на пол, и она застыла в оцепенении, в любой момент готовая к удару. Один из воинов стал на колени и резко потянул ее за ноги, заставляя опрокинуться на спину. Рука его скользнула под платье юной японки. Та попыталась схватить насильника за запястье, но получила звонкий шлепок по лицу. Разметавшиеся волосы закрывали ей глаза, в панике Ясу брыкалась и верещала, ударяя туда, куда могла достать. Но ее точно также как и мать почти пригвоздили к полу несколько пар рук. Сидевший у ее бедер мужчина теперь мог безнаказанно ощупать ее тело. Рот девушки был зажат чьей-то ладонью, но глаза выражали смесь из ненависти, ужаса и боли. Незнакомец, которому, кажется, доставляло удовольствие издеваться над беспомощной жертвой, убрал руку.

– Она девственница. Я буду первым.

– А я следующий!

Шинджу все видела…. Собственное унижение и боль уже не имели значения. Когда очередной насильник извлек из нее свою обмякшую плоть, она даже не ощутила этого. Женщина только теперь почувствовала, как что-то горячее щекочет ее виски. Слезы, смешиваясь с потом, исчезали в прилипших к коже, черных, как антрацит, волосах. Ясу уже не кричала, а лишь издавала какие-то хриплые болезненные стоны…

Когда среди всего этого гула, похожего на пчелиный рой, над ней возвысился человек, после короткого приказа которого державшие ее руки разжались, Шинджу порывисто поднялась и села на пятки. В обрывках шелка, почти обнаженная, с разметавшимися волосами, которые целомудренно укрыли ее, будто плащ, она вдруг почувствовала, как ото лба, огибая бровь и глаз, по щеке к подбородку струится несколько капелек. Будто в тумане поднесла руку к лицу и коснулась щеки – на пальцах оказалась кровь. Видимо кто-то из насильников рассек ей кожу у самой кромки волос кольцом или браслетом… Перед глазами все поплыло. Превозмогая тошноту, она смогла лишь пробормотать: «Моя дочь…» покачнулась, и, наконец, потеряла сознание.

«Отпустите! Отпустите мою Ясу!» – госпожа Хоши проснулась то ли от собственного полукрика-полустона, то ли от мужского голоса, доносившегося до нее словно сквозь толщу воды.Когда открыла глаза, вскрикнула, увидев над собой лицо, обрамленное темными волосами. От сильного прилива чувств сердце подскочило и ухнуло вниз, но в следующее мгновение наваждение отступило, и Шинджу осознала, что это был сон, а на нее в немом замешательстве смотрит граф де Вард. Он явно еще не ложился, поскольку оставался в костюме, лишь снял камзол.

– Мой кабинет рядом. Яработал над документами, которые должен завтра предоставить его величеству, и услышал, как вы кричите. Что случилось?

– Ничего.

Оба вздрогнули, когда рядом бесшумно возникла служанка. Шинджу приподнялась на локтях. Она ни то горела, ни то холодела всем телом, не смея ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Если вам плохо, вы больны… – снова заговорил Франсуа.

– Нет, все хорошо, прошу, оставьте меня.

– Но…

– Мне не нужно было останавливаться у вас.

Граф с полминуты молча смотрел на нее.

– Никому не говорите, прошу вас, – прошептала Шинджу, отводя взгляд.

Мужчина кивнул и, напоследок взглянув на японку, покинул ее комнату.

Служанка замерла у ложа в ожидании приказаний.

– Зажги, – бросила она девушке.

Чиркнув огнивом, та принялась зажигать свечив кованом канделябре на столике возле кровати. Потом задвинула плотные шторы на двух окнах в пол и ушла. Шинджу осталась одна. Перевернувшись на живот, молодая женщина подмяла под себя подушку, легла на нее грудью, чуть прогнувшись в талии, и задумалась, устремив отрешенный взгляд в пустоту. Ее халат из красного шелка с широкими рукавами был брошен на стул. Спину щекотали густые длинные волосы. Разве устоял бы пред ней хоть один мужчина? Госпожа Хоши со злостью прикусила губу.

Ее муж, богатый японский купец Хизока Кавагути, тогда спасший ее от издевательств наемников, на самом деле не знал о том, что супруга уехала в Париж с французом. Пока он был занят вопросами торговли, Шинджу покинула Гавр. За это Хизока наверняка избил бы ее, а возможно даже и лишил жизни. Но граф де Вард не догадывался ни о чем.

Хизока Кавагути давно желал свояченицу князя Иоири, восхищался ею и терзался из-за своих чувств. Потому и спас. Но никто не знал их тайну. Шинджу ведь так и не стала ему супругой, не согласилась. А родных, с которыми он мог бы заключить договоренность об этом союзе, после смерти семьи Иоири у женщины не осталось. Такие вопросы в Японии решались только кланово, и личное отношение супруги не имело никакого значения. Однако в данной ситуации никто не мог повлиять на госпожу Хоши. Поэтому для всех они были мужем и женой и на людях она, как истинная японка, была покорной и тихой, словно тень. Но правда не давала бывшему воину, а теперь купцу, покоя. То и дело Хизока заводил с ней речь о том, что живут в грехе. Но она оставалась непреклонна.

Все ее мучители один за другим погибли в сражениях или покончили собой. Ни один в живых не остался. А вот тот, кто первым надругался над ее дочерью, жил и здравствовал. Сколько раз она просила мужа казнить его!

– Угомонись, женщина. Его смерть твою дочь не вернет, а мне такой умелый воин необходим…

Шинджу посмотрела на себя в обрамленное серебряной рамой зеркало. Что осталось от той холеной, избалованной девушки с приятным овалом лица, копной роскошных волос и пухлыми губками, которой она была перед своим первым замужеством? Почти ничего. В зеркале она видела заострившиеся черты, пронзительный взгляд, надменные изгибы темных бровей. Мягкий свет свечей придавал коже теплый медовый оттенок, подчеркивая точеные плечи, ямочку у горла, изящные ключицы… Кимоно все это прятало под слоями ткани, делая силуэт почти прямым. Без макияжа, без высокой прически и украшений она была великолепна в этой первозданной красоте, похожей на красоту дикой кошки. И она ненавидела все то, что лицезрела в отражении… О, кто бы знал, как она презирала собственное тело, поруганное и больше ей не принадлежавшее. Ярость за то жестокое унижение поднялась в ней вновь. Закусила кулак, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Тот день она считала днем своей смерти.

Никогда не возвращаться в Японию, а если вернуться, то только для того, чтобы уничтожить сегуна, которому она желала самой страшной смерти – вот в чем заключалась цель женщины. Шинджу снова легла, зарываясь лицом в нежность батиста. Заставила себя думать о другом – о мужчине, одно присутствие которого дарило ей давно забытые моменты блаженства и защищенности. К горлу подступило противное чувство жалости к себе, и она сначала закусила губу, а затем все-таки разрыдалась.

Вот уже больше недели они жили в Париже. Истратили почти все украденные деньги, но так ничего и не выведали. Все расспросы ни к чему не привели. Во-первых, Ихара опасался спрашивать слишком много, во-вторых, простые люди лишь понаслышке знали кого-либо из дворян, а уж тем более не ведали, где может жить граф де Вард. Радовало одно – за это время юноша заметно освоился и уже вполне сносно говорил по-французски. А вот Мана чахла на глазах. То ли тосковала, то ли что-то еще ее гложело. Но Ихара всерьез опасался, что она заболеет. И даже задумывался над тем, чтобы отвезти ее назад. Японка, привыкшая тщательно следить за чистотой тела, очень печалилась от того, что не могла принимать горячие паровые ванны и втирать в тело ароматические масла. Не раз она в возмущении спрашивала у самурая, почему все эти люди почти никогда не моются и редко меняют одежду. Касэн пояснял ей, что у бедняков, в отличие от людей высших сословий, просто нет средств на обновки, а уж тем более на дрова для подогрева воды.

Кроме того, внешность Маны вызывала насмешки местной ребятни. Этого Ихара и боялся. Она молчала, лишь опускала глаза и поджимала губки, сталкиваясь с очередным смешком или обидным возгласом в свою сторону. А он ее защищал, разгоняя стайки мальчишек или демонстрируя им свое воинское умение, от чего они как зачарованные замирали, округлив глазенки. Самурай вызывал любопытство зевак и постояльцев этой дешевой грязной гостиницы своими трюками с двумя мечами, когда упражнялся во дворе. За проведенные здесь дни Касэн стал настоящей знаменитостью, и хозяин решил не брать со своих диковинных жильцов деньги за проживание и еду, поскольку похожие на танцы тренировки с мечами привлекали немало клиентов.

Мана тоже восхищалась своим спутником. Это у нее осталось с детства, а теперь лишь усилилось. Длинный густой хвост, в который были собраны его темные блестящие волосы, мягкая зелень глаз… Черты его лица еще не тронула та мужская резкость, которая появляется с возрастом. Когда Ихара спал, он и вовсе казался подростком.

А сейчас была ночь и именно он смотрел на нее спящую… В свои восемнадцать лет Касэн уже мог похвастаться многими любовными подвигами. Он испробовал не мало женщин, но еще ни одна из них не захватывала его так, как она, ни одна не тронула его сердце. Ихара ни разу не любил, хоть и по велению князя Иоири познал женщину в 13 лет. Мана тогда была еще совсем ребенком. А потом незаметно преобразилась, и все чаще он стал задерживать на ней свой взгляд, когда она пробегала мимо, или останавливалась, чтобы поболтать. Она не осознавала, как удивительно хороша с головы до пят. Он запрещал себе думать об этом, но невольно вновь и вновь возвращался к этим мыслям. Сейчас ее черные волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне. А он глядел на это правильное личико, на это юное дивное тело, и любовался. Нескромному наблюдателю было видно, как сквозь тонкую ткань рубашки проступали бусины ее темных сосков, из-под покрывала виднелась красивая маленькая ступня и тонкая щиколотка. Хозяйка всего этого когда-то была избалованной праздностью и роскошью княжной. Почти принцессой. А теперь… Что он мог дать ей? Хотелось дотронуться, ласкать ее, целовать… Но он даже в мыслях не должен допускать этого. Иначе нарушит одно из главных правил – самурай, да еще и европеец, не смеет любить девушку-японку благородных кровей. А она не должна любить его.

Ихара поднялся и подошел к окну. Отодвинул потемневшую от пыли занавеску и посмотрел на улицу. Последние посетители таверны уже давно разошлись, никто не горланил песни, не дрался и не требовал еще вина. Юноша вновь задумался над волновавшим его вопросом. Как же ему отыскать свою семью? Каждый день он видел десятки, а то и сотни людей, неужели никто из них не мог ему помочь?

Глава X. Хитра лиса, но еще хитрее тот, кто ее ловит

После того, как мадемуазель де Вард ослушалась родителей и пригласила Ивона де Жонсьера на ужин, граф запретил дочери общаться с шевалье и вообще без его ведома покидать дом. В отместку Софи решила и вовсе не покидать свою комнату. Но поступилась этим принципом, услышав, как с самого утра в кабинете его сиятельства спорят родители. Девушка на цыпочках вышла из спальни и, стараясь придерживать юбки, чтобы не шелестели, подкралась к двери, из-за которой слышались голоса.

– Ее легкомыслие переходит все границы, – говорил Франсуа жене. – Если вы не поговорите с ней о том, как важно беречь свою честь, то это придется сделать мне!

– Жонсьер порядочный человек. А Софи благоразумна и прекрасно воспитана. Запрещать ей общаться с ее друзьями жестоко. Благодаря вашей строгости наша дочь останется старой девой! Вы ее тираните! Это гадко! – воскликнула Александрин.

– Что за глупости вы говорите?! Вам всякий раз непременно хочется именно меня выставить виноватым!

– Но это так! С ее молодостью и внешностью она должна блистать в обществе! Помните ее первый бал? Все мужчины смотрели на нее с восхищением, а девушки завидовали!

– Ничего хорошего в этом нет. Если с нами что-нибудь случится, все эти люди в момент отвернутся от нас. Поэтому не стоит воспринимать их восхищение столь близко к сердцу.

– Но Софи красивая, юная, избалованная девушка, которая просто обязана купаться во всеобщем внимании! Она роскошна, разве вы не видите?

– В том то и дело! Вы забыли себя в ее возрасте?

Граф глядел на жену сурово, и она стушевалась. Первый раз она вышла замуж в семнадцать лет за барона Филиппа де Брионе. Счастливые молодожены переехали в Париж, где красавица-баронесса стала одним из великолепнейших украшений королевского двора. И конечно появились поклонники, сплетни завистников, ревность мужа. Барон, получивший ожоги лица во время пожара в имении, решил, что супруга его разлюбила, и однажды свел счеты с жизнью. Так в семнадцать лет она осталась одна – богатая, красивая и легкомысленная вдова наедине с множеством соблазнов. Всю заботу о маленьком сыне Кристиане взяла на себя ее матушка. На шепотки за спиной, обвиняющие ее в смерти мужа, баронесса не обращала внимания. Но однажды юная красавица чуть не стала участницей очень грязной истории, связанной с имевшим дурную репутацию при дворе маркизом дю Преем. Труп маркиза, домогавшегося молодую вдову, вскоре выловили из Сены. А граф де Вард, чтобы заткнуть рты недоброжелателям, сделал баронессе предложение. Им пришлось многое пройти и пережить, прежде чем понять, что оба любят друг друга. Франсуа очень привязался к сыну жены Кристиану, а вот их общего сына Симона, который прожил всего три года, до сих пор вспоминает с болью. И ни разу за все это время между ними не вставал никто третий. Несмотря на возникающие время от времени ссоры сродни этой, ее родители обожали друг друга. Для Софии это было очевидно.

Как только де Вард уехал по делам службы, его дочь вновь нарушила свой обет затворничества и отправилась к матери. Александрин обняла дочь и та положила головку ей на грудь. Софи заплакала.

– Граф слишком строг со мной!

– Он считает, что для тебя так будет лучше.

– Это для него так будет лучше! – воскликнула девушка.

Графиня погладила ее по плечу и поцеловала в лоб.

– Все образуется, моя маленькая Карамель, все будет хорошо.

Карамель… Так ее когда-то называла бабушка. Это прозвище всегда напоминало мадемуазель де Вард о детстве, о старом замке близ Блуа, где они часто проводили праздники, о доброй гувернантке мадам Перо и старшем брате Кристиане, который много лет назад в качестве пажа герцога де Бофора отправился в плаванье на корабле и не вернулся из него… И хотя Ивон никогда не называл ее так и ему было не интересно слушать о ее прошлом, Софи снова подумала о нем.

– Я… он мне очень нравится… – прошептала девушка.

– Я понимаю, дорогая.

– А можно я приглашу Ивона завтра, когда отец уедет к королю?

– Конечно можно.

– Только вы батюшке не говорите. Рассердится.

– Не скажу. Обещаю тебе.

После того, как ее первенец пропал, Александрин отдала всю свою любовь дочери, которую когда-то почти не замечала.

Как наверняка уже догадался читатель, схваченный около особняка графа де Варда в Париже человек был вовсе не самураем. Это несчастье приключилось с лакеем графа Паскалем, который мчался домой, чтобы сообщить господину, где находится его пасынок. Увы, вряд ли граф де Вард когда-нибудь узнает, что случилось с его верным слугой. Паскаль поплатился жизнью за то, что не выдал местонахождения Ихары Касэна.

Отец Софано со злостью скомкал бумагу, в тексте которой было отражено все, что удалось выяснить в ходе допроса.

– Что ж, мы все равно скоро найдем их. Но знаете, друг мой, я думаю, мы зря гоняемся за этим сопляком. Он для нас не опасен. Слишком молод и не смыслит в политике.

Таль поглядел на иезуита вопросительно. Они уже были в Париже, куда по воле бога переместилось основное место действия всей этой истории.

– Нам нужна ловкая женщина, способная попасть ко двору.

– Кто же это мог бы быть?

– Супруга купцаКавагути. Ей на протяжении всего нашего пути удавалось дурить голову мужу и крутить роман с самураем. К тому же у нее свои счеты с Токугавой. И она, к вашему сведению, уже здесь, в Париже, в доме графа де Варда, очаровательная жена которого, к слову, подруга фаворитки Людовика. Мы зря упустили японку из виду. Нужно встретиться с ней и сделать предложение, от которого ей будет трудно отказаться.

– Что же это за предложение?

– Позже узнаете, – Софано задумчиво перебирал четки и глядел в пустоту. – У каждого есть больное место, на которое можно надавить…

– А как же наш благородный воин?

– Благородный воин? Скорее цепной пес князя Иоири! Пусть пока побегает на свободе. Молодые люди всегда легкомысленны и наивны. Даже если они самураи.

Организовать встречу с госпожой Хоши было не так просто. Японка практически не покидала дом де Варда, тем более не выходила из него одна. Однако записка, которую ей тайно предала служанка, сделала свое дело. В темноте стройная фигурка, облаченная в длинный плащ, села в ожидающую в переулке карету.

– Что вам нужно? И как вы меня нашли? – резко спросила Шинджу по-японски, сбрасывая капюшон.

Софано окинул ее взглядом и ухмыльнулся. Их разговор продлился около получаса.

– А что если французский король оскорбится, услышав подобное предложение? –напоследок спросила госпожа Хоши, собираясь покинуть экипаж.

– Разве просьба о помощи в распространении нашей святой католической веры в Японии может быть оскорблением? – удивился иезуит. – Ордену нужны солдаты, чтобы свергнуть сегуна. Если Людовик не заинтересуется нашим предложением, то мы вынуждены будем обратиться к врагам Франции испанцам. Те не только не дадут французам торговать с Японией, но и не преминут послать в направлении японских островов свои военные корабли.

– Мне не понятно, какие в этом деле могут быть интересы у Франции, – рассудительно произнесла женщина.

– А вам и не обязательно понимать в политике, чтобы нам помочь. Я уверен, вы что-нибудь придумаете. В противном случае нам придется исполнить свою угрозу в отношении вас. Ни о какой торговле Франции с Японией не должно быть и речи. Пусть Токугава думает, что Людовик ему отказал. Сегун не надеялся на дружбу с Францией, но война… этого он точно не ожидает.

Ничего не сказав в ответ, Шинджу вышла из кареты. Иезуит придержал дверь, которую собирался закрыть слуга, и вкрадчивым голосом произнес:

– Если выдадите себя, Япония тут же откажется от вас. Как и мы. Так что не советую предпринимать что-то втайне от нас.

Японка запахнула плащ, отвернулась и пошла к особняку де Вардов.

Утром Шинджу в сопровождении служанки Сумико спустилась в небольшой сад, располагавшийся со стороны заднего фасада дома. Женщина присела на витую скамью, но много времени там не провела. Заметив на балконе графиню де Вард, японка тут же отвернулась, словно не видит хозяйку. Госпожа Хоши заявила служанке, что хочет пройтись и приказала раскрыть зонт. А ведь действительно – солнце заливало слепящим светом молодую зелень и дорожки парка. Зонтик, благодаря своей пестрой расцветке – сочетанию желтого, красного и оранжевого, – походил на огромный цветок. И конечно, как и рассчитывала Шинджу, он сразу привлек внимание Александрин.

– Сударыня, доброе утро! Какая прелесть! Что это? – поинтересовалась графиня.

– Это зонт из бумаги. Он великолепно защищает от солнца.

Что еще, как ни яркая безделушка, может захватить женщину? Вскоре мадам де Вард уже крутила в руках сею столь необычную вещицу, а через полчаса приятельской болтовни получила зонт в подарок. Александрин была довольна и уже представляла, как будет красоваться с японским зонтиком в парке Фонтенбло, когда туда отправится двор. Несомненно, она затмит даже саму Атенаис де Монтеспан! А если приехать туда с японкой? Тогда она точно всколыхнет двор! Графиня де Вард с улыбкой повернулась к Шинджу, собираясь что-то сказать…

Ихара медленно отвел локоть назад, натягивая тетиву и прицеливаясь. Мускулы на руках и спине забугрились и проступили отчетливее. Наблюдавшие за стрелком зрители застыли в напряженном ожидании. Поза лучника внушала трепет и восхищение – молодой, обнаженный по пояс воин выставил вперед одну ногу и, прищурившись, смотрел на цель. Ею была сухая булочка, которую один из мальчишек, ловко забравшись вверх по стволу дерева, наколол на сучок. Для самурая попасть в такую мишень было детской забавой, ведь он легко поражал стрелой скачущую белку, но ему нравилось, как местные жители восхищаются его умением и он позволял им наблюдать за своими тренировками. Признаться, тщеславие было не чуждо молодому французу, несмотря на строгое японское воспитание.

Штаны хакама только подчеркивали его стройный силуэт – широкие плечи, узкую талию и поджарые бедра. Японского колорита юноше добавляли его неизменные мечи и собранные в хвост волосы. Конечно, такой необычный для французских реалий конца XVII века персонаж не мог не привлекать внимания. А в связи с тем, что к тому времени Япония по развитию значительно опережала Францию, самурай чувствовал некое свое превосходство перед всеми окружающими его людьми.

Когда поблизости остановилась карета с гербами, сам хозяин нищей гостиницы бросился приветствовать знатного гостя в надежде заманить его внутрь. Из экипажа выглянул какой-то дворянин. Не отрывая взгляда от самурая, который как раз пустил стрелу, и та вонзилась в дерево, пригвоздив к нему булочку, он спросил у старика, кто этот юноша и где живет.

– Он занимает комнату на втором этаже и еще одно небольшое помещение для слуги, – ответил хозяин постоялого двора.

– У него есть слуга? – усмехнулся вельможа. – Не дурно!

На следующий день Мана еще спала в своей тесной комнатушке, когда Ихара отправился на очередную вылазку. Он не терял надежды найти дом графа де Варда и сегодня собрался пойти на рыночные ряды, поспрашивать там. Однако заблудился. Наблюдавшего за ним из кареты человека он заметил практически сразу. Тот, приоткрыв дверцу, махнул юноше рукой. Касэн приблизился.

– Здравствуйте, молодой человек, мне показалось, или вам нужна помощь?

– Д-доброе утро, сударь. Я п-плохо знаю Париж, п-поэтому заблудился, – стараясь говорить как можно более четко, ответил самурай.

Незнакомец, кажется, вовсе не удивился необычному виду юноши.

– Я отвезу вас. А вы по пути расскажете мне, что это у вас за диковинное оружие.

– Это мечи. Д-длинный называется катана, короткий – вакидзаси.

Как известно, самурай не выходил из дома без них.

– И вы умеете ими пользоваться?

– Да.

– Покажете мне свое искусство?

Конечно, живи Ихара все это время во Франции, да еще и вращаясь, как ему было положено по рождению, в кругах высшей французской знати, он бы без труда узнал во встретившемся ему человеке придворного художника-баталиста Адама Франса ван дер Мейлена. Тот был родом из Брюсселя, долго жил во Фландрии, но в 1664 г. приехал в Париж по приглашению государственного министра и мецената Кольбера и получил должность при дворе.

Этот юноша с японскими мечами и луком вызвал интерес художника, когда тот случайно увидел его возле какого-то забытого богом постоялого двора. Воображение Мейлена уже рисовало ему сюжет с участием столь колоритного персонажа – молодого, дерзкого, как сокол в полете, лучника, все существо которого проникнуто азартом схватки и пламенем боя. Мастер решил, во что бы то ни стало воплотить свою идею.

Ихара же смекнул, что наконец-то попал в общество дворянина, у которого мог бы разузнать интересующие его сведения. Однако сразу рассказывать о себе и о том, что его привело в Париж, японский воин не стал. Кто знает, кем на самом деле является этот человек.

Предложение Мейлена остановиться у него вызвало в душе Касэна радостный подъем. Наконец-то они вырвутся из столь низкой жизни и Манабудет спать в теплой постели на чистом белье, а не на жалком вытертом от времени матрасе.

Девушка сначала настороженно восприняла данное предложение, но потом решила, что если Ихара считает это правильным, то пусть будет, как он скажет. В конце концов, самой ей некуда было податься в этом чужом каменном городе. Париж казался ей, привыкшей к деревянным просторным домам, грязным холодным гигантом.

Комнаты, в которых им предложили поселиться, выглядели довольно мило. Княжна заметила и дорогие ткани в интерьере, и множество всяческих безделушек вроде статуэток, блюдец, пиал и подсвечников.

Ихара кратко рассказал художнику об их приключениях – о том, что прибыли во Францию с японской делегацией и о том, как сбежали, якобы желая просто побывать в Париже.

– Я слышал, что военному ремеслу самураи посвящают всю жизнь, считаются непобедимыми и владеют какими-то уникальными техниками боя, – заметил Мейлен.

Юноша кивнул, подтверждая эти слова.

– Посмотрим, так ли вы метко стреляете. Если ваше мастерство столь велико, я послезавтра представлю вас одному человеку… А пока отдыхайте.

Как раз в 1672 г. началась война Франции против Голландии. Союзниками Франции в этом военном конфликте выступали Англия и Швеция, на стороне Голландии воевали Испания, Дания, Священная Римская Империя, Лотарингия, германские князья.

Мейлен рассудил, что человек, владеющий самурайской тактикой ведения войны, может очень пригодиться армии короля Людовика XIV, поэтому решил представить Ихару военному министру Франсуа Лувуа.

Касэн остановился у большого арочного окна, раскрыл ставни и поглядел вниз. Его мысли занимала эта неожиданная встреча. В доме он увидел множество картин, на которых были запечатлены либо батальные сцены, либо сцены охоты. Юноша все размышлял. Спросить ли ему о графе и графине де Вард у Мейлена или не стоит? Наконец Ихара решился выдать себя и рассказать художнику всю правду. Самурай бросился к двери, толкнул ее, но та оказалась запертой…

– Эй, выпустите меня! – он стукнул по дереву.

Но никто не отозвался.

Несмотря на то, что очень скоро французская армия должна была отбыть на войну, празднества и балы при дворе не прекращались. Королевская резиденция Фонтенбло встречала вереницу карет и всадников. В парке для гостей играл оркестр и давали представление мимы. Ихара то и дело посматривал в окно экипажа.

– Только не смейте там ни с кем подраться и не удивляйтесь местным свободным нравам. Здесь вам не Япония, – заметил сидевший рядом Мейлен.

Касэн был недоволен тем, что Мана осталась в Париже, на чем настоял его новый знакомый. Ихара не знал еще, что эта поездка перевернет его жизнь.

Лувуа принял самурая сразу же. Тот, поджарый, жилистый, в кости неширокий, но крепкий, стоял перед тучным, совсем не похожим на военного, министром. И то, что подумал прихватить свое облачение во время побега, сыграло на пользу. Одежды японского воина явно впечатлили маркиза.

– Чем же не по вам была служба сегуну, молодой человек? – спросил де Лувуа.

– Токугава сам направил меня сюда, – ответил Ихара. – Наши купцы прибыли во Францию, чтобы заключить договор о торговле.

– Но ведь вы, как я вижу, не купец и не дипломат, а воин.

– Потому и приехал сюда, – самурай метнул взгляд в сторону стоявшего поодаль живописца. – Не хочу жиром обрасти, сидя без дела.

– Жиром обрасти? – Лувуа рассмеялся так, что у него затряслись щеки. – Ну, хорошо. Поглядим на вас. Сегодня покажете, на что способны. Заодно и короля удивим.

Возможность продемонстрировать свои умения не заставила долго ждать. Днем для его величества и гостей праздника было подготовлено выступление конного балета. Однако когда все расселись на балконах над круглой площадкой и приготовились любоваться танцами андалузских красавцев, случилось нечто совершенно необычное. В центр арены выехал всадник. Удивительным был и вид молодого человека, и то, что правил он лошадью только при помощи колен. Грудная мускулатура и руки его находились в расслабленном состоянии. По тому, как уверенно он держался, в нем угадывался опытный воин. Поприветствовав зрителей, юноша пустил коня по кругу, и вскоре лошадь уже шла галопом, поднимая позади себя клубы пыли. Тем временем несколько слуг вынесли и установили посреди манежа мишень, в которую тут же вонзилась стрела. Зрители ахнули. Никто не мог бы точно сказать, в какой момент лучник сделал выстрел – настолько молниеносным было это движение. Затем в воцарившейся напряженной тишине стрелок, мчась на коне по кругу, стрелял по цели еще три раза с интервалом в десять секунд. Это вызвало восхищенные возгласы и взрыв аплодисментов. Даже его величество привстал со своего места, чтобы внимательнее разглядеть всадника.

Следующим этапом этого удивительного зрелища стала демонстрация стрельбы по движущейся мишени. Откуда-то был выпущен голубь. Когда птица поднялась на достаточно большую высоту, наездник поднял лук и пустил стрелу, поразившую несчастное создание. Овации публики оглушали, и теперь каждому не терпелось узнать, кто же этот меткий стрелок.

– Какое мастерство! – воскликнул кто-то уважительно.

На самом деле стрельба из лука на лошади считалась в Японии одним из обязательных видов воинских искусств для высших рангов самурайства[1]. Только вместо птицы в качестве движущейся мишени использовалась собака, но Лувуа решил усложнить задачу для юного воина.

Король, отложив дальнейшие развлечения, пожелал видеть стрелка у себя. Когда тот, даже не запыхавшись после скачки, шел в сопровождении военного министра к приемной Людовика и попутно отвечал на вопросы Лувуа, толпившиеся в коридорах дворца придворные с любопытством рассматривали молодого человека. Министр, довольный успехом, наставлял самурая, как держаться перед монархом и что говорить.

Ихара смотрел вокруг, приглядывался. Первые минуты в окружении незнакомых людей всегда суматошные и почти не запоминаются. Но юноша, приученный выхватывать главное, был на удивление спокоен. Лишь мечи позвякивали на поясе ножнами, да чуть развивались широкие штаны, когда он мягко ступал по мозаичному полу дворца.

В какой-то момент его взгляд наткнулся на женщину, которая тоже внимательно глядела на него. Она была бесподобно красива! Одна из самых красивых женщин, которых ему доводилось видеть в жизни! Белокурая, с глубоким тревожным взглядом голубых глаз, одета дама была роскошно и держалась почти по-королевски.

Александрин де Вард не могла сдержать взволнованного дыхания, ощущая, как участились удары сердца. Лицо зеленоглазого юноши было слегка деформировано старым шрамом на щеке. Она заметила, что он говорил чуть медленнее, чем обычно говорят люди, и старался использовать короткие фразы, которые ему было легче произносить. Услышала, как несколько раз запнулся. Кристиан! По возрасту это вполне мог быть он. В моменты сильного волнения ее сын начинал заикаться. Шрамы на лице и плече, а также заикание возникли у него после того, как ребенка покусала собака.

Графиня поднесла к лицу веер, стараясь побороть охватившую ее растерянность. Уж не сошла ли она с ума? Маленький барон де Брионе пропал десять лет назад. Конечно, с тех пор она видела своего сына в каждом юноше подходящего возраста. Наверняка и сейчас это просто ее разыгравшееся воображение. Если скажет о своих догадках мужу, графу де Варду, тот решит что она лишилась разума.

Александрин в своем смятении даже не обратила внимания, как побледнела и изменилась в лице при виде молодого воина ее спутница. Шинджу поспешно отступила за спины других придворных, чтобы Касэн не увидел ее.

____________________

[1] Ябусамэ – японское искусство конной стрельбы из лука. Ябусамэ относится к корю – традиционным боевым искусствам Японии. Оно использовалось не только на войне, но также являлось частым состязанием во время профессиональных соревнований среди самураев.

Глава XI. Сын из Страны Длинных Луков

Королю Франции Людовику IV было тридцать три года. Вот уже десять лет – после кончины в 1661 г. кардинала Мазарини – он самостоятельно правил Францией, окружив себя такими талантливыми государственными деятелями, как Кольбер, Летелье, Вобан, Лувуа, Лионн. Все эти годы Франция то и дело находилась в каком-нибудь военном конфликте, чаще всего выходя из него победительницей. Именно поэтому у короля были не только почитатели и друзья, но и масса недоброжелателей. Основные из них – сторонники Вильгельма Оранского, которые встречались даже в непосредственной близости от его величества – при французском дворе. Но, несмотря на непростую политическую ситуацию, конфликты между дворянами Франции и нищету народа, молодой король не отказывал себе и своим придворным в пышных празднествах и развлечениях. В отличие от мужеложца брата, герцога Орлеанского, Людовик был большим любителем женщин и старался всячески развлекать свою супругу Марию-Терезию, фаворитку маркизу де Монтеспан и других дам. Увиденное сегодня неожиданное представление со стрельбой из лука очень захватило монарха, и он пожелал встретиться с неизвестным лучником лично.

Ихара вошел к королю без всякого волнения. Пышные интерьеры дворца не впечатлили самурая, ведь он помнил, как любят французы нарочитую роскошь. Японская строгость и утонченность в этом плане больше импонировали Касэну.

Юноша поприветствовал короля традиционным самурайским поклоном. Тот едва заметно улыбнулся, окидывая взглядом стоявшего перед ним человека. При самурае были лук и мечи, которые он отказался отдать перед тем как войти. Людовик отнесся к этому на удивление спокойно и приказал пустить к нему молодого человека с оружием. Здесь же присутствовали военный министр Лувуа, живописец Мейлен и охрана Людовика, состоявшая из нескольких мушкетеров.

Мейлен представил молодого человека.

– Вы сегодня поразили нас своим умением. Правда ли, что вы прибыли из самой Японии? – раздался голос короля.

– Да, в составе японской д-дипломатической миссии, – Ихара едва заметно вздрогнул, запнувшись.

– Мне передали, чего хотят японцы… Но сейчас не будем об этом. Лучше поговорим о вашем мастерстве. Я слышал, что у самураев какая-то особая тактика боя. Может ли она быть применена здесь, во Франции?

– Самурайская т-тактика основывается на сражении лучников. А в вашей стране используют пушки и мушкеты, – ответил Ихара.

– Расскажите мне о вашем оружии.

Касэн поведал королю, что использование луков является неотъемлемой частью японской военной культуры уже на протяжении многих веков. Лук и стрелы считаются в Японии символом силы и власти, не зря ее издавна называют Страной Длинных Луков.

Рассматривая лук самурая, Людовик заметил, что тот значительно отличается от европейских. И действительно, он по длине превышал даже рост хозяина. Причем его нижняя часть была почти в два раза короче верхней.

– Удобно ли из него стрелять? – поинтересовался король, откидывая назад свои темные локоны и приноравливаясь к луку, оказавшемуся довольно тяжелым.

Потянул тетиву в направлении лица, но потом отпустил. Никогда бы не подумал, что это так трудно!

– Вы же в-видели, ваше величество, – наблюдая за знакомством французского короля и японского оружия, ответил Ихара. – Удобно, если уметь и часто практиковаться.

Длина стрелы также впечатляла – одиннадцать ладоней. А во время стрельбы тетива натягивалась не до уха, как принято, например, в английском луке, а за ухо. При этом обе руки лучника становились прямым продолжением его плеч. Японцы говорили, что таким образом воедино сливаются тело, лук, стрела и цель. И еще такая техника считалась более удобной и эстетически привлекательной.

– Самурай д-должен искусно стрелять из положения стоя, с колена и на скаку, – терпеливо пояснял Ихара, которого совершенно не раздражала неловкость короля в обращении с луком. Помнил, каким неуклюжим сам когда-то был. – Конный лучник может в одиночку справиться с несколькими атакующими п-пехотинцами, или с невооруженными всадниками, стреляя в них с разворота назад. Я не являюсь высокородным самураем, и сейчас, при сегунате, в Японии т-таким как я запрещены конная езда и владение луком. Но дайме, в свиту которого я входил, хотел, чтобы я владел этим видом боевого искусства.

– А вы ведь действительно совсем не похожи на японца, – вдруг произнес Людовик, предпринявший еще одну попытку натянуть тетиву. – Мне сказали, что вы француз.

– Это правда, ваше величество, – сказал юноша и добавил: – Руку лучше бы ремнем обмотать, иначе предплечье с непривычки п-пораните.

Его величество тут же вернул оружие самураю и принялся приводить в порядок кружева на рукавах.

– Как же вы оказались в Японии?

Ихара с минуту молчал, а потом решился поведать королю то, что столько лет держал втайне от всех.

– Я слышал о том, что пасынок графа де Варда пропал во время той военной экспедиции. Все думали, что ребенок погиб… – задумчиво сказал, выслушав рассказ, монарх. – Значит, вы все это время пытались найти графа?

Самурай кивнул. После чего король приказал позвать своего камердинера и дал распоряжение найти и пригласить к нему графа де Варда. Ихара ощутил, как сильнее забилось о клетку ребер сердце. Вот сейчас свершиться то, чего он так долго ждал. Будет ли рад его видеть супруг матери? Как воспримет неожиданное появление исчезнувшего столько лет назад сына?

– Почему он не пригласил графиню? – шепнул Мейлен Лувуа.

– Дамы так впечатлительны. Все эти обмороки, слезы… Пусть супруг сам решит, как подготовить мадам де Вард к такой встрече.

Юноше казалось, что время в ожидании тянется неестественно медленно. Он старался сосредоточиться на беседе с монархом, но то и дело поглядывал на дверь. Ихара рассказал, что после нападение на дворец правителя, в свиту которого он входил, и убийства всей княжеской семьи ему пришлось скрывать дочь Иоири, а затем стать самураем самого сегуна Токугавы.

– По законам самурайства я д-должен был совершить ритуальное самоубийство, но долг перед погибшим князем и моя собственная клятва в-вернуться во Францию удержали меня от этого, – опустив глаза, тихо говорил Касэн.

… Франсуа де Вард беседовал с супругой в оконной нише одного из коридоров дворца.

– Не знаю, как с ней говорить. Боюсь показаться слишком грубым. Как представлю, что Софи там, у себя в комнате, сидит одна, плачет, считает меня чудовищем – внутри все переворачивается. Вроде бы еще недавно она была веселой маленькой девочкой, и вдруг так уперлась, глупо, по-женски. Что с ней делать?

– Я в вас вижу своего отца. Только со мной все было гораздо хуже – я забеременела, будучи еще не замужем, – отвечала Александрин.

– Я бы убил.

– А он не убил. И у меня был Кристиан, мой сын, которым гордилась моя семья, – графиня погрустнела.

И словно что-то еще хотела сказать, но промолчала. В этот момент появился лакей и передал графу, что его желает видеть король.

– Господи, ну когда же у вас появится больше свободного времени! – воскликнула женщина.

После короткого разговора с мужем Александрин вернулась в зал, где как раз в разгаре была карточная игра. Благодаря своей красоте, экзотическому наряду и неплохому владению языком, так впечатлившему всех, ее гостья-японка действительно вызвала при дворе большой интерес и живое внимание. Особенно со стороны близкого друга короля де Рогана[1].

– Почему вы не играете? – спросил он, подойдя к иностранке и став рядом.

Шинджу взглянула на красивого француза и вопросительно подняла брови. Ее темные глаза встретились с ореховыми глазами незнакомца.

– Франсуа де Роган, граф де Рошфор, принц Субиз, – представился он.

Японка на французский манер протянула ему руку для поцелуя и назвала себя.

– Мы могли бы разыграть с вами неплохую партию, – заметил Франсуа.

– Я не знаю правил.

– Я научу вас. Без всякого хвастовства заявляю – я хороший учитель.

В его словах было что-то двусмысленное, что заставило обычно решительную Шинджу смутиться.

– Вы – сама скромность. Простите, эта забава действительно меня не привлекает.

Он посмотрел на нее, на этот раз с большим интересом.

– Какая вы строптивая! Не завидую мужчине, которого вы полюбите.

– А я не полюблю.

– Ну, это как судьба распорядится, – с философским видом заключил Роган.

– Да он с вами заигрывал! – шепнула госпоже Хоши графиня де Вард.

– Он раздражает своей излишней самоуверенностью. И его намеки оскорбительны, – недовольно ответила та.

Граф только приехал в Фонтенбло и не видел стрельбу из лука. Поэтому он даже не догадывался, зачем его вызывает к себе Людовик. А когда вошел, то все понял. На миг даже забыл поклониться королю, уставившись на молодого человека в одеянии японского воина. Зеленые, как у покойного Филиппа де Брионе, глаза, глядели тоже взволнованно. А в чертах лица самурая угадывалось сильное сходство со старшим братом супруги де Варда, который славился своей красотой и пользовался большим успехом у женщин, но вопреки всему выбрал путь служения Господу и теперь был кардиналом. Наконец поклонившись монарху, дипломат снова повернулся к пасынку.

– Сударь, я вызвал вас, чтобы сообщить неожиданную, и очень радостную для нас новость, – обратился к нему Людовик.

– Граф! – Ихара порывисто шагнул навстречу отчиму.

Он сразу узнал де Варда, ведь тот почти не изменился. А вот сам молодой человек теперь мало чем походил на девятилетнего мальчишку, каким его помнил Франсуа. Разве что шрам на щеке, хоть и чуть сгладившийся, выдавал в юноше Кристиана Поля де Брионе. Ростом самурай был вровень довольно высокому де Варду, голос его стал глубоким и низким, а эта необычная японская одежда зрительно так расширяла его плечи, что Ихара выглядел очень внушительно несмотря на свою худобу. Франсуа почувствовал некую гордость за пасынка и уверенность в том, что предки им бы гордились. Но следующая мысль ударила как обухом по голове – его супруга, чудом сумевшая пережить такую утрату, как она воспримет возвращение сына?

Когда король тихо приказал всем покинуть комнату и сам вышел, оставив их наедине, граф мысленно отметил эту неожиданную деликатность. А ведь им действительно нужно было столько сказать друг другу! Вард обнял стоявшего перед ним юношу как родного сына.

Был уже вечер, когда граф и его пасынок спустились в парк Фонтенбло.

– Князь Изаму Иоири был моим учителем, – рассказывал Кристиан. – И он в-верил, что каждый человек идет своим путем, который ведет туда, где он будет счастлив. Мой путь привел меня обратно во Францию. Значит здесь мое место.

– Твой учитель говорил мудро, – отозвался Франсуа.

Было ли это ошибкой, или правильным решением, но граф решил повременить со встречей юноши с матерью. Он хотел, чтобы это произошло в их доме в Париже, а не здесь, на виду у всех, в королевской резиденции. Для их семьи это великая радость, а для других – повод для сплетен и обсуждений.

Ихара, хоть ему и не терпелось увидеть мать, рассудил, что так будет лучше.

– К тому же я не один, – сказал он после некоторого колебания. – В Париже меня ждет одна девушка…

Тем вечером графиня де Вард и теперь сопровождавшая ее госпожа Хоши явились гораздо позже обычного. Граф сам вышел встретить супругу. Женщина изящно повела плечом, сбрасывая легкую накидку.

– Милостивый государь, помогите даме, – улыбнулась Александрин. – А то мне что-то жарко!

Франсуа подхватил ее одеяние.

– Почему вы так долго? Я уже собирался посылать за вами слугу!

– А вы нас заждались? – графиня кокетливо усмехнулась, приникнув к мужу.

Она не обращала внимания на то, как он серьезен и напряжен.

– Король устроил для Атенаис целый концерт, мы слушали музыкантов в ее покоях! – принялась живо рассказывать мадам де Вард.

– А там и вино, и сладости… То-то я смотрю, вы такая загадочная.

– О да, я женщина-загадка! – блондинка игриво засмеялась.

– Значит, на счет вина я не ошибся…

– Между прочим, испанское! – подтвердила она.

– У нас тоже есть повод.

Граф увлек супругу в гостиную.

– Что за повод?

Она хотела спросить еще что-то, но ошеломленная замерла на пороге, увидев поднявшегося ей навстречу юношу. Это был тот лучник, которого она заметила в Фонтенбло. Рядом с молодым человеком стояла ее Софи, а по другую сторону от него – какая-то девушка, судя по внешности, японка.

Ихара судорожно сглотнул, не решаясь произнести то, что собирался. Да ведь это она! Та бесподобно красивая женщина, мельком увиденная им во дворце короля! Как он мог тогда не узнать свою матушку? Глаза ее были ярко-голубыми, а лицо поразительно напоминало лицо бабушки, графини де Куси, которую в детстве он видел гораздо чаще, чем мать.

Александрин задрожала всем телом, как будто у нее под ногами разверзлась бездна. Способность мыслить покинула ее.

– Я видела тебя во сне! – вдруг произнесла графиня.

Юноша сделал шаг вперед, и мать протянула к нему руки.

– Матушка…

У мадам де Вард потемнело в глазах, и она рухнула прямо в объятья сына, теряя сознание.

Во всей этой суматохе никто не обратил внимания на то, как Шинджу при виде самурая и Маны отпрянула назад, а потом, кутаясь в плащ из тонкой шерсти и кусая губы, поспешила наверх, в свою комнату.

Графиня быстро пришла в себя, и поняла, что лежит на софе, а дочь сидит рядом и осторожно гладит ее по волосам.

– Бабушка умерла, – говорила Софи, крутя в руках флакон с нюхательными солями. – Теперь в нашем замке никто не живет. О, Кристиан, мне не верится, что это ты! Что за удивительная страна! Она изменила тебя до неузнаваемости!

– Ты на самом деле мой сын? – приподнимаясь, спросила Александрин.

А увидев, как юноша смущенно кивнул, и как мягкая улыбка тронула его пухлые губы, порывисто обняла его, касаясь теплыми устами его лба. Самурай уловил нежный цветочный аромат, исходивший от матери.

– Господи, благодарю тебя! – прошептала она.

Долгие годы Ихара ждал этой встречи и сейчас все его существо пронизывал восторг.

Мана, в душе которой тоже царило смятение, не могла понять практически ни одного слова, но радость ее друга передалась и ей. В то же время ей было неловко присутствовать на таком важном для семьи событии. И еще немного обидно, что саму ее не замечали. А странное слово «Кристиан», которым называли Ихару, вовсе ей не понравилось. Она решила как и прежде называть Касэна его японским именем, которое ему дал ее отец…

– Помнишь, Ихара, когда мне было десять лет, ты катал меня на лодке, а я играла с украшением моей матери? Я мечтала тогда, чтобы река унесла нас туда, где никто не найдет… – позже, перед тем как отправиться спать, сказала она самураю. – Так вот, кажется, это случилось.

Все расходились по комнатам, когда граф де Вард вдруг остановил куда-то торопившегося лакея.

– А куда подевалась мадам Хоши? – нахмурился вельможа. – Ведь здесь ее племянница.

Слуга пожал плечами.

Уже в постели, в полудреме, Ману вдруг осенило. Она все не могла понять, откуда ей знакомо лицо графа де Варда, а теперь вспомнила – именно его она видела в Гавре из окна замка! Выходит, Ихара мог бы встретиться с отчимом еще тогда… Как же часто мы ходим вокруг своей цели и не видим ее!

___________________

[1] Франсуа де Роган (1630—1712) – младший сын Эркюля де Рогана, принца де Гемене – отца знаменитой герцогини де Шеврез.

Глава XII. Шпага и катана

– Их сиятельства сейчас будут, – сообщил камердинер.

В это время в кабинете де Варда разыгралась довольно драматичная сцена. Франсуа стоял у стола, по привычке скрестив на груди руки, а Александрин сидела в кресле и, казалось, что она вот-вот расплачется.

– Вы знали, что Кристиан во Франции, и молчали! Не сказали мне ни слова! Как вы могли! – кричала графиня. – Жестокий вы человек!

– Спелись уже?

– С кем?

– С мадам Хоши! Это ведь она вам сообщила?

– Нет! – Александрин отвернулась. – Я хотела, Франсуа, чтобы ты поддерживал меня, а ты…

– Что я?

Госпожа де Вард не желала слушать никаких объяснений мужа. Поэтому граф решил поговорить с супругой чуть позже, когда она остынет.

– Сударыня, приведите себя в порядок и спускайтесь к завтраку. Нас ждут.

Голос его прозвучал, как ей показалось, чересчур холодно. Но на лестнице, по пути в обеденную, граф вдруг взял жену за руку.

– Я весь целиком и полностью за тебя! Всегда!

Посетившая их дом радость помогла сгладить некоторое недопонимание между отцом и дочерью. Франсуа не напоминал Софии об ее ухажере, и сама она не обижалась больше на батюшку. Избалованная девчонка, толком не знавшая жизни, отличалась упрямством. Поэтому она была уверена, что однажды Ивон сделает предложение, а родитель все-таки позволит ей выйти замуж за шевалье.

– Представляете, оказалось, что мы с Кристианом однажды встретились здесь, недалеко от нашего дома, – принялась оживленно рассказывать девушка, едва сев за стол. – Ивон тогда с ним чуть не подрался… Как жаль, что я сразу не узнала тебя, братец…

– Т-ты же обещала никому не рассказывать! – Ихара чувствовал стыд от того, что не смог сам найти свой дом.

– Я женщина, а женщинам не всегда можно верить, – Софи подмигнула Мане.

Миловидная, словно куколка, княжна вызывала искреннюю симпатию мадемуазель де Вард, а ее история до глубины души поразила девушку. Кристиан перевел японке слова сестры, и та заулыбалась, но через секунду улыбка исчезла с ее лица. … Шинджу спустилась к завтраку. При виде тетки Мана потеряла дар речи. А та, благоухая пряным восточным ароматом, остановилась за спиной самурая, склонилась к его уху и прошептала что-то по-японски. Лицо Ихары словно сделалось каменным, а щеки чуть порозовели. Было очевидно, что он очень смущен. Мана хоть и силилась расслышать, что сказала ему тетушка, но так и не разобрала ни слова.

Затем японка обратила все свое внимание на племянницу.

– О, Манами-сама, моя девочка! Наконец-то ты снова со мной.

Шинджу поцеловала княжну, и та была вынуждена демонстративно улыбнуться родственнице и обнять ее. Даже слуги с умилением наблюдали за этой трогательной картиной. Госпожа Хоши очаровывала своим видом многих. Широкие, летящие рукава содэ делали ее похожей на цветок или бабочку. Но мало кто мог подозревать о коварных намерениях этого цветка.

Александрин действительно подружилась с японкой настолько, что решила выучить ее родной язык. Однако после нескольких неудачных попыток произнести пару японских слов и дружного хохота, последовавшего за этим, данная идея была признана неудачной и без сожаления отвергнута.

В отличие от самоуверенной Шинджу Мана хоть и старалась вести себя как можно более дружелюбно, но чувствовала себя теперь отвратительно. Появление тетки совсем выбило ее из колеи. Девушка глазами напуганного котенка следила то за родственницей, то за самураем. В этой чужой стране она была никем. И у нее никого не было, кроме них. Если Ихара отвернется от нее, если возобновит свою тайную связь с Шинджу – Мана просто погибнет. Смерти она не боялась. В отличие от предательства…

Госпожа Хоши с напускной непосредственностью рассказала, как уговорила де Варда взять ее с собой в Париж, как боялась за племянницу и как мечтала ее увидеть.

– Похоже, я незаслуженно вас обидела, –шепнула мужу графиня, не отрывая исполненного радости взгляда от повзрослевшего сына.

День не принес ничего необычного. Лишь Шинджу куда-то пропадала на три четверти часа. Что у нее за дела могли быть в Париже – неизвестно. Ведь никто и подумать не мог, что красавица-японка тайно встречается с представителями ордена иезуитов.

– Вы не справляетесь! – холодно говорил отец Софано – Ихара вас обошел. На приеме он рассказал Людовику, что японцы хотят торговать с Францией и вести дипломатические отношения. Король даже не против того, чтобы принять их у себя во дворце. Этот мальчишка спутал нам все карты! Вместо того чтобы бороться с сегунатом, щенок сам того не ведая выступает сторонником Токугавы.

Госпожа Хоши понимала, что козыри сейчас не у нее в руках. Ей нужно было все обдумать, поэтому к ужину Шинджу не спустилась под предлогом плохого самочувствия. Как минимум один человек благодаря этому вздохнул с облегчением. Мана, улыбаясь каким-то своим мыслям, медленно ела и даже находила в блюдах французской кухни определенную прелесть. С детства привыкшую к публичности княжну нисколько не смущало большое количество людей вокруг. Будучи от природы одарена живым умом и хорошей памятью, она уже научилась понимать значение некоторых французских слов и общий смысл фраз по интонации, паузам и акцентам. Тем более что Ихара теперь упорно занимался с ней, желая научить девушку своему родному языку и вместе с тем упрочнить собственные знания. И эти занятия незаметно сближали молодых людей. Быть может, поэтому Касэн все же нашел в себе силы порвать с Шинджу.

В ту ночь самурай сразу заметил в своих покоях какое-то движение. За полупрозрачными полотнами балдахина в мареве свечей он разглядел ее силуэт. Она сидела на постели, прямая и изящная, с рассыпанными по плечам и спине, достигавшими поясницы черными волосами.

– Что… что ты здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Не нужно было.

Ихара подошел к ложу и остановился. Женщина глядела на него вопросительно. С ее плеча соскользнула свободная шелковая рубашка. Когда она привстала, вытянулась и попыталась положить руки ему на плечи, Касэн остановил ее, взяв за тоненькие запястья.

– Шинджу, послушай…

Разгоряченный и явно выпивший лишнего в таверне «Рулады соловья» в компании таких же повес, как и он сам, Ивон де Жонсьер брел по одному из богатых кварталов Парижа в поисках извозчика. Снова этот проклятый виконт де Кампо посмел насмехаться над ним и говорить, что ему никогда не добиться расположения мадемуазель Софии де Вард! Шевалье был взбешен этой наглостью. А тут как назло еще и ни одного экипажа в округе.

Он так часто посещал дом дипломата, что его друзья уже решили, будто он собрался жениться на его красавице-дочери. Однако даже последнему глупцу было понятно, что граф бы никогда не дал на этот брак согласия.

Ивон и сам слегка опешил, оказавшись прямо перед домом де Варда. Словно его влек сюда какой-то рок. В затуманенном вином мозгу вдруг созрел дерзкий план. Жонсьер уже давно вычислил окна Софи. В ее спальню было довольно легко пробраться по балкону. Молодой человек злорадно улыбнулся. Он докажет виконту де Кампо и всем остальным, что эта дурочка у его ног! Теперь он готов был идти до конца, рискуя всем, лишь бы заполучить ее в свое полное распоряжение.

В успехе своей кампании он не сомневался. Эта глупышка столько раз позволяла ему нашептывать ей на ухо всякие дерзости и даже целовать ее, что он решил – девушка явно не блещет умом. А о репутации своей пусть заботиться сама. Если бы не хотела с ним путаться, не делала бы этого.

Ихара неподвижным изваянием застыл на веранде особняка. Спать совершенно не хотелось. Нужно было столько всего переосмыслить и понять. Теплый ночной ветерок мягко шевелил его темные волосы, свободно лежавшие на плечах, и гладкую загорелую кожу, под которой перекатывались мускулы. Родители, Мана, и вот теперь еще Шинджу… Все от него чего-то ждали. А он пока сам не понимал толком, что ему нужно.

Какой-то звук отвлек самурая от размышлений. Он поглядел вниз – улица была совершенно пуста. Но затем чуткий слух юноши уловил новые звуки откуда-то справа. И в темноте он различил освещенную луной мужскую фигуру на балконе спальни сестры. Через мгновение незнакомец исчез в комнате. Что это? Неужели у Софи есть любовник? Ведет она себя настолько непосредственно и по-детски, что поверить в это просто невозможно. Однако кто еще мог осмелиться под покровом ночи проникать в спальню девушки? Перед мысленным взором Ихары возникла нагловатая усмешка смазливого молодого блондина в черном костюме, который был с Софи в момент их случайной встречи.

«Что же вы творите, дорогая сестра? – подумал самурай. – Что скажут после этого о репутации вашей семьи?» Ихара взял свои мечи, и крепко затянув сагэо – плоский шелковый шнур, которым оружие привязывалось к поясу, уверенно направился в другую часть особняка.

– Здравствуйте, мадемуазель, – прошептал, склонившись над спящей Софи Ивон, с вожделением рассматривая ее кружевную сорочку.

Его губы сложились в распутную улыбку, когда он легонько провел пальцами по ее груди. Девушка открыла глаза и в следующую секунду бы закричала, если бы теплая мужская рука не закрыла ей рот.

– Тише, Софи, дорогая, это же я.

Юная дворянка обмякла и снова опустилась на подушку.

– Что вы здесь делаете, Ивон. Уходите!

– Я скучал по вам и так ждал нашей встречи, что не мог больше терпеть.

– Вы с ума сошли? Как вам пришло в голову забраться сюда ночью!

– Я сейчас же уйду. Только позвольте мне поцеловать вас.

– Нет!

– Умоляю, любовь моя! Один поцелуй – и я исчезну. Ручаюсь, что никто и никогда не узнает об этом!

Софи молчала. Первый испуг сменился интересом и каким-то приятным волнением. Она впервые оказалась наедине с мужчиной в спальне. Конечно, это было непозволительно и ужасно. Но ведь Ивон очень любит ее, если решился так бесстрашно проникнуть к ней! Пусть этот единственный поцелуй будет наградой за его смелость.

– Ну, хорошо, – с сомнением протянула Софи. – Но только один поцелуй. Обещайте, что тут же уйдете.

Вместо ответа он склонился над ней и стал целовать влажно, откровенно, не обращая внимания на ее робкие попытки увернуться от его языка. В это время его рука уверенно опустилась на грудь девушки и стала умело ласкать, незаметно сдвигая сорочку. Пальцы добрались до соска, и Софи дернулась, пытаясь отстраниться. Но когда Ивон, все также не выпуская из своих губ ее рот, принялся поднимать ее рубашку и пытаться просунуть руку между ног, девушка ни на шутку испугалась. В панике она стала отталкивать шевалье, но казалось, что он вообще не реагирует на ее движения. Похоть вскружила молодому человеку голову, и он стал похож на довольно урчащее животное. Ивон, от которого разило вином, навалился на девушку, словно в бреду шепча скомканные торопливые признания в любви.

– Отпустите меня, не надо! – отворачивая голову, сумела произнести Софи. – Остановитесь, пожалуйста!

– Если закричишь, и кто-нибудь явится сюда, представь, какой тебя ждет позор! – с оттенком насмешки в голосе прошептал Жонсьер. – Так что не дергайся.

Мужчина приподнялся и всем телом навис над ней, коленом пытаясь раздвинуть ее ноги. Мадемуазель де Вард беззвучно заплакала, готовая сдаться. Но потом передумала, изо всех сил ударив Ивона, и даже рот разинула от удивления, когда он вскрикнул и отпрянул. Однако следующее открытие поразило ее еще больше: у кровати стоял Кристиан. И это именно он стащил с ложа пьяного шевалье за воротник камзола. Хотя колец самураи, за редким исключением, не носили, и вообще в одежде были скромны, руку Ихары украшало специальное кольцо на мизинце. Точнее это была затяжка, предназначенная для того, чтобы в случае вероятного пленения перетянуть сосуды. Таков был один из способов самоубийства, к которому самураи прибегали в том случае, если оружие утеряно или, что еще хуже, сломано. Когда ткани мизинца начинали отмирать, необходимо было ослабить затяжку, и продукты разложения отравляли весь организм. Конечно, прибегать к такому способу лишения себя жизни Ихара не собирался, а кольцо носил по привычке. Им-то он и рассек Ивону скулу.

Опешившему Жонсьеру понадобилось с полминуты, чтобы осознать, что произошло. Теперь он сидел на полу, у ног самурая. По его лицу из пореза стекала кровь.

– А, это ты, дикарь! – процедил Ивон, исподлобья глядя на юношу.

Но потому, как дрожал его голос, было очевидно, что он испугался. Звук, с которым выскользнула из ножен катана, заставил шевалье похолодеть. Жонсьер судорожно пытался нащупать рукоять шпаги, но пальцы хватали пустоту.

– Однажды мой учитель решил п-проверить, насколько быстры и сильны мои удары, – заговорил японский воин. – Тогда мне было п-пятнадцать лет. И оказалось, что я наношу два вертикальных удара мечом в секунду. Сейчас, наверное, могу б-больше. Катана легко разрубает все, даже доспех. Твоя шея тем более не выдержит п-прямого удара. Я убью тебя, если ты сейчас же не уберешься тем же путем, что п-пришел.

Дважды повторять протрезвевшему от ужаса Ивону не пришлось. Он вскочил и бросился к окну. «Проклятый заика», – донеслось до Ихары.

Софи сидела на кровати, кутаясь в одеяло и глотая слезы.

– К-как вы могли п-позволить ему сюда войти? – повернулся к ней брат.

– Он сам! Когда я проснулась, он уже был здесь!

– Почему не п-прогнали?

Мадемуазель де Вард закрыла руками лицо.

– Я сама не понимаю… Я вовсе не хотела этого! – жалобно сказала она. – Просто он мне очень нравится. Если отец и матушка узнают… Прости меня, пожалуйста, Кристиан! Не говори никому! Не выдавай меня! Прости!

Девушка заплакала.

– Он б-больше не должен здесь появляться. Никогда.

– Ивон говорил, что любит меня.

– Когда мужчина любит, он хочет жениться. А этот… не уважает тебя, Софи, разве ты не п-понимаешь? Он хотел тебя обесчестить.

– Ты прав, ты совершенно прав… Я потеряла голову. Теперь уж точно он меня не уважает.

– П-просто ты неопытна. И не знаешь мужчин, – в голосе Кристиана появились нотки нравоучительства, как и положено старшему брату. – Я-то никому не скажу, а вот он сам? Д-давно он п-позволяет себе подобные вольности? Граф знает, что вы вопреки его запрету общаетесь?

Софи отрицательно покачала головой. Прижав к груди колени, она уткнулась в них лицом.

– Тебе плохо? – спохватился юноша.

– Мне стыдно. Плохо, противно, но больше всего стыдно… – прошептала сквозь слезы девушка.

– Перестань п-плакать. И знаешь что… Отца не надо было обманывать.

Ивон де Жонсьер пообещал себе, что поквитается. И такая возможность не заставила себя ждать. Пока король был занят стратегическими вопросами войны с Голландией, и выслушивал отчеты своего военного министра о положении дел на фронте, госпожа де Монтеспан затеяла небольшой прием. Граф де Вард был слишком занят, чтобы посетить данное мероприятие, а вот графиня с дочерью и госпожа Хоши приехали.

Софи знала, что Жонсьер, у которого везде были какие-то знакомые и друзья, тоже будет там. Она очень переживала, и даже немного приболела от волнения.

– Может мне не следует ехать? – спросила она у брата, зная, что это несколько унизительно – прятаться от Ивона после всего произошедшего.

– Езжайте. Только постарайтесь держаться весело и непринужденно.

Ихара был почти уверен, что ей не следует больше опасаться этого глупого отвратительного пижона, мнящего себя сердцеедом. Его больше волновал другой человек – Мана. Конечно, он заметил, как она изменилась с появлением Шинджу. Самурай уже не раз видел, как она тренируется при помощи его бамбуковой палки отражать и наносить удары. И это натолкнуло его на одну мысль…

Окна особняка мадам де Монтеспан торжественно сияли в ночи. У роскошной лестницы парадного входа маячили слуги и сновали извозчики. Вдоль всего фасада тянулись ряды карет с разнообразными гербами, из приоткрытых дверей на веранде лились звуки музыки, смех и веселые голоса. Столы ломились от яств, по Сене, неподалеку от которой располагался особняк фаворитки короля, скользили лодки, украшенные цветами, во внутреннем дворе шумел фонтан.

Что-то было не так – Софи поняла это сразу. Юная, прелестная, она всегда вызывала восторг у молодых людей и взрослых мужчин. А сегодня большинство ее поклонников к ней не приближались, издалека посылая ей странные взгляды.

Когда Софи вышла на веранду вдохнуть свежего весеннего воздуха, рядом неожиданно оказался Ивон. Подтянутый, стройный, одетый с иголочки, он теперь мало походил на того опьяненного вином и страстью мужчину, проникшего в ней в спальню.

– Мне кажется, вы слегка озадачены, моя дорогая, – его тихие шаги и насмешливый голос заставили ее обернуться.

– С чего вы взяли?

– Вижу. Не удивляйтесь. Это я виноват. Сказал кое-кому, что скромные девушки бывают необузданны в постели. Знаете, как быстро разносятся слухи!

На секунду она отважилась встретиться с ним взглядом, и сразу же потупилась в смущении. Ивон смотрел надменно, вовсе не так, как мужчина смотрит на любимую девушку. Мадемуазель де Вард похолодела. Да ведь он распустил слух, что спал с ней, и сейчас сам об этом бессовестно говорит! Ей вдруг стало ужасно обидно. С ней никто никогда не поступал так грубо и незаслуженно! Ударить эту самодовольную физиономию было бы меньшим из всего, что стоило предпринять. На глаза Софии накатились слезы. Она бессильно опустила голову, став похожей на растерянного зверька, попавшего в когти хищника.

– Пропустите меня, – вдруг сказала мадемуазель де Вард тихо, но неожиданно твердо.

Оставаться с ним наедине значило лишь подтвердить эти грязные сплетни. Девушка, напряженная, как струна гитары, прошла в зал. Ивон, ожидавший слез и истерики, а потому удивленный подобной реакцией, проводил ее взглядом.

Нужно было как-то справиться с этой бедой, придумать, как разрешить ситуацию. Однако совсем еще неопытная девушка понятия не имела, что делают в таких случаях. Первым порывом было сейчас же уехать. Но как она объяснит свой поступок матери? «Постарайтесь держаться весело и непринужденно» – вспомнила Софи совет брата. Выйдя к остальным гостям, мадемуазель де Вард увидела Александрин. Та, яркая и сияющая, благодаря необычному, бирюзовому с переливами голубого, цвету платья, выглядела особенно оживленной.

– Скорее сюда, девочка моя! – мать помахала ей рукой. – Во внутреннем дворе сейчас кое-что произойдет. Идемте со мной на балкон.

Кроме них на уютном балкончике с диванами расположились сама мадам де Монтеспан и несколько приближенных к ней дам. Негласная королева Франции и праздники любила поистине королевские.

Уже достаточно стемнело для того, чтобы зажечь факелы. Софи не интересовало то, что должно случиться. Она погрузилась в свои мысли, и не обратила внимания на всеобщий восхищенный вздох при появлении уже знакомого многим лучника на коне.

– Смотри, – шепнула графиня, дернув дочь за рукав.

Девушка подняла глаза и подалась вперед.

– Кристиан! – воскликнула она.

Сердце радостно забилось. Присутствие брата давало ей хоть какую-то поддержку.

– Но кто это с ним?

Следом за первым всадником на освещенную факелами площадку выехал еще один. Он также был одет в кимоно, в руках держал лук, а за спиной его виднелся колчан со стрелами. Волосы обоих молодых людей были закреплены в узел на темени – эта прическа считалась самой популярной у самураев. Лучники принялись одновременно выпускать стрелы в подвешенную мишень. Можно было заметить, что лук второго всадника значительно меньше, но стрелы тот пускал практически также быстро, как Касэн. Причем удивительным было то, что первый всадник пускал только хайя – мужские стрелы, закручивающиеся в полете по часовой стрелке, а второй – отойя – женские стрелы, которые закручивались против часовой стрелки.

Представление вызвало шквал восторженных аплодисментов, как и в прошлый раз. Когда Ихара спрыгнул на землю и подал руку второму лучнику, зрители догадались что это девушка. Хрупкая фигурка, аккуратные черты лица, на котором не было ни грамма краски, маленький лук с головой выдали юную лучницу.

– Я так и думала, что это она, – процедила чуть слышно Шинджу.

– Кто же этот второй всадник? – Атенаис де Монтеспан, желавшая показать, что ее вечер почти не уступает королевскому, специально пригласила знаменитого теперь при дворе стрелка. Но вот то, что он будет не один, ее поразило не меньше, чем остальных гостей.

– Это моя племянница, японская княжна Манами Иоири, – стала дружелюбно пояснять госпожа Хоши. – Девушка происходит из древнего княжеского рода.

– Ваша племянница? – улыбнулась маркиза. – О, она настоящая амазонка!

Мана прекрасно расслышала каждое слово. Воинское умение у представительниц слабого пола не было для Японии чем-то необычным. За всю историю страны большое количество женщин было вынуждено браться за оружие. В день совершеннолетия и юноши, и девушки должны были пройти определенный ритуал, частью которого являлась стрельба из лука. Одним из примеров женщин-воинов была Томоэ Годзэн – жена Минамото Есинака, который восстал против Тайра и в 1184 году захватил Киото после победы в битве при Курикава. В одной из самых известных военных эпопей, написанной буддистским монахом Юкинагой – Повести о доме Тайра – о Томоэ Годзэн говорится так: «… Томоэ была чрезвычайно красива, с белой кожей, длинными волосами, очаровательными чертами лица. Она была также искусной лучницей, а в бою на мечах одна стоила сотни воинов. Она готова была биться с демоном или с богом, на коне или пешей. Она обладала великолепным умением укрощать необъезженных лошадей; невредимая спускалась с крутых горных откосов».

Княжна много читала об этой женщине и сравнивала себя с ней. Сейчас она чувствовала настоящее счастье и полноту жизни. Девушка в минутном порыве вдруг улыбнулась Шинджу, но та не ответила ей. Этот обмен взглядами с теткой прервал голос самурая.

– Я п-прилюдно вызываю на п-поединок шевалье Ивона де Жонсьера за оскорбление, которое он нанес моей сестре. Получив отказ, он распространил о ней грязные слухи, – громко сказал Ихара, обводя глазами зрителей.

После этих слов повисла тишина, многие стали отводить очи. Щеки самой Софи покрылись лихорадочным румянцем, а Ивон смертельно побледнел.

– Моя сестра непорочна, – продолжал самурай. – Она чтит свой род и блюдет свою честь. Я клянусь в этом собственной к-кровью. Каждый, кто п-посмеет усомниться, будет иметь дело со мной. А теперь я хочу, чтобы сюда вышел Ивон де Жонсьер.

Эти слова донеслись до Ивона уже обрывками, ибо он спешно покидал внутренний двор особняка. Его ударило в холодный пот. Рубашка прилипла к телу, ладони стали липкими. Большего позора для себя шевалье сейчас даже не представлял. Он бежал, как поджавший хвост напуганный пес.

Реакция на исчезновение Жонсьера была неоднозначной. Кто-то осудил, кто-то стал оправдывать молодого человека. Но таких оказалось меньшинство. И было очевидно, что смыть этот позор шевалье удастся еще не скоро. Еще бы – оклеветать девушку из такой уважаемой семьи, а затем бежать от дуэли!

…В карете, увозившей их в особняк де Вардов, Мана решила все-таки заговорить с теткой.

– Шинджу-сан, почему вы так злы на меня? Ведь мы близкие люди… Я думала, мы должны поддерживать друг друга.

– Кто сказал, что мы близкие люди? – Шинджу подняла брови. – Кошки стаей не живут.

Она бросила взгляд в окно. Там, в прорези между шторками, позвякивая сбруей, мелькал всадник на вороном коне – Ихара Касэн.

Глава XIII. Военный поход повесы, анжуйское и недружелюбная французская столица

После всех потрясений Софи заболела. Больше недели она лежала в постели с лихорадкой. Но об истинной причине ее недуга графу де Варду, конечно, никто не сказал. Тело то бросало в жар, то обдавало ознобом, в то время как душа рвалась на части. Девушка практически все время молчала, а когда оставалась наедине с собой – плакала.

Конечно, у нее было много поклонников. Но Ивон – другое… Это ожившие девичьи фантазии о прекрасном благородном кавалере, это наивные ожидания юности. И еще это невыразимое томление от долгого взгляда, простого касания руки, поцелуя, подаренного украдкой,от запретности такой ласки. Это переход от дружбы к чему-то большему.

Ее родители за эту неделю несколько раз повздорили, и вообще атмосфера в доме накалилась. Граф даже подумывал о том, чтобы на какое-то время увезти семью подальше от Парижа – в имение или в родовой замок жены, расположенный на севере Франции.

Причиной ссор графа и графини была не только Софи, но и Кристиан. Александрин де Вард не нравилось, что сын носил хвост или косу на японский манер, надевал эти широкие, похожие на женскую юбку, штаны и кимоно, а исконному оружию дворян – шпаге – предпочитал мечи.

Когда графиня увидела из окна, как юноша и его подруга упражняются в стрельбе из лука, то даже топнула ногой.

– Почему он отказывается носить нормальную одежду? Из-за этой девицы? Он что не понимает, что выбирать надо себе ровню?!

– Знаете, сударыня, вы меня извините, но иногда вы бываете просто дурой, – не выдержал де Вард. – Эта девушка – высокородная княжна. А Кристиан – самурай ее отца. Там другой мир, правила которого нам не постичь! Так что про ровню здесь совсем неуместно.

Александрин после этого не на шутку обиделась на мужа и уехала к Монтеспан. Та в последнее время была обделена вниманием своего венценосного покровителя, поскольку Людовик сейчас интересовался преимущественно отправкой французской армии на голландскую войну. Сражения шли уже полным ходом. Французский король, его министры и дипломаты сумели подготовить почву и заручиться поддержкой других стран. На момент описываемых событий у Людовика XIV было 117 тысяч пехоты и 25 тысяч кавалерии, 70 английских и 30 французских кораблей. Плюс к этому – английские, швейцарские, савойские полки. Шел май 1672 года, французская армия готовилась форсировать Рейн и в помощь Тюренну[1] на фронт отправлялись дополнительные отряды.

В день, когда солдаты должны была торжественно пройти по Парижу, состояние Софи заметно улучшилось. Утром она поела фруктов и печенья и теперь думала, чем бы себя развлечь.

– Матушка, а правда что вы с госпожой Монтеспан сегодня поедете смотреть на военный парад? – девушка расположилась на подоконнике, в то время как графине, сидевшей перед большим зеркалом с изысканной инкрустацией из серебра, служанки укладывали волосы.

– Да, радость моя. Хочешь с нами?

– Пожалуй, съезжу.

Королевская площадь и центральные улицы города были заполнены парижанами и приезжими настолько плотно, что могла случиться давка. Благо карета маркизы де Монтеспан хорошо охранялась и во всей этой суете дамы могли занять самое выгодное место, откуда было все прекрасно видно. Пока графиня и маркиза о чем-то щебетали, практически не обращая внимания на происходящие вокруг события, Софи задумчиво глядела в окно. От шума, выкриков «Ура!» и звуков музыки приближающегося оркестра могла разболеться голова. Это становилось невыносимым, и мадемуазель де Вард даже пожалела, что вызвалась сопровождать матушку. Вот, наконец, прошли военные музыканты – барабанщики и трубачи, – затем мушкетеры, пикинеры и гренадеры. Софи отрешенно глядела на мелькающие снаружи лица и военные мундиры, которые слились в один общий поток. Однако в какой-то момент ее словно что-то заставило поднять глаза. Девушка увидела практически рядом с собой Ивона де Жонсьера. Он тоже будто почувствовал на себе чей-то взгляд и повернул голову. Шевалье вздрогнул, пораженный неожиданной встречей. И, может быть, даже принял ее за видение, когда оглядываясь, силился рассмотреть в нахлынувшей толпе лицо мадемуазель де Вард.

Судя по форме, Жонсьер был гренадером, а на фронте именно гренадеры идут в авангарде, прокладывая остальным войскам дорогу. Они метали ручные гранаты, двигаясь впереди наступающих пехотных колонн.

– Мама! – девушка порывисто повернулась к графине.

– Что, милая?

Александрин отвлеклась от болтовни с подругой и посмотрела на дочь. Атенаис де Монтеспан тоже заинтересовано поглядела на мадемуазель де Вард.

– Ничего, – вздохнула та. – Ивон… отправился на войну.

В это время граф сидел за массивным дубовым столом в своем кабинете. Перед Франсуа стояла бутылка вина. Он то и дело пригубливал из бокала розовый напиток, просматривая какие-то бумаги. Шинджу вошла, неслышно ступая по мягкому ворсистому ковру. Женщина бросила короткий взгляд в зеркало над секретером и в отражении увидела, что де Вард за ней наблюдает.

– Извините, я не постучала…

– Ничего, я не был занят.

Возникла неловкая пауза. Шинджу остановилась посреди комнаты, спрятав руки за спиной. До сих пор казалось удивительным, что здесь сидят не на полу, а на стульях. Граф предложил ей присесть.

– Почему вы не поехали смотреть на войска? Не интересно?

Женщина отрицательно покачала головой.

– А хотите вина? Это Анжу. Изумительное на вкус.

Он поднялся и, взяв с подноса еще один бокал, наполнил его.

– Действительно очень вкусно, – заметила госпожа Хоши.

– Вы раньше, до того как попали во Францию, пробовали вино? – поинтересовался Франсуа, чтобы как-то поддержать беседу.

– Ну конечно, – иностранка усмехнулась. – Вы думаете, в Японии пьют только саке? У нас тоже есть виноградники, но их не так много, как здесь. Если бы вы побывали у меня на родине, то могли бы попробовать сливовое вино, или мандариновое.

– Очень экзотично! Но вряд ли меня бы приняли радушно…

Шинджу опустила глаза. Увы, европейцам путь в Японию был заказан.

– Ну что ж, вы нашли племянницу и теперь, наверное, нас покинете? – спросил граф.

Мадам Хоши молчала, не зная, что ответить.

– Король все-таки решил принять японскую миссию после того, как завершится отправка войск, – продолжал он. – Так что супруг ваш уже наверняка на пути в Париж.

Женщина побледнела.

– О нет, только не это, – донесся до Франсуа едва слышный шепот.

– Вас эта новость не радует?

– Если он приедет, я умру, – сказала она серьезно.

– Бросьте вы!

– К сожалению, я не шучу.

Госпожа Хоши поднялась и поставила на стол пустой бокал. На секунду она задержалась, будто не могла решиться сделать шаг, боясь упасть. А потом, извинившись, направилась к двери. До Франсуа донесся шлейф ее аромата. Его всегда охватывало странное ощущение рядом с этой дамой – будто время останавливалось, и он погружался в какую-то приятную дремоту.

Граф заворожено глядел на то, как скользит по ковру подол ее зеленого шелкового одеяния. Он поймал себя на мысли, что любуется неоспоримой красотой этой покорной японки. Обычно она говорила с ним без всякого нaмeкa нa смущeниe, вoлнeниe или трeпeт. Интересно, какая она с мужем? Развратная и грациозная потаскуха, дикая тигрица, вызывающая желание сбить с нее спесь, или скромная и терпеливая домашняя кошка? Франсуа одернул себя, поняв, что заходит слишком далеко в своих мыслях. Видимо, вино ударило в голову. Эти размышления кaзaлoсь зaбaвными, дeрзкими, будoрaжaщими, хoтя и немного шoкировали его самого.

***

– Ты хорошо стреляла сегодня, – заметил самурай, укладывая в колчан стрелы.

Мана стояла рядом, настолько близко, что он мог случайно задеть ее локтем.

– Спасибо, что сделал для меня лук, Ихара, твой мне не под силу натянуть.

– Это только подобие настоящего лука, – пожал плечами Касэн.

В саду никого кроме них не было, но княжна украдкой бросила взгляд вокруг, чтобы еще раз в этом убедиться.

– Ты очень хороший, помогаешь мне.

Молодой человек выпрямился, поставив колчан так, чтобы он опирался на спинку резной кованой скамьи. За годы службы дайме Иоири Ихара научился самостоятельно делать луки и стрелы, как боевые, так и учебные или охотничьи. Правда, свои настоящие боевые стрелы и запасную тетиву для лука он всячески оберегал, потому что сделать в нынешних условиях оружие, не уступающее им по качеству, было проблематично, хотя юноша и приспособился заменять бамбук ивой, а стальные наконечники применял европейские.

Погруженный в мысли об оружии, Ихара повернулся к своей юной ученице и собирался что-то сказать, но девушка в порыве чувств вдруг обняла его, прижалась к груди. Самурай опешил и от удивления даже не подумал отстраниться. Княжна подняла к нему лицо, поглядела нерешительно и будто чуть испуганно. После нескольких часов тренировки он был очень горячим и вспотевшим. Мана ощутила доносившийся от его тела естественный мужской запах и легкий аромат камелии. Маслом этого цветка самураи и гейши издавна пользовались для увлажнения кожи и защиты ее от солнца, а также для лечения шрамов. От осознания, что она сейчас настолько близка с ним, девушка едва не потеряла сознание, стоя на ватных ногах. Перевела взгляд с его зеленых глаз на сильную грудь в вырезе кимоно. Вся крoвь oтлилa oт ee тeлa к лицу и eщe oбoжглa низ живoтa.

– Если бы я осталась в Японии, то уже была бы замужем за сыном сегуна Юкайо,–неожиданно произнесла Мана, надеясь, что он не понял, что с ней. – Мне ведь уже пятнадцать.

Самурай покосился на княжну и промолчал.

– Я здесь чужая. Может быть, я должна была остаться там?

– Зачем ты такое говоришь. Ты п-привыкнешь. Прошло слишком мало времени. Скоро тебя все п-полюбят.

– А что мне до всех?

Сердечко ее так и трепетало внутри! А Касэн внимательно смотрел на японку и гадал, что она хочет сказать.

– Ихара, – почти шепотом произнесла девушка и сглотнула. – Ты поцелуешь меня?

Касэн нахмурился. Разве дерзнул бы он когда-нибудь поцеловать дочь своего князя?

– Нет,– сказал твердо.

– Почему? Я хочу! Ты должен послушаться!

– Ты ставишь меня в ужасное п-положение. Я п-помню о своем долге.

–О каком? О том, что ты слуга?–со злостью воскликнула Мана. –Тогда ты должен повиноваться! Конечно, я не такая как она, не умею…

Юная дочь дайме не успела даже закончить фразу, когда Касэн резко отступил. Девушка ощутила прохладу ветерка на своей горячей коже. Самурай повернулся и пошел прочь.

– Ихара! – голосом испуганного ребенка прошептала японка.

Он оглянулся к ней через плечо, и лицо его было похожим на каменное. Вскоре Мана осталасьв саду одна, растеряно глядя в ту сторону, куда ушел Касэн.

Что стало с ней в этой чужой и непонятной Франции? Что заставило вешаться на шею мужчине, словно она какая-то юдзе[2]. Как она это допустила? Всего чуть более полугода назад она была официальной невестой будущего правителя Японии. Это честь, которую она должна была нести с достоинством. По рождению Мана была княжной, и владения ее отца – Канадзава – крепли, процветали и вызывали зависть сегуна, который поэтому и решил погубить ее семью. И вот она сама опорочила свой величайший титул. Даже люди Токугавы не посмели надругаться над ней! Мана и забыла, что только благодаря Ихаре этого не случилось. Да и сейчас она сама потянулась к нему. Но в голове у княжны была только одна мысль – она повела себя как жалкая шлюха, и он больше никогда не будет ее почитать.

Раздавленной этими мыслями девушке показалось, что Шинджу тоже сама не своя, когда тетка неожиданно налетела на нее в коридоре. Женщина была бледна, и выглядела так, будто вот-вот расплачется. Она даже не заметила сначала племянницу, собираясь пройти мимо.

– Что-то случилось, Шинджу-сан?

– Нет. Какой странный вопрос, – нервно ответила госпожа Хоши. – Тебе нужно еще одно платье или заколки? Ведь ты обращаешься только за этим.

Княжна растеряно отвела очи. Вдруг Шинджу приблизилась, и внимательно глядя ей в лицо, улыбнулась холодной, натянутой улыбкой.

– Долго ли вы, Манами-сама, собираетесь пользоваться гостеприимством уважаемого семейства и заниматься только тем, что стрелы метать в компании своего охранника? Замечательно сытно есть и сладко спать на роскошной постели, ничего не давая взамен, не так ли?

– Но ведь вы тоже живете здесь в качестве гостьи, – неуверенно сказала девушка.

– Я жду, когда завершатся переговоры, и тогда вернусь в Японию. А вы же тут остаться намерены? Да еще чтобы вас княжной считали и холили, как аристократку?

Мана резкоотвернулась, чтобы скрыть слезы, и побежала прочь.

Девушка исчезла ночью. Известие об этом взбудоражило весь дом. И хотя граф де Вард поднял все свои связи, и поиски велись с самого утра – никаких следов беглянки найти не удавалось. Всех обитателей особняка шокировал такой легкомысленный поступок. Париж слишком опасен для юной иностранки! И что могла знать о жизни эта пташка, появившаяся на свет в золотой клетке и выросшая в Эдемском саду?

Ее привезли вечером. Какой-то горожанин, развозивший сено, наткнулся на княжну, без сознания лежавшую в одном из переулков неподалеку от городского рынка. Солдаты, которые искали девушку азиатской внешности, догадались, что это и есть она, и сопроводили торговца в район Королевской площади, к дому графа де Варда.

Девушка, переодетая в мужское платье, была без сознания. В волосах запеклась кровь, одежда оказалась местами порвана и испачкана в жидкую грязь от гниющих овощей.

– Похоже, на рынке ее избили местные мальчишки, – предположил привезший Ману старик, которого по приказу графа на кухне сытно накормили бульоном и свежеиспеченным хлебом, угостили хорошим вином.

Это подтвердил и доктор, приехавший чуть позже. Тогда девушка уже пришла в себя.

– Как такое может происходить? Я не понимаю! – говорил де Вард, в возмущении меряя шагами комнату.

– Я сама виновата, – проговорила девушка. – Я вышла одна, да еще и в мужском платье. На рынке хотела купить фруктов, чтобы поесть. Но меня никто не понимал, все только смеялись.

Когда ему перевели ее слова, он воскликнул:

– Ну и что? Даже будь вы юношей, вас, что, нужно избить, изувечить? Думаете, в вашем истинном обличии вас бы не тронули? Скорее, было бы только хуже …

Она закрыла глаза и промолчала. Здесь ее внешность вызывала насмешки и издевательства. Признаться в этом было стыдно. Но граф и так все понял.

Госпожа Хоши, графиня с дочерью и служанки суетились вокруг княжны, и только Ихара был молчалив и холоден, наблюдая со стороны. Девушка на секунду столкнулась взглядом с самураем и сразу отвела глаза

– Ихара, отнеси княжну в ее комнату, – обратилась к нему Шинджу.

– Нет, – ответил он, повернулся и пошел к лестнице. Мадам Хоши догнала его, заговорила по-японски, он ответил и поглядел на Ману. Той стало еще горше, когда поняла, что говорят о ней.

– Кристиан, ей помогут подняться слуги. Ты не должен этого делать, – бросила сыну Александрин де Вард.

Утром Касэн был первым, если не считать служанки, кто вошел в ее комнату. Мана не спала. Все последние события каким-то вихрем пронеслись по ее жизни. Оберегаемая родителями княжна еще недавно ни за что не поверила бы, если бы ей сказали, что она в одну ночь станет круглой сиротой, сбежит из родного дома, сидя в седле за спиной простого воина, а потом отправится в другую страну, за тридевять земель от Японии. И что однажды поведет себя, как гулящая девка, а потом над ней будут насмехаться и изобьют, словно бродяжку. Ихара… Она так хотела, чтобы он понял – она выросла, расцвела, чтобы поглядел на нее другими глазами. Она собрала в кулак все свое мужество и открылась ему, вверила свои чувства. Скольких усилий ей стоило решиться на это! А он отверг… Княжна обиделась и оскорбила его напоминанием о его положении. Сама ведь говорила, что взрослая, а потом от стыда, страха и отчаяния убежала, поступив, как ребенок.

Мана по-детски терла кулачками глаза, чтобы остановить слезы. Когда самурай прикоснулся к ее плечу, девушка нaпряглaсь, кaк испугaвшийся eжик, и oтвeрнулaсь в стoрoну, нeрвнo сглoтнув.

– Что мы теперь будем д-делать? – тихо спросил Касэн.

– Ничего, – произнесла японка. – Я просто не буду больше выходить одна.

– Правильно, Манами-сама – вздохнул Ихара.

Он назвал ее полным именем и обратился, как к княжне, словно напомнив ей и себе, что она невеста другого, а он всего лишь самурай. И оба понимали, что не такого ответа он ждал на свой вопрос.

_________________________

[1]Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн, известный под именем Тюренн, – знаменитый французский полководец, маршал Франции (1643) и главный маршал Франции (1660).

[2]Юдзё – так назывались девушки Веселых кварталов, созданных в Японии в период Эдо. Аналог квартала красных фонарей.

Глава XIV. Яд для фаворитки короля

Граф опять услышал крики из комнаты госпожи Хоши. Было два часа ночи. Не спалось, поэтому он работал в кабинете. Жена прислала слугу с запиской, что останется у Монтеспан.

После очередного вскрика Франсуа понял, что ему не кажется и вбежал в спальню к японке. Служанка их гостьи, похоже, спала как убитая. Сама Шинджу лежала на спине среди смятого шелка постельного белья и извивалась так, словно ее держали, а она пыталась вырваться. Волосы ее разметались, рубашка скомкалась где-то выше колен. Черт возьми, как она красива!

Женщина сжала в кулаке простынь настолько сильно, что побелели костяшки пальцев. Ее лоб поблескивал от пота. Она кричала что-то по-японски, граф расслышал только часто повторяемое «Ясу». Вард, с минуту стоявший у ее постели, не решаясь пошевелиться, наконец, тронул даму за плечо.

– Сударыня!

Шинджу сразу проснулась и резко села, глядя на него осоловелыми глазами.

– Что с вами?

– Со мной все в порядке. Приснился кошмар.

– Не все с вами в порядке. Это не впервые.

Она отвернулась и промолчала. А потом вдруг вскочила с кровати.

– Перестаньте, и давайте закроем эту тему, – произнесла красавица побледневшими губами.

– Как скажете.…Вы меня ударили во сне, – заметил Франсуа.

– Простите.

Женщина остановилась у стены, сцепив на груди руки, почти касаясь лбом холодной лепнины узора, и забыв, что одета в одну рубашку, а в таком виде японке совершенно неприемлемо представать пред мужчиной. Шинджу расплакалась. В ту минуту Франсуа не мог сказать, что им движет – жалость, подсознательное влечение к этой удивительной женщине или что-то еще. Он подошел сзади, обнял ее за плечи, развернул к себе, и госпожа Хоши тут же уткнулась лицом в его грудь. Граф гладил ее по спине, шептал слова утешения, даже не зная, от чего утешает. Бросил мимолетный взгляд в зеркало и подивился тому, какой на его фоне она казалась миниатюрной и хрупкой. Ростом даже не достигала его плеча. А он – такой высокий, широкоплечий, с покрытыми темной порослью руками и грудью, видневшейся из расстегнутого ворота рубахи.

Горячая волна прилила к низу живота, и когда Шинджу подняла лицо, теснее прижимаясь к его телу, он понял, что она ощутила его возбуждение. Гостья смотрела ему прямо в глаза внимательным, слегка одурманенным взглядом из-под полуприкрытых ресниц. Ах, как она смотрела! Как кошка, щуря свои черные очи. С минуту они не сводили друг с друга взглядов. А затем он склонился и поцеловал ее горячие, мокрые от слез губы. Почувствовав, как изящные ручки обвили его шею, граф подхватил Шинджу и понес к ложу. Бросил на постель и навалился сверху. Стройное хрупкое тело под ним казалось почти детским и никогда не знавшим мужчины. А Франсуа словно стал сорвавшимся с цепи зверем, такими грубыми и нещадными были его движения. Сам себя не узнавал – голова шла кругом, перед глазами все плыло. Пот ручьями стекал с его лба на скулы и подбородок. А извивающееся тело японки маняще переливалось в тусклом свете почти расплавившейся свечи…

Карета ждала в привычном месте. Молодая женщина, осторожно переступая лужи, оставленные утренним весенним дождем, подошла к экипажу. Шинджу явно не была обрадована очередным визитом Софано. Но тот проигнорировал ее недовольный взгляд.

– Вы молодец, что сумели расположить к себе графиню де Вард.

После этих слов на лице японки промелькнула гримаса, растолковать которую иезуит не смог.

– Хоть в чем-то угодила, надо же! – с иронией произнесла она.

– Теперь вы вхожи в окружение фаворитки короля маркизы де Монтеспан. Нам нужен подробный отчет о ее планах, привычках, выездах, о посещении ее Людовиком.

– По-вашему, я шпионка? – взвилась Шинджу, от чего-то чересчур нервная сегодня. – Для этого мне нужно круглосуточно находиться радом с маркизой!

– Вовсе нет! Просто обратите свое внимание в большей степени на графиню, а не на графа.

Мадам Хоши покраснела.

– Они с Монтеспан подружки. И очень часто женская болтовня – это кладезь всевозможной полезной информации, – продолжал Софано.

– Зачем вам это?

– Не важно. Вас это не касается.

Что-то не ладилось между графом и графиней в последнее время. И серьезных размолвок не возникало, но и не было прежнего согласия. Мелкие ссоры выводили обычно спокойного и уравновешенного графа из себя. А Александрин то и дело сбегала к маркизе де Монтеспан. Но в тот день, когда прискакал гонец от самого короля, графиня была дома. Оказалось, что его величество оказывает юному барону де Брионе высокую честь – предлагает службу в своей личной охране. Свой ответ юноша должен был дать монарху лично. Когда посланец торжественно зачитывал текст документа, Мана, тоже присутствовавшая при этом, от удивления приоткрыла рот. Полное имя и титулы ее самурая заняли большую часть всей речи. Она теперь окончательно убедилась, что Ихара в этой стране очень знатный человек и ей стало невыносимо горько от того, как она его обижала.

Волосы, стянутые в хвост шелковой лентой, жюстокор[1], жилет и кюлоты из пепельного бархата, батистовая сорочка, украшенная тонким кружевом, туфли с золотыми пряжками – Александрин не могла налюбоваться сыном. Впервые за те дни, что семья обрела похищенного пиратами Кристиана, он оделся, как подобает знатному французу. Увидев, как юноша спускается по широкой лестнице, графиня расплылась в горделивой улыбке. Очень развитые из-за постоянных тренировок плечи и грудная клетка, прямая осанка и мягкий неторопливый шаг человека, привыкшего передвигаться неслышно, добавляли Ихаре особенного обаяния. И все же странно было видеть его в европейской одежде. Насколько органичен юноша был в традиционном японском самурайском облачении, настолько же скованным он ощущал себя в сшитом по последней моде кафтане.

Мана совершенно не разделяла восторга графини де Вард. Напротив, девушка похолодела, увидев своего самурая настолько изменившимся. Она знала, чего ему стоило это перевоплощение, какая внутренняя борьба велась в его душе. И если он после ее поступка решился на это, значит, обида была огромная, и может быть даже таким образом Ихара хотел порвать все связи с Японией. Княжне мысль об этом была невыносима. Она хоть и рвалась прочь от тех, кто погубил ее семью, хоть и готова была бежать на другой конец света, но все же не могла предать свою родину, традиции, все то, во что была приучена верить с детства.

– Вы не рассказали мне до сих пор, что стало с его светлостью герцогом де Бофором, – обратился молодой человек к графу де Варду.

– Герцог три года назад исчез во время одного из боев на Средиземноморье. Говорят, что он погиб.

– Жаль, я не успел встретиться с ним. Боюсь, что он винил себя в моей гибели…

Вряд ли самодовольный и хвастливый адмирал долго сокрушался по поводу потери своего пажа. Но Кристиана никто не стал разубеждать. Герцог был истинным воякой. С двенадцати лет участвовал в войнах. Острым умом не блистал, даже слыл неотесанным и тяжелым человеком. Видимо воинская служба наложила такой отпечаток на племянника покойного Людовика XIII. В 1669 году Бофор вместе с венецианцами стоял на защите Кандии[2] от оттоманских турок, и июне того же года без вести пропал во время ночной вылазки.

Каково было решение Кристиана, никто не осмеливался спросить. Согласится ли он или откажется служить французскому королю?

Шинджу сидела в стороне, бледная и задумчивая. Казалось, все происходящее ее совершенно не касается и более того – не интересует. Мана поглядела в ее сторону и перед мысленным взором девушки появилась картина: две молодые женщины с длинными черными волосами, губками, яркими как цветы, и блестящими глазами цвета переспелых вишен, сидят на траве и весело смеются. Одной из них двадцать один, второй – всего девятнадцать. И хотя обе давно замужем, во внешности и поведении японок столько непосредственности, что они выглядят почти детьми. А ведь у обоих уже есть маленькие дочери – Ясу и Манами. Но красавицы-сестры воспринимают малышек скорее как кукол. Всю жизнь они не знали горестей и жили сначала под защитой знатного отца, а затем – мужей. Старшая Шинджу была долгожданным и очень любимым ребенком. С самого детства она была красавицей и не зря ее нарекли Жемчужиной. Младшая Айяно появилась на свет через два года. Имя ее переводилось как «цвет шелка», но дома девочку называли Бриллиантом. Любимых дочерей князь выдал за достойных людей, однако супруг Шинджу,Тайра Хоши, военачальник императорской армии и родственник самого императора, носивший титул тайсе[3], вскоре погиб в бою. А теперь нет в живых и дайме Изаму Иоири и его супруги Айяно…

Когда суматоха со сборами Ихары улеглась, Мана решилась подойти к тетушке и присесть рядом.

– Шин, моя дорогая, почему вы не подпускаете меня в себе и так ополчились на меня? Что я вам сделала? Я люблю вас! У меня теперь никого нет. Только вы. Я хочу, чтобы вы заменили мне матушку.

Госпожа Хоши взглянула на племянницу. И та вдруг обняла ее, крепко прижалась и поцеловала в щеку.

– У меня плохое предчувствие, Шинджу-сан, – прошептала княжна.

– У меня тоже, – медленно произнесла женщина, рассеяно глядя в пустоту за спиной девушки.

– Вы сказали, что вернетесь в Японию.

– Вернусь, куда же я денусь, – Шинджу безрадостно усмехнулась в сторону.

– Я поеду с вами.

– Это невозможно, Манами-тян[4]. Ты беглая. Токугава казнит тебя!

Княжна отметила про себя, что тетушка впервые обратилась к ней ласково, без своего ироничного«-сама».

– Пусть будет так. У меня нет иного выбора. Я обращусь прямо к сегуну и попрошу его вернуть мое доброе имя. Если мне удастся вымолить прощение, то я изберу судьбу онна-бугэйся[5]. Разве это не честь для женщины?

Шинджу ничего не ответила, лишь поглядела на сидевшую перед ней хрупкую девушку с сожалением. Не такой судьбы хотели для нее родители. Не воительницей, а княгиней должна была стать Манами.

***

Кучер получил приказ направляться в особняк мадам де Монтеспан. Госпожа Хоши все время улыбалась какой-то загадочной улыбкой, словно вспоминая что-то.

– Я рада, что вы едете вместе со мной. Жаль, что в прошлый раз вам нездоровилось. Бал был великолепный, – заметила графиня де Вард.

– Да, в прошлый раз получилось как-то нехорошо, – с наивным видом пожала плечами Шинджу.

Май подходил к концу, и днем теперь бывало невыносимо душно. Порой даже до дурноты. Графиня де Вард с нескрываемым интересом бросала взгляды на бесподобно красивый алый с золотым веер Шинджу, которым та неспешно обмахивалась. Ну просто образец элегантности, а не женщина! Не удивительно, что она покорила самого де Рогана. Тот не оставлял попыток приударить за иностранкой. Александрин сама недавно слышала, как он беседовал с японкой:

– Ходят слухи, что ваша юная племянница поразила всех мастерской стрельбой из лука. Вы тоже искусная лучница? И куда предпочитаете целиться? Какая мишень вам по вкусу? Мне вы попали в сердце, жестокая красавица.

Однако Шинджу со злостью реагировала на его поползновения и на шутки графини де Вард на данную тему. Вот и сейчас Александрин напомнила подруге о ее ухажере и та нервно захлопнула веер.

Дальше ехали молча. Госпожа Хоши задумалась. Внутри было тревожно. Софано, получивший все необходимые ему сведения, накануне вечером передал ей маленький пузырек с каким-то порошком. По его словам это было снотворное, которое японка должна была подсыпать маркизе де Монтеспан. Якобы фаворитку планировалось выкрасть, а затем путем шантажа потребовать у Людовика не вступать ни в какие договоренности с Японией.

Шинджу ненавидела Токугаву не меньше иезуитов, изгнанных из страны, в которой они рассчитывали получить неограниченную власть. Поэтому она была не против расстроить планы сегуна. Даже больше – она желала Токугаве самой страшной смерти. Поэтому согласилась. Хотя другого выхода у нее, по сути, и не было.

Разговор с Людовиком проходила наедине, за закрытыми дверями. Присутствовал лишь камердинер короля месье Бонтан. Как оказалось, монарх желал, чтобы молодой самурай занял пост личного охранника мадам де Монтеспан. Ихара согласится вовсе не потому, что рвался служить любовнице короля Франции. Он хоть и был очень молод, понимал – его отказ может испортить отношения родителей с французским правителем.

К своим новым обязанностям самурай приступил в тот же день. Одним из условий было

мадам де Монтеспан было, чтобы Кристиан де Брионе находился при ней в полном самурайском облачении. Среди подруг фаворитки мгновенно распространилось мнение, будто Атенаис просто захотелось иметь при себе такого колоритного юношу, чтоб все завидовали. А может быть, красавица-маркиза положила глаз на этого симпатичного зеленоглазого француза в необычном японском одеянии? В конце концов, всем иногда хочется новых ощущений и Монтеспан тому не исключение.

То одна то другая придворная красавица бросала оценивающий взгляд на юношу, застывшего в стороне, положив руку на рукоять катаны. Графиня де Вард тоже иногда поглядывала на сына и улыбалась ему, а вот мадам Хоши совершенно не обращала внимания на бывшего любовника. В то время как он, напротив, не упускал ее из виду. Какая-то нервозность в поведении японки не укрылась от самурая. Несчастный веер в ее руках рисковал разлететься на части.

Дамы были в восторге от вечера у маркизы де Монтеспан, которая не только являлась живой и обаятельной собеседницей, но и прекрасно умела организовать развлечение для своих гостей. Через несколько недель двор должен был отправиться в Фонтенбло, а пока придворным бездельницам не оставалось ничего иного, как сплетничать, играть в карты и слушать музыку в парижских салонах. Король, раззадоренный победами, которые одерживала его армия над голландцами, все же не забывал о любовнице и время от времени навещал ее. В этот вечер Людовик должен был приехать в особняк к маркизе, где та временно находилась, пока Луи был занят своими стратегическими планами. Атенаис с нетерпением ждала возлюбленного. Для нескольких оставшихся у нее в гостях дам – ближайших подруг, среди которых, конечно, была и графиня де Вард – в апартаментах маркизы накрыли изысканный столик с фруктами и сладостями. Слуга подал сорбе – так французы исказили арабское слово «щербет». Попросту говоря, это был сироп из фруктов, в который иногда добавляли алкоголь.

Аристократки не спешили подниматься в будуар хозяйки, пока та сама не решит идти. Атенаис тем временем обсуждала с одной из дам какого-то модного нынче то ли звездочета, то ли астролога. Как известно, маркиза питала слабость к различным мистическим темам. Единственной, кто незаметно поднялся в покои Монтеспан, оказалась госпожа Хоши.

В комнате был приглушен свет и пахло благовониями. Тяжелые шторы из медового цвета бархата добавляли комнате золотистого свечения. Шинджу, спешившая выполнить поручение Софано, уже приготовилась всыпать порошок в бокал с клубничным сорбе, предназначенный маркизе, когда ее неожиданно схватили за запястье. Испугавшаяся женщина едва удержалась от вскрика. Ихара, как истинный японский воин, был бесшумен, и поэтому она не заметила его, оказавшегося у нее за спиной. Теперь же руку японки словно тисками сжимали его пальцы.

– Пусти!

– Н-нет.

– Ты что! – мадам Хоши попыталась воззвать к разуму юноши, решив, что он не в себе. – Это просто снотворное! Так надо!

– Это яд! – отрезал Ихара.

Дама собиралась возразить, но в соседнем помещении послышался гул голосов и женский смех.

– Ах, дорогая Атенаис, здесь так весело! – раздался чей-то возглас.

В следующее мгновение самурай вдруг закинул ее себе на плечо таким образом, что Шинджу повисла у него за спиной вниз головой.

– Сумасшедший! Отпусти меня сейчас же! – воскликнула на японском женщина.

Касэн никак не отреагировал на ее крики и попытки вырваться. Словно тень, он проскользнул между тяжелыми шторами и вместе со своей ношей исчез в соседнем помещении.

Пока Ихара шел по пустым коридорам особняка, то и дело замедляя шаг, прислушиваясь, и вновь ускоряясь, мадам Хоши колотила его всюду, куда могла дотянуться. И терпению самурая может прийти конец. Чтобы утихомирить неудачливую отравительницу, молодой человек довольно сильно ударил красотку по мягкому месту, обтянутому лимонно-желтым невесомым шелком платья. Шинджу, а точнее ее задетая гордость, вместо того чтобы притихнуть, завопила еще громче.

– Негодяй! Головорез! Олух! Как ты смеешь прикасаться ко мне!

Ихара, сам обескураженный своей выходкой, поставил японку на ноги и тут же получил звонкую оплеуху. Женщина собиралась продолжить перечень эпитетов, адресованных ему, но юноша успел зажать ей ладонью рот.

Нападать на японскую женщину, как бы хрупка и мала ростом она ни была, – предприятие довольно рискованное. В эпоху Эдо жены знатных японцев стали использовать для самозащиты… канзаши. Да-да, именно украшение для волос. Японка могла заколоть того, кто на нее покусится, шпилькой. К слову, Шинджу всегда носила в волосах роскошное украшение из серебра. Поэтому Ихара, окинув взглядом сложную прическу красавицы, значительно пострадавшую из-за столь грубого обращения, вдруг осторожно вынул серебряную острую шпильку из ее волос, и засунул ее себе за пояс.

– Чтоб не потерялась, – объяснил юноша, заметив, как взмыли вверх тонкие брови госпожи Хоши.

Коридор был освещен только лившимся с улицы светом фонарей, украшавших подъезд к особняку. В этом дымчатом свете они увидели подъехавшую к ступеням карету и выходящего из нее Людовика. Здание уже оцепила его охрана.

– В-видите? – прошептал Ихара, почти касаясь губами уха японки. – Как т-только вы выйдете отсюда, вас тут же арестуют.

– Но…

Юноша не дал ей сказать, снова подхватив мадам Хоши на руки и отправившись дальше.

Наступила уже глубокая ночь, когда они оказались на каменной пристани Сены. Ихара бросил лодочнику несколько монет и прыгнул в лодку. Так тихо прыгнул, словно кот – лодка почти не покачнулась на глади реки. Он подал руку Шинджу. Та спустилась и присела на скамейку, чуть поморщившись. Видимо, шлепок Ихары был не таким легким, как тот считал.

– Ты не подумал, что наше исчезновение заметят? – возмущалась, сидя в лодке, Шинджу.

Ихара едва расслышал ее слова в плеске воды, когда лодочник налег на весла.

– Д-думал, – кивнул он.

Они говорили по-японски и не боялись, что их поймет посторонний.

– И как же ты объяснишь наше бегство?

– Объяснение может б-быть только одно – любовная связь.

– О нет! – мадам Хоши похолодела. – Нет! Граф и графиня ведь тоже узнают обо всем!

Щеки ее заалели, губы задрожали. В этот момент всегда уверенная в себе Шинджу выглядела жалкой и растерянной.

– Д-другого выхода нет.

– Так нельзя! – японка готова была умолять его вернуться. – Пожалуйста, Ихара!

Овладевшая ею паника удивила его.

– А п-почему тебя это пугает? – усмехнулся самурай.

– Но как же… Я и ты… Это как-то…

В ее голосе ему почудилось пренебрежение.

– Яп-понял, – бросил он мрачно.

– Ты не понял! Я хотела сказать, что все знают – у меня все-таки есть муж! Что подумают окружающие?И твоя княжна опять взбесится, – оправдывалась Шинджу.

Вскоре остались позади богатые особняки французских аристократов. Когда Касэн и госпожа Хоши вышли на берег, то поняли, что оказались в каком-то бедном парижском квартале – вокруг ютились друг у друга под боком тесно скученные дома, темные здания лавок и других заведений. Никакого освещения здесь не было и в помине. Идеальное место для воровских шаек!

Японка теперь молчала, озираясь по сторонам. Лодочник пояснил им, что это улица Лагранж, которая примыкает к Сене, и что если они пройдут дальше, то выйдут на площадь Мобер, на которой казнят преступников.

– Очень символично, – заметил самурай.

Шинджу бросила на своего спутника гневный взгляд, но промолчала.

– А еще возле площади расположен Собор Парижской Богоматери! – крикнул им вслед лодочник, довольный щедрой оплатой.

______________________

[1]Жюстокор – длинный мужской кафтан, сшитый по фигуре, без воротника, с короткими рукавами, с карманами. Появился в конце XVII века и в XVIII веке стал обязательным элементом европейского придворного костюма, наряду с камзолом. Будучи одеждой знати, жюстокор шился из дорогих тканей – шелка, атласа и бархата – и обильно украшался вышивкой, канителью, фестонами; застежки и пуговицы нередко выполнялись из драгоценных металлов, петлицы – из золотого и серебряного шнура, и сами по себе являлись украшением.

[2]Критская Кандия – современный Ираклион, город в Греции.

[3]Тайсё – генерал.

[4]-тян – уменьшительный суффикс, неформальная версия -сан (примерное значение – «дорогой»). Используется в общении с детьми и женщинами внутри семьи. Также может употребляться по отношению к животным, возлюбленным (женщинам), близким друзьям, и людям которых знаешь с детства. -тян используется для выражения нежности к взрослым людям, в основном, женщинами по отношению к женщинам.

[5]Онна-бугэйся – женщина, принадлежащая к сословию самураев в феодальной Японии и обучившаяся навыкам владения оружием. Говоря простым языком, женщина-самурай.

Глава XV. Воля богов для всех разная

Иезуиты проиграли, решив тягаться с правителем самой могущественной в Европе страны. Королевская полиция не зря ела свой хлеб. Людовик знал, что на маркизу де Монтеспан готовится покушение. И знал, с какой целью. Когда глава королевского сыска Николя де Ла Рейни[1] донес ему о готовящемся преступлении, Луи сначала не поверил.

– Но это… ужасно. Это бессмысленно. И беспощадно, – проворил король, читая предоставленные ему в качестве доказательства бумаги святого отца Софано.

Переселить любовницу во дворец или наводнить ее дом охраной было бы слишком явным доказательством того, что ему все известно. А вот доверить безопасность любимой женщины человеку, который столько лет впитывал в себя искусство лучших воинов мира, показалось королю лучшим решением. К слову, среди бумаг Софано был обнаружен подробный отчет о разговоре с де Вардом, в котором иезуит пытался привлечь графа на свою сторону. В документах упоминалось, что в крайнем случае могло последовать убийство самого Касэна.

Природа наделила юношу поразительной интуицией. Как тогда в Гавре, когда ему грозила опасность, это подсказало какое-то внутренне чутье, так и теперь, в доме госпожи Монтеспан, он почувствовал,с чьей стороны над фавориткой короля нависла угроза. Ихара не подозревал, что не просто так стал охранником госпожи де Монтеспан, но слова, оброненные в беседе королем, призвавшим его быть как можно более внимательным, логика и холодный расчетливый ум помогли этой странной мозаике предчувствий и событий сложиться в его голове в полную картину. Самурай был уверен, что во флаконе, который Шинджу собиралась выбросить в реку, вовсе не снотворное, а яд. Прежде чем японка, уже занесшая руку над водами Сены, разжала пальцы, Ихара успел выхватить у нее пузырек, и, открыв, осторожно понюхал его содержимое. Увы, это ничего не дало. Порошок без запаха мог быть чем угодно. Тогда юноша плотно закрутил крышечку флакона, но не вернул его госпоже Хоши.

Вынужденная прогулка по ночному Парижу начинала утомлять. Бедные районы разительно контрастировали с центральными площадями и улицами столицы.

Им нужно было нанять лошадей или карету. Первые службы по найму экипажей появились во Франции еще в начале века и теперь были очень востребованы. Но для того, чтобы воспользоваться омнибусом (именно так именовались многоместные кареты для горожан) нужно было дождаться утра.

На востоке только затеплилась заря, окрашивая горизонт в бледно-розовый оттенок, а город уже начал оживать. Стали появляться одинокие прохожие, спешащие на работу, хлопали ставни и двери мастерских и магазинчиков. Возле какой-то таверны Ихара заметил бродившую в поисках кусочка хлеба или обглоданной цыплячьей ножки собачонку. Юношапроворно поймал животное и буквально заставил его проглотить немного порошка из флакона. Через несколько минут собака уже корчилась в судорогах, а из ее пасти на каменную кладку мостовой летели клочки пены. Самурай многозначительно поглядел на Шинджу. Та в оцепенении смотрела на умирающую дворнягу.

Итак, смерть фаворитки короля во время визита его величества… Немыслимо! Иезуиты все рассчитали верно – яд подействовал бы практически мгновенно. Скрывать отравление, и маскировать его под болезнь им как раз было не выгодно. Напротив, все должны были понять, что мадам де Монтеспан была отравлена японкой по приказу самого сегуна Токугавы в отместку за отказ от торгового сотрудничества и проявление неуважения к японской миссии. Шинджу бы наверняка ждала тюрьма Шатле и пытки. Остальных членов японской делегации либо тоже арестовали бы, либо выслали из страны.

– Этот п-порошок… Зачем? Как вы решились на т-такое? – спросил Ихара, присевший над мертвой собакой.

Шинджу медлила с ответом. Не могла же она признаться, что ее заставляют иезуиты. А ведь именно из-за того, что она спала с ним, изменяя супругу, сейчас ее грязно шантажируют. Как это все гадко и унизительно!

– Знаешь, Ихара… Меня все время все обманывают, – произнесла она. – Мне сказали, что это не яд, а снотворное.

Молодой человек поднялся.

– К-кто? Кто сказал?

– Я не могу ответить.

Ее целью было пробудить в нем жалость и сочувствие. Для этого и врать не нужно было. Шинджу действительно чувствовала себя паршиво. Что будет, если Франсуа узнает о ее отношениях с его пасынком? Сейчас он считает ее шикарной женщина, а после такой новости решит, что она всего лишь грязная шлюха и мужская подстилка. И этот яд… Даже представить страшно, что бы могло быть, если бы ей удалось подсыпать его маркизе.

– Тот, кто попросил это сделать, толкнул вас на п-преступление.

Сейчас Ихара подумал, что японский след в покушении на Монтеспан бросил бы тень не только на госпожу Хоши, но и на Ману. Но мысль эта быстро сменилась другими размышлениями. Касэн – воин, подковерные игры не особо его интересовали.

– Ты считаешь меня чудовищем, потому что решилась на такое? А я просто хочу жить, –сказала госпожа Хоши, отводя глаза.

Ихара не понял смысла этой фразы. На дороге как раз появился первый экипаж, и юноша потянул свою спутницу к нему.

Да, Шинджу боялась пасть в глазах Франсуа. Но еще больше она страшилась приезда мужа. А именно этим ее пугал Софано.

В карете оба молчали. Ихара время от времени поглядывал на госпожу Хоши. Бесспорно красавица. И наслаждение она ему дарила такое, что мало какая женщина сумеет. Но отталкивало его то, что слишком уж высокого мнения она о себе была. Не такими своенравными обычно были японки. А эта может и насмешку себе позволить, будто он не воин, а наивный юнец, на котором можно проверить действие своих чар. А как с Маной себя ведет! Молодой человек вспомнил, что давно собирался об этом поговорить с Шинджу. Вот сейчас как раз случай подвернулся. Но когда завел разговор, та взглянула на него зло и даже хмыкнула.

– Что, за княжну свою надумал вступиться? Я хоть и не добра с ней, а она почему-то от тебя назад в Японию бежать хочет. Со мной просится. Не больно умна, раз думает, что Токугава ее простит.

– А вы… разве умны, если назад едете? В руки т-тому, кто… столько горя вам п-принес. И в вас не много чести и благородства, если вы родную п-племянницу, оставшуюся сиротой, отталкиваете, насмехаетесь над ней и за глаза говорите недоброе!

– Думай, кому ты это все говоришь, самурай! – резко сказала Шинджу.

– И вы д-думайте! В д-доме моих родителей живете, за одним столом с ними едите, с матерью моей сдружились, а я для вас по-прежнему купленный раб из низов?

Шинджу дернулась, желая что-то ответить, но упоминание о родных Касэна и, особенно, о дружбе с графиней ее охладило.

– Поэтому ты так груб со мной? – вдруг тихо спросила японка.

Ссориться с ним и отталкивать нельзя было. Вовремя спохватилась, что и так лишнего наговорила.

– Я.. разве г-груб? Не хочу, чтобы вы с Манами ссорились, чтобы между вами б-была вражда. Как она тогда жить станет, если вы ее оттолкнете?

Женщина молчала.

– Все уже свершилось, – вдруг сказал Ихара. – Жизни каждого из нас п-перевернуло и искалечило то вторжение во дворец Иоири. Но в-видимо такова была воля богов, которые мудрее нас. Они решили, что так должно быть. И с этим нужно смириться.

– Смириться? – эхом повторила Шинджу и глаза ее сверкнули ненавистью.

Кажется, их пропажу никто не заметил. Самурай, хотя голова и гудела после бессонной и наполненной волнениями ночи, даже в комнату не поднялся, а сразу отправился на задний двор особняка – упражняться, дабы не растерять навыков. А Шинджу пошла к себе. В этот момент она и столкнулась с де Вардом. Граф остановился, не решаясь пройти мимо.

– Сударыня.

– Да?

Она тоже замерла. Не в силах поднять глаза, смотрела на его руку в перстнях, лежавшую на резной ручке двери.

– Я хотел вам сказать… Точнее спросить…

– Говорите.

– Давайте войдем в кабинет на секунду.

Они вошли, и Франсуа закрыл двери.

– То, что случилось между нами… Я потом думал, вдруг вы не хотели и я причинил вам боль…

– Нет, все в порядке.

– Просто моя супруга… в последнее время мы редко видимся. А вы очень красивы, вот на меня и нашло что-то. Я обещаю, что больше никогда подобное не повторится.

Шинджу опустила голову и нервно сглотнула.

– Хорошо, – сумела лишь выдавить она.

Значит, вот как…Почему она думала, что граф другой? Разве не видела, что он хотел от нее того же самого, что и все? Разве с самого начала не читалась в его глазах та же жажда обладания? Шинджу смотрела в его почти черные глаза и пыталась найти в их блеске ответы на свои вопросы. Только ничего прочесть в них ей не удавалось. Она и правда глупа, если решилась поверить в доброту и понимание хотя бы одного мужчины на земле. Да, все они хотят от нее одного!

Вард не мог придумать, что еще сказать. Понимал, в какое дурацкое положение попал. Рассматривая ее сейчас, он вспомнил каждый изгиб ее великолепного нагого тела, ее твердые коричневые соски, ее упругую золотистую кожу. Что за тайны скрывает душа этой восхитительной женщины? Что за мрачные тайны?

Моментами ему казалось, что японка нарочно пытается настроить его жену против него. Зачем она рассказала, что граф знал о том, что Кристиан во Франции? Ведь тогда, в Гавре, он пояснил ей, что пока не убедится в этом, не скажет супруге. И вот теперь эта их дружба…

– Не волнуйтесь, – едва слышно произнесла мадам Хоши, словно угадав его мысли. – Никто ничего не узнает.

– Ихара.

– Что?

Оглянулся и сперва показалось, что Шинджу – атласное платье, расшитое узором, гордую головку украшает сложная и изящная прическа, в угольно-черных волосах переливались украшения. Мана в нерешительности топталась на пороге его комнаты.

– Я извиняюсь перед тобой за свой поступок и глупые слова. Пусть все будет по-прежнему.

– Хорошо, княжна, – кивнул самурай. – Все будет по-прежнему.

– Правда? – она улыбнулась. – И ты снова будешь учить меня? Я стану онна-бугэйся.

Ихара нахмурился и взглянул на нее, как на ребенка, который затеял очередную шалость.

– Я уже все решила, поэтому мне нужно учиться, – добавила Мана.

Выходит, надумала вернуться… Конечно, ее странную идею податься в воины он всерьез не воспринял. Но и отговаривать не станет. Хочет – пусть возвращается на родину. Очевидно, что не складывается у нее тут. Ихара сам понимал, что, когда вез княжну во Францию, надеялся на невозможное. Чтобы эта юная, высокородная японка стала его возлюбленной… Невероятно, несмотря на его высокое положение здесь. И все же какая-то горечь после ее слов сдавила сердце.

А девушка только теперь, когда волнение чуть улеглось, обнаружила великолепное зеркало. Подошла, украдкой любуясь собой, но что-то блеснувшее рядом на столике, отвлекло ее. Мана присмотрелась и вдруг отступила назад, а потом вовсе умчалась прочь, ничего не поясняя.

Самурай лишь сейчас вспомнил о шпильке, украшенной серебряными колокольчиками на тонких цепочках, которую вынул из волос Шинджу. Именно эта злосчастная вещица одиноко блестела на гладкой столешнице красного дерева.

Сердечные переживания не давали покоя еще одной девушке. Укладывая воспитанницу спать, гувернантка мадам Ниве напевала какую-то незатейливую народную песенку. Софи даже улыбнулась – совсем как в те времена, когда она была ребенком. Сейчас, в ее уютной спальне, в этом богатом доме, где ей знаком и дорог каждый уголок, тревожные и мрачные мысли отступили. Но как только мадемуазель де Вард осталась одна, в голову вновь стали лезть воспоминания о сегодняшнем дне.

…Первый летний бал во дворце удивлял новыми модными веяниями, которые демонстрировали друг другу придворные дамы и кавалеры. Вереница экипажей у парадного входа не имела конца. От шелков различных цветов, неповторимых узоров кружева и блеска украшений рябило в глазах.

После того вечера у маркизы де Монтеспан, когда Кристиан вызвал Ивона на поединок, а тот позорно сбежал, девушка почти никуда не выезжала. Поэтому так волнительно было для нее участие в этом празднестве.

Но хорошее настроение вскоре было грубо испорчено. Один из ее прежних поклонников, отвернувшийся от Софи после распущенных Жонсьером слухов, как ни в чем не бывало подошел и завел с мадемуазель де Вард непринужденную беседу. Та оборвала его, сказав, что не расположена к общению.

– Но почему? – изумился юноша.

– Лучше пойдите послушайте чужих сплетен, – бросила Софи.

– В таком случае до свидания. Сидите в девицах дальше. Надеюсь, в вашем доме есть дракон, которого принц должен победить? – едко ответил кавалер. – И вообще может быть, шевалье де Жонсьер говорил правду? Жаль несчастного. Из-за вас он рискует полечь на поле брани.

Наглец удалился, а девушка осталась стоять, переводя растерянный взгляд с одного придворного на другого и уже не понимая, что происходит вокруг. Кто-то обращался к ней, и она отвечала невпопад, глупо улыбалась чьим-то шуткам и вот-вот готова была расплакаться.

Военный лагерь французов у реки Рейн

– Где моя рука?

Ивон очнулся в палатке, освещенной одним свечным фонарем. Была глубокая ночь и вокруг стояла тишина. Радом на какой-то бочке примостился и дремал его сослуживец, а с некоторых пор друг, виконт д'Эрсан. Молодой человек тут же открыл глаза.

– Где рука? Что мне теперь делать без руки? Еще утром она была! – кричал Жонсьер, в ужасе глядя на свою забинтованную культю. Рука была отнята выше локтя.

Ивон попытался встать, но обессиленный после потери крови, снова рухнул на грязный, пропитанный потом, матрас. Шевалье в отчаянии принялся срывать бинты, и словно безумный качался с боку на бок. Д'Эрсан изо всех сил пытался удержать приятеля в неподвижном положении. Видимо, услышав шум, доносившийся из палатки, в нее вошел военный доктор. Вид у него был до крайности уставший, а на рукавах виднелись свежие капли крови – должно быть только сейчас, за полночь, закончил оперировать.

– Помогите, у него истерика, – взмолился виконт.

– Ему приготовят успокоительный отвар, – тихо сказал пожилой врач, и добавил уже почти шепотом, с жалостью глядя на солдата. – Ничего, и с одной рукой люди живут…

___________________

[1]Габриэль Николя де ла Рейни – первый глава полиции Парижа (в должности «генерал-лейтенант», учрежденной Людовиком XIV). Ла Рейни раскрыл заговор де Рогана против короля и нашумевшее «Дело о ядах», когда была арестована и казнена маркиза де Бренвилье – знаменитая французская отравительница, и в котором была замешана сама маркиза де Монтеспан.

Глава XVI. Там, где молятся короли

Спустя месяц

Софи смотрела на старинную церковь Сен-Жермен-л’Оксерруа – великолепнейший образец готики, очаровывающий своей внушительной и мрачной красотой. Расположенная прямо напротив Лувра со стороны, противоположной арке Карузель, эта церковь завораживала, буквально заставляя каждого, кто впервые видел ее, остановиться и полюбоваться. Сюда ходили на молитву все французские короли[1]. В этот час, в лучах игривого и легкомысленного солнца, готические стены приобрели странное, удивительное очарование.

– Мадемуазель де Вард, прием уже начинается, – лакей учтиво замер поблизости.

Софи отвернулась от окна, подхватила юбки и поспешила в зал. Сейчас состоится церемония награждения особо отличившихся военных, а затем начнутся празднества, посвященные очередной победе французов над голландской армией.

Взяв под руку Ману, Софи улыбнулась девушке. Она с трудом уговорила юную японку поехать с ней, поскольку та ни за что не стала бы напрашиваться в высокое общество придворных красавиц и повес, и даже перестала бы себя уважать из-за этого. Поэтому мадемуазель де Вард пошла на хитрость – попросила княжну о помощи, сказав, что нуждается в поддержке и даже, возможно, защите.

Японка в национальном наряде выглядела прелестно и очень колоритно. И к тому же Мана прекрасно владела кинжалом и легким мечом, поэтому в случае чего могла выступить не только в качестве компаньонки, но и телохранительницы.

Рассмотреть церемонию награждения девушкам не удалось. Тщетно вытягивая шею и приподнимаясь на мысочках, Софи пыталась увидеть короля, что-то торжественно говорящего в другой части зала, а потом, поискав глазами мать, но так и не обнаружив ее, оставила попытки вникнуть в происходящее.

– Пойдемте лучше в парк, – предложила мадемуазель де Вард своей спутнице.

Мана радостно кивнула. Люди бросали на нее взгляды и ей это не нравилось. Кажется, все ожидали от японки очередного представления со стрельбой из лука или другой подобной выходки.

– Расскажите мне, во что вы верите, – неожиданно обратилась к княжне Софи, помогая себе жестами и мимикой. – Кому поклоняетесь?

Японка ее поняла.

– Природе, – просто ответила Мана, указывая в сторону деревьев и кустарников.

– Природе? – усмехнулась мадемуазель де Вард.

– Природным явлениям. Их силе, – уточнила японка. – Мы верим, что все вещи имеют свою духовную сущность. Камень, дерево, гора… Мы почитаем Солнце, точнее богиню Аматэрасу. Хотите, я расскажу легенду о ее рождении?

– Может быть, позже.

Прогулка по парку вскоре наскучила юной барышне. Софи вдруг схватила подругу за руку, чтобы ускорить ее семенящий шаг.

– Идемте в одно место… Наша церковь. Там мы возносим молитвы Богу.

Мана слегка нахмурилась, но последовала за француженкой.

В церкви было тихо. Поэтому даже легкие шаги были отчетливо слышны. Когда мужчина, стоящий вблизи от алтаря, оглянулся, Софи остолбенела. Уйти теперь было бы нелепо. На нее смотрел Ивон де Жонсьер. Карие глаза девушки, обрамленные темными густыми ресницами, вспыхнули смущением, на щеках появился румянец. Она, наконец, увидела того, кого и жаждала, и боялась встретить.

Шевалье в парадном военном костюме стоял перед ней невозмутимый и суровый. Ивон окинул ее холодным взглядом и вместо того, чтобы почтительно поцеловать руку, сухо бросил:

– Здравствуйте, мадемуазель де Вард.

Она заметила поблескивающую на его груди награду.

– Поздравляю вас, – сказала Софи.

– С чем? – Ивон недовольно скривился. – С орденом, на который я выменял свою руку?

В то время как ее лицо было открытым, участливым и доброжелательным, на его лице нельзя было прочесть ничего, кроме равнодушия.

Шевалье стал смотреть куда-то в сторону. Перед глазами пронеслось пережитое. Тусклый свет, пыльное полотно палатки над головой, остаток руки перетянут жгутом выше локтя, нестерпимо хочется пить… Ад… Еще утром все было иначе. Он был здоров, привлекателен, казалось, что он все может и никакие серьезные беды его не коснутся. А немного погодя – неожиданная атака голландцев, которые в агонии безысходности собрали в кулак все силы и нанесли удар по французским частям. Еще немного, и от осколка мог быть убит или ранен маршал Тюренн. Ивон и не помнил, как оказался рядом с командиром, как оттеснил его, почти закрыв собой. И вот теперь этот молодой мужчина, для которого еще недавно были открыты все двери мира, искалечен, и вся его жизнь разрушена. Онане будет прежней, как и он сам. Что ему осталось? Нужно попытаться обрести смысл жизни и найти в чем-то или ком-то радость, чтоб было, за что держаться после такой потери. Так ему говорил военный доктор (которого солдаты, не кривя душой, называли богом на земле), а еще друзья-сослуживцы и пожилая нянечка в госпитале. Сам же он был уверен, что все лучшее осталось позади и в будущем не будет ничего хорошего.

Жонсьер медленно, очень медленно зашагал к выходу, но девушка его остановила.

– Я хотела познакомить вас с княжной Манами Иоири…

– Так это она? Слышал, девчонку отметелили, как щенка.

Софи внутренне порадовать, что Мана плохо понимает французский.8b304d

– Зачем вы так, – тихо сказала мадемуазель де Вард. – Я думала, война сделала вас благороднее.

– Война – не учитель хороших манер. Скорее наоборот.

Ни капли не изменившись в лице, Ивон снова безучастно отвел взгляд в сторону. Девчонка опять выказывала ему знаки внимания и, очевидно, считала, что он должен быть от нее без ума, потому что по-другому просто невозможно. Даже сейчас хоть и держалась с достоинством, гордо, но все же скрыть свои истинные чувства ей было не под силу. А ему было почти необходимо причинить ей боль, словно в отместку за все, что с ним произошло. Его даже удивляла эта безответная привязанность к нему после всех его гадких поступков.

Мана отошла от них. Девушка с интересом рассматривала старинные витражи и не могла слышать их слова. Но Софи на всякий случай оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что свидетелей у их разговора нет, и, заметно нервничая, поправила кружевную накидку, покрывавшую ее каштановые волосы. Ее щеки лихорадочно пылали, пальцы робко теребили то сережки, то воздушную отделку юбки. Ивон передумал уходить, и в ожидании ее дальнейших действий испытывающе глядел на девушку. Та покусывала нижнюю губку. Даже погруженного в собственное отчаяние, злого на всех и вся Жонсьера такой ее вид заставил на секунду поддаться очарованию.

– Ваши рассуждения о войне глупы. Вы понятия не имеете… – снова заговорил Ивон, но мадемуазель де Вард его перебила.

– Вам очень тяжело сейчас, – пролепетала она. – Но я хочу, чтоб вы знали. Вы не стали хуже. Я…

– Что? – он ожидал продолжения.

– Я… Ничего, – Софи стушевалась, передумав продолжать фразу.

Теперь она решилась поднять глаза, но смогла посмотреть только на его точеный подбородок. Ивон несколько минут пребывал в замешательстве, а потом вдруг снова разозлился.

– Не морочьте мне голову, – раздраженно бросил молодой человек, после чего вышел.

Стук его каблуков гулом отозвался под сводами церкви.

Домой Софи ехала расстроенная этой встречей с Жонсьером и их странным общением. Она снова выглядела глупо и вела себя с ним как ребенок. Девушка вспомнила утренний разговор с отцом, решившим, что дочери пора распрощаться с девичеством.

– Я не хочу замуж!

– Какие еще будут капризы? – холодно осведомился тогда граф де Вард.

– Это не каприз! Я не выйду замуж за не любимого, каким бы знатным он ни был!

Ихара все также нес свою службу в качестве личного рыцаря маркизы де Монтеспан. Но вызывали его теперь гораздо реже. А скоро двор должен был отправиться в Версаль на все лето. Речи о том, чтобы самурай и там продолжал быть телохранителем фаворитки, пока не шло. Но сегодня юноша с самого утра был во дворце. Надеясь, что он уже вернулся, Мана в поисках друга отправилась в сад. После истории с украшением княжна не разговаривала с самураем, но это не мешало ей наблюдать за ним издалека. Однако едва она зашла за угол, как увидела Шинджу. Тетка согнулась пополам и ее нещадно рвало. Княжна тут же отступила назад и стала наблюдать. Неужели Шинджу беременна? Или отправилась чем-то?

Позже госпожа Хоши уехала к де Ла Рейни. Дело в том, что отец Софано и отец Таль, а также их сообщники во Франции были схвачены и подвержены пыткам. Члены японской делегации также допрашивались. Шинджу побывала на встрече с главой парижского сыска уже несколько раз. Из-за всего этого сильно затянулось время, отведенное на переговоры с посланниками Токугавы.

Когда японка вернулась, расстроенная и явно пребывавшая в нервозном состоянии после беседы с полицией, племянница заглянула к ней в комнату.

– Что говорят полицейские, Шинджу-сан? Зачем вам нужно ездить на эти допросы? – участливо поинтересовалась девушка.

– Какое тебе дело, Манами? – недовольно ответила дама, сидя перед зеркалом и стирая с лица краску.

Ну вот, их добрым отношениям снова пришел конец! Мана, кажется, неимоверно раздражала тетку одним своим присутствием, и та хоть и делала иногда вид, что добра к племяннице, в остальное время не скрывала своего истинного отношения.

– Одно могу тебе сказать, наше положение здесь очень шатко. Твое в том числе. Ты правильно сделала, что решила вернуться в Японию.

– Вы ведь тоже поедете… Или думаете, хорошенький европейский младенчик поправит ваши дела? – парировала княжна.

После этих слов Шинджу резко повернулась к ней и сильно побледнела. Выходит, Мана попала в точку. Но от кого? Что если от Ихары? Скорее всего. От кого же еще могла понести ее тетушка?

______________________

[1]Дворцовая церковь Сен-Жермен-л’Оксерруа, расположенная возле Лувра, сыграла большую роль в истории Франции. На протяжении нескольких столетий была придворной королевской церковью, во время религиозных войн ее колокол подал сигнал к началу Варфоломеевской ночи.

Глава XVII. Версальские драмы (начало)

Как известно, в XVII веке брак являлся в первую очередь, деловой сделкой, а не союзом по любви. Поэтому среди дворян были популярны шутки о взаимной любви супругов, как о чем-то редком и даже диком для приличного общества. Адюльтер же вообще был чуть ли ни само собой разумеющимся явлением и его практически не скрывали. Бывало, что жены, выданные в юности за стариков, могли открыто заводить любовников, а мужья, которым наскучила супруга, проводили ночи то у одной, то у другой любовницы. Мало того, внебрачных детей, нередко становившихся плодами таких отношений, отцы могли признавать своими и не скрывать от общества. Быть бастардом какого-нибудь принца или герцога – судьба в то время даже завидная.

Учитывая все вышеперечисленное, граф де Вард искал мужа для дочери исключительно среди очень знатных и богатых претендентов. Зимой ей должно было исполниться восемнадцать – самое время для вступления в брак. Поэтому когда к Софи посватался маркиз де Локонте – тридцатисемилетний вдовец, родственник самим де Гизам, обладающий внушительным состоянием, землями на юге Франции и немалым влиянием при дворе, – Франсуа посчитал это настоящей удачей. Маркиз действительно был хорошей партией – приятный внешне, отличавшийся спокойным нравом и изысканными манерами, он точно не станет досаждать супруге фривольными похождениями. Для Локонте породниться с уважаемой семьей дипломата тоже было более чем выгодно. И, кроме того, дочь графа де Варда являлась поистине уточненной красавицей, безупречно воспитанной и кроткой.

Сама мадемуазель де Вард отцу перечить больше не решалась, а вот матери и Мане жаловалась беспрерывно. В очередной раз, когда Софи бросилась на кровать в ее комнате и, вытирая слезы, принялась сетовать, что ее хотят выдать замуж и что Ивон не обращает на нее внимания, княжна неожиданно вспылила.

– Перестаньте! Вы уже не маленькая девочка! Если бы вы слышали, как глупо звучит ваше нытье! И было бы из-за чего плакать! За вас все делают другие! Для вас готовят, вам шьют великолепные платья, и делают прически, вам нужно лишь танцевать на балах и улыбаться! Хотела бы я, чтобы мои проблемы ограничивались только этим! Но мне нужно постоянно думать, как выжить! У меня нет никого и здесь я никто! А если вернусь в Японию, меня могут убить! И нет никого, кто бы меня защитил! Я одна во всем мире!

А ведь еще недавно Мана сама была таким же тепличным цветочком, но потом жизнь так резко изменилась, что теперь только успевай уворачиваться, чтоб не пришибло проблемами…

Софи молчала, глядя на княжну широко открытыми от удивления глазами и тоскливо шмыгая носом.

– Вас, правда, убьют, если вы вернетесь на родину? – спросила она.

– Я не знаю, – вздохнула японка. – Может быть да.

– Разве так можно?

– В реальной жизни все не так радужно, как в ваших любимых романах.

– Вы никогда не рассказывали о своих проблемах…

– А теперь рассказала.

Мадемуазель де Вард скинула туфельки и с ногами забралась на постель. Путаясь в юбках, она уселась рядом с княжной и обняла ее.

– Ваша жизнь намного тяжелее моей. Жаль, что вы так долго держали в себе все это.

– Я думала, что мой французский недостаточно хорош, чтобы достучаться до вас, – ответила Мана.

Девушки снова обнялись.

– А что ваша матушка? Она же может отговорить графа от того, чтобы выдавать вас замуж за этого человека, – заметила Мана.

– Маму волнует только возможность вернуть былую славу одной из первых красавиц Парижа, – с сожалением произнесла мадемуазель де Вард. – Она и сейчас красива, но когда была в моем возрасте, то блистала ярче самых великолепных драгоценных камней. И до сих пор стремится всюду быть в центре внимания.

– У вас хотя бы есть мама… – Мана опустила лицо, чтобы скрыть свою грусть.

Софи мягко пожала ее пальчики, чтобы поддержать.

– Мы такие разные! Но может быть, у нас получится стать подругами? – предложила она.

– Нужно попробовать.

Японка с улыбкой посмотрела в еще блестевшие от слез глаза француженки. Когда-то на большом празднике в императорском дворце мальчики показывали свое умение драться бамбуковыми мечами. Маленькая Мана выбежала на площадку, где юные воины демонстрировали приемы боя, и ее случайно задели, ударив в плечо. Тогда девочка не удержалась на ногах, упала и сильно расплакалась. Было обидно от того, что не только задевший ее юноша не обратил внимания на случившееся, но даже ее отец не дрогнул, а продолжал сосредоточенно следить взглядом за происходящим.

– Сама виновата! – строго сказала ей старая воспитательница Чихэру. – Тебе не следовало к ним приближаться!

– Но почему никто не пожалел меня? – жалобно спросила девочка.

– Ты женщина, поэтому ты не ценна и тебя незачем беречь.

Оказалось, что это справедливо не только для Японии, но и для Франции.

Версаль, королевская охота

Ивон растеряно смотрел на Софи, лежащую без сознания на траве. Только что у него на глазах она упала с лошади, подвернувшей ногу о какую-то кочку. Он не мог поднять девушку одной рукой. Нужно было позвать кого-то… Но оставить ее здесь тоже было невозможно.

В Версаль двор прибыл всего два дня назад, и вот Людовик приказал устроить охоту. При этом дворец еще не был полностью завершен. Строительные и отделочные работы велись непрерывно. Хотя это не мешало придворным разместиться в комнатах и целыми днями развлекать себя, красиво бездельничая.

Ивона, как героя, спасшего своего командира, теперь повсюду чествовали, приглашали на приемы и торжества. На этой охоте он тоже вынужден был присутствовать. Однако находиться среди всей этой довольной жизнью легкомысленной толпы ему было еще более невыносимо, чем сидеть в одиночестве в своей квартирке в Париже. Жонсьер постарался углубиться как можно дальше в лес, чтобы никто не мог досаждать ему восхищениями, поздравлениями и сочувствующими взглядами. Однако долго быть наедине с самим собой ему не позволили. Когда буквально на него из-за зарослей орешника верхом на рыжей лошадке вылетела девушка в коралловой амазонке, Ивон едва успел отпрянуть. Править конем одной рукой было не трудно, а вот забираться на него оказалось задачей довольно непростой. Не хватало еще вывалиться из седла по вине какой-то дурочки!

В следующий момент рыжая кобыла оступилась, и всадница рухнула на землю. По всей видимости, девчонка ощутимо ударилась или сильно испугалась, поскольку теперь она лежала без чувств. Шевалье почти не удился, узнав в ней мадемуазель де Вард. Даже подумал, что она нарочно примчалась сюда, увидев, в какую сторону он направился.

Спрыгнув с коня, молодой человек наклонился над Софи и позвал ее по имени. Никакой реакции не последовало. Ивон легонько похлопал девушку по щекам, но она и после этого не очнулась.

Чем дольше мадемуазель де Вард не приходила в себя, тем отчетливее в сердце Жонсьера закрадывался страх. Он не раз слышал, как вполне невинное падение с лошади стоило людям возможности двигаться и даже жизни. Что если она повредила спину или шею? Им уже почти овладела паника, когда поблизости послышались стук конских копыт и голоса. Впереди ехал Ихара Касэн с неизменными мечами на боку и луком за спиной, а за ним еще несколько молодых дворян. Вид лежащей без сознания сестры заставил юношу в волнении спрыгнуть с коня и броситься к девушке. Но завидев давнего врага, самурай стиснул зубы от ярости.

– Н-немедленно отойдите от моей сестры! Что вы с ней сделали? – воскликнул он.

– Она просто упала с лошади. Я случайно оказался рядом, – почти спокойно ответил Ивон.

Ихара смерил шевалье недоверчивым взглядом.

– Уходите, если не хотите лишиться и в-второй руки!

Ивон смертельно побледнел и отступил. Удар был жестоким. Самурай не забыл тот оскорбительный выкрик «проклятый заика», и теперь ужалил Ивона его увечьем. Жонсьер собирался что-то сказать, но в этот момент Софи вздохнула, приходя в себя. Девушка подняла голову и непонимающе огляделась вокруг. В голове шумело, поэтому голоса окружающих доносились до нее сначала не четко.

– Это он п-причинил вам боль? – строго спросил Ихара, помогая сестре подняться. – Отвечайте и не смейте мне врать!

– Нет, Кристиан, я сама не поняла, как упала. Месье де Жонсьера даже не было рядом в этот момент.

– Как вы себя чувствуете сейчас?

– Немного кружится голова, – пожаловалась девушка.

– П-пойдемте отсюда, – сказал ей брат.

Повернувшись к неподвижно стоявшему в стороне Ивону, Касэн произнес, угрожающе положив руку на рукоять меча:

– Никогда не п-позволю, чтобы моя сестра находилась с вами наедине. Она уже не так наивна и б-больше не будет восторженно хлопать ресницами при виде какого-нибудь глуповатого хлыща вроде в-вас. Тем более что она п-просватанная невеста!

Некоторое время Ивон глядел им вслед. Софи, пока Ихара вел ее, придерживая за руку, несколько раз оглянулась к шевалье, но так ничего и не решилась сказать.

Оставшись один, Ивон поймал за узду коня, размышляя, как теперь забраться на него без помощи слуги. А потом вдруг со злостью ударил кулаком в ствол стоящего поблизости дерева с такой силой, что разбил в кровь костяшки пальцев. Алые струйки потекли по фалангам, и на листья росшего возле дерева папоротника упало несколько капель. Лучше бы он погиб на этой проклятой войне!

В тот же день на балу мадемуазель де Вард искала Ивона де Жонсьера в толпе придворных и все никак не находила. Отсутствие этого человека повергало ее в отчаяние. Лишь когда празднование плавно перетекло в дворцовый парк, и должен был начаться фейерверк, Софи, спешащая на улицу, увидела молодого придворного сидящим в затемненной нише и отрешенно глядящим в окно, где все веселились, все сверкало огнями, и откуда лилась волнительная, завораживающая музыка. При виде девушки он состроил недовольную гримасу.

– Я хочу поддержать вас, но вы меня отталкиваете, – сказала она, остановившись рядом.

– Мне не нужно, чтобы вы меня поддерживали, – пробурчал Ивон.

– Я знаю, что вы чувствуете.

– Вы не можете этого знать! – со злостью воскликнул он и зашагал прочь.

Вечером мадемуазель де Вард, больше не сдерживая чувств, расплакалась у матери на груди. Граф еще не вернулся с карточной игры у короля, поэтому девушка могла не прятать слезы.

– Я понимаю, тебе сейчас кажется, что весь твой мир рушится, – говорила графиня. – Но наступит время, даже быстрее, чем ты думаешь, когда ты станешь взрослой женщиной и сможешь сама решать, как тебе жить. Сейчас ты не понимаешь этого, но быть женой не плохо и не страшно.

– Когда любишь, то да!

– И еще когда тебя любят, не забывай об этом, – заметила Александрин.

– Наверное, вы правы, матушка… Ивон меня совсем не любит. Я думала, что новость о том, что меня посватали, заставит его действовать. Идиотка. Я никогда не смогу ему понравится, – прошептала Софи.

– Сможешь. Дай ему время, – ответила ей мадам де Вард. – Только пока ты еще слишком молода, чтобы понять, правда ли тебе нужен этот человек и стоит ли из-за него терзать себе сердце…

Графиня в глубине души чувствовала, что совершает ошибку, за спиной мужа поддерживая дочь в ее увлечении Ивоном де Жонсьером, но ей было слишком жаль Софи. Единственное, на что надеялась мадам де Вард – маркиз де Локонте сможет проявить достаточно терпения и деликатности, чтобы понравится ее дочери, и сумеет ее приручить. Сама она когда-то видела будущего супруга Софи, и помнила его довольно красивым, умным и доброжелательным мужчиной. Да граф и не мог выбрать для девочки кого-то недостойного. Он очень любил и оберегал Софи, несмотря на то, что порой бывал с ней чересчур строг.

Девушка уже заснула, когда Франсуа де Вард, наконец, вошел в апартаменты, отведенные в Версале его семье. Супруга рассказала ему о новостях, произошедших за день, ибо они почти не виделись из-за того, что граф был обязан участвовать в совещаниях и деловых переговорах министров его величества.

– Вы показали нашей гостье красоты Версаля? – поинтересовался Франсуа. – Хотя, я слышал, императорский дворец в Японии не менее красив.

– Нет, мадам Хоши сегодня почти не покидала своей комнаты.

– Что с ней случилось? Мне тоже показалось, что она не в настроении или неважно себя чувствует.

– Да, но вы же знаете Шинджу. Она делает вид, что все в порядке, – пожала плечами Александрин. – Хотя это не так. На днях она просила меня посоветовать ей врача, который специализируется на женских проблемах. Я назвала доктора Пуосанье. Он хорошо известен в Версале.

Графиня не заметила, как изменилось выражение лица мужа. Будучи довольно проницательным человеком, граф сразу догадался, что могло быть причиной недомогания японки. На следующий день, отправляясь на церемонию пробуждения короля, Вард навестил мадам Хоши. Та сидела в кресле, облаченная в желтый шелковый халат с широкими рукавами, расшитый золотой нитью. Ее темных волос, разделенных на прямой пробор, еще не касалась рука служанки. Было не удивительно, почему она так сильно привлекала мужчин. Шокировали и опьяняли до спазмов в паху эти ее повадки и взгляд дикой кошки, недоступной и всем чужой, а потому такой загадочной.

– Доброе утро, сударыня, – граф поцеловал ей руку. – Вы уже позавтракали?

– Нет, я не хочу есть. От вашей французской еды меня мутит, – ответила Шинджу.

Франсуа окинул испытывающим взглядом ее бледное лицо со впалыми щеками и проговорил:

– Я думаю, вас не от французской еды мутит. Может быть, признаетесь от чего?

– Вы не зря выбрали дипломатическую службу. На редкость проницательны.

– Если так, скажите, как вам помочь. Вы не должны одна страдать от последствий.

– Я сама разберусь со своими проблемами.

– Вы уверены?

– Да.

Граф молчал, нервно крутя на пальце перстень с сапфиром.

– Вы пришли за тем, чтобы узнать, позавтракала ли я? – осведомилась Шинджу.

– Нет. Сегодня на приеме, в котором, насколько я знаю, вы также принимаете участие, будут представлены члены японской посольской миссии. Днем они прибудут в Версаль…

Она не показала ему того, как поразила ее эта новость. Но когда граф ушел, госпожа Хоши медленно поднялась со своего места, желая подойти к открытому окну и вдохнуть свежего воздуха, чтобы успокоиться. Она даже не чувствовала своего тела от овладевшего ею ужаса. В следующий момент японка вдруг рухнула на софу, рыдая и извиваясь, словно пантера, которую охотники поймали в сеть, лишая свободы.

Она потеряла семью, и сама уже и хоть живет, но не цельной и не полностью. Она поступает жестоко с другими, и в отместку жизнь все время бьет ее саму. Будет ли когда-нибудь тот, кто исцелит, вернет гармонию в душу, веру в людей? Или судьба не предоставит ей нового шанса быть счастливой?

Глава XVIII. Версальские драмы (продолжение и развязка)

Белое кимоно танцовщицы, отделанное по подолу и рукавам алым шелком и расписанное рисунком в виде деревьев цветущей сакуры, мерцало в свете огней. На специально установленную возле фонтана в парке Версаля площадку вышла и вторая танцовщица. На ней было розовое кимоно, и в руках она, также как и первая девушка, держала два красных веера. И хотя площадка была освещена довольно хорошо, черты танцовщиц практически не представлялось возможным рассмотреть из-за макияжа, делавшего их лица похожими на маски.

Король наблюдал за действом, чуть прищурив свои надменные карие глаза. Ему явно нравилось происходящее. Как и придворным, притихшим и всецело отдавшимся негромким звукам японской музыки и сказочному зрелищу.

Японские танцы пропитаны свойственным этому народу спокойствием и изяществом. Особенно танец с веерами, который в Японии носит название такекурабе. Это пантомима на тему любви богатой девушки к бедному парню. Во время исполнения танцовщицы двигают веерами и ходят мелкими шажочками. Выглядит поистине грациозно и завораживающе. Каждая девушка в Стране Восходящего Солнца может показать этот танец, ведь учат ему японок с самого детства. А вот французам, привыкшим к помпезным и напыщенным балетам, исполняемым в тяжелых нарядах, данное представление казалось чем-то неземным. Но как минимум три человека наблюдали за происходящим, нахмурившись. Это был Ихара, стоящий в тени парковых деревьев, Шинджу Хоши, сидевшая по правую руку от Александрин де Брионе, и граф де Вард, стоявший за спиной супруги.

Японская делегация была размещена с другой стороны площадки, освещенной по периметру огнями. Но госпожа Хоши ни разу не посмотрела в том направлении. Там находился тот, кто практически не спускал с нее глаз…

После завершения танца девушки поклонились и поспешили скрыться в полумраке, за границей света. Следом за ними на импровизированную сцену вышли пажи, готовящиеся исполнить танец шахматных фигур.

– Мы смогли! – Софи в порыве чувств обняла Ману.

В национальном японском одеянии француженка выглядела очень хорошо. Благо, мадемуазель де Вард не отличалась высоким ростом.

– Я горжусь тобой! – прошептала княжна.

Они присели на скамью.

– А я тобой! Ты столько смогла преодолеть… переплыла океан! Знаешь, – Софи взяла ее за руки и посмотрела в глаза. – Что бы ни произошло с нами дальше, где бы мы ни жили, ты всегда будешь мне нужна. Я хочу, чтобы мы были самими близкими подругами, почти сестрами. На всю жизнь! И пусть ты однажды станешь в своей стране правительницей!

– Это невозможно, – засмеялась Мана.

– Софи!

Девушка оглянулась и увидела, что к ним направляется граф де Вард. Она встала и подошла к отцу.

– Да?

– Что, черт возьми, это было? – спросил сердито Франсуа.

– Танец.

– Ты что решила устроить саботаж? Имей в виду, я не позволю тебе общаться с Жонсьером, как бы ты не старалась.

– Это не для него. Просто я хотела показать, что могу что-то и сама.

– Разве я когда-нибудь пренебрегал тобой, Софи? – неожиданно мягко спросил граф.

– Нет.

– Эта твоя влюбленность… Я не злюсь из-за нее на тебя. Я просто не хочу, чтобы ты питала пустую надежду. И неужели ты думаешь, что я могу использовать свою очень красивую и очень талантливую девочку для какой-то выгоды?

– Нет, – снова неуверенно проговорила девушка.

– Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, и чтобы у тебя был лучший муж, которого только можно представить. Человек, которому я доверяю как себе.

– Спасибо, отец, – улыбнулась мадемуазель де Вард. – Я не девочка, а красивая девушка. И я выйду замуж за маркиза, как вы того хотите.

Она обняла графа, а тот растроганно произнес:

– Но когда ты поймешь, что тебе всего семнадцать и что никто не сможет защитить тебя лучше, чем я, твой отец, я буду рядом. Как было всегда.

Ихара Касэн увел куда-то Ману, поэтому Софи осталась одна. Счастливая от переполнявших ее чувств мадемуазель де Вард почти бежала по тропинке парка, собираясь разыскать мать, когда вдруг столкнулась с Ивоном де Жонсьером, тоже куда-то спешившим.

– Господи! Вы же не один в этом парке! И на всей земле тоже! – воскликнула она.

Шевалье глядел на нее возмущенно.

– Это вы смотрите, куда идете! – бросил он.

– Можно подумать, я сделала это нарочно! Вы тоже не смотрели, куда шли!

– Оставьте меня, наконец, в покое, – отмахнулся от нее молодой человек.

– Я? Да это вы все время оказываетесь поблизости! На любом балу, где бы я ни была… И всем своим видом демонстрируете неуважение.

Жонсьер выслушал ее тираду на удивление спокойно, потом вздохнул и тихо сказал:

– Хорошо, извините меня.

Софи застыла от неожиданности. Обескураженная, она даже посмотрела ему вслед, когда он направился дальше.

– Ты так шарахаешься от этой малышки, Ивон, словно уже забыл, как проводил время в их стране богачей, а потом рассказывал нам какая роскошная мебель в доме ее отца, – хохотнул виконт де Кампо, окруженный компанией таких же, как он сам, подвыпивших молодых дворян.

Устроить в честь японских гостей вечер, в тематике которого переплелись бы японские и французские мотивы, было идеей Людовика XIV. Монарх и подумать бы не мог, насколько символичным станет это событие.

Специально для бала были изготовлены японские национальные маски. Сам Людовик примерил на себя маску мицухирэ – героя. Выражение лица этой маски выглядит довольно устрашающе для врагов и демонстрирует бунтарский и решительный характер владельца. У остальных придворных также были маски различных японских мифических персонажей. Кто-то носил маску на лице, кто-то держал в руках.

Госпожа Шинджу в этот вечер перевоплотилась в неоднозначную героиню японского фольклора – Кицунэ. Это лисица-оборотень. Согласно мифологии, она может принимать облик молодой девушки, обольстительной красавицы или старца. Сами японцы недолюбливают эту посланницу другого мира. Они относятся к ней со страхом, и вместе с тем – с обожанием. Кицунэ может стать самым лучшим и верным другом, но если станет врагом – то не будет врага опаснее нее. Кицунэ, обманщица и лгунья, часто выбирает в качестве своей жертвы гордого самурая или жадноватого купца. А иногда может опутать своими сетями даже буддийского монаха. Но главная роль Кицунэ – любовница, соблазнительница, красавица. Принимая вид женщины, лисица влюбляет в себя мужчину и порой несчастный даже женится на ней, но отношения их чаще всего оканчиваются трагично. Однако ни одни мужчина не пожалеет, если свяжется с этой красавицей, потому что нет искуснее любовницы и милее жены, чем Кицунэ. А сама она, если полюбит, готова отдать за избранника жизнь.

Обо всем этом думал Хизока Кавагути, издали наблюдая за супругой. Хотя он когда-то спас ее от верной гибели, ему не удалось уберечь ее от позора, душевных терзаний и боли. И она так и не полюбила его, даже благодарности к нему не чувствовала. Только гадливость, которую мастерски прятала за покорной улыбкой. С этими мыслями купец, придерживая меч у пояса так, чтобы он не слишком задевал кусты, двинулся в том направлении, где сидела женщина в роскошном, расшитом золотом кимоно и маске лисицы…

– Что между нами п-происходит? – прямо спросил Ихара, отведя Ману подальше от веселящихся придворных.

Начинал подниматься ветер, и деревья вокруг шелестели листвой.

– Ничего, – пожала плечами девушка.

– Почему тогда т-ты снова при любом удобном случае п-пытаешься меня уязвить?

– Тебе кажется. Я даже рада за тебя и, наверное, должна поздравить.

– П-поздравить? С чем?

– До меня дошла новость, что ты скоро станешь отцом.

– Я?! – глаза самурая так расширились, что княжна сразу потеряла былую уверенность в своей правоте.

– А разве не от тебя носит ребенка моя тетушка? – с насмешкой спросила девушка.

– Шинджу? – Ихара замешкался, а потом ответил: – Если то, что ты г-говоришь, п-правда, то я могу тебя уверить, что не имею к этому никакого отношения.

– Да? – Мана заметно смягчилась и даже заулыбалась. – Я тебе верю.

– Как ты об этом узнала? – Ихара не был так спокоен, как она.

Княжна рассказала все, что было ей известно.

– Если все так и есть, т-то теперь ей грозит смерть…

Довольно громкий мужской голос, говоривший на японском, донесся до них с порывом ветра. Молодые люди переглянулись и, не сговариваясь, сделали несколько шагов в направлении звука. А затем тихо, почти крадучись, подступили к скрытой густым кустарником аллее, куда не доставал свет от фонарей, развешенных у фонтана. Освещенные только луной, здесь друг напротив друга стояли две фигуры. Кимоно Шинджу слегка развивалось на ветру.

– Ты же знаешь, кэйсай[1], как я любил тебя. И, несмотря на это, предала. Опозорила, – говорил Хизока.

– А ты хоть раз подумал, люблю ли я тебя? Здесь я поняла, что совсем не обязательно подчиняться, что можно любить кого хочешь. Думал ли ты, что так же, как ты смотришь на меня, я могу смотреть на другого?

– Если так, то ты не достойна быть рядом со мной.

Ихара и Мана прекрасно понимали, что значат его слова. В Японии мужчина был безусловным главой семьи, ее богом. В то время как у женщины не было вовсе никаких прав. Она должна была преданно служить своему мужу и господину, а он – своему сюзерену. Самураи женились только на знатных японках, или девушках из самурайских родов. И практически не было случаев, когда бы они женились на женщине, уже бывшей замужем. Хизока Кавагути в прошлом был самураем, и он знал, что Шинджу была вдовой военачальника императорского войска. Взять в жены такую высокопоставленную красавицу было большой честью. Но хотя госпожа Хоши не стала ему законной супругой, люди были уверены, что это так. И для нее не было никаких привилегий. Ее долг перед мужем – повиновение. А она дерзко сбежала, и вот он находит ее красующейся при дворе французского короля, где она говорит с посторонними мужчинами и улыбается им! А ведь жена самурая вовсе не должна приближаться к чужому мужчине. И что если она изменила ему? Верность мужу в Японии приравнивалась к верности сюзерену. Даже всего лишь подозрение в прелюбодеянии, ничем не доказанное, позволяло супругу убить жену. Ее побег уже бросал тень позора на него самого, ведь этим она продемонстрировала, что не уважает своего супруга и господина. Теперь ему все равно, чем она тут занималась. Хизока все твердо решил…

Когда Кавагути положил руку на рукоять меча и стал медленно вынимать его из ножен, Шинджу не шелохнулась. Кажется, ее больше напугала выбежавшая из-за зарослей Мана.

– Тетушка, не правда ли замечательный бал? – непринужденно сказала девушка. – Хизока-сан, я рада снова видеть вас.

– Как ты смеешь вмешиваться в наш разговор? – гневно сдвинул брови купец. – Ты не можешь больше называться высоким титулом японской княжны и носить уважаемую фамилию древнего рода Иоири. Ты дешевая девка, а не княжна, раз сбежала с мужчиной.

Мана остолбенела, не веря своим ушам. Как мог этот человек говорить такие жестокие и несправедливые вещи? Девушка не знала, как защитить свое имя, поскольку любые ее слова сейчас походили бы на попытку оправдаться. Но ей и не пришлось ничего говорить. Ихара, ослепленный бешенством, словно забыв, где находиться, обнажил меч и бросился на Кавагути. Тот же, по давней самурайской привычке, мгновенно среагировал, и кленки катан со скрежетом ударились друг о друга.

– Оскорбляя княжну, Хизока, т-ты оскорбил ее п-покойного отца, доверившего мне жизнь своей д-дочери.

Вокруг места боя стали собираться люди. Кто-то даже решил, что это просто представление. Но вскоре всем было понятно, что оба соперника настроены решительно и выжить должен кто-то один. В толпе послышался женский вскрик – графиня де Вард почти успела броситься к сыну, но муж вовремя остановил ее. Бледный и молчаливый граф обвел глазами увиденную картину – сцепившиеся в поединке воины, упавшая на колени и едва сдерживающая слезы княжна, застывшая в стороне Шинджу с маской лисицы в руке… Человеку, посвященному в предшествующие всему этому события, можно было без труда догадаться, что произошло.

Напряженные лица соперников в свете фонарей блестели от пота. Ихара в силу молодости был гораздо более резв, однако Хизока не собирался сдаваться. Все же купец в прошлом тоже был самураем, а это значило, что он должен либо победить, либо умереть. Касэн наносил удары решительно, не колеблясь, и все очевиднее было, что он теснит противника. Кавагути страха не показывал, но внутри все дрожало, словно вышел один на один на волка. На стороне Ихары кроме молодости были еще и годы упорных тренировок. Хизоке же в этом плане нечего было ему противопоставить. Он давно не упражнялся, да и тучность давала о себе знать.

– Эх, не устоять японцу, – вымолвил кто-то, имея в виду купца.

Ихару здесь считали своим. И сейчас именно его поддерживали, именно на него были устремлены десятки обеспокоенных или любопытствующих пар глаз. Когда толпа расступилась, и появился сам Людовик XIV, все решили, что бой тот час же прекратится. Поединок прямо на территории Версаля – дело неслыханное! Однако король не сделал ничего, чтобы остановить схватку. Он внимательно следил за развитием событий. Луи было интересно наблюдать за столь диковинным для Европы способом боя на мечах. Как не похоже это было на французскую дуэль на шпагах! В этом бое чувствовалась целая философия. И хотя самураи – это в первую очередь конные лучники, сейчас король Франции убедился, что и с катаной Кристиан де Брионе управляется мастерски.

Хизока устал. Его выпады стали менее сильными, дыхание начало сбиваться. Когда в следующий миг Ихара свалил его сильным ударом меча, и молниеносно выхватил из-за пояса кодзуку – маленький нож, которым обычно добивали противника в сердце или в глаз, Людовик неожиданно остановил его.

– У нас не принято добивать упавшего, – сказал молодой монарх. – Вам следует уважать обычаи страны, в которой находитесь.

Видимо, поняв, то происходит, раненный Кавагути закричал на японском, чтобы Ихара заколол его. Ни один японец не сможет жить с таким позором.

Вскоре Хизоку унесли. Позже выяснилось, что у него сломан шейный позвонок. Видимо, падая, купец ударился о камень.

– Как правитель страны и хозяин этого дворца, я должен вас наказать за то, что затеяли дуэль на территории парка, выказав тем самым неуважение к моим гостям, на чьих глазах это случилось, – Людовик стоял, невозмутимо заложив руки за спину и глядя на Ихару.

– В-ваше в-величество….

Самурай запнулся, смущаясь своего заикания.

– Мой отец тоже заикался. Я не вижу в этом ничего ужасного, – заметил король. – Мне сказали, что вы заступились за девушку, которую оскорбил этот человек. Вы поступили правильно. Ваш противник остался жив, поэтому наказание вам не грозит.

– Т-Токугава решит иначе, – пробормотал Ихара.

– Вот уж забавно. Вы живете во Франции, а опасаетесь гнева японского сегуна. Ваш сегун далеко, а я рядом. И что там решит Токугава, сейчас не имеет никакого значения. 7bee0d

Самурай поклонился.

Когда Людовик направился к дворцу, за ним последовали многие придворные. Парк стал пустеть. Все еще взволнованная Мана хотела подойти к Касэну, но когда увидела, что к нему направляется ее тетка, отошла и стала рядом с Софи. Мадемуазель де Вард обняла подругу, чтобы утешить.

– Уже второй раз ты спасаешь мне жизнь, Ихара. Я не забыла про тот случай на корабле. Когда-то я ненавидела тебя и считала виновным в том, что со мной случилось, ведь ты мне не помог, – сказала Шинджу и пошла прочь.

Юноша уже двинулся, чтобы тоже идти во дворец, когда кто-то дернул его за рукав кимоно. Оглянувшись, Ихара увидел своего слугу, оставленного в Гавре. Паренек стал радостно кланяться.

– Господин Кавагути позвал меня к себе, но я знал, что если найду вас, то буду служить только вам.

– Я рад, что ты снова со мной, Тоши.

_____________________

[1]Кэйсай – жена.

Глава XIX. Ла Вуазен делает предсказание

Несмотря на все протесты Хизоки, Шинджу почти не отходила от его постели. Сам купец не говорил с ней и не смотрел на нее. Голову повернуть он не мог, но и глаза его не двигались, глядели равнодушно в одну точку. Однако Кавагути всегда чувствовал, что она пришла – его жена, его любимая и… его погибель. Ненависть к ней уже прошла. Теперь все его мысли были заняты собственным унижением и жаждой смерти. Этот мальчишка, Касэн, не просто победил его, он унизил его тем, что оставил в живых. И сейчас Хизока не желал так сильно ничего другого, как умереть. Но его мечи были убраны из комнаты. Да он бы все равно не смог до них добраться. Хвала богам, что у самураев было еще одно средство, чтобы уйти из жизни. Он давно затянул это кольцо на пальце и теперь чувствовал, как постепенно отмирает плоть. Придет час, когда он ослабит петлю, чтобы смертоносный яд отравил все тело… Но сначала уйдет из этого мира она!

Шинджу не сказала ни слова, когда им доставили бочки с воском. Она знала, что муж хочет быть погребен на родине. И если так случится, что он умрет здесь, его тело зальют воском и отправят на корабле в Японию. Только вот воска было в два раза больше, чем необходимо…

Когда он не думал о ней и о смерти, то вспоминал. Вспоминал, как командовал отрядом, как словно демоны, они бесшумно появлялись из леса верхом на конях, окружали лагерь противника, как по команде метали стрелы, а врагу казалось, что это небо разразилось смертельным дождем. Токугава всегда ценил его. Потому и доверил возглавить отряд. Несмотря на свою жестокость сегун был справедлив и уважал отвагу и воинское мастерство в любом, даже в противнике.

Последней военной операцией, которую он возглавил, был захват дворца князя Иоири и убийство его семьи. А главным военным трофеем Кавагути стала Шинджу. Он знал, что она будет во дворце, поэтому и убедил Токугаву, что никто кроме его людей лучше не справится со столь важным делом. Но, увы, он не успел предупредить воинов, что Шинджу – неприкосновенна, что она принадлежит ему. И теперь поплатился за это.

– Подойди сюда, кэйсай, – в один из дней Хизока неожиданно обратился к жене.

Это случилось впервые после того их разговора в парке Версаля. Шинджу приблизилась, присела рядом с матрасом, на котором он лежал, и приняла привычную для японки позу сэйдза. Ее сложенные на коленях руки с длинными тонкими пальцами чуть подрагивали.

– Я умру, – слабым голосом произнес купец. – Умру в позоре, не как воин, а как пленник…

Он показал ей пораженный гангреной палец. Госпожа Хоши чуть побледнела и, кажется, в какой-то момент едва поборола рвотный рефлекс.

– Ты понимаешь, что должна сделать?

Молчание. Он смотрел на нее выжидающе, а она тянула с ответом.

– Да, – наконец произнесла молодая женщина.

– Я не попрошу тебя пронзать себя мечом. Здешние варвары не понимают высокого смысла такой смерти. Ты просто уснешь… Вечером тебе принесут питье, которое нужно будет принять. Ты поняла меня?

Шинджу покорно кивнула. Сейчас она казалась совершенно иной, чем была в тот вечер во дворце. Словно его прежняя, любимая Шинджу вернулась к нему.

– Я умру, когда узнаю, что ушла ты… – добавив прикованный к постели Хизока.

Через несколько часов женщина в белом просторном одеянии, ниспадавшем до лодыжек, и с распущенными черными волосами застыла перед зеркалом. Лицо японки, отражавшееся в серебряной глади, не выражало никаких чувств. В то же время служанка Сумико, наблюдавшая за происходящим из-за ширмы, глядела на госпожу с ужасом. Девушка понимала, что сейчас произойдет, но не знала, как это предотвратить. Когда Шинджу поднесла к губам наполненную каким-то зельем чашу и спокойно выпила содержимое, Сумико зажала рот ладошкой, и почти рванула к ней. Но женщина безучастно прошла к футону, медленно опустилась на него и легла, будто собирается спать.

Наверняка Шинджу уже не видела, как тоненькая фигурка метнулась к двери и скрылась в темноте. Сумико бежала к дому графа де Варда. После ее сбивчивых объяснений Ихара наконец понял, что случилось.

– Кто в этом г-городе разбирается в ядах и может спасти от отравления? – взволнованно спросил юноша у отчима – первого человека, попавшегося ему на пути на лестнице.

– Лучше чем Ла Вуазен, никто.

Катрин Монвуазен, прозвище которой и было «Ла Вуазен», действительно имела дурную славу колдуньи. Но слава эта не выходила дальше стен дворцов и особняков знати. Версальские красавицы не раз обращались к этой авантюристке, чтобы избавиться от нежеланной беременности, приворожить кого-то или узнать будущее.

Вскоре именно к дому сей неоднозначной дамы подъехала карета, и молодой человек вынес на руках бесчувственное женское тело. Граф де Вард, которому по пути Ихара все объяснил, также поехал с ним, хотя юноша и противился этому.

Самурая удивило, что знахарка оказалась довольно молодой женщиной. Он привык, что искусством врачевания обычно владеют старухи. Катрин же, которой было немного за тридцать, и правда выглядела свежо и ухоженно во многом благодаря прекрасному знанию свойств растений, которые она с успехом использовала.

Что делала Ла Вуазен, склонившись над полумертвой Шинджу в душной комнате, пропитанной тяжелым запахом трав и различных отваров, никто не узнал. Графа и его пасынка туда просто не пустили. Лишь к утру Катрин вышла к ним, по пути раздавая указания девушкам-служанкам.

Оказалось, что Шинджу все еще находилась без сознания, но скорее всего смерть ей больше не грозила.

– В ней плод был, но он погиб, – говорила акушерка, расправляя закатанные рукава батистовой сорочки. – Видно так суждено. И пусть слезы не льет, а знает, что скоро ее одарит лаской главный мужчина. И посеет в ее чреве дитя. Дитя ей нужно, иначе она жить не захочет.

Эти странные слова, на которые Ихара почти не обратил внимания, кажется, глубоко поразили Франсуа. По пути в особняк де Вард был погружен в свои раздумья и выглядел болезненно бледным. Наблюдавший за ним в тот момент самурай теперь окончательно убедился, что его догадки верны.

Трагедия, произошедшая с одним из членов японской делегации, не нарушила обычного течения дворцовой жизни с ее балами, музыкальными вечерами, балетами и прогулками у фонтанов. В тот день, точнее это было прекрасное летнее утро, мадемуазель де Вард и еще несколько молодых девушек заметили юного скрипача на одной из дорожек парка. Юноша наигрывал какую-то мелодию, чем и привлек стайку красавиц. В руках у Софи был букет ландышей, аромат которых тянулся за ней легким шлейфом.

– Надо же, – обратилась к музыканту девушка. – Вы играете здесь в одиночестве и некому восхититься вашим мастерством.

Скрипач поклонился. А мадемуазель де Вард, все внимание которой было приковано к музыканту, не заметила сидевшего неподалеку на скамейке Ивона де Жонсьера.

Вскоре веселая болтовня привела к тому, что девушки стали уговаривать Софи спеть. Та быстро сдалась и под аккомпанемент скрипача запела какую-то простую французскую песенку. А когда замолчала, за спиной раздалось:

– У вас красивый голос.

Мадемуазель де Вард испугалась от неожиданности, но оглянувшись, нахмурила свои темные бровки. Перед ней стоял Жонсьер.

– Матушка тоже так говорит, – ответила Софи. – А сама я ничего не смыслю в пении и музыке. У моей бабушки был просто великолепный голос. Мама тоже хорошо поет. И она уверена, будто мне передался этот дар.

– Думаю, так и есть.

Возникла пауза. И обоим стало неловко. Подруги Софи, соблюдая приличия, отошли подальше, но не переставали то и дело бросать на молодых людей многозначительные взгляды.

– Наверное, все это время вы считали меня глупой и смешной, – заметила девушка. – Но теперь все позади. Моя жизнь очень изменится.

– Я вовсе не считал так… – попытался возразить Ивон. – Что вы имеете в виду, как изменится?

– Я выхожу замуж. Все от меня чего-то хотели. Мой отец – чтобы я стала женой удобного ему человека, вы – чтобы я легла с вами в постель, моя мать хочет, чтобы я была милой и покладистой девочкой. Но я хочу одного – чтобы мне дали возможность самой решать, что мне нужно. Так вот я решила, что больше нам с вами не следует видеться. Желаю вам найти свое счастье.

– Я поступил с вами жестоко… А вы говорите так, чтобы показать свое великодушие и благородство, чтобы доказать, что вы – это порода, вкус, достаток с пеленок. А я даже злости не достоин, лишь жалости.

– Нет, поверьте. Я понимаю, какие трудности вам приходится преодолевать! И я знаю, что вы можете быть лучшим человеком, чем думаете.

– Значит, вы не обижаетесь на меня?

– Нет, впереди у меня столько хорошего, что мне не хочется помнить о плохом.

– Вашему будущему мужу очень повезет с такой супругой, – задумчиво произнес Ивон, чуть склонив набок свою белокурую голову.

Софи собиралась уже уйти, но потом словно передумала, вернулась, молча протянула ему ландыши и только после этого побежала прочь, чтобы он не видел как утопают в слезах ее карие глаза.

Ихара вошел в тесную комнату, в которой царил полумрак из-за плотно зашторенных окон. Шинджу лежала на кровати. Вид у нее был изнуренный, но красоты ее это совсем не портило. Наоборот, заострившиеся черты делали лицо совсем юным. При виде самурая мадам Хоши приподнялась на локте, отвела от впалой щеки волосы.

– Ты решился прийти ко мне? А что если Мана узнает? Интересно, где эти невидимые ниточки, за которые она дергает, когда помыкает тобой, как кукловод, – сказала женщина. – Или нет. Скорее она пастушья собачка, кусающая тебя за пятки, как барана.

– Хватит, будь д-добрее.

– Добрее? – воскликнула японка. – После того, как ты спасал ее, бросив меня там, во дворце? Ты говоришь мне быть добрее? Да я мечтаю увидеть ее в том же положении, в каком была сама! Если хочешь знать, это я подстроила так, чтобы на корабле ее изнасиловали матросы. Но все сорвалось из-за твоего слуги!

Ихара в оцепенении стоял и смотрел на взбешенную женщину. Теперь в ее глазах не было ни тени боли или сожаления, лишь какая-то остервенелая ярость. Неужели правду говорит? Нет, не может быть. Скорее от злости придумала. Не могла же она так с родной племянницей поступить.

– Вот ты какая.

– Да. Теперь ты знаешь.

– Но за что? Мана п-причем? Это п-подло!

– И что?

– Я очень серьезно к н-ней отношусь.

– Будьте счастливы, – госпожа Хоши откинулась на подушку и отвернула лицо к окну.

– Шинджу, – позвал он тихо.

– Что?

– Ты взрослая женщина, а в-ведешь себя как…

– Как кто?

– Почему ты д-думаешь, что можешь всеми в-вокруг вертеть?

– А почему ты думаешь, что не могу? – усмехнулась она.

– Шин, – Ихара вдруг обратился к ней так, как когда-то обращался только в постели и только в моменты особой душевной близости. – Мана – пятнадцатилетняя девушка… То, в чем она нуждается – это любовь и п-понимание. Ей нужен тот, с кем она может откровенно поговорить, у кого п-попросить совета. С тех пор как ее матери не стало, это д-должна быть ты.

– Почему?! – возмутилась, но уже не так уверенно, госпожа Хоши.

– Т-ты любила свою сестру? Была ей родным человеком?

– Конечно.

– Значит, тебе п-придется стать таким человеком и для Маны – ее д-дочери. Если ты ее оттолкнешь, кто у тебя останется?

«Я хотела сказать тебе, Шинджу-тян, вот что, – как-то обратилась к ней сестра, когда они были еще совсем юными девушками. – Мы часто ссоримся, но знай, что ты не просто моя сестра, ты мой самый близкий друг. Я во всем равняюсь на тебя, в тебе дух победительницы, и я очень хочу быть на тебя похожей. Всегда, когда сомневаюсь в себе, я думаю, что бы сделала ты».

Какое-то движение самурая отвлекло мадам Хоши от раздумий. Она вспомнила, что он все еще тут.

– Так зачем ты пришел? – тихо спросила Шинджу.

– Твой муж Хизока Кавагути умер.

Молодая женщина вздохнула и закрыла лицо ладонями.

– Теперь самым благоразумным для меня будет вернуться в Японию, – прошептала она.

– П-почему?

Шинджу не ответила.

Значит, это она так ужасно поступила с Маной. Ихара не мог в это поверить. Как же низко могут вести себя люди, ведомые жаждой мести, болью и унижением. Ему стало невыносимо обидно за княжну. Неужели во всем этом огромном мире ей некому доверять, и никто не защитит ее? Самурай сам не отдавал себе отчета, как он спешит к дверям покоев Маны. Шинджу уже стало лучше, и она решила отправиться в путь вместе с японской миссией. Значит и княжна последует за ней. Ихара почти ворвался в комнату девушки. Та отложила книгу и посмотрела на него обеспокоенно.

– Манами, правда что ты уедешь?

– Отец меня учил – нельзя никого собой обременять. А вышло так, что я здесь не смогла найти себе место, хотя и не была никогда бездельницей. Значит судьба у меня такая – вернуться на родину, – спокойно ответила Мана.

– Не уезжай. Я не п-прощу себе, если Токугава тебя казнит. Я д-дал слово твоему отцу оберегать тебя!

– Я знаю, Ихара. Но я никогда бы не посмела просить тебя отказаться от своей семьи, которую ты так долго искал, и ехать со мной. Со мной рядом будут слуги, и тетушка Шинджу… Я не пропаду.

Шинджу… Касэн явственно ощутил, как сжалось сердце, будто кто-то сдавил его в кулаке. Теперь он знал, на что способна коварная родственница княжны, но не мог сказать девушке правду. Эта правда уничтожила бы Ману.

То, что вымолвил дальше самурай, возможно, вырвалось у него от страха за юную японку, но позднее Ихара не раз вспоминал, как сама того не зная, госпожа Хоши помогла ему сделать главный шаг в его жизни.

– Я не смогу б-без тебя. Я тебя люблю. Там ты не б-будешь счастлива, – в сердцах произнес молодой человек.

Мана словно готова была услышать эти слова. Будто давно знала, что однажды так случится. Девушка шагнула к самураю и обняла его.

– Я сейчас счастлива, Ихара. Ты самый лучший в мире!

– Но не ровня т-тебе и я это понимаю. Я сделаю все, чтобы быть д-достойным тебя, верь мне.

– Я всегда думала, что ты не замечаешь меня, что увлечен Шинджу.

– А я д-думал, что ты нарочно отгораживаешься от меня. Похоже, мы оба ошибались.

– Если ты поедешь со мной, попросишь моей руки у сегуна, он тебя убьет.

– Я его не б-боюсь. Он же тебе не хозяин, – усмехнулся воин.

– Я тоже люблю тебя, – вдруг сказала Манами. – И мне надоело представлять, как это, когда ты меня целуешь. Я хочу узнать, как…

Позже молодые люди, обнявшись, стояли на террасе особняка. Княжна, чувствуя на своей талии теплую руку Ихары, боялась пошевелиться от робости и счастья. Ее впервые поцеловал мужчина! Ей признались в любви, и она ответила взаимностью! Детская радость вперемешку с женской гордостью переполняли ее юную душу.

– Помнишь, ты говорил, что в детстве поклялся отомстить пиратам, похитившим тебя и потопившим ваш корабль? – вдруг спохватилась девушка.

– П-помню, – улыбнулся самурай и от его низкого голоса по ее спине пробежали мурашки. – Только, д-думаю, за столько лет жизнь им уже отомстила, и их кости п-покоятся где-нибудь на дне моря или на городском кладбище для преступников.

Столь неожиданно обретенное счастье все же не затмило молодому воину разум. Он ни на секунду не переставал анализировать все открывшиеся ему события. Что-то тайное связывало его отчима и госпожу Хоши, и чтобы сберечь семью родителей, он должен был действовать… Тем же вечером барон де Брионе решился на непростой разговор с матерью.

Графиня при виде сосредоточенного и нахмуренного лица сына отправила прочь служанку и присела в кресло, предложив юноше сесть в соседнее. На столе стоял бокал с красным виноградным вином, на блюдце лежало несколько засахаренных лепестков розы. В воздухе витал едва уловимый аромат вербены. Александрин де Брионе никогда не изменяла себе, она обожала утонченную роскошь и всевозможные удовольствия.

– Вы пришли о чем-то поговорить, сын? – осведомилась она.

– Да, матушка. К сожалению, за то время, которое мне д-довелось пожить во Франции, я понял, что разочаровался в этой стране. За мнимым б-благородством здесь скрываются порочные нравы и подлость.

– И что же?

– Я уеду.

Александрин кивнула.

– Хорошо.

– И все?

Женщина поднялась и прошла по комнате, а потом повернулась к нему, и юноша увидел в глазах матери блеск слез.

– А что ты хочешь услышать, Кристиан? Ты хоть раз спросил, как мы жили, когда ты пропал? Сколько дней и ночей я провела, воя, словно побитая собака, катаясь по полу и рыдая? А когда все зажило, ты появился. Нет, это не ты вернулся, не мой сын. А какой-то японец. И вот теперь этот японец возвращается в свою страну, и его не волнует, что чувствую я, что чувствуют его близкие.

– То есть лучше бы я не в-возвращался? – тихо спросил Ихара.

– Может быть, да, так было бы лучше.

Едва уловимый шорох ткани, мягкие шаги и аромат ладана, которым повеяло из-за его спины, заставили юношу оглянуться. На пороге будуара матери стоял человек в алой кардинальской мантии… Красивые синие глаза мужчины, которому на вид было чуть более сорока, остановились на молодом человеке и прелат вдруг улыбнулся. Секундное оцепенение сменилось радостью, когда Ихара узнал дядюшку. Он помнил его совсем молодым священником. Армэль Валентин де Куси де Монмирай часто играл с племянником и очень любил мальчика. Но уже много лет он жил в Риме, входил в Священную коллегию кардиналов при Папе Римском и редко мог себе позволить покидать Ватикан. Самурай спрашивал о нем у матери, когда только нашел семью, та ответила, что ее брат давно не приезжал в Париж, но она обязательно напишет ему о том, что племянник нашелся.

Александрин поднялась навстречу родственнику, и тот сначала обнял ее, а затем прижал к себе молодого человека.

– Я рад тебя видеть, Кристиан, но то, что невольно услышал из вашего разговора, насторожило меня, – заметил его высокопреосвященство. – Правда ли, что ты хочешь покинуть свою семью и свою родину?

– Да.

– Здесь тебя ждет блестящее будущее, – произнес кардинал. – Тебе перешел титул отца – баронство. И его земли. А граф, мой отец, твой дед, завещал тебе половину своих владений. Были два наследника – ты и я. В равных долях. Не глупи.

Юноша молчал. Священник не выдержал затянувшейся паузы, и спросил:

– Каков твой выбор, Кристиан?

– Япония, Эдо.

– Все-таки решил… Видимо, отказался от тебя Господь, раз в чужую страну тянет. Может быть, тебе так будет лучше. Но ты католик, а едешь с язычницей. Да еще и невенчанные, без родительского благословения…

Ихара молчал. На это ему нечего было ответить.

– Оставь нас пока, – сказал ему священник. – О вере я поговорю с тобой позже. Хотя постой…

Кристиан, уже направившийся было к дверям, обернулся.

– Ты хоть одну молитву помнишь? – прелат приподнял красиво изогнутую черную бровь.

После недолгой паузы молодой человек вдруг заговорил на латыни:

– Pater noster, qui es in caelis,

sanctificētur nomen tuum.

Adveniat regnum tuum.

Fiatvoluntastua…[1]

Кардинал, сделал жест, означающий, что достаточно, и удовлетворенно улыбнулся. Когда самурай с потаенным облегчением покинул комнату, отец де Куси подошел к сестре и погладил плачущую женщину по волосам.

– Он слишком похож на своего деда. Благороден и не способен на компромиссы, – стал задумчиво рассуждать мужчина. – Тот мир, в котором он прожил столько лет, заворожил его. И он разрывается между душевным порывом и чувством долга. Видно, что внутреннее его состояние ужасное, он надломлен. Как он реализует себя здесь? В его возрасте юные дворяне служат в армии или блистают на балах. Последнее не для него, а для армии ему нужно осваивать французское военное дело с самых азов. Япония – единственные открытые для него двери в сложившейся ситуации. Может быть, Кристиану надо искать себя в Боге, в монашестве. Или в воинской службе. Что он и выбрал. И конечно, чтобы рядом с ним была молодая неиспорченная девушка. А во Франции где ее в наше время взять? У барышень одни темы для обсуждения – драгоценности, платья, кавалеры. Успокойтесь, сестрица, и подумайте о том, что не нужно ему все это…

– Я брошусь в ноги королю и буду умолять его запретить Кристиану покидать Францию, – подняла заплаканные очи графиня.

– Так вы настроите сына против себя, и он просто сбежит. Гораздо мудрее будет попросить короля предложить юноше должность и пусть он отправится в Японию в качестве посредника между нашими странами по торговым делам, ведь именно такого сотрудничества хочет Токугава? Сегун умный человек и сильный правитель. Он не станет портить отношения с Францией ради мелочного сведения счетов. А если за спиной Кристиана де Брионе будет вся Франция, он тем более не посмеет навредить ему. Чем рискует ваш сын, оправляясь в Японию от имени Людовика и под своей настоящей фамилией? Этим мы защитим и женщин, которые поедут с ним. А ведь именно княжна Иоири – яблоко раздора, как я понимаю. К слову, я уже видел ее, девушка – красавица.

– Да, но она не в тетку. Вот та поистине манкая прелестница.

– Ближе к двадцати годам и в княжне появится эта манкость. Это уже сейчас видно по ее улыбке и проникновенному взгляду карих глаз. Такая в будущем точно разобьет не одно мужское сердце.

– Главное, чтобы среди них не было сердца моего сына.

– Так пусть Кристиан возьмет ее в жены. К тому же, если девушка прибудет на родину не в качестве опальной княжны, а в качестве супруги французского посланника, баронессы де Брионе, ей нечего бояться. Манами – угроза для власти сегуна только пока она княжна Иоири – дочь убитого князя Канадзавы.

– Позволить ему взять в жены девицу другой национальности и вероисповедания? Это неслыханно, братец! Как вы можете такое предлагать? – воскликнула Александрин.

– Приняв христианство, она станет одной с ним веры. А национальность… Так ли она важна?

– Я думаю, княжна не отречется от своей веры, – уверенно заявила графиня де Вард.

– Кто знает, насколько сильна ее любовь.

_____________________

[1] «Pater noster» («Отче наш», или «Молитва Господня») – основная молитва в христианской традиции. Она содержится в Евангелии от Матвея (6:9–13) и в Евангелии от Луки (11:2–4). Это единственная молитва, которую предложил сам Иисус.

Подстрочный перевод:

Наш отец, который на небесах,

пусть святится твое имя.

Пусть придет твое царство.

Пусть будет твоя воля,

как на небе, <так> и на земле.

Наш ежедневный хлеб дай нам сегодня

и прости нам наши долги,

как и мы прощаем нашим должникам.

И не вводи нас в испытание,

но освободи нас от зла/злого.

Аминь.

Глава XX. Помолвка Софи, крещение Маны и трудности семейной жизни

Утро дня, в который должна была состояться помолвка, выдалось удивительно жарким и солнечным. Софи стояла посреди комнаты в одной батистовой сорочке. Ее густые каштановые волосы свободно лежали на плечах и спине крупными локонами. Вокруг суетились служанки, готовящие для юной госпожи наряд и украшения.

Злoсть нa отца, заставившего ее выйти замуж за незнакомого мужчину, eщe нeдaвнo нaпoлнявшaя eе, кудa-тo улeтучилaсь. Нa смeну eй пришлo вoлнитeльнoe прeдвкушeниe чeгo-тo нoвoгo. Дeвушкa сaмa сeбe удивлялась. Когда одна из субреток поднесла к ее шее изысканное украшение и приложила к коже, Софи выдохнула, плечи ее передернуло судорогой удовольствия.

– Это колье – подарок вашего будущего супруга, – заметила служанка.

Все залы и комнаты особняка были украшены живыми цветами и лентами. Весь дом был наполнен благоуханием… и суматохой.

Швеи, довольные своей работой, завершали последние штрихи, украшая наряды мадемуазель де Вард, предназначенные для сегодняшнего мероприятия. Из кухни распространялся великолепный аромат изысканных блюд, сновала туда-сюда челядь с бочонками вина, подносами и корзинами.

В отличие от немного растерянной Софи ее матушка была удивительно спокойна. Она уверенно раздавала указания и строго следила за их тщательным выполнением.

Едва мадемуазель де Вард облачили в платье, как она бросилась к стоявшему на столике подносу и взяла крошечное пирожное, а затем еще одно. Девушка еще ничего не ела, хотя ее разбудили на рассвете. Не хватало встретить жениха урчанием в животе.

Перед столь значимым мероприятием Софи волновалась и хотела хоть немного побыть наедине с собой. В суете последних приготовлений никто не обратил внимания на то, как главная виновница торжества сбежала на балкон подышать воздухом. Оказалось, что к особняку как раз в этот момент подъезжает карета маркиза де Локонте. Именно он, тридцатисемилетний богатый и влиятельный вдовец должен был стать мужем юной Софи. Поэтому практически вся прислуга поспешила встречать гостя или глазеть на него.

Софи видела жениха на портере, но вышедший из кареты мужчина не очень походил на свое изображение. Его темные волосы ниспадали из-под шляпы на широкие плечи и прямую спину. Бежевый камзол, хорошо подчеркивающий подтянутую крепкую фигуру и царственную осанку, был расшит драгоценными каменьями и украшен кружевами. На лице маркиза не отражалось ни одной эмоции, взгляд был проницательным и холодным, но при этом столь мужественное лицо не могло оставить равнодушной ни одну особу женского пола. Софи вспомнила, как кто-то говорил ей, будто этот человек прошел через суровые испытания, но никогда не рассказывал о своей прошлой жизни.

В какой-то миг юная невеста вздрогнула, очнувшись от задумчивости и ощутив на себе пристальный взгляд серых глаз. Она не успела вовремя скрыться в комнате, поэтому маркиз, подняв голову, остановился на ступеньках и глядел на нее. Oни встрeтились взглядaми и слaбo улыбнулись друг другу. Oпрeдeлeннo, мeжду ними прoбeжaлa искрa – решила девушка…

Мана перешла в католичество. Крещена она была под именем Анна-Мария. Графиня де Вард сама выбирала имя будущей невестке, поэтому назвала девушку Анной в честь своей матери. Исповедь и причастие дались японке нелегко. Она немного освоила французский, но почти не знала латынь. Да еще и постоянные сомнения, правильно ли она делает, гложили княжну. С детства ее учили поклоняться японским богам – великой богине Аматэрасу, освещающей землю, ее младшему брату – богу Луны Цукиеми, богу грома и молнии Райдзин и богу ветра Фудзин… А теперь она должна верить в единого Бога и поклоняться ему.

Девушка с трепетом вложила свою руку в руку Кристиана де Брионе на венчании, гораздо менее пышном, чем помолвка Софи. Вряд ли Ихара догадывался, что уже давно был предметом ее девичьих грез. Когда пара вышла из собора, лица обоих озарили лучистые светлые улыбки. Княжна боялась выпустить руку новоиспеченного супруга, словно думала, что все происходящее может закончиться, как сон. Молодой барон де Брионе нарочно решил пренебречь некоторыми длинными церемониями, ведь нужно было успеть до отправки в Японию. Юноша каждый вечер встречался с королем и его министрами, получал указания и советы. Людовик передал Токугаве богатые подарки, в числе которых были редкие европейские книги, кружева, ткани, шпага, эфес которой украшали рубины.

… Вечером Ману охватила паника. Она так долго ждала этого, но теперь ее стало пугать то неизвестное, что должно было с ней произойти. В поисках поддержки новоиспеченная баронесса де Брионе направилась в апартаменты тетушки. Шинджу лежала на софе. Эту привычку вальяжно возлегать на подушках воспитанная в строгости японка подсмотрела у местных дам. Девушка прилегла рядом.

– Я была несправедлива к тебе, Манами, – сказала Шинджу.

– На тебя столько всего свалилось… – участливо произнесла баронесса.

– А я вымещала всю свою злость на тебе… Прости, – госпожа Хоши раскрыла объятья и племянница приникла к ней.

– Ты возвращаешься в Японию?

– Наверное.

– Значит, тебя обрадует моя новость! Я и Ихара едем с тобой! И что бы там нас не ждало, я верю, что, в конце концов, все будет хорошо!

– А я не очень в это верю.

– Надо стараться верить! Наши сердца зовут нас туда, и мы найдем храбрость вернуться!

В это время Ихара сидел в кабинете отчима и с безучастным выражением на лице выслушивал его наставления.

– С невинной девушкой нужно быть осторожным и очень нежным, ни в коем случае не проявлять грубость и нетерпение. Иначе напугаешь. И лучше потуши свечи, перед тем как обнажиться.

Борясь со смущением и стараясь придать голосу спокойной уверенности, Кристиан пожал плечами.

– Хорошо, но она уже в-видела меня без одежды.

– Когда? – изумился граф.

– Д-долгая история, – махнул рукой его пасынок.

Самурай никогда не стеснялся собственной наготы, но все же данное предупреждение показалось ему уместным. Мана – такое дитя! Она и правда может испугаться.

Приближающая ночь заставляла все сильнее трепетать сердце юной баронессы. И когда после праздничного ужина служанки пришли вместе с ней в спальню, чтобы помочь девушке разобрать прическу, расчесать волосы и надеть сорочку, Мана и вовсе была готова рухнуть в обморок. Нет, ее пугало не то, что посторонние люди видят ее обнаженной, к этому она привыкла, живя в княжеском дворце. Просто то, что казалось ей несбыточным или очень далеким, неумолимо надвигалось на нее чем-то неведомым и волнующим.

Слуги нарочно оставили в спальне лишь несколько свечей, чтобы приятный полумрак усилил романтическую атмосферу. Когда за дверью раздались легкие шаги и она открылась, сидевшая на кровати Мана, кажется, еще быстрее стала перебирать пальцами прядь волос. Ихара тоже был одет в длинную рубашку, девушка в который раз удивилась здешним несколько чудным традициям.

Когда супруг приблизился, она поднялась ему на встречу, обняла за шею и позволила себя целовать. Так он еще никогда не целовал ее! Когда молодой человек потушил свечи, она была благодарна ему за эту тактичность.

Баронесса плохо помнила, что было дальше. Лишь когда ощутила боль в промежности, в панике вскрикнула, и, уже плохо контролируя себя, принялась отталкивать супруга, изо всех сил колотя его по плечам, груди, животу, упираясь в его бедра коленями.

– Отпусти! – выдохнула Мана. – Сейчас же отпусти меня!

Кажется, Ихара ожидал чего угодно, но только не этого. Девушка не слышала его шепота, нежных слов, не ощущала мягких касаний. Ею овладел панический страх.

Самурай откатился в сторону, какое-то время он лежал неподвижно, положив руку под голову и глядя в потолок, в то время как Мана свернулась калачиком почти на самом краю кровати. Лишь когда он вдруг покинул ее комнату, она осознала весь ужас произошедшего, поняла, как его обидела. С самого детства ее учили быть покорной тому, кто станет ее супругом, а она повела себя как дикарка.

Утром баронесса в панике металась по комнате, не зная, что делать дальше и не смея покинуть свое убежище. Ей казалось, что уже весь дом наслышан о произошедшем, и едва появившись на людях, она будет осмеяна. Анализируя поведения Ихары, девушка сделала вывод, что он не был зол, ведь когда уходил, пожелал ей спокойной ночи и мягко поцеловал в висок. Значит, все можно исправить. Да и не может же она сидеть в спальне вечность!

Уже почти успокоившись, Мана вышла на балкон и сразу же ее взгляд наткнулся на стоявших внизу супруга и тетку. Ихара был одет в костюм песочного цвета, сшитый по последней французской моде, а его длинный волосы были по привычке собраны в хвост. Шинджу в своем оливковом кимоно казалась сегодня непривычно оживленной и в момент появления Маны как раз над чем-то смеялась. Со стороны они выглядели, как муж и жена… Мана закусила губу. Барон де Брионе первым заметил движение на втором этаже и, подняв голову, кивнул супруге. Та улыбнулась и помахала ему рукой, стараясь вести себя непринужденно. Вроде бы в выражении его лица и поведении не было заметно особых перемен. Но вот с чего же так хохочет ее тетушка? Ману вновь стали терзать мрачные мысли.

На самом деле Шинджу, конечно же, не могла знать подробностей прошедшей ночи. Она рассказывала Кристиану, как прошел ее последний бал при дворе. К слову, он ознаменовался неожиданным событием. Еще направляясь во Францию, она мечтала познакомиться со знаменитым баснописцем Лафонтеном. И вот это произошло. Тот даже подарил ей свою новую книгу. Но кто был действительно расстроен скорым отъездом японки, так это герцог де Роган.

– Вы покидаете нас? – с сожалением спросил он. – Очень жаль, что нам так и не удалось узнать друг друга получше. Мне бы хотелось познать Японию, а вам бы я открыл Францию.

Следующей ночью Мана с нетерпением ждала супруга, но Ихара не пришел. Оказалось, воин почти до утра был на встрече короля Франции и японской делегации. Мана не могла уснуть и беспокойно металась в постели. Девушка даже всплакнула и лишь на рассвете забылась сном.

В следующую ночь в особняке были гости – многочисленные друзья графа и графини де Вард, – и молодым супругам было бы неуважительно уйти посреди вечера. Да Ихара и не стремился к этому, насколько смогла понять баронесса. Он вообще в эти дни редко попадался ей на глаза, и хотя улыбался и беспечно чмокал в щеку, никаких других действий не выказывал. Поэтому прождав его следующим вечером до полуночи, Мана решительно накинула пеньюар и направилась к комнате супруга. Однако ее ждало разочарование – там никого не оказалось. Теперь девушка была уверена, что знает, где он проводит ночи! Готовая увидеть любовников в объятиях друг друга, юная княжна Иоири со всех ног бросилась к апартаментам тетки. Но выяснилось, что и Шинджу в спальне нет. Лишь из приоткрытой двери расположенного поблизости кабинета графа де Варда лился свет. Быть может, они используют кабинет для свиданий – решила девушка. Когда она распахнула двери, тяжело дыша и сверкая очами, на нее уставилось несколько пар изумленных глаз. За столом, держа в руке бокал с вином, сидел сам граф де Вард, напротив, закинув ногу на ногу, разместился брат графини кардинал. За его спиной, облокотившись на спинку кресла, стоял Кристиан де Брионе. В другом кресле, обмахиваясь веером, сидела Шинджу. Вид растерянной, взъерошенной Маны, одетой в почти прозрачную рубашку и пеньюар, заставил всех удивленно замолчать.

– Гм… – первым опомнился граф. – Сударыня… Извините, что крадем у вас вашего супруга, но…

– Мы слушали рассказы о Японии, – продолжил священник. – Еще несколько дней, и корабль отправится в эту страну. Нам хотелось знать больше об обычаях вашего народа…

Мана в оцепенении стояла в дверях, не зная, что ответить.

– Извините, – пробурчал Ихара, вышел к ней, и, прикрыв за собой дверь, прошептал:

– Идите спать, зачем вы ходите по д-дому, да еще и босиком!

Обстоятельства ли тому виной, или затаенная обида Ихары, но молодые супруги не провели вместе больше ни одной ночи до самого отправления в Японию. Вскоре у самурая просто не находилось времени на то, чтобы побыть с Маной. То его инструктировал король, то матушка желала прокатиться с сыном по Парижу в карете, то кто-нибудь хотел попрощаться с молодым французом, отправляющимся на чужбину. Из-за этого в особняке практически все время были гости.

И вот настал день отправления. В порту стоял невероятный шум. Оттуда как раз выходила галера, груженная бочками с вином. То и дело раздавались звонкие удары плети, звяканье металла, мужская ругань, короткие грубые приказы. Мана и Шинджу, придерживая юбки, вышли из кареты. Ихара ехал верхом. Провожать путников также приехали граф и графиня де Вард, Софи, несколько придворных и даже сама мадам де Монтеспан. Корабль, уже готовый к отплытию, ожидал японскую делегацию и французов в Гавре. Несмотря на продолжающуюся Голландскую войну, а значит и возникающие в связи с этим финансовые проблемы, Людовик не поскупился на подарки и провиант.

Франция так и не стала ей родной, но Мане почему-то хотелось плакать, когда она взошла на борт и посмотрела на стоявших внизу людей. С ними в дорогу также отправлялся молодой священник-миссионер. Девушка уже беседовала с ним, прося пояснить ей непонятные отрывки из Священного Писания. Удастся ли ей когда-нибудь стать настоящей католичкой? Пока баронесса де Брионе не была в этом уверена. Ведь она мысленно просила помощи у Бэнтен – единственной богини-женщины среди японских богов-мужчин[1], приносящей удачу в любви… (1dc0d)

______________________

[1] Имеются в виду семь божеств, приносящих удачу в синтоизме.

Бэндзайтэн (или Бэнтэн) – богиня удачи (особенно на море), мудрости, искусств, любви и тяги к знаниям, изображается в виде девушки с бива – национальным японским инструментом. Первоначально богиня индуизма и буддизма, Сарасвати.

Глава XXI. Возвращение в Японию

Расположившись на футоне в своей каюте, Шинджу размышляла над предсказанием знахарки. Сейчас эти слова казались ей смешными. Неужели кто-то всерьез считает, что после мужа она сможет полюбить другого мужчину, и разве другой ребенок сможет заменить Ясу? Еще недавно она была уверена, что полюбила графа де Варда, но теперь понимала, что ошибалась. Вместе с его исчезновением из ее жизни его образ испарился и из мыслей.

Снаружи гудел ветер. Он заметно усилился на второй день пути, и теперь грозил перерасти в шторм. Госпожа Хоши вновь вернулась к своим раздумьям. Осматривавший ее доктор Морисо[1] сказал, что она полностью здорова и способна произвести на свет еще ни одного младенца. Какая чепуха! Молодая женщина нервно передернула плечом, вынула из волос шпильки, и, крикнув служанке, что та может ложиться спать, сама легла на матрас.

Шторм набрал полную силу ближе к полуночи. Ихара, сначала помогавший команде бороться со стихией, потом вдруг спохватился и бросился к каюте Маны. Девушка наверняка сильно испугалась! И действительно, юная баронесса сидела, обняв руками колени, и испуганно глядела на всполохи молний, слушала гудение ветра и раскаты грома.

Когда самурай вошел, девушка мгновенно бросилась к нему и обняла. Испуг все же не настолько затмил ей разум. И как провинившаяся перед любимым женщина, она понимала, что сейчас ей представилась прекрасная возможность помириться.

– Что там снаружи? – спросила она.

– Буря, – коротко ответил Ихара, несколько опешивший от столь неожиданного проявления чувств.

– Я очень испугалась. …Ты весь промок!

Молодой человек не нашелся, что ответить на столь очевидное утверждение. Некоторое время оба молчали и, наконец, девушка решилась сказать то, что должна была.

– Прости, я вела себя непозволительно глупо! Но почему ты меня избегал?

– Не знал, как себя с тобой вести. Я не насильник и не собирался причинять тебе боль…

Мана уткнулась лицом ему в грудь, борясь со смущением.

– Они же справятся без тебя? Останься со мной.

– К-конечно останусь.

Корабль вдруг накренился и молодые люди едва не потеряли равновесие. Однако юноша устоял на ногах, и удержал супругу. Наклонившись к ней, он коснулся губами ее рта.

Она не противилась, когда он опустил ее на футон. Сильныe лaдoни Ихары лeгли Мане нa бeдрa. Дeвушкa ощутила, кaк ee мягкo прижaли к сeбe, пoчувствoвала силу мужскoгo жeлaния. Когда супруг между поцелуями стал освобождать ее от одежды, лишая девичью наготу ее последней защиты, японка слaбo вздрoгнулa. Нo теперь даже не подумала отталкивать того, кому ее крaсoтa ужe принадлежала по праву.

– Я люблю тебя, – тихо сказал он.

– И я тебя, – oтoзвaлaсь прeрывистым шeпoтoм девушка.

Когда она превратилась в женщину, Ихара мягко поцеловал лежащую под ним красавицу в ресницы, снимaя губaми нeвoльныe слeзинки.

В ту ночь буря нанесла немало повреждений судну, а одного матроса лишила жизни. Больше за все время пути никаких из ряда вон выходящих событий не произошло, и в положенный срок слегка потрепанный за много месяцев плаванья корабль гордо вошел в порт Нагасаки.

В шуме приморского города, когда шла выгрузка багажа, и путники осваивались на берегу после долгой качки, им встретились две придворные дамы, с которыми госпожа Хоши раньше водила дружбу.

– А что Токугава, еще жив и при власти? – осторожно спросила Шинджу.

– О, он изверг и монстр! – прошептала одна из женщин, склонившись к ней и прикрыв лицо веером. – Говорят, он хочет занять императорский дворец! Никто не может найти на него управу!

Влияние сегуна действительно росло. Император, по сути, исполнял второстепенную роль, а фактически правителем был воин Токугава Иецуна.

– Катана его ждет, а не императорский дворец, – процедила Шинджу. – Пес и вор!

Когда назначенный французским посланником в Японии барон де Брионе вместе с супругой, а также окружавшими его французами и японскими купцами прибыл во дворец Токугавы, там царило непривычное оживление. Обычно сегуну были свойственны военная строгость и умеренность. А сейчас членов делегации несколько удивили танцующие гейши, звуки музыки и аромат цветов. Сам правитель, кажется, почти не замечал происходящего. Токугава вышел на просторный балкон и посмотрел на город. В последнее время на сегуна накатывала не свойственная ему меланхолическая тоска. Казалось, все лучшее уже позади – и победы, и славные военные походы. Нет, за свою жизнь он не боялся. Хуже было осознание того, что он один, совсем один. Сын не способен занять его место – это очевидно. Слишком уж легкомыслен, если не сказать глуп. Значит нужно самому тянуть все, чего достиг, пока боги не заберут его жизнь. А кругом ненависть, коварство, зависть…

Сейчас сегуну было всего тридцать пять лет. Иэцуна являлся старшим сыном Токугавы Иэмицу, внуком Токугавы Хидэтада и правнуком Токугавы Иэясу, т.е. четвертым сегуном Японии. Он родился в 1641 году и оказался довольно хилым ребенком со слабым здоровьем. Его отец умер в начале 1651 года, в возрасте сорока семи лет. После его смерти во главе сегуната пришлось встать десятилетнему ребенку Токугаве Иэцуна. До совершеннолетия от его лица правили пять регентов.

Молодому человеку довелось многое пережить. Большим испытанием стало восстание ронинов. Его предводители хотели свергнуть сегунат и казнить всех представителей рода Токугава. Но, к счастью, это восстание регенты жестоко подавили. Позже была еще одна попытка поднять восстание, но она также была подавлена. В целом правление Токугавы было относительно мирным, поскольку любые поползновения князей или крестьян свергнуть сегунат сразу подавлялись.

Иэцуне было всего около двадцати, когда случился ужасный пожар, полностью уничтоживший город Эдо. Но за два года столица была восстановлена. Однако, несмотря на все сделанное для государства, Токугава вызывал у многих лишь зависть и раздражение. Но не зря прадедом нынешнего сегуна был Токугава Иэясу – принц Минамото, дипломат и военачальник. Несмотря на слабость и болезненность, в детстве Иэцуна не умер, а благодаря постоянным тренировкам и закаливанию стал искусным воином и укрепил здоровье. Теперь его называли «выточенный из камня». Он был весь в себе. Закрытый. Мало что позволял о себе узнать.

Токугава принял французского барона очень достойно. Даже бровью не повел, узнав в нем своего самурая, бывшего когда-то купленным рабом князя Иоири. Даже не удивился тому, кто стоял рядом с французом.

После их отъезда прошло почти два года. Мане исполнилось шестнадцать, и она расцвела. Девушка заметно подросла, ее фигура немного округлилась, но оставалась по-девичьи тонкой и хрупкой. Легкий морской загар придал коже приятную персиковую золотистость. Из-за этого темные глаза юной японки стали выделяться еще ярче. Обрезанные перед побегом волосы уже сильно отрасли, и мягко поблескивали, когда на них падали солнечные лучи. Французское платье, хоть и простое, скромное, из серебристо-серого атласа, было пошито мастерски и очень выгодно подчеркивало изящную фигуру девушки.

– Это она должна была стать моей супругой? – шепотом спросил Юкайо у отца.

Но тот смотрел в другом направлении.

– Кто та женщина в розовом кимоно с золотыми узорами? – спросил он у стоявшего поблизости советника.

– Это вдова одного из бывших командиров нашего войска – Кавагути. Говорят, он умер во Франции от какой-то болезни. Всем известно, как европейцы не чистоплотны и какие страшные эпидемии из-за этого губят их народы…

– А она… Как относится к нашей власти? – Токугаву мало интересовала судьба купца и ситуация с эпидемиями в Европе.

– Она привселюдно называла вас псом.

Сегун промолчал, но не сразу отвел взгляд от госпожи Хоши.

– Я ехал сюда, будучи г-готовым к тому, что ты к-казнишь меня, Токугава, – говорил тем временем Ихара.

Повернувшись к французу, сегун чуть заметно улыбнулся.

– Меня многие не любят, но я никогда никому сознательно не желаю зла. Потому что знаю – за все воздастся, – ответил он.

______________________

[1] Франсуа Морисо (1637 – 17 октября 1709) – врач-акушер, живший в Париже. Морисо был ведущим акушером Европы 17-го века. В 1668 году он опубликовал капитальное врачебное руководство «Трактат о болезнях беременных и о родах», в котором предложил несколько новых врачебных инструментов и операций. Книга была переведена на несколько языков. Также Морисо известен тем, что усовершенствовал некоторые классические приемы родовспоможения при тазовых родах. Он дал описание внематочной беременности, и, вместе с повитухой из Германии Жюстиной Зигмундин, считается первым, кто ввел практику прокалывания околоплодного пузыря для остановки кровотечения при предлежании плаценты.

Глава XXII. Незнакомец

Госпожа Хоши присела на деревянную скамью, окруженную кленами. Солнце уже садилось, но ей не хотелось идти в дом. Небольшой, но очень ухоженный, он был окружен деревьями и кустарниками, и выглядел уютно, умиротворяюще. Когда-то они жили здесь с первым мужем… От раздумий ее отвлек маленький хин – неизменный спутник прогулок. Песик залаял и бросился к забору. Шинджу вздрогнула и подняла глаза. За изгородью стоял какой-то человек, одетый в поношенные штаны хакама и местами протертое кимоно. Довольно рослый, широкоплечий мужчина явно был воином. Но самым странным во всем его облике была кожаная маска самурая нэри-хо[1], скрывающая лицо.

– Добрый вечер, – незнакомец поклонился. – Вы не знаете меня, госпожа Хоши, но я уверен, что не прогоните человека, умоляющего о помощи.

– О помощи? – снисходительно улыбнулась Шинджу. – В какой же помощи вы нуждаетесь?

– Немного еды, если можно.

– Еды? – удивилась женщина.

– Да, я много дней нахожусь в пути, и счастлив тому, что наткнулся на ваш дом.

– Но откуда вы знаете, как меня зовут?

– Когда-то мы служили вместе с вашим мужем…

Шинджу нахмурилась.

– Господином Хоши, – пояснил незнакомец, и брови хозяйки сразу вернулись на место.

Непонятно почему недоверчивая Шинджу поверила этому мужчине. И хотя не видела его лица, он вызывал у нее расположение и интерес. Что касается безопасности, бояться ей было не чего, ведь дом охраняло немало стражников.

Незнакомца провели в одну из комнат и попросили подождать. Везде здесь чувствовался утонченный вкус хозяйки, безраздельно царили чистота и порядок.

Вскоре появились молчаливые и старательные служанки. Они принесли еду и расставили все на котацу[2]. Затем вошла госпожа Хоши. На ней было домашнее зеленое кимоно, но, несмотря на это, такая красавица могла даже сейчас затмить любую придворную даму.

Приглашая гостя сесть и угоститься, Хоши произнесла:

– А потом вы расскажите мне о моем супруге.

– Это долго, я боюсь задерживать ваше время, – как можно более учтиво ответил незнакомец, отводя взгляд.

– Ничего страшного. Я никуда не тороплюсь.

Когда он начал трапезу, Шинджу не выдержала.

– Вам удобно есть в маске?

– Я привык.

– Вы знаете, что это невоспитанно – закрывать свое лицо, когда лицо вашего собеседника открыто?

– Я никогда ее не снимаю, потому что обезображен.

– А.. – молодая женщина внимательно вгляделась в его глаза, прежде чем он успел опустить их. – Мы раньше с вами не встречались?

– Нет. Это невозможно.

– Как вас зовут?

– Иошихиро Араи, – ответил он после короткой заминки.

Из рассказа самурая Шинджу узнала, что тот был близким другом ее первого супруга и воевал с ним плечом к плечу.

О совместных походах, и битвах, в которых доводилось участвовать, незнакомец говорил скупо, без подробностей. Он объяснил это тем, что не хочет шокировать нежную и впечатлительную даму, ведь война не имеет привлекательных сторон, о которых хотелось бы говорить.

– Ая, – уже готовясь ко сну, позвала госпожа Хоши свою старую служанку. – Тайра когда-нибудь рассказывал что-то о своем друге и боевом соратнике Иошихиро Араи?

– Никогда, госпожа.

Прошло несколько дней, когда Хоши, гуляя в саду, опять увидела за живой изгородью странного незнакомца.

– Снова вы? – произнесла женщина, с интересом поглядев на Иошихиро Араи.

– Добрый вечер, госпожа Хоши, – слегка поклонился он.

Шинджу подошла ближе.

– Вы снова голодны? – с усмешкой поинтересовалась японка.

Мужчина чуть смутился.

– Нет, я пришел… чтобы увидеть вас.

– Зачем? – насторожилась Шинджу.

– Ваше общество и беседы с вами для меня оказались тем же, что для умирающего от жажды вода.

Почему-то в этот момент сердце молодой женщины предательски екнуло. Признаться, ей и самой тот вечер, когда этот человек появился в ее доме, принес массу удовольствия. Она давно вот так просто не говорила с кем-то о своем первом муже и вообще о своей жизни.

Мужчина стоял, машинально поглаживая рукоять меча. За его спиной виднелась сумка, которую удерживал плотный ремень.

– Вы снова куда-то направляетесь? Почему не верхом на лошади? – чтобы скрыть замешательство, спросила Шинджу.

– У меня нет денег, чтобы приобрести коня. А тут все мои вещи.

– У вас нет дома?

– Есть, но там мне слишком тоскливо после смерти жены.

Выходит, их объединяла эта общая беда… Видя, что госпожа Хоши молчит, мужчина вдруг сказал:

– У меня есть немного отличного сливового вина. Вы любите хорошее вино?

Так нагло напрашиваться в гости к одинокой вдове – это было неслыханно! Но вместо того, чтобы прогнать незнакомца, Шинджу, сама не осознавая, зачем, пригласила его на ужин.

Насытившись, Иошихиро не торопился уходить. Вместе с хозяйкой он вышел на балкон. Было уже прохладно и заметно потемнело. Внизу с легким шелестом покачивались ветки сакуры. Должно быть, во время ее цветения этот дом выглядит еще великолепнее – решил самурай.

– Шинджу-сан, я заметил у вас книги на французском языке. Откуда они?

– Я привезла их из Европы.

– Вы бывали в Европе?

Мужчина был искренне удивлен. В то время в Японии практически невозможно было встретить иностранца, а уж чтобы самому побывать в Европе – вовсе дело небывалое.

– Откуда вы узнали, что книги на французском? Знаете этот язык?

Мужчина как-то незаметно ушел от ответа, и начал сам расспрашивать госпожу Хоши о подробностях жизни в далеких странах.

– Я слышал много удивительного про жителей европейских городов, – заметил Араи. – Говорят, у них нет пяток, поэтому они носят обувь на каблуках. И еще у них длинные страшные зубы[3].

Шинджу расхохоталась. Еще больше ее рассмешили округлившиеся, насколько это возможно у японца, глаза ее собеседника в прорезях маски. Он глядел на нее с какой-то не свойственной взрослому японскому мужчине наивностью.

– О, нет, все это чепуха! – воскликнула молодая женщина. – Супруг моей племянницы – француз. Если хотите, я вас с ним познакомлю, и вы убедитесь, что европейцы выглядят совершенно обычно!

Смех Шинджу затих, когда она увидела, как переменился взгляд ее собеседника. Она настороженно поглядела на мужчину, потому что он вдруг обошел изящную подставку для цветов и замер у нее за спиной.

– Что такое? – обеспокоенно спросила госпожа Хоши.

Вместо ответа Иошихиро Араи мягко положил ладони ей на плечи и немного сжал пальцы.

– Что вы делаете?! – Шинджу попыталась отстраниться.

В ее голосе слышались нотки испуга и замешательства. Когда он коснулся ее шеи – по всему телу японки прокатилась волна дрожи. Она на миг замерла, прислушиваясь к внезапно нахлынувшим ощущениям. Тем временем пальцы гостя уверенно сжимали и массировали ее плечи, незаметно пытаясь сдвинуть туго стянутое на груди кимоно. Его прикосновения не были ей неприятны, даже наоборот, ее тело откликалось на них участившимся дыханием. Ей было стыдно признать, что эти горячие мужские руки, без спроса уверенно ласкающие ее, доставляют ей наслаждение.

Потом он увлек ее в комнату, где уже царила темнота, одним движением сбросил маску и впился поцелуем в шею госпожи Хоши, стягивая одежду, заставляя ее запрокинуть голову и с едва слышным стоном вздохнуть.

В полной темноте он, наконец, смог полностью отдаться чувствам. Когда Шинджу сама прильнула к нему, позволяя полностью обнажить себя, мужчина довольно улыбнулся ей в волосы, уверенный, что этой улыбки победителя она в темноте не сможет рассмотреть.

Госпоже Хоши было с ним так хорошо, как никогда прежде. Даже муж Тайра, которого она искренне любила, не мог заставить ее так гореть от желания. Шинджу не испытывала раньше ничего подобного!

Тело молодой вдовы очень манило Иошихиро, поэтому он и решился на это безумие. Сейчас, когда ее разум утратил ясность, а из приоткрытых губ вырывались стоны, и она явно не собиралась больше его отталкивать, подчиняясь каждой его ласке, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Хотя где-то в глубине души тревожно пульсировала мысль, что все это может плохо закончиться. Но мужчина не собирался прислушиваться к здравому смыслу, когда в его объятьях млела от наслаждения желанная женщина.

Утром Иошихиро исчез, когда она еще спала. Шинджу открыла глаза и осмотрела залитую солнцем комнату. Незнакомый мужчина, которого она знает всего пару дней – ее любовник! Если бы кто-то сказал ей об этом еще вчера утром, она бы рассмеялась такому фантазеру в лицо.

Он пришел следующим вечером. Госпожа Хоши обратила внимание на драгоценное кольцо, которое Араи, очевидно, забыл снять с пальца, и отметила про себя, что ее гость не так уж беден, как пытается показать. Ночью Шинджу незаметно ощупала его лицо, легко касаясь пальчиками и целуя его, и сделала вывод, что никаких очевидных изъянов на нем нет. Так что же он тогда скрывает?..

________________________

[1] Начиная с конца VIII века японцы начали использовать для защиты лица специальные маски. На первых порах маска самурая имела самые простые варианты, которые защищали щеки и лоб война. Общее название для всех самурайских масок – мэн-гу, однако, за 11 веков было насчитано около 5 разновидностей боевых масок. Создавались они из кожи или металла, иногда эти материалы комбинировались. Одна из функций маски – это сокрытие эмоций самурая. Загадка данного явления, связанная с Японской философией боевых искусств. Сокрытие настоящих эмоций играло большую роль в обмане противника, а также минимизировало возможность получения какой-либо информации врагом. Отличительной чертой японских боевых масок являлось то, что в отличие от доспехов, они не передавались из рук в руки. Каждая маска делалась на заказ под определенное лицо. Но не все воины могли позволить себе носить маски, так как их создание требовало больших усилий, цены на них были очень высоки.

[2] Котацу – традиционный японский предмет мебели, низкий деревянный каркас стола, накрытый японским матрацем футоном или тяжелым одеялом, на который сверху положена столешница.

[3] Есть версия, что подобные слухи действительно имели место в Японии того периода, ведь из-за самоизоляции страны жители не видели европейцев, потому и сочиняли про них различные нелепости.

Глава XXIII. То, что не видно ночью, открывается при свете дня

Этот странный роман с человеком в маске продолжался уже непозволительно долго. Но Шинджу так и не смогла выяснить, что он скрывает от нее. Однажды она как бы случайно задела его маску, потянувшись к лицу, но он тут же схватил ее запястье и отвел в сторону. Это было сделано довольно грубо, госпожа Хоши тихо вскрикнула, а затем потерла кожу на руке. Но ее тайный любовник даже не извинился.

Как-то незаметно Иошихиро Араи расположил к себе всех слуг. Никого уже не удивляла его странная маска. А служанка Ая и вовсе полюбила болтать с гостем, пока хозяйка занималась косметическими процедурами или примеряла наряды.

– А какой Шинджу-сан была в детстве? – спросил однажды Иошихиро. – Вы ведь помните ее маленькой девочкой?

– О, конечно! В отличие от своей скромной и милой сестрицы Айяно Шинджу была настоящей непоседой! Своими проделками она часто смешила или расстраивала родителей. Особенно строгого отца. Однажды, когда ей было лет пять, девочка примчалась домой и объявила, что ее укусил большой червяк. Стали расспрашивать, оказалось, что в саду она увидела «большого червяка», стала через него прыгать, и вдруг он ее укусил. На лодыжке у нашей крошки действительно обнаружился след от змеиного укуса. Слава богам, что были вовремя предприняты все необходимые меры, и здоровье девочки не пострадало!

Мужчина засмеялся приятным рокочущим смехом и через прорези маски с нежностью взглянул на вошедшую в комнату Шинджу. Сейчас трудно было представить вышеописанную сцену с участием этой изящной красавицы.

Ночью она сгорала от страсти, а днем ее снедала неизвестность. Но потом Иошихиро куда-то исчез на целых две недели, даже не предупредив ее. Молодая женщина решила, что наскучила самураю. Внутри она тяжело переживала это, а внешне оставалась невозмутимой. Немного отвлекло ее неожиданное событие – они с племянницей были приглашены в Киото, в замок сегуна на праздник. Ихара Касэн, задействованный в обучении мальчиков воинскому искусству, не имел возможности отправиться с ними. Подготовка наряда и подбор украшений увлекли молодую женщину, и она совершенно не ожидала того, что ее таинственный любовник явится этой ночью. Иошихиро был словно голодный зверь, такими болезненно-жаркими были его объятья и поцелуи. Он объяснил свою пропажу тем, что был ранен, и как только позволило самочувствие – примчался к любимой. Шинджу поверила. Тем более что она все равно никак не могла проверить правдивость его слов. На заре он как обычно исчез, а она, проснувшись, чувственно потянулась и прикрыла веки, вспоминая, с какой страстью отдавалась тому, чье лицо знала только на ощупь. И все ж она была невероятно счастлива! Омрачала ей настроение лишь необходимость присутствовать в замке сегуна.

– Зачем ехать на празднества к этому извергу? Токугава преступник и я готова сказать ему это в лицо, – возмущалась Шинджу по пути во дворец, обмахиваясь веером.

Мана молча выслушала ее, а потом заметила:

– К чему трогать этот улей злых ос? Думаю, нужно просто уехать оттуда, как только представится возможность.

– И все же почему нас туда пригласили? Токугава всегда делает вид, что не замечает нас, хотя я, между прочим, по происхождению не ниже него!

– Вы ждете от солдафона поведения благородного рыцаря.

Разодетые в шелка дамы, позвякивающие украшениями в волосах, обмахивающиеся веерами и крутящие в руках декоративные зонтики, заполонили комнаты, галереи и сады замка. Они казались не живыми людьми, а экзотическими птицами, придающими владениям сегуна еще более роскошный вид. Каждая из красоток жаждала заполучить хоть толику благосклонности Токугавы, и поэтому с потаенным раздражением поглядывала на других. Сегун никого открыто не удостаивает своим вниманием, но многие здесь не устояли бы перед его натиском, стоило ему лишь захотеть.

Только госпожа Хоши, привыкшая блистать в любом обществе, здесь чувствовала себя неуютно и старалась держаться в стороне, то и дело увлекая племянницу куда-нибудь в гущу зеленых зарослей. Все-таки странно, что их пригласили на этот праздник!

Вскоре появился Токугава в своем красном с желтым одеянии. Как известно, в Японии желтый – символ солнца, а красный – один из любимых цветов японцев. Костюм военного властителя страны дополняли мечи, рукояти и ножны которых были украшены золотом. Сегун спустился по ступеням в парк, чтобы лично поприветствовать какого-то очень уважаемого гостя. Проходя, он бросил короткий взгляд в сторону Шинджу и Маны, но тут же равнодушно отвернулся, даже не кивнув дамам.

– Невоспитанное животное, – фыркнула себе под нос госпожа Хоши, состроив недовольную мину.

На ней было великолепное кимоно цвета, который здесь называли синономэ, или цвет утренней зари. Попросту говоря, это был розовый. Но японцы предают этому, казалось бы, легкомысленному цвету важную роль. Этот цвет облака, родившегося на востоке, имеет еще и непривычное для европейца значение, – он символизирует силу и мощь Востока. Именно сие воинственное настроение стремилась придать своему образу Шинджу, чтобы показать сегуну, что она даже придя на его праздник, не собирается выказывать ему почтение.

Официальный прием начался в замке Нидзе. Гости постепенно стянулись в большой зал главного дворца замка – Ниномару. Шинджу невольно любовалась красотами этого грандиозного строения.

Сам замок Нидзе, постороженный в начале XVII века первым сегуном династии Токугава – Иэясу, располагался неподалеку от императорского дворца и являлся официальной резиденцией сегунов Токугава. То, что замок сегуна превосходил дворец императора Японии по площади и красоте, превосходно демонстрировало, кто в стране является истинным хозяином. Замок был укреплен лучше всякого фортификационного сооружения, а его главный дворец Ниномару, построенный из японского кипариса Хиноки, декорировали лучшие мастера того времени. Внутренние комнаты дворца были доступны лишь очень знатным гостям, имевшим возможность оценить всю утонченность убранства. Не уступал дворцу по красоте и сад, являвшийся одним из богатейших в Киото. Однако, несмотря на это сегуны редко останавливались здесь, предпочитая постоянно находиться в Эдо[1].

Рассматривая всю эту восхитительную красоту, Шинджу поймала себя на мысли, что Токугава просто хвастается сейчас или зачем-то желает впечатлить своих гостей.

Если красоты дворца завораживали госпожу Хоши, то окружающие люди и, в первую очередь, сам сегун скорее нервировали. Она даже поймала себя на мысли, что мечтает оказаться в своей комнате в объятьях Иошихиро. Что бы он там от нее ни скрывал, сейчас этот человек казался ей чище и искреннее всех здесь присутствующих.

Машинально обмахиваясь веером и другой рукой придерживая кимоно, молодая женщина поднялась по широким ступеням в зал дворца. Ясный день, всеобщее оживление и постоянное щебетание Маны все-таки постепенно вывели ее из апатии, вызванной необходимостью присутствовать на этом неприятном ей мероприятии. Племянница, конечно, видела, что тетушке все происходящее не доставляло удовольствия, та явно нервничала, кусала аккуратные губки и хмурила тонкие брови. Поэтому Мана очень старалась развеселить родственницу.

Когда Токугава начал свое тождественное обращение к собравшимся, Шинджу не услышала и половины слов. Она обнаружила, что оказалась слишком близко к сегуну, и это вызвало ее негодование. Демонстративно отвернувшись в сторону, молодая женщина рассматривала убранство зала и костюмы местной знати. Однако раздавшийся где-то рядом знакомый рокочущий смех заставил ее вздрогнуть. Японка стала искать глазами среди присутствующих обладателя этого красивого смеха, и не поверила своим ушам, когда поняла, что это смеется сам сегун в ответ на слова какого-то своего приближенного. Шинджу как загипнотизированная подошла чуть ближе, и это движение, видимо, привлекло внимание правителя. Токугава окинул ее взглядом, чуть задержавшись на выражавшем смутное волнение лице.

Продолжая говорить, сегун положил руку на обернутую поясом талию, и Шинджу застыла, неотрывно глядя на его пальцы. Заметив этот взгляд, он вдруг оборвал на полуслове свою речь, и его щеки слегка потемнели, как бывает со смуглыми людьми, когда к коже приливает кровь. В следующий момент женщина подняла глаза на его лицо, а через секунду покачнулась и буквально рухнула как подкошенная на сверкающий пол дворца.

…Шинджу открыла глаза. Еще неосознанный, затуманенный взгляд остановился на Токугаве. Тот молчал, обеспокоенно всматриваясь в ее очи. Молчали и все присутствующие. А она смотрела… и узнавала. Эти четко очерченные слегка пухлые губы, похожие цветом на переспелые вишни глаза… Это был ее Иошихиро!

Вдруг женщина приподнялась и со злостью сказала:

– Убийца!

Все ахнули.

Токугава отпрянул и неожиданно взревел почти бычьим голосом:

– Пошли прочь!

Люди бросились врассыпную и вскоре они остались одни. Сегун резко схватил госпожу Хоши за шею.

– Никогда не смей позволять себе такого! – процедил он.

Его озверевший взгляд наткнулся на ее не менее взбешенные глаза. Вместо того, чтобы испугаться, она вдруг приблизилась, насколько это было возможно в ее положении, и плюнула сегуну в лицо. Токугава отступил, вытирая щеку и шумно дыша. Его выдержке можно было позавидовать.

– Ты вор, потому что украл владения Иоири, и убийца, потому что погубил мою сестру и ее мужа, а твои воины, словно кусок мяса разрубили мечом новорожденного младенца, их сына. Но то, чего я тебе никогда в жизни не прощу – это гибель моей дочери! – проговорила Шинджу.

– Это была война, – глухо проговорил он.

– Война? Настоящие солдаты сражаются, а не грабят и не убивают детей!

Он молчал, и госпожа Хоши продолжала:

– Ты можешь приказать казнить меня прямо сейчас, мне все равно, в моей жизни не будет больше ничего хорошего, и я не дорожу ею! Желаю тебе испытать то же, что чувствую я! То, как ты поступил со мной, еще раз доказывает, что ты нечестив! Ты унизил меня сильнее, чем твои наемники!

Токугава отошел к окну, и, повернувшись к ней спиной.

– Уходи, – холодно произнес он.

Молодая женщина встала.

– Я буду молить всех богов, чтобы ты поскорее сдох! – бросила она.

– Я сказал, убирайся, – он повысил голос, но не повернулся.

Наверное, европейцу столь сдержанное поведение сегуна казалось бы странным. Женщину, которая посмела оскорбить мужчину, просто избили бы. Но это не касается мужчины, с молоком впитавшего кодекс Бусидо. Самурай, ударивший женщину, будет считаться трусом. Тем более если эта женщина происходит из древнего самурайского рода. Только малодушный человек станет драться с тем, кто не способен ему сопротивляться. Для истинного воина это мерзко и позорно.

Когда госпожа Хоши появилась в большом зале для церемоний, к ней тут же бросилась обеспокоенная и напуганная Мана. Окружающие притихли и провожали Шинджу взглядами, пока она не скрылась из виду.

Вот все и сошлось… Он приходил к ней в образе обычного самурая, и казался ей невероятно похожим на ее первого мужа. Именно этим сходством он и покорил ее. Она считала его простым солдатом. А потом он забыл снять роскошное кольцо в виде дракона, вместо глаз у которого небольшие рубины, и она по нему узнала сейчас Токугаву. Вспомнила, что когда он исчез на две недели, то потом сказал, что был ранен, но на самом деле сегун мог тогда ездить в дальние провинции. А еще однажды, когда она позволила себе какое-то грубое высказывание в адрес Токугавы, так называемый Иошихиро Араи не поддержал ее, и, как обычно, просто перевел разговор на другую тему.

Ненависть к нему душила Шинджу. Вернувшись домой, она закрылась в комнате и не хотела никого видеть. Досада и злость слились в ее душе в бурлящую смесь и теперь стремились вырваться на свободу гневным криком.

Молодая женщина отказывалась от еды, и лишь ночью согласилась выпить успокоительный чай, потому что не могла заснуть. Рядом разрешила находиться только своей старой служанке, знавшей госпожу Хоши еще с детства и когда-то жившей в доме ее отца.

Утром к молодой женщине неожиданно пожаловали гости – несколько дам, приближенных ко двору и имевших репутацию сплетниц. Конечно, им было отказано в приеме.

– Бедная Шин… – прошептала старуха. – Держись, девочка, боги помогут все это пережить! Знаю как страшно, когда тебя разрывает на части от горя, но нельзя показывать это, чтобы стервятники не заклевали… Дай этим сплетницам волю – порвут… никто не любит красивых и сильных женщин!

Мана, нахмурившись, смотрела на супруга. Вот уж неожиданно было слышать от него такие речи.

– Значит, этим таинственным любовником Шинджу-сан был Токугава? – еще раз уточнил молодой человек и усмехнулся. – И ты знала, что у нее роман?

– Не знала до этого дня! Разве это важно? Ты что не осуждаешь подлого поступка сегуна?

«Ну, его можно понять», – подумал про себя Ихара.

Ему не верилось, что это открытие так уж ранит красавицу Хоши. Кому-кому, а ему была хорошо известна ее авантюрная натура и довольно фривольные отношения с мужчинами.

– Чтобы он ни говорил, как бы ни объяснял совершенные злодеяния враждой с отцом, нет таких слов, которые бы оправдали его! – горячилась все больше Мана. – Правильно она ему сказала все, что думает. Она смелая. Я бы никогда так не смогла. И мне очень обидно за нее! Только представь: ты открылся человеку, а оказалось, что все это время под его личиной скрывался твой заклятый враг. И не важны причины, по которым он это сделал, за свое обманутое доверие, за глупую наивность, за ощущение, что тобой вертели, как хотели, еще больше ненавидишь.

Ихара смотрел на жену так, словно она открылась ему с новой стороны. Слишком мудрые и взрослые речи вела его милая Манами. А молодую женщину в этот момент до крайности возмущала его невозмутимость и то, как все-таки глухи мужчины к женским чувствам.

Два месяца назад

Токугава смотрел в лежавшие перед ним бумаги, снова и снова перечитывая отчеты, доставленные его людьми. Сегун потирал лоб и хмурил брови. Несколько дней назад он приказал узнать о госпоже Хоши все, что только удастся. И сейчас был сам не рад тому, что затеял это. Первый муж – военачальник императорской армии Тайра Хоши, погиб в бою, оставив вдовой молодую супругу и сиротой маленькую дочь. А захват дворца дайме Иоири, приведший к гибели самого князя и его супруги, стал большой трагедией для этой женщины – она и ее дочь подверглись насилию, после чего девушка, не выдержав позора, покончила собой… Токугава прекрасно понимал, что у Шинджу есть все основания до смерти ненавидеть его, и никогда в жизни она не простит ему всего, что пережила.

Поднявшись с места, Токугава подошел к стоявшему у стены портрету и резко сорвал ткань. На картине был изображен молодой воин со спокойным гордым взглядом. Волосы его были собраны в стандартную прическу самурая, рука лежала на рукояти катаны, на губах застыла чуть снисходительная улыбка. Покойный Тайра Хоши словно насмехался над ним, всем видом своим говоря, что ничего у сегуна не выйдет.

Всмотревшись в дерзкие глаза молодого воина под черными вразлет бровями, Токугава принял вызов. После его короткого оклика явился слуга, которому были отданы несколько указаний.

_______________________

[1] Лишь на закате эры правления сегуната, в середине 1800-х годов, Токугава вспомнили о своей киотской резиденции. Последний сегун нашел, что дворец более комфортабелен для проживания, чем замок Эдо, и переместился сюда. По иронии судьбы именно здесь, в замке, призванным стать символом могущества Токугава, последний сегун династии объявил о своем отречении от власти в пользу императора.

Глава XXIV. Дочь самурая в плену традиций

Маркиз сел на постели и стал неторопливо застегивать рубашку. Софи наблюдала за мужем с другой половины кровати. Он оглянулся и хмыкнул, заметив ее напуганный взгляд.

– Вы беспомощны, как оставшийся без мамки олененок. Будет вам, трепетную лань-то изображать. За столько времени, прошедшего после свадьбы, можно было бы научиться удовлетворять мужчину. Хоть вы и красивы, в «летучий эскадрон»[1] вас бы точно не приняли.

Рано утром в квартиру Ивона де Жонсьера настойчиво постучали. Когда сонный и помятый после вчерашней попойки молодой человек открыл двери, так и не добудившись слугу, перед ним стояла заплаканная Софи. Девушка, то и дело вытирая слезы, второпях рассказала, что ушла от мужа и теперь ей некуда податься.

Жонсьер молча пропустил ее в комнату, пытаясь пятерней причесать свои непослушные светлые пряди. Он явно был озадачен и лишь через несколько минут, осознав сложившуюся ситуацию, заговорил.

– Вы понимаете, что сделали? – шевалье сидел на кровати в одних нижних штанах и не первой свежести кружевной рубашке. – Ваш муж сегодня же примчится вызывать меня на дуэль. А что я смогу с вот этим обрубком?

Он поднял покалеченную руку, с которой свисал рукав батистовой сорочки.

– Маркиз так жесток, он насмехается, когда мне неловко… – утирая слезы, проговорила Софи. – Разве так должно быть в браке? Я не верю, что это происходит со мной.

Ивон вздохнул, не зная, что сказать.

– Я не вернусь к мужу. Или останусь с вами… если вы позволите. Или уеду к родителям.

Что ее заставило искать помощи у него? Жонсьер понимал, что крепко попал с этой девчонкой. Связь с ней могла запросто стоить ему жизни. Да и финансово он точно не потянет ее, привыкшую к роскоши. Но злости или раздражения молодой человек не испытывал. Скорее наоборот – неожиданно для себя хотел ее защитить и уберечь. Ему было и жаль Софи, и в то же время она пробуждала в нем страсть этой своей беззащитностью.

Шинджу лежала на футоне, обездвиженная немым отчаянием. В один момент все ее грезы о счастье и любви были скомканы, оплеваны и выброшены на помойку.

– Животное… Подлец… – вырвалось из ее уст.

Других слов у женщины просто не было. Слуг пугало, что госпожа полностью замкнулась в себе и лишь их редкие обращения вырывали ее из оцепенения.

Сейчас их бурные ночи вспoминaлись кaк сoн. «Нeужeли этo былo?» – сoмнeвaлaсь Шинджу. Он приходил ночью, а бывало что под утро. Если она спала – будил ее легкими поглаживаниями и нежными поцелуями. Не может быть, чтобы это оказался ее заклятый враг, судьба не могла так подшутить над ней.

Раньше она никогда не общалась с сегуном, лишь изредка видела его в моменты торжественных мероприятий. Но она была наслышана, как он груб и непочтителен с женщинами, да и вообще с людьми… А этот ее тайный любовник был так ласков… Не ошиблась ли она, решив, что убийца ее сестры и незнакомец, являвшийся к ней ночью – одно и то же лицо? Нет, увы, не ошиблась.

Теперь больно было вспоминать, как она поджидала его ночами, как он приходил и они целовались, предавались любви, дурачились и хохотали. Он был неутомимым и внимательным любовником, их свидания были восхитительны. И сам он всегда говорил, что она дарит ему ту нежность, о существовании которой он уже почти позабыл. Но они никогда не обсуждали будущее, словно чувствовали, что все это скоро рухнет.

В таких размышлениях прошло несколько дней. А потом она решилась…

Ихара, тренировавшийся в саду с мечом, был несказанно удивлен появлению носилок, из которых вышла госпожа Хоши. Замерев с катаной в руке, он глядел, как она идет по узкой садовой тропинке между кустарников к нему.

Шинджу выглядела очень непривычно. Она была без традиционного макияжа и замысловатой прически. Длинные черные волосы ниспадали на плечи и спину, лицо ее было бледным и замкнутым. Ихара содрогнулся, увидев у нее на поясе-оби кинжал кайкэн. Такие кинжалы носили мужчины и женщины самурайского класса. Женщины использовали их для самозащиты или для самоубийства. Кайкэн входил в число свадебных подарков невесте.

Они сдержанно поприветствовали друг друга и присели на скамью в беседке. Мана, увидевшая тетушку из окна дома, не решилась выйти, догадываясь, что та не просто приехала навестить племянницу. Сейчас молодая женщина с трудом могла различить силуэты мужа и родственницы за узорами из красного дерева.

Нa хмурoм лицe Касэна игрaли жeлвaки. Он смотрел на сидевшую перед ним Шинджу и поражался переменам в ней. Какой дерзкой соблазнительницей она была на корабле, когда они направлялись в Европу! И как при этом достойно несла себя в любой ситуации. А теперь что-то в ней надломилось. Причем надлом этот произошел не тогда, во время нападения на дворец его господина Иоири, а гораздо позже. Виной всему был сегун – Ихара интуитивно догадывался. Просто она полюбила…

Красивые глаза японки выражали все, что она чувствовала: боль, гнев, отчаяние. Ей было стыдно. Ихара видел, как она страдает. Когда она заговорила, и он понял, зачем она приехала к нему, то его сердце мощно и редко забилось, от чего стала мелко вздрагивать грудная клетка. Он посмотрел на нее каким-то беспомощным и умоляющим взглядом. Ну зачем она пришла с этим к нему! Как хотелось сейчас, чтобы кто-то неожиданно оказался рядом и прервал этот разговор.

Касэн не мог выносить немой мольбы в ее глазах. А Шинджу, ожидая его ответа, так глубоко вздохнула, что едва не задохнулась. Даже голова слегка закружилась.

Дело в том, что в Японии с раннего детства дочерей самураев воспитывали в полном подчинении отцу, а затем мужу. Служение супругу было святым долгом женщины-самурая. Она должна была беспрекословно подчиняться его приказам, в том числе и в отношении того, когда ей использовать оружие. Если же дама была не замужем или вдова, она подчинялась старшему мужчине в семье. И лишь этот мужчина мог дать ей разрешение на совершение ритуального самоубийства… Именно для этой цели чаще всего и применялся кайкэн – спасти от позора свою хозяйку. Вот почему Ихара оцепенел, увидев этот кинжал.

В истории были нередкими случаи, когда женщины из самурайских кланов лишали себя жизни решительным ударом в горло, чтобы спастись от надругательства или не в силах пережить какую-то трагедию. Также женщина могла принять смерть от родственника-мужчины. Часто такое ритуальное самоубийство применялось женщинами в знак протеста против жестокого и несправедливого обращения с ними.

Будь у Шинджу или ее покойного мужа брат, или будь жив ее отец, она пошла бы с этим к кому-то из них, но по иронии судьбы единственным мужчиной в ее роду сейчас был Ихара Касэн. А ведь он даже не японец! Но отчаявшаяся женщина сейчас не думала об этом.

Токугава тоже не находил себе места все эти дни. Его мучила вина перед Шинджу и непреодолимое желание ее увидеть. Как она, что с ней? В какой-то момент сегун даже решил, что может просто похитить ее и заточить в крепости, тогда она будет в его полной власти и однажды смирится. Но потом с ужасом понял, что Шинджу не смирится никогда, она скорее умрет, выбросившись из окна или заморив себя голодом. Токугава вспомнил, как один из правителей провинции Хиго захотел обладать супругой своего вассала и убил его. Тогда женщина под предлогом похорон мужа собрала в башне всех своих приближенных и на их глазах выбросилась из окна. Потом этот случай долго будоражил придворную знать и военных, ведь японская женщина не имела права сама распоряжаться своей жизнью, а значит, та дворянка пошла против воли господина. Но со временем все признали, что это был очень действенный и справедливый протест.

О чем говорили Шинджу и Ихара, Манами так и не узнала, потому что Касэн наотрез отказался выдавать тайну родственницы. Но он не мог скрыть того, как доволен собой. Ему удалось найти слова для того, чтобы заставить госпожу Хоши отказаться от своих порочных замыслов. Он не просто запретил ей совершить задуманное, но и помог прийти в себя. Хотя ему казалось, что в глубине души она и не желала умирать. Он просто сказал в слух то, что она хотела слышать и чего втайне жаждала – увидеть Токугаву и доказать ему что ее невозможно сломать. Точнее, как с усмешкой подумал позже Ихара, просто увидеть Токугаву…

Шинджу, подобно птице Феникс, возродилась из пепла. Когда ее, обмахивающуюся роскошным веером с рисунком по последней моде, окруженную служанками и охранниками, вновь увидели при дворе сегуна, то местные сплетницы даже рты раскрыли от удивления.

– У нее же не так давно умер муж, – тихо сказал кто-то. – А она вон опять разоделась как павлин и явилась сюда.

– Безутешная вдова готова к новым приключениям. Вот так надо жить, – усмехнулась другая дама. – Какой смысл убиваться по муженьку, который не любимым был, да еще и имущества особого не оставил.

– И то верно! Пару дней отгоревала да отплакала, пора и честь знать. Нужно новое содержание искать. Себя миру показать, и на мир полюбоваться, – хохотнула первая красавица.

Токугава обомлел, мельком заприметив госпожу Хоши среди придворных. Но ее дерзкий самоуверенный вид разозлил его не на шутку. В тот вечер многие заметили, какое явное расположение сегун выказывал недавно появившейся при дворе двадцатичетырехлетней дочери одного из генералов его армии, очень красивой и гордой красавице Айамэ Юми.

– Вы заметили, что Токугава теперь предпочитает жемчугу цветы[2]? – поинтересовалась одна дама у другой настолько громким шепотом, чтобы это хорошо расслышала Шинджу.

– Не удивительно, – отозвалась ее собеседница. – Ведь цветок так юн и свеж, в отличие от скучного, уже потускневшего от времени жемчуга…

_____________________

[1] Имеется в виду «летучий эскадрон» королевы Екатерины Медичи. Состоял из самых прекрасных дам королевства, выполнявших «особые» задания ее величества. Флорентийка, не брезгуя никакими методами, боролась за французский трон для себя и своих детей, сделав ставку на главное оружие – силу женской красоты. Екатерина тщательно отбирала красавиц, не отличавшихся большой строгостью нравов, для своего «летучего эскадрона», причем искала девушек в лучших аристократических домах королевства. При этом входить в состав «летучего эскадрона» было не только не позорно, а крайне почетно.

[2] Айамэ в переводе с японского означает «цветок Ириса».

Глава XXV. Пришло время вспомнить о предсказании колдуньи Ла Вуазен

Софи вошла в гостиную, робко кутаясь в плащ, и сразу наткнулась взглядом на сидевшего в кресле с бокалом вина в руке супруга. Тот медленно повернулся в ее сторону.

– О, вот вы и вернулись, – констатировал он равнодушно. – Даже спрашивать не буду, где вы пропадали весь день. Знаю точно, что не у родителей.

Молодая женщина вздрогнула от мысли, что ее отец узнал о ее безумной выходке. Но потом ее осенила мысль, что маркиз вряд ли сказал об этом графу де Варду, иначе тот был бы уже здесь. Да и самому ее мужу такой расклад был очень невыгоден, ведь ему пришлось бы объяснять, почему жена сбежала.

– Я была у одного хорошего знакомого, и он убедил меня вернуться, – сказала она, развязывая ленты плаща.

– Какой благородный, – усмехнулся маркиз де Локонте и сделал глоток вина.

Софи поразило то, что супруг не разозлился на нее, не кричит и не добивается, чтобы она назвала имя мужчины, у которого провела весь день. В ее представлении именно так должен был вести себя муж. Выходит, он ее не то, что не любит, она ему совершенно безразлична.

– Скажите, – вдруг обратилась молодая женщина к маркизу. – Почему вы ко мне так пренебрежительно относитесь? За что? Вас никто не заставлял на мне жениться.

– Я не к вам так отношусь, не принимайте на свой счет. Я отношусь так ко всем, – ответил мужчина.

– Ко всем женщинам? – уточнила Софи.

Тот кивнул.

– Чем же мы вам не угодили?

Он пожал плечами, не желая отвечать. Маркиза присела в кресло.

– Может быть дело в несчастной любви? Вы однажды полюбили кого-то и…

Локонте остановил ее жестом и рассмеялся.

– Не угадали.

Он поднялся.

– Ладно, идите спать. И я пойду. Завтра рано утром уезжаю в поместье, нужно уладить кое-какие дела.

Он вышел, а Софи осталась сидеть, задумчиво глядя ему вслед. Она и не догадывалась о том, какое бешенство исказило лицо маркиза, как только он вошел в свою спальню. Мужчина схватил стоявшую на камине статуэтку и швырнул ее об пол. Та разбилась вдребезги.

В это время Ивон де Жонсьер думал о Софи. Ему с трудом удалось убедить ее вернуться. Выяснение отношений с ее мужем или отцом не входило в планы молодого человека. Что греха таить, шевалье просто желал поскорее избавиться от незваной гостьи. Но ее появление не давало ему покоя. Все же ее муж невероятный эгоист. Сваливать свои неудачи на супружеском ложе на эту неопытную девчонку? Просто неслыханно. Ивон сразу понял, что дело совершенно не в Софи, которая, якобы, не может доставить удовольствие мужу, а совершенно наоборот.

Маркиз вернулся только через три недели. Софи никогда не оставалась одна так надолго. Бедняжка вся измучилась в ожидании и надумала себе невесть какие причины его отсутствия. Молодая женщина поймала себя на мысли что ужасно ревнует мужа, потому что уверена, что он уехал, чтобы отомстить ей, и сейчас развлекается с любовницей.

Но когда маркиз верхом на взмыленном вороном жеребце въехал в ворота особняка, его супруга спустилась вниз и достойно встретила мужа. Он обычно предпочитал карете езду верхом. Видимо, знал, что в седле он смотрится просто неотразимо.

Вечером супруги ужинали вместе. Маркиз ничего не рассказывал о своей поездке, а Софи боялась спросить. Вместо расспросов она думала о другом. Молодая женщина собиралась с духом сказать ему то, о чем давно мечтала.

– Сударь, – наконец начала она. – Я хочу ребенка.

Мужчина поднял глаза от тарелки и его взгляд был обескураженным до крайности. Очевидно, он не ожидал такого.

– От меня, надеюсь?

– Да, я хочу родить вам ребенка.

– Вы серьезно?

– Конечно.

Мужчина озадаченно посмотрел куда-то в пустоту. Потом перевел глаза на супругу, хотел что-то сказать, но передумал. Выражение его лица было как никогда серьезным. Софи поняла, что для него ее слова много значили и ее сердце заколотилось сильнее.

– Ребенок… значит, у нас будет ребенок, – сказал тихо, словно ни к кому не обращаясь, маркиз.

О том, какая беда постигла Токугаву, Шинджу узнала лишь спустя несколько дней из болтовни служанок. Те перешептывались между собой, и женщина услышала обрывки фраз «поделом нашему сегуну… и как он на это ответит? Хотя я слышала, ему сейчас не до мести. Во дворце закрылся и никого не принимает».

Госпожа Хоши подозвала к себе говорившую это девушку и спросила, что случилось. Оказалось, в одной из дальних западных провинций снова была попытка восстания местных князей. Но Токугава не воспринял ее всерьез и посчитал, что с этим беспорядком легко справится его сын Юкайо. Молодой военачальник со своим небольшим отрядом был послан туда, а через неделю Токугаве было возвращено изуродованное бездыханное тело сына… Весь отряд, за исключением троих самураев, сумевших выкрасть труп своего господина, и вернуться, погиб.

Шинджу была поражена. Еще недавно она кричала в лицо сегуну проклятья и желала ему пережить то же, что испытала сама. И вот это сбылось… Молодая женщина невольно почувствовала себя виноватой в произошедшем. Накатил суеверный ужас – что если это она повинна в смерти совсем еще юного Юкайо? Возможно, он был бы жив, если бы не ее злые слова…

Как ей удалось пробиться через охрану дворца Токугавы, она и сама толком не поняла. Может кто-то все же доложил сегуну, что к нему хочет попасть госпожа Хоши и он велел ее впустить? Иначе непонятно, почему воины не задержали и не выставили вон женщину со слегка безумным от волнения взглядом, посмевшую нарушить покой их господина.

Токугава сидел в кресле спиной ко входу и не повернулся, не встал, услышав, что кто-то вошел. С полминуты Шинджу стояла молча, ожидая что он заговорит. И он заговорил.

– Зачем вы пришли? – послышался глухой голос.

Жeнщинa рaскрaснeлaсь, пряди вoлoс прилипли к вискaм и тoчeнoй шeйкe. Госпожа Хоши тяжело дышaлa.

– Я узнала о вашей беде и… поняла, что должна вас увидеть. Вам нужна поддержка. Оставаться одному наедине с таким горем нельзя, оно съест вас.

Сегун помолчал, а потом так же глухо произнес:

– Уходите.

– Послушайте… Я знаю, каково вам, и виню себя за свои жестокие слова…

– Да, я тоже думал о том, что вы сказали. Считаете, боги вас услышали?

– Надеюсь, нет. Быть виновной в гибели ни в чем не повинного человека слишком страшно…

– Да, я знаю. Это я виновен. И боги меня наказали. А теперь уходите.

– Почему вы даже не посмотрите на меня?

Шинджу слегка поежилась, стоя посреди большого зала. Было ощущение, что она говорит с пустотой или призраком, но никак не с живым человеком.

– Я не хочу никого видеть. Вас тем более.

– Я… ношу ваше дитя, – неожиданно для себя выпалила молодая женщина, понимая, что, возможно, другого шанса сказать об этом у нее не будет. В ее голосе смешалось все – сочувствие, боль, надежда.

На этот раз Токугава повернулся и окинул ее внимательным взглядом. Она ожидала увидеть измученное большой трагедией лицо, но глаза сегуна были непроницаемы. Он казался спокойным и равнодушным, словно ничего не произошло.

– Половина моих служанок и придворных дам носит или когда-либо носила детей от меня… И что же я должен был их всех признать?

Какой же из трех сегунов, которых она знала, был настоящий? Холодный и равнодушный правитель на людях? Романтичный, страстный, воплощающий в себе тепло и нежность, с интересом слушающий ее рассказы про Европу и упоенно ласкающий ее ночью? Или господин Токугава, отдающий жестокие приказы своим самураям? Ни в одной из этих трех его ипостасей не чувствовалось фальши, во всех них он был искренен.

Женщина ощутила, как где-то в районе сердца нарастает и начинает разливаться по всему телу жуткий холод. Какое-то время она смотрела пустым взглядом в его высокомерные глаза, а потом попятилась к двери, повернулась и порывисто выбежала вон. В ушах стоял его лязгающий сталью голос. И eщe взгляд. Тяжeлый, влaстный, злой. Тaк не смотрят на любимую женщину, нет! Вoплoщeнный бог войны! Гнeвный, жeсткий, жeстoкий. A eщe – невероятно мужественный.

– Никому не позволю делать из себя дрессированного пса… – процедил Токугава мрачно.

Чего она ждала? Что он, будучи виновным пред ней, будет извиняться, молить о прощении, или соблазнять? Не в его характере это, да и вообще не свойственно японским мужчинам. Здесь мужчина главный, а женщина подчиняется – иначе и быть не может. Поэтому какая бы она ни была самодостаточная, как бы сильно он не привязался в ней, он не сделает ни шага на встречу. Но такая жестокость… После всей той нежности, которую он дарил ей, Шинджу и подумать не могла, что сегун воспримет ее новость так равнодушно. Все же в глубине души она верила, что дорога ему. А теперь…

Cпустя 7 месяцев…

Шинджу Хоши вскрикнула от пронзившей тело боли. Она лежала на футоне, пряди волос прилипли ко лбу и шее, кожа блестела от пота. Снаружи творилось поистине что-то невообразимое. Вот уже несколько дней подряд лили дожди. Да такие, что из окна не видно было ничего, кроме сплошной стены воды. Из-за этого в доме было достаточно холодно. Но женщина не ощущала этого. А за шумом дождя хотя бы не так слышны были ее страдальческие крики и стоны. Все усилия японки были направлены на то, чтобы родить ребенка. Старая служанка Ая суетилась у ее разведенных ног, то и дело заглядывая, не появилась ли головка. Молодые служанки помогали ей, быстро выполняя четкие указания, чтобы новорожденный и его матушка ни в чем не испытывали нужды.

– Тужьтесь, Шинджу-сан, тужьтесь! – шептала женщина. – Еще! Сильнее!

Лицо госпожи Хоши в перерывах между приступами боли выражало удивительную решимость. Женщина вот уже четырнадцать часов мужественно терпела боль.

И вдруг, после очередного усилия, что-то покинуло ее тело, оставив после себя странное ощущение пустоты. Шинджу приподнялась на локтях, и увидела, как Ая подняла с футона довольно крупного младенца мужского пола. Окровавленное тельце имело красноватый оттенок. Малыш громко кричал слишком низким для столь маленького ребенка голосом. Шинджу даже подумала, что этот крик схож с визжанием поросенка. Отчего-то она пока не испытывала материнской нежности к своему новорожденному сыну, а лишь облегчение и усталость.

Завернув дитя в заранее приготовленные пелены, служанка передала сверток матери. Шинджу тут же уставилась на личико малыша, страшась узнать в нем черты ненавистного врага. Но сейчас было трудно сказать, на кого обещает быть похожим этот младенец.

Вскоре Ая забрала мальчика у матери, объяснив этот тем, что той следует отдыхать.

– Какое имя вы выбрали для ребенка? – спросила женщина.

– Я назову его Тайра, в честь моего мужа.

Служанка неодобрительно покачала головой.

– Все забыть его не можете? А ведь столько лет прошло. Не хорошо это. И что если младенец повторит судьбу господина Хоши? Лучше дать ему другое имя…

– Его будут звать Тайра Хоши! – резко оборвала служанку новоиспеченная мать.

Родив послед, Шинджу наконец заснула. Но вскоре сон ее прервал страшный шум. Казалось, в доме все всполошились. Слышались вскрики служанок, мужские голоса, шаги и звон металла. Не успела Шинджу открыть глаза, как двери в комнату распахнулись. Вошли несколько солдат. Но госпожа Хоши сразу увидела среди них его… Токугава, а это был он собственной персоной, вошел последним, и остановился, положив руку на пояс. Грозный, прямой и суровый, он окинул взглядом сначала сжавшуюся в комок служанку, затем ее ослабленную родами госпожу.

– Где ребенок? – отрывисто спросил сегун.

Перепуганная Ая поднесла ему младенца, и Токугава рывков развернул укрывающую его ткань.

– Мальчик, – Шинджу показалось, что голос сегуна смягчился, когда он произнес это слово.

Прикрывая себя покрывалом и дрожа от негодования, женщина попыталась привстать, но вдруг ощутила, как по ее ногам хлынула кровь.

– Не вставайте, Шинджу-сан, – воскликнула Ая.

– Если ты заберешь моего сына, я клянусь, что убью тебя! – прошипела японка, с ненавистью глядя на Токугаву.

Но тот уже повернулся к своим воинам и отдал им короткое приказание отвезти прямо сейчас мать и ребенка, а также служанку в его владения.

– Нет, – воспротивилась Шинджу, все же вставая, – Мой сын Тайра и я останемся здесь!

Сегун наконец взглянул на нее внимательнее. В его холодном взгляде сквозила насмешка.

– Тайра? – повторил он.

– Я дала мальчику имя единственного человека, которого когда-либо любила, – с вызовом произнесла женщина.

– Что ж он не смог сделать вам сына? – поднял брови Токугава и засмеялся.

Шинджу не успела ничего ответить, ее подняли прямо вместе с футоном, на который она вновь упала, и потащили на улицу. Следом солдаты толкали Аю, несшую на руках ребенка.

Токугава все эти месяцы присылал ей подарки, но она отправляла их назад. Теперь же он не будет церемониться с этой упрямицей. Ему нужен был сын, и он заберет его. А она подчинится, потому что материнский инстинкт победит гордость. Чтобы быть рядом с ребенком, она покорится ему.

Шинджу потеряла сознание практически сразу, как только ее грубо подняли. Токугава обратил внимание на карминные пятна, расползавшиеся по ткани, укрывавшей женщину, но не придал этому значения. Сейчас главным было забрать ее, а потом уже все остальное.

Однако мадам Хоши находилась в беспамятстве все время, которое занял путь. А потом были несколько дней лихорадки и бреда. Ая была уверена, что госпожа вот-вот покинет этот мир. Токугава по нескольку раз в сутки присылал справиться о состоянии Шинджу. В связи с тем, что местонахождение женщины и ребенка всячески скрывалось, сегун решил, что ни о какой кормилице не может быть и речи. Поэтому Ая постоянно подкладывала младенца к матери, и тот брал своим маленьким ротиком грудь. Может быть, это и помогло японке выжить. Кровотечение прекратилось, жар начал спадать.

Когда Шинджу пришла в сознание, она обнаружила, что находится в небольшой скудно обставленной комнате с единственным узким окном. С трудом поднявшись с ложа и неверными шагами добравшись до него, женщина выглянула наружу. Она выяснила, что содержится в башне.

Прошло несколько недель, прежде чем сегун почтил пленницу своим вниманием. Он пришел не один. С ним был какой-то знатный господин. Когда они вошли, Шинджу в алом кимоно и драгоценностях стояла у окна. Хоть она и находилась здесь без права покидать комнату, она всегда одевалась так, словно может сделать это в любой момент.

Токугава с нескрываемой гордостью показал незнакомцу ребенка, тот похвалил.

– Это мать? – тихо спросил гость, глянув в сторону красавицы.

Токугава кивнул. Его спутник сделал жест означающий одобрение. Шинджу горделиво отвернулась и сжала от гнева зубы. Она была оскорблена подобным поведением сегуна. Ведь он не представил вошедшего и не удостоил саму японку даже парой слов.

Почему-то женщине казалось, что сегун намеренно не является к ней один. Избегал разговора, который бы непременно состоялся? Но однажды он все-таки пришел. И Шинджу сразу задала главный вопрос, волнующий ее.

– Вы будете держать меня здесь всю мою жизнь?

– Ну почему же… Нет. Если ты станешь… моей женщиной, то сможешь спокойно выходить наружу.

– Стать… твоей женщиной? Ты что зовешь меня замуж?

Токугава вдруг рассмеялся, глядя на нее как на наивного ребенка. И правда, что это она удумала. Всем было известно, что самурай из благородного рода никогда не возьмет в жены женщину, уже бывшую замужем. А уж тем более сам сегун…

– Я предлагаю быть моей любовницей, фавориткой, если вам так больше нравится…

– Неужели Айамэ Юми вам отказала? – поинтересовалась Шинджу с иронией.

Он проигнорировал эту колкость, но мысленно с удовлетворением отметил сей ревнивый выпад.

– Мальчика я признаю, как своего наследника, – продолжал мужчина. – Думаю, у меня еще есть время, чтобы воспитать его правильно.

Молчание Шинджу он воспринял как колебание.

– Вражда между мной и семьей Иоири в прошлом. Город Канадзава мой, зачем вспоминать то, что было? – спросил Токугава. – Может хватит воевать?

– Уходите, – сказала она. Теперь настало ее время прогнать его, как когда-то сделал он. – Уйдите прочь!

Шинджу сверкнула глазами.

– Хорошо, – пожал плечами Токугава. – Но имей в виду, я заберу мальчика, когда он выйдет из младенческого возраста.

Госпожа Хоши понимала, что у нее нет выбора. Единственные, кто мог бы броситься на ее поиски, это Ихара и Манами. Но станет ли французский посланец барон де Брионе это делать? Да и под силу ли ему тягаться с сегуном? Конечно, нет. Токугава перемалывает в муку всякого, кто становится на его пути. Он заберет ее сына, если она не согласиться. О, как в этот миг она ненавидела сегуна! Всем своим существом! Но Шинджу была бессильна. Ей придется пойти на его условия, чтобы не потереть единственное, что у нее есть – своего ребенка.

На следующий день она послала сегуну записку с согласием. Он явился, как только позволили дела.

– Теперь ты и твой сын под моей защитой, и тебе больше нечего опасаться, – сказал Токугава.

Госпожа Хоши хотела язвительно ответить, что опасается только его, но не сделала этого.

– И мой сын останется со мной, пока я буду… вашей любовницей?

– Слово мужчины – не клочок бумаги, – ответил сегун японской пословицей.

– Значит, теперь я могу покинуть эту башню? – уточнила Шинджу.

– Нет, ты слишком спешишь, – Токугава жестом остановил ее. – Кто знает, что ты придумала, чтобы обвести меня вокруг пальца.

Воцарилась тишина. Мысли витaли вoкруг нeясным смутным облаком. Нужно было что-то сказать. Или что-то сделать. А может быть вообще – уйти? Токугава колебался.

У стены в уютном гнездышке, обустроенном для него служанкой, безмятежно спал мальчик. Когда он пошевелился во сне, оба повернулись на звук. Женские глаза сейчас смотрели на ребенка с нежностью, мужские – с гордостью. Какая судьба ему уготована? Кем он станет? Грозным воином, мореплавателем, купцом или монахом? Какой путь выберет этот малыш? Пока это было неведомо.

Глава XXVI. Катана, разрезающая шелк

Мужчины сидели друг напротив друга и тихо беседовали. Один еще почти юноша, второму на вид можно было дать чуть более пятидесяти. Первый – воин, второй ныне относился к купеческому сословию.

– Так когда ее выкрали? – спросил старший.

– Прошло уже несколько недель, – ответил Ихара.

– Знаете, кто?

– Токугава, – уверенно ответил самурай.

Купец задумался.

– Столько лет минуло… А я очень хорошо ее помню. Я ведь в нее влюблен был без памяти. С ее отцом мы тогда были дружны. Я приехал из очередного путешествия, привез много дорогих тканей и драгоценностей. Навестил друга и увидел его дочерей. Шинджу тогда было лет пятнадцать, а Айяно и того моложе. И никогда я даже подумать не мог, что девушка вдвое младше меня такое мучительное плотское томление вызовет во мне! Я ночами стал видеть сладострастные видения, а днем все в тот дом ходил. Надумал с ее отцом о свадьбе говорить. Но он наотрез отказался дочь за меня отдавать. А девица строгого самурайского воспитания отцу перечить не смела, хоть и видел я, что она мной тоже увлечена. Когда ее выдали за молодого полководца Тайру Хоши, я уехал и больше ничего о ней не слышал. Отец Шинджу был видный чиновник, родня императорской семье. И сама она словно редкая драгоценность. Куда мне…

Купец и путешественник Мэдока Оно, а в прошлом офицер императорской армии, в совершенстве владеющий древним искусством бу-дзюцу, замолчал. Глядя на этого с виду безобидного человека, было трудно представить, что он может убить с помощью всего одного боевого приема. Все боевые искусства Японии были основаны на бу-дзюцу – искусстве самураев и нинздя. В данной практике применялся широкий арсенал воздействий на противника – броски, удары, захваты, болевые приемы, владение разными видами холодного оружия. В бу-дзюцу не существовало правил, победа в нем достигалась любой ценой…

Ихара нашел господина Оно не сразу. О нем самураю рассказала Мана. Дескать, был у тетки много лет назад поклонник. Ее первая юношеская любовь. Мать когда-то обмолвилась в присутствии Манами, как сестра рыдала ночами по своему возрастному ухажеру. А ведь они за все время едва ли парой слов обменялись.

– И что, Мэдока-сан, вы с ней больше ни разу не встречались? – спросил Касэн.

– Почему же, однажды встречались. Точнее, я ее видел. Муж ее тогда уже погиб. А она… я тогда понял, что Шинджу давно уже не моя маленькая невинная японочка, а женщина, много в жизни повидавшая и отныне мужчин ни во что не ставившая.

Касэн помолчал, а потом произнес следующее:

– Мы пришли просить вас, чтобы вы помогли разработать план ее вызволения. Не буду рассказывать, как, – это долгая история, – но нам удалось выяснить, в какой крепости Токугава запер госпожу Хоши, и даже в какой именно башне она удерживается. В башню проникнем я и моя жена.

– Ваша жена? – удивился мужчина, глядя на этого самоуверенного мальчишку-европейца.

– Да, она – онна-бугейся и прекрасно справится с такой задачей. Сегун погубил ее отца, князя Иоири.

Господин Оно смотрел, прищурившись, и чуть заметно качал головой, но не собеседнику, а словно каким-то своим мыслям.

Токугава не трогал ее долго. Скорее всего, в череде военных и политических дел ему просто было не до того. Но однажды за ней прислали. Шинджу нарядная и причесанная должна была явиться к сегуну. Тот вечер пронесся незаметно. Поглощенная своими мыслями и волнением она не замечала бега минут. Лучше бы они тянулись бесконечно… Наедине с Токугавой она молчала. Даже когда он раздевал ее, целовал.

– Что происходит? – вдруг спросил сегун почти резко, заглядывая женщине в лицо.

– О чем ты?

– Я не понимаю, что происходит. Ты раньше была не такая.

– Я была другой с тем человеком в маске… А с тобой я вообще никогда не была.

Он понимал, что она права. Но ласкать ее столь отрешенную и, кажется, готовую разрыдаться, было невозможно. Мужчина отстранился и сел по-турецкий спиной к ней.

– Это невыносимо.

– Что?

Как ей объяснить, что он хотел не просто наслаждаться ее телом? Ему нужно было от нее другое. Он ожидал, что она будет с ним такой, как раньше. А она… даже не говорит с ним.

Глядя на то, каким понурым стал ее любовник, Шинджу подумала, что его сейчас жаль. Но она не могла ничего с собой поделать.

Так и не завершив начатое, Токугава поднялся и, не оглядываясь, ушел. А вскоре он отослал ее назад в башню. И вновь потянулись долгие и скучные дни в заточении. Шинджу рассказала обо всем Ае. Ей нужно было кому-то выговориться.

– Вам бы его лучше узнать, – посоветовала та. – Может, тогда привыкнете.

– Да, но как? Он даже не приходит сюда…

– Напишите ему, чтобы пришел.

Она так и сделала и он приехал. Они гуляли в саду, но он выглядел, как очень занятый человек, чье время отнимают на пустяки.

– Иэцуна-сан, расскажите что-нибудь о себе, – попросила Шинджу, присев на скамью.

– Что? – он был озадачен.

– Например, о своем детстве. Или о том как впервые полюбили.

Токугава часто думал о Шинджу и сделал вывод, что между ним и этой поразительной женщиной всегда существовала какая-то связь. Что-то на протяжении нескольких лет упорно сталкивало их.

Так они теперь гуляли часто. Шинджу расспрашивала о родителях, о том времени, когда душа его еще не очерствела. Чтобы увидеть его таким, каким он уже сам плохо помнил себя.

– Как вы узнали? – однажды спросила она.

– Узнал о чем? О том, что мой сын появился на свет? Не все ваши служанки ненавидят меня так же, как вы.

Шинджу промолчала.

– Неужели для вас такая уж большая беда – встреча со мной? – вдруг спросил он. – Какое будущее вас ждало бы? На какие средства вы сейчас живете? Знаю, что отец оставил вам небольшое состояние после гибели мужа, но надолго ли его хватило? Не ровен час, все завершилось бы публичным домом.

Глаза Шинджу необычайно расширились.

– Как вы можете такое говорить? – воскликнула она.

Сегун уже и сам понял, что был слишком циничен. Он искренне жалел, что в очередной раз обидел эту красивую женщину, но извиниться не позволила гордость. С женщинами главное держать себя строго, думал он, иначе они начинают считать себя слишком важными. Хотя определенную грань нужно чувствовать. Излишняя грубость окончательно отвернет от него Шинджу. А то, что она еще может искренне полюбить его – он был уверен. Знал, что является видным и красивым мужчиной и что в сердцах многих женщин не раз поселял любовь.

– Так она и полюбила, – однажды сказала Ая, будто прочитав его мысли. – Только не вас, а того человека, которым вы были до того, как сняли маску.

К слову, о том периоде их отношений госпожа Хоши избегала говорить, словно до конца не могла смириться с мыслью, что Иошихиро Араи и сегун – одно и то же лицо.

Конечно, когда Шинджу поселили в этой комнате, помещение тщательно осмотрели на предмет всего, с помощью чего можно лишить себя жизни. Токугава предусмотрел любую возможность женщины навредить себе. Единственное, чему он не смог бы препятствовать, это если б она решила разбить голову о стену или заморить себя голодом. Хотя тогда бы пришлось ее связать и кормить насильно… Но, признаться, сегун видел, что какое бы строгое самурайское воспитание не дал ей в свое время отец, в Шинджу не было главного – бесстрашия перед смертью. Что скрывать – она явно совсем не по-японски боялась умереть. Но никогда бы не призналась в этом. Поэтому Токугава нисколько не опасался, что его пленница покончит с собой.

Как-то они сидели на большой скамье в замковом парке. Разговор не клеился, поскольку мысли Токугавы были где-то далеко и Шинджу это видела. Сегун был хмур и немногословен, в принципе, последнее за ним и так обычно водилось.

– Слышала, что изданный вами закон о запрете дзюнси[1] дает свои плоды, – заметила женщина. – А ведь сначала в это мало кто верил.

Токугава удивленно взглянул на нее. Явно никак не ожидал от Шинджу интереса к своей законотворческой деятельности. Он задумчиво посмотрел перед собой.

– Да, работает, – подтвердил после некоторой паузы. – Я думаю, не правильно это – вот так обрывать свою жизнь… Сколько достойных людей могло бы еще жить и работать на благо Японии. Я бы и сэппуку запретил, но, боюсь, не поймут. Еще не готовы.

Госпожа Хоши ничего не ответила. Лишь взглянула на него как-то мягко, в выражении красивых бархатных глаз промелькнуло нечто такое, что он никак не смог трактовать. Так и не понял, одобряет она его взгляды или нет.

В другой раз они гуляли под большим желтым зонтом и обсуждали живопись. Шинджу осторожно заметила, что любит работы известного ныне художника-пейзажиста Кацусико Хокусай. Она опасалась того, что ее собеседнику не интересна данная тема. Но оказалось, что Токугава прекрасно знает многих живописцев. Например, он отметил, что восхищается гравюрами Хисикава Моронобу и Судзуки Харунобу. Еще бы, с ухмылкой подумала госпожа Хоши, ощутив нечто вроде укола ревности, эти мастера славятся великолепным исполнением портретов гейш, а сегун, как всякий мужчина и искушенный ценитель женской красоты, наверняка любит поглазеть на красивых женщин. Когда она сказала это вслух, Токугава прекрасно расслышал в ее голосе едкий сарказм и вдруг чему-то рассмеялся, а потом то и дело искоса поглядывал на нее и весело хмыкал. Шинджу уже корила себя за глупый выпад, поэтому дела вид, что не замечает этого.

В прогулках и беседах время летело незаметно. И никаких намеков на ночи любви не было. Но чем ближе становились их души, чем отчетливее оба понимали, что это неминуемо произойдет. И уже предвкушали…

В тот день он должен был отправиться на остров Хокайдо, где вспыхнуло мелкое восстание айнов[2], но мучавшее его с ночи плохое предчувствие не давало сосредоточиться на делах. В последний момент Токугава отменил поездку и направился в крепость. Шинджу не ожидала этого, и тем радостнее была встреча.

Сегун вошел и ощутил, как две маленькие ладошки закрыли ему глаза. Он повернулся, прижал ее к себе, стал целовать. Они смеялись и дурачились. Но вдруг он посадил ее перед собой и серьезно сказал:

– Мне кажется, Шинджу-сан, нам нужно прояснить кое-что. Между нами многое происходило… Начиная с того захвата дворца…

– Нет! Я прошу, не надо! – поспешила остановить его женщина. – Не хочу это обсуждать. Нам хорошо сейчас и это главное.

– Сейчас да, а в будущем?

Не упрекнет ли она его потом, когда рассеется волшебство влюбленности?

– В будущем? – повторила она.

Сегун молча смотрел в ее спокойные влажные глаза. Неужели она не видит их вместе в будущем? Еще недавно и сам он не воспринимал все это всерьез. Но теперь словно потерял голову.

– Я не хочу думать о будущем, – сказала госпожа Хоши тихо, глядя куда-то в сторону. – После гибели Тайры мне было слишком тяжело. Если и с тобой что-нибудь случится – я этого не переживу.

– Со мной ничего не случится, – уверенно сказал он.

Они стояли у окна и любовались на море. Луна в ту ночь была совершенно белая. В тишине был слышен слабый тихий и монотонный шум волн, слабый накат воды на берег. Ночь звучала как-то по-особенному, загадочно.

– Ты однажды сказал, что я тебя ненавижу, – подала голос Шинджу. – Но на самом деле я люблю в тебе всё. Кроме того, кто ты есть. Окажись ты на самом деле тем нищим бродячим самураем, каким притворялся вначале, я была бы во много раз счастливее.

Она говорила, глядя мимо него.

– Посмотри, какая полная луна сегодня. Ты знаешь, что белую луну называют девственной? – вдруг спросил Токугава. – Потому что она чиста и красива. Как ты.

Шинджу подняла свои прекрасные глаза на ночное светило, потом скривила губы в горькой ухмылке и совсем отвернула лицо от сёгуна.

– Когда-то я думала, что всегда буду принадлежать только одному мужчине. Мой муж Тайра был для меня всем. До сих пор корю себя, что не ушла за ним. Осталась ради дочери.

Токугава молчал. Тогда Шинджу повернулась к нему.

– Ты, наверное, тоже хотел бы, чтобы твоя жена была жива?

Он отвел глаза и пожал плечами.

– Я мечтаю, чтобы ты любила меня так же, как его. Но, наверное, хочу слишком многого.

Шинджу безмолвствовала, глядя на него долгим взглядом. Над ними печально светила, отливая жемчужным цветом, белая луна. Она ревниво взирала сверху, выхватывая из темноты ночи их красоту. Но как не пыталась, не могла присвоить себе ни толики.

Все знают, какими яркими могут быть солнечные зайчики. Но сегодня Шинджу обнаружила, что бывают и лунные. Их можно наблюдать в такую вот светлую ночь, подкравшуюся пушистой кошкой. На воде они бегают по лунной дорожке…

Его рука мягко взяла ее за затылок, утонув в густых волосах. Запах ириса, разговоры у открытого окна, из которого на них дышало море, сладкое сливовое вино… Токугава крепко обнял ее, прижал к себе и поймал попытавшиеся было ускользнуть в кокетливом порыве губы. Что ни говори – он на голову выше и намного сильнее, так что этому стройному чуду было бессмысленно сопротивляться. Да она и не пыталась. Губы ответили на поцелуй, ладони погладили его плечи, и борьба стала не нужна. Затем он поднял ее и понес к футону. Она положила головку ему на плечо, щекоча кожу теплым дыханием. Сегун затушил свечи, оставив в комнате лишь рассеянное лунное сияние. Пoдушeчки пaльцeв зaскoльзили пo бaрхaту кoжи – по плечу, спинe, животу, бeдрам. Едва ощутимые легкие касания. Не зря женское тело сравнивают с музыкальным инструментом. Токугава считал себя очень искусным музыкантом и сегодня желал исполнить незабываемую мелодию удовольствия на этой флейте фуэ. И, может быть, подарить жизнь кому-то еще.

…Кажется, прошло невероятно много времени, прежде чем в комнате воцарилось размеренное дыхание и тишина. Тeпeрь в ней нe было нaпряжeния, нeвыскaзaнных слoв или зaтaенных oбид. A что вмeстo них? Спoкoйствиe, удoвoльствиe, нeгa, и, нaвeрнoe, рoбкиe рoстки зaрoждaющeгoся дoвeрия. Свет луны отодвинул тени, и не осталось гнетущих тайн. Прижавшись плотнее, Шинджу закинула на любимого мужчину стройную ножку, удобно устроилась на его плече и практически сразу заснула.

Она спала, а Токугава, всегда такой хладнокровный и не расположенный20608d

к мечтаниям, раздумывал, как объявит любимую своей супругой. Представлял этот момент во всех красках, и все ему казалось недостаточно торжественным. Ему виделась Шинджу в великолепной алой с золотом парчовой накидке учикаке[3], величественно ступающая рядом с ним по главной зале его дворца… О, он сделает ее первой дамой Японии! Она забудет все, что пережила по его вине! Погруженный в подобные мысли сегун незаметно заснул.

Проспали любовники не долго. Еще не было и полуночи, когда они вновь принялись упоенно целоваться. Но в какой-то миг оба услышали странные звуки за стеной. Шинджу отпрянула.

– Что это? – прошептала она – Охрана?

– Ты же знаешь что здесь, в башне, нет охраны.

Токугава убрал солдат из башни, где жила Шинджу чтобы она не думала, что ее стерегут как пленницу. Военные были только снаружи.

– Тогда что…

Сегун закрыл ей рот ладонью и прислушался.

– Тебе надо спрятаться!

Он втолкнул ее в потайную комнату, дверь в которую невозможно было разглядеть, если не знаешь о ее существовании, и бросил туда же первую, попавшуюся под руку одежду женщины, сам на ходу застегивая штаны хакама. И вовремя, ибо в следующую секунду в комнату ворвался высокий человек в одеянии самурая. В его руках была катана. Токугава успел схватить свой короткий меч вакидзаси и принять боевую позицию. Обнаженный по пояс сегун был широкоплеч и крепок. И хотя Ихара превосходил японца в росте, по сравнению с коренастым и плотным Токугавой он выглядел гораздо стройнее. Завязался бой – противоборцы закружились по комнате так, что у Маны зарябило в глазах. Никто из противников не сказал ни слова. Токугава в полумраке без труда узнал француза. И понял, зачем тот пробрался сюда. Но что-то объяснять не было времени. Мана с ужасом смотрела на сверкающие в темноте клинки. От звона стали шумело в ушах. По имевшимся у них сведениям Токугава был в отъезде, а он оказался тут, да еще и во всеоружии. У Ихары не было выбора. Он вступил в бой. Но где же Шинджу? Ее не было видно.

Операция по спасению госпожи Хоши, казалось, была продумана до мелочей. Сегун в эту ночь никак не мог находиться в крепости, поэтому сегодня все и должно было решиться. С восточной стороны башня нависала над морем, так что по этой стене к комнате Шинджу было не добраться. Под покровом ночи Мана, цепкая и легкая, как кошка, с помощью надетых на пальцы железных крючков взобралась по стене южной стороны башни. Окно одной из комнат легко поддалось, внутри было пусто. Молодая женщина проверила дверь – открыто. Тогда она сбросила вниз конец каната, а другой его конец прочно закрепила за одну из деревянных балок. Ихара быстро взлетел наверх.

Застигнутый врасплох Токугава был странно рассеян. Это так непохоже на опытного, закаленного в боях сегуна. Он явно не ожидал нападения здесь, считая крепость полностью безопасной. Наедине с любовницей Токугава совершенно расслаблялся и терял бдительность. Сейчас, отражая удары, корил себя за свою беспечность. В какой-то момент по его руке в районе кисти пришелся сильный удар, но не режущий, а плашмя. От боли пальцы невольно разжались и меч отлетел в сторону. Сегун отступил к стене. Теперь он был в полной власти Ихары. Тот приблизился.

– Только не убивай! – воскликнула взволнованная Мана.

Нет, убивать безоружного он не собирался. Хотя можно ли назвать японского воина безоружным… Ему нужно было открыто сказать Токугаве, зачем они пришли и что думают об этом бесчестном человеке. Но он даже рот не успел открыть. После крика Маны случилось что-то странное. Одна из стен на мгновение раздвинулась, пропустив луч света и гибкую фигурку в черном. Тень бросилась к сражающимся и оказалась между ними, прикрывая собой сегуна. Ихара, решив, что это кто-то из людей Токугавы. Среагировал моментально, но его катана встретила на своем пути не лезвие другого меча, а живую горячую плоть.

Фигурка, прижав руку к груди со стороны сердца, упала с тихим стоном. Сегун словно пробудился от какого-то наваждения. Он изменился в лице и вдруг, вместо того, чтобы схватить меч и броситься на противника, опустился на колени. Все растерянно глядели, как он бережно приподнял голову упавшего человека, снял черный шелковый капюшон и стал всматриваться в блестящие глаза, из которых уходила жизнь. Мана тихо вскрикнула, Ихара издал звук, словно задыхается. Грудь действительно сжало так, что стало трудно вдохнуть. Это была Шинджу!

Токугава сидел на полу и отрешенно гладил рукой гладкий лоб и блестящие темные волосы любимой, смотрел в родное и такое прекрасное, но уже мертвое лицо. А вдруг шевельнутся веки, затрепещут ресницы и она откроет глаза? Вдруг все это просто сон? Разве мог он сам стать виновником ее гибели? О нет! Сегун уже не видел двух посторонних людей рядом, не видел вбежавшую Аю. Не ощущал, как из его глаз беззвучно скользят по лицу слезы… Кажется, вздумай сейчас кто-нибудь покуситься на его жизнь – он бы даже не сопротивлялся.

Ихара стоял неподвижный и мертвенно бледный. Рука с мечом была опущена. Лезвие поблескивало в свете луны. Не могло быть даже надежды на чудо. Тот, чье тело пронзила катана, всегда обречен…

Кажется, единственным человеком, остававшимся в здравом уме в этот момент, была Ая. Она медленно приблизилась к сегуну, и положила руку на его горячее плечо.

– Она не хотела бы, чтобы ты плакал. Она очень любила жизнь и веселье. Совсем не по-японски. За это ее отец часто ругал.

– Она так боялась умирать… – прозвучал глухой шепот Токугавы.

Касэн не мог больше переносить эту тягостную и мрачную атмосферу. Он подошел к окну, и толчком распахнул его, чтобы вдохнуть свежего морского воздуха. Перед глазами стоял тонкий силуэт в шелковом одеянии цвета зари – такой он увидел Шинджу на корабле, плывущем в Европу.

У каждого, кто находился в комнате, на миг возникло ощущение прикосновения теплого ветерка к щеке. Так бывает, когда расцветают цветы, все вокруг благоухает и прогретый солнцем воздух щекочет лицо. Всего лишь едва уловимое касание – и больше ничего. Мана поняла – это она попрощалась…

Никто даже не взглянул на застывшего в дверях Мэдоку Оно. На его лице отразилась плохо скрываемая досада – не совсем так противники сегуна планировали с ним поквитаться, делая ставку на этого мальчишку-европейца и его княжну…

____________________

[1] Дзюнси – ритуальное самоубийство самурая в случае смерти его хозяина. Такой закон действительно был издан Токугавой Иэцуна в 1663 г.

[2] Айны – народ, древнейшее население Японских островов. Некогда айны жили также и на территории России в низовьях Амура, на юге полуострова Камчатка, Сахалине и Курильских островах. В настоящее время айны остались в основном только в Японии.

[3] Учикаке (ушикаке, утикаке) – роскошная длинная накидка, надеваемая поверх кимоно, обшитая по низу валиком алой (реже – золотой) ткани, чтобы грациознее скользить по полу. В настоящее время термин «учикаке» используется только для верхнего кимоно невесты.

До эпохи Эдо учикаке носилось как повседневная и парадная одежда (в зависимости от декора и материала) знатью и женщинами из семей самураев. В конце XIX века учикаке стали называть и верхнее кимоно, надеваемое на церемонии бракосочетания.

Эпилог

Удар по тем, кого мы любим, ослабевает нас сильнее, чем если бы ударили по нам самим. Так случилось и с Его высочеством сегуном Токугавой Иэцуной.

Он с детства жил во враждебном мире, обреченный на одиночество. С детства его готовили стать правителем. Вокруг всегда были советники, охрана, любовницы, но, по сути, он был один, ибо правитель не может позволить себе ни перед кем обнажать свою душу. Это вечное одиночество возвышало его над всеми, поэтому не тяготило. Тем более что всегда существовали иллюзия всеобщей любви и поклонения. И вдруг в его жизни появилась она… Шинджу. Когда он увидел ее впервые, было ощущение, будто он всю жизнь провел в темной душной комнате и наконец кто-то открыл ставни – комнату озарило солнце и повеяло свежим воздухом. Его прежний холодный мир стал казаться тусклым, серым, чужим. Сердце словно оттаяло, и в жизни появился смысл. Видеть ее, любоваться ею, говорить с ней, целовать – вот в чем было счастье. Он не променял бы его даже на полную безраздельную власть над всей Японией. Зачем ему это, если рядом не будет ее? Но недолго он прожил в этом сказочном сне, и пробуждение было страшным…

Никто так и не узнал, что подкосило этого несгибаемого человека. Но он вдруг тяжело заболел и умер в возрасте тридцати восьми лет, оставив власть своему племяннику.

Франция, Париж. Два года спустя

По улице Вожирар, подняв воротник, чтобы закрыться от ветра, шел молодой мужчина. Он был одет в плащ, черный жюстокор, кюлоты и высокие сапоги с отворотами. На глаза была низко надвинута пришедшая в конце XVII века на смену широкополой шляпе треуголка с опушкой из перьев.

Мужчина снимал здесь квартиру и иногда сбегал сюда от всего мира. Об этом его убежище знала только сестра Софи, с недавних пор – маркиза де Локонте. Когда она была обручена с мужем, он как раз (теперь уже добровольно) покинул родину и отправился в Японию. А когда вернулся, Софи рассказала ему, что ее семейная жизнь оказалась вовсе не такой счастливой, какой она ее себе когда-то представляла. Молодая женщина призналась, что ее дочь рождена не от мужа, а от любовника Ивона де Жонсьера. И что супруг ее по молодости подцепил нехорошую болезнь, излечился, но с тех пор в любви не силен и прекрасную половину человечества не уважает.

Как все-таки мир жесток к женщинам… И делает жестокими их самих. Их выдают замуж за нелюбимых, и они не имеют права и возможности как-то себя защитить. В Японии он вдоволь насмотрелся на подобные драмы. Да и Франция ничем не лучше. Он помнил, какой Софи была чистой и наивной. Сейчас она превратилась в довольно циничную и холодную даму.

Обо всем этом думал барон Кристиан де Брионе, лишь бы отвлечься от воспоминаний, терзавших его вот уже два с лишним года. Столько времени прошло, а все еще обжигало его от этих мыслей где-то в глубине грудной клетки, и не хотелось ни о чем никому говорить… Сначала расспрашивали, что случилось, почему вернулся. Он не мог рассказать про смерть Шинджу, которую все здесь прекрасно знали и до сих пор вспоминали. Про то, как скрывался от мести сегуна и покидал Японию под видом монаха. Про то, что жена в целях безопасности плыла следом за ним на другом корабле.

За похоронами госпожи Хоши он наблюдал издалека. Ее последнее ложе было так пышно украшено цветами, что их аромат разносился далеко вокруг. Перед глазами Ихары и сейчас живо плясали языки багрового пламени на погребальном костре Шинджу. В ушах стояло монотонное звучание буддийских сутр, которыми принято поминать усопших. Затем прах развеяли над морем, и после этого он ушел, чтобы навсегда покинуть Империю Восходящего Солнца.

Ихара Касен был верным самураем князя Иоири. Он должен был отомстить за гибель господина. А потом совершить дзюнси – уйти вслед за князем. Можно ли было считать то, что произошло, местью? Он не убил Токугаву, но сломил его. Однако облегчения это не принесло. Месть эта была какая-то недостойная. Он должен был победить врага в честном бою. Юноша совсем запутался в японских и французских обычаях…

Странно. Судьба его сложилась очень удачно – похищенный в детстве пиратами он не только смог выжить и достичь определенных высот, но и вернуться на родину, найти своих близких. Однако внутри царило такое опустошение, словно он потерял все, что имел, причем потерял навсегда.

Один из главных принципов японской боевой науки заключается в том, что действие самурая должно опережать его мысль. Это и сыграло с Касэном злую шутку.

Это погубило Шинджу и Токугаву.

Самым ужасным и унизительным было то, что Ихара стал пешкой в руках врагов сегуна. Его использовали. Рассказывая свои душещипательные истории о несчастной любви, Мэдоку Оно вертел ими с Маной как хотел.

Сначала Ихара думал стать синоби, воином-ниндзя, другими словами – шпионом и наемным убийцей… Он хотел просто исчезнуть, раствориться во мраке, чтобы никто и никогда не узнал, что с ним стало. Но все в Японии напоминало бы ему о прошлой жизни. И всегда рядом был бы дух Шинджу. И всегда он бы слышал о Токугаве. Поэтому потомок французских дворян вернулся во Францию. Но что делать человеку, умеющему только воевать и служить вассалу? И еще тому, у кого на душе так же тяжело, как у него? Идти в солдаты. Так и решил поступить Кристиан де Брионе.

…В кронах деревьев шелестел ветер. Молодой человек брел по почти пустынному в этот час городу. Чужому, непонятному городу. Единственное, что у него теперь оставалось, значило для него больше, чем весь остальной мир. Во всей этой мгле, окружавшей его, было нечто светлое, родное, бесценное…

…Служанка Ая гуляла с маленьким мальчиком в саду старого замка на севере Франции. Когда-то здесь кипела жизнь – грозная стража то и дело обходила территорию, хорошенькие молчаливые служанки сновали туда-сюда с кувшинами и корзинами, в каретах приезжали роскошно одетые представители местной знати, дабы посплетничать с хозяйкой графиней де Куси за чашкой ароматного чая. Теперь тут было тихо. Но был в этой тишине какой-то уютный покой, больше свойственный Японии, чем Франции. Да и в целом атмосфера здесь царила скорее японская – благодаря множеству предметов, привезенных сюда с другого конца света. Этакий маленький уголок Страны Восходящего Солнца в холодной Европе. Уголок вековой мудрости, сдержанной утонченности, тихой страсти. Уголок буйства красок почти японской осени, зонтиков из рисовой бумаги, благородного белого и яркого красного… Уголок спокойствия, уважения и изысканности. Кажется, и небо здесь было какое-то особенное, японское – ясное, голубое…

Однако это томное спокойствие и тишину нередко нарушал звонкий смех. Вот и сейчас Манами-сан с улыбкой спешила по тропинке сада навстречу маленькому кузену. А тот со смехом бежал к ней, не обращая внимания на нахмурившуюся Аю. Женщина считала, что ребенка следует воспитывать в строгости и не одобряла того, что Мана его балует.

– Здравствуйте, принц, – молодая женщина подхватила ребенка на руки и закружила.

Подол ее светлого кимоно с узором в виде парящих в небе ласточек развивал прохладный осенний ветер.

– Опять говорите ему «принц», – пробурчала Ая. – Не хорошо это, Манами-сан!

Та ничего не ответила, лишь улыбнулась.

– Возитесь все с сиротой. На руки берете. А ведь вам еще своего рожать!

Под тканью кимоно был едва заметен округлившийся живот. А Мана была уверена, что ничего не видно… Молодая женщина поставила ребенка на землю, выпрямилась. Щечки ее чуть порозовели. Собиралась что-то сказать, но мальчик вдруг воскликнул и показал ручкой в направлении кустов шиповника. Обе женщины повернули головы и увидели на тропинке лисицу. Та смотрела прямо на людей и ничуть не боялась.

– Здравствуй, Шинджу-сан, – тихо сказала пожилая служанка.

Зверь поглядел на нее умными блестящими бусинами-глазами, запрядал ушами, тявкнул, вильнул пушистым хвостом и скрылся в кустах. На глазах Манами выступили слезы. Крещеная христианка, она все равно верила в переселение душ.

Молодая женщина была очень привязана к маленькому кузену. И когда Ая не слышала, Мана рассказывала ему сказки и легенды о самураях. Чаще всего это была романтичная, овеянная ноткой грусти, сказка о прекрасной даме и гордом правителе.

– Было это очень давно… Жила в одной стране прекрасная дама, которой все восхищались. Однажды увидел ее правитель этой страны. И влюбился. Но она не ответила ему взаимностью. Скольким красавицам любовь правителя была бы только в радость! А вот нашей прекрасной даме она казалась мукой. Однако правитель был очень настойчив. Он заботился о даме, никому не давал ее в обиду, и всегда во всем помогал. Правитель хоть даме и не нравился, но был он молод и красив. А еще он был героем, и победил всех своих врагов. Понемногу дама к нему привыкла, перестала его бояться. Поэтому когда он признался ей в любви, она подумала и ответила ему взаимностью. Вскоре у них родился сын. Правитель тот для сына и жены ничего не жалел, жили они весело и легко. Но не долго. Случилась беда. Дама уснула и превратилась в лисицу. Стать снова человеком она не могла, но продолжала оберегать своего сына, приходя к нему под видом огненно-рыжей лесной красавицы. Правитель не вынес одиночества, погоревал немного и тоже однажды лег и уснул. Быть может, в своих следующих жизнях они встретились и снова были вместе…

Мана вытерла мокрые щеки. А Тайра слушал ее безмолвно, что-то выводя палочкой на песке, которым была посыпана дорожка.

– Что, маленький, скучная сказка? Ничего, подрастешь, поймешь.

Шинджу и Токугава… Как это было неожиданно и печально. Что ж, быть может где-то в далекой Японии стало больше на еще одну красивую легенду.

Content

Тюрина Елена Александровна Кристиан (СИ)

Пролог

Глава I. Страшная ночь

Глава II. Дом у лотосового пруда

Глава III. Странствующий осенний ветер

Глава IV. Тетушка Шинджу

Глава V. Лань и волчица

Глава VI. Суеверие о женщине на корабле подтверждается

Глава VI.I Порт Гавр, переговоры с французами и побег

Глава VIII. Кошка, которая лезет в чужой дом за едой

Глава IX, В которой вновь появляются на время упущенные из виду главные герои

Глава X. Хитра лиса, но еще хитрее тот, кто ее ловит

Глава XI. Сын из Страны Длинных Луков

Глава XII. Шпага и катана

Глава XIII. Военный поход повесы, анжуйское и недружелюбная французская столица

Глава XIV. Яд для фаворитки короля

Глава XV. Воля богов для всех разная

Глава XVI. Там, где молятся короли

Глава XVII. Версальские драмы (начало)

Глава XVIII. Версальские драмы (продолжение и развязка)

Глава XIX. Ла Вуазен делает предсказание

Глава XX. Помолвка Софи, крещение Маны и трудности семейной жизни

Глава XXI. Возвращение в Японию

Глава XXII. Незнакомец

Глава XXIII. То, что не видно ночью, открывается при свете дня

Глава XXIV. Дочь самурая в плену традиций

Глава XXV. Пришло время вспомнить о предсказании колдуньи Ла Вуазен

Глава XXVI. Катана, разрезающая шелк

Эпилог