Старушка-молодушка и новогоднее чудо(вище)

Глава 1. Вторая молодость

Сестра моя, пока была жива, любила повторять: «Что для женщины главное? Муж надежный, семья крепкая, детишек побольше. Карьеры эти ваши, саморазвитие, путешествия — блажь. Важно в старости не остаться одинокой. Чтобы было кому тебе немощной подать стакан воды».

Верила я ее заветам, с мужем своим любимым Ванюшей душа в душу прожила пятьдесят годков, двоих детей родила, всю себя отдала родным и близким. И вот мне семьдесят, а подать стакан воды некому. Благо не нужна мне пока чужая помощь. Сама до кухни дойду и себе чай заварю. Изредка, правда, навещает меня Галечка, социальный работник. Окна моет да продукты приносит из большого супермаркета через дорогу, а в остальном сама, все сама.

Ванюша мой год назад ушел, царствие ему небесное. После второго инсульта долго я его выхаживала: утки носила, обмывала и обтирала, пока к любимому не вернулась подвижность, а потом как гром среди ясного неба — третий инсульт, роковой. Сильно я сдала после его смерти — горе такое.

Но сегодня Новый год, не время для плохих мыслей. Кости не болят, давление не скачет — уже хорошо. За окном снежок крупными хлопьями в воздухе кружится. Благодать! И праздничный стол почти готов. Сыночки мои, гордость моя, Игорек со Славиком, приехать обещали. С женами, с внуками. Аж из другого государства. Несколько месяцев их не видела. Занятые оба, в крупных фирмах работают, не последнюю должность занимают.

Думала я о новогоднем вечере, и сердце замирало от счастья, от предвкушения. Хотя бы на пару часиков разорвать липкую паутину одиночества, послушать живые голоса, радостный смех, а не тишину и телевизор. Насладиться вниманием сыновей, которым посвятила всю жизнь. Под бой курантов сидеть за накрытым столом среди большой шумной семьи и любоваться внуками.

Открыв холодильник, я с гордостью оглядела заставленные полки — результаты своего труда. Оливье и селедка под шубой, заливное с языком, яйца, фаршированные грибочками, курочка в миске маринуется к вечеру. Ох и пришлось попотеть, чтобы все это приготовить. В моем возрасте несколько часов отстоять у плиты — настоящий подвиг.

Зазвонил телефон. Подарок Игорька на прошлый день рождения. Мобильник. Большой. Страшно неудобный. Без кнопок. В экран пальцем надо тыкать.

Сам Игорек и звонил.

С радостной улыбкой я ткнула, куда надо, и поднесла трубку к уху.

— Алле. Сынок, вы уже подъезжаете?

Из телефона раздался родной голос:

— Тут такое дело, мам. Надя заболела. Мы не приедем. Извини.

Внутри стало пусто. Сына я не видела почти год. Теперь еще столько же не увижу. Вот напасть под самый праздник!

— Что-то серьезное?

Надя — жена Игорька, хорошая девка. Не девка уже, конечно, — женщина. Сорок лет как-никак. Добрая, хозяйственная, вежливая, двух девочек-погодок родила и вынянчила. Любила я ее как родную дочку.

— Температура.

— Высокая? — забеспокоилась я.

— Да нет. Тридцать семь. Вирус какой-то. Не поедем же мы к тебе больные.

— Конечно-конечно, поправляйтесь. Наде привет передавай и поздравления. Здоровья пожелай!

Со вздохом я опустила мобильник на тумбу рядом с телевизором. За окном, за пеленой снегопада, мигала огоньками украшенная елка: каждый год, за неделю до праздника, соседи ставили ее рядом с подъездом и наряжали.

Игорек, Надя, Саша, Иришка не приедут, но хотя бы половина семьи соберется. Не одна — это главное. Устала я быть одной. Сил уж нет.

Всю жизнь привыкла быть кому-то нужной: то детям малым, то мужу больному, неходячему после инсульта, а тут бац — и никому не нужна, все прекрасно без меня обходятся.

Мобильник на тумбе снова ожил, завибрировал, наполнил тишину зала бодрой мелодией, почему-то показавшейся неуместной. На экране в кружочке над номером телефона высветилась фотография моего младшенького, Славика, и сердце вдруг кольнуло дурным предчувствием.

— Алле? — шепнула я в трубку.

— Мам, тут это. Даже не знаю, как сказать. Неудобно.

Я прикрыла глаза.

— Максим — балбес. Еще на выходных просил его тебе позвонить и передать, что мы не приедем. Забыл, бестолочь. Но его тоже можно понять. Сессия, закрутился. В общем, не жди нас. Ты уж прости. Работы навалилось. Начальник на меня рассчитывает. Я не могу подвести фирму и коллектив. Ты же знаешь, все на мне держится.

— Знаю, — выдохнула я, судорожно сжимая трубку.

— Ты не грусти там. Игорь с семьей приедет, тебя развлечет.

— Да.

— И мы тебя навестим как-нибудь. Может, через месяц. Или два.

Славик поздравил меня наспех, и телефон замолчал.

Снаружи мело. Искусственная елка за окном весело мигала. Первый этаж — весь двор как на ладони. Мимо моего окна прошел сосед, везя на санках своего пятилетнего мальчонку, оба засыпанные снегом, похожие на два сугроба.

Где-то наверху заиграла музыка. Навалилась чудовищная усталость.

Весь день провела на ногах, готовила. Все зря. Куда мне столько еды? В семьдесят уже и есть особо не хочется. Тем более в одиночестве.

Сгорбившись, опустив голову, я зашаркала на кухню и распахнула дверцу холодильника. На верхней полке в майонезе и приправах мариновалась курица. Ее надо было запечь, но какой уже смысл?

Пусть стоит до утра. А я лягу спать пораньше, чтобы этот новый год скорее закончился. Ждать больше некого и нечего.

Голова разболелась, спина заныла, ноги налились свинцовой тяжестью — все болячки мгновенно дали о себе знать. От радостного оживления не осталось и следа. Я потянулась за тонометром в шкафу, чтобы смерить давление, но в дверь позвонили, рука дернулась — и вещи с верхней полки посыпались на пол: салфетки, аптечка, швейный набор. И кого там принесла нелегкая?

Раздраженная, я посмотрела в глазок: на лестничной клетке стоял тучный мужчина в черном пуховике.

— Кто там?

— Мария Львовна? Это по поводу наследства и завещания.

— Какого наследства и завещания?

— Покойного Ивана Громова.

Судорожно сглотнув, я приоткрыла дверь на цепочке. Мужчина за порогом имел крайне неприятную наружность. Щеки толстые, красные, глаза маленькие, свинячьи, нос картошкой и второй подбородок, лежащий поверх мокрого, заснеженного шарфа.

— Ваня умер год назад. О каком наследстве вы говорите? Никакого завещания не было.

— Эта квартира, — в глазах-щелках, заплывших жиром, зажегся алчный огонек.

— Принадлежит мне и его детям.

— Вот именно! — воскликнул толстяк, и от избытка эмоций его второй подбородок заколыхался. — Его детям. Всем. Троим.

— Двоим, — поправила я, ежась от холода, проникающего в прихожую с лестничной клетки.

Надо скорее избавиться от странного гостя, пока не простудилась. Шутка ли захворать в таком возрасте.

— Троим, — возразил тучный господин в пуховике.

— Двоим. Мне лучше знать, сколько у нас с Ваней детей. Кто вы? Что вам надо?

— Я сын Ивана Громова. Вашего мужа. А вот, — он сунул мне под нос какую-то бумажку, — его завещание. У меня доля в этой квартире.

— Что за чушь вы городите? Как смеете осквернять светлую память моего супруга! — возмущенная до глубины души, я попыталась закрыть дверь, но незнакомец вовремя успел подставить ногу. Дверь уперлась в черный ботинок с шапкой налипшего снега.

— И вовсе это не чушь. Вы прочтите, прочтите, что написано в документе, — и толстяк снова затряс своей писулькой.

Не было у Ванюши никаких детей, кроме Игорька и Славика. Наш брак у него первый и единственный, а я его первая и единственная женщина. Поженились, когда нам было по двадцать лет, и с тех пор на сторону не глядели.

— Вон отсюда, мошенник! Я полицию вызову.

— Зовите, зовите, Мария Львовна, а мы им покажем этот документ, а еще у меня письмо есть. Для вас. От моего отца, Ивана Петровича, — и наглец вытащил из черной кожаной папки запечатанный конверт без подписи.

Меня трясло. То ли от холода — с улицы дуло, а на мне был тонкий ситцевый халат да тапки на босу ногу — то ли от сильных чувств. Я пыталась столкнуть ботинок этого мошенника со своего порога, да куда мне в семьдесят лет справиться с таким бугаем!

— Не скроетесь вы от правды, Мария Львовна, даже не надейтесь. Половина этой квартиры моя, и здесь будет жить мой сын во время учебы. Ничего вы с этим не поделаете.

— Замолчите! Убирайтесь!

Дыхание сбилось. В сердце кольнуло болью. В висках загрохотал пульс. Всем своим цыплячьим весом я повисла на двери, пытаясь захлопнуть ее перед лицом мерзавца.

— Пришло время тайному стать явным, — продолжал толстяк, лихорадочно сверкая поросячьими глазками. — Ваш муж Иван Петрович какое-то время жил на две семьи. Когда работал вахтами.

Ванюша и правда несколько лет работал вахтовым методом. Но это ничего не доказывает! Как и письмо, как и завещание. Наверняка дешевая подделка.

Зрение помутилось. Я моргнула, пытаясь прогнать туман перед глазами, но лучше не стало. В груди жгло, боль отдавалась под левую лопатку.

— И в этот период жизни у него родился сын. На стороне. От другой женщины. Я.

Это неправда. Ваня не мог поступить со мной настолько подло. Я же на старости лет за ним утки выносила, потом, когда он немного оправился от инсульта, на себе его в туалет таскала. А в молодости от перспективной должности отказалась, чтобы быть хорошей женой и матерью. Нашла работу попроще, но с удобным графиком, чтобы мужу и сыновьям уделять больше времени. Не мог человек, которому я всю жизнь посвятила, взять и изменить. Ложь это все! Клевета! Навет.

— Он и мне письмо оставил, — не унимался мужик в пуховике. — Там все написано. Под конец жизни отец раскаялся, что сына бросил, и завещал мне свою долю в квартире.

На грудь словно гирю положили. В ушах шумело. В глазах двоилось. Резкий приступ боли — и я пошатнулась, схватившись за сердце.

— Что с вами? — донеслось словно издалека, сквозь толстый слой ваты. — Мария Львовна?

Теряя сознание, я сползла по стене под дверь.

* * *

Никак не получалось сфокусировать взгляд. По краям зрения клубился белый туман. Коленями я чувствовала твердость холодного камня, ладонями — что-то мягкое и неприятно мокрое.

— Шевелись, бездельница! — раздался позади визгливый женский голос.

Ему вторил другой, столь же пронзительный:

— Что за ленивая корова!

Зрение начало проясняться. Туман отползал.  Я стояла на четвереньках. Прямо перед моим лицом, под руками, была половая тряпка, рядом стояло ведро с водой, от которого отчетливо несло кислой капустой.

Щеки холодило от влаги. Я что, плакала?

— Чего застыла? Уснула что ли? А может, померла?

Это они мне?

Тишину наполнил глумливый смех, будто две шавки залаяли.

Медленно, все еще стоя на четвереньках, я повернула голову и увидела двух девиц, сидящих на лавке. Одна тощая, аки жердь. Про таких говорят: «Суповой набор». А вторая пухлая, рыхлая — ну точно откормленная свинюшка. Да еще и в платье бледно-розовом, обтянувшем складки на животе.

Чудной, однако, сон!

Наверное, задремала перед телевизором, пока гостей ждала. И мужик в пуховике с завещанием мне привиделся. И Игорек со Славиком не звонили. Не было ничего этого. Просто один очень реалистичный сон плавно перетек в другой, более сказочный.

— Чего вылупилась, болезная? — скривилась толстуха в розовом, а ее хилая товарка, настоящий Освенцим, показала десна в довольном оскале. — Работай давай. Пол чтоб до блеска намыла. У нас сегодня гости.

На лавке между девицами стояла корзинка с наливными яблоками.  Свинюшка сцапала один и с громким хрустом впилась зубами в красный глянцевый бок. Похрумкала, похрумкала, а потом взяла да запустила огрызком в меня. Огрызок запутался в моих волосах, и тощая оглушительно заржала.

Этого я, Мария Львовна, мать двоих детей и ветеран труда, стерпеть не смогла. Даже во сне никто не давал права двум здоровым кобылам-лоботряскам ставить старушку на колени и издеваться над ней.

Родители не воспитали, так я уму-разуму научу. Преподам урок на всю жизнь.

Я ожидала, что подняться с пола будет непросто — возраст как-никак, но раз — и я уже на ногах. Ни один сустав не хрустнул. Во всем теле ощущалась невиданная доселе легкость. Впрочем, чему удивляться? Болезни и недуги остались за пределами сна.

— Чего это ты удумала, дрянь? — напряглась тощая, похоже, по выражению лица разгадав мой замысел. — А ну быстро вернулась к работе.

С сердитым видом я вытащила из волос ошметки яблока и швырнула в ведро.

А потом взяла в руки мокрую тряпку.

Под моим грозным взглядом обе девицы на лавке зябко поежились.

На их лицах отразилось нехорошее подозрение.

— Эй, ты чего? — пробормотала толстуха, растеряв всю свою барскую спесь. Ее взгляд метнулся к тряпке в моей руке. — Пол мой, — добавила она тихо и примирительно.

— Вот вы две, — обвела я тряпкой бездельниц, — и мойте. Приучайтесь к труду. Вам полезно.

Ахнув, девицы переглянулись. Губы свинюшки задрожали, тощая набрала полную грудь воздуха.

— Да как ты смеешь! — завизжала она, сверкая глазами. — Ты! Знай свое место, девка подзаборная! Тварь подколодная! Мы — леди, для балов, для любви созданы. А ты — ничтожество, жалкое отребье, грязь под нашими ногами.

Пока скелетина кричала, свинюшка возмущенно кивала головой, ей поддакивая.

— Маменьке на тебя пожалуемся! — у худой от злости слюна изо рта летела, как у тявкающей собаки. — Она тебя из дома на мороз вышвырнет! На снег кинет. В замерзшую канаву.

Ну, хамки малолетние! Еще угрожать мне вздумали.

Руки мои затряслись. В ушах загрохотало. В лицо бросилась кровь.

Ничтожество, значит? На мороз меня, больную пенсионерку?

Размахнувшись, я от всей души хлестнула верещащую жердь мокрой тряпкой по бедру. Жаль, девица сидела. По заднице бы ее! По наглой попе!

— А-а-а! — У тощей жертвы воспитательного процесса глаза полезли из орбит, рот распахнулся так, что в него можно было засунуть лампочку Ильича.

Девица вскочила на ноги, и под весом свинюшки лавка начала заваливаться на одну сторону. Раз — и толстуха розовым студнем шлепнулась на пол. Все ее складки под платьем поросячьего цвета заколыхались.

Упала с лавки и корзинка с яблоками. Крупные спелые фрукты покатились по полу.

— Да как ты смеешь! — костлявая задыхалась от ярости, но близко ко мне не подходила, старалась держаться подальше и боязливо косилась на тряпку в моей руке. — Ты еще пожалеешь! Вот маменька узнает, слезами умоешься. Мало не покажется!

Толстая, бешено вращая глазами, на коленях поползла к открытой двери, из которой тянуло прохладой.

— Старших надо уважать! — сказала я.

— Старших? Да у нас с тобой разница один год, — вопила тощая. — Ты всего на одно лето меня старше.

Что за чушь она городит?

Тем временем свинюшка добралась до выхода, поднялась на колени, вцепилась пальцами-сардельками в дверные косяки и заорала дурниной:

— Матушка! Матушка, спасите! Мэри сошла с ума! Она Клодетту убивает!

Убиваю? Да я всего раз ее для профилактики шлепнула.

Не прошло и минуты, как из глубины дома донесся слоновий топот. Аж стены и пол затряслись. На губах убиенной Клодетты растеклась торжествующая улыбка, глаза мстительно заблестели. Взгляд словно говорил: «Готовься! Сейчас получишь».

Свинюшка с грацией бегемота кое-как поднялась с колен и выкатилась за дверь. И тотчас в комнату влетел разъяренный вихрь — дородная женщина в бордовом платье до пят. Ее седые волосы были собраны в высокую прическу, брови сбриты и нарисованы коричневой краской — две тонкие нелепые дуги. Под горлом сверкала большая нефритовая брошь.

— Что случилось? — прорычала женщина, задыхаясь после бега. Ее массивная грудь тяжело вздымалась, на обвисших щеках проступили красные пятна.

— Маменька, — из глаз тощей покатились самые настоящие слезы. — Она меня изби-и-ила. — Длинный тонкий палец ткнул в мою сторону. — Грязной вонючей тряпкой. По лицу-у-у.

Вот стервь! Врет и не краснеет. Никто ее по лицу не бил.

— Она обзывалась, — рыдала лгунья, театрально заламывая руки. — Грозилась из дома на мороз меня вышвырнуть. На сне-е-ег. В замерзшую канаву.

От такой грубой клеветы я потеряла дар речи и только покачала головой.

А подлая девица не унималась.

— Яблоками в нас кидала. Вон на полу валяются. Иветту с лавки сбросила.

Женщина в бордовом, маменька этих двух невоспитанных хулиганок, повернулась ко мне с перекошенным от злости лицом. За ее спиной сквозь слезы гаденько улыбнулась разнесчастная Клодетта. Глядя на меня со злорадством, она несколько раз картинно всхлипнула.

— Гражданочка, — строго начала я. — Вам бы приструнить дочерей. Вы только подумайте, кто из них выра…

Хлесткая пощечина оборвала меня на полуслове. Сначала я даже не поняла, что случилось. Правую половину лица обожгло болью. В ушах зазвенело.

От шока я растерялась.

— Мерзавка, — змеей прошипела глава этого маргинального семейства. — Я тебя приютила, когда твой никчемный папаша издох. Не выкинула на улицу, не отправила скитаться по белу свету. Кормила, одевала, заботилась о тебе. И что получила в ответ? Черную неблагодарность!

С открытым ртом я таращила глаза на женщину перед собой и с ужасом понимала, что во сне нельзя испытывать такую натуральную боль. Только сейчас я осознала или позволила себе осознать, насколько все вокруг казалось реальным. Запахи, краски, звуки, ощущения.

Неужто я не сплю?  Умерла? Там, прямо на коврике под открытой дверью? Разволновалась от речей того мошенника с завещанием и словила инфаркт? Вспомнились мучительное жжение в груди и боль, отдающая под левую лопатку.

Это перерождение? Переселение душ? Как бишь ее, реинкарнация?

Ошеломленная, я опустила взгляд на свои руки. Кожа нежная, белая. Ни одного пигментного пятнышка. Ногти розовые. Пальцы ровные, не скрюченные артритом.

Это не мое тело!

Вдруг оглушающей лавиной меня накрыли воспоминания. Чужие.

Незнакомка в бордовом врала. Нагло и подло. Все ее слова были гнусной ложью.

Отец Мэри был дворянином. Его жена умерла от родовой горячки, оставив молодого мужа с младенцем на руках. Что делать с крикливой новорожденной крохой он не знал, а потому не придумал ничего лучше, чем найти малышке новую маму, а себе вторую жену. Выбор его пал на красивую обедневшую вдову с двумя дочками-погодками.

Женщина, что должна была заменить Мэри погибшую мать, с первого взгляда невзлюбила падчерицу. Да и супруга своего не особо жаловала. В глаза улыбалась, а за спиной строила козни. За десять лет семейной жизни крепкий мужчина превратился в чахнущую развалину. Уж не ядом ли травила его эта змеюка? После смерти отца Мэри заподозрила неладное и с тех пор ела только то, что сама приготовила и себе в тарелку положила. А воду пила исключительно из колодца во дворе.

Лишившись единственного защитника, бедняжка познала горький вкус сиротской доли. Ох и шпыняли ее сводные сестры под молчаливое одобрение злобной мачехи! В собственном доме она превратилась в служанку. Вставала с петухами и ложилась глубоко за полночь. Рожденная аристократкой Золушка… ой, то есть Мэри с утра до ночи ползала на коленях, намывая полы. Стирала, жарила и варила, начищала столовое серебро. Мачеха придумывала сотни поручений, лишь бы любимая падчерица не сидела без дела.

Жалко мне стало эту амебу Мэри до слез. Не могла она, вялая тефтеля, за себя постоять. Выросла забитой, кроткой овечкой, молча сносящей издевательства и оскорбления.

А тем временем Мэри не была голодранкой. Отец оставил дочери кучу денег, да вот беда — по завещанию до свадьбы всем ее наследством распоряжалась мачеха. И она явно не собиралась выпускать земли и золотишко из своих жадных ручонок.

Попала ты, Мария Львовна, в змеиное логово. Ну и ладно! Прорвемся! Где наша не пропадала? Тот, кто пережил девяностые, со всем справится.

Челюсть онемела. Я чувствовала, как горит на коже красный след от пощечины. Бывшая хозяйка этого тела уже давно бы заливалась слезами на холодном чердаке, где ее поселили, но, на беду этой злобной семейки, место тюфячки Мэри заняла я.

— А вот руку на меня поднимать не надо, матушка. — Губы мои растянулась в ядовитой улыбке. — Обижусь — и выскочу замуж за первого встречного-поперечного, лишь бы от родного дома оказаться подальше. И денежки отцовские вместе со мной уедут.

Мачеха моя, леди Дельфина, — я вспомнила ее имя — застыла, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Похоже, привыкла видеть перед собой мямлю, а тут у этой мямли отрос острый язычок. Впервые затюканная падчерица дала обидчице отпор.

Женщина часто заморгала. Дар речи вернулся к ней не сразу.

— Да с чего ты взяла, Мэри, что отец тебе что-то оставил? — вкрадчиво начала она. — Давно уже от его состояния остались жалкие гроши. Теперь мы живем на деньги моего первого мужа, отца моих дорогих крошек.

Ложь. Опять наглая и неприкрытая ложь. Однажды, убираясь в комнате мачехи, Мэри наткнулась на отцовское завещание: леди Дельфина не имела права тратить ее долю наследства.

— Так тем более! — воскликнула я. — Хватит на шее у вас сидеть. Сами едва концы с концами сводите, а еще лишний рот кормить. Точно надо скорее мужа искать, избавить вас от обузы в своем лице.

У мачехи дернулось веко. Она потянулась к большой броши у себя под горлом и покрутила ее, словно та мешала ей дышать.

— Да кто на тебя позарится, на убогую? — раздался из-за спины леди Дельфины голос свинюшки. — Замухрышка. Все платья штопанные-перештопанные.

Что правда, то правда. Не было у Мэри нарядов. Вся ее одежда с чужого плеча, чистая, отутюженная, но в цветных заплатках. И башмаки дырявые.

— Зато хозяйка я хорошая. Готовлю вкусно. Работы не боюсь. Молодая, красивая. Даже если приданное мое вы промотали, высокое происхождение никуда не делось. Дворянки на дороге не валяются. Вон за конюха соседского пойду. Он будет счастлив такой жене.

— А если за конюха пойдешь, наследство не получишь, — злорадно показала мне язык доска Клодетта. — В завещании ясно сказано: муж должен быть уважаем и родовит.

— Так нет же наследства больше, кончилось, — вскинула я брови, — сами же сказали. Или все-таки есть, и вы живете на мои деньги, а не я на ваши?

Лицо тощей напряглось. Мачеха бросила на дочку яростно-недовольный взгляд, мол, закрой рот и не встревай в чужие разговоры.

— Иди, Мэри, в свою комнату, — обратилась она ко мне неожиданно ласковым голосом. — Устала, наверное, за утро. Столько дел переделала. Отдохни. К обеду ждем важного гостя. Новость у него для тебя есть.

Что-то не нравился мне этот елейный тон, и слова о госте настораживали.

Глава 2. Волшебная сила борща

После смерти отца из светлой теплой комнаты на втором этаже Мэри переселили на холодный чердак.

Скатная крыша, над головой перекрестье оледеневших балок. На деревянных брусьях я видела белый налет инея, да что там — целые наслоения льда! Свет едва проникал сквозь единственное круглое окошко под потолком. Размером оно было чуть больше моей головы. По стеклу вились морозные узоры, подсвеченные снаружи лучами солнца.

Стоило сделать шаг, и гнилые доски под моими ногами пронзительно заскрипели. Холод просачивался сквозь подошвы стоптанных башмаков, забирался под одежду, кусал щеки. На улице, наверное, было минус двадцать, а здесь немногим теплее. Труба камина шла через чердак и чуть согревала воздух — вот и вся система отопления.

И как Мэри здесь ночевала?

Возле этой самой трубы — подсказали память и старый тюфяк, брошенный прямо на голый пол. Тюфяк выглядел потрепанным, но благо довольно толстым. На нем лежали сваленные в кучу тряпки и одеяла. В них бедолага заворачивалась перед сном, чтобы не околеть.

Похоже, госпожа Нефритовая брошь надеялась уморить падчерицу. В таких ужасных условиях заработать воспаление легких как нечего делать. К счастью, Мэри обладала отменным здоровьем и ни разу не слегла с простудой.

В особо холодные ночи она отправлялась спать на кухню. Там была огромная печь, в которой служанка-наследница готовила еду. Шероховатые камни еще долго хранили тепло. Мэри подтягивала лавку к печи и всю ночь с удовольствием жалась спиной к этим теплым камням.

Что касается меня, я не собиралась спать ни на жесткой деревянной лавке, ни на ледяном чердаке. Если верить воспоминаниям бывшей хозяйки этого тела, в мою комнату переехала барышня Суповой набор. Придется ей потесниться.

Пока спускалась по лестнице, наслаждалась каждым шагом, каждым движением. Ничего не болело, ни скрипело — вот оно счастье молодости. Я даже присела пару раз и улыбнулась во весь рот — ни один сустав не хрустнул. В коридоре наклонилась, коснувшись ладонями пола, — о, как я теперь могла! Легкая, звонкая, сильная, бодрая. Судьба дала мне второй шанс, и в этот шанс я собиралась вгрызться зубами.

Комната Клодетты была пуста. В углу рядом с окном, покрытым морозной коркой, таинственно мерцало напольное зеркало в тяжелой деревянной раме. Я сразу направилась к нему. Не терпелось оценить свою новую внешность.

Овечка Мэри оказалась хорошенькой. Коса толстая, как два мужских кулака, по цвету чистое золото и длиной до попы. Глаза теплые, карие. Щеки румяные, только худые больно. Раздобреть бы девице слегка — и была бы красавица глаз не оторвать! Пусть и тростиночка, но грудь — ух! Не жалкие прыщики — спелые дыньки. На такую и принц клюнет, если приодеть да на бал отправить.

— Что ты тут делаешь?! — раздалось возмущенное от двери.

В зеркале отразилась замершая на пороге Клодетта. Ее ноздри раздувались.

— Живу здесь, — пожала я плечами и демонстративно уселась на кровать.

Рот тощей приоткрылся. Она поморгала, потом зашипела сквозь зубы, аки кобра:

— Это моя спальня, а ты вали в свою конуру.

Вместо ответа я забралась под толстое пуховое одеяло, опустила голову на мягкую подушку и с блаженством закрыла глаза. Внезапно навалилась чудовищная сонливость — никаких сил бороться. Наверное, душа устала после путешествия в другой мир. Темнота под веками заклубилась, закружилась, затягивая в свой омут, но тут пелену мрака разорвал пронзительный визг:

— Маменька! Мэри заняла мою кровать! Маменька! Она не хочет уходить из моей комнаты!

Я зевнула.

Слуха коснулся звук шагов. Скрипнула дверь, открывшись шире.

Голос мачехи донесся до меня словно из-под земли — тихий, едва различимый шепот.

— Не трогай ее. Спит? Ну и пусть спит.  Через пару часов приедет мистер Года́р, и мы от нее избавимся. Уже завтра ее здесь не будет. Мы получим хорошее вознаграждение, но главное, — приберем к рукам наследство ее ничтожного папаши. Блэквудское чудовище сожрет эту зазнавшуюся мерзавку, как сожрало всех девиц до нее. Спи, Мэри. Скоро ты уснешь навечно.

Мачеха думала, что я ее не слышу, но я различала каждое слово. Мне хотелось ответить, но язык не ворочался, а веки казались тяжелее гранитных плит, свинцовые, неподъемные, будто склеенные. Меня все глубже затягивало в колодец мрака. В пучину сна, который казался навязанным. Словно кто-то очень хотел, чтобы я уснула.

«Следуй за огнем, — раздался в темноте голос. — Следуй за огнем и ничего не бойся».

* * *

Мистер Годар явился в Гринхолл после обеда. В окне я увидела, как к дому подъехал черный экипаж и из него на снег вышел плюгавый мужичок с тростью. У него были яркие рыжие волосы и такая же рыжая, огненная борода.

«Следуй за огнем», — тут же вспомнился шепот во сне.

— И ничего не бойся, — продолжила я фразу, наблюдая за тем, как мужичок поднимается на расчищенное от снега крыльцо и исчезает в доме.

Но ничего не бояться не получалось. Меня накрыла очередная порция воспоминаний, и от них кровь в жилах заледенела.

Мэри знала этого мужчину. Ее память подсказала, зачем он приехал, и по плечам пробежала зябкая дрожь, словно подуло холодом из открытой форточки.

Стало ясно, что задумала мачеха. Этого тщедушного мужичка с рыжей бородой знала каждая девица Ниена и отчаянно боялась однажды увидеть его на пороге своего дома.

— Мэри, спускайся в гостиную, — пропел из-за двери мерзкий голосок Клодетты, полный злорадного ликования. За ним раздался злобный смешок свинюшки, а следом удаляющийся топот. Сестры-змеюки бежали по коридору, хихикая и, судя по звукам, подпрыгивая от радости. Предвкушали, как от меня избавятся.

Со вздохом я отправилась за ними на первый этаж.

Гостиная была не только самой роскошной комнатой в доме, но и самой холодной. Протопить такие большие покои не мог даже огромный камин, способный вместить целого зажаренного быка.

Когда ударяли морозы, обитатели Гринхолла со всеми своими книгами, вышиванием и вечерним чаепитием переезжали на кухню, где устраивали себе чистый, уютный уголок рядом с жаркой печкой. Но принимать важного гостя среди мисок и кастрюль было дурным тоном, поэтому сейчас мистер Годар зябко ежился в большом кресле у потухшего камина. Без моей помощи фифы-белоручки даже не смогли развести в нем огонь.

— Мэри, дорогая! — с притворной радостью воскликнула при виде меня глава этого змеиного кодла. — Проходи, присаживайся. Смотри, кто почтил нас своим визитом. — Она нежно улыбнулась рыжему господину.

Тот ответил ей сухим кивком. На полу, у ног мужчины, я заметила мешок из холщовой ткани, перевязанный бечевкой. Неужто вознаграждение, о котором упоминала мачеха? Да там килограмма два монет, не меньше!

Леди Дельфина предложила мне присесть, да присесть было некуда. Единственное кресло занял гость, низкую софу — мои сводные сестры, прочая мебель была в другом конце комнаты, так что я осталась на ногах, благо те больше не болели — спасибо новому молодому телу и здоровым суставам.

Да и мало радости морозить попу на остывших за ночь диванах. Судя по тому, как ерзали на софе Иветта и Клодетта, сидение под ними было ледяным.

— Леди Мэри, — прочистив горло, заговорил мистер Годар, — вам выпала огромная честь.

Огромная, но явно сомнительная, ибо жердь со свинюшкой мстительно захихикали, наклонившись друг к другу. Мачеха шикнула на них. Она пыталась выглядеть строгой, но сама не удержалась от торжествующей улыбки. Бородатый гость покраснел.

— Вы станете той девушкой, что на целый год спасет Ниен от гнева блэквудского чудища, — он прокашлялся, явно испытывая неловкость. — Город и все его жители безмерно вам благодарны. Мы никогда не забудем вашу жертву.

Рыжий нечаянно задел ногой мешок рядом с креслом, и монеты в нем зазвенели.

Хмыкнув, я скрестила руки на груди. Жертву они мою, понимаешь ли, не забудут. Душегубы!

Про местное чудовище хозяйка моего тела знала немного. Жил монстр в мрачном замке на холме за еловым лесом и каждый год требовал себе новую молодую красавицу. Что он творил со своими жертвами, никто не знал, но в живых девиц больше не видели. Те, кто переступали порог Блэквуда, обратно не возвращались.

— Почему я?

— Так решил городской совет.

Мачеха с рыжим переглянулись, и стало ясно, откуда росли ноги у этого решения. Сговорились. Другие семьи, небось, не желали отдавать дочерей на съедение монстру, а моя — только рада была избавиться от обузы.

Память Мэри подсказала, что в жертву блэквудской твари обычно приносили сирот и падших девиц. В прошлом году это была бедняжка Лаура, опозорившая родителей внебрачной связью. Когда городская стража тащила несчастную в замок на холме, под ее свободным платьем угадывался большой, беременный живот.

Как она рыдала! Как умоляла ее пощадить! Ни у кого сердце не дрогнуло.

Изверги! Ничего святого у них нет. И мать погубили, и нерожденное дитя.

«Не бойся. Следуй за огнем».

Не знаю, был ли тому виной загадочный голос в темноте, но меня не покидало странное ощущение, будто я непременно должна отправиться в логово местного монстра.

И все же из вредности я сказала:

— Ошибся ваш городской совет. Зачем чудовищу такая худосочная девица? Я же ему на один зуб. Кожа да кости. Вон, кого надо ему отдать! — Я остановилась напротив свинюшки и, пока та растерянно хлопала ресницами, потрепала ее по круглым, жирным щекам. — Идеальная жертва! Пухленькая, вкусненькая. Такой надолго хватит.

Глаза Иветты распахнулись от ужаса. Возможно, она и правда решила, что мистер Годар передумает и в замок на холме отправит ее, а не меня.

— Мяменька, — прошептала толстуха дрожащим голосом.

— Неблагодарная! — оттолкнула меня от дочери леди Дельфина. — Зачем ты пугаешь мою малышку! — она прижала к себе захныкавшую Иветту и завела старую шарманку: — Я тебя растила как родную. Сил не жалела. Кормила, одевала. Все для тебя делала. И теперь ты обязана отплатить добром за добро.

— Погибнуть в страшных муках? В желудке монстра?

— Ничего ты не понимаешь. Это честь. Это почетно!

— Но своим крошкам вы такой участи почему-то не желаете.

Мачеха поджала губы.

В разговор неожиданно вмешался мистер Годар.

— Мэри, вы поймите, у вас никого нет. Ни отца, ни матери. Никто не станет о вас тосковать. А смерть другой молодой девушки причинит огромное горе ее родным, сделает несчастными сразу несколько человек.

— Да она эгоистка, только о себе думает, — всхлипнула на груди матери толстушка.

Бородач продолжил:

— У вас есть уникальный шанс послужить своему городу. Вы спасете тысячи жизней. Ваша семья получит хорошую компенсацию.

С явным усилием он поднял с пола мешок, полный звонких монет, и опустил себе на колени. Затем развязал веревку: внутри блеснуло золото. При взгляде на эту гору денег глаза сестер алчно загорелись.

— Маменька обещала мне новый гардероб, — шепнула Клодетта свинюшке.

— А мне трехъярусный торт с цветами из шоколада, — отозвалась та.

Ну стервы!

Фигушки вам, а не платья да угощения!

— Ладно, пойду с вами, — кивнула я мистеру Годару. — Добровольно. Даже не надо звать стражников на подмогу. Но компенсацию заберу себе. В конце концов, это мне придется иметь дело с чудовищем Блэквуда, а не моим мачехе и сестрам. Значит, мешок, что у вас в руках, мой.

Услыхав мою речь, мачеха шумно вздохнула, рыжий бородач заерзал на сидении, Клодетта с Иветтой переглянулись да как вскочили со своих мест, как начали верещать, перебивая друг дружку:

— А как же мои наряды?

— А мой торт?

— Не отдавайте ей ничего!

— Маменька, ты же обещала!

Пухлые щеки свинюшки тряслись. Худое лицо Клодетты пошло пятнами, черты еще больше заострились. Глаза обеих девиц яростно сверкали, из распахнутых ртов раздавались звуки, которые были похлеще визга циркулярной пилы. Сестрицы размахивали руками. От их общего истеричного крика мистер Годар досадливо морщился. Вдвоем они устроили такой балаган, что гость не выдержал.

— Хватит! — стукнул он себя по колену. — Пожалуйста, леди, замолчите.

Но леди не унимались.

— Зачем ей деньги на том свете?

— Она же сгинет! Вы же не позволите ей забрать с собой в могилу целый мешок золота?

— Нам нужнее. К нам свататься скоро пойдут.

— Да, да! Ее жизнь кончена, а наша только начинается.

— Тихо, девочки! — вот уже и мачеха устала слушать эти плаксивые вопли, тем более городской советник всем своим видом показывал недовольство. Хмурился, поджимал губы, громко сопел.

Извинившись за поведение дочерей, леди Дельфина повернулась ко мне и с напряженной, насквозь фальшивой улыбкой проговорила:

— Мэри, дорогая, ну зачем тебе деньги, в самом-то деле?

Взглядом маленьких хищных глазок она впилась в меня, как кобра впивается в свою жертву зубами. Нервничая, леди Дельфина крутила туда-сюда большую нефритовую брошь под горлом.

— Как зачем? — я вскинула брови в притворном удивлении. — Да хотя бы башмаки новые купить. Мои-то все в дырках, вот-вот развалятся. — Я показала мачехе, а заодно и всем присутствующим свою старую, стоптанную обувь. Пусть змеюке будет стыдно перед гостем за то, что ее падчерица ходит в обносках. — До Блэквуда далеко. Как я пойду в таких башмаках по снегу? Ноги все себе отморожу.

— Да какая разница, ты же все равно умр… — запальчиво начала барышня Суповой набор, но маменька вовремя зажала ей рот ладонью.

— Возьми сапожки Клодетты, они новые и должны быть тебе впору.

Глаза тощей округлились, она возмущенно замычала в ладонь матери.

— Да если б дело было в одной только обуви, — картинно вздохнула я и оттянула в стороны длинную юбку, всю в заплатках из разных кусочков ткани. — Как же я покажусь чудовищу в таком виде? Оно же оскорбится. Решит, что жители Ниена его не уважают, раз принесли ему в жертву замухрышку-оборванку, — я послала рыжему многозначительный взгляд. Мужчина задумчиво постучал пальцем по подбородку.

— Ты можешь взять платье одной из моих дочерей, — нашлась мачеха, но взглянула на свою старшенькую, этого румяного колобка, затем на младшенькую — Кощея в юбке и приуныла. В нарядах первой тростиночка Мэри просто утонула бы, а в платья второй даже при своих скромных габаритах не влезла бы и при большом желании.

Тем временем мне вспомнились слухи, гулявшие по Ниену. Говорили, будто знаменитое чудовище блэквудского замка — заколдованный граф. Злая ведьма зачаровала его, превратив из знойного красавца в жуткого, вечно голодного монстра. Почти как в популярной детской сказке.

Если это действительно так, то у меня, дамы крайне начитанной, уже готов целый подробный план по его приручению.

— К тому же, — сказала я, желая насолить мачехе, — чем лучше я буду выглядеть, тем больше шанс, что чудовище не станет меня есть. А вдруг монстр в меня влюбится? Увидит, какая я красотка, да и женится на мне. Вот и выполню я условие отцовского завещания. Получу мужа уважаемого и родовитого. Решено, мне нужно новое платье.

От моих слов леди Дельфину перекосило. Не думаю, что она поверила в мою способность очаровать монстра, но явно заволновалась: чем черт не шутит, а вдруг получится — тогда жирный кусок наследства проплывет мимо ее ненасытного рта. Очень уж ей не хотелось лишаться ни этих денег, ни мешка золота.

Побелев лицом, леди Дельфина повернулась к городскому советнику:

— Мистер Годар, помните, о чем мы с вами договаривались?

Заметив, что бородач колеблется, я поспешила склонить чашу весов в свою сторону.

— Подумайте мистер Годар, хотите ли вы силой тащить упирающуюся и вопящую девицу через весь город. Чтобы все кругом слушали и смотрели. Я ж не плакать буду, как бедняжка Лаура, а кусаться. Да и ногти у меня месяц не стрижены. Не лучше ли будет, чтобы я пошла с вами добровольно? Компенсацию же все равно кому платить — жертве или ее семье. Сами сказали, что эти, — я кивнула на своих драгоценных родственничков, — тосковать не будут. Что им компенсировать? А мне, обреченной на смерть, — последняя радость.

Несколько секунд бородач смотрел на меня, сдвигая и раздвигая брови, затем кивнул своим мыслям.

— Справедливо. В ваших словах, леди, есть здравый смысл. Так и поступим. Деньги ваши. И новое платье мы вам купим, чтобы не оскорбить чудовище видом жалких лохмотьев.

— А не полагается ли мне перед смертью последнее желание? — Я решила, что наглость — второе счастье.

Сестры и мачеха попытались что-то возразить, но строгий взгляд городского советника быстро заткнул недовольные рты. Теперь свинюшка с жердью обиженно сопели в своем холодном углу, а их желчная маменька косилась на меня с откровенной ненавистью.

— Последнее желание? — мистер Годар поправил рыжую бороду. — А не много ли вы хотите?

— Это вы хотите много. Целую жизнь. А я — сущую мелочь, которая ничего вам не будет стоить.

Мужчина хмыкнул. В его взгляде, направленном на меня, промелькнуло невольное уважение.

— И чего вы желаете, леди Мэри?

— Во-первых, — подобралась я, — гарантию, что моя часть наследства останется нетронутой до тех пор, пока вы лично не увидите мое хладное, бездыханное тело. А то вдруг чудовище меня не убьет. Не хотелось бы через год вернуться к разбитому корыту.

Мачеха по другую сторону софы злобно запыхтела.

— Не волнуйтесь, — заверил бородач, — мы обсудим этот момент с нотариусом. Полагаю, никто не в праве посягать на вашу долю наследства, пока факт вашей смерти не будет подтвержден. Но вы сказали: «Во-первых», значит, есть и: «Во-вторых».

Жестом рыжий предложил мне забрать мешок с его коленей.

Когда я наклонилась за деньгами, то физически ощутила завистливые взгляды дорогих родственников. Эти взгляды кинжалами били в спину.

Пухлый мешок оттянул руки. Ого, какая тяжесть! Монет там оказалось даже больше, чем я предположила. Навскидку мою жизнь оценили в пять килограммов золота.

Бедные, но плодовитые семьи, должно быть, часто поправляли свое материальное положение за счет лишних дочерей.

— А во-вторых, — сказала я, прижав законную добычу к животу. — Мне нужны ручка и бумага.

— Ручка? — Сморщил лоб бородач.

— Перо и чернила, — быстро исправила я свою оплошность и добавила: — Это первая часть моего последнего желания.

Заинтригованный мужчина повернулся к моей мачехе и взглядом попросил принести мне нужные вещи. Поджав губы, леди Дельфина отправилась выполнять его поручение. Каблуки ее туфель громко застучали по каменному полу, и в этом стуке явственно слышалось брезгливое недовольство.

Пока мачеха искала для меня письменные принадлежности, я сбегала на кухню и заварила замерзшему гостю чай. Мистер Годар с благодарностью принял подношение из моих рук. Чай он не пил, но с наслаждением грел ладони о горячие бока кружки.

— А нам? — протянули юные змейки.

— Руки, ноги есть? Где кухня, знаете. Вперед, с песней, — кивнула я в сторону двери.

Под хмурыми взглядами сестер я взялась растапливать камин, пока все мы окончательно не околели в этом ледяном саркофаге под названием гостиная.

Ох и холодный был здесь пол. Скорее бы купить новую обувь!

Когда за кованой решеткой взметнулось жаркое пламя, мистер Годар незаметно придвинул кресло к камину. Две гадюки на софе сцепились, кому из них ближе сидеть к огню.  Благо вернулась их маменька и разняла спорщиц, а то дело двигалось к драке.

— Возьми.

Перо и чернила едва не полетели мне в лицо. От негодования у мачехи аж тряслись щеки. Она явно чувствовала себя униженной, прислуживая падчерице.

Я пристроилась у рояля в центре гостиной и использовала его опущенную крышку в качестве столешницы. Макнула перо в чернила и принялась аккуратно выводить буквы этим непривычным для меня предметом для письма. Первый блин по традиции вышел комом: строчки сползали, слова получались то слишком жирными, то блеклыми и нечеткими, на бумаге оставались темные кляксы.

— Что вы пишите, леди Мэри? — заглянул мне через плечо мистер Годар.

— Составляю список продуктов, которые вы мне купите.

— Но зачем? — В его голосе зазвенело удивление.

— Не могу же я пойти к чудовищу с пустыми руками. Как вы себе это представляете? В гости без подарков не ходят.

— И что же вы собрались подарить… монстру? — городской советник еще настойчивее попытался сунуть нос в мою писанину.

— Лучший подарок — подарок, сделанный своими руками. Как известно, путь к сердцу мужчины, даже заколдованного, лежит через желудок, и я очень надеюсь, что мне не придется проделать этот путь буквально. Пускай лучше в желудок блэквудского чудовища попадет моя стряпня, чем я сама.

За спиной кто-то скептически фыркнул.

Я передала листок со списком продуктов мистеру Годару, и тот зажал между бровью и щекой круглое стеклышко — монокль.

— Но позвольте! — возмущенно воскликнул бородач, прочитав написанное. — Что это вы тут такое указали?

— А что вам не нравится? — сверилась я со списком. — Лук, свекла, картошка, морковь, говяжьи ребрышки, кочан капусты.

— Вы из этого безобразия собрались готовить подарок чудовищу? — задыхаясь от чувств, рыжий покачал головой.

— А что не так?

— Да все! — он просто кипел, его огненная борода тряслась. — Вы, наверное, вздумали его разозлить. Это же просто оскорбление! Свекла, картошка — еда для бедняков, для нищих семей, которые не могут позволить себе мясо и рыбу. Безвкусные корешки, чтобы просто набить желудок. Если хотите задобрить монстра, лучше купить большой сочный окорок.

— Да она дурочка. Замарашка, которая ничего не смыслит в благородной пище, — язвительно протянула Иветта. — Ей и помои для свиней — это уже хорошо.

— Просто время она тянет, — подпела ей Клодетта не менее желчным тоном. — В Блэквуд идти не хочет, на встречу со своим новым хозяином.

Послушав их, мужчина уже собрался разорвать пополам мой список, но я проворно выхватила бумагу из его рук.

— Доверьтесь мне, мистер Годар. Позвольте приготовить то, что я планирую, и вы очень удивитесь, какой вкусной и аппетитной может быть еда для нищих.

Бородач сомневался, и я нежно тронула его за локоть, просительно заглянув в глаза. Теперь, когда мне снова восемнадцать и я юная прелестница, грех не воспользоваться своими чарами. Всеми силами я пыталась казаться милой и трогательно беззащитной, и это сработало. Женская красота способна растопить сердце даже сурового мужчины.

— Ну ладно, — сдался мистер Годар.

Вместе мы вышли на крыльцо. Крупная снежинка осела на моих ресницах, и между веками стало влажно и холодно. Снаружи пахло морозной свежестью, в которой мне отчего-то чудился аромат новогодних мандаринов.

— Я хочу, чтобы вы знали, мистер Годар. — Позади я уловила осторожные, крадущиеся шаги, которые затихли рядом с приоткрытой парадной дверью. Мачеха и сестры подсматривали за нами. Я повысила голос, чтобы они точно услышали мои слова. — Если со мной что-нибудь случится за время вашего отсутствия. Ну мало ли. С лестницы вдруг упаду или на крыльце ледяном поскользнусь и сломаю шею. Знайте, это не случайность. Просто кто-то очень хочет прибрать к рукам мою долю отцовского наследства.

Городской советник вскинул брови, затем кивнул. Под его ногами заскрипел снег: мужчина направился к конному экипажу, темнеющему на круглой площадке для разворота. По бокам подъездной дороги сверкали под солнцем рыхлые сугробы. Некоторые из них были мистеру Годару по бедро, а иные — по самую грудь.

— Даже не знаю, где достану вам эти корешки для простолюдинов, — крикнул он, усаживаясь в карету.

* * *

Вернулся мистер Годар, когда на улице уже зажглись фонари. Все это время я просидела в комнате Клодетты — моей бывшей спальне, из которой меня выгнали на чердак после смерти отца. Ни сестры-змеюки, ни главная кобра меня не трогали. Возможно, их впечатлила моя речь при прощании с городским советником. Или они боялись новой боевой личности Мэри, которая больше не вела себя, как забитая кроткая овечка.

Услышав скрип колес и лошадиное ржание, я выбежала во двор. К дому под падающим снегом шел рослый мужчина в зеленом кафтане с меховым воротом и в руках нес большую корзину. Видимо, это был кучер. Из-за его плеча мне улыбнулся хозяин огненной бороды. На лице мистера Годара читалась великая гордость. Он будто не в магазин за продуктами сходил, а лично убил и приволок мне целого мамонта.

— Ох, как быстро вы управились. Какой же вы молодец, мистер Годар. Как я вам благодарна, — заливалась я соловьем.

А что, мужчин надо хвалить. Они как дети малые: ради похвалы готовы горы свернуть. А мужчина, готовый ради тебя свернуть горы, всегда пригодится в хозяйстве. Так что я не скупилась на добрые слова.

— И какую замечательную картошку вы нашли, — выкладывала я овощи на стол. — Ни одного гнилого пятнышка. Такую чистить — одно удовольствие.

Губы в зарослях густой рыжей бороды все шире растягивались в улыбке. Глаза под широкими бровями, побеленными инеем, довольно блестели. Мистер Годар приосанился и с залихватским видом подкрутил кончик пышных усов. Похоже, этого мужчину, не последнего, между прочим, человека в городе, мне удалось склонить на свою сторону.

За окном завывал ветер. В кухню, освещенную масляными лампами, набилась целая толпа — всем хотелось посмотреть, как я готовлю и из самых простых, дешевых продуктов получается кулинарный шедевр.

Сначала мне надо было разобраться с местным аналогом плиты. В углу, рядом с каменной печью, притаилась загадочная конструкция из металла и чугуна. Спереди, как и у обычной современной плиты, у нее была железная дверца, только открывалась она не вниз, а в бок, и прятала за собой не духовой шкаф, а топку с углем. Огонь внутри раскалял толстую стальную пластину наверху, и та служила конфоркой. Вроде все просто. Не сложнее, чем растопить котел или камин.

Засучив рукава, я принялась за дело. Налила воду в большую кастрюлю, обмыла и положила на дно говяжьи ребра и поставила на плиту. Затем быстро почистила четыре картофелины, свеклу, морковку и лук. Свеклу и морковь натерла на терке, а прежде чем покрошить лук, сунула в рот веточку петрушки — давно вычитала в газете эту хитрость. Чтобы глаза не щипало от жгучих паров лукового сока, надо жевать во время готовки свежую зелень. А еще нож и доску не забывать смачивать холодной водой. Иногда я еще свечу из воска рядом зажигала — тоже было меньше слез.

— Что это она делает? — шептались сестрицы, пока я жарила нарезанные овощи.

Масло в сковороде шкворчало. Все в кухне следили за мной, затаив дыхание, будто я не суп варила, а волшебное зелье.

Так, теперь сок лимона добавить в зажарку и толченых помидоров.

— Ты уверена, что это съедобно? — спросила Клодетта, показав пальцем на свекольные очистки. — Я видела, как этой штукой свиней кормят.

Я не ответила, ибо в это время процеживала через марлю получившийся бульон.

Спустя час кухню наполнил аромат, от которого потекли слюнки. Три любопытные Варвары и один не менее любопытный Варва́р крутились рядом с плитой, так и норовя заглянуть под крышку кастрюли.

Что ж, пожалуй, пришло время для дегустации. Знаменитый борщ Громовой Марии Львовны еще никого не оставил равнодушным.

Я подняла крышку, и в воздухе над кастрюлей заклубился пар. По комнате поплыл аромат мяса, сладких овощей и легкой кислинки. Я чувствовала приятный запах чеснока, а еще нотки летней свежести, которые придавала супу плавающая на поверхности зелень, — петрушка и укроп.

Борщ был сочного красного цвета, как флаг СССР. По краям к стенкам кастрюли жалась тонкая янтарная пленочка жира. В глубине жидкости просматривались нарезанные овощи и кусочки говядины, снятые с костей. Сверху среди иголочек укропа белели крапинки чеснока.

Краем глаза я увидела, как раздуваются ноздри мистера Годара, втягивая этот богатый мясной аромат. Густой, пряный, насыщенный, крепкий.

— Фу, что за мерзкая вонь! — с презрением фыркнула мачеха, зажав пальцами нос, но я успела заметить, как дернулось ее горло: леда Дельфина сглотнула слюну.

— Похлебка для нищих, — поддержала маменьку Клодетта и неосознанно облизала губы.

Ее сестра свинюшка жадно глядела на суп.

— Ну что? Кто хочет попробовать?

Руки Иветты и городского советника тотчас взлетели вверх.

Леди Дельфина поджала губы и отвернулась.

Покосившись на матушку, Клодетта нерешительно подняла ладонь.

Из верхнего шкафчика я взяла четыре глубокие миски с узорами по краям и налила в них борщ. В каждую тарелку добавила ложку сметаны.

Скрипнули деревянные стулья под нашим весом. Вчетвером мы уселись за тяжелый обеденный стол под масляной лампой и принялись за еду. Мачеха осталась на ногах, она наблюдала за нами с подчеркнуто брезгливым выражением.

Другой кухарки, кроме меня, в доме не было, так что, подозреваю, упрямая гадюка голодала весь день, но все равно показывала характер. Ну и пусть. Ее проблемы.

Я посмотрела на мистера Годара. Прежде чем отправить ложку в рот, он пригладил бороду и подул на суп. Впервые попробовав мой борщ, городской советник распахнул глаза, затем прикрыл их и покачал головой, тихонько застонав от удовольствия.

Увидев такую реакцию, сестрички набросились на свои тарелки.

— Гадость, неимоверная гадость, — приговаривала тощая Клодетта, наворачивая борщ так, что аж за ушами трещало.

Я усмехнулась и случайно встретилась взглядом с толстушкой, сидевшей напротив. Я ожидала, что Иветта тоже обругает мою стряпню, но на ее губах вдруг мелькнула робкая благодарная улыбка.

— Волшебно! — воскликнул рядом мистер Годар. Он уже наполовину опустошил свою миску и, похоже, собирался просить добавки. — Через две недели на центральной площади состоится кулинарный поединок среди девиц на выданье. Не хотите поучаствовать со своим шедевром? Уверен, ваше необычное блюдо произведет фурор. Такого жители Ниена еще не пробовали.

— Через две недели, — ядовито процедила мачеха, стоя в дверях, — наша Мэри сможет накормить только червей. И то вряд ли. Земля промерзла.

Мистер Годар вздрогнул, будто только сейчас вспомнив, какую участь уготовил мне городской совет. На его лбу проступили морщины, уголки губ опустились, благодушное выражение на лице сменилось мрачным. Над столом повисло гнетущее молчание.

Зато мачеха повеселела.

Ровно до того момента, как ее пустой желудок предательски заурчал на всю кухню.

Вот конфуз!

В высшем обществе Ниена это было все равно что прилюдно пустить петуха — так же стыдно и унизительно.

Щеки леди Дельфины вспыхнули. Мистер Годар неловко кашлянул в рыжую бороду. Сестрички заерзали на своих стульях.

По-хорошему надо было притвориться, что ничего не случилось, однако каждый получал такое отношение, какое заслуживал.

— Вижу, вы голодны, матушка, — махнула я рукой опозорившейся женщине. — Так прошу к столу, присоединяйтесь к нашей трапезе.

Подбородок леди Дельфины задрожал.

— Сама жри свои помои, — прошипела она сквозь зубы. — Даже умирая от голода, я не опущусь до того, чтобы брать в рот всякую дрянь.

И она резко развернулась, чтобы покинуть комнату. В напряженной тишине раздался звук ее удаляющихся шагов.

* * *

После ужина, когда по скрипучему снегу я провожала мистера Годара к ожидающей его карете, мужчина развернулся ко мне и зашептал:

— Мэри, еще не поздно все переиграть.

Я нахмурилась, не понимая, о чем идет речь, и бородач продолжил. Из его рта вырвалось облачко пара.

— Мы можем отправить в Блэквуд другую девицу. Не вас.

По мне скользнул взгляд, полный откровенного мужского интереса.

— Будет жалко погубить такую красоту и такие, — он облизнулся, видимо, вспомнив мой борщ, — таланты.

— Постойте, — я плотнее закуталась в старую шерстяную накидку в проплешинах. — Вы же сами говорили, что я идеальная жертва для чудовища, ведь по мне некому тосковать, а теперь предлагаете осиротить какую-нибудь семью.

За высокой кованой оградой в конце подъездной дороги уютно светились фонари городских улиц. Под звездами искрился, отливая серебром, снег. Ветер стих. Изредка до нас доносились крики извозчиков, цокот лошадиных копыт и шум экипажей.

Я переступила с ноги на ногу: тонкие подошвы туфель не спасали от холода. Казалось, я стою босиком на льду.

— Есть у меня на примете одна девица, — торопливо зашептал советник. — Ее отец на прошлых выходных проигрался в карты и теперь не знает, как отдать долг. Приходил ко мне, предлагал свою дочь, но к тому времени я уже договорился с вашей мачехой.

Я осуждающе покачала головой:

— Неправильно это. Ох, неправильно.

— Мэри, вы не поняли? Я предлагаю вам спасение, — широкие ладони мистера Годара сжали мои плечи. Он вдруг оказался очень близко. Нас разделяло всего несколько сантиметров. — Вам необязательно погибать. Просто верните золото. С леди Дельфиной я завтра поговорю сам. И платье вам куплю, какое захотите.

Глаза напротив лихорадочно блестели. Пальцы в перчатках осторожно гладили меня по плечам.

Вот она, волшебная сила борща! И это мистер Годар еще не пробовал мои фирменные чесночные пампушки.

Я мягко отцепила от себя его руки.

— Нет, я прекрасно поняла, что вы имели в виду. И очень благодарна. Но я сама хочу поехать в Блэквуд.

Неведомая сила влекла меня в замок на холме. Я не могла ей сопротивляться. Умом понимала, что это глупо, опасно, чистое безумие, а интуиция и сердце вопили: «Поезжай!» И с каждым часом это «поезжай» звучало в голове все громче и настойчивее.

— Но… — мужчина застыл, глядя на меня с открытым ртом. Прошла почти минута, прежде чем дар речи к нему вернулся. — Но вы же умрете, Мэри! Зачем вам умирать? Вы так молоды и красивы. Вы можете стать кому-нибудь прекрасной женой и родить детишек. Я, например, одинок.

— Уверена, что дочь того негодяя, проигравшегося в карты, тоже молода, красива и однажды станет хорошей женой. Но я ценю вашу заботу. Мне очень приятно, правда, — я попыталась коснуться его щеки, но мистер Годар перехватил мою руку и прижался к ней в долгом поцелуе. Его губы были неприятно влажными, а борода колола кожу.

— Думаю, к утру вы измените свое решение, — сказал он, оторвавшись наконец от моей ладони. — У вас впереди целая ночь, чтобы подумать. До завтра, Мэри. Я приеду ближе к десяти.

И он исчез внутри кареты, а я вернулась домой.

* * *

Ночью я проснулась с сухим, как пустыня, горлом и отправилась на первый этаж за стаканом воды. Еще на лестнице я заметила, что дверь в кухню приоткрыта и сквозь щель наружу льется тусклое мерцание масляной лампы.

Из комнаты доносились странные звуки: звон, стук, плеск. Затем я услышала осторожные шаги.

В Гринхолл проникли воры? Или кого-то из домочадцев, как и меня, замучила жажда?

Стараясь не шуметь, я преодолела последние ступеньки, а затем на цыпочках подкралась к двери и заглянула в кухню.

От увиденного глаза полезли на лоб.

Мачеха, эта гордячка Сама-жри-свои-помои, вытащила из холодного погреба посудину с моим борщом и сейчас уплетала его за обе щеки прямо из кастрюли. Как же жадно она наяривала! Ложка так и мелькала в воздухе.

Рассмеявшись, я распахнула дверь.

Леди Дельфина резко обернулась. Она стояла рядом с раскаленной плитой, и ее губы лоснились от жирного супа.

— А говорили, что умрете от голода, но не возьмете в рот всякую дрянь, — поддела я.

Глава 3. Сборы

Утром леди Дельфина закрылась в своей спальне и не покидала ее до самого моего отъезда. Новая кухарка еще не объявилась, и мои голодные сестры бродили по дому с урчащими животами, похожие на унылых неприкаянных призраков.

Вот беда-печаль, когда не можешь сам себя обслужить.

У меня, в отличие от этих бытовых инвалидок, руки росли оттуда, откуда надо, и я бодро отправилась на кухню готовить себе завтрак.

Из погреба я достала корзинку с яйцами, попутно ругаясь на неудобство местной одежды. Длинные громоздкие юбки — это, конечно, женственно и красиво, но спускаться в них за продуктами по шаткой деревянной лестнице с узкими перекладинами вместо нормальных ступенек — тот еще аттракцион. Штаны бы мне сейчас!

Растопив плиту, я грохнула на конфорку большую чугунную сковороду — другой в шкафчиках не нашлось — и разбила в нее два яйца. И тут же, привлеченные запахами еды, в кухню заглянули две страждущие гиены. Дверь приоткрылась, и в просвете друг над другом показались головы Иветты и Клодетты. Ноздри сестер раздувались, глаза блестели.

— А нам? — потребовала тощая.

— Вон яйца, вот плита. Дерзайте, — ответила я, накладывая себе в тарелку глазунью.

Острый подбородок Супового набора задрожал.

— Готовить? — прошипела она, алчно наблюдая за моей трапезой. — Самой? Я леди. Это ниже моего достоинства. Я тебе что, челядь какая-то?

— Ну значит, голодай, — пожала я плечами и под двумя жадными взглядами отправила в рот кусочек яркого полужидкого желтка. — Кто не работает, тот не ест.

Дверь захлопнулась с такой силой, что зазвенело стекло на полках серванта, однако уже через минуту приоткрылась опять, впустив в кухню робеющую толстушку.

— Мэри, — Иветта бочком протиснулась к плите и взглянула на нее испуганными глазами, будто не плита это была, а монстр, готовый ее сожрать. — Ты мне поможешь? Я никогда не готовила.

Она взяла из корзинки яйцо с таким видом, словно боялась, что оно взорвется в ее руке.

— Очень кушать хочется, — жалобно протянула она.

Что ж, стремление к труду надо поощрять.

Быстро покончив с завтраком, я встала у плиты рядом с Иветтой и принялась руководить процессом.

— Так, сковорода еще не остыла, и масла на ее дне для готовки хватит. Не надо нам лишнего жира.

Толстушка слушала меня и кивала с серьезным лицом, будто готовилась к сложной, ответственной миссии. Вот умора! На секунду мне стало жалко эту избалованную девицу. Могла бы вырасти нормальным человеком, если бы ее правильно воспитали.

— Возьми яйцо и разбей его в сковороду.

— Как разбить? — в серых глазах Иветты отразилась растерянность. Она смотрела на меня доверчиво и с благоговением, словно я была богиней кулинарии.

— Да вот хотя бы о стенку сковороды.

— Прямо вот об это? — моя ученица с сомнением коснулась закопченного чугунного края.

— Да. Не робей.

Иветта переступила с ноги на ногу, затем глубоко вздохнула, собираясь с духом, и сделала так, как я велела.

— Ой.

Часть скорлупок полетела в шипящее масло, часть — запуталась в вязкой смеси желтка с белком.

— Ничего, первый блин всегда комом, — успокоила я расстроенную девчушку. — Выше нос. Сейчас исправим.

Деревянной лопаткой я принялась выковыривать скорлупу, попавшую в яйцо.

— А теперь давай и второе туда. Только аккуратнее.

В этот раз у Иветты все получилось идеально. Глазунья не растеклась, ничего лишнего в нее не попало. Яркое выпуклое солнце в центре круглого облака.

Гордая собой толстушка, как ребенок, захлопала в ладоши.

— Смотри, Мэри, смотри! — воскликнула она. — Какая красота! Это я сделала. Сама!

Ее щеки раскраснелись, лицо озарила широкая улыбка, и на миг Иветта стала почти хорошенькой.  Больше не хотелось называть ее свинюшкой.

Я помогла переложить жареные яйца на тарелку.  На обычную глазунью довольная Иветта смотрела как на чудо. Поставив локти на стол и подперев ладонями щеки, она с восторгом разглядывала результаты своего труда.

— Чего не ешь? Голодная ведь.

— Красиво, — вздохнула Иветта.

— Яйца красивые? Ну ты даешь, — рассмеялась я. — Приятно уметь что-то делать? Теперь не пропадешь.

Кивнув, толстушка тронула вилкой желток, и, мягкий, оранжевый, он растекся по упругой поверхности белка. Попробовав кусочек, Иветта в блаженстве прикрыла веки.

— Это самое вкусное что я когда-либо ела, — шепнула она, прожевав, и я снова по-доброму рассмеялась.

— Потому что сама приготовила.

За окном кружились крупные хлопья снега. Ветер утробно завывал в дымоходах. Дневного света не хватало, и на обеденном столе уютным огоньком мерцала масляная лампа.

Дверь в кухню приоткрылась, и в тишине раздалось завистливое шипение:

— Предательница.

— Зато сытая, — Иветта показала сестре язык и погладила себя по круглому животу.

Сразу после завтрака явился мистер Годар. Дороги замело, и сегодня он приехал не в экипаже, а на санях. Из окна кухни я видела, как рядом с домом остановилась роскошная деревянная ладья с загнутыми полозьями, проложившими в снегу две борозды. Кучер сидел на белом коне, а мистер Годар на скамье, застеленной шкурами.

— Доброе утро, леди Мэри, — поклонился мужчина, когда я вышла его встретить. В густой рыжей бороде горели снежинки, на плечах кафтана выросли погоны, меховая шапка напоминала сугроб. — Надеюсь, за ночь вы передумали ехать в Блэквуд.

— Не хочу вас расстраивать, но мои планы не изменились.

— Что ж, — вздохнул мистер Годар и протянул мне руку в перчатке из коричневой кожи, — тогда полезайте в сани. Поедем выбирать вам наряд.

Огромные на вид сани внутри оказались не такими уж и широкими: устроившись на лавке, я тесно прижалась к плечу своего спутника. Городской советник повернулся ко мне, и в зарослях его густой рыжей бороды запуталась улыбка.

Кучер тронул поводья. Конь фыркнул, и деревянные полозья с шорохом заскользили по рыхлому снегу.

Ехать в крытой повозке было бы теплее, но колеса карет больше не справлялись с той кашей, в которую превратила дороги зима. В конном кабриолете ветер летел в лицо и зажигал морозным румянцем щеки, но хуже ветра был снег: на смену мягким крупным хлопьям пришла колючая мелкая крупа.

Фигурные кованые ворота Гринхолла остались позади. Мы выехали на городскую улицу. По обеим сторонам от дороги тянулись богатые особняки за высокими оградами. Вскоре они сменились домами попроще, явно квартирными. Это были здания из красного кирпича и серого камня высотой не больше трех этажей.

Все первые этажи занимали лавки. Сани неспешно скользили по оживленной улице и отражались в стеклах витрин. С любопытством и восхищением я разглядывала многочисленные вывески. Каждая была настоящим произведением искусства. Не просто дощечки с надписью, а кованые фигуры, которые крепились к фасадам зданий с помощью кронштейнов. Металлический диск солнца — мистер Годар объяснил, что это знак таверны. Чаша и змея — аптека. Ягненок внутри черного круга — мясная лавка. Крендель — булочная. Сапог, ключ, чаша, оплетенная виноградной лозой, ножницы, разрезающие расческу.

Наши сани остановились рядом с вывеской, в которой я не без труда узнала швейную машинку. Ателье.

— Вот мы и на месте, — объявил мистер Годар и спрыгнул в сугроб. Тротуары, как и дороги, были не чищены, и прохожие проложили в снежном насте узкую тропинку.

— А какое сегодня число? — выдохнула я облачко пара.

— Двадцать восьмое декабря.

— То есть скоро Новый год?

— Да, через пару дней, — нахмурился мистер Годар, не понимая, к чему все эти расспросы.

Я огляделась: город, заметенный снегом, был совсем не украшен к празднику. В окнах квартир и витринах магазинчиков не сверкали гирлянды, на площади, что виднелась вдали, не стояла наряженная елка. В Гринхолле ничего этого тоже не было. Похоже, в этом мире Новый год не отмечали. Какая жалость! Зима без главного детского праздника и не зима вовсе.

Если останусь жива и обзаведусь новым мужем, в собственной семье обязательно введу эту красивую традицию.

Мистер Годар толкнул дверь под кованой вывеской, и мы вошли в просторное помещение, полное манекенов в платьях. Тут же навстречу нам поспешила низенькая старушка с гулькой и моноклем.

Оглядев мои лохмотья, она неодобрительно поцокала языком.

— Как можно. В такой худой накидке! В такой лютый холод! — она повернулась к моему спутнику и с сердитым видом принялась его вычитывать: — Как не стыдно морозить такую красоту! Сляжет бедная девочка, и что вы будете делать? Ей же еще рожать вам детишек. Совсем не бережете молодую жену.

— Леди Мэри не моя жена, — смущенно улыбнулся мистер Годар. — Я просто привез ее выбрать себе платье.

Несколько секунд старушка буравила советника подозрительным взглядом, затем замахала на него руками:

— В таком случае кыш отсюда. Кыш-кыш. Подождите у двери, нечего мужчине совать нос в женские дела. Позовем, как надо будет платить.

Хозяйка ателье бесцеремонно взяла меня под локоть и утащила вглубь магазинчика.

Следующие два часа я занималась тем, что под ее чутким руководством примеряла платья. Все они были ужасно шикарными и одновременно ужасно неудобными. Длинные многослойные юбки делали одежду тяжелой и громоздкой. В таких нарядах не побегаешь, в подвал не спустишься, на антресоль не залезешь. Да с меня семь потов сошло, пока я их просто надевала и снимала! В ателье даже имелась особая работница, которая помогала клиенткам затягивать корсет.

— Эти платья для красоты, — вздохнула я. — Чтобы красиво стоять и красиво сидеть.

— А что еще нужно молодой леди? — удивилась портниха.

«На велосипеде ездить, — принялась я мысленно перечислять, — на лыжах ходить, грядки полоть, с детишками в снежки играть, по дому шуршать. Дышать, в конце концов».

Дышать в затянутом корсете и правда было тяжеловато. Старая одежда Мэри хоть и выглядела убого и от холода не спасала, зато под нее не надо было надевать это орудие пыток.

Последние годы я и без того была закована в корсет — в корсет старости. И теперь в новом молодом теле хотела чувствовать легкость, свободу движений, снова стать ловкой, гибкой, активной, а не ощущать себя деревянной куклой, которая ни нагнуться не может, ни вздохнуть.

— Возьму это платье. Больно оно мне понравилось, — кивнула я на манекен. С него на меня смотрел роскошный наряд из мерцающей парчи, в котором причудливо сочетались бежевые, золотистые и синие тона. — А кроме этого пошейте-ка мне красивый брючный костюм. Удобный, теплый и чтобы движения не стеснял.

Красивая женщина в любой одежде хороша. Надо иметь наряды на все случаи жизни.

Покажусь чудовищу сначала в платье — пусть увидит, какая хорошенькая жертва ему досталась. Произведу первое, самое важное впечатление, а потом, если хозяин Блэквуда оставит меня в живых, потихоньку переоденусь в штаны. Штаны я нежно любила и отказываться от них не собиралась. Ходить целыми днями в корсете да завернутой в десять тряпок, как капуста, — нет, увольте.

— Брючный костюм? — задумалась портниха. — Для господина в дверях? — она посмотрела в сторону входа, где уже который час меня терпеливо дожидался мистер Годар.

— Нет, не для него.

— Значит, для вашего батюшки? Или для брата? Но я должна снять мерки.

— Не для батюшки и не для брата. Для меня.

Седые брови старушки изогнулись, глаза округлились, став по форме совсем как линза ее монокля.

— Как для вас? Штаны?

— Красивые женственные штаны, — убежденно кивнула я.

Портниха осуждающе покачала головой.

— Женственные штаны — это, простите, оксюморон. Оденетесь в такое, вас засмеют.

Ха, меня в жертву чудовищу собрались принести. Неужто она думает, что после этого я испугаюсь косых взглядов и шепотков за спиной?

— Ничего подобного. Не засмеют. Я еще новую моду в Ниене введу. Вот увидите!

Старушка окинула меня скептическим взглядом, но спорить не стала.

Я позволила снять с себя мерки, выбрала ткань для будущего брючного костюма и сразу оплатила его на тот случай, если чудовище меня таки сожрет и мне не удастся забрать заказ.

И все же я надеялась вернуться сюда, в этот уютный магазин, где сладко пахло ванилью и корицей, — похоже, за стеной ателье была булочная. Я верила, что замок на холме не станет конечным пунктом моего путешествия, что моя новая жизнь не оборвется так скоро. Меня переполнял странный, несокрушимый оптимизм.

Помимо шикарного золотисто-синего платья на манекене, я прикупила еще несколько нарядов попроще. Раскошелилась и на зимнее пальто, и на новые теплые сапожки, в которые мне не терпелось переобуться.

Лавку мистер Годар покинул, весь увешенный свертками. Бедняга два часа провел, разглядывая улицу за окном ателье, а после я наглым образом превратила его в навьюченного ослика. И этот мужественный господин ни словом меня не упрекнул.

Под густым снегопадом мы вернулись в Гринхолл, где с помощью Иветты я переоделась в свое новое невероятно красивое платье. Я просила ее не затягивать корсет слишком туго, но моя помощница постаралась на славу — едва не сломала мне хребет.

— С твоим рвением я до чудовища не доеду. Помру прямо на полу своей спальни, — сказала я, когда толстушка ослабила шнуровку жесткого пояса.

Иветта смущенно развела руками.

Понимаю, хотела, как лучше. Осиная талия и все такое.

Пока я одевалась и прихорашивалась, мистер Годар по моей просьбе спустился в погреб за кастрюлей свежего супа. От вчерашнего борща ничего не осталось — слишком много в Гринхолле было голодных ртов и ленивых задниц. Пришлось утром снова вставать к плите. Благо, продуктов, что советник привез накануне, хватило, чтобы еще раз приготовить монстру гостинец.

Новый борщ получился ароматным и наваристым. Но, судя по его количеству, за время моего отсутствия кто-то таки успел сунуть нос в кастрюлю.

У-у-у, воришки! Только оставишь еду без присмотра — набегают, как крысы.

— Вы так и поедете в Блэквуд? С кастрюлей? — спросил мистер Годар, когда я вышла из дома. Его рыжие кустистые брови поползли вверх.

Забавный, наверное, у меня был видок. Я стояла на крыльце в пышном бальном платье, в белом меховом манто и держала в руках большую кастрюлю с супом.

— Так и поеду, — кивнула я. — Помогите мне, пожалуйста, забраться в сани.

Снегопад, слава богу, закончился. Небо к вечеру окрасилось в удивительные цвета. Облака были похожи на кусочки розовой ваты, которые окунули в медовый сироп.

В этот раз, выехав за ворота, кучер свернул в другую сторону. Я сидела в санях, держала на коленях кастрюлю, борщ внутри плескался о ее стенки. Сани мерно двигались в гору среди заснеженных елок, и с каждым километром, оставленным позади, мой спутник все больше и больше мрачнел.

— Вы точно не передумали, Мэри? — тронул меня за руку мистер Годар. — Еще не поздно отказаться. Я подарю вам эти наряды. Вы их заслужили.

Я хотела ответить какой-нибудь вежливой фразой, но слова замерли на губах: впереди на небольшом холме на фоне закатного неба и белых елок возвышалась суровая громада средневекового замка.

Глава 4. Таинственный замок на холме

Мистер Годар высадил меня у границы блэквудских владений, у сухой поваленной сосны, на которую сгрузил мои пожитки. Ехать дальше он не осмелился. Пришлось бросать вещи и идти по снегу пешком. Руки были заняты кастрюлей. За баулами, оставленными на оледеневшем стволе, я решила вернуться позже. Не пропадут. Люди здесь не шастают, а всякому зверью мои наряды без надобности, главное, чтобы не растаскали по лесу.

Замок приближался. Одна его башня была особенно высокой и острым шпилем пронзала небо, похожая на когтистый палец. Идти было тяжело. С каждым шагом ноги по голень проваливались в снег, и тот забивался в низкие сапожки. Там, нагреваясь от тепла моего тела, он таял, и я чувствовала, как намокают шерстяные чулки.

Оставшись в одиночестве, в вечереющем лесу, я впервые за сегодня ощутила зябкую дрожь тревоги.

А вдруг я совершаю роковую ошибку и чудовище меня все-таки сожрет? Может, не стоило быть такой самонадеянной? Возомнила себя особенной, голосу из сна доверилась, а сон на то и сон, что все в нем нереально, игра уставшего разума. Сколько девиц монстр погубил, а тебя, такую красивую и с борщом, возьмет да пожалеет?

Небо над белыми елками налилось густым закатным багрянцем. Я вошла в тень, которую замок отбрасывал на снег. Вблизи эта мрачная махина выглядела еще более запущенной, чем казалась издалека. Вверх по каменной стене вилась трещина, в которую я без труда засунула палец. Два окна на первом этаже были разбиты, а стекла других потемнели от разводов грязи. И ни в одном не горел свет.

Тут вообще кто-нибудь живет?

Я прошла дальше, завернула за угол здания — и едва не выронила из рук кастрюлю. Крик застрял в горле. На миг мне показалось, что у крыльца разлегся огромный белый дракон. Высотой он был как две Марии Львовны, если бы одна встала другой на плечи.

Сердце екнуло, затем безумным молотом заколотило по клетке ребер. Испуганная, я уже собралась кинуть борщ и бежать в сторону леса, но тут, приглядевшись, поняла, что дракон ненастоящий. Из снега! Дети катают зимой снежных баб, а тут кто-то слепил целого снежного дракона, да такого, что рогами на голове он достал до второго этажа.

Ну ничего себе!

Медленно, с опаской я приблизилась к гигантской фигуре ящера. Он был как живой, только полностью белый. Когти, крылья, дырочки ноздрей — неведомый скульптор с любовью позаботился о каждой детали. Даже узор чешуи вырезал. Из пасти дракона торчали острые, как кинжалы, зубы. Вдоль хребта тянулись треугольные пластины. На земле змеей свернулся массивный хвост с пикой на конце. Глаза дракона были закрыты, крылья сложены, мощные лапы загребали снег.

Поставив кастрюлю с борщом в сугроб, я с открытым ртом обошла скульптуру по кругу. Затем ткнула в когтистую лапу пальцем. Снег был плотным, твердым, как лед, и не проминался от прикосновений.

Вдруг за спиной послышался шорох и почудилось движение. Я резко обернулась.

Хвост!

Мне кажется или он лежал немного по-другому?

Липкий холодок страха пробежал по спине.

Я сглотнула и попыталась себя успокоить: «Глупости. Воображение у тебя разыгралось, Мария Львовна. Так хвост и лежал. Ты просто забыла».

Напряженная, я потянулась к кастрюле, а когда подняла ее с земли и снова взглянула на снежного дракона, сердце замерло. Теперь мне казалось, что и морда ящера, и его лапы изменили положение.

Не может быть.

Это просто снеговик. Огромный, трехметровый снеговик. Не выдумывай.

Сумерки стремительно перетекали в ночь. Надо было идти в дом — сдаваться на милость хозяину Блэквуда, но поворачиваться к скульптуре спиной было страшно. Казалось, дракон вот-вот оживет. Откроет глаза и расправит крылья. Зябко поежившись, я пошла к крыльцу, но то и дело косилась через плечо на снежную фигуру.

Замок выглядел заброшенным. Может, Его Сиятельство граф в этом году смог расколдоваться, собрал чемоданы и укатил к морю, бросив эту унылую груду камней медленно ветшать среди леса?

Прижимая кастрюлю к груди, я осторожно поднялась по оледеневшим ступенькам. К двери крепилась латунная накладка в виде головы льва. В зубах лев держал кольцо, которым надо было постучать по двери, чтобы хозяева услышали о приходе гостя. Прежде чем это сделать, я снова оглянулась на дракона. Тот не двигался.

Конечно, не двигался. Он же из снега. Ты что, Мария Львовна, борща объелась? Всякие страхи себе придумываешь.

Собравшись с духом, я постучала в дверь.

Никто мне не открыл. Замок был темен и тих. Из его глубины не доносилось ни звука.

Ну точно граф уехал из города, а ему до сих пор по инерции девиц подсовывают.

Так это или не так, надо было попасть в дом. Не ночевать же на улице. И не шуровать обратно сквозь ночной лес. В замке теплее, безопаснее и кровать, наверное, найдется.

С этой мыслью, ни на что особо не надеясь, я подергала за дверную ручку. Заперто. Что и следовало ожидать.

Перехватив кастрюлю с борщом удобнее, я спустилась с крыльца и зацепилась взглядом за разбитое окно. Высоковато, а то могла бы через него пролезть в дом.

Может, подтащить чего к стене — камней каких, ящиков — встать на них и попытаться дотянуться до рамы?

Или поискать черный ход? Вдруг, покидая замок, граф забыл его запереть?

В этот момент парадная дверь, скрипнув, начала открываться. На полу крыльца, захватывая ступеньки, медленно рос клин желтого света.

Замок не пустовал. В нем кто-то жил. И этот кто-то приглашал меня внутрь.

Под моим изумленным взглядом дверь распахнулась настежь. Я увидела кусочек холла, залитого тусклым мерцающим светом, но не увидела того, кто отворил мне дверь. На пороге никого не было. Ни дворецкого, ни служанки, ни владельца замка.

Колени обмякли. На дрожащих ногах я снова поднялась на крыльцо и громко позвала:

— Кто-нибудь? Ау? Ваше Сиятельство? Я ваша новая жертва. У меня для вас подарок.

Чувствуя себя глупой и напуганной, я легонько потрясла кастрюлей с борщом. Под крышкой раздался плеск. За спиной скрипнул снег. Я круто развернулась. Под звездами сияла, переливаясь серебром, белая поляна. Ее обрамляли высокие заснеженные ели.

Мне показалось, что скульптура дракона сдвинулась, что она стала ближе к дому.

Втянув голову в плечи, я поспешила укрыться в замке.

— Кто-нибудь? Эй?

Ответом мне был тихий звук моих шагов.

Внутри царило запустение: на полу мусор, на стенах грязь, в углах паутина.

Под ногами захрустели осколки стекла, и я не сразу догадалась, что когда-то они были частью хрустальной люстры, которая украшала холл. Теперь от нее осталась ржавая цепь, свисающая с потолка.

Не замок, а хлев. Не чудовище, а свинтус какой-то. Разве приятно жить в таком бардаке?

В поисках хотя бы одной живой души, я медленно переходила из комнаты в комнату. В доме было не теплее, чем на улице. Камины стояли потухшие и скалили на меня свои пустые черные пасти.

— Есть здесь кто?

Кажется, я зашла на кухню. Половину стены занимал очаг. Над отсыревшими дровами, сложенными домиком, висел на цепи чугунный котелок. Рядом стояла плита той же конструкции, что и в Гринхолле.

Устав таскать за собой кастрюлю борща, я опустила ее на стол.

Похоже, никого тут нет.

Но кто-то же открыл мне дверь. И свет горит.

Освободив руки, я вернулась в холл. Меня преследовало стойкое ощущение, что за мной наблюдают, прячась в темноте. Я физически чувствовала скользящие по телу любопытные взгляды.

— Ваше Сиятельство?

«Или Светлость? Нет, все-таки правильно Сиятельство. Или я путаю?»

Холл полукругом обрамляла двойная лестница. Вверху оба ее рукава сливались, образуя балкончик с резными перилами.

Вдруг в одной из комнат на втором этаже загорелся свет. Он сочился из приоткрытой двери.

Отринув страх, я взлетела по ступенькам.

Первое, что бросилось в глаза, когда я распахнула дверь, — металлическая ванна на ножках. Она стояла в центре небольшой комнаты напротив растопленного камина, и от воды в ней поднимался пар.

Когда внуки были маленькими и оставались у меня на лето, я часто читала им «Алису в стране чудес», и сейчас на языке завертелись слова из этой сказки: «Все страньше и страньше! Все чудесатее и чудесатее! Все любопытственнее и любопытственнее! Все страннее и страннее!»

Внезапно я почувствовала себя этой самой Алисой, которая все глубже забирается в кроличью нору.

Кто-то сделал мне горячую ванну и безмолвно предлагал ее принять. На табуретке в углу лежало белое полотенце. На каминной полке — кусок розового мыла и мочалка из льняной пряжи.

Глядя на клубящийся над водой пар, я остро почувствовала, как замерзла. Сапожки мои были полны растаявшего снега. Чулки промокли насквозь. Пальцы окоченели. Ужасно захотелось скинуть с себя влажные тряпки, избавиться от удавки корсета и воспользоваться гостеприимством невидимого хозяина.

Вот только раздеваться в незнакомом доме было страшно, неуютно, некомфортно. Взять и снять платье, остаться голой и уязвимой? А если кто-нибудь сюда зайдет? А если это ловушка? А если придется бежать, спасать свою жизнь?

Огонь в камине весело трещал. Не зная, что делать, я поднесла к нему пальцы, и вверх по рукам потекло блаженное тепло.

Горячая вода манила. С каким наслаждением я бы погрузилась в нее после морозной улицы!

Ладно, рискну. Была ни была!

Самостоятельно расшнуровать корсет — это, я вам скажу, задача практически непосильная. Пытаясь подцепить пальцами атласную ленту, я изворачивалась и так, и эдак. Наконец мне удалось освободиться из тисков тяжелого платья. Затем настал черед шерстяных чулок, шелковой сорочки и панталон.

И вот я осталась в костюме Евы.

С тревогой покосившись на закрытую дверь, я перекинула ноги через бортик ванны и попала в рай.

О, это приятное ощущение от смены температур, когда из холода окунаешься в тепло!

В горячей воде меня начало клонить в сон. Веки тяжелели и опускались. Я взяла в руки мочалку — и вдруг в окне напротив увидела огромный звериный глаз с вытянутым зрачком. Этот голубой глаз смотрел на меня через стекло. В ужасе я закричала и швырнула в него мочалкой.

Мочалка отскочила от стекла. Снаружи раздался оглушительный рык, но не свирепый и злой, а как будто существо за окном испугалось, что его поймали с поличным.

Глаз исчез. Мелькнули белые крылья. Сверкнула под звездами снежная чешуя.

Это был тот самый дракон! Дракон-снеговик! Он летал. Он ожил.

И только что подглядывал за мной в ванной!

Сердце бешено грохотало в груди. Сонливость как рукой сняло. Поднявшись из воды, я быстро обтерлась полотенцем и запрыгнула в свои тряпки.

С мокрыми волосами, в панталонах и сорочке, спешно натянутых на распаренное тело, я подошла к окну. Снаружи никого не было. На краю белой поляны плотной стеной стояли вековые ели под снегом.

Дракон улетел.

Неужели это было то самое прожорливое чудовище, запугавшее жителей Ниена?

Спору нет, дракон и правда вызывал трепет: челюсти мощные, зубы острые, размеры о-го-го! Но как его желудок из снега мог переварить девиц, принесенных в жертву?

А может, не тот это монстр, о котором говорил мистер Годар? Может, есть здесь другое чудовище? Еще более чудовищное, так сказать.

Или никто девиц не губил? Что же тогда с ними сделалось?

Платье я надела, но зашнуровывать не стала и с открытой спиной (ну как с открытой? В вырезе белела нижняя сорочка) спустилась на первый этаж. Открыв парадную дверь, я выглянула на улицу: снеговик рядом с крыльцом исчез. Внезапно над лесом на фоне большой желтой луны распустил крылья рогатый ящер. А вот и тот, кого я высматривала.

Шумно вздохнув, я вернулась в замок.

Спокойствие, только спокойствие. Тот, кто хочет напасть, нападает сразу.

Как бы ни дрожали мои колени, как бы ни тряслись руки, надо было устраиваться на ночлег.

Обойдя весь второй этаж, я выбрала самую чистую комнату и попыталась придать ей немного уюта. Собрала со всех спален дрова для камина. В одном из разбитых ящиков на кухне нашла огниво. Открыла специальную задвижку, чтобы воздух поступал в очаг. На дно топки уложила поленья покрупнее, на них — более мелкие, а сверху набросала соломы, которую добыла, распотрошив один из матрасов.

Сырые дрова долго не хотели разгораться. Затем из камина в спальню повалил черный дым. Дерево, охваченное пламенем, зашипело и затрещало. Раздался звук, похожий на взрыв. Испуганная, я отскочила к кровати и, кашляя, замахала руками в попытке разогнать облако гари.

Пытаясь согреться и при этом не задохнуться, я так умаялась, что совсем забыла о драконе и прочих неприятностях. Победив огнедышащего монстра из камня, я как могла отряхнула от пыли ветхие, отсыревшие подушки и без сил рухнула на постель.

Наволочки пахли дурно — плесенью и влажными тряпками. Я старалась не думать о том, какая живность развелась за эти годы среди гусиного пера. Лежать под старыми одеялами было неприятно, зато тепло. Огонь в камине освещал спальню, и она казалась… нет, не уютной, но хотя бы обжитой.

«Хорошо быть снеговиком, — думала я, зевая. — Выбирай любую поляну да спи. Везде тебе и мягко, и нехолодно».

* * *

Утром я проснулась с мучительной жаждой и поспешила на кухню. Посреди стола стояла кастрюля с борщом. При виде нее живот скрутило голодным спазмом. Я вспомнила, что так и не донесла свой гостинец до хозяина замка, но сейчас эгоистично этому обрадовалась. Пустой желудок требовал еды.

Предвкушая сытный завтрак, я подняла крышку кастрюли и распахнутыми глазами уставилась на чугунное дно. Кастрюля была пуста. В ней не осталось ни черпака супа.

Но кто же его съел? Кто сегодня пировал на кухне? Не вчерашний же снеговик. У него, конечно, зубы хоть куда, но вряд ли имеется пищеварительная система.

Кто бы ни съел мой борщ, он съел его холодным. Это немного расстраивало. Холодная пища теряет половину своих вкусовых свойств. Вот так стараешься, стараешься, а кому-то лень донести кастрюлю до плиты.

Со вздохом я вернула крышку на место — и тут заметила на столе клочок бумаги.

Записка!

Кто-то оставил мне записку!

И это явно был не снежный дракон. Как бы он своими большими, неуклюжими лапами что-то накарябал на этом мелком листочке? Да он бы даже писчее перо не удержал.

Значит, помимо шалунишки снеговика, любителя подглядывать за девицами в ванной, в замке жил человек. Судя по кривому почерку — мужчина.

Внутри все затрепетало. Взволнованная, я поднесла записку к глазам.

«Сегодня в полночь. В главной гостиной».

Хозяин Блэквуда приглашал меня на встречу!

Наверное, он и умял мой борщ. Бедный, голодный мужик: три литра супа за раз прикончил.

О боже! Сегодня я его увижу. Всего через пару часов.

От нервного возбуждения я забыла и про жажду, и про голод. К встрече надо было подготовиться. Во-первых, сходить за вещами, брошенными в лесу. Во-вторых, переодеться в одно из домашних платьев. Я уже поняла, что без посторонней помощи корсет на спине не зашнурую — не идти же на встречу с мужчиной в расстегнутом наряде.

Зато в расстегнутом наряде пришлось снова топать по снегу. К счастью, меховое манто прикрыло непотребство.

Удаляясь от замка, я постоянно озиралась в поисках вчерашнего знакомца. Дракон то ли улетел куда-то по своим драконьим делам, то ли прятался от меня, стыдясь своего недавнего поведения.

Поляна закончилась. По бокам выросли пушистые елки и заснеженные сосны-гиганты — из-за длинных прямых стволов их еще называли корабельными. Стало темнее: густые ветви заслонили свет. Вскоре впереди я увидела поваленное дерево, а на нем мешки с моей одеждой.

Фух, все целое. Зверье не растаскало.

Обрадованная, я поспешила к своим баулам, но тут из лесной чащи прямо мне навстречу вышел черный косматый волк и оскалил пасть.

Волк был огромный — не спутаешь с большой собакой. На его могучих угольных боках и вокруг длинной морды белел снежный пух.  Зверь смотрел на меня, расставив лапы и угрожающе пригнув голову к земле. Его нос собрался гармошкой, клыки были обнажены. В тишине леса раздавалось низкое, басовитое рычание.

Время остановилось. В желудке будто вырос ледяной камень размером с футбольный мяч. Я знала, что бежать нельзя, иначе волк тут же набросится. Но господи, как же тяжело было стоять на месте и не шевелиться! Колени дрожали. Сердце грохотало так, что в груди было больно. Я лихорадочно вспоминала, как правильно вести себя при встрече с опасным хищником.

Не смотреть в глаза. Не дергаться. Не поворачиваться к зверю спиной.

Сытый волк, если не почует угрозы, пройдет мимо.

Но голодный…

Я застыла. Вросла ногами в снег. Медленно опустила голову и следила за волком краем глаза.

Не паниковать. Главное, не паниковать.

Взглядом я незаметно обшаривала пространство вокруг себя. Вон дерево. На него можно залезть. Но добегу ли? Вон в метре от меня на снегу чернеет кривая палка. Если хищник решит напасть, можно попытаться отбиться или напугать его.

В голову против воли лезли всякие ужасы: как волк кидается, как я не могу себя защитить, как жуткие зубастые челюсти смыкаются на моей ноге…

Снова и снова я видела перед собой эти картины.

Косматый не уходил. Смотрел прямо на меня своими круглыми желтыми глазами и скалился все сильнее.

И вдруг шагнул вперед. Под черной когтистой лапой скрипнул снег.

Тут на меня что-то нашло. Я закричала на волка что есть мочи, запрыгала на месте и затопала, принялась размахивать руками, пытаясь выглядеть большой и страшной.

«Смотри! Смотри! Со мной лучше не связываться. Я не легкая добыча. Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову».

Это был мой единственный шанс спастись. Спугнуть зверя. Ни убежать, ни залезть на дерево я бы не успела. Не в этом длинном платье. Не когда между мной и зубастой машиной смерти три жалких метра. Волк прыгнет — и поминай как звали.

Меня колотило. В крови бушевал адреналин. Чем сильнее я боялась, тем громче кричала и яростнее трясла кулаками в воздухе.

И это помогло.

Внезапно волк попятился и заскулил, прижав уши к голове. Это воодушевило, придало смелости.

— Пшел прочь! — двинулась я на дикое животное. — Кыш! Брысь! — замахала я на него, чувствуя торжество победы.

Получилось! Он уходит! Молодец, Мария Львовна! Не растерялась. Даже волка смогла обратить в бегство.

Зверь боязливо отступал, согнув лапы и поджав хвост. Не сразу я поняла, что смотрит он не на меня, а куда-то вверх, на кроны деревьев. Невольно я проследила за его взглядом — и едва не села на снег.

Из-за корабельных сосен выглядывала белая чешуйчатая морда.

Так вот кого на самом деле испугался блохастый!

Из-за своих исполинских размеров дракон не мог зайти в лес, не завалив при этом парочку деревьев, оттого остался на поляне и просто вытянул подальше свою длинную шипастую шею. Его змеиные глаза под выпуклыми надбровными дугами внимательно следили за волком.

Ящер оскалился — и хищник трусливым зайцем сиганул в чащу, только его и видели.

Взгляд необычных голубых глаз с узкими зрачками остановился на мне. Я задержала дыхание. Оскал дракона стал шире, в разрезе пасти сверкнули треугольные зубы, и я с изумлением поняла, что ящер не угрожает мне, а неуклюже пытается улыбнуться.

Ну надо же!

Снежное чудовище хотело проявить дружелюбие.

Я решила тоже быть приветливой и улыбнулась ему в ответ.

— Поможешь донести сумки до замка? — кивнула я на мешки с платьями.

Дракон завозился. Большой и неуклюжий, он нечаянно задел рогами сосну, и вниз с зеленых веток полетел снег. И снова мой спаситель попытался ко мне приблизиться, но где-то рядом с ним затрещало и наклонилось дерево. Тогда этот горе-джентльмен издал звук, похожий на вздох. Его длинная морда исчезла за густыми кронами.

Похоже, на помощь рассчитывать не стоило.

Навьючившись, аки ослик, я медленно побрела к замку по собственным следам, оставленным в снегу. Так было проще идти. По уже протоптанной тропинке.

Согнувшись под тяжестью своей ноши, я вышла из чащи на поляну и ахнула: дракон не улетел, он терпеливо ждал меня у границы леса — там, где никакие деревья не мешали ему свободно развернуться.

При виде меня ящер вытянулся во весь рост, и я поняла, что он гораздо больше, чем показался мне при первой встрече, когда лежал застывшим снеговиком рядом с домом. Это были не две Марии Львовны, выполняющие акробатический трюк, а все четыре.

Я опустила мешки на снег. Дракон взглянул на них. Затем на меня. И снова на мешки. И вдруг сгреб меня со всеми вещами своей крупной холодной лапой. Совершенно неожиданно я оказалась в воздухе, в нескольких метрах от земли, в клетке из драконьих когтей.

Ящер поднес меня к своей морде, и его зубастая пасть в очередной раз изогнулась в жутковатой пародии на улыбку. Почему-то в этой клыкастой улыбке мне почудилась неуверенность. Выражение драконьей морды стало… робким, смущенным.

— Стыдишься, что подглядывал? — догадалась я.

Дракон не ответил. За его спиной распустились крылья — гигантские опахала из снега и льда.

Когтистые пальцы сомкнулись над моей головой острым куполом. Я была вынуждена усесться на снежную ладонь в обнимку со своими мешками — так мало стало места.

Где-то высоко, за пределами видимости, раздался долгий свистящий звук. Не сразу я поняла, что это дракон взмахнул крыльями. Толчок. Меня шатнуло из стороны в сторону — исполинский ящер оторвался от земли.

Свободной лапой дракон прикрыл ту, в которой держал меня, чтобы случайно в полете я не выскользнула из его пальцев и не разбилась.

От этой неожиданной заботы защемило в груди. Даже и не помню, чтобы прежде кто-то был ко мне настолько внимателен.  Это я обычно думала обо всех — ухаживала и за мужем, и за детьми, и за внуками. А за мной — никто. Будто я лошадь с железными жилами, а не человек.

А тут неразумный зверь, ящер, а вон какой предусмотрительный. Боится, как бы я не упала и не расшиблась насмерть. Закрыл меня со всех сторон и от опасности, и от ветра.

Внезапная мысль растрогала. Ощутив влагу на глазах, я сама себе удивилась.

Ну ты даешь, Мария Львовна! Ну-ка быстро утерла слезы. Что за глупости, в самом деле! Нашла повод распустить нюни.

В коконе из драконьих лап я ничего не видела, даже света. Зато в полной мере насладилась воздушной болтанкой. Так меня не трясло даже в самолете во время турбулентности. Благо, от леса до замка было рукой подать и долетели мы быстро.

— Ты понимаешь человеческую речь? Понимаешь, что я говорю? — спросила я, когда хвостатая громадина очень осторожно, на удивление бережно опустила меня на снег.

В ответ зверь что-то неразборчиво прорычал на своем драконьем языке.

— А дышать огнем умеешь?

Гордо выпятив могучую грудь, ящер выпустил в небо струю синего пламени. От его дыхания треугольная крыша одной из башенок замка покрылась ледяной коркой и стала похожа на огромную сосульку.

Дракон скосил на меня голубой глаз, будто ждал восторгов и похвалы.

Трюк получился зрелищный, и я искренне захлопала в ладоши.

— Вот это да! Настоящее чудо!

Польщенный моей реакцией дракон приосанился и важно переступил с лапы на лапу. Снова попытавшись улыбнуться, он повторил свой номер на бис. В этот раз на пути морозного потока оказалась высокая ель. Миг — и каждая ее веточка, каждая иголочка обратились в часть ледяной скульптуры.

Ящер замер, поглядывая на меня в ожидании: что я скажу?

Разумеется, я рассыпалась в комплиментах.

— Потрясающе! Никогда такого не видела!

Довольный собой дракон склонил рогатую голову в поклоне. Ну, артист! Позер! Сразу видно — мужик! Эти любят, когда их гладят словами.

— Скажи-ка, милый, а ты и есть знаменитое блэквудское чудовище? Или это твой хозяин граф так запугал всех в округе?

Выражение на драконьей морде стало растерянным. Зубастая пасть приоткрылась, словно ящер хотел что-то сказать, да не мог. Фыркнув, он распахнул крылья и вдруг взлетел на самую высокую башню замка — ту, что напоминала оттопыренный палец, устремленный в небо. Потоптавшись по острой крыше, дракон застыл на ней громадным белым флюгером.

Обиделся что ли?

Я немного постояла рядом с замком, задрав голову, затем вошла в дом и занесла внутрь мешки с одеждой. Впереди меня ждала куча дел. Урчащий желудок точно указал их последовательность. Прежде всего надо было утолить голод. И жажду! Ее в первую очередь! Вернувшись под защиту каменных стен, я поняла, что готова выпить целый океан воды.

На кухне в поисках еды я перерыла все шкафчики — нижние и верхние, целые и разбитые, с открытыми полками и с дверцами, болтающимися на ржавых петлях. По шаткой лестнице спустилась в глубокий погреб, на полу которого в сугробах снега нашла свиные окорока и жирные тушки куриц. Чего-чего, а мяса в Блэквуде было в избытке.

Наверное, поэтому моей противоречивой женской душе отчаянно захотелось приготовить хрустящих драников. Да со сметанкой! Да с обжаренным лучком и ароматными шкварками. Блюда из картошки всегда удавались мне на славу.

Интересно, пробовал ли хозяин замка эти золотистые картофельные блины?

Вот бы угостить его, чтобы задобрить!

Вернувшись из погреба на кухню, я обвела унылым взглядом пустые полки и тяжело вздохнула.

Где же взять в этом заброшенном месте нужные продукты? Ближайший магазин за лесом, а лес этот дремуч и кишит волками. Автобусы туда не ходят, такси не вызвать. Лететь за покупками на драконе пока не готовы ни я, ни, подозреваю, сам дракон. Что же тогда делать? Как воплотить в жизнь мою задумку?

Я неуклюже развернулась и тут задела ногой какой-то ящик.

Опустив голову, я увидела, что ящик этот доверху наполнен грязными картофельными клубнями.

Я точно помнила, что здесь его не было. Откуда же он взялся? Возник словно по волшебству.

— По волшебству, — подтвердил знакомый до боли голос. Голос из моего сна. Тот, что приказал мне не бояться и следовать за огнем.

Вздрогнув, я резко оглянулась, чтобы узреть своего таинственного собеседника.

В те доли секунды, что я оборачивалась, успела краем глаза заметить разноцветное сияние. На миг даже показалось, что где-то там, за моей спиной, зажглась новогодняя гирлянда. Но это была не она.

На шкафчике рядом с дверью кто-то сидел. Кто-то очень маленький, размером с чайник для воды. И от фигуры этого неведомого существа исходил синий и оранжевый пульсирующий свет.

Существо расправило крылья, и стало понятно, что это птица. После я заметила и пышный, павлиний хвост, который светился особенно ярко. Грудка у птицы была как сапфир, а крылья и хвост — чистое золото.

Говорило это существо человеческим голосом. Женским.

— Наконец-то ты появилась. Тридцать лет тебя ждала.

Свет от волшебных перьев играл уютными янтарными бликами на каменной стене позади птицы и на столешнице кухонного шкафчика, на котором она сидела. Это напомнило мне, как мерцала у меня дома гирлянда на новогодней елке и как стена рядом с ней окрашивалась то в красный, то в синий, то в зеленый. В душе проснулось ощущение праздника.

— Тридцать лет ждала? Меня? Зачем?

— Чтобы ты расколдовала хозяина Блэквуда.

— И как же я должна его расколдовать? Какие именно чары на нем лежат?

Может, проклятье изуродовало внешность таинственного графа, и теперь его должны полюбить за широту души, как в знаменитой сказке про красавицу и чудовище?

— Нет.

А птица-то телепат! Мысли мои читает!

— Тогда что же?

— Не могу сказать. — Птица взмахнула крыльями. Раз — и она уже на подоконнике, смутным огоньком отражается в оконном стекле, за которым крупными хлопьями валит снег. — Это не моя тайна. Если Его Сиятельство захочет, сам обо всем тебе поведает. А пока готовь! — маленькая пернатая головка наклонилась в сторону ящика с картофельными клубнями. — Порадуй одинокого затворника. Устал он от жареного на огне мяса, а ничего другого состряпать не умеет.

Я уже было потянулась к выдвижному ящику за ножом, но тут резко развернулась к своей собеседнице.

— Граф? Готовит себе сам? Стоит у плиты и жарит мясо? Граф?

— А кто же его накормит? Какая из меня повариха? — и существо показало мне свои огненные крылья.

— Так ты же не простая птица, а волшебная. — В недрах кухонного шкафчика я отыскала глубокую жестяную миску, в которую решила складывать очищенную картошку, и ведро для отходов. — Можешь наколдовать ему любое блюдо.

— Не могу, — птица развела крыльями совсем как человек руками. — Я умею только перемещать предметы из одного места в другое, из города в замок, с рынка или чужого стола на хозяйскую кухню. Его Сиятельство против того, чтобы я это делала. Он охотится в лесу и приносит себе добычу.

Охотится в лесу…

Но в погребе я видела свиные окорока и тушки куриц. Или это были куропатки и разделанные дикие кабаны? Я не всматривалась.

— Ну-ка наполни эту миску водой, — попросила я, и волшебное создание тут же откликнулось на мою просьбу.

Вода в чаше показалась какой-то странной, похожей на растопленный снег, — мутноватая, с тонкими черными прожилками. Я уселась на табурет, взяла в руки нож и уже срезала с картофеля первую тонкую ленту кожуры, как вдруг меня осенило.

— Перемещаешь вещи из одного места в другое? То есть воруешь?

Сияющая птица дернула хвостом, разбросав по стенам золотистые блики.

— Ты смотришь на меня с осуждением, — упрекнула она. — Совсем как  Его Сиятельство.

— Так есть за что осуждать. Нельзя без спроса брать чужое. Эта картошка, — я взвесила в руке грязный овощ, — тоже ворованная?

Огненная красавица, похоже, обиделась, ибо повернулась ко мне спиной. Оскорбили беднягу в лучших чувствах.  Старалась пернатая, а я не оценила.

— Так, — уперла я руки в бока. — Вернуть назад не прошу.

— А я и не верну, — от обиды птица распушилась и стала похожа на большой плюшевый шар.

— Но поставку продуктов в замок надо наладить. Впрочем, об этом я поговорю с графом сама, при личной встрече. Он будет ждать меня сегодня в полночь в главной гостиной. Кстати, почему так поздно? Где Его Сиятельство пропадает днем?

— А вот не скажу, — плюшевый шар стал еще пышнее. — Не может он раньше встретиться.

Покачав головой, я снова взялась за чистку картофеля. В ведро, поставленное между моими ногами, полетели серые ленты-спиральки. Домашние дела меня всегда успокаивали. Это было как медитация: руки заняты, мысли свободны.

— Все, что ты у кого-то взяла, надо оплатить.

Покончив с картошкой, я поднялась на ноги, вытерла руки тряпкой и достала из потайного кармашка, пришитого к платью, несколько блестящих монет. Остальное золото из мешка с компенсацией мы с мистером Годаром занесли в банк, где открыли счет на мое имя. Пусть хранятся. Не под матрасом же их держать.

— Перенеси деньги туда, где взяла картошку, — наказала я птице.

Та продолжала дуться, разглядывая снегопад за окном. С удивлением я заметила, что на улице стемнело, а в комнате было светло и без масляной лампы. Ее прекрасно заменяла зверушка с сияющим оперением.

— Но для драников мне нужны и другие продукты.  Масло для жарки, мука, лук, яйцо.

— Предлагаешь украсть? — желчно протянула крылатая вредина.

— Оплатить и воспользоваться магической доставкой.

— Не нравишься ты мне, — щелкнула клювом эта трепетная натура. — Я тебе горячую ванну сделала, а ты командуешь, словно уже хозяйка в доме. Я свободная женщина, а не служанка. И вообще…

Перед лицом что-то хлопнуло, на миг меня ослепила яркая вспышка, а после я обнаружила себя стоящей посреди пустой темной кухни. Птица исчезла, похоже, окончательно разобидевшись.

Ишь, цаца! Тяжелый, однако, характер у моей помощницы. Теперь и к ней ключик надо искать, не только к чудовищу.

Расстроенная, я посмотрела в окно. Ветер поднимал с земли верхние слои снега, мягкого, рыхлого, только наметенного, и носил его в воздухе, отчего поляна перед домом напоминала бушующее белое море. Непогода.

«Так вот кто мне ванну вчера приготовил», — подумала я, вспомнив слова волшебницы.

Глава 5. Чудовище Блэквуда

Пожарив себе картошечки, я обыскала замок. Не весь, конечно, — такую громадину и за час не обойдешь — всего лишь несколько комнат на втором этаже.

На кухне в одном из выдвижных ящиков я обнаружила драгоценный запас восковых свечей. Их длинные желтые тела были аккуратной башенкой уложены друг на друга. Вооружившись этим средневековым фонариком, я отправилась в путешествие по вечернему Блэквуду.

Снаружи завывал ветер. Под ногами скрипели доски старого, истершегося паркета. Со всех сторон меня окружали тишина и мрак, в котором одиноко трепетал огонек свечи. Я прикрывала огонек ладонью от сквозняка и медленно, боясь споткнуться обо что-нибудь, переходила из комнаты в комнату.

В одной из спален я нашла шкатулку с цветными лентами для волос.

— Это мои, — грустно вздохнула за спиной волшебная птица.

Я обернулась. Язычок пламени, венчавший восковую свечу, дернулся от моего движения и едва не потух. Глаза наткнулись на темноту. Крылатая капризуля пожелала остаться невидимой.

И зачем ей были нужны эти ленты? У нее-то и волос нет — только перья.

Я не стала спрашивать. Нутром чуяла: не ответит.

Рядом со шкатулкой на резном комоде в пыли валялся портрет молоденькой девушки — рыжей прелестницы с огромными глазами-сапфирами. Маленькая круглая миниатюра в деревянной раме. С неуютным чувством, что за мной наблюдают, я взяла картину в руки, и на столешнице комода, там, где она лежала, в густом слое грязи остался явственный чистый след.

Кто эта девушка? Кем она приходится блэквудскому графу? И что с ней стало?

Насмотревшись на портрет, я отправилась дальше.

За двойными дверями дышала тишиной большая гостиная. Камин в ней был просто колоссального размера. Не камин, а какой-то монстр. Столы и диваны укрывали белые простыни. На полках разбитого серванта таинственно мерцали вполне себе целые бокалы из хрусталя.

Я достала один из них, низкий, пузатый, на тонкой ножке, поднесла к глазам и задумчиво перевернула. Затем подошла к окну: во дворе качалась на ветру заснеженная ель. Она так и просила, чтобы ее украсили.

Я снова посмотрела на бокал, который держала ножкой кверху.

— Можно, я возьму твои ленты? — шепнула я в темноту, зная, что птица где-то рядом, сопровождает меня в моем маленьком путешествии.

— Что ты задумала? — отозвался прохладный мрак.

— Скажу, если купишь мне кисти, краски для стекла и продукты для позднего ужина. Купишь, а не украдешь. — Я полезла в тайный кармашек за монетами.

Некто любознательный шумно задышал рядом с моим ухом. Птица молчала так долго, что я уже успела принять это молчание за отказ, но любопытство в конце концов перевесило упрямство.

Золотые монеты, сверкнув в блеске свечи, пропали с моей ладони.

— Хорошо. Будут тебе и краски, и кисти, и продукты, и мои ленты. Мне кажется, ты затеяла что-то интересное.

— Очень интересное.

Дом без разрешения хозяина я решила не трогать и заняться сначала двором. Надо было привнести в это глухое, угрюмое место новогодний дух. Подарить бедолаге графу и остальным жителям замка ощущение праздника.

В небе над темным лесом мелькнул белый крылатый силуэт. А вот и тот, кто поможет мне украсить елку. Дерево-то высокое, не один век росло. Сама я до верхушки не доберусь.

— Сколько осталось до полуночи? — спросила я свою помощницу-чародейку. — Наверное, пора приниматься за готовку. Порадуем твоего хозяина экзотическим блюдом!

* * *

Масло в сковороде весело шипело. Края драников зарумянивались. На вымытой и оттертой до блеска тарелке уже лежала первая порция ароматных картофельных оладий.

Как они пахли! А как выглядели! Круглые, золотистые, пышные, но при этом с хрустящей корочкой.

Края драников были неровными из-за того, что картошку я натерла купно. Ручная терка — это вам не кухонный комбайн. Но мякоть под хрустящей корочкой получилась нежная и таяла во рту.

Золотистая горка на тарелке стремительно росла. Птица, сидящая у плиты, внимательно следила за всем, что я делаю.

— Еда для бедняков, — вдруг повторила она слова мистера Годара. — Думаешь, Его Сиятельству понравится?

— Понравится? Да он язык проглотит от удовольствия! Да пальцы потом оближет. И за добавкой побежит, — ухмыльнувшись, я сунула кусочек остывшего блинчика под клюв своей напарнице. — Хочешь?

— С ума сошла? — покрутила она у головы крылом. — Я же птица. Я такое не ем.

— Твоя правда, — я отправила отвергнутый кусочек в рот и застонала от блаженства. Вкусно! — Но скажи, почему в Блэквуде все так запущено? Почему граф не ухаживает за своим поместьем?

Волшебное создание пригорюнилось.

— В печали он. В глубокой-преглубокой тоске. Тридцать лет под заклятием. Нормальной жизни не видит. Не верит, что его расколдовать смогут.

— Драники кого угодно расколдуют, — подхватила я на руки горячее снизу блюдо из серебра. — Как минимум избавят от уныния и хандры. А потом я вам еще и праздник организую. Новый год — время чудес.

Стрелки единственных в замке работающих часов приближались к полуночи. Сердце в груди сжалось от волнения. Пора.

Неся перед собой тарелку с горкой румяных драников, я покинула кухню и осторожно поднялась по лестнице на второй этаж. Я заранее разузнала у волшебницы, где находится гостиная, упомянутая в письме, и вскоре остановилась перед широкой массивной дверью. За ней слышалось движение. Кто-то ходил по комнате. Паркетные доски поскрипывали от неторопливых шагов. Меня уже ждали.

Глубоко вздохнув, я постучала в дверь, а затем под бешеный грохот сердца заглянула в гостиную.

Глава 5

В отличие от остальных комнат замка, та, в которую я вошла, выглядела обжитой, на удивление чистой, будто ее специально убрали к моему приходу. Ни пыли, ни паутины, ни белых накидок, укрывающих мебель. Даже не подумаешь, что остальная часть дома погрязла в глубоком запустении.

Центр гостиной оккупировал темный громоздкий стол, вокруг которого помещалось аж двенадцать стульев. Его столешница была толщиной с мою ладонь вместе с пальцами. Над столом на железной цепи висела кованая люстра в виде колеса. Свечи на ней не горели. Комнату освещал очаг. И в островке света от этого очага, в мерцающем золотистом круге, который захватывал подвинутые к огню кресла, спиной ко мне стоял высокий блондин. Хозяин Блэквуда.

Его рука покоилась на полке камина. Поленья за каминной решеткой трещали, охваченные пламенем. За окном бушевала вьюга. Ветер швырял в стекла снежную крупу, и в тишине снова и снова раздавался короткий дробный стук.

Прежде чем граф обернулся, я успела отметить длинные волнистые волосы приятного оттенка платины и широкий разворот плеч. Статный, могучий хозяин Блэквуда чем-то напоминал белого медведя. На нем были темные штаны, заправленные в охотничьи сапоги из кожи, белая рубашка со свободными рукавами и серый жилет вроде как на пуговицах.

«Этот мужчина наводит ужас на весь Ниен, — подумала я, ощущая трепет. — Его называют чудовищем замка на холме. Каждый год в жертву ему приносят молодых девиц. А еще на нем лежит страшное проклятие».

Дно серебряного блюда с драниками согревало руки. Гостиную наполнял умопомрачительный аромат жареной картошки. Я слышала, как, чуя его, граф втягивает ноздрями воздух.

— Очередная незваная гостья, подброшенная к моему порогу? Что это у вас в руках?

Слуха коснулся приятный голос. Глубокий, бархатистый, хрипловатый, словно его хозяин был заядлым молчуном и скупился на слова. А впрочем, много ли собеседников было у него в Блэквуде, в этом обветшалом замке, который местные обходили десятой дорогой?

— Подарок, — сказала я как можно увереннее.

— Еще один?

Граф наконец обернулся, и я встретила взгляд усталых голубых глаз. Нижнюю половину лица мужчины — нос, рот, подбородок — закрывал шейный платок, похожий на те, в которых щеголяли бандиты из фильмов о Диком Западе.

Неужели и правда злые чары обезобразили внешность графа, наградили его уродством, которое теперь приходилось прятать от посторонних взглядов?

Кашлянув от неловкости, я вытянула руки вперед и показала Его Сиятельству тарелку с угощением. Ткань платка в районе графского носа чуть надулась от дыхания.

— Полагаю, сначала надо представиться, — снова разлился в тишине низкий голос, ласкающий слух. — Как ваше имя, юная леди? Чем вы так провинились, что вас отправили ко мне? На съедение, — под черной повязкой раздался смешок. Только не веселый, а горький.

— Ну, во-первых, не такая я и юная. А во-вторых, зачем ужинать мной, если есть альтернатива получше? — и я осторожно поводила тарелкой перед лицом графа. Его брови, которые были на несколько тонов темнее волос на голове, чуть приподнялись в удивлении. — Давайте садитесь за стол, пока не остыло. Все разговоры потом. А зовут меня Мэри. Ваше имя, граф, я знаю. Его мне поведала одна блистательная особа.

Хмыкнув, Его Сиятельство Ре́ймон Марцелл подчинился моим настойчивым рукам и послушно опустился на стул. Перед ним тут же возникла гора золотистых драников. Выглядел граф опешившим. Моя прыть явно выбила его из колеи.

— Вы ешьте, ешьте. Ах, вилка! Совсем забыла!

Я дернулась было к двери, но тут краем глаза заметила, как рядом с тарелкой прямо из воздуха соткались все необходимые столовые приборы. Наверное, волшебная птица постаралась.

— А вы не похожи на своих предшественниц, — заметил граф. — Совсем. Те только кричали и плакали. Некоторых пришлось ловить по лесу, пока волки не загрызли. Признаюсь, поймал, к сожалению, не всех.

Ножом он аккуратно отрезал от картофельного блина кусочек и наколол на вилку.

— Но вы, конечно, меня удивили. То, как вы пытались напугать волка…

Откуда он знает? Подсматривал за мной что ли? Прятался за деревом, пока я кричала на зверя и размахивала руками? Может, это он попросил своего снежного питомца мне помочь?

— Вы очень смелая девушка.

Под маской этого видно не было, но, судя по лучикам морщин вокруг глаз, хозяин Блэквуда улыбнулся.  Глаза у него были такие добрые и печальные, что захотелось притянуть светлую головушку графа к своей груди и заверить, что все обязательно наладится. И проклятье спадет, и злые чары развеются, и воцарятся повсюду мир да благодать.

А еще Его Сиятельство Реймон был красив. Лишь верхняя часть его лица была доступна моему взгляду, и тем не менее я видела и понимала: передо мной очень привлекательный мужчина, что бы там ни скрывала под собой плотная ткань шейного платка.

Кстати, насчет платка. Возникла небольшая заминка. Ужинать, когда рот у тебя завешан тряпкой, не больно-то удобно. Его Сиятельство посмотрел на кусочек драника на вилке, затем на меня и снова на картофельный блин. Прочистив горло, он аккуратно приподнял платок и наконец-то попробовал мою еду. Глаза его округлились. Бровь одобрительно дернулась.

— Это очень необычно, — сказал он с удивлением в голосе. — Сытно, жирно, но вкусно.

И граф потянулся за добавкой.

Наблюдая за ним, я поставила локти на стол и подперла щеки руками.

— Ваше Сиятельство, а что стало с другими девицами? С теми, что гостили здесь до меня и не попали в лапы к волкам? С беременной Лаурой?

Я уже поняла, что этот усталый господин вовсе не требовал приносить ему каждый год человеческие жертвы. Но куда он девал подкинутых ему барышень?

— С ними все в порядке. Не тревожьтесь. Эту напуганную бедняжку я отправил в Дортаун, впрочем, как и всех ее предшественниц. После родов она будет работать горничной в одной хорошей семье. Правда, пришлось купить ей обручальное кольцо и в рекомендательном письме указать, что она вдова, иначе, сами понимаете, — граф развел руками, — мать внебрачного ребенка в хорошее место не возьмут. Маленькая ложь, зато теперь о будущем Лауры можно не волноваться. Я позаботился о каждой девушке, оказавшейся у моей двери.

С явным сожалением граф прикончил последний драник и, вздохнув, отодвинул от себя тарелку. Его печальные голубые глаза погрустнели еще больше.

— Итак, Мэри. Настало время поговорить о вашей судьбе. Что я могу для вас сделать? Куда бы вы хотели отправиться? В Дортаун? Или, может быть, подальше, в Рокувэй? Я дам вам письменные рекомендации и денег на первое время, чтобы вы смогли встать на ноги. Просто поделитесь со мной своими пожеланиями.

— Собираетесь и меня пристроить куда-нибудь служанкой?

Надо же, а чудовище оказалось добрее и благороднее жителей Ниена, из года в год безжалостно обрекающих невинные души на смерть. Кто бы мог подумать.

— Вы можете вернуться домой, — Его Сиятельство достал из кармана часы на цепочке и с каким-то странным, тревожным выражением взглянул на циферблат, словно боялся куда-то опоздать. — Но обычно тем, кого мне присылают, возвращаться некуда. Это либо падшие девицы, торгующие своим телом. Либо молодые оступившиеся аристократки, запятнавшие честь семьи. Либо неверные жены, круглые сиротки, младшие дочери бедняков, которых нечем кормить. Иногда мне кажется… впрочем, я вполне в этом уверен… таким образом горожане избавляются от сорняков общества. Приносят неугодных или неудобных дев в жертву блэквудскому чудовищу.

— А блэквудское чудовище вынуждено пристраивать их в добрые руки, как выброшенных на улицу котят, — заключила я.

Под черным платком, служившим ему маской, Его Сиятельство снова улыбнулся.

Какое же доброе и благородное у него было лицо! Вернее, та его часть, которую я умела удовольствие видеть.

— Простите мне мое любопытство, Мэри, — граф вертел в руке карманные часы из старого, потемневшего серебра. — Я смотрю на вас и все пытаюсь понять, к какой породе брошенных котят вас определить. Вы, должно быть, сирота? Нищенкой, что спасает свою семью от голода, жертвуя собой, вы не выглядите. Впрочем, и на девушек из местной знати не похожи. Так кто же вы?

— Давайте я останусь для вас загадкой, Ваше Сиятельство, — сказала я в приступе женского кокетства.

— Какая увлекательная загадка, — отозвался граф. — Наверное, я должен вас за нее поблагодарить. Теперь мне будет, чем занять мысли. И за разговор тоже благодарю. Как вы, наверное, догадались, мне редко выпадает возможность насладиться приятной беседой.

В голосе Реймона Марцелла отчетливо звучала тоска. Похоже, он был насильно привязан к этому дому и изнывал в нем от скуки и одиночества. Прошлые жертвы, небось, от страха лишались дара речи, да и надолго в замке не задерживались.

Стало жалко мужика до слез. Хороший ведь! И красивый.

— Мне тоже нравится наш разговор, — призналась я. — А еще у вас очаровательный питомец.

— Питомец? — широкие брови графа сдвинулись к переносице, на лбу проступила вертикальная морщинка.

— Дракон из снега. Он спас меня от волка и помог донести до замка тяжелые сумки.

Несколько секунд Его Сиятельство смотрел на меня в недоумении, затем кашлянул и опустил взгляд:

— Ах это…

— Он создан магией? Или это такая порода драконов? Он ведь живой?

Реймон Марцелл нервно покрутил в руке вилку.

— Давайте лучше поговорим о вашем будущем, Мэри, — сменил он тему. — Дортаун или Рокувэй?

Из его груди вырвался грустный вздох. Похоже, расставаться со мной ему не хотелось. И тем не менее он был готов отпустить меня на свободу.

А ведь мог удержать в замке силой. Мог сделать со мной все, что угодно. Заставить прислуживать, вкусно его кормить, а в перерывах между готовкой и уборкой развлекать разговорами. Мог даже на мне жениться и прервать свой затянувшийся целибат. Или прервать его, не женившись. Наверняка же его мужские потребности за эти тридцать лет никуда не делись.

— Ни в Дортаун, ни в Ронувэй…

— Рокувэй, — машинально поправил граф.

— Ни в Рокувэй я не поеду. Останусь здесь.

— Как здесь? — Глаза над черной тканью платка широко распахнулись.

— Здесь. В Блэквуде. С вами, — я убежденно кивнула, чтобы придать своим словам вес. — Буду управляющей вашего замка. Наведу здесь порядок, пересмотрю рацион вашего питания. В общем, помогу чем смогу.

Граф в шоке откинулся на спинку стула. Уверена, его челюсть, закрытая платком, отвисла.

— Но… — протянул он и замолчал, не зная, что сказать.

— Вы против?

Его Сиятельство растерянно моргнул.

— Ну раз не против, тогда обсудим детали.

Глаза графа стали еще круглее, я подвинулась ближе к столу и принялась деловито перечислять:

— Сделать надо многое. Наладить поставку продуктов, нанять дополнительный персонал. Тридцать лет замок зарастал грязью, одна я с ней не справлюсь. Тем более дом требует ремонта. В некоторых окнах на первом этаже выбиты стекла. Их надо заменить. Стены отмыть и покрасить. Постельное белье тоже лучше купить новое.

Я говорила, и глаза хозяина Блэквуда все больше выкатывались из орбит.

В какой-то момент, на середине моей речи, Реймон Марцелл вздрогнул, будто о чем-то вспомнив, и суетливо полез в карман за часами. Его движения были нервными и дерганными. Откинув серебряную крышку часов, он бросил тревожный взгляд на циферблат, и тотчас его лицо искривилось в страдальческой гримасе.

— Простите, Мэри, мне пора, — вскочил граф со стула, да так поспешно, что едва его не опрокинул.

— Куда же вы?

— Простите, — Его Сиятельство был уже в дверях. — Поговорим завтра.

Дверь захлопнулась за его спиной, и в тишине ночного замка раздались торопливые удаляющиеся шаги. Реймон Марцелл почти бежал.

Глава 6. Загадка запертой комнаты

— Что ты делаешь? Зачем это? — крутился рядом со мной, освещая кухню, мерцающий перьевой шарик. Сегодня утром после долгих расспросов волшебная птица призналась, что ее зовут Лунет, однако интуиция подсказала: это ненастоящее ее имя. Моя маленькая помощница хранила какую-то тайну.

— Увидишь.

Я сидела за столом и кисточкой рисовала на стеклянной поверхности бокала новогоднюю елку. Художник из меня был не самый лучший, поэтому елочка выглядела как три зеленых треугольника, поставленных друг на друга. Закончив с деревом, я принялась его украшать. Повесила на веточки красные шары, на верхушку надела большую желтую звезду. Затем макнула кисточку в белый и заполнила оставшееся на бокале место кружевными снежинками.

— Теперь колдуй, — сказала я Лунет. — Сделай так, чтобы краска хорошо держалась.

— Колдуй, пожалуйста, — с чванливым видом поправила меня птица. — Сделай, пожалуйста. Кто учил тебя манерам? Что за командный тон?

Капризуля взмахнула длинным хвостом, и одна из баночек на краю стола полетела вниз. По каменным плитам пола растеклась жирная фиолетовая лужа.

Какая же обидчивая напарница мне попалась! Что не по нраву — сразу вредит. Утром во время завтрака она точно так же сбросила со стола сырое яйцо. Пришлось брать ведро и тряпку.

— Извини, Лунет. Не хотела тебя обидеть. Помоги мне, пожалуйста. Укрепи краску.

Ругать волшебницу за ее детскую месть было себе дороже. Та сразу надувалась от обиды и начинала пакостить еще сильнее, либо исчезала — поминай как звали. Есть такие люди — ну, или в данном случае магические создания, — которых ни в коем случае нельзя гладить против шерсти.

Щелкнув клювом, Лунет исполнила мою просьбу. На миг бокал окутало золотистое сияние, а когда это сияние дымом развеялось в воздухе, краска на стекле стала еще насыщеннее и ярче.

— Благодарю, Лунет.

В ответ птица чуть склонила голову.

Я взялась за следующий бокал. Всего их у меня было восемь. Каждый с трещинами и сколами — портить не жалко: все равно пошли бы на выброс, а так еще послужат.

Пока я рисовала елки да снежинки, окно кухни заслонил знакомый голубой глаз с вытянутым зрачком. Пригнув голову к земле, дракон заглядывал в дом — пытался рассмотреть, чем я занимаюсь. Потоптавшись под одним окном, ящер перешел к другому, видимо, решив, что там обзор лучше. Сначала за стеклом мелькнула снежная лапа, и тут же ее заменила белая любопытная морда.

Интересно тебе, крылатый? Спорим, смогу тебя удивить?

Разукрасив все восемь бокалов и высушив краску с помощью магии, я на каждой стеклянной ножке завязала тугим узлом яркую цветную ленточку, а затем аккуратно уложила результаты своего труда в корзину. Туда же побросала конфеты, завернутые в желтую и красную бумагу. Сверху укрыла все бусами из баранок.

— Ну пойдем, — сказала я птице, кутаясь в меховое манто.

— Куда пойдем?

— Украшать елку.

— Зачем?

— Праздник скоро.

— Какой еще праздник? — недоумевала моя помощница.

— Новый год.

— Разве это праздник? Ты хочешь нацепить все эти побрякушки на дерево? Что за глупость! — птица вылетела в открытую дверь.

Под моими сапожками заскрипел снег. Заметив, что я покинула дом, дракон повис у меня на хвосте, и наша разношерстная компания устремилась к елке, одиноко скучающей посреди двора.

— Это самодельные елочные игрушки, — сказала я, когда любознательный ящер сунул морду в мою корзину. Дракон чуть склонил рогатую голову набок, и я с удивлением обнаружила, что понимаю этот звериный язык жестов: таким образом снежный исполин выражал недоумение.

— Будем вешать на ветки. Эх, неудобно. Елка слишком заснежена.

Фыркнув, дракон ухватил дерево за верхушку и легонько потряс из стороны в сторону: сверху на меня обрушилась снежная лавина. Зеленые веточки избавились от белой шубки.

Довольный своей помощью ящер выгнул шею и… поиграл бровями. Он поиграл бровями! Ничего себе, какая богатая мимика у этого снеговика!

— Молодец, — похвалила я зубастого красавца, жадного до лести. — А теперь подними меня вон к тем веткам.

Лапа, размером с ковш бульдозера, опустилась к моим ногам. Я охотно взошла на борт и для надежности обняла один из когтистых пальцев. Дракон осторожно поднял меня на нужную высоту. Под его внимательным взглядом я привязала к еловой ветке один из раскрашенных бокалов.

— Ну как тебе?

Мой помощник издал отрывистый горловой звук. Его огромные ноздри раздулись, выпустив в воздух голубой дымок.

— Теперь давай туда меня, — я указала пальцем влево, и дракон беспрекословно подчинился моей команде.

Весь следующий час мы наряжали елку: я занималась бокалами и развешивала бусы из баранок, а Лунет привязывала к хвойным лапкам яркие конфеты. Это было весело и радостно. В груди теплело, внутри просыпалось ощущение детства и праздника.

Дракон одобрительно фыркал, рассматривая то, что получилось. Иногда сам подсказывал, куда пристроить очередное украшение: тыкал в нужное место когтистым пальцем.

— Как здорово! — щебетала Лунет, перелетая с ветки на ветку. Ей тоже нравилось наше занятие.

В какой-то момент рядом с этими необычными существами я почувствовала себя в кругу семьи. Для тех, кто не понаслышке знаком с одиночеством, это ощущение домашнего уюта бесценно.

Незаметно за веселой возней сгустились сумерки.

— Жаль, нет гирлянды, — вздохнула я.

— Что такое гирлянда? — спросила птица.

— Это много-много крошечных ламп на елке.

— Легко!

Длинный светящийся хвост полоснул в воздухе — и колючую крону усыпали перышки, горящие в полумраке огоньками свечей. От красоты, открывшейся моим глазам, захватило дух.

* * *

Ложиться спать было рано, а сидеть в своей комнате — неинтересно, пусть я и убрала ее с помощью Лунет, птичьей магии и своих собственных усилий.

Еще вчера оконные стекла были покрыты разводами грязи и с трудом пропускали дневной свет, а сегодня казалось, что в оконном проеме стекол нет вовсе — настолько они стали прозрачными. Раньше, когда я проводила пальцем по изголовью кровати, на подушечке оставался серый примятый пух. На мебели лежал толстый слой пыли, липкой и въевшейся. Я отмыла каждую поверхность. Все засияло от чистоты. Избавившись от налета пыли, шкафы и тумбы заиграли сочными коричневыми оттенками дерева. Комната больше не выглядела тусклой и мрачной.

Старое постельное белье я выкинула. Лунет купила мне новое — свежее, пышное, пахнущее цветами. Для аромата в одеяло был завернут бумажный пакетик с засушенными лепестками и травами. Засыпать в такой постели было удовольствием.

Но спать пока не хотелось, и, вооружившись свечой, я снова отправилась изучать замок таинственного графа. В этот раз на очереди был третий этаж.

Время шло. Я осматривала комнату за комнатой, пока не наткнулась на запертую дверь. Двери остальных спален были распахнуты, а эта единственная — закрыта на ключ.

Любопытство тут же подняло голову. Я припала к замочной скважине, но разглядела лишь темноту.

— Лунет, — тихо позвала я, зная, что птица меня услышит.

И тут же за спиной прозвенел капризный голосок:

— Чего тебе, Мэри?

— Что это за комната? Чья она? Наверное, за этой дверью что-то особенное, раз ее заперли.

В коридоре повисла тишина. Молчание затянулось, и вскоре я догадалась, что моя волшебная помощница исчезла. Ушла и от меня, и от ответа.

Заинтригованная еще больше, я снова подергала за дверную ручку. Без толку.

Тогда я продолжила свою прогулку по замку, но мысль о загадочной запертой спальне не давала покоя. Чем бы я ни занималась, в голове крутился один и тот же вопрос: «Что там, за этой дверью?»

Не в силах сопротивляться любопытству, я спустилась на первый этаж, схватила зимнее манто и выбежала во двор. На мою удачу тот, кого я надеялась там найти, лежал под звездами возле украшенной елки. Волшебные огоньки на дереве погасли. Ветер раскачивал ветки, оттянутые вниз расписанными бокалами, играл бусами из баранок, срывал конфеты и разбрасывал по снегу. Дракон со скучающим видом протыкал когтем их маленькие шоколадные тела.

— Мне нужна твоя помощь, — подлетела я к нему, — подкинешь меня кое-куда?

При виде меня ящер повеселел и охотно раскрыл ладонь. Я залезла в нее без всякого страха: путешествовать в лапе дракона уже стало для меня обыденностью.

— Туда! На третий этаж.

Я быстро вычислила нужное окно и указала на него рукой. Если стекла не слишком грязные, возможно, получится заглянуть внутрь и разгадать тайну запертой спальни.

Дракон встал с земли и вытянулся во весь внушительный рост. Он поднимал меня все выше и выше, заветное окно приближалось, я уже различала сквозь запыленное стекло очертания мебели, как вдруг мой снежный помощник резко отвел лапу назад. Теперь я удалялась от своей цели.

— Эй, что ты делаешь? Мне нужно туда! — замахала я руками, решив, что дракон меня не понял. Но, похоже, он понял меня прекрасно и именно поэтому отказался помогать.

Зубастые челюсти крепко сжались. На белой морде проступило упрямое выражение. С недовольным видом дракон аккуратно опустил меня на снег.

— И что это значит? — уперла я руки в бока. — Вы оба, и ты, и Лунет, знаете, что там, но не хотите, чтобы это увидела я.

Ящер показательно повернулся ко мне хвостом.

— Когда от тебя что-то упорно скрывают, это наводит на нехорошие подозрения.

Длинный хвост ударил по снегу.

— Я понимаю, каждый имеет право на тайны, но теперь мне не просто любопытно, а тревожно. А вдруг там что-то… Что-то жуткое.

Оглянувшись, дракон тихо зарычал и распахнул крылья, сверкнувшие в свете звезд ледяным узором. В следующую секунду меня едва не снесло порывом холодного воздуха.  Упрямая ящерица сбежала от меня на крышу замка. Из-под мощных лап на землю посыпались комья снега и куски оторванной черепицы.

Как-то все это мне не нравилось. Взволнованная, я отправилась в замок и, пытаясь отвлечься, напекла целую гору блинов. Тонкие, кружевные, они почти просвечивались. Когда масло в сковороде остыло, а за окнами сгустилась глухая ночь, в глубине дома раздались шаги. Твердая мужская поступь. Граф вернулся в Блэквуд.

Шаги приближались. Магия аппетитных запахов влекла голодного мужчину на кухню. Вскоре дверной проем заслонила широкоплечая фигура.

— Еще один подарок? —  раздался тягучий голос, чуть приглушенный тканью шейного платка.

— Никаких подарков. Вы же наняли меня управлять вашим замком. А значит, кормить вас — моя работа.

При виде Реймона Марцелла внутри, за ребрами, будто зазвенела воображаемая струна. Какая странная реакция.

— Садитесь, — я отодвинула для графа стул, и тот с явным удовольствием устроился напротив тарелки с румяными блинчиками.

— Если я нанял вас на работу, — сказал Его Сиятельство, — хотя я совершенно не помню, как и когда это случилось, то, полагаю, стоит обсудить ваше жалование. А то вдруг его размер вас не устроит, — голубые глаза над черной тканью платка сверкнули лукавством, и я с удивлением поняла, что граф со мной… флиртует.

— Что ж, давайте обсудим условия работы, — ответила я с улыбкой и, спохватившись, вежливо добавила: — Ваше Сиятельство.

Граф улыбнулся в ответ. Нет, я не видела, как улыбка растягивает его губы, но от глаз разбежались добрые лучики морщин, сделав Реймона Марцелла еще более привлекательным. Я поймала себя на том, что любуюсь его внешностью.

Интересно, какой изъян скрывает маска из шейного платка.

— Десять золотых в месяц вас устроит?

Я понятия не имела, какая в Ниене средняя заработная плата, много мне предлагает граф или безбожно жадничает, но кивнула с серьезным видом.

— Плюс еда и крыша над головой. — Уголки красивых голубых глаз Реймона Марцелла опустились, и выражение открытой части лица стало печальным. В голосе явственно прозвучала ирония. — Правда, крыша эта выглядит не самым лучшим образом, а еду придется готовить самой.

— Ничего страшного, я люблю готовить. А замок мы быстро приведем в порядок. — Мой взгляд скользнул по обшарпанным кухонным шкафчикам, и я задумчиво добавила: — Или не очень быстро. В любом случае я надеюсь, что вы позволите мне нанять в городе пару служанок себе в помощь, а еще крепких молодых людей для ремонтных работ?

— Я-то не возражаю, — невесело усмехнулся граф. — Но кто же согласится сунуться в логово монстра? Кто пойдет в услужение к знаменитому блэквудскому чудовищу?

— Об этом можете не беспокоиться. Я умею убеждать.

Разговор ненадолго прервался. Реймон Марцелл сосредоточил все свое внимание на блинах. Эту простецкую пищу он ел как настоящий аристократ — ножом и вилкой. А вот урчал от удовольствия совсем не аристократично.

В первый раз он сам смутился своей реакции.

— Простите, — сказал Его Сиятельство, после того как невольно издал стон самого настоящего гастрономического блаженства. — Это совершенно неприлично, но удержаться я не смог.

От радости я зарделась, как девчонка. Наверное, ни один мужчина не уплетал мою стряпню с таким искренним, откровенным наслаждением. Это было ужасно приятно. Тут же захотелось накормить графа еще чем-нибудь.

— Блины лучше макать в растопленное масло, — я подвинула миску с маслом ближе к Его Сиятельству. Во взгляде Реймона Марцелла отразилось сомнение, но он все-таки попробовал и, покачав головой, снова издал этот соблазнительный стон.

Соблазнительный?

Мария Львовна, что с вами? Держите себя в руках!

Я неловко поерзала на стуле.

— Вы волшебница, Мэри. Еще пару таких ужинов, и я в вас влюблюсь.

Граф осекся. После своих слов он опустил столовые приборы и всмотрелся в мое лицо. Его взгляд стал цепким, пристальным, изучающим. Лукавое выражение сменилось серьезным. Мне отчаянно захотелось узнать, какие мысли крутятся в голове этого человека.

— Однако, — задумчиво протянул он, а затем как ни в чем не бывало вернулся к трапезе.

Эта короткая пауза показалась мне странной. Сначала я решила, что Его Сиятельство оценивал мою внешность, но было в его взгляде что-то непонятное — какая-то смесь расчетливости и… надежды.

— К завтрашней ночи определите примерную сумму, которую необходимо выделить на хозяйственные нужды. — Вернулся к прежней теме Его Сиятельство. — Экономить нужды нет. Выбирайте для дома все самое лучшее. Ткани, краску, мебель. И… я слышал недавно начали оклеивать стены полосками бумаги. Недавно — я имею в виду тридцать лет назад.

— Обои? Хорошо. Думаю, получится очень уютно.

Внезапно мне вспомнилась загадочная закрытая спальня, и в который раз за вечер я испытала острый укол любопытства. Пожалуй, настал подходящий момент прощупать почву.

— Ваше Сиятельство. Чтобы привести замок в порядок, мне нужен доступ к каждой комнате, а сегодня, гуляя по третьему этажу, я наткнулась на запертую дверь. Быть может, вы дадите мне ключ, чтобы я смогла убраться и там?

Я старалась казаться равнодушной и всеми силами давила во взгляде лихорадочное волнение.

Граф напрягся. Его спина выпрямилась, плечи окаменели, а рука сжалась так, что погнула вилку.

— Эту комнату я уберу сам.

— Но ваш статус…

— Сам, — отрезал Реймон Марцелл. В его взгляде блеснула сталь.

Разочарованная, я не решилась спорить.

— В эту спальню я запрещаю вам заходить, — жестким тоном добавил граф после недолгого молчания.

О господи, что же он прячет в той злосчастной комнате? Надеюсь, не бездыханные тела моих предшественниц.

На ум пришла сказка о Синей бороде. Что, если этот красивый мужчина мне солгал и под маской печального, но добродушного затворника скрывается самый настоящий убийца? Блэквудское чудовище.

Глава 7. В поисках служанки

Утром я собралась в город за брючным костюмом. К этому времени его уже должны были пошить. Еще я хотела присмотреть мебель и ткани для дома, договориться о поставке продуктов и, конечно же, нанять первых слуг, раз граф позволил. Меня ожидала сложная задача — найти людей, которых не испугает зловещая репутация хозяина Блэквуда. Искать надо было либо безрассудных смельчаков, либо отчаянных любителей золота, готовых душу продать за звонкую монету, либо девиц в безвыходной ситуации. Только такие согласятся пойти на службу к чудовищу, живущему в замке на холме.

Итак, мой путь лежал в Ниен. Главной проблемой стал транспорт. До города надо было как-то добраться. И желательно не на своих двоих.

Мысленно я поставила галочку напротив пункта о покупке кареты. Что это за граф без конюшни и экипажа?

Подвезти меня вызвался дракон. Разумеется, в жилые кварталы зверь не сунулся — высадил меня на границе леса, остаток дороги я проделала пешком.

Долгий путь не пугал. Во-первых, дорога шла под уклон, во-вторых, передвигалась я не по сугробам, а по широкой колее, проложенной в снегу санями, а в-третьих, от души наслаждалась выносливостью своего нового молодого тела. Когда суставы не скрипят, спина не ноет и в ногах чувствуется сила, каждый шаг в радость.

Вскоре я вышла на оживленную улицу, запруженную людьми.

— Леди Мэри! — раздался изумленный голос, когда я уже была у швейного ателье — осталось только потянуть на себя дверь.

Через дорогу ко мне спешил мистер Годар. Его рыжая борода огнем горела на фоне окружающей зимней серости. Глаза были до того распахнуты, что казалось, вот-вот выпадут из орбит прямо на мостовую.

— Как? О боги! Как вам это удалось, Мэри? — Советник рассматривал меня со всех сторон, тянул ко мне пальцы, но не решался притронуться и смотрел ошеломленно, как на призрака или восставшего из могилы покойника. — Это ведь правда вы? Зрение меня не обманывает?

— Это правда я, — с моих губ сорвался смешок.

Мистер Годар покачал головой и обошел меня по кругу.

— Вы сбежали? Чудовище вас пожалело? Я не понимаю.

— Его Графское Сиятельство оказался весьма радушным и совсем не кровожадным хозяином. Он нанял меня управлять его замком.

Брови мужчины взлетели вверх. Он выронил трость, которую повсюду таскал с собой. Железный набалдашник пробил в снегу вмятину.  Наклонившись, мистер Годар быстро подобрал с земли потерянную вещицу.

— И он не хочет новую жертву взамен вас? — Его цыплячьи плечи под внушительными погонами плаща заметно напряглись.

— Он вообще не желает никаких жертв. Девицы, которых городской совет приводил к его порогу, были ему не нужны.

— Но как? — мой собеседник часто заморгал, уронив челюсть. — Что же тогда с ними стало? С этими девицами? Их не съели?

— Съели. Волки в лесу.

Глаз под лохматой рыжей бровью дернулся, и в чертах мистера Годара проступило что-то хорьковое, неприятное. То, что меня невольно насторожило. Впервые в компании советника я почувствовала себя неуютно. Даже захотелось поскорее с ним распрощаться, но тут я вспомнила, что этот мужчина — бесценный источник информации.

— Раз уж нам повезло свидеться, позвольте задать вам пару вопросов.

Бородач кивнул, еще не до конца оправившись от шока, вызванного моей новостью.

Я продолжила:

— В нашу последнюю встречу вы рассказывали о девушке, чей отец проиграл в карты крупную сумму денег. Где живет эта семья?

— На Скворечной улице за торговыми рядами. Красный дом с зеленым крыльцом. Но зачем вам?

— Хочу погасить долг этого мужчины, а в обмен предложить его дочери работу.

А еще я хотела посетить работный дом на окраине Ниена. Память истинной владелицы моего тела подсказывала, что там много мужчин и женщин, живущих в адских условиях и готовых на все, лишь бы вырваться из нищеты. Возможно, среди них найдется кто-то толковый, кого можно устроить в замок. Убирать, стирать — дело нехитрое.

— Насколько мне известно, — сказал советник, — мистер Джофрэ сегодня расплатился с долгами.

— И где же он нашел деньги? Продал что-то?

Скулы советника вспыхнули.

— Продал, — мистер Годар кашлянул в кулак. — Свою дочь.

Что?

Дочь?

— Куда? Кому?

От возмущения у меня все смешалось в голове. Как можно продать живого человека? Собственное дитя? Раз так нужны были деньги, пусть бы этот господин себя продал. Почему за его ошибки должны расплачиваться другие?

— В увеселительное заведение на углу Рисовой и Бельевой улицы. — Румянец на щеках советника стал гуще. Мужчина отвел глаза.

— Увеселительное заведение — это… таверна?

Бородач снова закашлялся.

— С особенностями.

— Что значит с особенностями?

Я не была наивной дурой и догадывалась, о чем говорит мистер Годар, но до последнего отказывалась верить. Что за мерзость!

— Утром и днем девицы там подают напитки, а по вечерам… Ох, Мэри, я не могу обсуждать с благородной леди такие неприличные вещи.

Кошмар! Надо спасать бедняжку.

К счастью, отец продал ее только сегодня и вечер еще не наступил, так что ничего ужасного с несчастной девушкой, скорее всего, случиться не успело. По крайней мере, я очень на это надеялась. Но надо было спешить.

— Мистер Годар, ваш экипаж где-то рядом? — я схватила бородача за рукав, чтобы не сбежал.

Рыжий опустил взгляд на мои пальцы, вцепившиеся в его пальто клешней краба, и растерянно проблеял:

— Да, вон он, у молочной лавки.

Под вывеской с барельефом козы стояли знакомые сани, запряженные белой лошадью. Я настойчиво потянула к ним мистера Годара.

— Подвезите меня.

— Куда? — поскользнулся на льду советник.

— К углу Рисовой и Бельевой улицы. А нет, сперва в банк. Надо выкупить бедную девушку, а я взяла с собой слишком мало денег. Надо больше. Сниму со счета.

Мистер Годар, которого я упорно тащила за собой и который не особо сопротивлялся моей хватке, вдруг замер как вкопанный.

— Что такое? — воскликнула я, не желая терять ни секунды.

— Тут такое дело, — смутился бородач. — Такое дело, Мэри. Понимаете, ваши деньги…

— Что мои деньги? —занервничала я.

С неловким видом мистер Годар поводил концом трости по снегу, рисуя в нем узоры.

— С дороги! — вдруг истошно заорал кто-то сбоку.

Рядом заржала лошадь. Раздались стук копыт и шорох скользящих по дороге полозьев. Краем глаза я уловила движение и мгновенно бросилась вперед, на мистера Годара. Вместе мы повалились в сугроб на обочине, а мимо нас, сотрясая воздух проклятиями, пронесся извозчик верхом на черном коне. Следом, стремительно разрезая снег, прошелестели тяжелые сани.

Беседовать посреди проезжей части определенно было плохой идеей.

Я обнаружила, что лежу, уткнувшись носом в рыжую бороду, и мое лицо щекочут жесткие волоски. Судя по тому, как холодно стало ногам, юбка задралась, обнажив икры в чулках.

— Вы спасли мне жизнь, — зашевелился подо мной мистер Годар. — Мэри, вы…

— Что с моими деньгами? — поднялась я с него и оправила платье.

Встав следом за мной, мужчина принялся отряхивать пальто от снега. Всем своим видом он показывал, как глубоко погружен в это занятие. Словом, как мог тянул время, не желая отвечать на неудобный вопрос.

— Мистер Годар?! — я повысила голос.

— Все думали, что вы погибли, — забормотал мой знакомый, пряча взгляд. — О боги, Мэри, никто и никогда не возвращался из Блэквуда. Откуда мы могли знать, что вы живы?

— Что стало с моими деньгами?! — зашипела я, окончательно выпав из образа леди.

С тяжелым вздохом мистер Годар низко опустил голову.

— Вас официально признали мертвой. Ваше золото и ваше наследство перешли во владение леди Дельфины.

— Что? — От возмущения я сжала кулаки и топнула ногой. — Но как? Почему? Это незаконно!

— Законно, — еще раз вздохнул мистер Годар, сгорбившись под моим яростным взглядом. — По закону девица, отданная на растерзание чудовищу, считается погибшей.

— Но мы же договаривались с вами. Вы обещали.

Бородач отвернул от меня пылающее лицо.

— Я не думал, что… — он покачал головой.

Что ж, сглупила ты, Мария Львовна. Будет тебе впредь наука. Не доверяй словам, все договоренности оформляй на бумаге и неси на подпись нотариусу. Но кто мог подумать, что денежки, лежащие в банке, утекут в чужой карман? Да так скоро. Всего за несколько дней!

— Хорошо, — я попыталась успокоиться и мыслить здраво. — Случилось недоразумение. Такое бывает. Все совершают ошибки. Главное, вовремя их исправить. Я жива, а значит, леди Дельфина должна вернуть мне деньги.

— Нет. — Мистер Годар напрягся так, что на лбу вздулись вены.

— Как нет? — уперла я руки в бока, готовая взорваться.

— Послушайте, Мэри, — глаза мужчины забегали. — Вы спасли мне жизнь, и за это я скажу вам как есть. — Его голос упал до хриплого шепота. — Некоторым крайне выгодна легенда о блэквудском чудовище. Существует оно или нет, жаждет ли человеческих жертв, не столь важно.

— О чем это вы говорите?

Мистер Годар нахмурился.

— Уезжайте, Мэри. Я дам вам денег на дорогу. Только, умоляю, бегите из Ниена. И молчите о том, что узнали. Рассказав правду, вы перейдете дорогу очень влиятельным людям из Совета.

С этими словами он принялся суетливо выворачивать карманы.

— Никто! Слышите? Никто не должен узнать, что чудовищу не нужны жертвы.

В руку мне сунули кожаный мешок, раздутый от монет.

— Вечером от «Жареного гуся» отходит дилижанс в Дортаун. Этого должно хватить.

И мистер Годар решительным шагом устремился прочь. Он забрался в свои сани и, ни разу не оглянувшись на меня, зычным голосом приказал возничему трогаться с места.

В полной растерянности я наблюдала за тем, как его экипаж скрывается из вида.

В голове роились вопросы. Похоже, снежный Ниен, этот красивый и процветающий городок, глубоко погряз в коррупции. Интересно, какими махинациями промышляла местная власть? Была у меня парочка идей на этот счет.

Пошел снег. Упавшая на нос крупная снежинка вывела меня из оцепенения. Я тряхнула головой и взвесила на ладони мешок с монетами. Тяжелый. Развязав веревки и заглянув внутрь, я убедилась в щедрости мистера Годара. Из кожаного нутра на меня глядел золотой дракон. Рядом лежали его товарищи.

Пожалуй, этого хватит, чтобы выкупить несчастную девицу, проданную отцом за долги.

Ох, ну и денек!

Сперва я решила вызволить из дома терпимости дочь горе-игромана Джофрэ, а затем навестить любимую мачеху и сестер. Пусть отдают деньги по-хорошему, а нет — будет по-плохому.

Еще и брючный костюм надо бы забрать, но сейчас не до того.

Стоя у дороги, я добрых полчаса пыталась поймать свободный экипаж. С общественным транспортом в Ниене, судя по всему, были большие проблемы. В основном мимо проезжали личные сани и кареты господ, но наконец мне повезло. Из-за угла вырулила длинная повозка, запряженная тройкой лошадей. По внешнему виду я сразу поняла, что это местный аналог автобуса на конной тяге. Во-первых, карета была здоровущая, с шестью окошками с каждого бока, а во-вторых — под завязку набита людьми.

Останавливаться экипаж не собирался, и, размахивая руками, я бросилась ему наперерез. Извозчик был вынужден затормозить.

— Что ты творишь, ду… леди?! — едва не выругался мужчина на облучке, недовольно зыркнув на меня из-под шапки, надвинутой на лоб. — Зачем под колеса бросаетесь, дамочка?

— К углу Рисовой и Бельевой подвезете?

— Два медяка. — Кучер кивнул, мол, забирайся внутрь, и, обрадованная, я потянулась в карман за припрятанной мелочью.

* * *

Район, где меня высадили, выглядел более бедным и грязным, чем тот, из которого я приехала. Дома здесь были ниже, улицы теснее, между каменными постройками ютились деревянные хибары. Люди ходили по тротуарам, заваленным снегом, хмурые, плохо одетые, а на дорогах встречалось на порядок меньше богатых экипажей.

На пересечении двух улиц я заметила большую деревянную вывеску. На дощечке была вырезана пивная кружка с густой шапкой пены. Сверху неровные буквы складывались в название: «Бешеная фляга. Буйная ночь». Дверь заведения то и дело распахивалась, выпуская наружу шатающихся мужчин. Те гоготали, шумно переговаривались, роняли свои перчатки и шляпы в сугробы у входа, подбирали их и нетвердой походкой возвращались под крышу таверны, некоторые — ползком. Путь мой, судя по всему, лежал туда же. Но господи, как же не хотелось заходить в это злачное место!

Чувствуя себя уязвимо и неуверенно, я остановилась под вывеской. Мужчины рядом с дверью вылупили на меня глаза.

— Пришла нас развлечь, птичка? — Жирные губы расплылись в лоснящихся улыбках. — Или своего мужа здесь ищешь? Поди, под столом храпит. Или мордой в миске с похлебкой.

В морозном воздухе раздались короткие, лающие смешки — такие звуки издавали гиены в мультиках. Я скривилась. Один из мужчин, толстяк с солидным брюхом, стоял на коленях, зачерпывал горстями снег и тер им свои пылающие, красные щеки, остужая кожу.

Он покосился на меня и прохрипел с одышкой:

— Нечего приличным барышням здесь делать. А если и правда мужа потеряла, так опиши его. Найдем и выведем к тебе.

— Не мужа, — в горле застрял колючий ком, колени обмякли. Из приоткрытой двери до меня доносилась задорная мелодия: кто-то играл на фортепиано. Посетители таверны нестройно пели под музыку. Я слышала пьяный хохот и стук, с которым деревянные кружки опускались на столы. — Подругу.

— Ах подругу…

Мужчины усмехнулись. По моему телу заскользили сальные взгляды.

— Значит, на работу пришла.

Краем глаза я заметила, как ко мне потянулась чья-то рука. Не дожидаясь, чем все закончится, я быстро юркнула за дверь и окунулась в прокуренный сумрак.

В таверне было людно, шумно, пахло хмелем и солодом, а еще жирным мясом и кислой капустой. Напряженная до предела, я двинулась по узкому проходу между столами. Столешницы выглядели ужасно грязными. Мокрые, темные от пятен, все в крошках и остатках еды.  И как только посетителям было не противно за ними сидеть? Лично я старалась ни к чему не притрагиваться.

Под звуки фортепиано я углублялась в зловонную полутьму, разбитую мерцанием редких масляных ламп. Разговоры стихали. Мужчины замолкали на полуслове и оборачивались мне вслед. Их взгляды касались меня как липкие пальцы. Никогда не считала себя робкой, но сейчас меня охватило жутковатое чувство, будто я ступила на запретную территорию, где со мной могла случиться какая угодно неприятность.

Это был мир мужчин. Причем мужчин не самых благородных.

С облегчением я заметила женщину в фартуке, разносившую напитки, и поспешила к ней. Рядом с представительницей своего пола я почувствовала себя увереннее.

— Милая барышня, к вам сегодня взяли новенькую. Могу я ее увидеть?

Милая барышня окинула меня отнюдь не милым взглядом. Это была дородная девица с крутыми боками, необъятной задницей и грудью, похожей на два мешка картошки. В руке она держала деревянный поднос с пятью литровыми кружками под шапками пены.

— А ты кто такая? Что здесь забыла? — разносчица с завистью уставилась на мою короткую белую шубку и поджала губы. — Такие фифы сюда не захаживают. Зачем тебе новенькая?

Я опустила на поднос серебряную монету.

— В благодарность за помощь.

Крутобедрая девица фыркнула, быстро сцапала подношение и сунула в карман передника.

— Да вон она. Убогая Люсиль.

Я проследила за ее взглядом.

Бедную дочку негодяя Джофрэ я бы вычислила и самостоятельно, попадись она мне на глаза. Слишком выделялась она среди других работников таверны.

Если крутобедрая держала поднос уверенно, одной рукой, то Люсиль вцепилась в него двумя и явно боялась уронить. Ее глаза были на мокром месте, она напоминала трусливого зайца. Вздрагивала от мужского смеха, дергалась, когда посетители хватали ее за юбку.

Ее веки опухли, нос покраснел — похоже, бедняжка сегодня много плакала. Она выглядела растрепанной, зашуганной, но назвать ее убогой не поворачивался язык. Люсиль обладала редкой природной красотой. Не зря хозяин «Бешеной фляги» взял ее в уплату долга.

— От клиентов отбоя не будет, — словно прочитала мои мысли разносчица. — Хозяину, конечно, радость, а девчонке — беда. Быстро из нее все соки выжмут. Сколько я таких видела. Красота вмиг поблекнет. Эти свиньи, — она кивнула на гогочущих за столами мужчин, — у нее все нутро выжрут, одна шкурка пустая останется, да и та серая и тусклая. Приходи через год — не узнаешь свою Люсиль. Найдешь вместо нее старуху в морщинах и с потухшим взглядом. Да-а-а, тяжела доля красавиц. Ну, зато, как высохнет, полегче станет. Мужики любят свежее мясо, сочное. Сломанные и потасканные бабы их не забавляют.

От слов девицы мне стало дурно. Словно грязными пальцами пощупали душу.

— А ведь это собственный отец ее сюда отдал, — шепнула я сама себе.

— Так немудрено, — усмехнулась разносчица. — Зачем еще отцам дочери? Товар. Так и смотрят, как бы продать подороже.

Я вдруг отчетливо поняла, что не уйду отсюда без Люсиль. В лепешку расшибусь, но вытащу ее из этого кошмарного места.

— Где найти вашего хозяина? — сунув руку в карман манто, я сжала кошель с золотом.

Крутобедрая деваха кивнула в сторону барной стойки и отправилась работать, а я с отвращением уставилась на мужчину, наполняющего из бочонка кружки.

Владелец «Бешеной фляги» сложением напоминал быка. Плечи мощные, руки как стволы деревьев, кулаки — пудовые гири, а голова на фоне всего этого крошечная, зато щеки толстые и красные. Под орлиным носом гусарские усы с загнутыми кончиками. На квадратном подбородке ямка. На щеке выпуклая родинка с волосками — словно муха присела на лицо отдохнуть.

Глубоко вздохнув, я подошла к прилавку и поймала взгляд мужчины. При виде меня, такой ухоженной, в красивой дорогой шубке, хозяин таверны вскинул кустистые брови.

— Супруга ищете, леди?

И этот туда же. Похоже, время от времени сюда захаживают жены в поисках загулявших мужей.

— Нет, я, господин, пришла поговорить по поводу вашей новенькой. Люсиль.

— А что Люсиль? — усатый прищурился и вернулся к своим кружкам. — Она отрабатывает отцовские долги.

— А сколько ее отец должен?

— А что? — с подозрением покосился на меня хозяин таверны.

Я долго думала отвечать или нет, но все-таки выложила карты на стол.

— Хочу погасить его долги и забрать Люсиль к себе.

— А деньги мне не нужны, — мужчина взял тряпку и принялся протирать бочонки, уложенные друг на друга вдоль стены. — Мне сама Люсиль нужна. Ее красота больше золота принесет.

Ясно. Набивает цену. Пытается прощупать почву. Хочет понять, сколько денег сможет с меня содрать.

Я решила не поддаваться на уловку и с равнодушным видом пожала плечами:

— Ладно, раз так. Не хотите, как хотите. Что вы сегодня подаете? Что у вас можно откушать?

— Жаркое в горшочке. Куриные сердечки с капустой.

— Тогда жаркое мне вон на тот столик.

В темном углу как раз освободился один.

Подожду, а потом попробую еще раз: может, усатый станет сговорчивее?

Отходя от прилавка, я надеялась, что хозяин «Фляги» меня окликнет, но нет: как ни в чем не бывало он продолжал орудовать тряпкой. По пути к столику я сцапала за локоть Люсиль и поволокла за собой. От неожиданности девица сначала дернулась и уже открыла было рот, чтобы закричать, но потом увидела рядом собой женщину и успокоилась.

— Леди? — она прижала к животу пустой поднос.

— Поговорить надо. Садись. — Я отодвинула для нее стул.

Люсиль бросила боязливый взгляд в сторону барной стойки, шмыгнула носом и осторожно опустилась на самый краешек сиденья, готовая мгновенно вскочить с места и кинуться работать, если раздастся грозный окрик хозяина. Поднос она пристроила на столе, руки сложила на коленях, как школьница, и тут же нервно переплела пальцы.

— Люсиль, в Ниене нет рабства.

Девушка нахмурилась, не понимая, к чему я веду. А меня озарило. Никто не может удержать здесь Люсиль насильно. Отец продал ее в дом терпимости незаконно. Эта сделка была совершена на словах, а не на бумаге. Их договор держался на страхе и невежестве юной зашуганной девочки. Джофрэ запугал дочь, и она подчинилась, не смея ему возразить, даже не представляя, как это — перечить отцовской воле. А тем временем людьми в Ниене не торговали. Пожелай Люсиль сейчас встать и уйти, хозяину таверны придется ее отпустить. А не отпустит — привет, городская стража.

Осознание всего этого заставило меня почувствовать себя увереннее. Можно не платить выкуп. Можно вообще с этим усатым не разговаривать. Главное, убедить Люсиль снять с себя добровольно надетые оковы и последовать за мной на свободу. Пора ей забыть о том, что она примерная дочь.

— Милая, — ласково начала я, — тебе не обязательно платить по чужим долгам. Твой отец проигрался в карты. Это его проблемы. Ты не должна калечить свою жизнь из-за его ошибок.

Люсиль растерянно заморгала и еще судорожнее скомкала в кулаках передник.

— О чем это вы?

— Ты можешь уйти отсюда в любую минуту. Заставить тебя здесь работать никто не имеет права. Ты не рабыня, а свободная девушка. Необязательно приносить себя в жертву.

— Что значит уйти?

— Вот так взять и уйти. Подняться с этого стула, снять фартук и выйти за дверь.

Нежный ротик Люсиль приоткрылся. Она посмотрела на дверь, ведущую из таверны, потом затравленно покосилась на хозяина, протирающего заляпанный прилавок.

— Но отец… Как же тогда отец? У него же нет денег, чтобы отдать долг.

О господи, как же ей, бедняжке, запудрили голову! Переживает о том, кто этого недостоин. Печется о негодяе, который без всякой жалости бросил ее на растерзание пьяным свиньям.

— Пусть ищет деньги. Пусть продает имущество. Пусть сам идет в рабство. Здоровый же мужик! Перекладывать свои проблемы на плечи дочери — это каким подлецом надо быть!

— У него просто не было выхода, — горячо возразила Люсиль, прижав руки к груди.

О господи, дай мне сил! Захотелось как следуют встряхнуть эту дуреху, чтобы мозги встали на место.

— Любящий отец не поступил бы так со своим ребенком. Нашел бы, как выкрутиться. Знаешь, он ведь хотел продать тебя блэквудскому чудовищу ради компенсации. Собственное дитя обменять на золото.

Люсиль опустила взгляд. Ее грудь тяжело приподнялась. С губ сорвался горестный вздох. Она молчала, слушала, и это дарило мне надежду достучаться до ее благоразумия.

— Ты же так молода. Неужто не хочешь замуж, детишек?

Люсиль вздохнула еще горше.

— Вот вы говорите, ступай за дверь. А куда мне идти? Вернусь домой — отец поколотит палками. Все равно жизни мне не даст.

— Так со мной иди. Работать к моему хозяину. Он добрый и справедливый.

«По крайней мере, кажется таковым», — добавила я мысленно и продолжила уже вслух:

— Будет тебе и крыша над головой, и жалование. Станешь самостоятельной, и никто не посмеет тебя обидеть. И отец до тебя не доберется. Со временем встретишь хорошего работящего парня, семью заведешь. Лучше ведь, чем в постель к этим? — взглядом я показала на соседний столик, где мужик лежал мордой в тушеной капусте.

Люсиль снова погрузилась в задумчивое молчание, теребила фартук на коленях, сгибала и разгибала пальцы.

Наконец она посмотрела на меня и спросила хрипловатым голосом:

— А кто ваш хозяин?

— Да разве ж есть разница? Главное, что работа достойная и никто не станет лезть к тебе под юбку.

В самом деле, не говорить же, что зову ее на службу к блэквудскому чудовищу и что, обещая крышу над головой, имею в виду холодный, обветшалый замок посреди глухой лесной чащи, да еще и проклятый, если верить слухам. Пусть будет сюрприз.

— И этот ваш хозяин… он защитит меня от отца?

— Клянусь.

Люсиль расправила плечи и кивнула с решительным видом:

— Тогда я согласна. Но вы и правда считаете, что меня так легко отпустят?

— Должны, — поверх ее плеча я посмотрела на хозяина «Бешеной фляги» и с досадой заметила, что он тоже поглядывает в нашу сторону. Губы его поджаты, а в глазах — подозрительность. — Но знаешь, как мы поступим…

Свет от лампы заслонила пышная фигура крутобедрой разносчицы. На стол передо мной грохнулась глиняная миска.

— Ваши куриные сердечки с капустой! — заорала официантка на весь зал, словно я была древней старухой, у которой туго со слухом.

— Я просила жаркое.

Девица пожала плечами, вильнула задом и отправилась принимать заказы. Хмыкнув, я наклонилась над столом, ближе к Люсиль.

— В общем, вот как мы сделаем. Где твоя верхняя одежда? На улице мороз.

— В каморке рядом с кухней. Я теперь там живу.

— Сможешь незаметно забрать?

Люсиль напряглась, но уже спустя секунду испуганное выражение на ее лице сменилось отважным.

— Да. Я смогу. Я хочу уйти отсюда. Хочу нормальную, достойную жизнь. И чтобы никто меня больше не гонял по дому и не колотил.

Бедная девочка.

— Тогда ступай, оденься теплее. Твоя задача — незаметно выскользнуть на улицу, пока я отвлекаю твоего хозяина.

— Спасибо, — шепнула девушка с горячей благодарностью в голосе. Ее щеки раскраснелись, глаза заблестели. Она поднялась на ноги, но вдруг нерешительно замерла у стола: — Я ведь заслуживаю нормальную жизнь, правда?

Люсиль смотрела на меня взглядом собаки, которую часто били и которая успела привыкнуть к хозяйской палке.

Горло сдавило спазмом.

— Заслуживаешь, — шепнула я хрипло и получила в ответ слабую, признательную улыбку.

— Спасибо, — тихо повторила Люсиль.

Низко опустив голову и прижав поднос к груди, она юркой змейкой заскользила между столиками таверны и в конце концов скрылась за неприметной дверью рядом с прилавком. А я взяла в руки тарелку с куриными сердечками и напустила на себя самый разгневанный вид. Ничто так не привлекает внимание, как скандальная посетительница.

Итак, брови свести вместе, губы поджать, ноздри раздуть — и вперед к усачу за барной стойкой: кричать и возмущаться.

— Это что за беспредел! — заорала я, стукнув миской о деревянную столешницу, за которой стоял владелец «Фляги».

Ух, Мария Львовна, в театральный тебе надо было поступать. Станиславский бы рыдал при виде твоей игры.

— Что за бардак, я вас спрашиваю!

На мои вопли начали оборачиваться. Я перекричала даже звуки фортепиано. Мужчины вытягивали шеи, желая поглядеть на скандалистку. Музыкант оставил в покое клавиши и тоже принялся с интересом наблюдать за происходящим.

— Где беспредел? Где бардак? — усатый был сама невозмутимость. — Муху что ль в капусте нашли аль волос нашей поварихи? — и он склонился над тарелкой. Еще чуть-чуть — и погрузился бы в нее носом.

— Это куриные сердечки! — уперла я руки в бока.

— И? — разогнулся усач.

— А я заказывала что?

— Что?

— Жаркое!

Узнав причину скандала, мужчины потеряли ко мне интерес. Посетители таверны вернулись к еде и выпивке, пианист — к своему инструменту. Помещение наполнила задорная мелодия.

Ну где же Люсиль? Почему так долго собирается? Весь конфликт сейчас сойдет на нет, и цепкие глазки усача снова начнут рыскать по залу.

— Все вам, бабам, не так, — прогнусавил один из мужиков, хлебающих пиво у стойки. Его язык заплетался. Нос был красным, как помидор. — Разоралась. Совсем как моя жена. У-у-у, так бы и вломил! — Он погрозил мне кулаком и залпом осушил свою кружку.

Я все поглядывала на дверь, в которой исчезла моя сообщница. Неужто передумала?

— Не вижу повода для крика, — вернул мне тарелку усач. — Сердечки свежее жаркого будут. Так что, леди, можно сказать, что Жанетта оказала вам услугу. Эй, Жанетта! — От крика хозяина таверны заложило уши. Крутобедрая вздрогнула и едва не выронила поднос. — А где наша малахольная? Где плакса Люсиль? Куда подевалась? Что-то не видно ее долго.

Я напряглась.

Глазки усача сузились. Пудовые кулаки уперлись в столешницу.

— Она в сторону кухни пошла. Наверное, за заказом, — отозвалась Жанетта.

— Долго ходит. Сбегай за ней.

Ой, нет-нет-нет! Все идет не по плану.

— Я требую подать мне то, что я заказала! Никуда Жанетта не пойдет, пока я не получу свое жаркое, — я попыталась перетянуть внимание на себя, но хозяин таверны махнул на меня рукой.

— Мухой за Люсиль. И жаркое для крикливой леди принеси. Кухня рядом.

Жанетта кивнула и двинулась к двери. Надо было что-то делать. И быстро. Если она сейчас столкнется в дверях с одетой в шубу Люсиль — возникнет слишком много вопросов.

— Бабы — стервы, — протянул красноносый пьянчуга у стойки. — Уединилась с кем-то ваша девка. В темном уголке для кого-то юбку задирает. Все они потаскуньи. Как жена моя. У-у-у, дрянь! Че вылупился? — зыркнул мужик на проходящего мимо лопоухого бугая.

Красноносый напоминал бомбу, готовую взорваться. Было видно, что кулаки у него так и чешутся, что он только и ищет повод для драки.

В голове замелькали кадры из старых боевиков. Как один мужчина в баре нечаянно задевает плечом другого, слово за слово — и вот кулак летит в чье-то лицо. Соперник падает спиной на стол, за которым сидит крутая компания. Тестостерон бурлит. Начинается свалка. Один удар запускает цепную реакцию — и вот уже в баре дерутся все. Сколько подобных сцен я видела в фильмах! Не счесть.

В эпицентре такого хаоса о Люсиль все забудут. Когда твое имущество громят, уже не до пропавших служанок.

Точно!

Пьяная потасовка отвлечет хозяина «Фляги» лучше воплей недовольной клиентки. И мы с моей подопечной скроемся под шумок.

Недолго думая, я толкнула бугая на красноносого задиру, недобрым словом поминающего свою жену. Мое воображение уже рисовало, как эти двое схлестнутся в драке. Много ли надо этим мешкам с порохом, чтобы вспыхнуть? Оба едва держатся на ногах, уже мало соображают и отчаянно жаждут выплеснуть на ком-то агрессию.

Мысленно я потирала руки, наблюдая, как мускулистый чебурашка валится на мужика с помидорным носом и выбивает из его руки кружку. Темная жидкость выплескивается на штаны лопоухого.

Ну всё. Сейчас начнется.

В ожидании стычки я затаила дыхание.

Давайте, мужики, не подведите! Наподдайте друг другу как следует!

— Ты чего? — проревел бугай и свирепым взглядом уставился на свои испачканные штаны. Мокрое пятно растеклось прямо в районе паха.

Кулаки здоровяка сжались. Квадратная челюсть выехала вперед. Горой тестостерона он навис над красноносым. Тот втянул голову в плечи.

«Сейчас ударит, — ликовала я. — Так в фильмах все и начинается».

— Жить надоело? — громом прогремело на всю таверну.

Красноносый тяжело сглотнул.

Да! Да! Да! Бей!

— Ты что творишь, — лопоухий амбал вдруг повернулся ко мне, сверкая налитыми кровью глазами, — а, дамочка? Ты чего меня толкнула?

Ой.

Как-то не по сценарию.

— Поглумиться надо мной вздумала, стерва?

Жирные волосатые пальцы поймали мою руку в стальной капкан.

Запахло жареным. Уровень стресса подскочил до немыслимых значений. Надо было что-то делать. Срочно.

Я забыла о Люсиль. Забыла, зачем вообще пришла в эту таверну и устроила здесь спектакль. Во мне проснулся древний, как мир, инстинкт: «Бей и беги».

Свободная рука сама собой потянулась к прилавку, на котором стояла миска с куриными сердечками. Пальцы нащупали глиняный край. Миг — и тарелка полетела в лицо моему обидчику. Тушеная капуста коричневой жижей украсила щеки и нос здоровяка.

Хватка на моем запястье разжалась. Мужчина безотчетно потянулся снять с лица липкую овощную маску. Этой секунды было достаточно, чтобы рвануть в сторону выхода на улицу.

Под бешеный грохот сердца я петляла между столами, болезненно пересчитывая бедрами деревянные углы.

— Держите ее! — ударило в спину, и со всех сторон ко мне потянулись жадные пальцы.

Кто-то вырвал из моей шубки клок меха. Кто-то почти схватил меня за волосы. Чудом я успела перепрыгнуть через подставленную подножку.

Задыхаясь, я неслась из последних сил. Дверь была уже близко, как вдруг дорогу загородил плечистый детина в облезлой шапке.

Он вырос передо мной исполинской глыбой мышц и раскинул руки, как сеть. Еще секунда — и я бы расшиблась о его каменную грудь. К счастью, вовремя затормозила.

Не зная, что делать, я заозиралась.

Ловушка. Тупик.

Путь наружу мне отрезали. Позади громом раздавались грузные шаги чебурашки.

— Попалась, мышка, — мужской голос звенел от торжества.

Слева и справа радостно улюлюкали посетители таверны, предвкушая интересное зрелище. Они кричали, скандировали, топали ногами и стучали кружками по столешницам, расплескивая вокруг пену.

Я не знала, что со мной хотят сделать, но догадывалась: ничего хорошего.

И будто в ответ на мои мысли вновь раздался этот мерзкий ликующий бас:

— Придется тебе, гадина, ответить за мои испачканные штаны. И за эту проклятую капусту на лице. За то, что унизила меня перед друзьями. Надеюсь, ты будешь ласковой.

Громила хрустнул суставами, разминая руки.

— На помощь! — заорала я, и пианист принялся остервенело долбить по клавишам, пытаясь музыкой заглушить мой крик, чтобы никто снаружи его не услышал.

Чебурашка приближался, скаля желтые кривые зубы.

Мужик в шапке загораживал собой дверь.

Посетители вокруг гоготали.

Помощи ждать было неоткуда.

Вдруг на краю зрения что-то сверкнуло. Хлестнул в воздухе золотистый хвост. Лунет! Под потолком хлопнуло. И на голову мужика в шапке обрушился поток коричневой зловонной субстанции.

В ноздри шибанул крепкий запах навоза.

— Фу-у-у, — раздалось со всех сторон.

Пока жертва коровьих лепешек не опомнилась, я сиганула к двери и выбежала на свежий морозный воздух.

И лицом к лицу столкнулась с румяной запыхавшейся Люсиль.

— Что ты тут делаешь? — я схватила ее за руку, и вместе мы рванули по узкой, протоптанной в снегу тропинке вдоль проезжей части.

— В-в-вы… вылезла через окно, — с трудом, задыхаясь, прохрипела она. — Через… через окно своей спальни.

Ну молодец. Я ее, значит, жду, все беды на свою пятую точку собираю, а она, акробатка такая, через окно.

Что ж, стоит признать, и правда молодец. Но почему не предупредила, что собралась заняться домашним альпинизмом?

Позади распахнулась дверь таверны, и в спины нам полетел поток отборных ругательств. Не знаю, преследовали нас или нет. Кровь шумела в ушах, мне мерещился звук погони, но, возможно, его рисовало мое воображение. Я не оборачивалась, опасаясь потерять в скорости.

— Смотри! — заорала Люсиль. — Экипаж!

Из-за угла действительно вырулила длинная черная повозка из тех, что вмещала до шести пассажиров. Она стала нашим спасением, пусть и ехала не в ту сторону, куда мне было надо. Ничего. Потом пересядем. Лишь бы убраться из этого опасного района как можно скорее.

— Эй! — закричала Люсиль, размахивая руками, чтобы привлечь внимание кучера. — Остановитесь! Подберите нас.

К счастью, возничий оказался хорошим малым и внял мольбам двух испуганных девиц.

В салоне экипажа, на лавочке, пытаясь отдышаться и унять взбесившееся сердце, я обнаружила, что до сих пор судорожно стискиваю запястье Люсиль, и разжала пальцы. На белой коже остались красные следы от моей хватки.

— Прости.

— Ничего. Куда мы едем?

За окном проплывали угрюмые дома из серого камня. Небо стремительно темнело.

— Сначала надо забрать у портнихи заказ, а потом, — я всмотрелась в густеющие сумерки. — Потом домой.

— И я с тобой? — натянутой струной в голосе Люсиль прозвенела тревога. Девчонка боялась, что ее бросят на произвол судьбы, и не сводила с меня настороженных глаз. Ее пальцы нервно комкали юбку на коленях.

— Конечно. Представлю тебя хозяину.

Вот Реймон Марцелл удивится, что я нашла для него служанку, да так быстро.

— Подготовим для тебя комнату. И завтра уже приступишь к своим обязанностям горничной.

— А кто… кто мой будущий хозяин? На кого мне предстоит работать? — глаза Люсиль блеснули любопытством и немного тревогой.

Я вздохнула, предвкушая непростой разговор.

— Выйдем на улицу, и я все тебе расскажу.

Глава 8. Обновка

— Его Сиятельство Рэймон Марцелл? — задумчиво повторила Люсиль, хмуря красивый высокий лоб.

Мы вышли из экипажа и замерли посреди опустевшей улицы. Остановились для беседы. Рядом мужчина в синем камзоле, балансируя на узкой переставной лестнице, зажигал один из фонарей у дороги.

— Рэймон Марцелл. Это случайно не тот Марцелл, который… — Глаза Люсиль округлились, рот приоткрылся. Она в ужасе прижала ладонь к губам. Похоже, догадалась, о ком идет речь.

Проклятье! Не думала, что девушка из простой, небогатой семьи знает блэквудское чудовище по имени.

— Нет, — Люсиль затрясла головой и устремилась прочь, продолжая повторять, как заведенная: — Нет, нет, нет.

Я догнала ее и схватила за запястье:

— Все, что о нем говорят, неправда.

С отчаянием на лице Люсиль попыталась выдернуть у меня свою руку. Она едва не плакала.

— Бывший хозяин Ниена. Он проклят. И его замок в лесу на холме тоже проклят. Там творятся ужасные вещи. Это все знают.

— Ничего подобного.

— О боги, о Великий Зимний Дух, я же вам поверила, — девчонка разрыдалась. На ее больших голубых глазах набухли слезы и покатились по щекам, оставляя влажные дорожки. — Доверилась вам. Сбежала от мистера Козини, предала отца. Куда мне теперь идти? Что делать? Домой нельзя. Обратно в «Бешеную флягу»?

Ее спина содрогнулась, из груди вырвался придушенный всхлип. Остановившись посреди улицы, она закрыла лицо ладонями и погрузилась в свое горе.

Снег кружился в воздухе, оседая на наших меховых шапках, путаясь в длинных волосах, собираясь погонами на плечах моей шубки и Люсильдиного худого пальто.

— Люсиль, пожалуйста, не плачь. Граф Марцелл вовсе не монстр.

— Он каждый год требует себе новую жертву, — шепнула бедняжка в свои ладони. — Что он с ними делает? Говорят, жрет. Вместе с костями. А перед этим, — она тихонько завыла. — А перед этим насильничает.

Я вспомнила красивые голубые глаза Реймона Марцелла, добрые лучики морщин, разбегающиеся от его век, когда он улыбался в свой черный платок-маску. Его вежливость, обходительность. Его искреннюю готовность помогать девицам, попавшим в беду. Вспомнила, и мне стали до омерзения противны все эти злые сплетни о хозяине Блэквуда.

— Не надо так о нем говорить. Он этого не заслуживает. Никого Его Сиятельство не съел и не снасильничал, — я скривилась.

— Тридцать лет ему отдают девиц. Зачем? Куда они исчезают? — Люсиль недоверчиво смотрела на меня сквозь разведенные пальцы.

— Он помогает им устраивать свою жизнь.

— Граф? Мужчина? Помогает молодым девушкам? Просто так? По доброте душевной? — Взгляд Люсиль стал еще более подозрительным.

— И мне помог. Смотри, — я развела руки в стороны, показывая, что жива и невредима, румяна и хорошо одета. — Я работаю у Реймона Марцелла, и никто меня не обижает. Нравится моя шубка? Я купила ее за свое жалование. Десять золотых в месяц.

У Люсиль отвисла челюсть.

— И у тебя такая будет. Хочешь?

При взгляде на мое короткое белое манто глаза девушки заблестели, она облизала губы, но тут же тряхнула головой, одергивая себя.

— Ни разу за все эти тридцать лет никто не видел Его Сиятельство в городе. Он не покидает свой замок на холме. Почему? Это странно.

— Затворник не равно чудовище.

Мои слова Люсиль не убедили. Сверкая глазами, она ждала от меня более внятного объяснения, и я решила слукавить.

— Его Сиятельство тяжело болен. Болезнь приковала его к дому. Все остальное — нелепые слухи, которые распускают недоброжелатели.

Люсиль молчала. Я видела, что она хочет мне поверить. В конце концов, выбор у нее и правда был небогатый. Либо ублажать мерзких пьянчуг из «Фляги», либо вернуться к отцу, для которого палка — лучший и единственный метод воспитания, и все равно в итоге оказаться в борделе. Еще можно было стать бездомной и ночевать под мостом, но зимой, в мороз — это прямой путь в могилу. Все это Люсиль понимала и решила рискнуть.

— Хорошо, — кивнула она после долгой паузы. — Я согласна.

* * *

Было уже поздно, но перед тем как вернуться в замок, я все же заглянула в ателье, чтобы забрать брючный костюм. Успела к самому закрытию. Старушка портниха уже натягивала на себя пальто. Еще немного — и я бы наткнулась на запертую дверь.

— Ах, это вы, — хозяйка лавки взглянула на меня сквозь круглое стеклышко монокля. — А я все жду и жду, а вас все нет и нет. Думала, уже и не придете. — Она с интересом покосилась на мою спутницу, нерешительно замершую на пороге. — Ну проходите. Проходите в примерочную. Хочу на это взглянуть.

И она с явным воодушевлением достала из-под прилавка мой заказ.

Я опасалась, что костюм плохо сядет и будет слишком напоминать мужской. Боялась излишне широких, мужеподобных плеч и «мешка» в районе паха, но старая портниха отлично знала свою работу. Глядя на себя в зеркале, я чувствовала, как горячей волной меня захлестывает восторг.

Сюртук был глубокого синего цвета и напоминал короткое ассиметричное платье, которое дополняли узкие черные штаны. Ткань мягко облегала талию, а от пояса расходилась в стороны, подобно юбке. Спереди полы пиджака были короче и целомудренно прикрывали пах, а сзади — достигали середины бедра. Грудь украшали два ряда серебристых пуговиц.

Костюм получился женственным, элегантным, удобным и тем не менее нарядным. Он не выглядел чужеродно, в нем чувствовался дух времени. Я поняла, почему глаза швеи так блестят: вместе мы открыли новое слово в мире моды.

— Я боялась, что это будет смотреться нелепо или неприлично, — портниха покачала головой. — Но вышло смело, даже дерзко, необычно, но отнюдь не вульгарно и не смешно.

Я не могла с ней не согласиться.

В зеркале я заметила, что Люсиль уставилась на меня с открытым ртом.

Любопытно, а как будет смотреть на меня Реймон Марцелл?

* * *

После примерки я ощупала промокшие чулки. Как же не хотелось снова в них облачаться! Влажная ткань будет неприятно холодить кожу. Я замерзну. Да и подол длинного платья весь в уличной грязи, на юбке после побега из таверны темнеют пятна. Неопрятный вид, недостойный леди. Решено! Остаюсь в обновке.

— Уже поздно, — хозяйка обходила магазин, гася огонь в лампах. Мою старую одежду она завернула в холщовую ткань и перевязала бечевкой. — Не вижу за окнами экипажа. О чем думают ваши мужья? Отпускают молодых красивых девушек в одиночестве бродить по темному городу. Знают ли они, сколько в такое время на улице карманников? А грабителей? Ночью из своих нор вылезает всякий сброд. Можно кого угодно встретить. Даже убийцу!

Стеклышко монокля зловеще блеснуло. Впечатлительная Люсиль ойкнула и тревожно покосилась в окно. Улица за ним тонула в чернильном мраке. Только снег спасал, сверкая под звездами.

— У нас нет мужей, — улыбнулась я, и старая портниха неодобрительно поцокала языком. Затем оглядела нас и снова поцокала. Чудилось, еще немного — и она выскажется: «Столько лет, а до сих пор в девках? Ай-яй-яй. А деточек когда? Часики тикают».

Но сказала она другое:

— Не представляю, куда смотрят ваши отцы. Отпускать молоденьких дочерей в одиноче…

Она осеклась и резко повернулась к нам, держа в руках последнюю горящую лампу. Внутри плафона трепетало пламя и таинственно подсвечивало лицо швеи снизу.

— Но как же вы доберетесь домой? Не пешком ведь?

Люсиль перевела на меня беспокойный взгляд и зябко поежилась. Действительно, как?

— Наверное, нам надо нанять экипаж.

— Да где же вы найдете экипаж на ночь глядя? — старушка всплеснула руками. — Вот что. Я попрошу своего кучера подвезти вас, куда надо. Так и сделаем.

Сердобольная портниха и правда одолжила нам слугу. Дряхлый дед, глухой на одной ухо и с деревяшкой вместо левой ноги, доставил нас до границы леса.

— Уверены, что вам сюда? — спросил он, оглядываясь по сторонам.

Вдоль дороги, и с одного, и с другого бока, мрачной стеной тянулись вековые ели под снегом.

— Леди Мэри, вы уверены? —  повторила за кучером Люсиль дрожащим голосом. С большой неохотой она покинула кузов кареты и вышла на трескучий мороз.

— Большое спасибо, мистер. Вы нас очень выручили. Да, мы приехали, — сказала я.

Ветер принес из-за деревьев далекий слаженный вой. Волки.

— Мамочки, — прижалась ко мне Люсиль.

— Ну смотрите, — покачал головой старец на облучке. — Здешние леса кишат зверьем. Будьте осторожны.

Он тронул поводья. В ночной тишине раздался стрекот вращающихся колес. Карета медленно удалялась. Люсиль провожала ее тоскливым взглядом. Вместе мы наблюдали, как черный силуэт экипажа тонет в белесой дымке, что поднимается от заснеженной дороги.

— Только не говорите, что мы пойдем до замка пешком, — шепнула моя спутница, судорожно цепляясь за мою шубку.

— Надеюсь, нет, — ответила я таким же сдавленным шепотом, а потом добавила в сторону: — Лунет? Эй, Лунет?

— Кого это вы зовете, леди?

Птица не откликалась. Я уже начала нервничать, как вдруг высокие елки затряслись, роняя на землю снег. Послышался странный звук. Как будто влажное покрывало хлопало на ветру.

— Что это? — захныкала Люсиль, прячась за моей спиной. — Вы тоже это слышите? — Она до боли сжала мое плечо.

Я уже знала, что увижу с минуты на минуту.

Две вещи случились одновременно. Над нами, заслонив небо, стремительно пронеслась белая фигура. И уши заложило от оглушительного вопля моей спутницы.

Люсиль орала изо всех сил. У меня даже голова разболелась от ее крика.

— Тихо. Ничего страшного. Да, это дракон. Он нас не тронет.

Вытаращив глаза, девица продолжала истошно визжать. Не зная, что делать, я зажала ее распахнутый рот рукой.

Пока Люсиль вопила — уже в мою ладонь — крылатый снеговик приземлился на дорогу и вытянул шею, с интересом разглядывая незнакомку, что меня сопровождала.

— Это новая служанка Его Сиятельства, — пояснила я.

Люсиль надрывалась, выкручиваясь из моих рук. Приходилось ее держать. Выпущу — сиганет в чащу, волкам на радость.

Дракон фыркнул. Порывом воздуха из его ноздрей с головы Люсиль сорвало шапку. Девица завыла еще громче.

Она кричала всю дорогу до замка. Угомонилась, только когда снеговик разжал лапу и выпустил нас возле дома.

Молчание Люсиль было пострашнее крика. Бедняжка пришибленно хлопала глазами.

— Я… я… я, кажется, обмарала белье, — призналась она, пылая щеками.

* * *

Пришлось отпаивать Люсиль чаем с ромашкой, чтобы привести в чувство. После я отыскала для нее чистую, сухую юбку. Когда Люсиль умылась и переоделась, мы вместе отправились готовить для нее комнату. Она выбрала ту, что примыкала к моей. Сказала, что так ей будет спокойнее. Одна на этаже она с ума сойдет от страха. И даже через спальню от меня жить не хочет. Только рядом.

Работы было много. Хлопоты помогли нашей гостье вернуть душевное равновесие. Пока я чистила и растапливала камин, Люсиль мыла пол, вытирала пыль, снимала старые шторы и вешала новые, яркие, без дыр и пятен. Потом мы заменили постельное белье, взбили подушки, пухлые от гусиных перьев, расправили теплое одеяло, пахнущее цветами. Спальня стала уютной, но все еще молила о ремонте. О свежей краске на стенах, о крепких паркетных досках, которые не скрипят при каждом шаге, о ровном, выбеленном потолке, что не сыплется крошками на голову.

— Уф, — вытерла я пот с лица. — Долгий получился день.  Полный забот.

Часы на первом этаже принялись бить полночь, а у меня сердце подскочило — и как заколотилось, как зашлось в волнении. И руки затряслись, и колени задрожали. А в груди сладко-сладко затрепетало.

Обычно в это время Его Сиятельство граф Марцелл искал со мной встречи. Я обнаружила, что стою у себя возле открытого шкафа и тянусь к синему костюму, пошитому для меня портнихой. Хотелось сменить домашнее платье, в котором я драила камин, на что-то нарядное. Хотелось выглядеть хорошо. Все-таки я управляющая этого замка, а не какая-то замарашка.

Переодевшись, я прихватила с собой Люсиль и спустилась в кухню, почему-то уверенная, что граф будет искать меня именно там.

По пути я поймала себя на мысли: чем больше проходит времени, тем меньше во мне остается семидесятилетней пенсионерки. Нет, мое сознание не сливалось с личностью Мэри Клоди, но моя душа, заключенная в молодое тело, тоже начала молодеть. Я менялась, хотела этого или нет. Мыслила и чувствовала иначе. Во мне просыпались порывы и желания юности.

Например, сейчас в ожидании графа я волновалась, как девчонка.

В конце концов я поняла, что со мной творится, почему Его Сиятельство так странно на меня действует.

Мэри Клоди созрела для первой любви. В ней пробудилась женщина. Я попала в тело, в котором бушевали гормоны. А тут Рэймон Марцелл. Такой роскошный, таинственный, зрелый. Семя упало на благодатную почву. Сердце Мэри было готово открыться для любого мало-мальски подходящего мужчины. А граф был не просто подходящим, он был лучшим представителем своего пола. Моя предшественница, робкая, неискушенная барышня, втайне мечтала встретить прекрасного принца. Того, кто спасет ее от жестокой мачехи. Эта мысль занозой застряла у нее в голове. И когда я увидела Рэймона Марцелла, красивого и статного, душа откликнулась на его образ.

Когда так скрупулезно разбираешь свои эмоции и раскладываешь по полочкам, становится легче. Волнение улеглось. Его Сиятельство привлекал меня как мужчина, но теперь я знала, откуда взялись эти внезапные чувства. Гормоны. Всего лишь гормоны. Побочный эффект второй молодости.

— Хозяин так поздно возвращается домой, — шепнула Люсиль, катая по столу ложку. — Наверняка устал за день и хочет отдохнуть. Мне кажется, ему не до нас. Может, представим ему меня утром?

— Не бойся, Реймон Марцелл — хороший человек.

Служанка тихонько вздохнула. Она до сих пор пребывала в шоке от встречи с живым драконом и даже ни о чем не расспрашивала. Вот придет в себя — и посыплются на мою голову бесконечные «что» да «почему».

Кусая губы, я вслушивалась в тишину дома. В дымоходах завывал ветер. На столе между мной и Люсиль мерцала масляная лампа. Крошечный островок света в царстве тьмы. Огромный замок, а свет горит только в кухне. А за толстыми стенами ночь и лес — ни души на многие километры вокруг. Лишь волки да медведи. Жутковато становится, если вдуматься.

В мрачном безмолвии вдруг скрипнула половица. Звук был короткий и громкий, как выстрел. Я вздрогнула. Люсиль выпрямила спину. Обе мы повернулись к приоткрытой двери.

На лестнице раздавались шаги. Они приближались. Из-за двери в комнату просочился слабый оранжевый свет. Едва граф показался на пороге, мы с Люсиль, как по команде, вскочили на ноги.

Реймон Марцелл был в своей обычной одежде. Половину его лица по-прежнему закрывал черный шейный платок. В руке граф держал свечу. При виде нового человека в доме он как будто не удивился, но взглянул на незнакомую девицу с любопытством. Под его взглядом Люсиль покраснела и опустила голову.

— Не ожидал. Вы все-таки привели мне служанку, Мэри. Даже не представляю, что вы наобещали ей, чтобы она согласилась.

Люсиль молчала, разглядывая пол под своими ногами.

А Реймон Марцелл разглядывал меня. Его взгляд прошелся по моему новому костюму и задержался на черных узких штанах.

— В Ниене новая мода? — выгнул он бровь.

— А вам не нравится, Ваше Сиятельство? — я вздернула подбородок.

— А вы хотите мне нравиться, Мэри? — его голос стал низким, хриплым, ласкающим. Голубые глаза заблестели. В широких зрачках отражался огонек свечи, что он держал в руке.

— Я первая спросила.

Под своей черной маской Реймон Марцелл тихо рассмеялся. Он наклонился к моему уху и шепнул так, чтобы я одна услышала:

— Впервые за тридцать лет я с интересом и предвкушением просыпаюсь по ночам.

О чем это он?

Он хочет сказать, что ждет наших встреч?

Но почему эти встречи происходят лишь по ночам? Чем он занят остальное время?

Тридцать лет.

Тридцать. Да он сам выглядит на тридцать. Максимум на тридцать семь. Когда его заколдовали, Реймон Марцелл уже был хозяином города. И с тех пор прошло три десятилетия. Сколько же ему сейчас? Почему он так молодо выглядит? Проклятие, лежащее на нем, остановило старение?

Граф огляделся. Его взгляд скользнул по кухонным шкафчикам, по столу, по пустой плите. Его Сиятельство будто что-то высматривал. Ткань платка у его носа надувалась. Он принюхивался.

Я вдруг поняла: пытался уловить запах еды!

Конечно! Реймон Марцелл привык, что я встречаю его с угощением. Каждый раз с новым экзотическим блюдом. Сначала был борщ, потом — золотистые картофельные драники, вчера — тонкие мучные блины. А сегодня — ничего. Я замоталась, закрутилась и не успела приготовить ужин. Совсем про него забыла.

Стало неловко и совестно. Голодный мужчина спустился на кухню, предвкушая сытную трапезу, а я ему свой костюм показываю. Он, может, весь день мечтал о моей стряпне, а я нарядами занималась.

— Простите, Ваше Сиятельство. День выдался суматошный, я не успела приготовить ужин.

— Вы не обязаны этим заниматься. Вы же не кухарка, а управляющая, — ответил Реймон Марцелл, но глаза его погрустнели, а в голосе проскользнуло разочарование. Его взгляд перестал шарить по кухонным полкам.

— Садитесь, граф, за стол. Хоть яичницу вам пожарю.

Я грохнула на плиту тяжелую чугунную сковородку, а Люсиль, повинуясь моему безмолвному приказу, полезла в погреб за яйцами.

Под звук шкворчащего масла голову посетила мысль.

А Новый год то за всеми своими заботами я проморгала! Первое наступило и прошло. А впрочем, какая разница, что за день календаря. Устрою графу сюрприз. Накуплю завтра подарков — и Лунет, и Люсиль, и снежному дракону, и, конечно, самому хозяину Блэквуда. Накрою богатый стол, чтобы аж слюнки текли. Будет нам праздник!

Глава 9. Покупка экипажа и работный дом

Чтобы накупить подарков к празднику, нужны были деньги. Свои деньги, а не те, что давал Его Сиятельство на хозяйственные нужды. Разве ж это подарки, если за чужой счет сделаны?

Для моих целей хватило бы и мешочка с золотом от мистера Годара, но, помимо этой небрежно брошенной подачки, у меня еще оставались компенсация и наследство. За какие такие заслуги я должна была дарить их мачехе? Нет уж. Дудки!

— Лунет, а Лунет? — обратилась я к сияющей птичке. — Ты же умеешь перемещать предметы из одного места в другое.

«Телепортировать», — пришло на ум хитрое слово.

— Умею, ты же знаешь, — отозвалась пернатая, прихорашиваясь у зеркала.

Ох, красотка-кокетка. Хоть и птичка, а все же женщина. Сколько раз я замечала ее вот так любующейся своим отражением, перышки приглаживающей. А еще любила Лунет драгоценности. Открывала порой шкатулку в заброшенной господской спальне и перебирала клювиком кольца и серьги. Даже вздыхала, словно печалилась, что не может их примерить.

— Доставишь кое-что в замок? Лично для меня.

— И что же? — сверкнула глазками-сапфирами крылатая волшебница.

— Мешок золота килограммов пять из моего старого дома. И… — я задумалась.

Кажется, в завещании говорилось, что отцовские деньги до моего замужества будут лежать в банковском хранилище. Вряд ли за эти несколько дней старая грымза успела их куда-то перевезти. Да и собиралась ли вообще это делать? Куда ей было торопиться?  В моей смерти она не сомневалась: ни одна жертва блэквудского чудовища еще не вернулась к родным. Банк — контора солидная, держать там сбережения надежнее, чем дома под матрасом. Получив доступ к счетам погибшего мужа, леди Дельфина, скорее всего, на этом и успокоилась.

А вот как узнает, что я жива, так и засуетится.

— А еще золото из сейфа в банке.

— Золото из банка сюда, в Блэквуд? — Лунет дернула хвостом. — Мне запретила воровать, а сама не стесняешься?

— Так я же не чужое беру, а свое! Отцовское наследство. Надо спрятать его, пока гадюка-мачеха не истратила. Поможешь?

— Отчего же не помогу? Я, знаешь, какая могущественная?

И птица гордо расправила огненные крылья.

В одной из башен замка я подготовила комнату для своего наследства. Выбрала ту, что с самой толстой дверью и надежным замком. Вычистила, вымыла, протопила, зашторила окна и теперь любовалась блеском золота, заполняющего деревянные сундуки.

А что? Блэквудский замок понадежнее банка будет. Ни один грабитель сюда не сунется. Про́клятые земли всех отпугивают, даже самых отчаянных. Да и охранник у меня есть, и не какой-нибудь, а настоящий дракон!

Покончив с домашними делами, я прихватила с собой Люсиль и отправилась в центр города. Прежде чем начать закупаться подарками, надо было разжиться собственным экипажем. Чтобы не ходить от лавки к лавке пешком и не таскать в руках тяжелые сумки, а, как барыни, разъезжать по улицам Ниена в личной карете.

Где купить автомобиль в своем родном мире, я знала. Ступай в любой салон да выбирай какую хочешь марку, какой угодно цвет — на что хватит денег. А здесь? Где торгуют повозками? Да и мало получить колеса. К ним еще лошади нужны. И кучер! Ни я, ни Люсиль управлять экипажем не умели.

Благо моя спутница слышала про «Каретный ряд». Это была большая, огороженная забором площадь с десятками мастерских, где изготовляли детали для будущих повозок. Здесь собирали коляски, фаэтоны, дилижансы и, конечно же, кареты, а еще торговали конной сбруей, дорожными сундуками и чемоданами. Но если купить вожжи и седло не было проблемой, то готовых экипажей в наличии не оказалось. Нам предложили сделать заказ и обождать несколько недель.

Не было у нас столько времени! Как начнется в замке ремонт, постоянно придется мотаться в город.

— Может, кто-нибудь из заказчиков продаст нам свой старый экипаж? — озарило меня. В моем мире часто покупали подержанные машины.

И правда! Чем не выход? И дешевле, и быстрее.

Память Мэри подсказала, что богачи Ниена меняют повозки не потому, что те начинают разваливаться: ездить на одном и том же много лет — зазорно. Карета — показатель статуса. Время от времени какой-нибудь толстосум желал пустить пыль в глаза и приобретал себе экипаж еще более удобный и роскошный.

— Решено, Люсиль. Купим повозку с пробегом. Из вторых рук.

Нам повезло. К «Каретному ряду» как раз подъехал седовласый господин, чтобы забрать заказ. Пока клиент осматривал свое новое транспортное средство, мы с Люсиль со всех сторон оценили его старое. Это была добротная крытая повозка на четырех колесах, с застекленными окнами, с широким местом для багажа. Снаружи стены кузова были черные, а внутри — утеплены и оббиты бордовой тканью. Друг напротив друга располагались два мягких диванчика.

— А сколько этой карете лет? — спросила я кучера на козлах. Пока мы кружили возле повозки, тот с подозрением косился в нашу сторону.

— Дык молодая. Двух лет нет еще.

Я многозначительно посмотрела на Люсиль.

— А сколько такая примерно будет стоить?

— Новая? Дык не знаю. Вона лучше у каретников, что их делают, спросите.

— Не новая. Конкретно эта. Если мы у вашего хозяина ее захотим перекупить.

Кучер почесал затылок, сдвинув на лоб плоскую шапку с козырьком.

— Ну не знаю. Много. Вона господин мой идет, у него и полюбопытствуйте.

* * *

Карету нам продали, да так дешево, что аж стыдно было соглашаться. Почти новая повозка (два года — разве это срок?) досталась нам, считай, даром. Ее бывший владелец, похоже, привык сорить деньгами. После он признался, что собирался поставить карету в сарай, где она бы гнила без ухода. Перепродавать старье было ниже его достоинства, но раз я сама вызвалась купить — почему бы и нет.

И вот же счастливая случайность! Наш новый знакомец разводил лошадей. Это было его страстным увлечением, слабостью его души и немного — бизнесом. Рядом с домом он держал конюшню на сорок голов. А самое главное, своих быстроногих красавцев он не только с гордостью показывал гостям, но и продавал!

Да, дорого. Но раз мы сэкономили на экипаже, то могли себе позволить переплатить за хорошего выносливого коня. Тем более Реймон Марцелл не стеснял меня в средствах.

— Одной лошади для вашей кареты мало, — сказал седовласый господин, водя нас по уютному стойлу. Какой бы чистой и ухоженной ни была конюшня, в воздухе витал специфический запах. Пахло сеном, кожаной сбруей и навозом. — Нужны две лошадки как минимум. А лучше четыре, если хотите подчеркнуть свое высокое положение в обществе. Шесть — нет, это только для графов. Восемь — для королевской семьи. Два пары — идеально.

Я решила не важничать и остановилась на скромной двойке.

Мне понравился вороной жеребец с широкой грудью и длинными мощными ногами, однако господин сказал, что это порода верховая, выведена для скачек, а для моих нужд нужна коняга попроще. Он выбрал кобылок гнедой масти с белыми звездочками на лбу, тоже очень хорошеньких.

Итак, экипаж и лошади у нас были, осталось найти того, кто умел бы со всем этим управляться.

— Может, кучера портнихи сманить? Того, что подвозил нас до леса? — предложила Люсиль.

— А думаешь получится? Сама ты пошла бы со мной, если б знала, что хозяином твоим станет про́клятый граф?

Моя напарница активно замотала головой.

— То-то же. Нам нужен не просто возничий, а человек в долгах, как в шелках. Чтобы блеск золота затмевал в нем страх перед блэквудским чудовищем. Но ты права. Возможно, наш давешний помощник имеет такого знакомого. В конце концов, извозчики должны общаться друг с другом.

Карету и лошадок мы оплатили и оставили у бывшего хозяина на хранение, а сами потопали к ателье. Кучера нашли быстро. Он как раз собирался куда-то по поручению хозяйки. Я устроилась с ним на козлах, чтобы поговорить в дороге.

— Ну есть у меня такой приятель, — пожевал губами одноногий дед. — Хороший был малый, да зеленый змий его сгубил.

— Те, кто закладывает за воротник, мне не подходят, — отрезала я.

— Да не закладывает он больше. Случилась с ним беда — и как отрезало. Как опустился на самое дно, так все и осознал, да поздно. Долгов понаделал. Жена от него ушла, дочку забрала, а сам он в работный дом угодил. Ох и скверное место.

— И насколько же в этих работных домах плохо?

— Очень плохо. На все человек пойдет, чтобы оттуда выбраться. Это же тюрьма для нищих. Люди там не работники, а рабы. Труд самый черный, а пашешь за миску пустой похлебки и крышу над головой, — возница с чувством сплюнул на снег, выражая свое отношение к подобным заведениям. — Нищих всех туда сгоняют, особенно попрошаек. Чтобы не бродили по городу, не портили виды и не приставали к благополучным дамам и господам.

Что ж, возможно, только в таком месте я и смогу набрать слуг для Блэквуда. Но найдутся ли среди обитателей городского дна работящие, порядочные люди?

— Может, подкинете нас, мистер, до работного дома?

— Не по пути мне, — заупрямился дед. — Далеко это, на самой окраине.

— Неужели не хотите сделать доброе дело? — я тронула его за плечо и просительно заглянула в глаза. Очень уж не хотелось мне в снегопад искать свободный экипаж или ловить общественную повозку. — Я же приятелю вашему работу собираюсь предложить. Карету купила, а кучера нет. Помогая мне, вы помогаете своему другу.

— Не друг он мне больше. Так, знакомый. Ладно, — дед нахмурился, словно совесть взяла его за горло и он этому был не рад, да противиться не мог. — Подвезу. Что я бессердечный, бросать двух девиц на морозе?

Работный дом назывался Менморт, что звучало довольно зловеще. Это было внушительное здание из серого кирпича с маленькими окнами и скатной крышей, пронизанной дымоходными трубами. Сверху, с высоты птичьего полета, Менморт, вероятно, выглядел как крест внутри квадрата.  Крест — основное здание в три этажа. Квадрат — одноэтажная галерея вокруг него.

При взгляде на этот суровый дом на фоне снежного леса меня охватили тоска и чувство безнадежности. Какая же гнетущая здесь атмосфера! Ты прямо окунаешься в нее, словно в топкое болото. Пропитываешься унынием, витающим в воздухе.

— Ну все, приехали, леди, — кучер ерзал на сидении, будто ему не терпелось убраться отсюда.

Я спрыгнула с козел, Люсиль вылезла из кузова кареты, и мы медленно пошли по широкой дороге, ведущей к главным воротам. Тропа была расчищена от снега. С двух сторон ее окружали голые черные деревья. Менморт приближался, похожий на замок и тюрьму. Трубы на его крыше дымили, и серый дым таял в мрачном зимнем небе.

Люсиль взяла меня за руку. Признаться, мне тоже было тревожно, очень и очень не по себе, поэтому я сжала ее пальцы в ответ. Нам обеим нужна была поддержка, и мы черпали ее друг у друга.

У ворот вас встретил мужчина в камзоле некрасивого грязно-синего цвета и поинтересовался, куда это мы, молодые, хорошо одетые барышни, идем. Я попросила проводить нас к управляющему Менморта.

И вот, следуя за этим любопытным привратником, мы миновали полутемный пустынный холл, поднялись по широкой скрипящей лестнице и оказались в просторном рабочем кабинете.

Эта комната была островком уюта в безбрежном море убогости и нищеты. Она разительно отличалась от того, что мы наблюдали за ее пределами.

За столом сидел упитанный господин, его розовые щеки и пышные ухоженные усы говорили о сытости и достатке своего хозяина. Красный камзол из бархата почти трещал на круглом брюхе мужчины. Казалось, нити, держащие застегнутые пуговицы, вот-вот лопнут, и золотистые кругляши со свистом пульнут во все стороны.

— Мистер Морт, — сказал привратник, пропустивший нас в дверь, — эти леди пришли предложить работу одному из подопечных Менморта.

— Это же замечательно! — воскликнул толстяк, тяжело поднимаясь из кресла, чтобы поприветствовать нас на ногах. — Если на одного нищего и обездоленного в Ниене станет меньше, я буду только рад.

Он обогнул письменный стол и лично подвинул для нас с Люсиль стулья.

— Как вас зовут, леди? Кого вы хотите осчастливить?

— Я — Мэри Клоди, а это моя помощница Люсиль. Мы работаем на одного очень богатого человека и набираем слуг в его дом. Возможно, мы еще кому-нибудь из ваших подопечных предложим работу. Но сначала хотелось бы лично поговорить с мистером Олифом. Убедиться, что он нам действительно подходит.

— Мистер Олиф? — управляющий Менморта задумчиво постучал пальцем по щеке.

— Дерганный Ол, — подсказал привратник, но это начальнику не помогло, а нас с Люсиль насторожило.

— Почему его называют дерганным? — спросила я с подозрительным видом. — Он что, неуравновешен? Нам агрессивные не нужны.

— Нет, — замахал руками мужик в синем камзоле. — Просто у него левый глаз постоянно дергается, — и привратник активно заморгал, показывая, как именно дергается, правда, не одним глазом, а обоими.

— Что ж, раз ты знаешь, о ком идет речь… — толстяк вернулся в кресло. Опустился в него прямо-таки с облегчением. Видимо, сложно было держать на коротеньких ногах такой нешуточный вес. — То и проводи дам к нему.

— В цех?

— Думай, что несешь! — постучал кулаком по голове мистер Морт. — Там грязь и вонь. Они же задохнутся! В комнату, конечно. Пусть там поговорят.

— Но Дерганный Ол сейчас кости мелет на удобрения.

— Так дерни его с работы. Ради такой важной беседы — можно.

Теми же скрипящими лестницами и сумрачными коридорами нас проводили в комнату, которую навскидку делили человек двадцать. Нашим взглядам открылось длинное помещение, заставленное кроватями. Узкие деревянные койки тянулись вдоль стен и напоминали гробы. На них лежали бугристые матрасы, набитые соломой, и худые подушки. Постельного белья — наволочек и простыней — кровати нищих не знали.

Сейчас спальня была пуста. Ее обитатели работали.

— Обождите, леди, — сказал привратник. — Я за Олом.

* * *

Дерганному Олу на вид было лет пятьдесят, но что-то подсказывало: он гораздо моложе, просто тяжелый труд согнул его спину, выбелил волосы и собрал кожу на лице угрюмыми складками. Его левый глаз действительно непрерывно дергался в нервном тике, а еще слезился. Болезненную худобу мужчины подчеркивала бесформенная синяя роба из грубой ткани.

С кротким видом человека, привыкшего к унижениям, мистер Олиф опустился на краешек своей кровати.

— Я хочу предложить вам работу, — ответила я на немой вопрос в его глазах. — Кучером. Если вы, конечно, согласитесь и подойдете нам.

Мужчина моргнул, осмысливая мои слова, а затем со стоном рухнул передо мной на колени и принялся целовать мои руки.

Я растерялась. Люсиль ойкнула. Привратник грубо замахнулся на беднягу, пытаясь оттолкнуть от меня, но я остановила его жестом и попросила удалиться за дверь.

— Не волнуйтесь, я справлюсь.

— Точно, леди?

— Конечно, спасибо за вашу заботу.

— Я буду за дверью, — привратник поправил шапку-котелок и вышел из комнаты.

Тогда я неловко отстранилась от Дерганного Ола, подняла его с колен и усадила на постель. Вес у нашего будущего кучера был птичий. Наверное, я, женщина, весила ненамного меньше.

— Вы правда заберете меня отсюда? — дрожащим голосом прошептал мужчина. — Дадите мне работу? Нормальную работу? Я смогу отсюда уйти?

Мокрые выцветшие глаза уставились на меня с рабской надеждой.

— Если вы, мистер Олиф, подтвердите, что больше не во власти зеленого змея.

Мужчина замотал головой.

— Нет-нет. Здесь же нельзя. Ни капли. А я здесь уже несколько лет. Ни разу в рот не брал. Нельзя. Нет здесь ничего такого. Не достать. И уже не хочется. Отпустило. Я же сюда, на самое дно, из-за проклятой водки попал. Ненавижу ее! Себя ненавижу! Из-за нее все, проклятой!

— Это хорошо. Кучером работать сможете?

Мужчина закивал, да так активно, что казалось, его тощая шея вот-вот надломится под тяжестью головы.

— Но, возможно, вы передумаете, когда узнаете имя вашего будущего хозяина, —забросила я первую удочку.

— Да я демону рогатому готов служить, лишь бы подальше отсюда, — горячо воскликнул Дерганный Ол.

Мы с Люсиль переглянулись. Моя напарница зябко повела плечами. Было видно, что ей тоже не терпится сбежать из Менморта.

— Но… — вдруг замялся бедняк. На его лице отразилось сложное непонятное чувство. Он долго не решался озвучить свои мысли, затем сказал с боязливой осторожностью: — А служанка вашему хозяину не нужна? Хорошая баба, работящая. Может, найдется где место для нее? На кухне? В прачечной?

— Нужна служанка, — кивнула я, и в слезящихся глазах Олифа отразилось неподдельное облегчение. Он даже тихо вздохнул. — О какой женщине ты говоришь?

— О жене моей. Она тоже здесь. В Менморте.

— А я думала, ушла от тебя.

— Так ушла, — низко опустил голову мужчина. — Но одна, без мужа не справилась. Подвел я ее. Сам на дно скатился и ее за собой уволок.

Его острые плечи дернулись словно в беззвучных рыданиях, но слезы из глаз не покатились.

— Не видел ее уже три года. И дочь свою не видел.

— Как так не видел? Вы же в одном доме живете и трудитесь? — удивилась я.

— Так женщины живут в другом крыле. Даже едят от мужчин отдельно. За эти годы я ее только раз через окошко углядел. Мельком. И с дочерью мне встретиться не дают. Нельзя. Не положено.

— И дочь здесь? — охнула я. — Вся семья?

Мужчина уныло кивнул и забормотал себе под нос:

— Все змий. Змий проклятый виноват. Работал, все было, а потом бац — и ничего.

— А сколько же дочери лет?

— Шестнадцать. Возьмете ее тоже? Служанкой? Она бойкая девчушка. Вязать, вышивать умеет, с землей дружит и со скотиной всякой научена обращаться. Возьмите ее, прошу, благодетельница. Так охота жену и дочку увидеть. Исправить все, что натворил.

Он снова попытался упасть передо мной на колени, но я отскочила за соседнюю кровать.

О господи, что это за место такое жуткое, где мужа разлучают с женой и даже не пускают к собственному ребенку?

— Возьмем. Всех возьмем на работу. Вы только сами согласитесь. — Я глубоко вздохнула, не зная, как несчастный сломленный Олиф отнесется к моим словам. — Потому что работать вам придется на графа Реймона Марцелла. В Блэквуде.

Воцарилась тишина. Мужчина долго молчал, скользя по нам с Люсиль задумчивым взглядом. Я терпеливо ждала его ответа.

Наконец мистер Олиф заговорил:

— Блэквудский замок. Замок на холме. Там живет чудовище, которому наших девочек продают за золото.

— Его Сиятельство не чудовище. Он никому не причинил вреда.

Из груди Дерганного Ола вырвался тяжкий вздох.

— Я верю. Вот вы стоите передо мной, такие хорошенькие и нарядные, — глаз не отвести. Заботится о вас хозяин. Сразу видно, не обижает. А жертвы… — Он почесал затылок. — Сановники наши — жулье и обманщики. Небось хитрость какую мудреную придумали. Нашли, как выгоду заиметь. Девиц этих в публичные дома, верно, продавали, еще дороже, чем платили за них родным. Или извращугам в рабство. Или себе брали для утех. Кто их знает, жирных боровов. А графа оклеветали. Болен он, видать, сильно, из дома не выходит. А они пользуются.

Вот Олиф все себе сам и объяснил. Не пришлось ничего выдумывать. Я решила его не разубеждать — кивнула, мол, так и есть.

— Стервятники окаянные! — затряс он головой. — Пьют кровь из простого люда. Закон им не писан.

— Так, значит, вы согласны служить Его Сиятельству Реймону Марцеллу? — перебила я его пылкую речь.

— Согласен! Хуже, чем здесь, уж точно не будет. Только… — Худые плечи под мешковатой робой напряглись. Выражение лица Олифа снова сделалось робким, просящим. — Можно, я сперва сам с хозяином познакомлюсь, а уж потом семью свою в замок перевезу?

Благоразумный мужик! Не все его мозги зеленый змей пожрал. На разведку хочет сходить. Удостовериться, что опасности нет. Лично в этом убедиться. Собой рискнуть готов, а любимых бережет.

— Только вы не подумайте, что я вам не верю, — принялся оправдываться Дерганный Ол. — Верю. И благодарен. По гроб жизни обязан буду вам, моим спасительницам. — Он низко поклонился. — До конца своих дней молиться за вас стану летним и зимним духам. Просто хочется не голодранцем к жене и дочке явиться, не в этих нищенских лохмотьях, а нормальным мужиком, достойным, с работой, в зеленой ливрее кучера с золотистыми галунами. Чтоб сидел я на козлах богатого экипажа, а на груди — нашивка с графским гербом. Чтоб увидели меня мои и снова мной загордились.

Вот как. Впечатление на любимых захотел произвести, вырасти в их глазах. Наверняка уже рисовал в мечтах, как приедет за своей семьей в Менморт на карете, весь разодетый, отмытый, благополучный. Эдакий рыцарь в сияющих доспехах.

Разве могла я отказать страдальцу в такой слабости? Пусть покрасуется перед женой и дочкой, предстанет перед ними спасителем. Не жалким босяком, которого по счастливой случайности вместе с семьей забрали в господский дом, а мужчиной, что сам сумел найти работу и вытащить семью из нищеты. Пусть любимые в него верят.

С мистером Мортом мы все обсудили и обо всем договорились. Довольный без меры, он даже одолжил нам экипаж, чтобы мы не искали общественную повозку и не шли пешком. От Менморта до центра Ниена было далеко, а до конюшни седовласого разводчика еще дальше. Даже не знаю, как бы мы добирались до цели без любезной помощи управляющего.

— Скоро пересядем в свою карету, — шепнула я Люсиль, любуясь зимними пейзажами за окном. — Скоро мы с тобой будем на колесах. Даже не верится.

Моя спутница улыбнулась. Покинув неприветливые стены Менморта, она заметно расслабилась. Мне тоже задышалось легче и свободнее.

— И дела будут быстрее делаться, — добавила я, взглянув на темнеющее небо. — А то пока в одно место съездишь, пока в другое — и день закончился.

Ранние зимние сумерки уже спускались на землю, но у нас еще оставалось немного времени до полной темноты.

Мы забрали свои покупки. Надо было видеть, с каким благоговением мистер Олиф запрягал лошадей, с какой гордостью устраивался на козлах экипажа. У него аж руки дрожали от радости и волнения! Сразу стало ясно: свою работу он любил и был счастлив к ней вернуться. А то ж! Управлять шикарной каретой в красивой униформе графского слуги куда приятнее и почетнее, нежели молоть протухшие кости животных на удобрения в грязном и вонючем цеху работного дома.

Пересев в собственный экипаж, мы отправились в центр города, где торговых лавок и таверн было в изобилии. Для начала утолили голод в «Жареном гусе». При виде еды — настоящей, жирной, питательной, а не тех отбросов, что давали в Менморте, — блеклые глаза бедняги Олифа до краев наполнились счастьем. Он ел жадно, словно боялся, что тарелка перед ним в любой момент может исчезнуть.

После ужина мы посетили салон готового платья, где купили Дерганному Олу зеленую кучерскую ливрею. Да, с золотистыми галунами, как он и мечтал. Когда мистер Олиф переоделся в обновку, вид у него стал еще более важный, плечи расправились, а потухшие глаза вдруг заблестели ярко-ярко.

Поднялся человек с колен, вернул самоуважение и совсем по-другому стал выглядеть.

Фонарщики уже вышли на работу — зажигать огни, так что оставшиеся дела, а их было немерено, я с большим недовольством отложила на следующий день. Перед тем как вернуться в Блэквуд, мы заехали в овощную лавку за продуктами к ужину. Сами-то мы поели, а хозяин наш оставался голодным.

В качестве извинений за вчерашнюю яичницу я решила побаловать Его Сиятельство голубцами.

Глава 10. Семья

В этот раз поговорить с графом не вышло. Он опять куда-то сильно спешил. Скоренько затолкал в себя мою стряпню, не забывая ее нахваливать и постанывать от гастрономического удовольствия, а потом сбежал принимать ванну, которую с помощью магии подготовила для него Лунет. На этом наша встреча закончилась.

Я даже не успела рассказать про Олифа.

Может, оно и к лучшему. Представлю Его Сиятельству сразу всех. Вот он удивится, обнаружив, что теперь у него, блэквудского чудовища, целый штат прислуги!

И все же спать я легла разочарованная. Мне хотелось провести с Реймоном Марцеллом чуть больше времени. Поговорить с ним, послушать его приятный бархатистый голос, окунуться в эти медовые, тягучие нотки. Увидеть в голубых глазах восхищение моими успехами.

Утром снова пришлось собираться в город. Дел было уйма. Но хотя бы теперь мы путешествовали по Ниену в собственном экипаже.

Начать я решила с подарков. Конечно, я никому не сказала, что и зачем собираюсь покупать. Готовила для всех новогодний сюрприз. А сюрприз, как известно, на то и сюрприз, что его не ожидают.

С Лунет было просто. Вспомнив, как часто она прихорашивается у зеркала и как любит рассматривать украшения в господской шкатулке, я приказала кучеру свернуть к лавке с драгоценностями. Там я выбрала легкий браслет из золота на самое тоненькое запястье. Для человеческой девицы — браслет на руку, а для волшебной птицы — цепочка на шею.

Надеюсь, Лунет оценит. Теперь можно не только любоваться дорогими побрякушками, но и носить на себе.

Люсиль я тоже не обошла вниманием. Пока девица ждала меня в карете, я купила для нее отрез роскошной шелковой ткани — пусть закажет себе платье, какое захочет, или сама пошьет. А еще — новую зимнюю шапку и муфточку, чтобы греть руки. Вон какие они у нее от холода красные. Ни перчаток, ни варежек! Всё ладони в карманах прячет.

Для кучера и его семьи я собрала гостинец в бакалейной лавке: пакетик шоколадных конфет, подарочный набор сухофруктов в красивой белой коробке, перевязанной алой лентой, и большую банку черного чая.

Осталось придумать, чем порадовать снежного дракона и Его графское Сиятельство.

Эта проблема была уже посложнее. В чем нуждается снеговик? Что подарить мужчине, у которого столько золота, что он может позволить себе купить весь Ниен? Наверное, что-то нематериальное. Ощущение заботы и праздника, уюта и неодиночества. Я решила не торопиться и все спокойно обдумать.

Закупившись, мы отправились в Менморт за семьей мистера Олифа.

Наш кучер ужасно нервничал. Когда мы остановились у стен работного дома и попросили привратника вывести к нам родных нашего слуги, глаз Ола задергался еще сильнее. Сидя на козлах, возница то и дело оглаживал ливрею, крутил пуговицы на ней, поправлял галуны, стряхивал с ткани несуществующие пылинки и смотрел, смотрел, смотрел на дверь в нетерпеливом ожидании.

И вот они вышли. Две худенькие фигурки в серых нищенских платьях покинули этот уродливый оплот скорби. Мать и дочь. Обе бледные, изможденные. Кожа да кости. Они двигались неуверенно, щурились на дневной свет, словно узницы, долгое время пробывшие в тюремном мраке, и, похоже, не понимали, куда и зачем их ведут. Привратник подталкивал женщин в спины — не грубо, но и не церемонясь.

Родные Олифа его, такого нарядного, не признали. А он растерялся. Смотрел на них с облучка кареты и тяжело, судорожно сглатывал. Затем соскочил на землю, бросился к семье и… снова замер в нерешительности.

Примут? Оценят? Скучали?

Три года прошло с последней встречи.

— Олиф… Неужто ты? — воскликнула женщина, прижав руку сначала к сердцу, затем к губам.

— Папа? — девочка рядом с ней распахнула глаза: она глядела на мужчину жадно, с детским любопытством, но приблизиться не смела. Суровая жизнь в Менморте научила ее кротости и осторожности.

— Все хорошо, — дрожащим голосом прошептал Олиф. — Теперь все будет хорошо. Мы уедем отсюда. Из этого ужасного места. Слышишь, Гаэл? Уедем. У меня теперь есть работа, — он оттянул на себе кучерскую ливрею — доказательство своего нового статуса. — Я смогу вас обеспечить. Мы больше не будем голодать. И вам тоже дадут работу. Достойную работу. Еду. Крышу над головой. Мы будем жить вместе. Видеться каждый день.

Женщина, которую он назвал Гаэл, всхлипнула. Ее губы задрожали, по щекам покатились слезы. С суеверным страхом она оглянулась на угрюмое здание Менморта за своей спиной, словно боялась, что оно сейчас оживет и затянет ее обратно в свою каменную утробу. Разрыдавшись, она бросилась в объятия мужа, а следом за ней кинулась к отцу и девчушка, вдохновленная примером матери. Втроем они застыли, тесно прижавшись друг к другу. Обнявшись впервые за много лет. Разбитая семья, сумевшая воссоединиться.

Люсиль отвела глаза.

Я сморгнула слезы.

Вдруг позади раздался зычный крик, полный свирепой ярости.

— Ты! Девка паскудная! Дрянь неблагодарная! Нашлась наконец, мерзавка!

Люсиль вздрогнула и обернулась. Глаза ее округлились. Кровь отхлынула от лица.

Посреди расчищенной дороги, ведущей к работному дому, стоял мужчина с черной лохматой бородой. Судя по тому, как задрожала Люсиль, — ее отец.

— Ты чего из «Фляги» сбежала, тварь? — заорал он, сжав кулаки. — Мне же бычара Крю за тебя заплатил. Пришлось вернуть ему все до последнего медяка.

От страха моя бедная напарница оцепенела. У нее отнялся язык. Ее руки, ноги, губы тряслись. Она приросла к земле и смотрела на своего родителя в ужасе, будто не человек перед ней, а оживший кошмар.

Толку от нее сейчас было чуть, поэтому я решила вмешаться.

— Вы, мистер, хотели продать свою дочь в бордель. Городская стража этого не одобрит. У нас людьми не торгуют. Так что отвяжитесь от нас и ступайте своей дорогой.

— А ты кто еще такая?

Теперь бородач смотрел на меня. Взгляд у него был темный, страшный, вид — отчаянный. Так выглядит человек, которому нечего терять. А если мужчине нечего терять, то он превращается в зверя, лютого, безжалостного, способного на все.

Между лопатками заструился холодок.

— Она — моя дочь, — взревел мужик. Его звали Джофрэ. Я вспомнила имя. — Моя собственность. Моя вещь. А со своими вещами я поступаю так, как считаю нужным.

Глаза у него были красные, все в сетке кровеносных сосудов и пылали адским огнем.

Говорить с ним было страшно. Хотелось позвать на помощь крепких надзирателей из Менморта, но привратник, как назло, куда-то запропастился, а наш новый кучер держался в стороне — не храбрец ни разу. С видом пугливого зайца он закрывал спиной собственную семью. На его поддержку рассчитывать не приходилось.

— Дети не собственность родителей, — возразила я, чувствуя слабость в ногах.

Он же на нее бросится! Ей-богу, бросится! Схватит Люсиль за косы и потащит домой. И никто ему не помешает, такому бугаю. Что мои хрупкие женские кулачки против горы стальных мышц?

— Ты, дамочка, в чужие дела не лезь, — Джофрэ сплюнул на снег. — Дочери обязаны помогать отцам, иначе на кой демон они нужны? Я, значит, эту нахлебницу двадцать лет одевал, кормил, воспитывал, и вот у нее наконец появился шанс стать полезной, а она взяла да сбежала. Нет чтобы отплатить отцу за добро. О себе только и думает. Да, Люсиль?

Люсиль стояла в тени кареты ни жива ни мертва и от ужаса не могла вымолвить ни слова. Ее большие, распахнутые глаза стремительно наполнялись слезами.

Глянув на нее, мужик мерзко ухмыльнулся и вдруг заговорил по-другому, почти ласково, словно острый нож мягкой бархатной тряпкой обернул:

— Папку своего совсем не жалко, а? Бросила одного в долгах. Люди, которым я должен, гоняются за мной по всему городу, как гиены, растерзать хотят. Одна дорога мне осталась — в работный дом. Только там от них можно спрятаться. Только туда им хода нет. Но что это за жизнь — батрачить за хлеб и крышу над головой? Такую участь ты хочешь своему отцу? Я же твоя единственная кровь. Мать померла, братьев и сестер нет. Я один у тебя. Помоги.

Вот жулик, аферист! Тактику сменил. Понял, что на такую бесхребетную девицу, как Люсиль, легко надавить. Заморочит ей голову — и она, балда совестливая, уйдет с ним добровольно.

— Не слушай его, Люсиль, — зашептала я. — Ничего ты не должна этому гаду. Он о тебе не думал, когда в бордель продавал. И то, что ты его единственная родня, ему не помешало.

Крупные слезы катились по щекам моей помощницы.

— Клевета! В какой еще бордель? Что ты мелешь, женщина! В таверну! Разве ж тяжело во «Фляге» подавальщицей работать, кружки да тарелки носить? — притворился дурачком Джофрэ.

— Вот только не надо! — ткнула я в его сторону пальцем. — Прекрасно же знаете, кем еще вынуждены подрабатывать тамошние разносчицы.

— Тоже мне труд тяжелый — ноги перед мужиками раздвигать! — усмехнулся подонок. — Знай себе лежи на спине, деньги да удовольствие получай. Непыльная работенка. Не перетрудишься. Раз природа расщедрилась и дала такое богатство, — Джофрэ очертил руками в воздухе песочные часы, — грех его не использовать. И папке бы помогла, и себе.

Согнувшись пополам, Люсиль разрыдалась в голос.

Боже мой, как же отец ее загнобил, как запугал! Слово ему поперек сказать боится.

Я оглянулась на Менморт. Серое здание работного дома безучастно взирало на нас темными пустыми окнами.

Если я сейчас закричу, кто-нибудь услышит, прибежит на помощь?

В поисках защиты я обратила взгляд в сторону мистера Олифа — мужчина ведь! — но тот трусливо отвел глаза. Жена и дочка стояли за его спиной, низко опустив головы, покорные и тихие. Не люди — тени.

Люсиль едва держалась на ногах. Казалось, еще немного — и сядет прямо в снег, рухнет в него без сил, захлебываясь слезами.

— Ладно, — сказала я этому упырю Джофрэ и полезла в карман за кошельком. — Сколько вам дать, чтобы вы оставили дочь в покое? Я погашу ваши долги, а за это вы навсегда исчезнете из жизни Люсиль. Вообще забудете о том, что у вас когда-то был ребенок.

В красных, воспаленных глазах мерзавца вспыхнул алчный огонек. Я почти увидела, как завертелись шестеренки в его голове: мерзавец раздумывал, как содрать с меня побольше.

Таким бросишь кусок, они сожрут и тут же явятся за добавкой. Таких чем больше кормишь, тем сильнее они наглеют. Такие, почуяв выгоду, уже не отвяжутся, присосутся пиявкой и станут пить кровь, пока не лопнут от жадности.

Заплатить за свободу Люсиль — не выход, не решение проблемы.

Но что делать?

Как иначе убрать эту гориллу с нашей дороги?

—  Сто золотых.

— А не много ли? — скривилась я.

Хотелось утопить подлеца в канаве, а не набивать золотом его карманы.

— А почему бы и нет? — скалился Джофрэ. — Вон какая лялька разодетая, — кивнул он на свою дочь. Она была в моем новом платье. Свое испачкала во время первой встречи с драконом. — Сразу видно, хорошо устроилась. Покровителя небось нашла богатого. Живет цаца припеваючи, пока ее отец на дне прозябает. Пусть делится!

Покачав головой, я достала кошелек и уже собралась швырнуть им в Джофрэ, но тут вмешалась Люсиль.

Она разогнулась, вытерла руками мокрые щеки и сказала с отчаянной решимостью в голосе:

— Не надо, не платите. Я уйду с ним.

— Что? — я развернулась и схватила ее за плечи. Даже встряхнула разок. — Нет, не смей. Не губи свою судьбу.

Люсиль шумно вздохнула. Ее глаза звездами горели на бледном, как полотно, лице. Да не лицо это было даже — маска, натянутая на кости черепа.

— Ты ничего ему не должна. Пусть катится отсюда колбаской. Я не дам тебе совершить ошибку.

Меня охватила паника. Едва ли не впервые в жизни. Я готова была скрутить Люсиль по рукам и ногам, камнем повиснуть у нее на шее, только бы не отпускать в лапы этого негодяя.

— Правильно, — осклабился папаша Джофрэ. — Лучше золота мне, чем эту нахлебницу. Бычара Крю, может, и не возьмет ее обратно.

Люсиль оттолкнула меня, вырвалась из моих рук.

— Помогите! — закричала я в равнодушную многоглазую морду Менморта.

Возница наш дернулся, будто хотел помочь, но так и остался рядом со своей семьей.

— Не делай этого, Люсиль, — молила я. — Не возвращайся к нему!

Но Люсиль не слышала. Она подняла подбородок, расправила плечи и вдруг схватила с козел забытый кучером кнут, которым мистер Олиф погонял лошадей.

Щелкнул кнут в воздухе и со свистом ужалил снег в сантиметре от ног Джофрэ. Бородач подскочил. Ухмылка победителя сбежала с его лица. Глаза распахнулись от страха и удивления. В испуге Джофрэ попятился от дочери. А та наступала на него с кнутом в руке. Не девка — фурия! Решительная, отчаянная, бесстрашная. Настоящая богиня возмездия!

— Ни золота тебе, ни дочери! — закричала Люсиль во всю силу легких и снова ударила кнутом.

Джофрэ подпрыгнул и отбежал от нее на несколько метров. Он явно не верил своим глазам. Таращился на Люсиль. Открывал и закрывал рот.

— Не отец ты мне! И никогда им не был! Убирайся из моей жизни! И приближаться ко мне не смей. Сунешься еще раз — забью до смерти.

И вновь черное жало кнута взвилось в воздух, рассекая его с грозным пронзительным звуком.

Но не ремня в руке дочери испугался Джофрэ, а выражения ее лица — Люсиль кипела от гнева. Она словно вобрала в себя всю ярость вселенной. Куда только подевалась ее привычная робость? Перед нами был другой человек. Доведенный до крайности, уставший терпеть, бояться и подставлять щеки под удары.

— Вон!!!

Джофрэ присел, будто придавленный ее криком, а затем рванул прочь — только пятки сверкали.

Опустив кнут, Люсиль посмотрела на меня и уверенно кивнула.

— Я заслуживаю нормальную жизнь, — сказала она, но не мне, а самой себе. — Я заслуживаю.

* * *

Все мы были под большим впечатлением от случившегося и домой возвращались в полном молчании. Половину дороги Люсиль смотрела в окно. Я нет-нет да поглядывала в сторону своей напарницы и видела, как с каждой минутой меняется выражение ее лица. Сначала ее губы были плотно сжаты, а подбородок выдвинут вперед, но вот рот приоткрылся, а в глазах промелькнула тень сомнения.

Люсиль повернулась ко мне:

— Все правильно?

Сейчас на диванчике передо мной сидела та застенчивая, боязливая девушка, которую я вызволила из дома терпимости. На миг ее лицо будто утратило форму, обмякло и начало сползать вниз — потекло, словно восковая свеча под огнем.

— Я все сделала правильно?

Ее руки задрожали и нервно скомкали ткань юбки на коленях.

— Ты все сделала правильно, — я заставила свой голос звучать уверенно.

Люсиль кивнула и снова устремила задумчивый взгляд в окно кареты.

Повозка поскрипывала, тряслась на неровной лесной дороге. Жена кучера Гаэл устроилась вместе с мужем на козлах. Супруг должен был объяснить ей, куда мы едем и кому их семье предстоит служить. Нелегкий разговор. Их дочь, шестнадцатилетняя Жюли, сидела на том же диване, что и Люсиль. Она забилась в самый угол кабины, словно пыталась занимать как можно меньше места. Девчушка была очень худенькой. Явно все эти годы в Менморте не доедала. Скудное питание и тяжелый физический труд сделали свое черное дело: пока благополучные ровесницы Жюли расцветали, наливаясь женской прелестью, сама она выглядела угловатым подростком. Ей никто не дал бы больше тринадцати лет.

Ничего, теперь отъестся. И щечки округлятся, и руки перестанут напоминать тростинки. Может, даже вырастет чуток, а то больно мелкая — метр с кепкой да и то в прыжке. А ведь родители высокие. Значит, это голод не дал бедняге вытянуться.

И мать, и дочь покинули работный дом с пустыми руками, практически голые. У них не было ничего своего, никаких личных вещей. Даже одежды — один комплект.

Я купила им добротные шерстяные платья на зиму, легкие из хлопка на лето, каждой по недорогому пальто, по паре обуви для улицы и для дома.

Бедняжки до конца не верили, что теперь у них куча одежды.  Так много, что даже нужен целый шкаф! После общей спальни на двадцать человек шкаф наверняка казался им настоящей роскошью. Все, что у них было в Менморте, — маленькая ветхая тумбочка у кровати. Но в тумбочку такая гора вещей не влезла бы.

Чтобы Гаэл не боялась ехать в замок на холме, я попросила мистера Олифа по дороге расписать жене, сколько всего приятного ждет ее на новом месте.

Отдельная комната для нее и мужа. Их личная. Только для них двоих. Постель с толстым матрасом, укрытым чистой хрустящей простыней, пухлые подушки с наволочками, одеяло, пахнущее цветами. Свой стол, стул, комод. Шкаф, конечно. Зеркало! Сытные завтраки, обеды и ужины. Мясо и крупы каждый день. Даже сладости.

Уловка сработала. Мысли об уютных мелочах наполнили Гаэл смелостью. При виде суровой громады Блэквуда она не хлопнулась в обморок, не заверещала в испуге — зябко поежилась и вместе с дочерью вошла в дом. В обитель про́клятого графа.

Поужинав, мы принялись за уборку. Пока мистер Олиф приводил в порядок старую опустевшую конюшню и сарай для карет, мы с женщинами занялись первым этажом замка. Четыре пары рабочих рук — это вам не шутки! Вместе мы отмыли холл и лестницу, гостиную и кухню, сняли со всех углов паутину, повесили на окна новые шторы, а полы застелили пушистыми коврами, по которым было так приятно ходить босиком. Мы все попробовали. И я, и Люсиль, и Гаэл с Жюли по очереди скинули туфли и прошлись голыми ногами по мягкому высокому ворсу.

Замок постепенно оживал, становился уютнее, возвращал былое величие.

Впереди было еще много работы, но я чувствовала, что Блэквуд заслуживает наших стараний. Мне нравилось вкладывать в него силы.

— Мэри, что… Что происходит?

За всеми хлопотами я пропустила полночь. Не услышала ни боя часов, ни звука шагов на лестнице. Его Сиятельство застал меня врасплох. А мы застали врасплох его. С ошеломленным видом Реймон Марцелл замер на верхней ступеньке и круглыми глазами взирал на кипучую деятельность, развернувшуюся внизу.

Люсиль мела пол. Гаэл мыла окно, Жюли как раз вошла в комнату с новыми свечами для бра. Давно эти стены не видели столько женщин в одном помещении.

С кухни по воздуху плыли приятные ароматы еды.

— Ваше Сиятельство, позвольте представить вам новых горничных, — я кивнула на оробевших работниц из Менморта.

Граф кашлянул в платок, служивший ему маской. У него не было слов.

В одной из соседних комнат оконное стекло было разбито, и ветер принес с конюшни лошадиное ржание. Реймон Марцелл чуть повернул голову, прислушиваясь. Нет, вам не показалось, Ваше Сиятельство.

Мои губы тронула гордая улыбка.

— В Блэквуде теперь есть не только служанки, но и экипаж с кучером.

Брови графа взлетели вверх. Во взгляде Реймона Марцелла читались потрясение и немой вопрос: «Как вам это удалось, Мэри?»

Глава 11. Запоздавший праздник

Шло время, и замок расцветал. Этаж за этажом, комната за комнатой мы приводили его в порядок. Днем работали, а вечером я садилась за пряжу и готовила моим мужчинам подарки. Праздник запаздывал, но не хотелось отмечать Новый год в разрухе. А хотелось устроиться за богатым столом в теплой чистой комнате рядом с растопленным камином и насладиться результатами наших общих усилий.

В течение двух недель я еще несколько раз наведывалась в Менморт и среди тамошних обитателей подобрала себе кухарку и парочку крепких рукастых ребят. Дом надо было ремонтировать. Менять окна, перестилать гнилые полы, красить стены и чистить дымоходы. Женщинам со всем этим было не управиться в одиночку. Блэквуд нуждался в сильных мужских руках.

Прежде чем расширить штат прислуги, я, конечно, попросила совета у Гаэл и Олифа. На кого из работников Менморта обратить внимание? Кто старателен и трудолюбив, а кто ленив, небрежен и делает все тяп-ляп?

Кухаркой у нас стала пожилая вдова. Когда-то они с мужем владели таверной, но муж погиб, таверна вместе с домом, где жила их семья, сгорела в пожаре, и бедная женщина оказалась на улице. С долгами! Открывая свое дело, они с супругом не раз и не два ходили к ростовщикам.

Теперь на всех готовила кухарка, а я старалась только для графа. Мне нравилось радовать Реймона Марцелла необычными для него блюдами русской кухни. Я обожала наши вечерние беседы, полные легкого, невинного флирта. После ужина мы с графом немного гуляли по Блэквуду, и я с гордостью показывала Его Сиятельству, как преображается замок.

И как же безумно во время наших коротких прогулок мне хотелось заглянуть под черный платок на лице своего начальника! Что там? Болезнь? Проклятие? Насколько сильно изувечена внешность Реймона Марцелла?

Мне казалось, никакое уродство не сможет оттолкнуть меня от этого умного благородного мужчины.

— За что вас прокляли? — однажды спросила я, не сдержавшись.

Его Сиятельство грустно улыбнулся. То, что он улыбается, я понимала по выражению глаз.

Я не думала, что мне ответят, но граф все-таки утолил мое любопытство. Хотя точнее сказать, распалил его еще больше.

Опустив взгляд, он произнес:

— Самолюбие сыграло со мной злую шутку, Мэри. Я виноват. Действительно виноват.

* * *

Итак, замок потихоньку восстанавливался. Теперь в Блэквуде жили и трудились десять человек. Десять человек работали на блэквудское чудовище. Их не убили, не сожрали. Наоборот. В бывших узников работного дома будто вдохнули жизнь. С их лиц не сходили довольные улыбки, а в карманах звенели медяки и серебрушки.

Новых слуг не держали на цепи. Время от времени они выбирались в город за покупками, и по Ниену быстро поползли слухи.

«Чудовища не существует, — шептались в лавках и на городских улицах. — Никакого проклятия нет».

И тут же сыпались неудобные для советников вопросы: «А раз чудовище — миф, то куда подевались девицы, принесенные в жертву?»

Народ осмелел. Местные стекольщики даже согласились приехать в Блэквуд и поставить нам новые окна. По коридорам замка больше не гуляли сквозняки, тепло не утекало наружу сквозь разбитые стекла и трещины в сгнивших рамах.

Плотники изготовили нам новый кухонный гарнитур. Старый, расколоченный, отправился на свалку. Остальную мебель я купила в элитном городском салоне. Выбрать ее мне помогла Люсиль, а Лунет организовала быструю и безопасную доставку. Ее пространственная магия пришлась как нельзя кстати.

Многие диваны в Блэквуде, хотя и были закрыты от пыли простынями, отсырели за тридцать холодных лет и покрылись плесенью. Та же участь постигла и кресла. Весь текстиль в замке пришлось заменить. Кровати я оставила прежние, но постельное белье во все спальни купила новое.

И посуду новую, и разные приятные мелочи, создающие уют.

В жилых комнатах стены мы оклеили обоями, а в коридорах покрасили. Пол застелили новый. Протекающую крышу починили. В помещение, где хранились сундуки с моим золотом, установили железную дверь. Сами сундуки я спрятала под горами старой ветоши.

Единственная спальня, которую не затронул ремонт, была та, запертая на ключ. В нее заходить мне возбранялось. Однако каждый раз, когда мой взгляд падал на заветную дверь, внутри просыпался голодный хищник под именем любопытство.

Что же там, в этой загадочной комнате? Какие тайны оберегают ее стены?

Когда ремонт в Блэквуде был почти закончен, я решила, что пришло время для праздника. А то скоро весь снег сойдет, а мы Новый год так и не отметили.

Подарки для всех я приготовила, осталось подумать над праздничным меню.

Селедка под шубой и оливьешечка. Какой же без этих салатиков Новый год? Холодец из рульки и свиных ножек. Курица в пряных травах, запеченная целиком, с картошечкой. Кролик в вине. А на десерт ароматные мандарины и домашний пирог с яблоками.

Пока мы с женщинами колдовали на кухне, мужики отправились в лес за елкой. Они не очень понимали, зачем нам ставить в гостиной дерево, но без лишних вопросов взяли в руки топоры и вышли за дверь.

— Богатый стол — это благодарность зимнему духу? — с детской непосредственностью спросила Жюли, нарезая в салат картошку. — Вы хотите задобрить Актум, великую владычицу снегов и стужи?

Актум.

Память Мэри подсказала, что это местное божество. Почти Дед Мороз, только имеет дело не с детьми, а со взрослыми. Плохих людей оно карает, а хорошим исполняет желания. Не всем, конечно. Избранным счастливчикам.

— Да, хочу задобрить Актум и отпраздновать окончание ремонта. Большое дело мы все сделали.

Я покосилась на часы. Надо было успеть до полуночи.

* * *

Время бежало.

Хлопнула черновая дверь. Из прихожей потянуло холодом. Мужики вернулись из леса, да не с пустыми руками — с пушистой красавицей, раскинувшей колючие ветки, запорошенные снегом. Мужчины несли ее в гостиную, и снег с еловых лапок падал им под ноги и таял на полу.

— Вот чудесно-то! — прощебетала Лунет.

Слуги привыкли к волшебной птичке и уже давно не таращились на нее с открытыми ртами.

А снежный дракон прятался. Когда замок наводнила толпа незнакомцев, он ушел в лес и с тех пор никому не показывался на глаза.

Пока я крошила овощи на салат, Лунет взялась украшать елку, а в помощницы себе подрядила болтушку Жюли. В Блэквуде девочка ожила, отъелась, порозовела и оказалась редкой трещоткой: дай волю — не умолкала бы ни на секунду.

Дерево поставили в гостиной рядом с большим стрельчатым окном. Птичка знала, что надо делать, и с важным видом учила Жюли новогодним премудростям. Вместе они развешивали на ветках конфеты в ярких обертках и маленьких соломенных куколок, купленных мной специально для праздника.

Наконец все было готово.

За окном бушевала метель, а в камине уютно потрескивали дрова. В островке свете, рожденного пламенем очага, тянулся длинный дубовый стол. Люсиль застелила его белоснежной скатертью. Кухарка помогла расставить блюда с угощениями. Гаэл обошла с лучиной все лампы и канделябры в гостиной, и теперь тут и там в приятном полумраке мерцали дрожащие язычки свечей.

Все заняли свои места. Только стул в торце стола пустовал — ждал хозяина Блэквуда. Рядом сверкала елка, усеянная волшебными горящими перышками Лунет. Аппетит разжигали густые, дразнящие ароматы. В воздухе пахло хвоей, мандаринами и сочным мясом.

Мужики жадно смотрели на экзотические закуски и сглатывали слюну. Женщины тоже косились в сторону необычных лакомств. Такой еды они ни разу в жизни не пробовали, даже не видели.

Курочка, запеченная целиком, была покрыта тонкой хрустящей корочкой, по бокам золотистой, на спинке шоколадно-коричневой. Дольки картофеля плавали в мясном соке, рыхлые и посыпанные зубчиками укропа. Темное мясо кролика томилось с овощами в глиняном горшке. Его только вытащили из печи, и над блюдом клубился рваный дымок.

Но не эти яства занимали внимание слуг. Все глядели на круглый тортик с разноцветными слоями: желтая картошечка, серая рыбка, оранжевая морковь, блестящая от домашнего майонеза малиновая свекла, а сверху пышная шапочка из сваренных вкрутую и потертых яиц. Селедка под шубой.

Часы громко пробили в тишине полночь, и взоры собравшихся устремились в сторону двери. Мы ждали, когда скрипнут ступеньки лестницы в холле.

И вот это случилось. Его Сиятельство спускался на первый этаж.

Едва войдя в гостиную, полную мерцающих огоньков, граф остолбенел. Его взгляд скользнул по угощениям, по горящей у окна елке, по лицам слуг, сидящих вокруг стола, и остановился на мне.

— Мэри? — темная бровь приподнялась.

— С праздником, Ваше Сиятельство, — улыбаясь, я отодвинула для графа стул.

Слуги, спохватившись, вскочили на ноги — негоже сидеть, когда хозяин стоит.

— И что мы празднуем? — ошеломленно оглядывался Реймон Марцелл.

— Милость Актум, — радостно отозвалась Жюли, заслужив от матери подзатыльник и приглушенное шипение: «Тихо ты! Не тебя спросили».

— Милость Актум, — подтвердила я, кивнув зардевшейся девчушке. — День зимы. Начало нового года. Окончание ремонта.

— Что ж, давно я… — Его Сиятельство растерянно поправил на лице платок. — Давно я ничего не праздновал.

С неловким видом он занял пустующее место во главе стола.

По правилам этикета сначала к трапезе приступал хозяин дома, а уже потом слуги, и те наблюдали за ним с любопытством и нетерпением. Понравятся ли графу необычные кушанья? Что из предложенного он захочет отведать в первую очередь?

В этом плане Реймон Марцелл мало чем отличался от своих людей. Его внимание тоже привлек пышный разноцветный тортик.

Селедку под шубой он пробовал с осторожностью, словно ожидал, что ему не понравится, но в итоге с аппетитом умял все, что лежало на тарелке, еще и добавки попросил.

Гордая собой, я наблюдала за праздничным ужином. Даже сама забывала есть, глядя, с каким удовольствием мою стряпню поглощают другие.

Салатики ушли на ура. И шубка, и оливье улетели вмиг.

К холодцу из рульки и ножек сперва отнеслись с опаской, но, как распробовали, аж за ушами затрещало. Граф, правда, студень не оценил. Не все блюда русской кухни пришлись ему по вкусу. Зато каким тоскливым взглядом смотрел он на опустевшую миску из-под оливье! Ох, надо было приготовить в два раза больше.

— А теперь позвольте подарить всем подарки, — объявила я, когда обеденный стол наполовину избавился от своего груза.

Слуги переглянулись. Его Сиятельство растерялся. Лунет спорхнула с каминной полки, с которой наблюдала за всеми нами, и устроилась на моем плече.

— Подарки? — прощебетала она, перебирая коготками. — Подарки — это интересно. Надеюсь, мне достанется самый лучший.

— Право слово, Мэри, не стоило, — смутился граф.

Стоило. Конечно же, стоило. Мне нравилось чувствовать себя нужной и приносить людям радость.

Всей душой я жаждала зажечь счастьем глаза одинокого хозяина блэквудского замка.

Реймона Марцелла я решила одарить в последнюю очередь. Видимо, боялась, что мой самодельный подарок ему не понравится — вот и тянула время. К тому же Лунет нетерпеливо дергала меня клювом за волосы — уж она-то ждать точно не собиралась. Как ребенок, ей-богу!

— Хорошо, Лунет, ты первая.

Коготки птички чуть сильнее сжали мое плечо. Краем глаза я уловила движение: Лунет расправила крылья. Секунда — и она уже на столе, уселась на краю с важным видом, распушила хвост, а золотистую грудку выпятила колесом, будто подставив для медали.

Я, конечно, не медаль ей приготовила, но подарок тоже очень достойный.

Посмеиваясь про себя, я полезла под елку. Во время кухонных хлопот слуги видели, что я складываю под дерево в гостиной какие-то коробки и бумажные пакеты, но спросить о них не посмели. А теперь догадались, что это, и зашушукались.

— Какой волшебный праздник! — донесся до меня шепот Жюли. Девочка делилась с матерью своей радостью. — Столько вкусного на столе. А еще подарки!

— Тихо, пожалуйста, — строго отвечала мать тоже шепотом. — Ты же понимаешь, что подарки только для господ.

— И все равно. Вот бы каждый год так благодарить духов зимы!

Под колючими зелеными ветками я наконец отыскала необходимое и вернулась к столу. В одной руке у меня была синяя бархатная шкатулка из ювелирного, а во второй — украшенная алой лентой корзинка из бакалейной лавки.

— А вот и нет, — улыбнулась я. — Подарки для всех, — и протянула корзинку Жюли, ахнувшей в восторге.

Глаза девочки загорелись. От радости она едва не заверещала, а когда полезла в корзинку и нашла там сладости и сухофрукты, и вовсе запрыгала, как ребенок.

— Мама! Смотри, мама! Ты когда-нибудь такое пробовала? Это же… Не могу поверить!

В душе разлилось тепло.

— А я? — кто-то потянул меня за рукав. Лунет! — Обо мне ты не забыла?

Сапфировые глазки горели предвкушением. Оранжевый клювик снова сцапал ткань моего платья и дернул за нее.

— Ну, конечно, конечно, я о тебе не забыла, — повернулась я к нетерпеливой птичке и подняла крышку шкатулки. На синей бархатке переливался в свете очага тонкий золотой браслет.

Странное выражение возникло на птичьей мордочке. Лунет как будто вспомнила о чем-то не слишком приятном, а может, наоборот, о чем-то очень-очень приятном, но давно прошедшем, и загрустила.

Тоскливым взглядом она смотрела на свой подарок, и казалось, хрустальные слезы вот-вот наполнят ее глаза.

— Я любила украшения, — шепнула волшебница без обычного высокомерия в голосе, печально и тихо. — Но что мне делать с этим браслетом? Только любоваться.

— Каким браслетом? — я изобразила удивление. — Нет здесь никаких браслетов. Только цепочка.

И я вынула из шкатулки золотую вещицу и аккуратно надела на шею Лунет.

Птичка моргнула. Наклонив головку, Лунет попыталась рассмотреть на себе украшение, но было неудобно, и тогда она подлетела к зеркалу над резным комодом.

— Цепочка! — воскликнула пернатая, любуясь своим отражением. — И правда цепочка! Цепочка!

Разбрасывая снопы искр, она взвилась к потолку и закружилась над столом вне себя от радости.

— Цепочка! Цепочка! Цепочка! — щебетала Лунет. Все смотрели на нее, задрав головы, и улыбались. — Ваше Сиятельство, цепочка! — она подлетела к графу, к самому его лицу, и зависла в воздухе, размахивая крыльями. — Настоящая. Золотая.

— Вижу, — добродушно ответил Реймон Марцелл и скосил на меня глаза. — Тебе очень идет, Арле́тт.

«Арлетт!»

— Дешевая совсем, — к птичке вернулась ее привычная заносчивость. От взмахов огненных крыльев волосы графа развевались, а на скатерть сыпались разноцветные искорки. — Но это уже что-то. Это уже не ничего. В следующий раз Мэри купит мне подарок подороже. Цепочку с кулоном. С драгоценным камнем. С бриллиантом.

Вы только поглядите: аппетиты растут с каждой секундой!

Рассмеявшись, я покачала головой.

Пока Лунет-Арлетт прихорашивалась у зеркала, я достала из-под елки остальные подарки.

При виде отреза шелковой ткани, варежек и муфточки Люсиль расплакалась. И не потому, что сама не могла позволить себе таких дорогих вещей. Нет. Реймон Марцелл был щедрым хозяином и всем назначил хорошее жалование. Просто этой бедняжке ничего прежде не дарили. Ну кроме тумаков.

Переполненная эмоциями, Люсиль едва не задушила меня в объятиях.

Настал черед и остальных слуг быть осчастливленными. Каждый из работников Блэквуда получил по коробке со сладостями.

— А теперь ваш подарок, граф, — охваченная внезапной дрожью, я подошла к Реймону Марцеллу с большим бумажным пакетом в руках.

Его Сиятельство тоже как будто нервничал. Кожа над черным платком, закрывающим нижнюю половину его лица, порозовела.

Суетливым жестом граф откинул крышку карманных часов и бросил беглый взгляд на циферблат. Днем наш хозяин всегда отсутствовал, а ночью — куда-то торопился.

— У нас ведь есть время? — тихо спросила я.

— Немного, — шепотом отозвался Реймон Марцелл, а потом поднялся на ноги, и мы вдруг оказались смущающе близко. Я почти уткнулась Его Сиятельству в грудь.

Не знаю, что со мной творилось, но я оробела. Не хотелось отдавать графу подарок при всех. Я желала сделать это наедине.

— Можем мы выйти на террасу?

Наверное, это было неприлично.

Наверное, так не делалось.

Наверное, со стороны моя просьба выглядела странно.

Неважно.

Один раз можно и нарушить этикет.

Его Сиятельство долго, внимательно смотрел мне в глаза, будто что-то искал в их глубине, затем кивнул и сказал:

— Надо одеться. Снаружи холодно.

И тут же сверху на нас упали мое манто и роскошный подбитый мехом плащ графа. Лунет постаралась.

Жестом Реймон Марцелл пригласил меня к стеклянной двери, скованной морозными узорами.

Перила террасы оледенели, ветер носил в воздухе снежную крупу, но под крышу, где мы остановились, особо не задувало.

Из гостиной сквозь стекла, покрытые белой коркой, на террасу сочился зыбкий оранжевый свет огня. В любой момент мы могли вернуться из холода обратно в тепло, и было в этой мысли что-то очень уютное. Как греть замерзшие руки о бока кружки с горячим чаем.

— Признаться, мне крайне неудобно. Я не приготовил для вас никакого подарка, — сказал Реймон Марцелл.

Мы по-прежнему стояли очень близко друг к другу. Гораздо ближе, чем позволяли приличия.

— Вы же не знали о празднике, — махнула я рукой, не понимая, отчего так быстро бьется сердце, почему я сама не своя от волнения.

Подол моей длинной юбки задевал штаны графа. Носки моих легких туфелек из ткани и его грубых кожаных сапог соприкасались.

— Тем более мой подарок очень скромный, — я чувствовала, как немеют губы, а язык начинает заплетаться. К ночи мороз окреп, а мне в моем тонком платье и расстегнутом коротком манто было душно, как знойным летом. — Не уверена, что вам понравится. Что можно подарить человеку, у которого все есть?

Пальцы нервно теребили ручки бумажного пакета.

— Вы ошибаетесь, Мэри, — вздохнул Его Сиятельство. — Я человек, у которого нет ничего. Ни полноценной жизни, ни достаточно времени на то, что я хочу. Только золото. А что золото? На него можно купить часы, — он достал из пальто свои карманные, с тяжелой серебряной крышкой и показал мне, — но не время. Вы, Мэри, уже сделали мне подарок. Лучший подарок, который только можно вообразить. Этот праздник, — граф кивнул на подсвеченное со стороны гостиной окно. — Этот стол, полный угощений. Эти люди. Настоящие, живые люди вокруг меня. Возможность почувствовать себя нормальным.

Я опустила взгляд, зардевшись, как девчонка.

— Вы наполнили мой замок домашним уютом, — продолжал Реймон Марцелл горячо и проникновенно. — Вместо сна развлекали меня по ночам разговорами, хотя это не входило в ваши обязанности. Впервые за тридцать лет у меня появился интересный собеседник. Я ощутил… заботу. Да, заботу. Вы заботились обо мне, Мэри. И я уверен, что ваш подарок, — он аккуратно забрал из моих рук хрустящий пакет, — я уверен, что там еще одно проявление вашей заботы обо мне.

Мое сердце колотилось как бешеное, аж в ушах шумело от тока крови.

Под завывания ветра Его Сиятельство развернул бумагу и вытащил наружу теплый вязанный свитер.

— Я же говорил, — расплылся он в широкой улыбке.

Я не могла пошевелиться. Оцепенела от бури охвативших меня чувств.

Реймон Марцелл ласково гладил пальцами объемный узор из толстой пряжи.

— Вы не купили безделушку в первой попавшейся лавке. Каждый вечер вы брали в руки спицы и посвящали мне свои мысли, время, силы. Сколько дней вы вязали для меня эту вещь?

— Три недели, — шепнула я, чувствуя, как моя грудь наполняется огнем.

Мир вокруг исчез, сжался до пятачка пола у балконной двери. Не смея поднять взгляд, я смотрела на меховой ворот мужского пальто. На черные ворсинки, льнущие к белому горлу.

— Три недели, — повторил Реймон Марцелл.

Холодные пальцы нежно взяли мой подбородок и заставили запрокинуть голову. Не успела я ни о чем подумать, как жесткие властные губы украли у меня поцелуй.

Реймон целовал меня. Одной рукой прижимал к себе, а другой приподнимал черный платок-маску, освобождая губы. Я все еще не видела его лица полностью, но губы были гладкими, без рубцов и ожогов. Я не чувствовала ничего необычного, не угадывала ни малейшего намека на уродство. Что же тогда он прятал под этой своей неизменной тряпкой? Чего стеснялся?

Поцелуй длился и длился. Никто из нас не закрыл глаза. Хотя и считалось, что в темноте, когда отвергаешь один из органов чувств, ощущения обостряются, мы хотели видеть друг друга, ни на секунду не размыкать ни объятий, ни взглядов.

Стылое дыхание зимы проникло в наше убежище под крышей террасы. Ветер усилился и теперь яростно терзал мою юбку, то прибивая ее к ногам, то надувая колоколом. Но мне не было холодно. Мне было горячо. Так горячо, что казалось, я не выдержу, сгорю дотла, мой внутренний пожар вырвется наружу и испепелит нас обоих.

Широкая ладонь Реймона Марцелла лежала на моей спине. Я ощущала ее холод, ее властное давление между лопатками, дрожь страсти в длинных сильных пальцах, которые то и дело сжимались, загребая мех моего манто.

И у меня тряслись колени, подкашивались ноги.

В поисках опоры я, как безумная, цеплялась за плечи моего прекрасного графа и впервые в жизни была так близка к тому, чтобы лишиться чувств.

А он…

Он льнул ко мне, будто к единственному источнику тепла посреди неистовой снежной бури. Словно он — ужасно уставший, замерзший путник, наконец отыскавший в ледяной пустыне свой оазис, окоченевший скиталец, дорвавшийся до спасительного огня.

Как же, должно быть, убивало его одиночество все эти тридцать лет! Как же сильно он замерз за эти годы! Наверняка отчаялся и потерял веру в будущее.

Да и сейчас у него было так мало времени, чтобы согреться. Часы в кармане его пальто громко отсчитывали истекающие секунды.

Скоро он опять сбежит. Растает в темноте, как призрак. Покинет меня до следующей ночи.

Реймон углубил поцелуй. Его рука скользнула вверх по моей спине и зарылась в волосы на затылке. Предвкушая разлуку, он набросился на мои губы с бешеной страстью — в последние мгновения урвать побольше, насытиться впрок, хотя бы немного утолить мучительную жажду ласки.

Но вот волшебство закончилось. Тяжело дыша, Реймон Марцелл отстранился. Напоследок его пальцы с трепетной нежностью огладили мою щеку.

Во взгляде Его Сиятельства горел ненасытный, животный голод, однако даже сильные эмоции не заставили его потерять бдительность. Разорвав поцелуй, граф сразу вернул платок на место.

— Простите, Мэри, — прошептал Реймон Марцелл, наклоняясь за свитером. В порыве страсти он, забывшись, уронил его к нашим ногам. — Я не должен был. — Граф глубоко вздохнул. — Но я должен был. Понимаете?

Я кивнула, едва слыша его голос за шумом крови. Бумажный пакет, в который я положила свой подарок, унесло ветром. Краем глаза я заметила, как что-то коричневое мелькнуло на краю террасы между столбиками ограждения и сорвалось в пропасть. Наверное, это был он.

— Мне надо уйти.

— Вы всегда уходите.

— И всегда это невыносимо тяжело.

Губы Его Сиятельства тронула извиняющаяся улыбка. С превеликой осторожностью он прижал связанный мною свитер к груди, словно это было что-то очень для него ценное, затем порывисто распахнул дверь и вернулся в гостиную. А я осталась на террасе, в темноте и одиночестве.

* * *

Утром следующего дня я ушла в лес, искать снежного дракона. Помня о голодных волках, снующих вокруг Блэквуда, я не собиралась сильно удаляться от замка. И все равно рисковала. Но у меня остался последний неврученный подарок.

За ночь морозы спали. Снег был влажный и рыхлый, не скрипел под ногами, а чавкал. Ноги быстро промокли, и я решила, что, если в ближайшие полчаса не найду своего крылатого друга, то вернусь назад — греться и пить горячий чай с медом. Не хватало еще простудиться и остальных заразить соплями и кашлем.

— Дракон? — позвала я, сунув пакет с подарком под мышку и сложив ладони рупором. — Дракон, ты где?

Только сейчас я поняла, что так и не узнала имени своего удивительного знакомого. Как-то даже некрасиво вышло.

— Дракон? Снеговик?

Небо над мрачными верхушками сосен было грязно-серым и неприветливым. В лесу царила мертвая, зловещая тишина.

«Надо идти обратно», — мелькнула мысль, но впереди, за деревьями, я заметила просвет, поляну. Учитывая габариты зверя, именно в такой местности — открытой, там, где можно развернуться, — а не в глухой чаще, он нашел убежище.

«Проверю, — шепнула я себе. — Если его там нет, вернусь домой».

Снежная жижа захлюпала под ногами. Я обогнула небольшой овражек с черными ветками на дне, раздвинула кусты рябины с гроздьями маленьких алых ягодок — ну точно мармеладки под сахарной пудрой. Лес расступился, выпустив меня на небольшой участок свободного пространства.

Но это была не поляна. Вернее, не совсем она. Или не только она.

Под серым небом в окружении суровых сосен торчали из снега гранитные памятники. Старые, потерявшие форму, поставленные явно не в этом веке. Бесчисленные дожди и ветры скруглили их углы, беспощадное время сделало надписи на них нечитаемыми.

Семейное кладбище?

Надгробий было немного. Штук десять. Я подошла к тому, что казалось самым свежим. По крайней мере, я могла различить погребальные слова, выбитые на могильном камне.

— Арлетт Лагранж, — тихо прочитала я.

Бумажный пакет с подарком выпал из моих рук.

Арлетт.

Этим именем Его Сиятельство на празднике называл Лунет.

Совпадение? Или…

Влажный, промозглый ветер голодным хищником метался между надгробиями. Трепал мою юбку. Раскачивал ветки сосен, и те поскрипывали сухими суставами.

— Нашла все-таки, — раздался за спиной мелодичный голосок.

Прежде чем я успела обернуться, на краю зрения мелькнула тень, и остренькие птичьи когти сжали мое плечо. Я вздрогнула.

Лунет будто услышала мои мысли, а может, прочитала на лице немой вопрос.

— Да, это я. Арлетт Лагранж. Это мое человеческое тело вот уже три десятка лет лежит в этой земле.

По рукам прокатилась зябкая дрожь, будто где-то рядом приоткрылись врата в загробный мир и оттуда повеяло могильным холодом.

Это что же получается? Все это время я жила и общалась с неупокоенной душой? Лунет — призрак погибшей тридцать лет назад Арлетт Лагранж? Она не всегда была птицей. Поэтому так любила украшения, поэтому называла ленты в старой шкатулке своими. Она их когда-то носила.

Мне вспомнился портрет красивой молодой девушки с рыжими волосами и огромными глазами, похожими на сапфиры. Круглая миниатюра, что лежала в пыли рядом с той самой шкатулкой, полной лент.

Стало жутко. Я говорила с мертвецом. Стояла посреди лесного кладбища перед утопшей в снегу, заброшенной могилой, и дух мертвой девушки в виде птицы сидел у меня на плече.

Бр-р-р.

— Ну что же ты так громко думаешь? — фыркнула Лунет и, к моему великому облегчению, перелетела с моего плеча на гранитный памятник. Ее золотистые коготки заскребли по камню, изъеденному временем. — И вовсе я не покойница. Никакая не бесплотная душа. И уж тем более не призрак. Фу. Погибла только человеческая сущность Арлетт, но ее вторая ипостась хотела жить и выжила.

— Какая вторая ипостась? — нахмурилась я, озадаченная словами птицы. — Что ты имеешь в виду? Я не понимаю.

— У таких, как Арлетт Лагранж, два лика — человеческий и звериный. Когда моя хозяйка решила зачахнуть от горя, я была не согласна. Я воспротивилась такому исходу и отделилась от нее. Человеческая душа Арлетт ушла в небытие, а я осталась здесь, в этом мире. Я не хотела умирать.

— Подожди, — покачала я головой. — Что значит два лика? Что значит звериный? Ты говоришь про…

Невероятно!

А впрочем, разве впервой мне сталкиваться с невероятными, фантастическими вещами в этом мире? Взять хотя бы мое появление в Ниене.

— …про оборотней? Арлетт Лагранж умела превращаться в животное? В… птицу? В тебя?

Мысли завертелись в голове с сумасшедшей скоростью. Меня преследовало стойкое ощущение, будто я что-то упускаю из вида. Что-то очень важное.

Наконец меня осенило.

Снежный дракон!

Граф, который возникает ночью, словно из воздуха, и всегда исчезает до восхода солнца.

Он тоже… Тоже оборотень. Дракон-снеговик и Его Сиятельство Реймон Марцелл — одно лицо?

Вот те на.

Потрясенным взглядом я уставилась себе под ноги: на снегу медленно пропитывался влагой бумажный пакет с подарком, который я уронила, когда прочитала надпись на памятнике.

Подумать только!

Ночью на террасе замка я целовалась с мужчиной, который умеет превращаться в гигантского крылатого ящера.

— В этом его проклятие? — спросила я Лунет. — В том, что находиться в человеческом облике он может совсем недолго? И только ночью?

— Да, — волшебная птичка мелко перебирала лапками, переходя с одного края памятника на другой и обратно. — И нет, — загадочно добавила она. — Не только.

— Еще маска? Верно? Что она скрывает?

— Маска, — Лунет взмахнула крыльями. Ее яркое оперение огнем сияло на фоне унылого зимнего пейзажа. — О, эта маска! Как же я ненавидела его за нее! Как злилась! Но все прошло. Все в прошлом. Мой гнев, моя ненависть.

Было время, когда Лунет ненавидела графа? Злилась на него? За что? Почему?

Бесчисленные вопросы атаковали меня, как коршуны.

— Так что там, под маской?

Когда волшебница не хотела отвечать, то притворялась, что меня не слышит. Вот как сейчас.

Ладно, зайдем с другого бока.

— А оборотней в вашем мире много?

— Разумеется, нет.

Мой вопрос словно даже оскорбил птичку. Она нахохлилась и стала похожа на пернатый шарик.

— Мы особенные, — с гордостью, глядя на меня сверху вниз, заявила Лунет. — Нас ценят. Только в избранных семьях рождаются дети с даром, и это всегда радость, благословение, честь. Если бы поцелованных Актум было много, то о них бы знали в большом мире.

— А так не знают? — любопытствовала я.

В какое же удивительное место я попала! Магия, настоящие темные проклятия, а теперь еще и оборотни! Сказка. Волшебная, но порой и жутковатая.

— Не знают.

— Но как можно спрятать от глаз целого дракона?

— Можно, если ты волшебник.

Опять она говорила загадками, но все-таки говорила, не молчала, не притворялась глухой, кое-как поддерживала беседу, и я рискнула задать ей самый главный вопрос. Вопрос, который тревожил меня особенно.

— Как снять с графа проклятие?

Почти на сто процентов я была уверена, что мне не ответят, как не ответили и в прошлый раз, когда я спросила об этом, однако, к моему удивлению, Лунет дернула хвостом и сказала:

— Он должен полюбить. Искренне. Всем сердцем. Лишь тогда колдовские чары развеются.

Глава 12. Заговор

После обеда, оставив Люсиль за главную, я отправилась в город за кое-какой домашней утварью. Старая пришла в негодность. Я решила ее заменить, заодно проветриться.

Во второй половине дня на улице стало еще теплее. Ненадолго выглянуло солнце, но тут же спряталось за рваной пеленой тумана. Дороги размыло. Несколько раз наш экипаж едва не увяз в грязи — в каше из воды и мокрого снега.

Карету потряхивало сильнее обычного. От постоянного укачивания меня начало клонить в сон, как вдруг мистер Олиф резко натянул поводья. Заржали лошади. Повозка дернулась. Я едва не соскользнула с дивана.

Чьи-то тяжелые сапоги хлюпали к нашему экипажу по зимней слякоти.

Разбойники? Увидели богатую карету и выскочили из леса, рассчитывая поживиться?

Не успела я испугаться, как за окном, почти прижавшись носом к стеклу, возникло усатое лицо. На господине был черный форменный камзол и берет городского стражника.

Не разбойник. Уже хорошо.

Но что происходит? Почему нас остановили?

Словно сквозь вату, забившую уши, до меня доносился голос моего кучера: он что-то говорил незнакомцу, но при всем желании не получалось разобрать ни слова.

Усатый заглянул через окно в кузов, проверяя, сколько людей едет в экипаже, затем дернул на себя дверцу кареты.

— В чем дело? — я хотела, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски хрипел. Под ложечкой засосало от дурного предчувствия.

— Вы направляетесь из замка Блэквуд, леди? — стражник был вежлив, но его взгляд присосался ко мне пиявкой.

— Да-а…

Возможно, надо было солгать. Я не знала. Растерялась.

— В таком случае прошу проехать с нами.

Рука в черной кожаной перчатке клешней сомкнулась на моем локте. С пугающей настойчивостью меня потянули наружу из кареты.

— Что происходит? Что вы себе позволяете!

— Что вы хотите от моей госпожи? — сквозь грохот крови в висках ко мне прорвался голос мистера Олифа.

Мои ноги в сапожках по щиколотку погрузились в кашу из размокшего снега. Стражник крепко держал меня за руку, и я ощущала себя зверьком, попавшим в капкан.

— Мне что-нибудь объяснят?

Усатый был не один. На повороте, загораживая дорогу, стояла черная повозка, запряженная парой лошадей вороной масти. Дверца повозки была открыта, и в кабине угадывался мужской силуэт. На козлах сидел кучер, тоже в форме городского стражника.

«Нас ждали! Нас караулили!» — пронеслась паническая мысль.

Я дернулась к своему возничему, взглядом умоляя о помощи, но, как и тогда на аллее, ведущей в Менморт, мистер Олиф трусливо отвел глаза. Его руки судорожно сжали поводья, скулы покраснели. Сгорбившись, он смотрел на крупы взволнованных лошадей.

— Вы должны пройти с нами, — особо не церемонясь, усатый волок меня к мрачной повозке, похожей на катафалк.

Под ногами чавкала земля, смешанная со снегом. Подол юбки намок и испачкался в грязи. Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Стражник, сидящий в экипаже, вышел, чтобы помочь товарищу. По крайней мере, я думала так, пока он двигался нам навстречу. Но вот незнакомец в черном поравнялся с нами и прошел мимо.

Он прошел мимо! Куда это он?

Выкрутив голову, я увидела, как стражник залез в мою карету и, прежде чем захлопнуть дверцу, что-то приказал мистеру Олифу. Тот, не смея перечить, развернул повозку обратно, в сторону Блэквуда.

Они едут в замок? Почему? Зачем? Что им там надо?

Я снова задергалась, пытаясь вырвать руку из клешни усатого мужика в форме, но тот вцепился в меня мертвой хваткой.

— Тихо, леди, успокойтесь.

— Как я могу успокоиться, если вы ничего мне не говорите? Это похоже на похищение. Зачем ваш напарник забрал мою карету?

— Скоро все узнаете.

Меня силой запихнули в экипаж. Взгляд скользнул по черной деревянной скамейке. Пока усатый следом за мной забирался в кузов, я бросилась к противоположной дверце, но та оказалась заперта.

Ловушка!

— Да не трепыхайтесь вы, — стражник грузно рухнул на сиденье. Высокий, мощный, он занял собой большую часть салона. Меня зажало между его плечом и стенкой. Потянувшись, мужчина завесил окно с моей стороны черной шторой.

— Пожалуйста, скажите! Скажите, что вам от меня надо?

Повозка тронулась. Горло сдавило от ощущения собственной беспомощности.

— С вами хочет поговорить один человек.

— Какой человек? О чем поговорить?

Пульс грохотал в висках. От шума крови едва не лопались барабанные перепонки. Я чувствовала себя как в затянутом до предела корсете, сдавившем ребра, но никакого корсета на мне не было.

Стражник смотрел прямо перед собой и больше не отвечал на мои вопросы. Дорога тянулась бесконечно. Скамейка подо мной была жесткая, не чета мягкому диванчику в карете графа. От этого я еще сильнее ощущала зыбкость своего положения.

Куда мы едем? К кому?

Лес в окне рядом с мужиком сменился городским пейзажем. Стройной шеренгой потянулись вдоль обочины серые двух- и трехэтажные дома. В какой-то момент я заметила, что движение замедлилось. Кучер начал тормозить. Наконец мы остановились напротив самого высокого здания на этой угрюмой улице. Массивные двойные двери прятались в глубине портика с четырьмя квадратными колоннами.

— Где мы?

— У Дома правосудия.

— Это что… — в горле пересохло. — Арест?

Стражник распахнул дверь и выбрался из экипажа наружу.

— Нет. Пока только допрос.

Я больше не сопротивлялась. Длинными безлюдными коридорами меня проводили в комнату три на четыре метра. Рабочий кабинет. Первым в глаза бросилось окно, закрытое решеткой, — клеткой из толстых железных прутьев. Оно выходило в проулок и упиралось в глухую кирпичную стену.

Возле окна, спиной ко мне, стоял мужчина в черном мундире прокурора. Его плечи украшали широкие погоны с золотистой бахромой, рукава — нарядные манжеты с красным и золотистым шитьем, воротник — богатая вышивка.

Когда я вошла в комнату, мужчина не обернулся — лишь небрежным жестом предложил занять неудобный стул напротив стола. Тогда-то, оглядевшись, я заметила в помещении еще одного человека. Он выбрал самый темный угол и явно старался не привлекать внимания. Голова опущена, руки скрещены на груди, неподвижность, достойная ледяной скульптуры.

Мистер Годар!

При виде старого знакомого я испытала облегчение, но это облегчение испарилось, стоило заметить, что бородач упорно избегает моего взгляда.

— Ну что же вы не присаживаетесь, леди? — Мужчина в нарядном мундире наконец соизволил обернуться. Лицо у него было крысиное, с острым, выдающимся подбородком, чуть раздвоенном на конце, с маленькими узкими глазками серого цвета, с впалыми щеками и резкими скулами. Волосы тонкими сальными прядями падали на лоб, похожие на ошметки паутины.

Под пристальным взглядом прокурора я опустилась на стул и услышала, как за спиной затворилась дверь: мой провожатый покинул комнату.

— Зачем я здесь?

Стул подо мной слегка шатался. Одна ножка явно была короче другой. Оттого в напряженной тишине то и дело раздавался глухой стук — это я ерзала на сиденье, пытаясь устроиться удобнее, и невольно стучала короткой ножкой по каменному полу. Но удобнее усесться не получалось. Чертов стул будто специально подобрали так, чтобы усилить моральный дискомфорт физическим.

Тем временем прокурор неспеша обогнул стол и оперся на него ладонями.

— Ваша бывшая хозяйка, леди Дельфина, дама, у которой вы несколько лет работали служанкой, обвиняет вас в краже своего имущества. Она утверждает, что вы тайно присвоили себе полторы тысячи золотых монет. Эти деньги она получила в качестве компенсации за смерть падчерицы, принесенной в жертву блэквудскому чудовищу.

— Что? Это какой-то бред. Я и есть ее падчерица. Я — Мэри Клоди. Это меня принесли в жертву чудовищу. Это мои деньги.

В лицо будто плеснули кипятком. Стало жарко. Так жарко, будто у меня подскочила температура.

— То есть вы подтверждаете, что взяли эти деньги? — Своими маленькими хищными глазками прокурор вцепился в меня, как удав в добычу.

— Нет, я… Я утверждаю, что я и есть Мэри Клоди, падчерица леди Дельфины.

— В таком случае предъявите грамоту, удостоверяющую личность.

Грамота. Письменное свидетельство, которое выдавалось при рождении и в котором были указаны собственное имя, имена родителей и дворянский титул. В Ниене этот документ служил аналогом паспорта.

Я едва не застонала от досады: память подсказала, что грамота Мэри всегда хранилась у мачехи в верхнем ящике секретера, под замком.

— Послушайте, у меня нет с собой грамоты, но мистер Годар, — я обернулась к бородачу, краем глаза успев заметить, как он дернулся, — мистер Годар… он лично отвозил меня в замок на холме и может подтвердить мою личность. Мы вместе ехали в Блэквуд, а до этого заглянули в банк, чтобы открыть счет на мое имя.

— Как интересно, — мерзким тоном протянул прокурор. — Мистер Годар? Это правда? Эту женщину вы забрали из дома леди Дельфины, чтобы сопроводить к чудовищу?

В ожидании ответа я задержала дыхание.

Плечи советника напряглись. Он упрямо смотрел в пол.

— Нет, — пробормотал себе под нос мистер Годар. — В Блэквуд я отвез Мэри Клоди, а эту девушку я вижу впервые в жизни.

Что? Как же так?

Я не верила своим ушам. Просто не верила.

— Почему вы врете? — закричала я, вскочив со стула. — Как вам не стыдно! За что вы так со мной? Это ложь! Наглая ложь!

Рыжий подлец покраснел и сильнее скрестил руки на груди, словно пытаясь закрыться от моего гнева. Он так и не поднял на меня взгляда.

— Скажите же ему! Это я. Я — Мэри Клоди. Вы сами отдали мне это золото. Прямо в руки. Мы вместе отнесли его в банк. Немедленно скажите правду.

— Успокойтесь, дамочка, — жесткие ладони надавили на мои плечи, заставив опуститься на стул. — Вы чудесная актриса, право слово, но служителей закона не обманешь.

Крысиное лицо прокурора лучилось удовлетворением.

Я чувствовала себя беззащитной, потерявшей опору под ногами, беспомощно барахтающейся в невесомости. Я будто спала и видела абсурдный сон. Внутри все клокотало от творящейся несправедливости.

— Так или иначе, — сказала я, пытаясь отдышаться, — золото в банке. Я его не трогала.

— Откуда же тогда у вас, простой служанки, столько денег? — прокурор навис надо мной мрачной, подавляющей тенью. — По нашим сведениям в последнее время вы совершили очень много покупок.

— Я работаю управляющей замка. Это деньги Его Сиятельства.

Тонкие бесцветные губы прокурора искривила уродливая пародия на улыбку. При виде этой жуткой гримасы по спине пробежала зябкая дрожь.

— Его Сиятельства Реймона Марцелла? Но всем известно, что граф проклят. Вы намеренно распускаете по городу лживые слухи, будто чудовища не существует. Вы делаете это, чтобы оправдать внезапно свалившееся на вас богатство. Но правда в том, что никакая вы не управляющая блэквудского замка. Вы — воровка, обчистившая благородную леди, однажды давшую вам работу и крышу над головой.

О боже, какая чушь! Какая дикая нелепость! Неужели можно вот так просто взять и лишить человека имени?

Внезапно мне вспомнился наш с мистером Годаром разговор на заснеженной дороге.

«Уезжайте, Мэри, бегите из Ниена. И молчите о том, что узнали. Рассказав правду, вы перейдете дорогу очень влиятельным людям из Совета. Никто! Слышите? Никто не должен узнать, что чудовищу не нужны жертвы».

Дело было не в золоте. Не в несчастном мешке с компенсацией. Не в защите интересов якобы ограбленной леди Дельфины.

Мне хотели заткнуть рот. Тем или иным способом. Запугав или…

Или устранив.

Я зажала между коленями задрожавшие руки.

— Я поделюсь с вами секретом, — мерзавец прокурор принялся неторопливо ходить по комнате, нервируя меня звуком своих шагов. — Знаете ли вы, что при дворе Его Величества есть люди, наделенные особым даром?

— Я могу с кем-нибудь связаться? У меня должно быть право на один зво… на одно письмо. Я могу послать весточку?

Меня словно не слышали.

— И эти люди, — продолжал мужчина, кружа возле меня черным вороном, — снабжают королевство множеством полезных вещей: страшным оружием против врагов государства и волшебными артефактами, помогающими ловить преступников. Показать вам один из таких? — сзади почудилась возня.

— Я имею право написать письмо! — Меня всю трясло.

— Кристаллы Х’аара! — громко воскликнул, почти проорал прокурор и опустил на стол передо мной композицию из нескольких белесых камней, ощеривших острые грани. Они были похожи на ледяную корону. — Коснитесь их. Коснитесь, коснитесь!

Я нерешительно дотронулась до гладкой мерцающей поверхности.

— Нет, не убирайте руки. А теперь ответьте на мой вопрос. Вы брали мешок с золотом, отданный леди Дельфине в качестве компенсации?

— Нет.

Прокурор задумчиво уставился на камень, которого я легонько касалась пальцем. Он словно чего-то ждал. Его высокий лоб собрался гармошкой, затем разгладился.

— Мешок с золотом взял кто-то другой, но по вашей указке?

— Нет.

Кристалл под моим пальцем вдруг налился зловещей краснотой, затем снова побледнел. Острое лицо прокурора просияло торжеством.

— Вы это видели, мистер Годар! — воскликнул мой обвинитель вне себя от радости. — Будете свидетелем.

«Детектор лжи! — догадалась я. — Его местный магический вариант».

Я заметила, что кристалл хотят забрать и вцепилась в него двумя руками, понимая: вот он, мой шанс!

— Я — Мэри Клоди! Я не вру. Я — Мэри Клоди! — заорала я до боли в горле, уверенная, что артефакт останется белым и все увидят, что я говорю правду, а значит, будут вынуждены меня отпустить, но, к моему ужасу, камень снова побагровел.

Он побагровел!

Глаза прокурора округлились, лицо вытянулось.

— Неожиданно, — едва слышно шепнул мужчина, будто обращаясь к собственным мыслям.

О господи.

Сокрушенная внезапной догадкой, я без сил обмякла на стуле.

Кристаллы Х’аара учуяли ложь.

Я ведь и правда не Мэри Клоди.

Громова Мария Львовна.

Только что я сама себя утопила.

Получив неоспоримые доказательства моей вины, прокурор больше не церемонился.

— За решетку! — крикнул он в сторону закрытой двери, и та немедленно распахнулась, будто стоящий в коридоре стражник только и ждал этого крика.

В комнату ворвался усач, тормознувший мою карету на лесной дороге.

— Вы не имеете права! — в жесте отчаяния я бросилась к окну. Сама не знаю зачем. Частокол металлических прутьев полностью перекрывал путь к свободе. Все, что я успела, прежде чем меня скрутили и поволокли в камеру, — зацепить взглядом серую безликую стену соседнего здания. — Письмо! Мне надо послать письмо! Вы не можете запретить! Я знаю свои права.

Но мои права никого не волновали.

* * *

С ужасом я ожидала увидеть мрачные казематы, но меня притащили в просторную комнату, залитую уютным светом масляных ламп. Сначала я даже не поняла, где нахожусь. Книжные шкафы, стол. За столом мужчина в уже знакомой черной форме. Перед ним гора каких-то бумаг и кружка с чем-то горячим. Горячим, потому что в воздухе над чашкой клубился белый дымок.

— Орли, смотри, какую компанию я тебе привел! — довольно прогремел под ухом усач, крепко держащий меня за руку.

Орли окинул меня скучающим взглядом и вернулся к работе. В этот момент я заметила, что часть комнаты огорожена решеткой с дверью. Туда-то меня и повели — в клетку, где содержали подозреваемых до суда и вынесения приговора.

— Я имею право на письмо! — усач ушел, и теперь, стоя у решетки и сжимая в кулаках ее железные прутья, я обращалась к мужчине за столом. Тот болезненно морщился от моих криков, но не поднимал головы от документов. — Дайте мне перо и бумагу. Я требую.

Стражник поднес к губам кружку и осторожно отхлебнул из нее, ни разу не взглянув в мою сторону. Для этого человека я была пустым местом, всего лишь раздражающим источником шума.

О господи, неужели все это происходит на самом деле?

Я чувствовала себя букашкой в тени от занесенного сапога. Вот-вот сапог опустится и размажет меня по асфальту.  Руша легенду о блэквудском чудовище, я помешала чьим-то грязным делишкам, и теперь кто-то очень влиятельный задался целью убрать меня с дороги. Подтасуй улики, подкупи свидетелей и судью — и дело состряпано, неугодный человек больше не путается под ногами.  Из тюремной камеры можно сколько угодно вещать о том, что в Блэквуде нет чудовищ: услышат тебя только крысы да равнодушное эхо.

От страха перед неизвестностью скрутило живот. В клетке была жесткая лавка, привинченная к стене, и больше ничего, но я не сидела — раненным зверем металась вдоль решетки и этим, похоже, нервировала своего охранника.  С тяжким вздохом он периодически тер виски.

— Сколько времени?

Сколько я уже здесь?

Даже этого я не знала. Окна, чтобы отслеживать смену дня и ночи, в комнате не было. Часы были, но где-то за пределами видимости. Я слышала их мерный ход, рыскала взглядом по стенам в уродливой синей краске, но искомого не находила. Это сводило с ума.

— Сколько, ешкин кот, времени?!! — заорала я, впадая в панику.

Застонав, словно от головной боли, охранник двумя руками оттолкнулся от стола. Деревянные ножки стула с громким скрежетом проехались по полу. В угрюмом молчании мужчина по имени Орли поднялся на ноги и вышел за дверь, всем своим видом показав, как его достали мои истерики.

Только я осталась в одиночестве, как на краю зрения что-то сверкнуло.

Лунет! Я догадалась, что это она, еще до того, как зыбкое золотистое мерцание, зародившееся в полумраке камеры, обрело форму.

— Лунет! — с облегчением я бросилась к сияющей птичке. — Что дома? Все в порядке? Дурной человек перехватил нашу карету и заставил мистера Олифа отвезти его в Блэквуд.

— Да, знаю, — голос волшебницы звенел от напряжения. — Он разогнал слуг.

— Что?

— Заплатил им за молчание и велел убираться из замка. А тем, кто противился, пригрозил большими проблемами. Но ушли не все. Некоторые только притворились, а как стало безопасно, вернулись в Блэквуд.

Со вздохом я прижала пальцы к пульсирующим вискам.

— Ты можешь меня отсюда вытащить, воспользоваться своей особой магией?

— Нет. Ты живая. Я живое перемещать не могу.

— А мою грамоту достанешь? Я знаю, где она. В верхнем ящике мачехиного секретера.

На лице птички отразилась смесь неловкости и сожаления.

— Ее там нет, — Лунет отвела взгляд. — Нигде нет. Я искала. Боюсь, твою грамоту уничтожили.

— А ключ? Где-то должен быть ключ от камеры. — Я бросилась к решетке, пытаясь разглядеть содержимое письменного стола. Может, ключ где-нибудь под бумагами? Или охранник унес его с собой? Но Лунет ведь не составит труда незаметно снять его с чужого пояса?

Не сразу я заметила, что в камере потемнело. Моя светящаяся помощница исчезла. То ли отправилась за ключом, то ли бросила меня наедине с проблемами. О последнем думать не хотелось. От нервов меня и так подташнивало.

Неожиданно мое внимание привлекли голоса. За стеной, в соседней комнате, кто-то кричал. Сначала я испугалась, решив, что это — о ужас! — допрос с пытками и заключенный орет от боли, но потом поняла: какая-то женщина ругается на своего собеседника.

Не то чтобы мне было интересно и специально я не подслушивала — просто кричали действительно громко: сама того не желая, я различала каждое слово.

— Как это понимать? Каждый год я платила вам три тысячи золотых монет, чтобы моя любимая дочь не оказалась в списке жертв блэквудского чудовища, а теперь говорят, что никакого чудовища нет. И за что же я тогда платила?

А вот это уже любопытно.

Чтобы разобрать ответ мужчины, мне пришлось прижать ухо к стене.

— Успокойтесь, леди Молтвик, эти сплетни распускает одна юная мошенница. Над девицами Ниена висит реальная угроза. Бывший хозяин города проклят. Если чудовища не существует, то почему ни одна его жертва не вернулась домой?

— Говорят, волки их съели, — настаивала упрямая особа. — Говорят, по вашему приказу бедняжек бросали одних в лесу, а в наших лесах, вы знаете, зверье! Много голодного зверья!

— Прошу, не стоит так нервничать. Все это лживые сплетни.

— Думаете, я не знаю, что не одна я вам отстегивала? И леди Сонья, и леди Дафна тоже платили вам каждый год. И, возможно, не только они. Как-то это все дурно пахнет.

Женщина тяжело и шумно дышала.

— Это естественное желание — защитить своего ребенка. — В голосе мужчины звучал мягкий упрек. — Разумеется, многие захотели воспользоваться шансом. Вы должны быть благодарны, леди Молтвик, за то, что вам этот шанс дали. За то, что вам не пришлось каждую зиму трястись от страха за жизни близких.

— Да, я понимаю, — тон незнакомки все еще звучал воинственно, — но это если вы нас не обманывали. А если обманывали… Клянусь, если вы нас обманывали, я этого так не оставлю. Я дойду до короля!

Мужчина еще что-то говорил, но теперь голоса доносились из-за стены слитным, неясным гулом. Я не разбирала ни смысла, ни интонаций. А потом и вовсе все стихло.

В этой вязкой, болотной тишине я опустилась на лавку и обхватила себя руками.

Время шло. Невидимые часы тикали. Резь в желудке подсказала, что я давно ничего не ела. По моим внутренним ощущениям уже наступила ночь, но сна не было ни в одном глазу. Каждую секунду я ожидала, что густой сумрак камеры озарит золотистое сияние и появится Лунет с ключом в клювике, но волшебная птичка куда-то запропастилась. Ее не было очень-очень долго. Так долго, что в конце концов я перестала надеяться на ее помощь.

Скрипнула дверь. Это вернулся молчаливый хозяин письменного стола.

— Я имею право отправить весточку, — вяло шепнула я из своей клетки, в этот раз ни на что особо не рассчитывая. Просто хотелось услышать звук своего голоса, разорвать липкие оковы тишины. Но, к моему удивлению, угрюмый молчун с флегматичным видом сцапал со стола чистый лист бумаги и вместе с гусиным пером протянул мне между прутьями решетки.

— Что, правда? — дрожащими пальцами я приняла подношение и тут же задумалась, а кому, собственно, мне писать? И зачем? Если Лунет знает о моем плачевном положении, то и Его Сиятельству о нем известно.

— Пишите. — У моего хмурого охранника прорезался голос. Он был скрипучим, как старое дерево, сиплым и ломким, как у простуженного. Казалось, речь этого мужчины вот-вот прервется приступом кашля. — Пишите признание.

— Какое еще признание?

— Чистосердечное.

— Чистосердечно признаться, что меня удерживают здесь незаконно?

Вверх по ногам пополз колючий холодок. Этот же холодок заструился между лопатками. Я ощутила, как платье на спине и под мышками намокает от пота. Только дура не поняла бы, к чему все ведет.

Тем временем мужчина продолжал хрипеть, словно с трудом удерживаясь от кашля.

— Признайтесь, что намеренно распространяли лживые слухи о чудовище, чтобы прикрыть свои преступления. Вам надо было оправдать наличие у вас больших денег и все свои многочисленные покупки.

— А если я откажусь?

— Тогда с вами случится несчастный случай, — мужчина сцепил пальцы в замок и хрустнул суставами.

Под его взглядом я тяжело осела на деревянную лавку, торчащую из стены. Листок бумаги выпал из моих ослабевших рук и мягко спланировал на грязный пол.

— Вы не можете…

— Не вынуждайте меня делать то, чего я не хочу.

Охранник смотрел на меня с равнодушием мороженой рыбы. На его лице эмоций было, как у робота. Ни жалости, ни гадливости от того, что приходится совершать по чужой указке, ни малейшего внутреннего протеста. Только скука и немного, самую чуточку раздражения.

— Что вы со мной собираетесь…

— Лучше не проверяйте.

Молчание затягивалось. Теперь, когда мужчина не сидел за столом, а стоял напротив меня, я видела, что плечи у него широкие, руки под тканью форменного камзола сильные и наверняка бугрятся мускулами. Такой что угодно способен сотворить с хрупкой девушкой, запертой в клетке. Обесчестить, чтобы стала сговорчивее. Или устранить, если не станет.

И никто не поможет. Никто не спасет. Даже не услышит криков.

Ночь.

Безлюдное здание суда.

Закрытые окна, запертые двери.

С пустым лицом охранник шагнул в сторону решетки, очевидно, потеряв терпение. Я сжалась на лавке в комок ужаса.

— Ни на какого графа вы не работаете, — механическим тоном процедил этот живой киборг.

— Отчего же? — вдруг раздалось от двери.

Шумно вздохнув, я вскочила на ноги и бросилась к металлическим прутьям.

На пороге стоял Его графское Сиятельство Реймон Марцелл. Высокий, статный. В роскошном черном плаще, подбитым мехом. С распущенными волосами цвета платины. С неизменным темным платком, закрывающим нижнюю половину лица.

Его глаза пылали сдержанным гневом. Ткань платка надувалась в районе носа от частого, рваного дыхания. Руки в кожаных перчатках сжимались в кулаки.

Всякому было видно, что Его Сиятельство в бешенстве.

— По какому праву вы арестовали эту женщину? — на всю комнату прогремел его властный, зычный голос.

Охранник вздрогнул и залепетал, нахмурившись:

— Кто вы такой? Что здесь делаете?

— Я — закон в этом городе. Не узнаете меня?

Заскрипели доски паркета. Неторопливо, с гордостью, достойной короля, мой начальник прошел вперед и остановился между решеткой и охранником. Стоя ко мне спиной, он поднял платок и показал последнему свое лицо.

Я чуть не взвыла от любопытства.

Ну что там? Что?

Как бы я ни выкручивала шею, все, что смогла увидеть, — белобрысый затылок и края платка, завязанные узлом.

Чтобы ни скрывал этот кусок тряпки, лицо охранника вытянулось и побелело, а глаза стали огромными.

— Ваше… Ваше… — мужчина заикался и сглатывал, не в силах связать двух слов. — Ваше… Сия… тельство…

— Живо открыл клетку! — рявкнул Реймон Марцелл, и охранник затрясся, как осиновый лист. Дрожащими руками он полез за ключом на поясе.

— Как вы посмели тронуть управляющую моего замка? Забыли свое место? Совсем страх потеряли?

— Упр…упр… управляющую? — зубы мужчины стучали, пальцы будто жили своей собственной жизнью. Только с третьего раза ему удалось попасть ключом в замочную скважину.

С громким металлическим лязгом дверца решетки распахнулась, и свободной птицей я выпорхнула наружу.

Окрыленная, я с трудом подавила легкомысленный порыв броситься своему спасителю в объятия. Реймон Марцелл обнял меня сам, крепко прижав к своему холодному после улицы плащу.

— Эта женщина под моим покровительством, — процедил граф дрожащему стражнику ледяным угрожающим тоном. — Запомни и передай другим. Леди Мэри под защитой блэквудского чудовища. Если хотя бы волос упадет с ее головы, это чудовище придет за каждым из вас. Придет за всеми, и мало вам не покажется. Понял?

Законник активно закивал, едва живой от ужаса и неспособный говорить.

Не размыкая собственнических объятий, Реймон Марцелл вывел меня из комнаты. Мне ужасно хотелось узнать, что у него под платком, обрушить на его голову град вопросов, но от пережитого волнения горло сдавило спазмом. Я обнаружила, что не могу вымолвить ни слова, будто язык перестал подчиняться командам разума.

В полном молчании мы прошли несколько метров по темному коридору. Граф спешил, но вот его твердая, уверенная поступь сбилась. Он замедлил шаг, а в какой-то момент и вовсе остановился, тяжело привалившись к стене.

— Что с вами? — испугалась я.

Глаза Реймона Марцелла горели в полумраке коридора лихорадочным блеском. Вдруг они закатились, и мой спаситель начал стремительно оседать на пол.

— Реймон! О господи, Реймон!

Я не знала, что делать. Не понимала, что происходит. Только что мы спешили на улицу, а теперь этот сильный, властный мужчина, яростно защищавший меня от стражника, лежал у моих ног. Не двигался. Но, слава богу, дышал. Это я проверила первым делом.

— Ваше Сиятельство? — с легкой паникой я потрясла графа за плечо. Опустившись на колени, принялась осторожно хлопать его по бледным щекам. Бесполезно. Реймон Марцелл потерял сознание. Выключился, как по щелчку. Шел, шел — и вдруг рухнул без чувств.

Да что же это такое! Что за напасти раз за разом сыплются на наши головы?

Слуха коснулся неясный шум. На лицо графа упал золотистый свет, будто кто-то поднес к нему настольную лампу. Это Лунет нависла над моим плечом, создавая во мраке вокруг нас островок рассеянного мерцания.

— Нужна помощь. Его Сиятельству плохо.

— Ему не плохо, — вздохнула птичка. — Все так как и должно быть. Все идет своим чередом. Половина второго ночи. Время зверя. Я позову кучера, чтобы помог дотащить графа до кареты.

Свет исчез. Снова я окунулась в гнетущую темноту, в холод одиночества, в мерзкое чувство собственного бессилия. Меня бросили в полной растерянности, с вопросами, замершими на губах.

Время зверя?

Что это значит? Что Лунет имела в виду? Неужели граф вот-вот обернется гигантским ящером со снежной чешуей?

Тогда да, надо торопиться. Необходимо как можно скорее вывести нашего хозяина на открытую местность. Если он превратится в дракона здесь, в этом узком коридоре, то своими мощными крыльями и шипами на голове снесет половину здания — обломки каменных стен, тяжелые бетонные плиты перекрытий, все четыре этажа Дома правосудия обрушатся прямо на меня.

Стало страшно. С опаской я смотрела на обмякшего графа, каждую секунду ожидая, что сквозь его белую кожу начнут прорываться острые пластины чешуи, но ничего не происходило.

В темноте раздались звуки приближающихся шагов. В конце коридора забрезжил одинокий огонек, а потом осветил высокую мужскую фигуру. Мистер Олиф спешил нам на помощь.

С облегчением я позволила кучеру поднять Его Сиятельство с пола. Я подхватила Реймона под одну руку, мистер Олиф — под вторую, и вместе, стиснув от напряжения зубы, мы потащили бесчувственного графа на свежий воздух.

Ох и тяжелым был хозяин Блэквуда! Здоровый, крепкий мужик и весит как настоящий дракон. С меня семь потов сошло, пока мы волокли его до кареты, а затем укладывали на мягкий кожаный диванчик в кузове. В экипаж я забиралась мокрая насквозь.

— Наверное, правильно, — шепнула я, вытирая влажный лоб. — Надо скорее отвезти Его Сиятельство к замку. Не дело, если он обернется на городской улице и напугает кого-нибудь до полусмерти. Сколько у нас времени?

— Сколько угодно, — Лунет устроилась на сиденье рядом со мной.

Карету потряхивало. Снаружи доносились нервные крики мистера Олифа, гнавшего лошадей во весь опор.

— Не понимаю. Он же должен с минуты на минуту стать зверем, а ты так спокойна.

Когда на очередном резком повороте безвольное тело Реймона Марцелла начало соскальзывать с дивана на грязный пол, я пересела к графу и устроила его голову на своих коленях. До того, как я это сделала, жест казался мне проявлением заботы, но теперь я отчетливо ощущала всю его интимность и неуместность. Голова красивого мужчины лежала у меня на коленях, и я не знала, куда пристроить руки. Опустить Его Сиятельству на мерно вздымающуюся грудь? Зарыться пальцами в мягкие белые волосы? И то, и другое — слишком большая вольность для простой управляющей.

— Проклятие работает не так, — ворвался в мои мысли усталый голос птички. — Оно разделило ипостаси графа. Теперь его зверь и человек существуют по отдельности, независимо друг от друга, в разных телах, но с единым сознанием. Когда человек засыпает, пробуждается дракон. И наоборот.

— То есть Его Сиятельство не обратится? — набравшись смелости, я погладила Реймона по волосам. — Все то время, что его не было, он спал где-то в замке?

— Он хочет вернуть своего зверя, снова слиться с ним воедино и жить полноценным оборотнем.

— А где сейчас дракон? Я давно его не видела.

— Снег растаял. Нужно время, чтобы обрести новое тело.

Треща и поскрипывая, карета подъехала к замку. Встречать нас выбежала Люсиль и семья Олифа — единственные слуги, которых не удалось запугать или подкупить.

Вдвоем с кучером мы потащили спящего графа к распахнутой двери, из которой на ступеньки крыльца сочился теплый оранжевый свет. Под охи и ахи взволнованных женщин затянули его по лестнице на второй этаж. Я совсем не удивилась, когда Лунет привела нас к той самой запертой комнате, переступать порог которой мне строго возбранялось. В этот раз из замочной скважины приглашающе торчала головка ключа.

За дверью оказалась рядовая спальня с широкой кроватью и задернутыми шторами. Вся ее необычность состояла в том, что здесь Реймон Марцелл прятался днем, когда становился беззащитен. Сюда он сбегал, чтобы рухнуть в беспробудный магический сон, вызванный проклятием. На этой продавленной постели он провел последние тридцать лет.

Туда мы его и отнесли. Избавили от сапог и верхней одежды и удобно разместили  на мягких подушках.

— Это я его прокляла, — тихо призналась Лунет, когда все слуги вышли и только мы вдвоем остались у постели графа.

— Ты? — я резко повернулась к волшебной птичке. С болью и раскаянием она смотрела на безвольного хозяина замка.

— Меня душили обида и жажда мести. И в сердцах я загадала желание. Я не думала, что оно исполнится. Только раз в тридцать лет великая Актум исполняет желания людей. Только одно и только раз в тридцать лет. Какова была вероятность, что именно меня она услышит в тот день?

Боже, да что же случилось между этими двумя? Из-за чего Лунет была настолько сердита на графа?

Я не успела ни о чем спросить: то ли боясь осуждения, то ли пожалев о своем приступе откровенности, пернатая волшебница растаяла в воздухе.

Я еще немного постояла рядом с Реймоном, а когда собралась уходить, взгляд мой упал на черную маску на его лице.

Нет, Мария Львовна, даже не думайте.

Вы не имеете права.

Граф вам не позволял.

Снова и снова я одергивала себя, но рука так и тянулась к заветному платку. Это было выше моих сил. Сейчас, пока никто не видел, я могла наконец утолить свое жгучее любопытство.

Ладно, только одним глазком. Реймон не узнает.

Убедившись, что дверь закрыта, я нерешительно заглянула под плотную ткань.

Пальцы тряслись. Сердце колотилось в груди как бешенное. От волнения я напряглась, даже дыхание задержала, ожидая худшего, но…

Нахмурившись, я подняла платок выше, еще выше, почти снимая маску с лица графа. Озадаченная до глубины души, я взяла с тумбочки масляную лампу и осветила его губы, подбородок, шею.

— Не понимаю, ничего не понимаю, — бормотала я себе под нос, водя лампой над лицом спящего. — Почему? Если так, то почему?.. Зачем?

Мне осталось только вернуть платок на место и в полной растерянности покинуть спальню.

В сумраке коридора, прямо за дверью, меня поджидал мистер Олиф. При виде него я вздрогнула и прижала ладонь к губам, задушив готовый родиться крик.

— Мистер Олиф, вы меня напугали!

Кожа на щеках загорелась от прилившей крови. Я почувствовала себя застигнутой врасплох на месте преступления. Я ведь и правда совершила нечто не очень хорошее — посягнула на чужую тайну. Возможно, сейчас мне было бы чуть менее стыдно за свое праздное любопытство, если бы мне удалось его утолить. Однако, заглянув под черную маску графа, вместо ответов, я нашла еще больше вопросов.

— Извините, — неловко кашлянул кучер. Его острые скулы пылали ярче моих щек. Глаз слезился и дергался. — Не хотел вас пугать. Можно, я скажу? Больше не могу держать это в себе.

— Говорите, конечно.

Я зябко поежилась, мечтая скорее добраться до своей комнаты и хорошенько обдумать увиденное.

Боже, поднимая платок, я ожидала чего угодно, самых невообразимых вещей, чудес или шокирующего уродства, но не этого. Точно не этого.

Сгорбившись и опустив взгляд, мистер Олиф переступал с ноги на ногу.

— Ну же. Что вы хотели мне сказать? — поторопила я его.

— Мне стыдно, — со вздохом простонал кучер, краснее еще больше и втягивая голову в плечи. — Очень стыдно, госпожа Мэри. Невыносимо стыдно.

— Что же вы натворили такого?

— Бросил вас в лесу на произвол судьбы. Без помощи. Слова не сказал этому зверью в форме. — Его голос прерывался. Худая спина вздрагивала. Казалось, мистер Олиф сейчас заплачет и этим заставит нас обоих ощутить себя еще более неловко. — И тогда, возле проклятого Менморта, я тоже. Тоже…

— Ну-ну, не убивайтесь так, — я тронула его за плечо, надеясь прервать этот приступ самоуничижения, но куда там…

Мистер Олиф продолжал самозабвенно посыпать голову пеплом:

— Трус. Вот кто я. Жалкий трус. Слизняк. Недостойный уважения. Хотел бы я научиться быть мужчиной. Вы простите меня, леди Мэри?

— Вы главное, сами себя простите, — я попыталась улыбнуться ему как можно мягче. — Уже поздно, пора спать.

— Но мне так противно от себя. Так тошно.

— Да не думайте вы о прошлом. Хотите стать настоящим мужчиной — станьте!

С трудом я отцепила от себя руки мистера Олифа и направилась дальше по коридору к своей спальне.

Там я переоделась в ночную сорочку и опустилась на кровать, рассеянно наблюдая за движением веток за окном.

Гладкое красивое лицо без единого ожога и рубца — вот что я увидела, заглянув под маску Реймона Марцелла. Чистую кожу без изъянов. Прямой аристократичный нос, чувственные губы, мужественный подбородок с небольшой ямочкой.

Зачем граф годами завешивал лицо тряпкой, если скрывать ему было нечего?

Мучаясь новыми вопросами, я легла спать, а проснулась в комнате, полной дыма, кашляя до рвоты и задыхаясь от запаха гари.

Глава 13. Самоотверженность и любовь

Сквозь сон я почувствовала, что меня трясут за плечо.

— Просыпайтесь, Мэри, просыпайтесь, пожалуйста, — темноту моего сознания разрывал истеричный женский крик.

Люсиль?

— Умоляю. Нет времени. Мы сейчас сгорим. Пожар! Кто-то поджег замок.

Пожар?

Я вынырнула из черной ямы забытья и обнаружила себя в дымном аду. В первую секунду мне почудилось, будто я смотрю на бледный лик луны, окутанный туманом. Луной оказалось лицо склонившейся надо мной Люсиль. Вокруг нее колыхался дым. В этом сером мареве почти ничего нельзя было разглядеть, словно замок целиком погрузился под мутную воду.

— Идемте! Скорее! Надо выбираться наружу! — и Люсиль рванула прочь из комнаты.

Ее фигура, облаченная в белую сорочку до пят, растворилась в сизой пелене. Я видела, куда она убежала. С трудом, но различала очертания открытого дверного проема. В той стороне сквозь дым прорывались всполохи оранжевого света — красивые и угрожающие отблески пламени.

Огонь.

Пожар.

Смерть.

Надо торопиться.

С тяжелой головой я поднялась на ноги и тут же согнулась пополам от приступа кашля. Ноздри забила смолистая вонь. Вдруг я обнаружила, что не могу дышать, задыхаюсь. За каждый вздох приходилось бороться, силой заталкивая воздух в легкие.

Вода. Нужна вода. Где-то здесь был графин с водой. Перед сном я оставила его на прикроватной тумбе, если ночью захочу пить.

Вот он.

Нащупав в темноте стеклянную бутылку, я вывернула ее содержимое на носовой платок и прижала мокрую ткань к лицу. Сырая тряпка облепила нос и щеки, подарив секундное облечение.

Вот так. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Опустившись на четвереньки и удерживая платок у лица, я поползла к выходу.

Страх и паника еще не пришли. Все вокруг казалось нереальным, опасность — ненастоящей, огонь и дым — фикцией. Сон. Всего лишь сон. Я спала и видела ужасный кошмар. Мои глаза слезились, из груди рвался надсадный кашель, я чувствовала себя оглушенной происходящим и будто наблюдала за собой со стороны.

Вот я выбираюсь в коридор. Один его конец объят огнем. Огонь бушует, стекает со стен, воздух красный, и в этом красном воздухе извиваются огромные языки пламени.

Слышен треск. А еще какой-то странный, нарастающий свист, будто на плите закипает чайник.

Я стою на коленях, смотрю на все это и не могу пошевелиться. У меня ступор. Шок. Мне все еще кажется, что я в тисках ночного кошмара и могу проснуться, если постараюсь.

— Мэри! Мэри! Граф!

Крик Лунет сорвал с меня оковы оцепенения. Я вздрогнула.

Реймон!

Он спит. Беспробудным, навязанным сном. В одной из комнат на третьем этаже. И не очнется, даже когда его кровать вспыхнет, как сухой хворост. Даже когда его самого начнет пожирать огонь. Он сгорит заживо. Если никто не придет на помощь.

Я же не оставлю его погибать в пожаре? Не брошу одного, беззащитного, в полыхающем доме?

Вот теперь мне стало страшно. Осознание всего происходящего навалилось на меня липким ужасом. Ощущение, будто я сплю, исчезло. Краски, звуки, запахи резко усилились, словно мое восприятие выкрутили на максимум.

Реймон! О, господи, надо вытаскивать его отсюда!

Кашляя, я кинулась к лестнице. К счастью, она была в другом конце коридора — в задымленном, но еще не охваченном пламенем.

Там, на лестнице, я столкнулась с семьей Олифа. Все бежали вниз, к выходу, и только я одна — наверх, все дальше и дальше от спасения.

— Госпожа, — кто-то поймал меня за руку, заставив остановиться. Сквозь пелену слез я разглядела темное от копоти лицо кучера. Его глаза казались черными и неестественно выпученными и лихорадочно блестели.

— Не туда! — закричал он, до боли сжав мое запястье. Из его распахнутого рта веером разлетались брызги слюны.  — Вам не туда! Вниз! На улицу!

— Скорее! Вы должны мне помочь. Граф! Он без сознания. Его надо вывести из замка.

Я помнила, с каким трудом мы волокли спящего Реймона до кареты. Даже вдвоем нам было тяжело. Одна я точно не справлюсь.

— Надо уходить! — кучер словно меня не слышал. Вместо того, чтобы последовать за мной, он принялся тянуть меня в противоположную сторону.

— Вы не понимаете! — вырывалась я из его хватки. Перед лицом опасности тщедушный мямля Ол внезапно обрел недюжинную силу. Я никак не могла отцепить от себя его руки. Ступеньки так и мелькали под ногами. Мне надо было наверх, а меня тащили вниз, и я теряла время. — Он же умрет! Сгорит! Да отпустите вы меня! Вы мне руку сломаете!

— Это вы не понимаете! Дом в огне! Весь в огне!

Олиф таки разжал свою клешню, и я увидела, что кожа вокруг моего запястья вся красная.

— Пожалуйста.

Где-то трещало дерево, пожираемое огнем. Лестница стремительно наполнялась дымом.

— Олиф, скорее! — раздался снизу испуганный крик Гаэл.

— Папа, ты где?

Две неясные фигуры замерли на фоне открытой двери, ведущей к спасению. Дым еще не завладел холлом.

— Пожалуйста, — я молитвенно сложила ладони у груди. Слезы катились по моим щекам, огибали крылья носа, путались в уголках губ. Слезы беспомощности. Я чувствовала их соленый вкус. — Я не смогу одна. Вы же хотели быть мужчиной.

Олиф растерянно застыл. Вид у него был безумный. Левый глаз непрерывно дергался.

— Папа!

Звонкий девичий крик заставил мужчину отмереть. Он мотнул головой, будто отряхнувшись от моих просьб и от голоса своей совести.

— Простите, — Олиф попятился, спустившись на ступеньку. — Простите меня.

И развернувшись, побежал к родным.

Я протяжно вздохнула, давя в себе приступ отчаяния и загоняя панику вглубь.

Я справлюсь. Как-нибудь справлюсь. Я сильная.

Размазав по щекам слезы, я начала быстро подниматься по лестнице.

На третьем этаже дыма было немного. Это радовало. Пожар сюда еще не добрался, но я понимала: медлить нельзя. Как только пламя охватит лестницу, мы окажемся в ловушке.

Как я и ожидала, Его Сиятельство лежал на кровати в той самой позе, в которой его оставили, и в своем магическом сне не чувствовал смертельной угрозы. Ни запах дыма, ни треск огня, ни жар, идущий от стен, его не разбудили.

Рухнув на колени перед кроватью, я постаралась привести Реймона в чувство.

Я звала графа по имени, кричала прямо в ухо, плакала и била его по щекам, с каждой минутой все сильнее и сильнее — хлестко, остервенело, с отчаянием — затем, потеряв терпение, столкнула Реймона с матраса. Но даже падение на пол не помогло ему очнуться.

Тогда я попыталась взвалить на себя безвольное, неподвижное тело. Присев на корточки, я закинула руки графа себе на плечи и зарычала, вставая на ноги.

Рыча от напряжения, я сделала всего три шага к двери, когда от непомерной нагрузки мои колени подогнулись, и я рухнула на ковер вместе со своей тяжеленой ношей. Упала и разрыдалась от чувства беспомощности.

Слабая. Никчемная. Эти тонкие руки совершенно бесполезны.

Как же мне тебя вытащить на улицу, Реймон? Как? Ответь!

Запах гари усилился. Треск пожара слышался ближе. Он напоминал звуки грозы или громкий шум радиопомех. Сквозь открытую дверь в спальню повалил черный дым, и на миг меня охватило постыдное трусливое желание все кинуть и сбежать. Я еще могла спастись. Одна. Было еще не поздно. Бросить Реймона, ринуться к лестнице, а там уже и холл, и дверь на улицу, безопасность. На несколько секунд во мне проснулось испуганное животное. Это было что-то глубинное, первобытное, подсознательное. То, что выше и сильнее моральных принципов. Жажда выжить любой ценой. Древний, как мир, инстинкт. Давя его, я стиснула зубы, взяла графа за ноги и поволокла к выходу. Да, по полу, как какую-то вещь. Но иначе не получалось.

И даже так это было тяжело. Мышцы ныли. По лицу градом катился пот.

Дверь. Маленький выступающий порожек.

В конце коридора словно распахнулись ворота в ад. Пламя ползло по потолку, и я с ужасом понимала, что до лестницы оно доберется раньше меня. В этот момент, глядя, как распускается смертоносный цветок огня, я почувствовала, что у меня опускаются руки.

Не успею.

Вдвоем с Реймоном — нет.

Я должна его оставить.

На верную смерть. На страшную, мучительную погибель.

Я не могла.

— Все, — в отчаянии замотала я головой. — Все, все, все.

Вдруг из дыма небесным благословением раздался знакомый голос:

— Мэри!

А следом в темном зловонном мареве проступил силуэт.

Олиф!

Вернулся!

Согнувшись пополам, я уперла руки в колени и застонала от облегчения.

Ничего не потеряно! Мы еще поборемся! Помощь пришла!

У меня открылось второе дыхание. Руки налились силой. Вместе с Олифом мы подняли с пола грузное тело Реймона и потащили к лестнице. Было так дымно, что и я, и Ол непрерывно кашляли и почти ничего не видели. Глаза слезились от ядовитых испарений. Легкие будто сплющились. Казалось, плотным слоем на них налипла сажа и теперь не давала им раскрыться. Частички гари скрипели на зубах, щекотали нос.

Лестница пылала, но по ней еще можно было спуститься, и мы устремились вниз, по огненному туннелю, мимо горящих перил, под сыплющимися искрами, сквозь кольцо шипящего пламени, которое постепенно смыкалось.

Где-то на середине пролета сверху на нас обрушилось нечто серебристое, сияющее. В первую секунду я решила, что это рухнул потолок, и вся сжалась, втянув голову в плечи. Но боли не было. Наоборот, я почувствовала облегчение, в невыносимом пекле — внезапную приятную прохладу.

По лицу что-то текло. С волос капало. Одежда отяжелела и прилипла к телу.

Вода!

Я вся была мокрой.

Новый сверкающий поток воды разбился о ступеньки перед нами.

Откуда здесь вода?

Неважно. Она потушит огонь

Спасение!

Однако ничего не изменилось. Со всех сторон к нам тянулись языки пламени. Вода их не гасила, не прибивала к полу. Пожар не ослабевал. Он поглощал воду, как топливо, и разгорался ярче, сильнее, яростнее.

Моя радость была поспешной.

Рядом выругался расстроенный Олиф.

— Это не простой огонь, — раздался откуда-то голос Лунет, звенящий от паники. — Вода перед ним бессильна. Я пыталась вам помочь. Пыталась, но… Я улетаю. Бегите! Спасайтесь!

И, стиснув зубы, мы побежали вниз.

Ступеньки, ступеньки, ступеньки.

Казалось, этой лестнице не будет конца, но вот впереди сквозь рваные клочья дыма и пелену слез я разглядела парадную дверь, распахнутую настежь.

Выход.

Сердце подскочило и оглушило меня неистовым грохотом.

Уже близко. Неужели у нас получилось? Осталось только пересечь холл.

Не отрываясь, я смотрела на заветный прямоугольник двери, на виднеющийся в нем кусочек улицы, на темные фигуры слуг, в ужасе столпившихся у крыльца.

Люсиль. Гаэл. Жюли.

Они ждали нас, молились за нас и умирали от страха.

Скорее туда, к ним, наружу, где безопасно, где жизнь.

— Папа! — истошно заорала Жюли, заметив отца в задымленном холле.

Сквозь распахнутую дверь я видела, как разрыдалась от облегчения Гаэл. Ее тощая фигурка переломилась пополам, как ветка сухого дерева. Плечи тряслись. Руки закрывали лицо.

— Все в порядке! Мы здесь! Все хорошо! — закричал ей Олиф.

— У нас получилось, — шепнула я.

И тут над головой раздался чудовищный треск. Как будто разверзлись небеса.

Дом начал рушится.

Сверху, преграждая нам путь, посыпались горящие балки.

Все случилось за секунду.

Только что я видела дверь, рассветное небо, прыгающую перед крыльцом Жюли, плачущую Гаэл, слышала голос Люсиль. И вот перед нами гора из пылающих черных обломков. Сплошная стена из горящей древесины, которую не обойти, через которую не перелезть.

Выход завалило.

Впереди огонь, сзади огонь, повсюду огонь. Мы в ловушке. Со всех сторон окружены пламенем.

Мой мозг отказывался это понимать.

Мы же почти спаслись. До двери оставалось всего несколько метров. А теперь двери нет.

Это… всё?

Конец?

Мы умрем?

Я проживаю последние минуты своей жизни?

И снова на меня обрушилось ощущение нереальности, сна. Я стояла, оглушенная, отупевшая, и смотрела на груду обугленных балок, заваливших дверь. Тут и там между ними вырывались языки пламени и лизали темное дерево.

Я почувствовала, что тело Реймона тянет вниз, что я больше не могу его удержать. Это Олиф опустил руки.

— Дурак, — с надрывом бормотал кучер себе под нос. — Баран. Идиот. Зачем сунулся в пожар? Героем себя возомнил? А теперь умрешь, герой. — Он резко повернулся ко мне. Его глаза вылезли из орбит и горели безумием. — У меня же семья. Жена. Дочь. Я их больше не увижу?

Этот его дикий взгляд, этот мучительный вопрос в голосе…

Мне захотелось провалиться сквозь пол.

Моя вина.

И графа не спасла, и Олифа погубила.

У него ведь и правда семья.

Думали ли я об этом, когда молила о помощи?

— Мы умрем? Что нам делать, Мэри? Мы умрем? Что нам делать? — объятый паникой, Олиф превратился в заевшую пластинку.

Под градом его повторяющихся вопросов я опустилась на пол к Реймону и свернулась калачиком у него под боком. Грудь Его Сиятельства мерно вздымалась под моей головой, сердце билось ровно и спокойно. В своем милосердном забытьи он не знал, что жить нам осталось считанные минуты.

Огненное кольцо сужалось. Воздуха становилось все меньше.

— Прости меня, Реймон, — шепнула я, задыхаясь от кашля и глотая слезы. — У меня не получилось.

Перед глазами замелькали сцены из прошлого.

Граф с аппетитом уплетает мои блины.

Удивленно выгибает бровь, впервые увидев на мне брюки.

Мы стоим на заснеженной террасе. Подарочный пакет хрустит в его руках. Реймон разворачивает бумагу и с улыбкой гладит связанный мною свитер.

«Вы всегда заботились обо мне, Мэри».

Наши губы соприкасаются.

— Я люблю тебя, — подняв маску, я украла у своего спящего любимого поцелуй.

Самый сладкий.

Самый горький.

Соленый от слез.

Прощальный.

Губы Реймона были теплые и неподвижные. Я касалась их и безмерно сожалела об упущенном. Сколько тысяч раз мы смогли бы поцеловаться, если бы остались живы. Говорят, перед смертью не надышишься, но я пыталась. У меня было всего несколько минут, чтобы подарить любимому свою нежность.

Я целовала Реймона в последний раз.

И губы, которые я ласкала, неожиданно дрогнули.

Глаза над тканью поднятого платка открылись.

Теплая рука зарылась мне в волосы на затылке.

Проснулся. Он проснулся. Не в полночь. Днем.

— Он полюбил тебя первым, — шепнул Реймон мне в губы.

— Кто он? — отозвалась я, не веря своим глазам.

Очнулся!

— Дракон.

Любимый смотрел на меня, и в глубине его широких зрачков, как в черной воде, отражалось мое лицо.

— Когда понял, что может тебя потерять. Когда узнал, что ты вот-вот погибнешь, потому что бросилась спасать меня из горящего дома. В этот самый момент он осознал, как сильно тебя любит. И я тоже люблю, ведь мы с ним одно. Тогда проклятие спало.

— И что теперь?..

Круглые зрачки Реймона задрожали — и внезапно вытянулись в тонкие нити.

Адская жара вокруг сменилась арктическим холодом. Я услышала треск, но это был не треск пожара, а как если бы два огромных айсберга столкнулись друг с другом.

— А теперь, — Реймон ласково заправил прядь волос мне за ухо, — все будет хорошо.

По горящим балкам, по пылающим стенам, по охваченной огнем лестнице с хрустом и треском стремительно ползла ледяная корка. Сквозь щели в завале в замок проникало дыхание дракона и замораживало пламя.

С улыбкой Реймон прижимал меня к себе.

* * *

Когда трескучий лед, ползущий по стенам, поглотил пожар, когтистая лапа смяла оледеневшие балки, завалившие выход, и я со своими спутниками смогла выйти наружу.

Первое, что бросилось в глаза, — грандиозная фигура, заслоняющая утренний свет. Лапы как башни, крылья как паруса пиратского корабля, мощное тело, состоящее наполовину из земли, наполовину из грязного снега.

— Ну, здравствуй, — Реймон задрал голову и улыбнулся своему зверю.

Ящер оскалился, будто приветствуя хозяина.

Какое-то время они смотрели друг на друга — мужчина под два метра ростом и снежно-земляной исполин высотой в три этажа — а затем земля и снег перестали быть телом дракона и рухнули вниз, к ногам графа, будто исчезло то, что придавало им форму.

В воздухе остался лишь призрачный силуэт.

И этот призрачный силуэт влетел Реймону в центр груди. Зверь и человек слились в единое целое.

— Нет больше проклятия, — воскликнул граф и, сорвав с себя маску, втоптал ее в грязь. — И раз уж я полюбил, то и эта тряпка мне не нужна. Никому я больше не принесу страданий. Никого не погублю видом своего неприкрытого лица. Красив ли я? — Он зачем-то повернулся к Люсиль.

Бедняжка, застигнутая врасплох, инстинктивно кивнула.

— Настолько, чтобы с первого взгляда влюбиться без памяти?

Граф прищурился, дожидаясь ответа.

Странный вопрос.

Внутри шпилькой кольнула ревность. Отчего столько внимания обычной служанке?

Однако Реймон не выглядел игривым или флиртующим. Его плечи были напряжены, взгляд серьезен. Под этим прожигающим взглядом Люсиль растерянно заморгала. Она явно хотела угодить хозяину, но не знала, какого ответа от нее ждут.

Наблюдая лихорадочную работу мысли на ее лице, Рейман довольно рассмеялся. Счастливый, он притянул меня в объятия и с чувством поцеловал в висок.

— Утро. Как же оно прекрасно, когда смотришь на него глазами человека! — граф с наслаждением подставил лицо солнечным лучам, робко показавшимся из-за верхушек елей.

— Твой замок сгорел, — вздохнула я, наблюдая за семьей Олифа.

Гаэл рыдала на груди мужа, Жюли обнимала отца за талию и прижималась мордашкой к его плечу.

— Отстроим! — махнул рукой Реймон.

Он отстранился от меня, и его фигуру окутало золотистое сияние. Это сияние разгоралось ярче и ярче, пока все вокруг не прикрыли глаза, боясь ослепнуть, и тогда из вспышки света в воздух взмыл огромный дракон. Его чешуя переливалась на солнце серебром и изумрудами.

Пока Реймон в обличие зверя резвился в небе, я с восхищением любовалась его необыкновенным окрасом. Зелеными у ящера были только крылья с внутренней стороны, широкие бронированные пластины на груди и брюхе, а еще маленький участок в форме ромба между бровями. Остальное словно серебряный доспех, вобравший в себя мерцание луны.

Надо же, дракон. Настоящий дракон!

Мне казалось, я могу вечно наблюдать за его пируэтами среди облаков — так это было удивительно и красиво.

Но, насладившись свободой, дракон вернулся на землю, и та содрогнулась под его нешуточным весом. Мы едва удержались на ногах. Он не мягко спланировал вниз, а шлепнулся перед замком, как метеорит, — во все стороны полетели комья грязи.

Новый огненный всполох — и к нам вышел человек с белозубой улыбкой до ушей.

— Каретный сарай сгорел? — повернулся Реймон к Олифу.

— Сгорел, Ваше Сиятельство, — закивал кучер, обнимая плачущую жену. Гаэл никак не могла успокоиться. Несколько минут она была уверена в смерти мужа, и теперь ее настигла запоздавшая истерика.

— Значит, ждите здесь, а мы с Мэри полетим в город. На мне.

Я растерялась:

— Но как же? Разве вам, оборотням, разрешено показываться людям на глаза? Разве ваше существование не тайна?

— А мы покажемся только некоторым, конкретным. Тем, кому надо напомнить, с кем они связались, — с хитрой ухмылкой объяснил мой граф.

— Думаешь, это Совет устроил поджог?

— Я в этом уверен. Кто еще здесь обладает Неукротимым огнем? Это оружие, которое создают придворные маги. Запасы его есть во всех крупных приграничных городах королевства.

Мне вспомнились слова прокурора в тесной комнатушке для допросов: «Эти люди снабжают нас множеством полезных вещей: страшным оружием против врагов государства и волшебными артефактами, помогающими ловить преступников».

Неукротимый огонь, значит.

Пламя, которое не потушить водой.

Что ж, похоже, они себя выдали.

— Что ждет предателей?

— Суд, тюрьма, каторга, — пожал плечами Реймон. — Но, если повезет, мы избежим всех этих хлопот. Надеюсь, при виде меня виновных свалит сердечный приступ. Ну что, Мэри, — он приготовился снова обратиться драконом, — готовы разворошить змеиное гнездо?

* * *

Я представила, как сяду дракону на холку и полечу над лесами, любуясь красивыми видами с высоты и упиваясь ощущением свободы, но Реймон решил, что это небезопасно. Так что путешествовала я, как и прежде, бизнес-классом в широкой звериной лапе. Видами я, правда, насладилась. Сквозь пальцы ящера, сомкнутые неплотно, я наблюдала за тем, как необъятная крылатая тень ложится на кроны деревьев, перетекает на крыши домов и люди на улицах задирают головы, не понимая, почему резко стемнело. А это дракон своей громадной тушей заслонил солнце.

Я ожидала криков, того, что, узрев в небе монстра, прохожие начнут в ужасе разбегаться кто куда, но внизу было тихо и спокойно. Паника не поднялась. Горожане смотрели вверх, затем пожимали плечами и шли дальше, словно не заметив в облаках ничего необычного.

Вскоре я поняла, что они не видят Реймона.

На лесном кладбище рядом со старым гранитным памятником Лунет сказала, что волшебнику ничего не стоит спрятать от чужих глаз даже целого дракона. Похоже, это была какая-то магия. Мой любимый умел становиться невидимым.

Первую остановку мы совершили рядом с Домом Советов. К моему неудовольствию, граф наказал мне дожидаться его снаружи, на крыльце, а сам в облике человека скрылся за массивными двойными дверями.

Вернулся Реймон спустя полчаса, пряча в уголках губ хитрую улыбку.

— По коням, — шепнул он, прежде чем исчезнуть в ослепительной вспышке света, а потом сгрести меня большущей драконьей лапой.

Вторая остановка была за оградой роскошного поместья в богатом районе города, на его окраине.

Что мы здесь делали? Кого искали?

В этот раз Реймон не прятал свой лик под чарами, а предстал во всем угрожающем величии зверя. Ящер шел к особняку, и в рыхлой земле оставались глубокие следы от когтистых лап. Хвостом он сбивал деревья, растущие вокруг дома. На шум выбегали слуги и тут же в ужасе бросались обратно под прикрытие толстых стен, из окон высовывались перепуганные мужчины и женщины, кричали и судорожно задергивали шторы, как будто это могло защитить их от дракона.

Тем временем дракон достиг цели.

Наклонившись, он заглянул в дом, а затем взял и когтями выдрал из оконного проема деревянную раму со стеклами. Вниз полетели щепки и кирпичное крошево. В глубине комнаты истошно завизжали.

И это кричали не дамы — мужчины. Тонкими женскими голосами.

Видимо, добиваясь сердечных приступов, ящер разинул пасть, полную треугольных зубов, и зарычал так, что содрогнулись стены. Визг, доносившийся из развороченного окна, превратился в скулеж.  Кто-то из обитателей несчастливой комнаты поседел, кто-то лишился чувств, кто-то обмочил подштанники — я была в этом уверена.

А еще я была уверена в том, что знаю, на кого рычит Реймон.

С превеликой осторожностью зверь опустил меня на подоконник. Подобрав юбки, я спрыгнула на пол и увидела длинный стол — за такими обычно ведут переговоры — а чуть дальше группу бледных мужчин, вжавшихся в угол.

Они были дико напуганы, настолько, что остолбенели и не догадались сбежать из комнаты через открытую дверь. Среди них я увидела старого знакомого с крысиным лицом и чуть раздвоенным подбородком.

Прокурор.

Продажный мерзавец, бросивший меня за решетку.

Он тоже меня узнал, и его узкое лицо вытянулось еще сильнее.

Был здесь и мистер Годар с его рыжей бородой, в которой внезапно появилось множество серебряных нитей. Взгляды обоих мужчин метались от меня к зверю, маячившему в окне.

Но вот Реймон сменил ипостась. Он вошел в комнату через окно, и вид его высокой широкоплечей фигуры произвел на советников не меньшее впечатление, чем рык дракона.

— В-в-ваше Си-сиятельство, — проблеял один из чинуш.

Реймон упер руки в бока.

— А расскажите-ка мне, — сдвинул он брови, — как шли дела в мое отсутствие.

Советники тревожно переглянулись. Никто не решался заговорить. Они только тряслись да прятались за спины друг друга.

— Хо… хорошо, — выдавил из себя прокурор и снова бросил в мою сторону короткий нервный взгляд. — У нас все под контролем. Город процветает. Люди довольны. Мы изо всех сил трудимся на благо Ниена.

Заметив, что крысеныш то и дело косится на меня, Реймон ухмыльнулся и сказал:

— Кстати, представляю вам свою невесту. Будущую жену.

Я зарделась. У прокурора дернулся глаз, у мистера Годара последние капли крови отлили от лица. Думаю, в эту самую секунду в их памяти воскресла сцена недавнего допроса. Шутка ли, обидеть супругу самого графа.

— Так, значит, говорите, город процветает? — Реймон задумчиво постучал пальцем по подбородку. — Люди довольны. Отлично. Просто замечательно. А что там… что там с блэквудским чудовищем, не напомните?

Повисла гробовая тишина. Советники еще сильнее забились в угол. Полагаю, если бы у них была возможность провалиться сквозь пол, они бы с радостью ею воспользовались.

— Ходят слухи, — продолжил граф тем же вкрадчивым, обманчиво скучающим тоном, — что знатные семьи Ниена платят городу дань за то, чтобы их дочерей не отправили на съедение монстру. Это правда?

— Клевета! — выкрикнул из толпы незнакомец с кучерявыми бакенбардами. Остальные неуверенно закивали.

— А еще говорят, что как чудовище я очень люблю человеческое мясо.

Советники замерли, не зная, как реагировать на слова графа. Некоторые из мужчин выглядели так, будто вот-вот хлопнутся в обморок, как кисейные барышни.

Реймон решил их добить. Хищно оскалившись, он прошипел самым зловещим тоном, на который был способен:

— Тридцать лет вы приносили мне людей в жертву, и, знаете, я вошел во вкус. Сегодня монстр из Блэквуда явился за жертвами сам.

Под верхней губой графа сверкнули острые клыки. Когти удлинились. На лице проступила чешуя.

Я понимала, что Реймон просто издевается над советниками, но они-то этого не знали.

В тишине раздался грохот падающих без сознания тел.

* * *

Пока замок отстраивался после пожара, Реймон купил для нас роскошный двухэтажный дом в тихом районе города. Руководство Ниена полностью сменилось. Прежние советники отправились кто в тюрьму, кто на каторгу.

С помощью кристаллов Х’аара Реймон нашел виновных в поджоге. Я так и не узнала о судьбе этих мерзавцев. Мой жених был твердо намерен оградить меня от неприглядной изнанки жизни. Он решил, что хватит с меня суровой реальности — настрадалась, наволновалась, насмотрелась на человеческую жестокость: с этой поры его невесту должен окружать мир розовых пони.

С радостью и воодушевлением он принялся строить вокруг меня этот мир.

— Довольно, Мэри, — сказал граф, нежно сжав мои плечи. — Все то сложное для меня время ты заботилась обо мне. Настал мой черед о тебе позаботиться. Нет у тебя больше ни бед, ни тревог, ни проблем. А есть муж. Ты подарила мне свободу от проклятия. А я подарю тебе счастливую и легкую жизнь, какая и должна быть у женщины.

— Что, даже работать не позволишь? — прищурилась я, глядя на Реймона с ехидством.

— Духи с тобой! — замахал руками мой мужчина. — Работай! Работай на здоровье. Но не ради денег. Ради удовольствия.

Откровенно говоря, в деньгах я не нуждалась, и дело было не в щедрости богатого жениха. Башня, в которой я хранила свое наследство, в пожаре не пострадала. Так что я была не какой-то там босячкой, а невестой с приданым.

Несмотря на отсутствие официальной работы, я неожиданно обнаружила, что занята с утра до вечера. Разными приятными хлопотами. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Новое временное жилище надо было обустраивать. Пусть мы и купили его с ремонтом и мебелью, однако душа требовала всяких уютных мелочей: красивых штор, ажурных скатертей, кадок с цветами.

Кроме того, на правах будущей хозяйки Блэквуда, я на пару с Реймоном следила за тем, как восстанавливается замок. Покупала мебель взамен сгоревшей, выбирала материалы для отделки, мечтала, как разобью возле дома шикарный сад.

Пока я вила наше семейное гнездышко, Реймон наводил порядок в Ниене. Все награбленное советниками он раздал беднякам и вдовам с маленькими детишками. Благодаря этому щедрому жесту, многие обитатели Менморта смогли покинуть свою добровольную тюрьму.

Но не отец Люсиль. За этим я проследила лично. Пусть сгниет там, жадный подонок.

В один из редких свободных дней Реймон решил навестить мою прошлую семью. Только по дороге я узнала, что наш экипаж направляется в Гринхолл. Мы ехали к моей мачехе, леди Дельфине. Не очень-то мне хотелось ее видеть, однако бежать из закрытой кареты было некуда.

Слухи о моем скором замужестве наверняка доходили до старой грымзы, но, похоже, она им не сильно верила, ибо, когда я появилась на пороге ее дома, вся такая роскошная, богатая, разодетая, под руку с самим Реймоном Марцеллом, владельцем города, челюсть мачехи отвисла до самого пола. На секунду мне показалось, что у леди Дельфины случится сердечный приступ.

— Леди, — приветствовал мачеху мой жених.

Хозяйка дома и две ее дочери присели в неуклюжем реверансе.

Дальше мы пили чай в парадной гостиной рядом с горящим камином. Заварник дрожал в руках леди Дельфины, когда она наполняла чашки. От шока и волнения моя бывшая мучительница не могла выдавить из себя ни слова, а если все же заговаривала, то непрерывно заикалась.

Сводные сестры пожирали глазами моего жениха. Клодетта выглядела так, словно вот-вот взорвется от зависти. Мое счастье и благополучие стояли ей поперек горла. Она считала себя аристократкой, благородной дамой, достойной самого лучшего, но деньги ее семьи стремительно таяли. Судя по тому, что леди Дельфина сама подавала чай, они уже не могли позволить себе служанку.

От Иветты пахло кухонным дымом. Как бы Клодетта ни прятала руки, я разглядела на них мозоли. Похоже, эти изнеженные девицы потихоньку приучались к домашнему труду.

А я, жалкая замарашка, которую шпыняли все подряд, собиралась выйти замуж за графа. Призрак нищеты и мой успех стали самым страшным наказанием для моих завистливых родственниц. Другого им было и не надо.

— Леди Дельфина, — Реймон допил чай и с глухим стуком опустил чашку на блюдце, — а покажите-ка мне бывшую спальню Мэри. Очень интересно.

Мачеха побледнела.

Я вспомнила холодный чердак, ворох тряпок под оледеневшими балками и толстую печную трубу, во время зимы не дававшую мне замерзнуть на смерть.

Мой жених умел ставить людей в неудобное положение.

* * *

На обратной дороге, почти засыпая под стук копыт и мерное поскрипывание рессор, я опустила голову на плечо Реймона и после недолгих колебаний уступила своему любопытству.

— Что же все-таки случилось между тобой и Лунет тридцать лет назад? — спросила я в тишине кареты. — Почему она тебя прокляла? И что все это время ты скрывал под маской?

Реймон долго молчал, поглаживая мою ладонь большим пальцем, затем со вздохом начал свой рассказ.

Глава 14. Арлетт

— Ты должен носить маску!

Кулак отца грохнул по столу с такой силой, что чернильница подскочила, а стоящее в ней гусиное перо упало и заляпало краской документы.

— Кому должен? — усмехнулся Реймон Марцелл, небрежно поправив лацканы нарядного камзола.

— Это все твое глупое самолюбие! — продолжал негодовать седовласый господин, грозно нависая над испорченными рабочими бумагами. — Оно не доведет до добра! Кто-нибудь когда-нибудь пострадает. Жди беды. Я тебе говорю. Вот увидишь.

— Глупости, — Реймон прошел к окну и подставил лицо солнечным лучам. Одна только мысль о том, что придется прятать себя под маской, вызывала у него глубочайший протест.

Как это будет выглядеть со стороны?

Как он это объяснит окружающим?

Чувствовать себя белой вороной и ловить удивленные взгляды вместо восхищенных — нет, увольте.

— Чары летнего духа — глупости? — Отец даже побагровел от негодования. Его дряблые щеки затряслись. Кулаки сжались. Старец приготовился снова ударить по столу, не в силах совладать с гневом. — Ты — дракон. Дракон! Но необычный. Особенный. Тебя поцеловала не только Актум, но и Артрей. Оба духа, летний и зимний, наделили тебя особым даром. Актум подарила зверя. Артрей — мерцание. Эти чары…

— Проклятие, а не дар, — перебил Реймон, поморщившись. — И у меня их нет. Глупости, говорю. Это не мерцание, а всего лишь… — Он ухмыльнулся уголком губ. — Мужской шарм.

Отец сокрушенно тряхнул головой, устав спорить.

— Простое обаяние не действует на женщин таким образом. Верные замужние дамы не бросают своих супругов после разговора с незнакомцем. Благочестивые невинные леди не начинают вешаться мужчине на шею, поймав одну-единственную его улыбку. Ты просто отказываешься признавать очевидное. Тебе нравится, что на балах красавицы соревнуются за твое внимание. Ревность чужих мужей тешит твое тщеславие. О последствиях ты не думаешь!

— О каких последствиях?

Разговор начал раздражать. Отец, несомненно, преувеличивал. За всю историю королевства только трое драконов удостоились поцелуя Артрей. Реймон не мерцал — он был в этом абсолютно уверен.

Но ругаться с родителем…

Старый граф сильно сдал в последнее время. Врачи запретили ему нервничать. Надо было как-то сменить тему, направить разговор в другое, безопасное русло, чтобы отец не волновался.

— Ты не жалеешь, что отошел от дел? — попытался Реймон, но уловка не сработала.

Не так-то просто было заговорить зубы старшему Марцеллу.

— Лорд Гарби бросил жену из-за ее недостойного поведения. Увидев тебя на балу, она словно обезумела.

— Неуравновешенная особа. Это какое-то скрытое душевное расстройство, оно просто обострилось.

— Юная леди Олди расторгла помолвку с женихом. После знакомства с тобой.

— Совпадение.

Реймон не мерцал! Ему не нужно было прятать свою внешность от женщин.

— Милая Арлетт, дочь моего лучшего друга, вторую неделю не ест, не спит, мечтая о тебе.

Реймон хмыкнул. Капризная, избалованная девчонка, каждое лето гостившая с семьей в Блэквуде, ему совершенно не нравилась. Он знал, что отец лелеет мечту женить на ней сына, и всячески этому противился. Да, красавица. Да, волшебница, поцелованная Актум. Да, оборотница с редким зверем. И потомство им пророчили одаренное. Но Реймон не хотел. Слишком уж эта фифа была зациклена на себе и своих желаниях.

— Богатая взбалмошная девица, единственная любимая дочь барона Лагранжа, она привыкла всегда получать желаемое. Не пал я к ее ногам — всё, трагедия. Это не любовь — капризы, задетая гордость. Она как ребенок, который истерит и привлекает к себе внимание, потому что не получил понравившуюся игрушку.

Качая головой, отец тяжело рухнул на стул. Он шумно дышал. Ему не хватало воздуха.

— Сейн обеспокоен. Говорит, дочь чахнет прямо на глазах. Он боится, как бы она что с собой не сотворила, — он потянулся к горлу, чтобы ослабить ворот камзола.

— Это манипуляции, отец. Юные леди обожают устраивать драмы. Скажем, пойду я у нее на поводу, притворюсь влюбленным без памяти — она сразу потеряет ко мне интерес.

— Это если ты не мерцаешь.

— Я не мерцаю!

Реймон смотрел в окно, не замечая, что его собеседник побледнел и схватился за грудь. По лицу старика струился пот.

— Сын, я прошу тебя, — прохрипел отец, — надень маску. Тебе же не придется ходить с ней всю жизнь. Встретишь девушку, которую искренне полюбишь, и чары летнего духа рассеются.

Годами прятать лицо под маской, словно какой-то прокаженный? Этой тряпке на его носу придется придумать объяснение. Ведь начнутся вопросы, недоуменные взгляды, шепотки за спиной. В конце концов он будет вынужден сказать, что его изуродовала болезнь. Унизительно.

— Ничего страшного с твоей Арлетт не случится. Барон Лагранж переживает напрасно. Когда его маленькая эгоистка поймет, что капризами ничего не добьешься…

Утреннюю тишину и речь графа прервал истошный женский крик. Он доносился снаружи, со стороны сада.

Мужчины переглянулись. В этот момент Реймон с тревогой отметил, что отец плохо выглядит. Серый, сгорбленный, держащийся за сердце, весь в испарине.

— Что там стряслось? — пробормотал старик.

Будто в ответ на его слова дверь рабочего кабинета распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся лакей.

— Леди Арлетт, — прошептал слуга с лицом, перекошенным от шока и ужаса. — Она…

* * *

Я долго молчала, переваривая услышанное, затем нежно сжала ладонь Реймона, этим безмолвным жестом словно говоря, что не осуждаю его и он всегда может рассчитывать на мою поддержку.

— Как видишь, я виноват, — любимый переплел наши пальцы. Его взгляд был устремлен в окно, будто граф боялся встречаться со мной глазами. — Мой эгоизм, мое больное самолюбие, дурацкая гордость убили в тот день сразу двоих.

— Твой отец?

Реймон опустил голову.

— Да. Узнав, что Арлетт наложила на себя руки, он слег и больше не поднялся с постели. А потом, через несколько недель, птица Арлетт загадала желание, и Актум ее услышала.

И снова между нами повисло тягостное молчание. Я сильнее сжала ладонь Реймона, а он в ответ сжал мою.

— Я должна тебе кое в чем признаться. В ночь перед пожаром я заглянула под твой платок и… — я не сразу нашла слова, — не почувствовала ничего особенного. То есть я не обезумела от какой-то дикой любви. Не потеряла разум. Ничего во мне не изменилось.

Губы Реймона тронула легкая улыбка. Его лицо посветлело. Он посмотрел на меня тепло и нежно.

— В тот момент ты уже любила меня. Оттого мое мерцание тебя не коснулось.

Он выглядел так, словно это знание грело ему душу.

— Лунет тебя простила, — сказала я, понимая, что даже спустя тридцать лет чувство вины не отпустило Реймона, может, лишь чуть-чуть ослабило свою железную хватку. — Ты был молод, зелен, а сейчас повзрослел и изменился. Не казни себя.

— Лучше ответь, хочешь ли ты наказать свою мачеху. В конце концов, она не только измывалась над тобой все детство и всю юность, не только продала тебя блэквудскому чудовищу, но и обвинила в воровстве. Остались официальные бумаги, в которых она утверждает, что ты ее служанка. Всего лишь служанка. Не падчерица. За лжесвидетельство положен немалый срок. Разумеется, она была в сговоре с Советом и не сама придумала эту схему. Ее подтолкнули. Ей подсказали. Советники использовали ее как марионетку в своей игре. Однако это не отменяет того факта, что леди Дельфина — подлая, беспринципная женщина. Я бы с удовольствием посадил ее за решетку на несколько лет, но не хотел действовать за твоей спиной. Ее судьба в твоих руках, Мэри. Что скажешь?

— Скажу, что ты пытаешься сменить тему.

Реймон спрятал улыбку в высоком воротнике пальто.

— Что касается твоего вопроса, то я не жажду мести. Свое наказание моя мачеха получит и так. Ты сказал, что ее судьба в моих руках, и она это понимает, а значит, ближайший год будет жить в постоянном страхе: а вдруг падчерица решит с ней поквитаться? Зависть, злоба, стыд за свою бедность и пошатнувшееся положение в обществе — поверь, она и на свободе сполна хлебнет горя. Нет нужды топтать упавшего, а она упала.

— Наверное, ты права, Мэри. Ты, как всегда, сама доброта и благородство.

Реймон поцеловал мою руку, и мы покинули карету.

Аккуратная дорожка из гравия тянулась от калитки до ступенек крыльца. В небе неожиданно громыхнуло. Я задрала голову и увидела летящие мне в лицо капли воды.

Дождь.

— Ох, бежим скорее в дом, пока не промокли, — с этими словами я потянула любимого за руку, но мой жених не двинулся с места. — В чем дело? — я обернулась.

Его Сиятельство смотрел на меня пустыми глазами и не шевелился. Он застыл в движении, его рот был приоткрыт, словно Реймон собирался что-то сказать и шагнуть за мной, но в этот момент его выключили, как робота.  За его спиной мистер Олиф замер, так и не успев спуститься с облучка кареты. Одна его нога стояла на земле, а другая — на подножке.

Что за чертовщина?

Меня прошиб ледяной озноб.

— Реймон? Скажи что-нибудь! Что происходит?

А дождь все не лил. Привлеченная неясным шумом, я подняла взгляд к небу: капли воды зависли в воздухе в сантиметре от моего лица.

Время будто остановилось. Все вокруг словно поставили на паузу.

Всё и всех, кроме меня.

— Мария.

Ласковый женский голос, казалось, раздался прямо у меня в голове. Струи застывшего дождя потонули в нежно-голубом сиянии, и в этом сиянии, окутанная холодным, потусторонним светом, проступила фигура в белых одеждах. От нее веяло морозом.

— Мария, ты готова? — спросила женщина, спустившаяся с небес.

Актум. Это была она. Зимний дух. Каким-то непостижимым образом я это знала.

— Готова? К чему?

На мой вопрос не ответили. Мир, поставленный на паузу, начал таять, расплываться перед глазами.

Какое-то время вокруг клубился туман, но не успела я испугаться, и он рассеялся. Из холодной мглы проступили очертания памятника. Круглая рамка утоплена в серый гранит. Внутри моя фотография. Седые волосы, набрякшие мешки под глазами, глубокие складки, оттянувшие вниз уголки губ. Странно и жутко было видеть себя на могильной плите.

Смерть?

Значит, я умерла?

Картинка изменилась. Черная ограда. Самодельная скамейка. Двое мужчин сидят на ней, сгорбивших и низко опустив головы.

О боже! Да это же Игорек со Славиком! Мои сыночки.

Я видела их нечетко, сквозь рваные клочья дыма, словно смотрела в запотевшее стекло, но это были они. С радостью я попыталась броситься им навстречу, но не смогла сдвинуться с места. Я не ощущала собственного тела.

— А я все не находил времени приехать, — прохрипел мой старшенький голосом, в котором стояли слезы. — А теперь бы и рад, да не к кому. Как же так, мама?

Младший кивнул и украдкой вытер глаза.

И снова всколыхнулся вездесущий туман. Мутной пеленой затянул родные фигуры, а потом разорвался, как белое облако, и сквозь узкое окошко показал мне меня, бездыханно лежащую на полу под дверью.

Я узнала свою прихожую, залитую искусственным желтым светом, лестничную клетку, толстяка в черном пуховике. Бесплотным призраком я парила под потолком и наблюдала за тем, что творилось внизу.

— Мария Львовна! Мария Львовна! — мужчина тряс меня за плечо и едва не плакал от ужаса. — Да что же с вами! Не надо, пожалуйста. Не умирайте. Я не хотел.

Толстяк суетливо полез в карман куртки, прижал к уху мобильный телефон и затараторил срывающимся голосом.

— Приезжайте скорее. Женщине плохо. Кажется, инфаркт. Адрес? Сейчас скажу.

«Тем вечером он вернулся домой и долго сидел в темноте, уставившись в одну точку».

Шепот Актум напоминал эхо внутри длинного туннеля. Он был как дуновение ветерка, посылающего рябь по воде. Как дыхание близкой зимы, срывающее листья с деревьев.

«Он этого не забудет. Чувство вины никогда не отпустит этого человека. Пытаясь заглушить муки совести, он совершит множество хороших поступков. Твоя смерть его изменила, Мария. Потрясения меняют людей».

Я собралась спросить про завещание, про вторую семью Ивана, но потом решила, что не желаю ничего знать. Изменял мне муж или нет больше не имело значения. Главное, что я сама прожила свою жизнь достойно, никого не предала и не бросила в трудную минуту.

Туман поглотил лестничную клетку, и в этот раз в его клубах я увидела хрупкую девушку с золотистыми волосами, стоящую на четвереньках. Она мыла пол. Плакала и усердно терла мокрой тряпкой каменную плитку перед собой.

— Шевелись, бездельница!

— Не ленись, корова!

В ее сторону летели оскорбления.

И огрызки яблок.

— Великий зимний дух, — шептала девушка себе под нос и глотала слезы. — Милосердная Актум. Я знаю, иногда ты слышишь мольбы, обращенные к тебе. Помоги! Нет больше сил терпеть. Дай мне другую жизнь. А этих проучи. Пусть найдется тот, кто поставит их на место.

Этой рыдающей бедняжкой, драящей пол, была Мэри Клоди.

— Значит, ты ее услышала? — спросила я у тумана, дышащего холодом. — Конечно. Ты исполняешь желания людей раз в тридцать лет, а с момента трагедии в Блэквуде и желания Лунет как раз прошло тридцать лет.

Я вспомнила свои первые секунды в Ниене. Я стояла на коленях и держала в руках половую тряпку, а Иветта с Клодеттой грызли яблоки и глумились надо мной.

— Это тот день? Да? Ты показала мне тот день, когда поместила мою душу в тело Мэри Клоди. Ты сделала это по ее просьбе. Нашла того, кто поставит ее обидчиц на место.

Туман молчал, и я обратилась к нему опять:

— Что еще ты мне покажешь?

Белая дымка сгустилась и рассеялась. Один кадр сменился другим. В кресле на фоне распахнутого окна сидела незнакомая женщина и с улыбкой гладила большой, круглый живот, обтянутый майкой. Легкие ажурные занавески развевались на ветру. Фигура женщины тонула в солнечном свете. Всем своим видом она излучала безмятежность и безграничную материнскую любовь.

— Выбирай, — прошелестело в голове. — Вернуться и продолжить? Или начать все с нуля?

Я поняла, что предлагает мне Актум.

Вернуться к Реймону и продолжить жить в теле Мэри Клоди.

Или переродиться, начать новую жизнь младенцем.

Эта беременная женщина, полная гармонии и любви, могла стать моей матерью.

— Выбирай.

Эпилог

— Еще один такой заказ. На этой неделе уже седьмой, — монокль под бровью моей напарницы блеснул в свете лампы. Старая портниха проводила взглядом клиентку, идущую к двери.

Посмотрев в окно, я увидела аж трех женщин в теплых брючных костюмах разных оттенков синего. Жительницы Ниена не хотели отставать от моды, которую теперь задавала молодая жена графа. То есть я.

А на прошлой неделе и вовсе случилось чудо: хозяйка ателье, с которой мы теперь вели дела вместе, тоже переоделась в штаны, сшитые по моему эскизу.

— А что, удобно, — переступала с ноги на ногу эта консервативная особа, разглядывая себя в зеркале. — И нигде не поддувает.

Горожанки тоже оценили удобство нового наряда. Теперь каждая вторая дама в Ниене ходила в брюках — мужчины только грустно вздыхали.

— Ладно, я домой. Мне еще стол к Новому году накрывать.

— К Новому году? — нахмурилась старая леди.

Ах, я и забыла, что в Ниене прижилось другое название этого праздника.

— К ночи Актум.

Портниха кивнула, но с неодобрением. Новая традиция ей не нравилась, хотя именно благодаря ей в последние недели декабря заказы сыпались на нас как из рога изобилия. Все хотели пойти красивыми на площадь к большой наряженной елке.

— Ох, молодежь. Лишь бы найти повод для гуляний, — поджав губы, моя партнерша по бизнесу принялась подсчитывать дневную выручку. С каждой золотой монетой, опускающейся на стол, лицо ее веселело. — А впрочем, молодость тем и хороша. Лет сорок назад я так отплясывала, так отплясывала на балах.

Я улыбнулась, надевая манто и шапку.

Возле двери меня настигло добродушное ворчание.

— Только не перетруждайся там. В твоем положении надо больше отдыхать и лежать. И куда только смотрит Его Сиятельство! Позволяет беременной жене так много времени проводить на ногах. Неужели у графа нет кухарки, что тебе самой приходится готовить праздничный ужин? Безобразие.

— Есть. Есть кухарка, — рассмеялась я. — Но старшего Реймона и младшего Реймона я предпочитаю кормить сама.

— Ты еще второго сына Реймоном назови для полного комплекта, — хмыкнула старушка.

— И назову. Но не в этот раз. В этот раз я жду девочку, и звать ее будут Габриэль.

Услышав свое имя, растроганная старушка расплылась в улыбке.

— А беременным, кстати, гулять полезно, — бросила я, прежде чем выйти из теплого помещения лавки в снежную зиму.

— Беременные должны лежать в постели! — понеслось мне в спину. — С третьего месяца и до самых родов!

Снаружи в свете фонарей кружились снежинки. По бокам расчищенных до камня дорог тянулись сугробы. Витрину каждого магазина украшала маленькая елочка, подсвеченная лампами. Но одна из витрин сияла особенно ярко. Владелицей этой крошечной лавки с самой нарядной витриной в городе была не кто иная, как Иветта, моя сводная сестрица.

Три года назад она пришла ко мне в Блэквуд за рецептом моего экзотического супа из свеклы. Она была очень скромна, приветлива и со слезами на глазах умоляла научить ее готовить. Я согласилась, мы мило пообщались, а через два месяца после этой встречи Иветта сорвала главный куш на ежегодном кулинарном поединке. Деньги, полученные за победу, она вложила в свое дело. Первой в Ниене Иветта стала продавать раскрашенные стеклянные шары, которыми украшали новогодние елки. Можно сказать, что новый праздник помог ей разбогатеть.

Что касается моей второй некровной сестры, судьба Клодетты мне была неизвестна. Кажется, она выскочила замуж за конюха и уехала из города, бросив родную мать доживать свой век в работном доме. Без наследства моего отца леди Дельфина окончательно разорилась и влезла в долги. Со временем старшая дочь забрала ее из Менморта к себе, но тюрьма для нищих изрядно поубавила спеси в этой чванливой горячке.

Счастливая, я шла вдоль горящих фонарей и тихонько напевала себе под нос новогоднюю песенку из своей прошлой жизни. В просвете домов виднелась высокая елка на центральной площади. Магические огоньки на запорошенных ветках напомнили мне о Лунет.

Недавно я узнала, что проклятие, которое она с помощью Актум наслала на графа, ударило и по ней тоже. Все те тридцать лет она была привязана к замку, а теперь смогла вернуться домой, к родным, и больше в Блэквуде не появлялась. Но изредка я получала от нее письма. Находила прямо на своем рабочем столе. Вместо рук у Лунет были крылья, так что текст послания, вероятно, записывали слуги под ее диктовку, а потом птичка с помощью своего дара перемещала запечатанный конверт мне на стол. В своем последнем письме она говорила, что почти готова к перерождению.

И правильно. Чего жить в теле птицы? Пусть великая Актум подарит ей новую судьбу.

Я дошла до перекрестка, где меня должен был забрать экипаж и доставить в Блэквуд, но дорога убегала вдаль темной пустынной лентой. Никого. Вдруг сверху на тротуар с шорохом упало несколько мелких камешков.  Я задрала голову. На крыше здания, на самом ее краю, сидел, поджидая меня, огромный серебристо-изумрудный дракон. В знак приветствия он вытянул шею и расправил широкие кожистые крылья.

Похоже, мистер Олиф за мной не приедет.

Сегодня у меня другое транспортное средство.

Конец

Content

Старушка-молодушка и новогоднее чудо(вище)

Глава 1. Вторая молодость

Глава 2. Волшебная сила борща

Глава 3. Сборы

Глава 4. Таинственный замок на холме

Глава 5. Чудовище Блэквуда

Глава 5

Глава 6. Загадка запертой комнаты

Глава 7. В поисках служанки

Глава 8. Обновка

Глава 9. Покупка экипажа и работный дом

Глава 10. Семья

Глава 11. Запоздавший праздник

Глава 12. Заговор

Глава 13. Самоотверженность и любовь

Глава 14. Арлетт

Эпилог