Алексей Вязовский, Сергей Линник

Сапер. Без права на ошибку

© Алексей Вязовский, 2024

© Сергей Линник, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава 1

– Отчислить товарища Иванова из школы особого назначения в связи с неуспеваемостью. Направить в распоряжение наркомата, – начальник снял очки, отложил приказ. Внимательно на меня посмотрел. Пожал плечами. Так же грустно смотрела вся комиссия. А нет… Ермолаев злорадно ухмыляется. Вот сука, он же все и подстроил…

Отчисляли меня публично, как двоечника. В назидание всем курсантам. Вот, посмотрите, что будет, если плохо учиться. Станете как Петр Соловьев, отстающим.

С самого начала все пошло не так, как виделось мне. Я-то думал, что подтяну немецкий до нужного уровня, мы с каким-нибудь высоколобым специалистом подумаем над подробностями, а в остальное время займусь личной жизнью, да и просто немного отдохну.

Но меня под именем Андрея Иванова, человека без звания и наград, сунули в группу курсантов – и понеслось. Общефизическая подготовка, стрельба, минное дело, радиодело. Весело до смерти. А потом – языки, немецкий и шведский. И организация немецкой армии. И дипломатический этикет. И что-то еще, чему названия нет. А после занятий самостоятельная работа. То же самое, только с собственноручно написанными конспектами, которые надо было сдать под подпись. Что там секретного в раскладке вилок и ножей на столе – убейте, придумать не могу. Но порядок такой.

Я даже не знал, когда спать, не то что личной жизнью заниматься. Кормили в ШОНе на совесть, да. И одежду стирали, и гладили. Было где помыться и отдохнуть. Это если времени хватало. Один хлопчик наивно поинтересовался, когда можно будет привести в порядок мысли и чувства. Что-то вроде случится ли свободный день. Ну и получил обычный ответ: «После победы отдыхать будем, товарищ курсант». Так еще и пару лишних кругов побежал. Примерно после десятого километра мысли и чувства приходят в идеальный порядок по причине полного отсутствия. Доказано.

Я, кстати, тоже нарвался на такое. Хорошо, не перед строем, а лично. Куратор мой, майор Безлюдько, меня на землю опускал.

А дело так было. Мы обсуждали какие-то моменты, и я влез с вполне разумным, как мне казалось, предложением:

– Я же возьму жену с собой? Ну, для оперативных целей. Она сможет исполнять обязанности врача посольства, к примеру.

Взгляд майора был способен испепелить что-нибудь большое. Его бы на фронт с такими возможностями. Скажешь ерунду какую, что ему не понравится, и сразу поворачивай в сторону врага. А потом идешь и собираешь обугленные тушки.

– Конечно, товарищ Соловьев, – ответил он, поиграв желваками. – И любовницу возьмем. И бабушку из деревни выпишем, блинчики на завтрак готовить. И ребят из соседнего двора, чтобы вечером компания сложилась пивка попить и «козла» забить. Вы кем себя возомнили, а? У нас с вами ответственное задание, очень тяжелое и трудное. И тут вы… со своими предложениями. После войны, Петр Николаевич, возьмете кого захотите и поедете в санаторий. В Сочи. Или Кисловодск. Или еще куда. Думаю, такой заслуженный человек выберет что-нибудь по своему вкусу. А сейчас… работать надо!

Вот это последнее предложение он немного громче сказал. Совсем чуть-чуть. А остальное, перед этим, тихонечко говорил. Но так, что лучше бы кричал. Может. Большого таланта человек. Мне вот почти стыдно стало. Ладно, не хочет Безлюдько, так я его начальника спросить могу. Когда случай подвернется.

Да, я тут хожу под другим именем. Заставили ходить в штатском. Награды носить тоже не моги. Полная конспирация с секретностью. Утром подъем, построение. Зарядка, завтрак. Учеба по классам, обед. Тихий час. Не для сна, а для повторения словаря слов. Сучий шведский язык! Это он первый дал мне торпеду в борт. Семнадцать гласных звуков. Двойные ударения, а также тонирование слогов. Похож на немецкий, но со своей спецификой. Два одинаково написанных слова могут переводиться по-разному, в зависимости от этого самого тонирования. Причем письменно тоны не обозначаются, а определяются по смыслу. Поди догадайся. Не китайский язык, но где-то близко. Хотя преподавательница сказала, что шведский по сравнению с венгерским – вообще ерунда. А русский, которым мы все владеем свободно, и вовсе второй по сложности в мире после китайского. Так что вперед, товарищи, ничего невозможного.

По шведскому я сразу не потянул. Сколько ни долбил – не выходит, хоть ты тресни. Училка – старая жаба, Антонина Александровна – спуску не давала. Двойка за двойкой.

Я надеялся, что хоть немецкий потяну, но Генрих Оттович, с виду типичный вражина из кинофильмов, только поморщился, когда услышал меня. Мол, лучше бы совсем ничего не знал, чем такое. Переучивать всегда хуже. И начал ставить мне гамбургский диалект, так есть шанс, что меня примут за какого-нибудь придурка из сельской глубинки. Гадина, нечего сказать про него больше.

После тихого часа – новые занятия. Обычно полевые. Минно-взрывное дело, слежка и контрнаблюдение, методы конспирации. ШОН располагался в Подмосковье – поселок Челобитьево. Как нам сказали, раньше тут было имение потомственных почётных граждан столицы – Василия и Фёдора Алексеевичей Ленточниковых. Пять небольших дач за высоким зеленым забором. Проедешь мимо – не заметишь. Но местные, конечно, о чем-то догадывались. Ведь весь обслуживающий персонал – уборщицы, водители – были вольнонаемные, из соседнего Алтуфьево. Слухи ходили.

– Что же вы, Андрей, так подвели наркома? Не стыдно вам? Ге-ерой!

Учитель по минно-взрывному делу, товарищ Ермолаев, не замедлил сплясать на моих костях. Это была вторая торпеда в борт корабля с птичьей фамилией.

Мы сразу друг другу не понравились. На занятиях я поправлял ошибки Ермолаева, дал ему понять, что знаю больше, умею лучше. Мина-лягуха? Вот вам полная схема с ходу. Это ведь я ее «придумал». Фугас на неизвлекаемость? Пожалуйста, ознакомьтесь с новым способом. Ах да, про Гиммлера слышали? Нет, что вы, секретность – наше всё, но ведь слышали?

Допонтовался. Ермолаев завалил меня на расчетах по выставлению минных полей. Военное дело развивалось, параметры в уставах и методичках менялись чаще, чем наряды у модниц. Тут я конечно же лопухнулся. Надо было тщательнее готовиться к экзамену, но я-то Соловьев! Убийца самого Гиммлера. Спас из плена Якова Джугашвили. Того самого. Сына. Очень известного усатого отца.

Ермолаеву это было по барабану. Ходил в ШОНе я под чужим именем, водку в окопах с преподом не пил. Подозреваю, что и билеты на экзамене он специально под меня «подшаманил». Темы, где я был силен – не включил, оставил всякие расчеты взрывной силы, саперскую уставщину. То, в чем я плавал.

Два предмета меня бы не утопили. Но был еще марксизм-ленинизм. Куда без него в школе советских разведчиков. Два урока каждую неделю, конспектирование многотомных трудов Маркса, Энгельса, Ленина и, конечно, Сталина. Диалектический и исторический материализм. Вопросы ленинизма. Марксизм и национальный вопрос… Вот спрашивается, зачем в ШОНе все это? Идет всемирная бойня, самая тяжелая война в истории страны. Только-только пнули немцев от Москвы, налеты фашистской авиации – почти каждый день. А мы сидим, долбим «Краткий курс истории ВКП(б)». Ну как долбим… Это другие ученики вгрызались. А я вот не мог. Пролистаю пару страниц, сразу сон одолевает.

– Нет, не стыдно, – я смело посмотрел в глаза Ермолаеву. – Сам сюда я не просился. Уверен, что буду полезен на фронте. Или где еще Родина прикажет.

Хотел подмигнуть директору школы Орлову. Он-то мое лично дело наверняка видел. Но не стал.

* * *

Собираться после отчисления было грустно. Уже привык ко всему тут, к распорядку, курсантам. Комнату я делил на двоих с пузатым рыжим лейтенантом по имени Боря Еропкин. Хотя его брюхо не содержало ни грамма сала. Такой крепыш, из одних мышц состоящий. Как его звали на самом деле, разумеется, не доводили, а псевдонимы мы блюли.

– Что, Дрюня, отчислили? – Боря вкатился к нам, словно колобок. Переваливаясь как пингвин, упал на кровать, потянулся.

– Отчислили.

Я залез в тумбочку. Начал выкладывать вещи. Мыльно-рыльные, личные книги, часы, фотографию жены, собственную кружку на четверть литра из алюминия – подарок работников завода «Серп и молот». Она была примечательна тем, что в ней в районе дна имелась пробка на ремешке. Не хочешь, чтобы твоей посудой кто-то пользовался, пока тебя нет? Забираешь пробку с собой.

Боря давно точил зуб на смешную кружку. Подкатывался так и сяк, а давай обменяемся, а может, в картишки перебросимся и на кон ее поставим. Ага, щаз-з. Как Еропкин играл в карты, я слышал от других курсантов. Хоть азартные игры были запрещены в школе, тайком все-таки шпилили. А что еще делать? Привезенное из увольнительной бухло вычищали из запасов просто мигом, контролеров хватало. Выходить за территорию нельзя – даже не прогуляешься нормально на танцульки. Вот и перекидывались в картишки.

– Может, оставишь кружечку тут? В память о себе?

– Ага, спешу, аж падаю.

Я снял с полки учебники. Сел стирать ластиком пометки карандашом. Хоть и двоечник, а все-таки худо-бедно учился. Немецкий, кстати, пошел влет, Генрих Оттович, надо отдать ему должное, признал, что первое впечатление было ошибочным, и меня хвалил.

– Давай помогу, – хитрозадый Боря тяжело вздохнул, взял один из учебников. – С пометками не примут в библиотеке.

* * *

Домой ехал в полном раздрае. Чего теперь делать? Идти к Фитину? Или сразу к Берии? И что я скажу? Проклятые враги отчислили меня с курсов? Обижен и требую справедливости согласно заслугам? А пустят меня к ним?

Да тут даже проверять не надо, покажут на дверь, если забыл, куда идти – и прощайте. К тому же не исключен вариант, что все эти козни неспроста. Что кто-то там подумал, и задумку мою признали не такой замечательной, как это казалось поначалу. И меня мягко оттирают в сторону, давая знать, что «органам» я не нужен. А если так, то радоваться надо. У этих ребят всякие подковерные игры постоянно идут, а после войны, особенно после смерти вождя – такие головы полетят, что и думать сейчас страшно. Как там поэт говорил? «Минуй нас прежде всех печалей…» Чем дальше от начальства, тем спокойнее живется. Тем более что у меня и так есть всё, что только пожелать можно. Любящая жена-красавица, к тому же еще и умница – это раз. Квартира, которая и через двадцать лет шикарной считаться будет, – это два. И я, пока еще живой и не обделенный всякими плюшками – это три.

Мое появление дома стало для жены полным сюрпризом. Зашел я в квартиру на цыпочках, дверью не хлопал. Застал супругу за учебой – Вера конспектировала какую-то статью. Я закрыл ей глаза ладошками, под ее «ой» поцеловал в шею.

– Петя! У тебя увольнительная? А что не предупредил?

– Так точно, товарищ военврач третьего ранга! Полная и окончательная. Уволили из ШОНа с концами! – я сел в кровать, потянул к себе жену. Та сопротивлялась.

– Как уволили?! Ну-ка рассказывай!

Ну я и рассказал. Про козни Ермолаева, шведский язык и прочий марксизм, придуманный разными немцами нам на погибель.

– Тебя отчислили?!

– Как двоечника, – покивал я. – Прости, родная, не вышло из меня разведчика.

– Иди к Кирпоносу, – тут же сделала вывод Вера. – Завтра же. С утра. Он тебе жизнью обязан, вытащит.

Похоже, другого варианта и не оставалось.

Но жена у меня – золото. Больше к этому разговору не возвращалась, будто и не было его. Не нудела и не причитала. Приняла как должное. Случилось, и ладно. Будем дальше жить. Вот это я понимаю, правильное отношение к семейной жизни – что бы там с мужем ни произошло, накорми, напои и приголубь.

* * *

С начальством надо встречаться с самого утра, пока вышестоящие товарищи не испортили настроение. Я нарядился в идеально выглаженную форму, нацепил ордена, звезду Героя и поехал по темноте на Фрунзенскую. Ночью еще подмораживало, будто и не весна сейчас. Да и днем тепло только на солнышке было.

Что Кирпонос в Генштабе, я вчера узнал. Осталось только найти его и напомнить о своем существовании. Трубку взял кто-то мне неизвестный, но Михаилу Петровичу доложил и сказал, что тот с утра ждать будет. Был бы Аркаша Масюк – тот бы больше сообщил, но где мой товарищ сейчас, пока неведомо.

Так что пропуск меня ждал, тут как снег на голову не свалишься, особенно таким чинам. Я поднялся на второй этаж, как мне и подсказали, и вошел в приемную. Да уж, в Киеве, конечно, побольше хоромы были, но надо понимать: тут вам не там.

Адъютант один был, лейтенант, я его точно раньше не встречал. Молодой парень, лет двадцати с небольшим, но сразу виден штабной лоск. Не расфуфыренный хрен с напомаженным чубом и мундиром из генеральского сукна, вовсе нет. Одет обычно, стрижен коротко, «Тройным» одеколоном самую малость пахнет. Но что-то такое штабное во внешности есть. Не из окопа, короче. У этого про Масюка не спросишь, он даже если знает, не скажет. Этот вопрос я за дверью задам, если встреча хорошей будет. У высокого начальства память иной раз коротка бывает. Но хоть не сразу в строевой отдел послали, и то хлеб.

Запустили в кабинет зато моментально, только доложил адъютант, сразу кивнул, будто начальник его сквозь стену видит, и показал мне на дверь, давай, Петр Николаевич, не стесняйся.

Кирпонос шел мне навстречу, широко улыбаясь. Даже руки в стороны чуть развел и, подойдя ко мне, крепко обнял.

– Ну здравствуй, Петя! Рад видеть! Давай, проходи, присаживайся. Сейчас чайку организуем, с сушками. Ты завтракал? Хотя что спрашивать, бутерброды лишними не будут! – Он открыл дверь в приемную и крикнул: – Витя, сооруди нам чайку, бутербродов каких-нибудь. Ну ты знаешь.

– А Масюк где? – спросил я, когда мы уселись у стола.

– Здесь, куда он денется? На неделю домой поехал. Отпустил, пока тут затишье небольшое. Ну а ты как? Что там с курсами твоими?

– Так отчислили меня с курсов, Михаил Петрович.

– Как отчислили? – слово в слово повторил генерал мою жену. – С этого места подробнее.

Во второй раз описывать злоключения в ШОНе было легче. Удалось даже удачно пошутить, вызвав у Кирпоноса кривую ухмылку.

– Подожди в приемной, позвоню насчет тебя Берии.

Михаил Петрович решил начать с верхов. Оно и правильно, так все сильно быстрее.

Однако чаепитие пришлось отложить. Заревела сирена, и мы с адъютантом Виктором дисциплинированно спустились в бомбоубежище. Оттуда и слышно почти ничего не было. По крайней мере бомбы не рвались, зенитки над ухом не бухали. Так, еле-еле, если прислушаться. Знакомых у меня здесь не оказалось, так что я сел у стеночки и даже задремал немного. А что, есть возможность, почему не воспользоваться? Где в это время Михаил Петрович был, мне не доложили.

Только спустя час я попал обратно в кабинет генерала.

– Короче, дело к ночи, – Кирпонос задумчиво вертел карандаш в руках. – Что с тобой делать – никто не знает. Операцию переиграли, наверное. Передо мной никто отчет не держал. Сказали, что могу забрать тебя обратно.

Вот так вот…

– И что со мной? – поинтересовался я, отпив чай из стакана.

– Скучать не будешь, не переживай, – Михаил Петрович даже усмехнулся слегка. – Меня назначили на днях командовать Волховским фронтом. Они сейчас воюют под Ленинградом. Наше наступление там сорвалось. Пока переходят к обороне, будем готовить новую операцию.

Генерал встал, дошел до карты на стене. Откинул шторки. Ого. Пускают в святая святых – планы Генштаба. Я встал рядом, но никаких красных стрелочек ударов не обнаружил.

– Штаб сейчас здесь, – Кирпонос ткнул карандашом в кружок на карте, и я успел прочитать надпись мелкими буквами «Вишера». – Но дальше дело застопорилось. Нет снарядов, не хватает танков. С авиацией беда, немцы в воздухе творят что хотят. Плюс окопались они там здорово. Сейчас туда перекидывают части, которые я возглавлял на Юго-Западном фронте. Усиливают группировку. Я выезжаю в расположение через неделю. А ты сейчас оформляйся, надо тебя в штат ввести, чтобы ты мог службу нести без вопросов.

– А кем?

– Ну да, по чину тебя адъютантом не поставить. Руководить подразделением, согласно званию, ты вряд ли сможешь… Пойдешь помощником по особым поручениям.

– А потяну, товарищ генерал?

– Куда ж ты денешься? Ты в Киеве показал, что инициативой владеешь, сам операцию разработал, силы и средства изыскал, так что освоишься. Думаешь, мне легко было? А кроме того, есть такое слово – «надо», Петя. Мне очень надо, чтобы сосредоточение войск стало сюрпризом для немцев. А они засылают в тыл разведгруппы, контрразведка работает плохо, мне докладывали, что было несколько болезненных налетов на полки на марше. Наводчики как у тещи на блинах сидят, ничего им сделать не могут.

– Я чем могу помочь?

– Создашь передовую группу штаба. С соответствующими полномочиями. Станешь моими глазами и ушами на фронте. Докладывать каждый день, вот тебе контакты местного начальника НКВД, – генерал записал на бумажку телефон и фамилию. – Свяжешься с ним, узнаешь обстановку.

– А сейчас там кто? – поинтересовался я.

– Мерецков, Кирилл Афанасьевич. Он руководил Волховским фронтом.

Ехать туда сильно не хотелось. Про будущего маршала я слышал, что вроде как в начале войны он пару месяцев был под следствием, но потом его освободили по приказу Сталина. Лезть в чужой монастырь сильно не хотелось, я там буду только дразнить своим присутствием всех подряд. Зачем оно мне?

– Может… мы вместе поедем, Михаил Петрович? Что я там делать один буду? Скажете тоже – передовая группа при штабе. Я там не знаю никого, полномочия мои птичьи. Задачи группы тоже… – я изобразил в воздухе что-то бесформенное, подбирая нужные слова, – не определены. Вы же не считаете, что мне со шпалами в петлицы и опыт руководства передался? Я работы не боюсь, но определиться надо до того, как что-то начинать. А то наломаю дров, а все мои промахи вам припишут.

– Ладно, давай пока оформляйся. Поразмыслим потом, что делать будешь.

* * *

Домой пошел пешком, никуда не спеша. Надо подумать немного. Определиться, чего от меня хотят. В Киеве проще было – там я знал, что делать и как. Я занимался тем, что умел. И команда у меня была маленькая, и изобретать там ничего не пришлось. А сейчас как в сказке – поди туда, не знаю куда. Кирпоносу нужна победа. То, что на Украине катастрофы удалось избежать, ему в заслугу не поставили. Не наказали, вот и вся награда. Звание спасителя Москвы – тоже не навсегда закрепило его на вершине. Вокруг куча таких же военачальников. Чуть покачнешься, скинут вниз. Особенно после того, как Жуков с работой не справился – Ленинград-то в блокаде. Хотя город не сдали. Это уже плюс. И шанс для Кирпоноса.

Ладно – генерал, мне эти соображения не очень помогут. Это его дело – шевелить штабных, держать в тонусе тех, кто под ним, и добиваться от них правильных действий. Тут я ему не помощник. Точно так же и с мест кто-то будет докладывать, это особого отдела задача. А я? Быть ушами и глазами, как сказал Михаил Петрович. Рыскать повсюду и доносить свою правду? Двойной контроль. Умно. Только мне это популярности не принесет. Собачья служба. Соблазнов много. А доброжелателей, готовых меня подставить, еще больше.

Эх, был бы жив Чхиквадзе! Вот зубр был! Он бы посоветовал, как правильно себя вести. Придется самому всё постигать. Хотя… я же не знаю, кто там сейчас у Кирпоноса этим делом занимается. Обязательно надо с этим человеком поближе познакомиться. Один черт, мне без особистов никак не справиться.

И хватит себе голову морочить. Будет, что будет. А сейчас пойду домой, там скоро Верочка должна вернуться. Потому что чует мое сердце – хоть и нахожусь я с этой стороны фронта, а вряд ли получится в ближайшее время часто видеться. Потому что даже в мирное время до него почти сутки на поезде. На самолете, правда, два часа всего, но кто ж мне его даст?

И правда, стоило мне зайти в квартиру, как я услышал с кухни звуки готовки. Поцеловал жену, которая над чем-то колдовала, помыл руки и переоделся в домашнее. Хорошо-то как! Будто и нет войны вообще.

– Помочь чем, товарищ военврач? – спросил я, возвращаясь на место приготовления пищи.

– Сиди уж, – шутливо заворчала она, слегонца стукнув меня кухонным полотенцем, когда я решил погладить ее чуть пониже талии сзади.

И продолжила резать лук. Ни слова не спросила – что там, как, куда отправят. Сначала накормить мужика, чтобы расслабился, а потом он и сам расскажет.

Еще минут десять – и передо мной здоровенная тарелка с борщиком. Как говорят у меня на родине, первое блюдо от второго отличается тем, что в нем воткнутая ложка все же падает, хоть и не сразу. Где продукты взяла? Вон, в кастрюле косточка мозговая, да не просто так, а с мяском. Да и овощи – картошка, свекла, капуста. Судя по запаху, и сальца старого по рецепту добавлено, и чесночок чувствуется. А сметаночка! Прямо посередине, островком.

– Откуда богатство, жена? – спросил я после того, как заглушил первый голод парой-тройкой ложек.

– Так у меня муж – Герой Советского Союза, полковник. Ему паек положен, – вытирая руки о фартук, доложила Верочка. – Только я тебе скажу – не рассчитывай на такое каждый день. Это, можно сказать, праздничный обед в честь возвращения.

– А сто грамм? – я шутливо приподнял крышку хлебницы, притворяясь, что ищу там стопочку.

– Есть за что? – впервые она задала волнующий ее вопрос. Вроде тоже, в тон разговору, с усмешечкой, но я ведь вижу.

– Да. Назначили помощником по особым поручениям. В течение недели выезжаем на место.

– Ты только возвращайся, Петя, – Вера подошла и поцеловала меня в лоб, не дав поднять голову. – Помни, что я тебя жду.

Глава 2

Утром я понял – всё здесь делается быстро. А что-то – еще быстрее. Не успел я зайти на службу, как меня прямо с проходной потащили в неведомые дали. Какой-то лейтенант, не представившись, уточнил только фамилию и предложил следовать за ним.

Шли недолго, целеустремленный провожатый постучал в дверь, ничем от других не отличающуюся. Деревянная, суриком выкрашенная. Не стал даже ждать, когда ответят: очень вежливо, но уверенно открыл и доложил:

– Товарищ майор государственной безопасности! Полковник Соловьев прибыл!

Блин, наверное, вот так в дворцах объявляют. Как там этого называют, который с палкой выходит и хорошо поставленным голосом сообщает, что граф такой-то с супругой явились? И сразу по бокам выступают горнисты и дудят что-то вдохновляющее. Вот и у меня так, только без звукового сопровождения.

Лейтенант аккуратно, не делая ни одного лишнего движения, сделал шаг в сторону, освобождая мне дорогу. Выпендрежники, по-другому и не назовешь. Сколько времени этот хлопчик потратил на репетиции своего балета? Полезным бы чем занялся. Хотя что я завожусь? У него своя служба, у меня своя. От нервов, наверное. Сдается, я сейчас встречусь с начальником фронтового особого отдела. А что, с той должностью, на которую меня сватают, мимо него не пройдешь.

Вроде как лицо простое, но что-то в нем есть такое… Печать недовольства всем на свете прямо посередине лба выбита. Смотрит исподлобья, оценивающе, я бы даже сказал, с подозрением. Не очень приветливо, короче. Щека вот правая дернулась. После контузии? Или так просто, от избытка чувств?

– Проходите, товарищ полковник, присаживайтесь, – нарушил он молчание. Но жопу от стула не оторвал, не по чину, значит. Хорошо хоть рукой махнул, приглашая присесть.

Я сел поудобнее, на всю сидушку, о спинку оперся. А что мне, как бедному родственнику к краешку седалищем прислониться? Не дождетесь.

– Меня зовут Дмитрий Иванович Мельников, – представился хозяин кабинета. Вполне, кстати, нормально сказал, без попытки продавить или унизить. – В каком звании, вы слышали. Должность у меня – начальник особого отдела НКВД по Волховскому фронту. Я здесь буквально на один день, но счел необходимым с вами встретиться.

Кивнул, понимаю, мол, впечатлен. Нет, правда, не вскакивать же, демонстрируя стойку смирно. Рабочая беседа, так сказать. Не строевой смотр.

– Я пока не могу похвастаться знанием названия своей должности, – вежливо ответил я. Давай, товарищ Мельников, твой ход.

– Командующий поставил перед нами задачу… – сообщил особист. – Положение очень сложное, от нас ждут… – тут он сделал паузу, наверное, невольно, по привычке уже, чтобы не дай бог кто не пропустил этот волнующий момент, когда надо понять, кто негласно поминается, – победы. Мы должны учесть ошибки наших предшественников, сделать выводы. Признаюсь, ваш статус… немного необычный, но я Михаила Петровича понимаю. Он тоже понимает важность…

Я почти не слушал эту часть. Он говорил ровно, но вместе с тем слова про важность цели произносил с чувством, не создавалось впечатление, что просто номер отбывает. Понимает, на этой должности под особым прицелом. Ага, замолчал, пора и мне вступить.

– Со своей стороны, товарищ майор го…

– Давайте без званий, не будем тратить время на эти танцы, – оборвал он меня.

– Хорошо, Дмитрий Иванович. Так вот, я, конечно, все усилия приложу, но вы же знаете, эта служба для меня новая…

– Да, я изучил ваше дело. Признаюсь, впечатлен. Очень хорошую работу проделали. Отзывы ваших товарищей по службе – тому подтверждение. Но это дело прошлое, – закончил он хвалебную часть. – Со своей стороны обещаю полное содействие особых отделов фронта. Конечно же для связи в вашу группу будет включен наш представитель. Сейчас познакомитесь с ним. Он в том числе поможет решать… разные вопросы. Лейтенант Кравцов проведет вас. Естественно, можете обращаться ко мне напрямую, соответствующее распоряжение я отдам.

И замолчал, давая знать, что закончил. Давай, мол, полковник, иди и служи. А мы за тобой присмотрим, даже не сомневайся.

Кравцовым оказался тот самый отличник строевой подготовки. Надеюсь, не его ко мне сторожить и контролировать приставят? Чин у него мелкий сильно, вряд ли он против генерала попрет, если придется. Такого самого от разъяренных генералов защищать надо, наверное. Потому что они и ровню временами не сильно признают, а такую мелюзгу…

* * *

Хорошая новость была в том, что мне предоставили почти полную свободу. Как в наборе подчиненных, так и в действиях. Вспомнилась книжечка про мушкетеров, которую я читал на верхотуре в Киеве. Всё, что сотворил предъявитель документа, сделано по моему приказу для блага страны. Ага, только спрос за такое… лучше не думать.

Мне даже захудалого отдельного кабинета не выделили. Вроде как недостоин, что ли? А с другой стороны – здесь не гостиница, и если высшим чинам свой кабинет положен, то таким как я здесь делать нечего. Пришел-ушел, бумаги занес, а потом забрал. Да и куковать здесь нам пару дней всего, потом на место выдвинемся. Так что нет смысла из себя начальника корчить.

Нечего рассиживаться, надо дело делать. В строевой отдел, финчасть, ХОЗУ – да мало ли куда. Надо быстренько обрасти барахлом и тыл бумажками прикрыть. А то, смешно сказать, у меня даже пропуска для хождения в ночное время до сих пор нет! Но до того – обещанная встреча с парнем из органов.

Кравцов поводил по коридорам, завел в кабинет какой-то. Дверь – близнец той, что у Мельникова была. Будто пока лейтенант из себя Моисея изображал, ее оттуда сняли и сюда перевесили. Видать, тут какие-то мелкие штабные обитают – столов много, восемь штук, шкафы, стеллажи. Один телефон на столе стоит. И кроме чернильниц да настольных ламп – ничего. Блюдут режим секретности, молодцы.

Мне навстречу поднялся и шагнул какой-то низкорослый, на полголовы меня ниже, мужичок. Лет тридцати пяти, коротко стриженный. Я бы даже предположил, что он примерно недели полторы назад перестал брить голову и сейчас волосы только начали отрастать. А что, от вшей хорошо помогает. Брови лохматые, даже кустистые какие-то и рыжие. Причем на голове волосы темные. Глаза – вот посмотришь и подумаешь, что перед тобой школьный учитель младших классов. Взгляд добрый, прямо хочется улыбнуться. Нос обычный, чуточку в сторону свернут, может, боксом занимался. На подбородке газеты кусок приклеен, посередине бурая точка. Видать, порезался, когда брился, а потом забыл убрать.

И петлицы краповые, три шпалы. Вот куда надо смотреть сначала надо было, а не бумажку рассматривать. Получается, звания у нас почти одинаковые. И ладно. Лишь бы пакости не творил, а там сработаемся. Если получится.

– Капитан Евсеев, Степан Авдеевич, – протянул он руку. Да, я обратил внимание, что «госбезопасности» он пропустил. Специально, что ли, показать, что на главенство не претендует? Типа, не переживай, мы тебя потом не больно расстреляем?

– Полковник Соловьев, Петр Николаевич, – ответил я рукопожатием. – Будем вместе работать, значит?

– Да, выходит, что так.

Вроде и хорошо, что с самого начала он вот так запросто, без строевого смотра. Кстати, а где же Кравцов? Я оглянулся, но успел увидеть только закрывающуюся дверь. Не очень-то и надо. Если что, спрошу у кого-нибудь, не в пустыне.

– У вас газета, – я показал пальцем на подбородок.

– Ой, извините.

Да он смутился, что ли? Не может такого быть, чтобы притворялся. Не артист всё-таки. Хотя кто ж его знает, возможно, клочок бумаги он специально приклеил, чтобы эту сценку разыграть? Хватит, а то так скоро в толчок заглядывать начну в поисках соглядатаев. Работать надо. Не этот, так другой будут обо мне докладывать куда надо. Возможно, с самыми мелкими бытовыми подробностями.

Впрочем, капитан оказался приобретением ценным. Потому что знал здесь, что и как. Выяснилось, что он уже неделю на месте осваивается в ожидании отправки на новое место службы. Ладно, время будет, уточню позже, что там у него раньше было. В блокнотик я себе координаты этого Степана записал.

Он же мне и рассказал, что есть у нашей группы уже машина – сильно эксплуатированная «эмка». И водитель, который знает не только Москву, но и все окрестности в радиусе трех сотен километров. Пока здесь будем – передвигаемся с комфортом. Ждали исключительно моего появления и ценных указаний. Интересное дело, отчислили меня гораздо позже, чем тут ждать начали. Может, ветер как раз отсюда подул? А кто же мне признается-то теперь?

– Мне бы найти человека одного, – решил я закинуть удочку. – Вроде как должен числиться за штабом Кирпоноса.

– Поищем, – достал записную книжку Евсеев. – Давайте данные.

– Лейтенант Ахметшин Ильяз Равильевич, сапер. Год рождения… восемнадцатый, что ли. Молодой, короче. Воевал на Юго-Западном.

– Если есть такой, то никуда не денется, – закончив писать, уверил меня Степан. – Вы поезжайте пока на склад наш, получите полагающееся, а потом возвращайтесь, может, результаты будут уже.

* * *

А хорошо быть начальником! Машину тебе под задницу сунули, шофера дали, аж целого сержанта Потапова Мишу. И что с того, что автомобиль на чермет пора сдавать? Ездит – и то хлеб. Зато и интендантская служба со всем почтением, одели и обули, аж завидки берут. Отвезли мы барахло домой, пообедал с водителем, хоть тот и отнекивался поначалу, и назад на службу.

А тут и радостная новость – нашелся Ильяз. Живой и, возможно, здоровый.

– Степан Авдеевич, дайте там команду, пусть подготовят приказ о командировании его в наше распоряжение. Я к командующему войсками фронта.

У Кирпоноса в приемной очередь сидела. пять человек, и все как один – со звездами в петлицах. У кого две, у кого три. Мои четыре шпалы тут не играют. Но я ж не пацан какой, бегать да узнавать, когда меня принять смогут. С генералами я поздоровался, конечно. Они в мою сторону мельком взглянули, не все даже, и вернулись к обсуждению своих небожительских дел.

Я подошел к адъютанту, попросил доложить.

– Там сейчас совещание будет с командармами, – кивнул Витя на генералов. – Через часик позвоните.

Да уж, когда собираются кучей командармы, тут большой скорости не жди. Час – это еще по-божески. К тому же к этим пяти, вон, еще парочка успели подтянуться. Так что я с легкой душой пошел к своей куцей команде. Лучше чайку попить, намного полезнее для организма.

Кстати, чай у нас был – закачаешься. Народ в большинстве своем пьет морковный. С непривычки дрянь невообразимая, но потом втягиваешься. Красноармейцам положен грузинский, один грамм в сутки. Тоже не бог весть что, но по сравнению с корнеплодом – блеск. А вот Евсеев, предложив почаёвничать, достал из сидора чуть примятую с одного боку красную жестянку, на которой был нарисован улыбающийся здоровяк в голубом пиджаке и белых штанах. А под мужиком надпись «финест цейлон теа». Для сомневающихся в содержимом товарищ держал в руке чайную чашку.

– Из Ирана по случаю передали, – объяснил Степан происхождение богатства. – Угощайтесь.

* * *

Звонить не пришлось – адъютант сам побеспокоился. Интересно, я в нашем закутке номер телефона не знаю, а он в курсе. Впрочем, ему по должности положено найти кого надо в кратчайшие сроки.

Я зашел в приемную. Ага, еще не всё закончилось. В дверном проеме стоял один из генералов и вяло пытался возражать что-то Кирпоносу.

– Я сказал, значит, делайте! – донесся голос командующего. – Если вы так будете относиться к работе, Григорий Давыдович, то у меня будет другой начальник штаба!

Генерал пошел, сжав кулаки. А что сделаешь, товарищ генерал, кому сейчас легко? Я вспомнил Василия Ивановича Туликова. Эх, какой мужик был! Я его один раз только и видел, мягко говоря, в расстроенных чувствах. Уж он вряд ли бы стал с Кирпоносом спорить. Надо чего-то добиться, он бы подвел дело так, что командующий сам решение изменил. А вот так, на пороге лаяться…

– Заходите, вас ждут, – позвал меня адъютант.

Михаил Петрович, видать, чертей давал всё время, пока шло совещание. Вон, волосы даже всклокоченные, лицо красное.

– Чайку, может? – спросил я по старой памяти.

– Да тут… – махнул он рукой. – Водки бы стакан, а потом второй сразу. Расстрелять парочку баранов, чтобы другие шевелились хоть немного! Элементарные же вещи втолковывать приходится! Сколько можно, а? Ладно, что у тебя?

– Вчерне если – завтра готовы будем. Людей подтянуть надо немного, но начинать можно сейчас. Встречался утром с Мельниковым.

– Как он? – сразу влез с вопросом Кирпонос.

– Хорошо поговорили, он мне своего сотрудника прикомандировал, грамотный, опытный. Воевал. Понимающий. Я, признаться, боялся, что будет Безлюдько какой-нибудь.

– Это кто такой?

– Да был у меня куратор, когда операцию готовили. Я, конечно, сглупил немного, но он ко мне как к мусору относился.

– А из-за чего конфликт произошел?

Странно, конечно, что он таким интересуется. Дело прошлое, да и не привело это ни к чему. Но я рассказал – и про предложение свое, и про ответ его, весьма обидный.

– Эх, Петя, – протянул Кирпонос. – Учить тебя надо еще… Ты мне скажи, сколько раз ты мою жену видел?

– Вживую – ни разу. На фотографии разве что.

– А дочерей?

– Ничего о них не знаю даже.

– Ты пойми, это ведь не потому, что я их не люблю или видеть не хочу. Просто… всё может случиться, понимаешь? И в случае чего – пусть лучше скажут, что про семью не вспоминал даже и не виделся с ними. Дошло?

– Спасибо за науку, Михаил Петрович. Не подумал даже… в этом направлении.

– Так что этот, как его, Безлюдько, да? Он тебе дельный совет дал. Семью и службу не путай никогда, от этого всем только лучше будет. Может, грубо, но по делу. Встретишь его, поблагодари.

* * *

В приемную мы вышли вместе – Кирпонос куда-то собрался в здании пойти. Он сказал что-то на ходу адъютанту Вите, а я замешкался, не пошел за ним, потому как увидел кое-что интересное. Сюрприз, однако! Причем приятный во всех отношениях. Потому как за столом начальником телефонов восседал мой старинный приятель Аркаша. В недрах стола поиски вел и не только на меня внимания не обратил, но и на командующего тоже.

– Вы, товарищ лейтенант, не много ли о себе возомнили? Встаньте, когда к вам обращается старший по званию! Завтра же в маршевую роту! На передовую! Молчать, кого спрашиваю!

Напарник Аркаши смотрел на это в полном недоумении. Я здесь уже не в первый раз прохожу и до этого на всякие фокусы, связанные с чинопочитанием, внимания обращал мало. А тут… Но, когда Масюк показал трюк с перепрыгиванием стола, а потом последовали обнимашки перед дверью комфронта, удивление его достигло апогея.

– Петька! Здорово, чертяка! Вот это встреча! Давай по кружечке чаю! Сейчас, минуточку! У меня шоколад есть, генеральской колбаски по шматочку отрежем, он и не заметит. Витя, не в службу, сообрази нам, ну ты знаешь, – обратился он к напарнику. – Сто лет человека не видел просто, извини.

– Так я у вас часто буду появляться, – порадовал я Масюка. – Назначен помощником по особым поручениям.

– Вот так, отъедешь на неделю, вернешься, а без тебя уже и Берлин взяли, – возмутился Аркадий. – Пропустил самое интересное, как всегда.

В приемную быстро вошел один из командармов, которых я видел перед совещанием. Ему и бегать не надо, с таким-то ростом. Наверное, повыше меня чуть не на голову, а я по жизни если не правофланговым был, то близко к этому.

– Никого нет? Доложите, я там планшет свой забыл.

А здоровья в товарище генерале не особо много. Бледный, на лбу пот крупными каплями, одышечка.

– Вышел он, скоро вернется, – сообщил Витя. – Без него никак не можно…

– Ну мне нельзя, так сам зайди. Возле окна, на спинке стула висит. Давай, времени нет совершенно! Не стойте, садитесь. Чаёк у вас? А налей и мне, замотался совсем уже.

Генерал выхлебал кружку кипятка, закусывая сушками. И вправду спешил, видать. Но поблагодарить не забыл. Встал, забрал свой планшет и ушел.

– Это кто хоть был? – спросил я у Масюка.

– Так Рокоссовский. Он перед войной, – тихо, чтобы никто не слышал, рассказывал Аркадий, – сидел года два. Но потом оправдали, в звании восстановили. А под Москвой ранили его, тяжело, вот недели две как из госпиталя. Видишь, не до конца долечился еще, а на службу подался.

* * *

Домой я пошел пешком. Тут идти… Рассказывать больше. Пропуск у меня есть, пистолет – тоже. А вечером после службы очень даже полезно ноги размять. Особенно если целый день не физподготовкой занимался, а задницу своим весом давил. И портил бумагу. Не знаю, сколько дерева на один листок идет, но сдается мне, что я сегодня сосновую рощу в расход пустил. Руку от самописки аж сводит. Так что полчаса от силы тут шагать. Главное, не по проезжей части, а то вот так задумаешься, и чья-нибудь машина тебя по асфальту размажет. Светомаскировка ведь. А к передвижению без уличного освещения я привычный.

Патрули, однако, центр города шерстят знатно. Один на Арбате попался, второй – когда на Чайковского повернул. Хорошо, что пропуск у меня такой, что ни у кого даже намека на вопрос возникнуть не может. А потом уже меня никто не беспокоил. Небо ясное, облаков почти не было, и я под лунным светом тихонечко шел, обдумывая завтрашний день. Первое задание как-никак. Поехать под Вишеру, посмотреть на одно место. Считай, прогулочка на пару-тройку дней – пока туда, пока назад, да на месте еще неведомо сколько… Ладно, с чего-то надо начинать.

За этими думками я прошляпил свой поворот с Чайковского, но возвращаться не стал, пошел к Малому Конюшковскому переулку. Там и крюк совсем маленький получится, пара десятков метров, не больше.

– Слышь, дядя, закурить не найдется?

Откуда это хоть? Мелкий пацаненок, лет десяти, наверное. Что он на улице в это время делает? Дома пора сидеть, комендантский час же.

– Не курю, – ответил я и попытался обойти застывшего передо мной мальчишку.

– А ты не спеши, – мне в поясницу уперлось что-то твердое. – И руками не сильно… Шинельку снимай… И котлы тоже.

Вот это попал! Центр Москвы! На пороге дома, можно сказать! Охамели бандюки! И что же мне, теперь до исподнего раздеваться?

– Сейчас, ребята, не надо делать глупостей, я всё понимаю, одну секунду…

Я вроде как от страха путался в пуговицах, а сам доставал свой ТТ. Одно только хреново – патрона в стволе не было, и мне надо было выиграть время, чтобы сделать первый выстрел. Что там у этого гаврика? Наган, скорее всего.

Подошли еще двое – в надвинутых шапках, воротники пальто подняты. Ну извини, парень, тут уже деваться некуда – я накрыл наган рукой сверху, за барабан, большим пальцем перед курком, ударил ему в пах ногой. Пацан охнул, попытался выстрелить. Но я продолжал удерживать барабан, вытаскивая ТТ. На-а… Пистолет сам по себе оружие – особенно его рукоять. По лбу, наган в сторону, в кусты, и бежать.

– Стой, сука!

Я дернулся вправо, влево, раздался первый выстрел. Мимо! Черт, как же скользко. Ладно, в эту игру можно играть вдвоем. Я передернул затвор, развернулся.

Бам-бам!

Выстрелы больно отдавались в ушах. Отвык. На фронте эта долбежка становится постоянным фоном, а вот в мирном городе…

Не попал. Да и не стоило ожидать. Почти на бегу, без подготовки, в темноте… Фигуры порскнули в стороны, один присел на колено. Сейчас будет стрелять. Я укрылся за ближайшим деревом. Черт, какое же оно тоненькое, прямо хоть живот втягивай. Разожрался на шоновских харчах, когда вся страна сидит на пайке.

Бам-бам!

Щепка больно впилась в щеку, потекла кровь. Так, восемь патронов, два я отстрелял, запасной обоймы нет. Вот такой я раздолбай.

Бам-бам!

Это уже я ответил. Опять мимо. Да что за черт?! Бандиты начали отходить и тоже так, грамотно. Один прикрывал другого. Дезертиры, что ли? Успели повоевать? Тонкое дерево было плохой защитой, я рухнул на землю. Выставил руку с пистолетом, уже в молоко пальнул несколько раз. Просто, чтобы обозначить себя и пугнуть дальше. Пусть сваливают, я не Вильгельм Телль – дуэлировать в темноте.

Вдалеке раздался свисток милиционера. А вот и доблестные защитники порядка на улицах города. Я вытер снегом кровь со щеки, сплюнул вязкую слюну. Ну вот куда мне в Волхов с передовой группой, шпионы эти немецкие… Я же сапер! Где родился – там и пригодился. Мимо проскакал конный милиционер с наганом в руке.

– Товарищ полковник!

Ого, глазастый. Разглядел шпалы.

– Где они?

– Дальше по улице побежали. Осторожнее, хорошо стреляют, гады.

Ускакал. Молодой, борзый.

К моему удивлению, не успел я отряхнуться и убрать пистолет в кобуру, как вернулись милиционеры. Трое постовых вели двух преступников со связанными за спиной руками. Один, значит, смог убежать.

– Эти?..

Ко мне подошел усатый лейтенант в шапке-ушанке, с папиросой в зубах. Пижон.

Я пригляделся. Подростка узнал точно, второй был под сомнением. Но его выдало знакомое пальто с поднятым воротником и шерстяной шарф.

– Они.

Лейтенант показал мне наган, финку.

– Даже скинуть не догадались. Ставьте их к стенке.

Бандиты закричали, попытались дернуться, но их сбили с ног, стреножили ремнями. Поставили на колени.

– Товарищи! Как же так… – пацаненок заплакал. – Без суда, беззаконно. Я не виноват…

– Ты мне в пузо наганом тыкал и предлагал котлы снять, – возразил я.

– Пусть меня судят, сажают!

– Все по суду и будет… – Милиционер сплюнул, выбросил бычок. – По указу Президиума Верховного Совета СССР об осадном положении. Сейчас дойду до круглосуточной аптеки, позвоню в военный трибунал. А вы тут ждите.

Я, конечно, прифигел от скорости правосудия. И его жестокости. Но, с другой стороны, немцы недалеко от Москвы, рассусоливать с преступниками некогда. Сторожи их, корми. Одни расходы.

– Мне тоже ждать?

Лейтенант попросил показать удостоверение, записал мои данные. После чего козырнул:

– Можете идти.

– Товарищ полковник! – подросток лег на землю, принялся извиваться, пытаясь подползти ко мне. – Умоляю! Простите! У меня мамка дома больная, сестренка маленькая!

Вот кто его знает, он разжалобить хочет, или на самом деле такое? Я вопросительно посмотрел на усатого. От меня здесь ничего не зависит.

– Разберемся, – покивал тот. – Если несовершеннолетний, отведем в комендатуру.

Глава 3

Утром на службе первым делом написал рапорт про вчерашнее. А то вроде как сам не застрелил никого, а участие принимал. Пришлют потом бумагу доблестные милиционеры, а начальство не в курсе. Сюрпризов они не любят. Это жене можно ничего не говорить, она не узнает. А особый отдел – совсем другой коленкор. Так что минут тридцать ручкой пришлось поскрипеть, вешая кляксы и переписывая. Хорошо, у меня есть опытный коллега. Степан Авдеевич подсказал, как изложить всё коротко и так, чтобы вопросов не возникало ни у кого. Правильнее было бы сказать, что рапорт он мне продиктовал, но то уже мелочи. Подчиненный помог советом начальнику в целях рационального расхода служебного времени.

Только поставил точку – заявился Ильяз. Мы обнялись и похлопали друг друга по плечам.

– Уже болковник, товарищ Соловьев! Растете над собой!

– И тебе салям алейкум, Ильяз, проходи, введу в курс дела.

– Бравильно по-татарски говорить Исянмесез!

– Да? Ну спасибо за подсказку. Но запомнить не обещаю. Теперь слушай.

Я коротко рассказал, что мы едем в Вишеру, передовой группой, помогать Кирпоносу налаживать работу его нового фронта. В основном пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что.

– Самое главное, там ни разведка, ни особый отдел мух не ловят – немцы выбамбливают поступающие подразделения, что называется, на марше. Никакой секретности.

– Наводчиков надо ловить.

– Надо. Иди, собирайся, будем вникать в контрразведывательную работу. Кое-какие идеи есть на этот счет.

Спустя час мы погрузились в машину и поехали на аэродром. И нам даже зачем-то дали с собой одного хлопчика с ППШ наперевес – Колю Незлобина. Вроде не просто так едем, а начальство. Взвод бы посолиднее было, но не то столько автоматчиков не нашлось, не то с транспортом какая-то загвоздка случилась, и пришлось обойтись тем, что есть. Мы с Евсеевым и примкнувшим к нам Ильязом сели сзади, как положено руководству, и тронулись. Хорошо, что мы все худощавые, места всем хватило. А то будь кто из нас троих пошире костью – уже неудобство.

У станции метро «Динамо» Степан сильно изменился в лице. Побледнел, скривился и обеими руками схватился за правую щеку.

– Что случилось, товарищ капитан? – спросил я.

– Зуб… – простонал Евсеев. – Всю ночь болел, я думал, пройдет, а он… Охо-хо…

– Миша, тормози, – крикнул я водителю. – Концепция поменялась. Где у вас зубной, Степан Авдеевич?

– Малая Лубянка, там поликлиника…

– Давайте туда.

Высадили особиста, а дальше вчетвером. А что, приказа откладывать поездку, если у кого зуб больной, не было.

– Не хочет ехать на бередовую кабитан, – шепнул мне Ильяз.

– Почему так думаешь?

– Бо глазам вижу. Исбуганный он. Или береживает.

Что было, того не отнять. Степан был с утра дерганый, лицо бледное. Сейчас застращает зубного ксивой, тот даст ему освобождение. Хотя… кто ж его знает. Вроде не Ташкент оборонял, на фронте был. Но надо с этим разобраться обязательно. Пока не поздно. Если есть препятствия, то поменяем. Под благовидным предлогом, конечно, зачем человеку жизнь портить.

Перед въездом на аэродром нас, конечно, остановили для проверки документов. Обычное дело. Велели всем выйти, даже капот зачем-то открыть заставили. Бумаги наши оказались в порядке, а вот «эмке» нашей это место так понравилось, что она решительно не захотела ехать дальше. Или обиделась, что в нутро заглянули. Что-то скрежетнуло в моторе и все. И пошли мы пешочком, как простые смертные. Даже обидно немного стало. Тащим вещички на себе, будто не особая группа, а не пойми что.

Летели… да без приключений совсем. Холодно только, и Ахметшин от болтанки начал хвалиться завтраком. Сели в чистом поле, ничего не видать вокруг. И встречать нас не особо кинулись – ни тебе пионеров с цветами, ни даже захудалого духового оркестрика. Проверили только в очередной раз документы, да и махнули рукой, показывая направление движения. Послал Ильяза искать провожатых. Или попутчиков. Тут как выйдет. Нашлись такие. Именно в нужное место вот прямо через минуту собрался отправиться ротный в сопровождении двух бойцов. И они знали более короткую дорогу, что при передвижении пешком очень даже имело значение. Немцев тут не было уже давно, так что неожиданностей не предвиделось. И погода хорошая – солнышко выглянуло в очередной раз из-за туч. Правда, грязь вперемешку со снегом, да плюс песок под этой кашей, в которую проваливаешься так, что подметки плачут. Не прогулка, а одно удовольствие.

Кое-как добрели до городка. Он был выбомблен почти в ноль – везде воронки, целых зданий практически нет. Зато много землянок, даже маскировочные сети есть.

Нашли место дислокации особого отдела армии, показали тамошнему начальнику капитану Звягинцеву наши предписания. Тот как раз пил чай. Нас, конечно, за порогом в ожидании мурыжить не стал, но на круглом сытом лице было видно недовольство. Прислали какую-то передовую группу, разбирайся с ней. И нам чайку предложил. Морковки, конечно. Уверен, в загашнике у его ординарца и получше чего найдется, но то не про нашу честь.

– Какая сейчас обстановка на фронте?

Звягинцев коротко нас ввел в ситуацию. Ничего особенного, как говорят в сводках Совинформбюро, бои местного значения. Пока земля не подсохнет, никто ничего делать не будет. Даже если сильно захочется.

– Очень чувствуется некомплект всего, – пожал плечами капитан. – Срочно требуется подкрепление. Не хватает снарядов, боеприпасов. Не говоря уж про обмундирование. Вот ждем прибытия товарища Кирпоноса с войсками. Говорят, танковый корпус выделят. Из КВ. Ничего не слышали?

Называется «светская беседа». Ни я, ни особист к танковым прорывам и кавалерийским атакам прямого отношения не имеем, портянки с подштанниками не распределяем, так что рассуждать можно долго, хотя и результата не будет никакого.

– Главное узкое место – тут у нас, – вздохнул капитан. – Через нашу железнодорожную станцию идет основное снабжение. Что ни день – налет. Да так точно, как по часам. Только прибывает эшелон – уже висят «юнкерсы».

Так и хотелось крикнуть особисту в лицо – чего же ты тут прохлаждаешься, чай пьешь?

– Прочесывание местности вокруг станции организовано?

– Это к НКВД, – махнул рукой Звягинцев. – У них тут целая рота, вам к младшему лейтенанту Бедридзе. Я вас только разместить могу в соседней землянке и поставить на довольствие.

И так хлеб. Я кивнул – пойдем устраиваться. Видать, сигналы от товарища Мельникова сюда еще не достигли, или капитан не успел проникнуться. Короче, никакого энтузиазма в плане всесторонней помощи мне я не заметил. И ладно. Москва не сразу строилась.

Однако земляночку нам выделили по высшему разряду. Я этого добра по жизни много повидал, так что знаю. Сухо, просторно, на полу опилочки свежие, лежаночки широкие. Буржуйка гудит, вентиляция работает. Жил бы в такой, да служба мешает. Так что мое мнение о Звягинцеве немного изменилось. В лучшую сторону. Чует мое сердце – сработаемся. Не с первого раза, так со второго – точно.

* * *

С утра капитана уже на месте не оказалось. Возникли у него срочные дела в отдаленных подразделениях. Хитрый жук, решил немного самоустраниться. Я и сам бы так сделал. Мы приехали и уехали, а они тут на месте остаются.

Впрочем, младлея долго искать не пришлось, он сам нарисовался. Наверное, Звягинцев всё же довел до него необходимость встретиться. А что, раньше начнешь, может, и получится быстрее закончить. Мы только успели перекусить от местных щедрот. Гороховый концентрат, тушенка, морковный чай, по два куска хлеба и сколько хочешь кипятку. Главное, горячее и много.

Бедридзе фамилии своей совсем не соответствовал. Ни орлиного носа, ни густой щетины, придающей щекам ту самую знаменитую синеву. Даже волосы темно-русые, а глаза серые. Не русак, правда, но вот так, чтобы сразу грузина распознать – ни разу. И зовут Василий Григорьевич, не сказать, чтобы вот прямо сильно грузинские имя с отчеством. Полукровка? Не ясно.

Познакомились, поручкались. Младший лейтенант сразу дал расклады по своей службе. Спокойно, без крика. Мол, понимаю, что есть недоработки, но делаем что можем.

Но из землянки всего этого не видно, и мы пошли на место действия. Вроде как свежим начальственным взглядом посмотреть.

Н-да, тут, конечно, еще догадаться надо, что вот это место – железнодорожная станция. Для этого необходимо подойти сильно поближе, потому что ничего целого почти и не осталось. Одни рельсы и развалины пакгаузов. В разных местах идут ремонтные работы. Паровоз маневровый проехал как раз. Вагон цеплял к составу, который неподалеку от нас стоял. Интересно, а что там Ахметшин уже делает? Шустёр, однако. Не успели прийти, а он уже с местными трется, табачком пайковым угощает. Ладно, может, он там знакомых татар узрел, решил с земляками родную речь вспомнить.

Мы прошли на дальний край, чтобы осмотреться. Оттуда, по словам Бедридзе, лучше видно всё. Мест для наводчиков, несмотря на разруху, было достаточно – рядом лес, сел на дерево с биноклем и сигналь зеркальцем. Солнышком вон светит. Ночью фонариком. Тут бы засаду устроить… Сесть самим на деревья, что повыше…

И вроде как, со слов младшего лейтенанта, всё вокруг прошерстили, да не один раз, а эффекта никакого почти. Очень часто бомбят эшелоны.

– А с собачками искали?

– Было дело, – ответил младлей. – Но потом Рекс под бомбежку попал, хребет ему перебило. Мучился так, что не описать. Неделю еще прожил, на руках выносил его на улицу.

Бедридзе тяжело вздохнул. М-да… Война, она не только людей убивает, но и животину тоже. Мне по прошлой своей жизни лошадей больше всего было жаль. Скольких мы добивали после разных обстрелов да бомбежек…

– А новую прислать?

– Обещают…

Я себе мысленно галочку поставил – это дело надо бы ускорить. Приедем, узнаю, кто у нас там главный фронтовой собаковод. Потому что не дело, когда рядом со штабом будут прогулочным шагом немецкие наводчики ходить. Почему-то вспомнился киевский Пират. Интересно, как он там в оккупации? Люди мрут тысячами, а собаки так и вовсе первый номер на погибель. Хотя Пират был ушлым псом. Может, и выживет.

– Тащ болковник, тут местные говорят… – влез в разговор Ахметшин.

Вот накажу обязательно. Что за привычка дурная – панибратствовать при посторонних. Порядок должен быть. Между собой – другое дело, а вот так… Тяжело, что ли, уставщину изобразить?

Но только я открыл рот построить татарского выскочку, как подлый паровоз, тот самый, стоявший неподалеку, дал гудок. Так что и нагоняй в пар пошел. А потом и вовсе не до того стало, потому что кто-то, обладавший голосом посильнее моего, завопил: «Воздух!!!»

И мы бросились вслед за Бедридзе к ближайшей щели.

Где-то замолотили зенитки, но не очень обильно почему-то. Кто-то прыгнул к нам, и мне за воротник посыпалась земля с бруствера. Развернуться посмотреть, кто это к нам присоединился, не получалось – тесновато немного. Зато под ногами пискнул котенок – маленький, с рыжими пятнами и голубыми глазами. Он уцепился своими крохотными коготками за мою одежду и вскарабкался на грудь, заглядывая мне в лицо. Откуда он здесь взялся – неизвестно. Голодный, наверное, но предложить мне ему нечего. Вот погладить могу, мне не трудно. Хотя котейке не есть хотелось, а выжить – трясется мелкой дрожью да жалобно попискивает.

И тут с противным свистом начали падать первые бомбы. Видать, не очень помогли те зенитки, которые за первыми взрывами слышать перестали. Густо кладут, твари.

И тут рвануло так, что у меня в глазах потемнело. А потом еще. И еще. С бруствера нас уже грунтом солидно закидало, да и так какого-то мусора насыпало. Хорошо, что я по старой привычке рот открыл и голову руками прикрыл. Не иначе боеприпас рванул в том составе, возле которого мы были.

Продолжался этот ад минут двадцать, потом взрывы стали реже, потом сошли на нет. Бухало только возле поезда.

Я приподнялся. Состав с танками и теплушками горел с головы. Вокруг суетился народ. То и дело из головных вагонов разлетались снаряды.

– Вы куда?! – схватил меня за руку Бедридзе.

– Долбодятлов спасать!

Танки. Не КВ и даже не Т-34, а обычные Т-60. Надо спасать. Я отмахнулся от лейтенанта, побежал к составу. Суета молодых мехводов была бессмысленна и опасна. Какие самодельные пандусы?!

– Все ко мне! – крикнул я, скидывая шинель. – Стройся!

Вбитая в подсознание привычка подчиняться старшему по званию сработала. Передо мной выстроились тридцать один военный в разных званиях. Включая даже майора.

– Будем отцеплять крайние платформы и на руках откатывать дальше. Все ясно?

«Так точно» было прервано новыми взрывами в головных вагонах. Похоже, рвались танковые снаряды. Ну вот какой дебил так состав собрал? Танки отдельно, снаряды отдельно… Да еще в самое начало запихнуть…

Мы дружной толпой побежали в конец, сняли первую сцепку, десять человек принялись толкать платформу с танком. Потихоньку она пошла. Следующая сцепка. Тут к нам присоединились Бедридзе, Ильяз, комендачи. Дело сразу пошло быстрее. А я все смотрел в небо. Сейчас прилетит какой-нибудь «костыль», сделает фотоконтроль и добро пожаловать новая порция «юнкерсов». Знаю – плавали. Выстраиваются кружком и по очереди долбят, корректируя друг друга по взрывам.

– Где наши летуны?! – спросил я Бедридзе. – Почему станция не прикрыта?

– Так немцы аэродром в Ильичево еще в марте уничтожили. Как раз на международный женский день.

Зашибись. И как тут воевать? И что может сделать Кирпонос?

Потихоньку снаряды закончили рваться, танки мы вытолкали прочь со станции. Их тут же начали сгружать с платформ по самодельным пандусам. И правильно. Отогнать в лесок, замаскировать – первое дело на войне. А я в голове уже составлял донесение начальнику фронта. Тут не танки нужны, а ПВО. Еще зениток, истребители. Иначе никакого наступления не будет.

– Товарищ полковник, – Бедридзе вытирал копоть с лица, – зачем вы полезли командовать? А если бы вагоны разом сдетонировали?

– А если бы у бабушки был член, она была бы дедушкой.

– Ну все-таки… Есть комендантский взвод, начальник поезда, железнодорожники…

– Ты же видел сам этот бардак! – укорил я лейтенанта. – Снаряды подожгли бы соседние теплушки, там бы полыхнуло, перешло все на танки. А они знаешь, как нужны там, за Волховом?

Я махнул рукой в сторону реки. На самом деле танки нужны Ленинграду. Если у второй ударной все получится… То дальше можно наступать на Мгу и попытаться прорвать блокаду города.

– …даже такие дурацкие, как эти Т-60.

– Почему дурацкие? – удивился Бедридзе.

– Горят очень легко, – вздохнул я. – Не броня, а картон. КВ и «тридцатьчетверок» не хватает, вот и кидают на фронт всё, что найдут.

* * *

Ваня Дробязгин – парень себе на уме. Не то чтобы хитрый очень, но сильно себя любит, а потому к остальным относится не совсем по-братски. Хотя боец хороший. Это мне про него комроты его рассказал, младший лейтенант Бедридзе. А что, хорошее дело, поговорить в дороге, если можно. Незаметно и расстояние короче кажется. Василий Григорьевич, оказалось, молодой совсем, двадцать три года ему исполнилось. Внешне возраста ему добавили вечный недосып и бесконечная усталость. Это не он мне сказал, я сам додумал.

Если бы не проклятые немцы, загнавшие нас в обход своей бомбардировкой, то пили бы мы чай уже в чьем-нибудь блиндаже. А так – шагаем, вытянувшись цепью – ищем следы, сломанные ветки, хоть какие-то признаки наводчиков. Я, Бедридзе, Ильяз и трое бойцов из энкавэдэшной роты. Мы с татарином слушаем Дробязгина, рассказывающего бесконечную сказку о своем боевом пути. Ему поверить, так Вася Теркин, который появится вроде как осенью, нервно курит в сторонке. Мы с ротным чуть поодаль, вроде как ни при чем, а Ахметшин откровенно уши греет.

– А что, сказали «дуй вперед», я и дунул, – это он о преодолении какого-то болотца в наступлении. – Я в болото это прыгнул, думал, там от силы по пояс, а сам чуть не носом нырнул. Еще и на чем-то поскользнулся и с головой под воду ушел, только руки с трехлинейкой наверху остались. Вынырнул, а Колю Пухова, землячка моего, приголубило из пулемета, смотреть страшно, половину лица, считай, пулей снесло. Заместо меня, значит. Говорю ему, давай на берег, отвоевался. Он пошел, да недолго – через два шага его окончательно срубило. А вокруг кричат, стоять на месте не дают, я и пошел. Глубины немного было, сразу почти по колено стало, и мы на берег выбрались. Пока вылезал, кто-то мне прямо по носу каблуком заехал. Обидно стало, что ж ты, думаю, творишь. Только сказать, что думаю, не вышло – мужичка этого, суетливого, миной из миномета практически в клочья разорвало, пока я там в нос тряпку пихал, чтобы не кровило. Собрались в кучу, а из роты нас тринадцать душ осталось, и воентехник пришлый какой-то. Сковорода его фамилия была…

Я отвлекся, задумался о своем. Красиво чешет, да только я таких историй тоже могу без счета наболтать. Может, не так складно. А то у этого Дробязгина получается, что как он пригнется где, так сразу вместо него то пуля, то снаряд, то еще какая зараза другого сражает. Ему бы книжки писать, да кто ж будет такое печатать – как воду из пруда пить не могли, потому что она от крови красной была. Или вот только что рассказал, как за два кило пшена получил полную признательность хозяйки хаты, где встали на постой. А крупу он где взял? То-то и оно.

И вдруг бесконечный рассказ прервался, и Ваня сказал: «Ойглявсё». Или как-то похоже.

– Что там, Дробязгин? – недовольно спросил Бедридзе.

– Щелкнула, – спокойно, даже равнодушно ответил Дробязгин. – Давайте, хлопцы, отходите подальше.

– Что там щелкнуло? – недоумевающе спросил подошедший ротный. – Вечно ты всё выдумаешь!

– Мина, – ответил я вместо Вани. – Нажимная.

Глава 4

– Сейчас она на взводе, – я посмотрел внизу, заметил среди хвои маленький кусочек знакомого зеленого корпуса. – А как сойдет он с нее, подпрыгнет – и взорвется. Не видел такого счастья?

Бедридзе чуть заметно качнул головой в сторону, будто ему вдруг стал тесен ворот гимнастерки, и облизал губы. Ну да, только под бомбежкой побывали, и тут на тебе, новая напасть.

А Ваня этот молодец, не сплоховал. Вон, вытаскивает всё из карманов, отдает товарищу своему, до сих пор молчавшему. Чтобы, значит, с трупа не пришлось собирать. Еще и байки травить продолжает.

– Вот ты, Кирсанов, под ноги смотреть не забывай. Ладно я, дурак, а ты у нас в авангарде, всё замечать должен. Помню, вот так тоже под Белгородом шли, я, понятное дело, как самый хитрожопый, сзади, замыкающим. А Вадик Гиркин, он вместо того, чтобы окрестности обозревать, мечтать начал. О мамкиных пирожках, наверное. Я и сам про такое думал, мы тогда из окружения вторую неделю выбирались и уже всерьез начали обсуждать, какую кору грызть лучше. И не заметил этот боец, Кирсанов, воронку, полную воды. И грохнулся туда. На вот тебе фляжку, хорошая, не мятая, память про меня будет. В ней когда-то коньяк даже был, цени. И вылезает этот еврейчик, весь в грязи, мокрый и в пиявках. Только на роже три штуки висело, представляешь, Кирсанов? Не три, конечно, это я загнул, одна всего, остальные в карманах у него были. Ну всё, хлопцы, прощайте, – и Ваня широко перекрестился.

– Погоди прощаться, Дробязгин, – перебил я его. – Придется, наверное, еще повоевать. Потерпи только.

– Так если прыгнуть в сторону и залечь, товарищ полковник, то ноги все равно побьет, а вам меня тащить потом на себе, если живой останусь. Не дело это.

– Не тарахти, дай подумать, – ответил я.

Подсунуть бы сейчас ему под ногу лист жести, да прижать хорошенько, почти весь взрыв бы под него пошел. Да вот не захватили мы такое богатство с собой. Бежать в поисках подходящего вперед или назад – тоже не выход. Это ведь только кажется, что постоять на одном месте часок-другой неподвижно – дело плевое. Нога затечет, захочется хоть немного переступить. Вот тут и жахнет. У бойцов лопатки есть, но там площадь маловата…

– Так, Бедридзе, срочно вот здесь окопчик ройте, – показал я. – На двоих. Бруствер в этом месте делайте, с правой стороны. Быстрее, времени мало!

Про затекшую ногу я решил не говорить: зачем волновать людей лишний раз? И так все на взводе, каждый копает и думает: а не сдетонирует ли мина от такого? Ведь рядышком совсем.

Сколько там норматив рытья окопа, предназначенного для стрельбы стоя при помощи пехотной лопатки? Час с минутами вроде. Но это одному, не поднимаясь, под обстрелом. А если втроем? Да вольготно расположившись? И с таким стимулом? Минут за тридцать, думаю, управятся, а то и быстрее. Грунт здесь хороший, ни камней, ни корней, в меру влажный, копай в свое удовольствие.

Я на часы не смотрел, но как по мне, быстро всё сделали. Да, на конкурс не выставить, так нам того и не надо. Сколько там пройдет с момента вылета мины вверх до взрыва? Пара десятых секунды? Хватит нам времени, чтобы скатиться в яму? Защитит нас бруствер от осколков? Вопросы, одни только вопросы, а ответов не особо много. Может, случится чудо, и ничего не сработает? Ну, на такое я бы надеяться вообще не стал. Готовься к худшему, и всё, что будет не самым плохим, уже сойдет за хорошее.

Разве что выиграть еще хотя бы миг, чтобы Дробязгин наверняка успел сигануть в окопчик. Ну и я вслед за ним. Прижать бы чем мину, хоть ненадолго. Только чем? Лопаткой? Не получится, очень уж нежная кнопочка. Придется ножом. Самое оно будет.

Последние минут пять Ваня уже не травил байки, а только смотрел на медленно растущую насыпь да утирал пот со лба пилоткой. И нога, которой он стоял на мине, предательски дрожала от напряжения. Затекла уже, наверное.

Ладно, что тянуть? До глубины бункера все равно не докопаться. Пора. Я взял нож и аккуратно, потихонечку, начал заводить его под подошву Дробязгину. Вот здесь, сейчас…

– Тащ болковник, может, я? – прошептал Ильяз. – Тихонечко так… сделаю?

– Пшел вон, не трынди под руку! – остановившись, гаркнул я. – Ты где сейчас находиться должен? Быстро в укрытие! Думаешь, бессмертный?

Ахметшин обиженно засопел, но не сказал ничего. Вот же… неугомонный. Точно пистон надо вставить. Получил приказ – выполняй. А то почувствовал себя особой приближенной. Гонять буду, как Сидор свою козу! Проклянет тот день, когда познакомился со мной! Молодым в учебке завидовать будет!

Нож потихонечку продвигался, вот сейчас, совсем немножечко… И тут Дробязгин оступился. Даже не так. Просто перенес слегка вес на другую ногу. «Нет!» – мелькнула мысль, когда я понял, что всё пошло не так. В голове ускоренно пронеслась картинка, как мина… Сейчас рванет прямо под но…

– А-а-а!!! – закричал уже в прыжке Ваня, видать, слушавший шевеление под ногой намного внимательнее моего.

Сбил меня боец из неудобного положения, и я полетел в окопчик спиной вниз. Но даже испугаться не успел, как рвануло. Едва мы приземлились, причем тряхнуло меня неслабо, как взорвалась мина. Сверху посыпалась землица с бруствера, по закону подлости попавшая мне в глаз и присыпавшая нос.

– Ты как, Дробязгин? Живой? – спросил я, выбираясь из-под пыхтевшего на мне бойца.

– В основном да, – прохрипел Ваня, пытаясь повернуться. – Только… о-о-ой…

– Ранен?..

– Да нет вроде, вот вы прямо сейчас… самое дорогое… очень больно коленом задели…

– Чтоб ты обосрался, Дробязгин, когда воды рядом не будет! Давай, слезай с меня и нож мой ищи. А то дорогое удовольствие получается, на каждого засранца по ножику тратить!

* * *

Три осколка небольших ему в спину всё-таки попали, и мы потратили еще сколько-то времени на обработку. Везунчик, конечно, этот боец. Успел сообразить, что случилось и как действовать надо. Потому что начни он делать следующий шаг – и всё. В лучшем случае без ноги бы остался. И меня прикрыл, хотя думать некогда было. Надо, наверное, забрать его с собой. Я же помню: всё, что сделал податель этой бумаги… Вот и посмотрим, так ли он нелюбим всем смертоносным, как рассказывает. К тому же парень он пробивной, пригодится. Подумаем.

Самое интересное в этой истории, как выяснилось, еще не случилось. Пока все охали и пересказывали друг другу, как они героически спасали Дробязгина, Ильяз, игнорируя опасность нарваться на другую мину, зачем-то начал бродить по окрестностям. Может, размышлял, стоит ли жить после того, как я ему четко указал направление желаемого движения. Или просто решил по нужде отойти. Короче, пообижался немножечко, а потом начал под ноги смотреть. И высмотрел след от сапога мужского, оставленного обувкой неведомого размера, отпечаток был неполный. А потом решил, что доложить надо сейчас, а слезы лить – может и подождать.

– Тащ болковник, там… обнаружил… – сообщил он мне, как раз прячущему в карман тот самый ножик.

– Что именно? Немецкий штаб? Гитлера со спущенными штанами? Женскую баню?

– Наблюдательный бункт! Откуда немцы сигнал дают!

Ого! Товарищ Бедридзе сразу стал похожим на охотничью собаку: лицо вперед, ноздри раздулись, глаза заблестели.

– Где? Показывайте!

Зоркий глаз моего подчиненного выявил не только след. В конце концов, мало ли кто тут ходить мог. Главным доказательством была натуральная лежка на дереве. С первого взгляда вроде и не очень приметная, но если узрел ее, то только и будешь удивляться, как раньше такое не заметил. И ветки обломанные, чтобы обзор не закрывали, и грязь на стволе, и даже окурок в кустах, довольно свежий.

– Ну что, Василий Григорьевич, вот тебе и карты в руки, – сообщил я младшему лейтенанту. – Проводи мероприятия по поимке вражеских диверсантов.

* * *

Хорошо мне – скомандовал, и ходи гоголем. Дескать, приехал, глянул, разоблачил. А Бедридзе думать надо. А всё почему: вроде как и место такое… скрытное немного, но засаду организовать негде. Не получается. Там топь, с другой стороны место открытое. Да и неизвестно даже, откуда эти гаврики подойдут. Потому что это можно сделать с любой стороны. Кроме одной, где болотце. А народу, чтобы тут обложить всё, явно не хватает.

Младший лейтенант пребывал в раздумьях. Оно и понятно – людей нет, каждый человек на счету. Просить помощи у старших товарищей – с одной стороны, должен будешь, а с другой… Всё я понимал. Молодой, проявить себя хочется. И вообще. Надо действовать, а уверенности нет.

– Давай, Василий, сделаем вот как. Я сейчас на это самое дерево прицеплю взрывпакет, и мимо него мышь не пролезет даже. А тебе останется только подойти и урожай собрать.

– А не убьет его?

– Не должно бы.

Я гарантии не даю. Это такое дело – чуть недоложишь, пшик получится. Слегка побольше – уноси остатки. А я вообще про объект не знаю ничего. Ни роста, ни веса. Да и расстояние тоже. Короче, задачка со многими неизвестными. Вот уконтрапупить немчика – это пожалуйста, нате вам. А если только слегка, но чтобы не убежал, так кто ж его знает.

Но я эти соображения при себе оставил. В конце концов, начальник я, или погулять вышел? Как сказал, так и будет.

Ну, и прилаживать я сам не стал. У меня вон целый лейтенант для этого есть. Крупный специалист по взрывным работам, кстати. Проверен в боевых условиях. А я контроль потом осуществлю.

* * *

С утра пришлось тащиться в штаб на доклад – в Вишеру приехал Кирпонос. А это вам не просто так. Для нас он второй человек после Верховного. Царь, бог и воинский начальник, как говорится. Тот соответственно песочил меня за мелочность и отсутствие масштаба. Опять, мол, поперся пожары тушить и в засадах сидеть. Кстати, про заваруху с поездом ему кто-то другой доложил, я тут ни при чем.

Обычное дело – что угодно сотворишь, нагоняй начальник всегда найдет за что сделать. Я молчал большей частью, время от времени вставляя универсальный ответ: «Виноват, исправлюсь».

Это сработало – и меня отпустили. Ни чаю, ни бутербродов на этот раз не было.

В соседней со штабом землянке я обнаружил Масюка.

– Аркаша! Хорошо, что хоть ты приехал. Ты генералу стопку налей, что ли. Чего он такой суровый сегодня?

– Да было дело… Получил ускорение, можно сказать… Приехал темнее тучи, сразу сюда засобирался. Вон, Рокоссовского с собой взял.

Не помню маршала под Ленинградом, хоть стреляй. Хотя… Это получается, что Константин Константинович заменил здесь Андрея Андреевича? Интересное дело выходит. И Кирпонос вместо Мерецкова. Тот тоже великий полководец, ничего не скажешь. Финляндию завоевывал будь здоров. Разное мне про ту войну говорили, но хорошего среди тех рассказов не припомню.

– А новости там какие? – спросил я, будто из Москвы уехал месяц назад.

Мы вышли из землянки на свежий воздух, адъютант закурил. Я посмотрел в небо – как приехал Кирпонос, так в момент летуны наладили патрулирование станции. Вон «ходит» сразу две тройки «мигов». Ну хоть без бомбежек пару дней проведем – и то хлеб.

– Больше амурного свойства, – совсем уж секретным тоном сообщил Масюк. – Думаешь, Рокоссовский здесь просто так? Там такой скандалище, что хоть кино снимай. С актрисой Серовой в главной роли.

Что-то в Москве я слышал об этом. Вера рассказывала. Дескать, генерал закрутил с Валентиной Васильевной и даже живет в ее квартире. Но я-то помнил, что Серова выйдет замуж за поэта Симонова. И тот даже напишет ей знаменитое стихотворение, которое про жди меня, и я вернусь. Или уже написал? Что же там было?

…Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера…

Мы это стихотворение столько раз переписывали в тетрадочки на фронте, цитировали любимым в письмах…

– А ну-ка повтори!

Изо рта удивленного Масюка выпала папироса. Я даже не заметил, как процитировал стихотворение вслух.

– Что повторить?

– Вот этот стих!

Я прочитал вслух «Жди меня». Аркаша в удивлении покачал головой:

– Очень талантливо! Дай-ка я запишу.

– А ты разве его раньше не слышал?

– Нет, – Масюк покачал головой. – А кто автор? Разве не ты?

– Слышал где-то, – отмазался я. – Но написал точно не я.

И чтобы побыстрее перевести разговор со скользкой темы, спросил:

– Так что там с Рокоссовским? Наш его песочил?

– Да не очень, – адъютант почесал в затылке. – Спросил только, правда ли.

– Хитер ты, Аркадий, всё слышишь, – улыбнулся я.

– Так работа такая, что сделаешь, – изобразил скромнягу Масюк.

– Ладно. А что ответил… – я кивнул в сторону начальства.

– Как и положено настоящему мужику: что брехня всё. Мол, артистка нравится, а шуры-муры крутить некогда, да еще и семья…. Вот Михаил Петрович и забрал его с собой, мол, раз личной жизни никакой, а жена потерпит. Как заместителю командующего ему работа найдется.

* * *

Размышлять о стратегических задачах фронта и судьбе Второй ударной мне не очень хотелось. Тут хоть до утра обдумайся, а я изменить ничего не могу. Тем более что отвлекли меня. Лейтенант Ахметшин, кто же еще. Как черт из коробочки выскочил, и опять без всякой субординации.

– Тащ болковник! Баймали! – закричал он, распугивая легших поспать ворон и военнослужащих в окрестностях Вишеры.

– Вот как с таким служить, а? – спросил я Масюка. – Подведет под монастырь ведь когда-нибудь. Заберешь себе на воспитание?

– И ждать очередного Епишина на пороге? – вспомнил Аркадий историю появления Ахметшина. – А вдруг тот генералом стал? Расстреляет ведь.

– Что орешь? Кого поймали? – прикрикнул я на подбегающего татарина.

– Диверсантов! Две штуки, тащ болковник! Бривет, Масюк! Как и думали – ждали, они бришли, взрывбакет взрывался, оба живые! Вот!

– Ну молодцы. Пойдем к командующему, он тебе медаль даст. Или даже орден.

– Мне награду не надо, Бётр Николаевич. Зачем уважаемого человека тревожить набрасно? Ему босле кто-то доложит, без нас.

Встречался Ахметшин с Кирпоносом всего один раз. В Киеве еще. И генерал произвел на него неизгладимое впечатление. Парень натурально дрожал весь, вспотел и, как мне показалось, был на грани большого конфуза. Испугался. Наверное, мне тоже надо побыстрее стать генералом, чтобы татарин начал вести себя как следует.

– Ладно, сам доложу.

Я вернулся к тому блиндажу, где обосновался командующий. Память обо мне еще не выветрилась, так что прошел я беспрепятственно.

– Что там еще у тебя? На сегодня раздача люлей закончена, приходи завтра.

Ого, пока меня не было, что-то случилось, и у Михаила Петровича настроение улучшилось? Чудеса случаются.

– Хочу доложить о поимке немецких наводчиков. Сейчас Ахметшин…

– Петр, сядь, – он показал на лавку. – Давай я тебе еще раз объясню, последний. Ты ж не дурак вроде, понимаешь. Вот смотри, кто их там поймал?

– Младший лейтенант госбезопасности Бедридзе, он командует ротой НКВД, и мой помощник, лейтенант Ахметшин.

– Это событие какого уровня? Фронт? Нет. Армия? Дивизия? Полк? Ну батальон, может. Ты знаешь, сколько за сутки в полосе фронта ловят всяких диверсантов, разведчиков, корректировщиков огня и прочей шушеры? Ты поинтересуйся. Зайди в особый отдел, к Мельникову, он расскажет. Как ты думаешь, Петя, если мне о каждом случае помощник по особым поручениям докладывать будет, останется у нас время на всё остальное? Ты думаешь, я не видел, как ты дурачка включил со своим «Виноват, исправлюсь»? Где ты учился, Петя, я преподавал, извини за грубость. У нас задачи здесь большей частью стратеги-че-ские. Понимаешь значение этого слова? Не грех, если ты случайно людям помог, это наш долг. Но не можем мы залезть в каждую щель. Делай свою работу, а Бедридзе пусть ловит кого положено ему по службе. Доходит?

Я кивнул. Вот это меня смачно мордой по столу вывозили. Еще и носом потыкали, чтобы запомнил получше.

– Я пойду тогда, товарищ генерал?

– Скажи там Масюку, пусть чаю мне сделает. И если чего не понимаешь, спрашивай, не стесняйся. У Рокоссовского, у Мельникова, у Стельмаха. У меня даже попытаться можешь, если повезет, – грустно улыбнулся он.

* * *

Утром я попал в состав высокой комиссии. Честное слово, не хотел, но некстати подвернулся под руку. А вот нечего прогуливаться в сладком безделье на возможных путях передвижения начальства.

Выловил меня Рокоссовский.

– Так, полковник! Соловьев?

– Он самый, товарищ генерал.

– И где ты ходишь? Давай ко мне в машину, поехали командующего догонять.

Ехали не очень долго. В дороге молчали. Я навязываться не стал, мне не положено, у Константина Константиновича свои думки, наверное, были. Мы, конечно, почти друзья – чай один раз вместе пили, но сегодня он особенно молчалив. Так что потряслись вместе в машине, на том и всё.

Доехали до каких-то Селищ. Припарковались возле моста через Волхов. Ого, да тут начальников – как собак нерезаных. Все собрались, наверное: и комфронта, и особист, и авиатор какой-то в звании полковника, и чуть в сторонке человек шесть толпится. И мы с Рокоссовским присоединились.

Мост был явно поврежден попаданием авиабомбы. Быки на месте, но в полотне зияют огромные дыры. Рядом с ними вяло копошатся саперы. Тащат бревна, что-то пилят на козлах. Я посмотрел в небо. Слава богу, сегодня была низкая облачность, моросил мелкий дождь. Нелетная погода.

– Ну что, товарищи, как видите, у нас опять беда, – сказал Кирпонос, показывая на мост. – Движение будет восстановлено через шесть часов примерно. Но что-то надо делать. Товарищ Журавлев, – обратился он к низенькому, почти квадратному летчику, – что скажете?

– Гарантий дать не могу. У немцев преимущество в воздухе. Будут бомбить и дальше, – угрюмо ответил он. – Зенитки нужны сюда. Хотя бы перестанут с пикирования кидать. Точность упадет.

– Не дают мне зенитки! Обещали дивизион, но пока все идет на защиту Москвы.

Вот чего не отнять – столицу теперь бомбят сильно меньше. Плотно прикрыли Москву аэростатами, зенитками, плюс ночники навострились сбивать немецкие бомберы. У Веры даже отменили ночные дежурства на крышах домов. Значит, зажигалок стало существенно меньше.

Начальники спорили, ругались, а я разглядывал мост. Да, что-то делать нужно. Иначе Вторая ударная останется без танков и снарядов. Что толку, что прикрыли железнодорожную станцию, если дальше Волхов? Ни разу не Волга, конечно, но ты пойди, перекинь через нее все добро целой армии…

– А теперь послушаем специалиста по нестандартным решениям. Петр Николаевич?

Это он меня спрашивает, что ли? Я вздрогнул. Предупредил хоть бы. Тут думать надо. А собравшиеся на меня смотрят, будто я приезжий фокусник, пообещал кролика из шляпы достать, а сам курить пошел. Остается только признать, что никаких мыслей, даже глупых, по этому поводу нет. И вдруг… Наверное, я посмотрел на Рокоссовского, и меня осенило. Ну, про актрису вспомнил, потом про кино, и пришел мне на ум послевоенный уже, глупый и бестолковый фильм про поддельный аэродром. «Беспокойное хозяйство» вроде назывался.

– Хотя бы пару зениток надо обязательно. А еще можно фальшивый мост построить, а этот замаскировать. Не знаю, синей краской покрасить, что ли?

– С воздуха тень видна будет, – посеял сомнение авиатор. – Не пойдет.

– Если сделать маскировку как надо, не увидит никто, – сказал я. – У нас в Киеве один спец так всё сделал, что с метра не видно ничего было. Инженерный батальон у нас где расположен?

Глава 5

Инициатива имеет инициатора. В армии эта штука без исключения. Нашли самого незанятого и поручили. А я ведь только совет дать хотел. Сроки поставили чуть лучше «вчера должно быть», возможности – самые неограниченные.

Плавали, знаем. Сейчас пойдешь искать что-то, а тебя интенданты тут же прокатят – того нет, а этого и не было. Поэтому я попросил приказ для прикрытия своего тыла и уточнил: представителей службы снабжения до какого чина можно бить по морде.

– Грачева не надо, – усмехнувшись, кивнул на приземистого военинтенданта первого ранга, стоявшего чуть в стороне. – А вплоть до замов его можно. Как, Леонид Петрович, согласен?

– Изыщем всё, что сможем, товарищ генерал-полковник, – сухо ответил он. – Если что, товарищ полковник, обращайтесь ко мне. Я и сам морды кому надо начищу.

Вот и хорошо. Это, наверное, помпотыла. С таким парнем надо познакомиться поближе. Он и без мордобоя поможет. Да и вообще, с этими ребятами силовые методы не всегда работают.

Пока там Кирпонос что-то еще выяснял, я подошел к интенданту, протянул руку:

– Вы уж извините за шутку, грубовато получилось, наверное. Соловьев Петр Николаевич.

– Леонид Петрович Грачев, – представился он, отвечая на рукопожатие. – Да ничего, я понимаю. Тут, если честно, после моего предшественника и стрелять кое-кого надо было, не только кулаки прикладывать. Такого… начудили… А про маскировщиков я слышал уже. Хвалили. Сделаем, товарищ полковник, я команду дам.

Ну и всё вроде. Больше меня в роли мальчика, читающего стишок со стула, не использовали, и к концу совещания на свежем воздухе я уже благополучно прятался за широкой спиной Рокоссовского. Вроде как рядом, но не на виду. А то еще что-нибудь интересное поручат.

Назад ехать я попросился в ту же машину. А что, один раз прокатили, почему второй нельзя?

– Товарищ генерал, можно с вами?

– Давай, – кивнул он. – А что там за нестандартные решения? Так вроде командующий сказал?

– Так в Киеве дело было. Организовали… фейерверк.

– Гиммлера? – быстро спросил Рокоссовский. – Молодец, что говорить. Ладно, поехали, времени нет совсем.

* * *

В штабе меня ждал сюрприз. Прибыл капитан Евсеев. Трое суток на лечение у стоматолога потратил. Это хорошо, будет мне помощь. Получается, напрасно я его подозревал в каких-то махинациях. Вон, свежая дыра от вырванного зуба во рту видна, когда разговаривает.

Что-то беспокоит его; наверное, не в зубе дело. Но стоило мне напрямую спросить, то отмахнулся, ответил, что дело не служебное. Но подробности излагать не захотел. Сказал, что завтра поговорим. Мне не очень и хотелось, если честно. Но все же подчиненный, придется разбираться.

Командующий после обеда уехал куда-то, да и остальные тоже на месте не сидели. К маскировщикам я договорился утром ехать. Так день и прошел в какой-то бестолковой суете.

Уже темнеть начало. Я пошел к Аркаше – чаю попить, может, новости узнать. Захожу, слышу, Масюк с кем-то обсуждает животрепещущие вопросы.

– А я тебе говорю, он не сидел, в Испании воевал тайно. Мне ребята из разведупра рассказывали!

Знаем мы этих знатоков, в любой курилке такие эксперты водятся. Причем секретность блюдут, не на базаре, но на ухо с намеками могут сообщить такое, что только диву даешься. Странно, что Рокоссовского всего лишь в Испанию определили, а не в Мексику или в Монголию.

– Как бы не так. Сидел он, в Воркуте. Но там бобросили его товарищи, он не в лагере был, у какого-то начальника ординарцем.

Ага, а второй участник – товарищ Ахметшин, герой публикаций в газете «Правда», а вслед за ней и остальных советских газет. Ну этот через день в Кремль ходит, ему там все новости сообщают. Дальше я слушать не стал, как царь в сказке, и решительно ввалился в царство адъютанта командующего.

– Вы, два дуралея, соображаете, что творите? О чем тут байки друг другу рассказываете? Или думаете, что на вас стукнуть никого не найдется? Ильяз, дуй к Евсееву, завтра выезд, а я до сих пор не знаю, на чем добираться будем! Бегом!

Отхлебнув еще раз чай, Ахметшин испарился. Ничего, время будет, разберемся. Я научу его служить как следует. Зато Масюк остался спокоен, будто и не случилось ничего.

– Чай будешь? – спросил он, пододвигая мне кружку.

– Это риторический вопрос?

– В смысле? – слово было незнакомое для Аркадия, и он явно затормозил, пытаясь понять, что я такого ему только что сказал.

– Это мне недавно объяснили. Это когда вроде вопрос, но ответ на него давать не надо, и так понятно. А чай буду, кто ж откажется. Тем более что у тебя настоящий. Потому риторический. Ферштейн?..

– Ясное дело, что ферштейн, – облегченно вздохнул он. – Понапридумают всякого, ишь, отвечать не надо…

А потом я сидел и спокойно пил чай с Масюком, никого не трогал. Кроме разве бутерброда с тушенкой. Как раз подумал, что слой консервы можно бы и потолще сделать. И тут снаружи вроде стрелять начали. Я внимания особого не обратил – мало ли что там может быть. Но тут забежал какой-то боец и закричал:

– Немцы!

Вот же твари, бутерброд доесть не дали. Схватил автомат, шинельку, выскочил на улицу. Ага, вот кто нам рассказал про атаку – стоит, по сторонам озирается. Видать, ему не сказали, что дальше делать. А стрельба, кстати, не так уж и далеко, метров триста, наверное. Офигеть, охрана у нас, фашисты возле штаба фронта пешком ходят.

– Боец, ко мне! Доложить обстановку!

– Т-т-там… стрелять начали… товарищ лейтенант Богатырев приказал сообщить…

– Кто там оборону держит? Сколько нападающих?

Эти вопросы оказались для него совсем тяжелыми. Еще немного – и начнет паниковать. Вон, по сторонам бестолково зыркает, не поймет, куда бежать надо. Бороться с таким можно разными способами, но лучше всего занять остатки мозгов какой-то задачей.

– Что встал как столб, боец? Кто командует обороной?

Вжих, вжих! Рядом прошла чья-то очередь. Мы не глядя бухнулись на землю.

– Бо… Бо…

– Богатырев?

– Д-д-да.

Хорошо, что он только заикаться начал. Зато приказ выполнил, нас оповестил. Не всё потеряно. И я погнал этого паренька назад, показывать дорогу. Ну отвесил пару подзатыльников для поднятия боевого духа, не без этого. А то сейчас выскочу со своим арсеналом не туда и получу гостинец от своих.

До окопчиков, в глубине которых и отстреливались наши, мы добрались без приключений. Осветительные ракеты участники перестрелки вешали время от времени, но пауз между ними нам хватило, чтобы мелкими перебежками, используя естественные складки…

И Богатырев нашелся – хоть и не сразу. Он с двумя отделениями бойцов комендантской роты отстреливались от десятка немцев. Ситуация образовалась патовая – фашисты не могли отойти, а у наших не получалось накрыть их. Ждали пулемет, потому что тот, что был на позициях, внезапно пришел в негодность. А стычка перешла в стадию вялой перестрелки.

Ладно, кто тут пулемет пролюбил, потом разберемся. Никто без награды не останется, я не забуду. А пока ждем, постреливая. Я так вообще почти с комфортом устроился, усевшись на предложенную плащ-палатку, свернутую в несколько раз.

Пулемет притащили минут через пять, не больше. Возглавил делегацию, как ни странно, Евсеев. Он сразу направился ко мне.

– Товарищ полковник, возвращайтесь в расположение, – выдохнул он.

– С чего бы? Останусь здесь, раз пришел.

– У меня есть четкое указание насчет вас: при угрозе боестолкновения вывести вас из-под огня, – тихо сказал Степан. – А покомандовать и я могу, сейчас пулемет с фланга ударит, всё и закончится.

– Кто приказ дал?

– Старшие по званию. Возвращайтесь, товарищ полковник. Ваш пистолет в любом случае большой помощи не окажет.

– Мне сейчас отсюда отходить опаснее, чем ждать, пока немцев успокоят. К тому же у меня и ППШ имеется.

В какой-то момент стрельба сошла на нет, все затихло. В пулемет даже не успели заправить ленту.

Евсеев скомандовал трем красноармейцам из комендантского взвода осмотреть местность. Очень скоро они притащили мертвого мужика – в ватнике, славянской внешности. Вооружен был обычным немецким MP. Пуля попала ему в рот, вышла в затылке. Так себе зрелище. Прическу испортили ему безнадежно.

Судя по следам, штаб пытались атаковать диверсанты числом не меньше десятка. Они закидали окопы гранатами, открыли стрельбу. Только вот гранаты не взорвались – запалы отсырели.

– Весело тут у вас, – Евсееву определили место в нашей с Ильязом землянке. – Диверсанты шляются по тылам как у себя дома.

– Так это ваша недоработка, – зевнул я и заснул буквально за минуту.

* * *

Утром все тело ломило, будто я сам гонял немецких диверсантов по местным болотам. Но деваться было некуда – после завтрака отправился к маскировщикам. Которыми подрабатывала двадцатая рота инженерного батальона под Селищами. Вестимо дело, сначала позвонили в дивизию, там спустили вниз по команде, так что должны были ждать.

Приехал я аккурат на посвящение новичков в тонкости саперного дела – пожилой сержант вставил тлеющий бикфордов шнур в толовую шашку, и два лопоухих новобранца с ужасом смотрели, как огонек все ближе и ближе подбирался к взрывчатке. В самый последний момент сержант, разумеется, вытащил шнур, пригладил усы.

– Все поняли, салаги?

Бойцы закивали как по команде.

– А сейчас берете по кусу и кушаете, – сержант разломил толовую шашку. – Считай, посвящение прошли.

Я наблюдал за этим представлением молча – сам проходил такой ритуал. Откуда, кто придумал и зачем? Непонятно.

Красноармейцы послушно скушали по кусочку, после чего один заметил, что тол по вкусу напоминает аспирин.

– Только не вздумайте теперь курить, – встрял я со своим ценным советом.

Бойцы подскочили, отдали честь.

– Подорвемся, товарищ полковник? – спросил правый боец.

– Череп на куски, – покивал я, подмигивая сержанту, который улыбался в усы. – Вообще бросайте курить, если начали. Табак демаскирует. Воняет за полсотни шагов, папироса тлеет.

– Да, нас уже предупредили – третьим не прикуривать, – тяжело вздохнул «левый». – Снайперы немецкие на передке случаются.

– Вот-вот. Третьим не прикуривайте. А теперь проведите-ка меня к своему начальству.

Приказ, который изготовили в штабе фронта, сделал дело первоочередным и не терпящим отлагательств. А что, стоит только посмотреть на подпись Кирпоноса, и сразу всем становится ясно: это надо сделать быстро и именно так, как написано. И понеслось.

Рота стояла совсем недалеко от места будущих свершений, так что я просто загрузил командира взвода в «эмку», близняшку той развалюхи, что нас в Москве возила, и мы поехали.

Для лейтенанта староват командир, сильно за сорок, да и вид у него… сугубо гражданский, я бы сказал. И в плен ему лучше не попадать, конечно. Национальность на лбу написана. Все как положено – и очки с толстыми линзами на крючковатом носу, и уши большие, залысины на лбу. Но мне не на парад с ним и не в модном журнале сниматься. Сказали, что лучший – Меерсон, так с ним и будем работать.

– Вот, собственно, фронт работ, – показал я ему, когда мы вылезли из «эмки». Два спеца рангом пониже в звании сержантов почтительно отошли в сторону, чтобы не мешать начальству решать вопросы.

А что там особого смотреть? Сами Селищи сохранились немногим лучше Вишеры. Наверное, здесь все усилия прилагали к тому, чтобы мост выбомбить. Чуть в стороне от моста отмель какая-то. Сейчас немного над поверхностью показывается, а летом, когда уровень воды пониже, целый остров получается. Даже дерево какое-то растет. Наш берег довольно пологий, а противоположный – там обрыв довольно крутой.

– Н-да, – он снял очки, протер стекла ветошью, выуженной из кармана шинели, и снова нацепил их на нос. – И что надо сделать?

– Сделать так, чтобы мост больше не бомбили. Вы, товарищ лейтенант, кем до войны были?

– Инженер-строитель я был, товарищ полковник.

– Давайте, когда начальства нет, без чинов. Тем более что мы почти ровесники. Я Петр Николаевич. А вас как звать-величать?

– Исай Гильевич, – сказал он и уставился на меня. – И какими средствами мы располагаем? Каковы сроки?

– Знаю, можно сделать быстро или медленно, хорошо или плохо. Дешево и хорошо не получится никогда. У нас… в пределах разумного неограниченные средства. Только за каждый гвоздик спросят, не сомневайтесь. Сроки – как всегда, надо вчера.

– Давайте так. Сейчас я с бойцами обследую объект, прикину вчерне необходимое и к вечеру буду готов сообщить подробности.

– Хорошо, вечером буду у вас.

* * *

– Сто пятьдесят тысяч квадратных метров мешковины?

– Возможно, понадобится больше. Это черновые прикидки. Проект пока не готов, одни наброски.

– Ладно, давайте дальше… Древесина… Тысяча кубов? Охренеть и не встать…

– А вы как думали? Мы будем строить почти настоящий мост. Вот смотрите… – он достал листик бумаги, положил передо мной. – Основание моста сделаем из отдельных двухслойных плотов. На каждом из них прикрепим вертикальные стойки, связанные между собой ребрами жесткости. Метра по три каждая. Каждый плот – одно из звеньев моста, соединяем прогонами, поверх имитация рельсов. По торцам настила сделаем перила.

– А течением не унесет?

– Каждый плот укрепим якорями, не беспокойтесь. Такого моста вы в жизни не видели!

Куда хоть делся тот нескладный лейтенант, на котором и форма военная висела как на пугале? Меерсон будто помолодел лет на пять, глаза блестят, руки потирает. Вот ведь за дело переживает! Особенно когда есть возможность сотворить всё как надо.

– А настоящий мост?

– Ерунда, – махнул он рукой. – Это так, на один зуб, извините за вольность. Сверху маскировка, по бокам бревна, металлоконструкции в воду опустим. Ни один летчик не поверит, что мост не разрушен.

– Еще что-нибудь?

– Да. Надо произвести земляные работы. Для полного правдоподобия необходимо строить плавный спуск к мосту. А там высота берега до восьми метров. Плюс фальшивая ветка железной дороги.

– Когда будет готов проект? – спросил я главное. Ну да, а ну как скажет сейчас Исай Гильевич, что ему для полной радости надо конструкторское бюро и пара-тройка месяцев, чтобы не трогали. И что мне тогда? Отвечаю за это я, а значит, придется этого симпатичного мне человека жестко стимулировать.

– Три дня, – прозвучал успокоивший меня ответ.

– Тогда до завтра, товарищ Меерсон.

* * *

Помпотыла фронта только крякнул от новостей, которые я ему принес. Грачев задумался, начав грызть кончик ручки.

– И вот это всё надо сразу?

– Нет. Там делают проект, по готовности станет понятно, что и в каких объемах будет необходимо окончательно. Но готовьтесь, Леонид Петрович, сказали, через три дня можно приступать.

– Ладно с мешковиной, но что такое тысяча кубов древесины? Порода дерева какая? Номенклатура? Что там надо, непонятно. Одно дело кругляк необработанный, другое – брус. Это, знаете, Петр Николаевич, как попросить какого-нибудь оружия, не указывая даже для каких целей.

– Предварительно вот что там задумано… – я вытащил из планшета листок с набросками Меерсона.

Грачев посмотрел, снова крякнул. Вздохнул, сделал какие-то пометки карандашом.

– Я эскиз этот возьму себе? Вам он уже без надобности.

– Берите, конечно.

– Тогда жду проект с обоснованием. Будет вам и древесина, и полотно, и краски. Всю номенклатуру достанем. Предварительно сейчас посмотрим, уже завтра начнем доставку. По нашей службе определим, что и куда.

Судя по уверенности, с которой он это сказал, интендант уже знал, где он это всё возьмет. Приятно работать со специалистом своего дела.

Я вышел от Грачева и постоял в одиночестве. Интересно, а где Ильяз? Евсеев разбирает ночной налет, его припахали, потому что больше некому. Я тут катаюсь во все стороны, готовя стройку моста и нитки железной дороги. Все при деле, а вот товарищ Ахметшин с утра куда-то ушел, пока я спал еще, и так до сих пор не появлялся. Эту ценную информацию мне часовой передал. Будет за что взгреть. Сначала за длинный язык, потом за самоуправство. Что это за подчиненный, который даже не уведомил непосредственного начальника о своем местонахождении?

О, идет, легок на помине. Никуда не спешит, шаг прогулочный. Осталось только песенку мурлыкать. Чисто котик после… как сметанки поел, короче.

– Товарищ лейтенант, ко мне!

А что это так выражение лица изменилось? Какая-то, я бы даже сказал, растерянность появилась, совместно с желанием скрыться куда подальше. Подбежал почти, шинельку на ходу застегивает.

– Тащ болковник, бо вашему бриказу!..

– И где мы отсутствуем, товарищ Ахметшин? Почему не доложили непосредственному начальнику?

– Я тут… на месте… рядом…

Стыдно смотреть! Командир Красной Армии, даже соврать толком не умеет!

– Где ваше место службы? Расслабился, блин, на курорте себя почувствовал? Я тебе устрою отдых! Поссать некогда будет! Машину быстро нашел! В Селищи едем!

– Тащ болковник, разрешите берекусить немного!

– Что непонятно в моем приказе, а? Еду заслужить еще надо! Бегом! Взять с собой подменное обмундирование!

Все три десятка километров Ильяз молчал, сопел в уголочке. Ничего, сейчас я ему устрою веселую жизнь. Тоже мне, гроза связисток и прачек из хозвзвода!

Когда приехали, то я понял, что долго спал. Судя по горке, разгружали уже не первую машину. Наверное, Кирпонос дополнительно помог проникнуться важностью этого моста.

– За мной, – буркнул я Ахметшину и пошел к месту разгрузки.

Ради такого на несколько секунд даже прервали процесс.

– Тащ полковник, бойцы третьего взвода…

– Занимайтесь, сержант. Вот вам даю на перевоспитание товарища лейтенанта. Работать отсюда и до отбоя. Без послаблений. Вопросы?

– Нет вопросов. Лишние руки нам не помешают.

* * *

Вот кто работал, так это Меерсон. Не знаю, спал ли он ночью. Не ел – так это точно, вон, стоит котелок с кашей нетронутый, холодный уже, я специально рукой потрогал. Вместо кульмана на козлах лежит лист фанеры. Точно чуть не первый какой нашли – вон, с одного края от сырости разбух, отрезали наспех, крупной пилой.

– Здравствуйте, Исай Гильевич, – поприветствовал я его.

– Осторожно, там бумаги, – не поднимая голову, буркнул он. – Сейчас предварительные расчеты заканчиваю.

Я осмотрелся. Вот чертеж секции «моста». Вот черновики исчерканные. А это чистовая таблица уже, аккуратным чертежным почерком заполненная. Золото, а не человек!

– А у вас там родные… в городе? – догадался я. – Кто?

– Родители, жена, сестра, – спокойно перечислил он. – Переехали из Белоруссии… давно уже, в начале тридцатых.

Понятно теперь рвение. Надо будет, он руками через этот мост грузы таскать продолжит. За своих драться – тот еще стимул. Наверное, не понаслышке знает, как там, в Ленинграде, с продовольствием. А я тут… толщину слоя тушенки на куске хлеба с Масюком обсуждаю… Даже неудобно как-то стало.

– Вы поешьте, – я постучал ногтем по котелку, – а то сил не будет работу закончить.

– Ну да, – ответил Меерсон, – сейчас. А то принесли, я подумал, что вот немного еще поработаю, а потом… Забылся, это со мной бывает.

Оставил лейтенанта доделывать проект, поехал к мосту. Прямо гордость взяла: могут ведь, когда хотят. Вон, уже грунт срывать начали с берега, человек десять копошатся. В небе истребители, стерегут, значит. Такими темпами за пару недель закончим. Если не помешает никто.

Поинтересовался, всего ли хватает, как с подвозом пищи. А то у нас есть такие деятели – бойцов зашлют куда-нибудь, а они целый день на подножном корме. А эти ведь не погулять пришли, лопатой попробуй натощак весь день помаши. Но придраться не к чему – командовавший работами сержант заверил, что всё тут как надо.

Вернулся и уже было подошел к избушке, в которой Меерсон работал, как с места разгрузки послышался грохот и крики. Изменил направление движения, пошел туда. Ага, точно что-то не так: все сгрудились в одном месте и с матерком оттаскивают в сторону бревна.

– Что тут у вас? – спросил я.

– Товарищ полковник, – подбежал сержант, которому я с утра Ильяза в рабство определил, – там… лес посыпался… Моя вина, не усмотрел, укрепить не успели… Так это… вашего лейтенанта… бревном придавило…

Глава 6

Впрочем, пока я добавлял в общую беседу свою порцию поминаний неизвестной матушки и легкомысленных девиц, кто-то крикнул: «Живой!», и я вздохнул облегченно. Лезть в кучу бревен я благоразумно не стал – не хватало еще там получить перелом какой-либо, так Кирпонос тогда меня точно расстреляет как неисправимого дурака. И прав будет на все сто. Просто трудно привыкать, что не сам делаешь, и ни у кого это вопросов не вызывает.

Ильяза положили на шинель чуть в стороне от места разгрузки. Рядом с ним тут же оказался санинструктор, который его осмотрел и ощупал.

– Что там? – поинтересовался я судьбой своего помощника.

– Видимых переломов вроде нет. Ушибы, ссадины. Возможно, сотрясение головного мозга, приложило его довольно-таки сильно.

– Было бы что сотрясать. Ладно, давайте в медсанбат его, пусть там посмотрят.

Ждать, пока увезут, не стал. Всё равно я помочь Ильязу сейчас не могу, а держать его картинно за руку – это для кино хорошо. Там еще при этом всякие красивые слова говорят, смахивая скупую мужскую слезу, стекающую по щетинистой щеке. Говорить гладко не обучен, к тому же сегодня брился. Есть кому и без меня присмотреть и отправить.

– Тащ болковник, – произнес вдруг Ахметшин. Нормально сказал, не голосом умирающего. – Брастите меня, дурак я был.

– Что значит «был»? И остаешься. Не надейся, что я с тебя слезу. Выпишут медики, служить будешь, никуда не денешься. Всё, давай, выздоравливай.

У Меерсона работа шла своим чередом. Сразу видно – трудится, чертит что-то. Посмотрел, да и не стал отрывать его. Завтра приеду, узнаю новости.

Да уж, не вовремя выбыл из строя Ильяз. Ничего, у меня есть Евсеев, у него хоть и зубы во рту не все, но зато поспокойнее Ахметшина, у которого ветер в голове гуляет. Сейчас озадачу, а то он решил, похоже, что у нас ему только чай пить, а основное место службы в особом отделе. С утра буркнул, что как раз там и будет, и умчался. Хреновый я руководитель, один подчиненный по бабам ходит, второй свои вопросы решает, а я впахиваю. А ведь должно быть наоборот! А у меня даже ординарца нет! Как там была фамилия этого сказочника? Дробязко? Нет, Дробязгин, точно. Сейчас Евсееву скажу, пусть переводит к нам в группу. А то и за кипятком послать некого.

* * *

Шум, гам и бардак. Вот как можно описать творящееся в штабе. Все бегали как наскипидаренные. Один Масюк сидел королевским министром в приемной. Нет, я понимаю, что это комната в большой землянке, не очень большая, кстати, не то что наши киевские хоромы. Но если из этого помещения имеется дверь в кабинет командующего фронтом, то это как раз приемная и есть.

– Что случилось, товарищ лейтенант? Чем вызван охвативший всех энтузиазм? – поинтересовался я.

– Американец приезжает, – сообщил новость Аркаша. – Гаррисон какой-то. Или Гарриман, не помню. Посланник дипломатический и миллионер. Нашему звонил… – Масюк картинно возвел очи горе. Неназванный вождь сильно удивился бы, узнай, что похож на керосиновую лампу – именно на нее и смотрел адъютант командующего. Хотя, если подумать… светит же…

– И что с того? Две руки, две ноги, голова одна. Ну покажут ему тут, мол, сражаемся, ждем открытия Второго фронта, пожалуйте отобедать. Не вижу повода метушиться. Хотя нет…

Я задумался.

– Водку он нашу пить не захочет. Ему поди уиски подавай и прочие коньяки.

– Не наша забота, – отмахнулся Аркаша. – Там из НКИДа с ним едут – это их забота. Танки он привезет. Американские. И прочую бронетехнику со снарядами. Вот его и привечают.

– Так на ту технику народ обучить еще надо, она прямо с колес в бой не пойдет. Танкистов ведь не будет, одно железо голимое.

– Вот ты, товарищ полковник, с документами незнаком, а мне пришлось. Не будет этого добра, придется скоро переехать. На восток или на юг, как там повернется судьба. Понимаешь?

– Расскажи мне, друг Аркадий, о трудностях жизни на передовой, я ведь там не был никогда, – отбрил я знатока стратегических вопросов и, пока он думал, как бы мне получше ответить, украл у него из-под носа горсть сушек и жменьку разнокалиберных конфет, спрятав добычу в карман галифе.

– Положь взад, это командующему!

– Подсыпешь, у тебя много. Короче, пойду прятаться, пока не припахали. Давай, потом расскажешь всё в подробностях! Про американца, танки и самогон ихний.

И я пошел. Где-то здесь скрывается от справедливого, но сурового командира капитан госбезопасности Евсеев. А у меня к нему некоторое количество заданий.

Заглянул к майору Мельникову, но там никого. Тогда я сделал финт ушами и пошел прямиком в нашу земляночку. Ага, всё верно, дрыхнет капитан без задних ног. Посапывает во сне, вон, глаза бегают, смотрит что-то. Возможно, даже хорошее – женщин в неглиже. Танцующих канкан. Или женское отделение в Сандунах. Но мне ведь обидно, когда подчиненный давит массу, а начальник бодрствует. Я бы тоже на канкан в бане глянул.

– Смирно! – крикнул я. Вполголоса, чтобы не очень пугались люди снаружи.

– А? Я… товарищ полковник, на минуту всего… ишь, сморило как… – и Степан зачем-то начал расправлять шинельку, которой укрывался.

– Давай, Степан Авдеевич, подъем играй, некогда прохлаждаться. Сейчас идешь и забираешь к нам бойца из роты охраны, командир младший лейтенант Бедридзе. Фамилия нашего человека Дробязгин.

– Ага, записал, – Евсеев уже будто и не спал только что, и волосы пригладил, и лицо как-то выровнялось.

– Всё, приведешь, покажешь, где тут что. Будет нам помощником на всех фронтах. Далее. Завтра с утра едем в маскировочную роту, там есть такой лейтенант Меерсон, Исай Гильевич. Мне, скорее всего, не до того будет, а твоя задача – обеспечить режим наибольшего благоприятствования для мероприятия. И для конкретного человека тоже. Грачев в курсе, отгрузку материалов уже начали. Черт бы ее побрал, – вспомнил я Ильяза.

– Случилось что? – поднял голову капитан.

– Ахметшина бревнами придавило, в медсанбат повезли.

– А как он там оказался?..

– Каком кверху. Я его на воспитательные работы отдал, за самоход. Короче, пока вдвоем. Когда вернется, не знаю. Так что занимайся маскировкой, а то я чувствую, с этим заморским гостем задач отхвачу немало.

– Каким гостем?

– Главный по ленд-лизу к нам едет. С первой партией танков. В штабе говорят, у них какие-то китайские названия.

– Ли?

– Да, М-три Ли. Так что будет беготня.

– Ладно, все понял, – тяжело вздохнул Степа. – Но этого… Дробязгина, его проверить надо еще, по нашему ведомству.

– Тормозим, Степан Авдеевич? Он же в роте охраны, их там давно всех перепроверили. Ну и у меня случай был один… потом расскажу. Но считай, проверку он уже прошел.

* * *

Понятное дело, мы с Евсеевым сначала сели чайку попить. Уж не знаю, кто там ему из Ирана чай гнал, но у Степана этих банок оказалось целый ящик. Если сильно не буреть и не раздаривать драгоценный напиток направо и налево, то хватит нам этого добра до самой победы. Или почти до нее.

Под чаёк к моей добыче из приемной нашлись и конфеты-подушечки, и даже плитка горького шоколада, почти целая, которую Ильяз притаранил от летунов, не иначе. Но у него мы про это потом спросим. А пока котелок с водой на спиртовочку – и милое дело. Никто снаружи не заметит, это не буржуйку топить со всей дури, мы же потихонечку.

Но как известно, Господь любит смеяться над нашими планами. Сегодня у Всевышнего особо игривое настроение, наверное. Потому как только я открыл банку и вдохнул крепкий терпковатый чайный аромат, предвидя, как сейчас сыпану по кружкам заварочку, а потом накрою их сверху настоящими блюдечками, чтобы настаивалось, приперся посыльный из штаба.

– Тащ полковник, к командующему вызывают, поскорее. Велели, чтобы со всеми наградами, при параде.

Вот тебе, бабушка, и попили чайку. Я полез в вещмешок за заветной коробочкой, где у меня ордена хранились. А что, я не штабной, мне парад блюсти незачем, а светить в прифронтовой полосе наградами – пускай дураков в другом месте поищут. Так, мундирчик у меня вполне себе свежий, практически недавно выглаженный, на земле я в нем не валялся. Сапоги вот только… А что, я с утра не по асфальту ходил, в разных местах приходилось шагать в этой обувке.

Вестовой топтался в сторонке, если можно так сказать про нашу землянку. Пока я ордена прикручивать буду, пусть лучше делом займется. Пока нет ординарца, и этот сойдет. Так что дал я ему ветошку да ваксу со щеткой и погнал на улицу блеск наводить.

Через пять минут я был готов хоть куда, даже на прием в Кремлевском дворце не зазорно показаться. Одеколоном побрызгался, «Шипром», не абы чем. И двинулся в штаб. Без особой радости, но если что случилось, то куда ж ты денешься. Потерпим и в штабе поработаем мордой лица.

А тут, похоже, целая делегация прибыла – машин… как у дурня фантиков. Где они хоть уместились там все? Сейчас узнаю. А про маскировку думать никто не хочет? Вот сей момент только немецких бомберов сюда не хватало, на такую смачную мишень.

Дал пинка охране – косясь на орден Ленина на моей широкой груди, забегали, начали натягивать маскировочную сеть.

Прошел внутрь штаба. Дверь настежь, там внутри я увидел сидящего напротив Кирпоноса высокого мужика с крупным носом и зачесанными назад волосами. Что-то ему в ухо бубнил какой-то чин из мелких, переводчик, наверное. Почему я так подумал? Был бы из крупных, не смотрел бы так угодливо. Да еще и в штатском. Тут таких в костюмчиках у нас – раз-два и обчелся.

Увидев меня при всем параде, Аркаша только втихаря мне палец большой показал. А что, иконостас хоть и не очень обширный, но зато вполне впечатляющий. Кроме меня тут стены подпирали все командиры самого высшего ранга. Я так, сбоку припека. Вот начштаба Стельмах, о чем-то шепчется с членом Военсовета Запорожцем. Кстати, если политработник фамилии соответствовал, ему только усы прицепить да шаровары с мотней до колен напялить, чисто казак будет, то у Стельмаха кроме фамилии ничего украинского не было. Кстати, Григорий Давыдович тоже сидел перед войной и, как и Рокоссовский, был в сороковом отпущен на волю. Сам Константин Константинович тоже здесь, пытается не задеть головой потолок. Ему с его двухметровым ростом здесь тесновато. Рядом с ним командарм пятьдесят два Яковлев. Вот он как раз точно не на парад прибыл, серый от усталости.

А меня за локоток прихватил начальник особого отдела Мельников.

– Соловьев, вы знаете, зачем вас вызвали?

– Откуда, Дмитрий Иванович? Сидел у себя, ни сном ни духом, поверите, чай пить собирались. Прибежал вестовой, давай, ордена цепляй, и срочно к командующему. Мне никто ничего. Я думал, вы хоть что скажете.

Особист только зубами скрипнул. Тем более что случился выход большого начальства с высокими гостями к народу. Ого, сколько их там было! Как уместились хоть? Кирпонос, рядом с ним какой-то старлей невоенного вида, скорее всего переводчик, только наш. Потом Гарриман этот. Красивый мужик, лицо уверенное, такой трояк попросит в долг, так сразу дашь и спрашивать не будешь, когда вернет. Просто от уверенности, что не зажилит. Ну и переводчика я видел уже. Потом иностранный вояка какой-то, не знаю какого звания, я в их погонах плохо разбираюсь. Звезд никаких, только орлы серебряные. Мордатый такой, глазенки так и рыскают кругом. Наверное, боится, что коммунисты его сейчас на костре поджарят. А перед смертью в партию запишут.

А самой большой неожиданностью оказалась дамочка. Молодая, тридцати нет еще, блондиночка. В военной форме, помню, как же, в сорок пятом мы таких девчат много видели. Миловидная, ничего не скажешь, у Гарримана губа не дура, старую клушу за собой таскать не стал. А у этой одни глазищи на пол-лица, ресницами только хлопает. И помада на пухлых губках такая… что прямо вдруг захотелось заграбастать ее и яркую эту краску поцелуем согнать. Но я только слюни глотнул. Такую попробуй пальцем тронь, до конца своей короткой жизни жалеть будешь, что чувства не обуздал.

– Товарищи, – начал Кирпонос. – Полномочный представитель президента Североамериканских Соединенных Штатов господин Гарриман прибыл к нам с визитом. Он привез очень хорошее известие о поставке бронетехники от наших союзников. Первый эшелон уже прибывает…

Михаил Петрович вещал как по писаному, а я вспоминал американскую технику. «Ли» эти. Средний двухпушечный танк. Не «тридцатьчетверка», но дареному коню, как известно…

– Кроме этого, господин Гарриман хотел бы обратиться к вам, – закончил командующий. Видно, не по душе ему эти политесы, а что поделаешь, для победы с кем угодно в десна целоваться будешь.

Американец, конечно, по-своему заговорил, останавливаясь, чтобы переводчик нам рассказал, о чем речь. Хлопчик говорил не совсем чисто, на их заграничный манер выговаривая «Ж» вместо «Р», но мы не гордые, послушаем. Сначала про борьбу с фашизмом и прочие штуки вещал. Но недолго, минут пять. А потом свернул он куда-то не туда. Я сразу неладное почуял, когда он начал про подвиги советских воинов, которые достают даже высших офицеров врага.

Дальше – хуже. Гарриман этот напрямую сказал, что при встрече поинтересовался у президента Сталина – так и произнес «президента», а можно ли увидеться с тем, кто уничтожил Гиммлера. И к своей радости узнал, что этот мужественный офицер проходит службу именно там, куда он направляется. Поэтому награда нашла героя, и прочая фигня.

– Мне сказали, что полковник Соловьев находится здесь? – спросил американец.

Михаил Петрович из-за его спины коротко кивнул, и я шагнул от стены на середину комнаты. Поймал заинтересованный взгляд блондиночки, дополнительно выпятил грудь.

– Это я.

– Подойдите, пожалуйста, я хотел бы вручить вам одну из высших наград нашей страны – медаль «Серебряная Звезда».

Охренеть и не встать. Только заокеанских наград мне по жизни не хватало. Но, с другой стороны, я не просил, американца этого никогда не видел, так почему бы и нет. Помню, даже в «Правде» про такие награждения писали, и ничего постыдного в том не видели. Союзники же.

Я шагнул еще. Помещение маленькое, всё рядом. Та самая девица подала Гарриману коробочку, из которой он выудил золоченую звезду на колодке с синими, белыми и красными полосами и начал цеплять ее мне на грудь. Тут чуть не приключился конфуз, потому как американец прицелился водрузить медаль рядом со звездой Героя, но я его потихоньку поправил, сказав, что тут нельзя, надо ниже. Переводчик тут же зашептал ему в ухо, и рука с наградой двинулась в правильном направлении. Народ вяло похлопал, шампанского, увы, не вынесли. Хотя по сто грамм ради такого дела могли и плюхнуть. Потом мне дали еще красивую грамоту, где мое имя было вписано буржуинскими буквами, и меня, пожав на прощание руку, отпустили.

Фу-ух-х. Я бочком, бочком, выбрался из толпы, подмигнул зеленому от зависти Масюку. Ох зря, Аркаша, завидуешь! У нас награды – это не доппаек, а дополнительный геморрой. Так и оказалось.

За мной сразу увязался Мельников и потащил в свой кабинет. Если такой хороший человек приглашает, то тут отказываться как-то нехорошо. Я и пошел.

– Медаль сдайте, – протянул он руку.

Вот же гад, хоть бы соломки постелил, вежливость проявил. Мне даже немного обидно стало.

– Зачем? – спросил я, прикидываясь дурачком.

Особист что-то понес про то, что сейчас не время, еще что-то малопонятное про сложную международную обстановку.

– Товарищ майор государственной безопасности, – сказал я как можно спокойнее – тут надо по-хитрому, – насколько я понял, вручить медаль американцу разрешил наш Верховный главнокомандующий. Как он сказал, так я и сделал. А представьте, что я вдруг попадусь на глаза товарищу Сталину, что уже случалось, причем не раз, а он и спросит: «А где, товарищ Соловьев, американская награда?» И что мне ему ответить? У начальника особого отдела Волховского фронта майора Мельникова? Я, Дмитрий Иванович, носить ее не собираюсь. Сами понимаете, какая обстановка вокруг, не до медалей сейчас. Но хранить буду у себя, раз мне ее союзники по антигитлеровской коалиции вручили. А еще лучше, с оказией домой передам, пусть жена спрячет подальше.

Вроде проняло, майор задумался.

– Ну если так разве что… Тогда да, – пробормотал наконец Мельников. – Идите, товарищ полковник, не задерживаю.

Вот что это было? Что за блажь ему в голову стукнула? Командующий войсками фронта разрешил. И главнокомандующий даже сказал, где я есть. Вот тут самый интересный момент, кстати, что Сталин меня из виду не теряет. А зачем? Что я, какой-то выдающийся специалист? Свои плюшки за спасение сына я получил уже, что ему еще от меня надо?

Ладно, что голову мыслями ненужными грузить? Она от этого даже заболеть может. Пойду к себе, отметим с Евсеевым медаль нежданную.

– Тебя на фуршет приглашают! – возле КПП штаба меня догнал Масюк. – Так что не уходи.

– Какой фуршет? – удивился я. Значит, шампанского все-таки попробую?

– Сейчас они, – Аркаша кивнул в сторону штаба, – отправятся на станцию, там первый эшелон с этими «Ли» приходит. Разрежут ленточку, или что они там придумали. Ну и обратно сюда, в столовой уже накрывают. Даже виски привезли из Москвы. Бутылки ненашенские, квадратные.

– Ого! Американцев потом будем грузить в багажники? – я засмеялся и кивнул в сторону замаскированных «эмок».

– Останутся до завтра. Ты же знаешь, как у нас пьют, – Масюк тяжело вздохнул. – Уже две земляночки выселили для них. И одну – представляешь? – для этой Меган.

– Какой Меган?

– Ну блондинка. Говорят, – Аркаша понизил голос, – любовница самого Гарримана. Поэтому с собой ее и таскает. А что, удобно. Вечерком к ней заглянет, разгрузится.

– Ты поменьше насчет такого болтай, – оборвал я адъютанта. – У Мельникова давно не был?

– Ты же не настучишь? – деланно испугался Масюк. – А то я враз тебя сдам, что ты у командующего конфеты таскаешь, подрываешь у него боевой дух.

– Иди уже! Там без тебя шампанское не разольют.

Я подтолкнул Аркашу в сторону штабной землянки, сам присел на чурбачок рядом. Ну вот, теперь жди еще этого фуршета. Не облажаться бы… Тут понимать надо – это высокая дипломатия. Ленд-лиз, Второй фронт. Американцы и англичане с ним до последнего тянуть будут. Пусть русские как следует немецкого зверя потерзают, ослабят его – а мы уже на все готовое придем. Политики хреновы… Я сплюнул на землю. Видел я американцев в Берлине. Чистенькие такие, вальяжные. Жуют жвачку, гогочут. А чего им не радоваться? Не у них же двадцать миллионов похоронят. Пол-Европы себе отхватят, считай, за просто так, и почти сразу же «холодную войну» нам объявят. А чего стесняться? «У нас же есть атомная бомба!»

Интересно, а Зельдович с академиком… как его там? – я напряг мозг, ага, Хлопиным, – проверили идею пушечной схемы подрыва ядерного заряда? Помнится, в поезде я им лишнего наговорил, а они со скептическими мордами лица стояли, курили. И ведь не напишешь письмо – так, мол, и так, как там обстоят дела? Секретные все лица. Ладно, остается только ждать.

Посмотрел в небо. К приезду американцев сюда нагнали, похоже, вообще всех фронтовых истребителей – сразу четыре тройки «мигов ходят» по кругу. Ясно, бомбежек не будет.

– Товарищ колонел, – из землянки выглянула блондиночка. По-русски она говорила с акцентом, но более-менее понятно. – Могу я иметь с вами разговор?

Глава 7

Тут я, конечно, напрягся.

– О чем, извините? Обратитесь в политотдел, там помогут.

Дама интересная во всех отношениях, симпатичная. Узкая юбка, черные чулки! И это все в прифронтовом поселении. И в других обстоятельствах я бы с ней тесно пообщался… Но вот выйди сейчас подышать свежим воздухом тот же Мельников, так я потом долго буду вынужден оправдываться, почему просто стоял рядом с ней. А еще круче – Верочка узнает, что я тут шуры-муры с этой блондиночкой завел. Тогда рапортами не обойдешься.

– Я думала ваша неохота и спросила разрешение дженерал Кирпонос! – фамилию, для нее заковыристую, она тщательно, чуть ли не по слогам выговаривала, наверняка тренировалась.

Вот засада! Атака развивается со всех сторон.

– Мне он ничего такого не говорил. Так что извините, нет у меня времени с вами тут разговоры вести.

Я развернулся и даже успел сделать шаг, но не тут-то было, американка вдруг догнала меня и вцепилась в рукав. Да крепко так, если бы я решил стряхнуть ее, могло бы и не получиться.

– Пять минут, товарьищ, вам жалко, да?

– Без разрешения командования никак не могу.

– Но дженерал сказал!

– Не слышал такого.

Я всё еще надеялся, что она блефовала и Кирпоноса обо мне не спрашивала. Стухнет, и я убегу от этого соблазна. Кто угодно настучит ведь. И что мне с того, если я сейчас с ней постою и проведу задушевную беседу? Девчат много, было бы желание, найдутся. А я трофеи не собираю, давно понял, что у них там особой разницы нет, поперечного расположения еще никто не встречал. Но американка и не думала меня отпускать. Потащила в столовую, где уже, я уверен, давно начали произносить тосты за вечную дружбу и совместную победу над врагом. Вот же настырная!

Где прятались товарищи из наркомата иностранных дел, я не знаю. Может, как раз вот здесь, в столовой, готовили скромный ужин для командования и высоких гостей. Когда я вошел, понял, что парочка тостов уже прозвучала. Глаза блестят, щеки красные, за закусками руки тянутся уверенно.

Меган эта успела отцепиться от моего рукава, но держалась близко. Боялась, что я сбежать могу. И чего пристала? Тут бравых молодцев, только свистни, взвод соберут. И все как один совершили геройские подвиги, и всякое такое. Впрочем, мой иконостас на груди не хуже некоторых. Но что наши медальки и ордена для них? Погремушки туземцев. Читал, что во время Тихоокеанской кампании против Японии американцы много чего скидывали на парашютах в адрес своих баз на островах. Кое-что падало не по адресу – на головы местных туземцев. Что внесло коренные изменения в их жизнь. Понравилось ли это аборигенам? Ну конечно же. Беда в том, что в конце войны воздушные базы были заброшены, а груз («карго») больше не прибывал. Что сделали местные? Целую религию. Чтобы получить товары и увидеть падающие парашюты или прилетающие самолёты, островитяне имитировали действия солдат, моряков и лётчиков. Они делали наушники из половинок кокоса и прикладывали их к ушам, сидя в построенных из дерева контрольно-диспетчерских вышках. Изображали сигналы посадки, находясь на подобии взлётно-посадочной полосы. Зажигали факелы для освещения этих полос и маяков. Приверженцы новой религии верили, что иностранцы имели особую связь со своими предками, которые были единственными существами, кто мог производить такие богатства.

Парашюты с ништяками все не падали, но местные не отчаивались. Островитяне строили из дерева в натуральную величину самолёты, взлётно-посадочные полосы для привлечения воздушных судов. На выходе – все равно был голый ноль. Так же надо вести себя с американцами. Весь их ленд-лиз, все эти «Матильды» с «Ли» ровно для того, чтобы не воевать на своей территории. Хорошо устроились!

Я скрипнул зубами, опрокинул в себя первую рюмку с водкой. Заново оглядел с ног до головы Меган. А она очень даже ничего. Вроде и форма на ней военная – юбка светло-коричневая, китель, блузка, но пошито это явно не на десятой швейной фабрике. И материальчик только снаружи похож. Это примерно как у нас всякие мелкие сошки типа писарей и ординарцев шьют шинели из генеральского сукна. Так и она, видать, не из дальней деревни. Карьеру делает. Сейчас при Гарримане побудет, пообтешется, а потом папка с мамкой еще куда пристроят. Да и ладно, мне какое дело до нее?

– Товарищ дженерал Кирпонос! Подтвердите ваш разрешение дать интервью для колонел Соловьефф!

Интервью? Меган у нас, выходит, журналистка? Я вопросительно посмотрел на появившегося рядом Аркашу.

– Внештатная журналистка «Нью-Йорк Таймс», – шепнул мне адъютант. – Газета у них такая.

– О, а я думаю, куда он пропал? – командующий был доволен. Видать, всё прошло как надо. Да еще и пару рюмок успел опрокинуть, вот и радуется. Лицо красное, глаза ощупывают Меган. – Налейте ему сто грамм, награду обмыть надо!

Мне сунули в руку фужер – совсем не рюмка. Ох, плохо все это кончится! Я поставил его на стол, отцепил медаль и опустил ее в водку.

– Ну, чтобы не последняя, – сказал я и выпил до дна. Под удивленным взглядом иностранцев занюхал все хлебом. Отвернувшись, прицепил американскую звезду на место и только после этого потянулся к закуске. Тут главное что? Не опозориться. Эх, знать бы о фуршете заранее – выпил бы масла, а то сейчас даст в голову натощак.

Тост поддержали – и наши, и американцы. Причем Гарриман потом еще и захлопал, вполне искренне. И даже пробился сквозь столпившийся вокруг него народ, чтобы снова пожать мне руку.

А Меган всё не успокаивалась:

– Товарищ дженерал!

Кирпонос посмотрел на неё и кивнул.

– Поговори с ней, Петр. Я предупредил, что никаких подробностей, фотографий и фамилий. Пусть американцы узнают, как мы здесь воюем.

О, а чье это такое кислое лицо? Неужели товарищу Мельникову что-то несвежее попалось? Не то что я злорадствую. Мужик он неплохой, да и должность у него – только дурак решит отношения портить. Но временами слегка перегибает. К тому же видит – я с американкой общаться не хотел никак.

* * *

– Сколько вам лет?

Первый вопрос и сразу не в бровь, а в глаз.

Мы вышли из столовой, проследовали в соседний лесок. Весеннее солнышко слегка подсушило местное болото, зато было полно пеньков, где можно расположиться. Я посмотрел в небо. Просто привычка – проверять воздушное прикрытие. И оно, надо сказать, не радовало. Всего одна тройка советских самолетов утюжила небосклон. Я опять напрягся.

– Сорок два.

– Вы женат?

Меган посмотрела сначала на мою левую руку – видимо, по привычке. Американцы же носят кольцо не как мы. Потом на правую.

Видит бог! Я не собирался снимать кольцо с руки. Но когда мылся в полковой бане, решил подстраховаться. Да и нет у меня такой привычки – носить кольца на фронте. Тут ситуация может как угодно сложиться. Зацепится, допустим, за борт машины, из которой выпрыгивать будешь – и прощай, палец. Да и большинство населения кольца вообще не носят. Не до того.

– Есть такое, – не стал я кривить душой. – Жена врач.

Поменьше подробностей, так и жить проще. А то напишет в газете у себя, и кто знает, как оно потом аукнется. Дружба с союзничками не особо долгой будет.

После парочки вопросов типа «где крестился, на кого учился» американка приступила к главному:

– Расскажите, как это был с Гиммлер?

– Нет. Об этом разговора не будет. Там много людей было задействовано, которые могут пострадать. Поэтому о чем-нибудь другом. Секретное дело, понимаете?!

– Ок, а что можно?

Ну я ей и живописнул, как в лагерь попал, про больницу, про скотские условия, как немцы собирались пленных уничтожить. Ну, и про побег наш. Тут уж красок не пожалел.

Меган сначала просто слушала, потом за блокнот схватилась.

– Извыните, я боюс забыват подробност. Уан момент.

Что она там строчила – не знаю, она ж на своем писала. Как по мне, авантюра это. Такие вещи с кондачка не делаются. Через политотдел надо. Там согласуют тему беседы, вопросы, переводчика предоставят. Перевести, чтобы ошибок не получилось. Ну и присмотреть, чтобы чего лишнего наш человек не ляпнул. А то вот так выпьет военный чутка лишнего, да и сообщит какие-нибудь сведения, составляющие военную тайну. Но мне командующий практически приказал при свидетелях, это раз. И история про наш побег от немцев никак не секретная, это два. Её я уже сто раз излагал, и устно, и письменно. В том числе и… Ладно, вот про этого слушателя не буду. И никаких претензий не было. Хотя бы потому, что в итоге это привело к возвращению домой моего боевого товарища.

– Ну вот такая история, – сказал я, поднимаясь.

– Это… просто ужасный вещь! – открыв широко глаза, припечатала Меган. – Я обязательно буду писать об этот случай! Так невозможно! Пленный убивать и не кормить! Вы есть настоящий герой, что спасли их!

Ага, еще про Женевскую конвенцию и Красный Крест вспомни.

Но, похоже, американка не про то думала. Вскочив, да так, что уронила на землю и блокнот свой, и сумочку, она схватила мое лицо и прямо-таки впечаталась губами в мои. И поцелуй этот был… совсем не такой, как обычно чужих целуют. Он длился не одну секунду, и даже не пять.

Наконец я не выдержал, деликатно отстранил американку. Меган раскраснелась, тяжело задышала. Ее обширная грудь под блузкой прямо-таки подскакивала вверх.

– Товарищ колонел, а можно просить вас помощь – выгнат… как это будет по-русски?…рэт? – она даже показала размеры того, что незаконно у нее поселилось. С небольшого щенка примерно.

– Крыса?

– Да, я видела это у себя в жельище.

Вот чего мне не хватало, так это еще похода в ее землянку. Ну и отказываться тоже неудобно. Пошли ловить крысу.

Землянку американке выдали самую лучшую, небось, интенданта фронтового выселили отсюда – обитая деревом, со столом и стульями, освещение – сразу две керосиновые лампы. И на полочке на всякий случай сплющенные гильзы, штуки три. Если что – чадить будут нещадно, но без света не останешься.

Меган закрыла дверь, набросила крючок. Ай-ай-яй. Горю синим пламенем!

Мне предложили снять шинель, сапоги. Да я бы и сам грязь не потащил в такую чистоту. Перед приездом американцев тут, похоже, все вылизали, даже набросали на пол свежих опилок. Пока я колебался, Меган быстро скинула верхнюю одежду, наклонилась, заглядывая под кровать. Причем так изогнулась, что ее упругая пятая точка оказалась прямо передо мной.

– Она там! Скэри!

Чего греха таить… не удержался. Взял ее за попку обеими руками, под поощрительный «ах» подвинул к кровати. Меган призывно вильнула тылом, впечаталась мне в пах. Тут уже я не выдержал. Задрал ей подол, сжал в ладонях аппетитные «дольки». Тут уже раздалось страстное «ох». Американка встала на кровати на колени, еще больше задрала подол. Последние остатки разума меня покинули.

Потом лежал рядом, переводил дух. Если бы курил – сейчас точно засмолил. Десять минут удовольствия и чувство вины на месяц. Изменил жене. Пошел, можно сказать, по наклонной, и ведь не отбояришься, что показалось или приснилось. Вон блондиночка крутится рядом, поправляет трусики. И даже ничуть не смущена – поглядывает с благодарностью. В партизанах я тоже не ангел был, но это… другое совсем, короче.

– Это было супер! Ты риал хироу!

– Кто?

– Настоящьий герой! Ай нид ёр фото!

Фотографию хочет. Я вяло поразмышлял насчет Мельникова, секретности и всей этой истории. Зря я полез в постель к американке. Это просто не может кончиться хорошо. А вот плохих вариантов – с избытком. Надо валить к себе. И поскорее. Пока меня тут не застукали.

– Я подумаю, что можно сделать. Надо сначала сходить, спросить разрешение у командования, – я начал быстро собираться. Портянки намотал на раз-два-три, поставил рекорд скорости.

– Эй! Мы еще увидимся?

Меган попыталась меня обнять у двери. Самое интересное, про крысу больше не вспоминала. Наверное, та испугалась нас и убежала.

– Обязательно.

* * *

Пока я с американкой «второй фронт» налаживал, Степан успел оформить перевод к нам красноармейца Дробязгина, Ивана Никитовича, шестого года рождения, уроженца села Чернушки Курской области. Вышеозначенный боец изменения в судьбе воспринял спокойно. Не радовался и не возмущался. Я еще тогда, в истории с миной, заметил эту его особенность. Будто старый еврей, который объяснял мне как-то, что переживать по поводу того, что изменить не можешь, смысла нет вообще. Вот у писателя Лермонтова про такого рассказ был, «Фаталист» называется. Мол, от судьбы не уйти, а что есть, то пусть будет.

Евсеев этого Ивана, конечно, накачивал предстоящей ответственностью по самое некуда, и Дробязгин кивал время от времени и совершенным дураком отвечал: «Да как же, не сомневайтесь», но я видел, что глупость эта наносная, а сам Дробязгин просто терпит эту процедуру как неизбежное зло. Из всех его баек, что я тогда слышал, у меня сложилось одно впечатление. В каких бы переделках он ни участвовал, никогда своих не бросал. И не говорил об этом боец прямо, но вот так думалось. Как само собой разумелось. И я в это поверил тогда. Не было повода сомневаться. Вот поэтому я его к нам и прицепил. Мне такие люди самому нужны, чтобы в случае чего плечо подставить могли. Мало ли кого и откуда тащить придется.

Утром я как умылся и наскоро перекусил, сразу в штаб пошел. Скажу, куда поехал, и вперед. Работы валом, скучать не придется. Пришлось только по широкой дуге обходить – почти перед самым входом стояла кучка американцев, а также сопровождающих из нашего НКИД – и среди них Меган, вертящая головой на все триста шестьдесят градусов. Сдается мне, я даже знаю, кого она высматривает. Наверное, ночью возникли дополнительные вопросы. Или еще какое животное под кроватью увидела.

Но я ведь знаю обходные пути, так что лишних встреч не произошло. Хорошего понемногу. Я повез Евсеева в маскировочную роту. Как оказалось, вовремя. Меерсон закончил свой проект и вручил мне папку с бумагами. Ну что же, теперь точно известно, что и когда должно случиться. Сроки по каждому этапу указаны тем самым красивым чертежным почерком. В аккуратных таблицах выписаны необходимые объемы материалов. Красота, короче. Теперь, если Кирпонос спросит, то можно ответить, к какому числу ожидать окончание работ. Только не «если», а «когда». Михаил Петрович ничего не забывает. А про такие вещи, можно сказать, стратегического значения, точно помнить будет и спрашивать постоянно. Так что тут рапорты нужны ежедневно, и контроль работ чуть не круглосуточный. Вот пусть въедливый особист этим и занимается, с полным погружением в процесс.

Взяли Меерсона, поехали к мосту. Офигеть просто. Я же вчера только здесь был! Если бы своими глазами не видел, то сказал бы, что на этом месте не меньше инженерной роты неделю трудились не покладая рук. А ведь всего лишь взвод сутки назад приступил к выполнению задания!

Да у нас на глазах какой-то боец в воду полез, к опоре бревно привязать. А мне на эту речку смотреть без содрогания не получается! Вот же люди, а? Как в стихе про гвозди.

– Степан, – позвал я в сторону особиста, – всех, кто отличился, запишите, потом найдем как наградить. Не скупитесь, сколько будет, никого не забывайте. Люди здесь на полную катушку трудятся.

Евсеев задачу понял, сразу к Меерсону пошел.

– Вот этот, который в воду полез, фамилия его? Звание?

Лейтенант поправил очки, близоруко прищурился.

– Сержант Кузовлев, товарищ капитан…

– В личной беседе можно по имени-отчеству. Нам работать вместе.

– Хорошо, Степан Авдеевич, – кивнул Меерсон.

– Кто руководит земляными работами?

– Лейтенант Грушвицкий.

Я заглянул через плечо Евсеева. Всё записывает, не просто фамилию, а и что делает. Оказывается, эти ребята не только про плохое материальчик собирать могут, если им задачу правильно поставить.

* * *

Оставив Евсеева разбираться с мостом, я поехал в медсанбат. Надо же узнать судьбу Ильяза. Не чужой всё-таки.

Лейтенант Ахметшин был бледноват, небрит и усыпан густо намазанными зеленкой ссадинами и свежими синяками. Но энтузиазма хватало на троих. Рвался в бой, как говорится, изо всех сил. Чуть завидев меня, вскочил. Правда, тут же сел, охнув. Помню, как же, ребра сломанные. С таким особо не побегаешь.

– Привет. Сиди пока, сейчас схожу к докторам, узнаю, что там и как.

Сказать оказалось легче, чем сделать. Доктора не гуляли – кто на операции, кто на сортировке, кого просто так найти не могут. Вот только что был, но исчез. А кто на месте, тот не в курсе. Пришлось поискать. Поймал я санитара хромого, у которого только что на лбу не написано было, что он тут всё знает, и тот за пачку махорки нашел военврача второго ранга. И видно, что сам не курит, но курево в наших местах подороже денег. Что угодно на табачок или махорку сменять можно.

Я фамилию этого доктора даже с пол-литрой не произнесу, что-то еврейское и трехкилометровое. Да и не важно. Самое главное, что эскулап разрешил Ильяза забрать, долечивать на месте. Предупредил только о постельном режиме и тугих повязках на грудь, чтобы ребра не повредить и они срастались получше. Это я местным ребятам скажу, не мне Ахметшину морду зеленкой мазать. А в медсанбате и так хватает больных да раненых. Не приведи господь тут оказаться. Всё равно что на поле боя, честное слово. Я невольно вспомнил нашу эпопею в украинских лесах. Вот времечко было, а? С Верой только познакомились…

* * *

А я становлюсь популярным. Не успел я выгрузить Ильяза, как новоявленный ординарец сообщил мне, что жаждет меня видеть командующий. Ох, чует мое сердце, не на чай зовут. Сейчас куда-нибудь пошлю, рупь за сто даю.

– Привет, Аркаша! – оторвал я от важных государственных дел Масюка. – Проводили американцев?

– Да, как ты уехал, так и они вскорости. Что им тут делать? Посетили, сфотографировались, поулыбались – и пора домой, к теплому сортиру и мягкой постели. Тебя, кстати, журналистка эта искала, Меган. Всё допытывалась, где ты есть. Еле отбрехался.

– Ну и хорошо, – облегченно вздохнул я.

– Да ты что… – присвистнул Аркаша. – Ну красавец! Загнул, значит, капиталистку? Могёшь! Петро, я тобой горжусь даже!

– Ты языком-то поменьше…

– Ты же знаешь, за мной ничего. Иначе на этом месте давно бы уже другой кто сидел. Но за тобой рассказ подробный! Я просто так это дело не забуду!

– Что наш-то? Как настроение?

– Да нормально вроде. Сейчас, доложу о тебе.

И я пошел. Странное дело, обычно у командующего вечно куча народу, а тут будто специально для меня окно освободили и выгнали всех. Михаил Петрович уважил, встал, руку пожал. С наградой нежданной поздравил. Тут я насторожился. Точно не к добру. Мягко стелет, однако. Вот еще если анекдот расскажет, тогда дело совсем швах. Но нет, сразу к сути перешел.

– Собирайся, вместе с Рокоссовским поедете во Вторую ударную, поможешь ему с новой бронетехникой разобраться.

– Так где я, а где танки?

– Как же, про героическую оборону брода одним танком кто рассказывал? Значит, уже специалист. Давай, Петр, поезжай. Зашиваемся, народу не хватает.

Глава 8

Я собрался быстро. У меня на это времени много не ушло – схватил «сидор» с пожитками, и уже готов. Посидел еще немного с Ильязом, послушал байки про медсанбат. Поверить ему, так хирург с длинной непонятной фамилией спас там кучу народу, и не будь его, так у нас половина раненых перешла бы в разряд умерших в один момент. Спросил, откуда дровишки, и услышал обычное: «Так все говорят». Одна надежда, что этот Граберсон, или как там его, мне не пригодится. Пока слушал про медиков, вспомнил про жену. Ну и само собой разыгралась совесть. Какой я нехороший, кобель, не смогу удержать член в штанах, и все такое прочее. Короче, сказал себе все то, что обычно говорят женщины. Утешился простой мыслью – я ведь не сам по себе. Американцы помогают фронту, ленд-лиз… От их танков зависит судьба армии и Кирпоноса. А значит, и моя тоже. Как и Верина. Можно сказать, я провел среди союзников тайную операцию. Эту Меган теперь можно передать для разработки в соответствующие органы. Подумал – и сам напрягся. А ну как меня запрягут «разрабатывать» ее в койке дальше? Только скорее всего за такие подвиги меня могут отправить куда подальше и надолго. Тут как повернется.

Рокоссовский что-то еще никак не мог решить в штабе фронта, всё ходил и с кем-то ругался. Я заглянул только, посмотрел на занятого чем-то Масюка, потом пошел к связистам – послал через них телеграмму в Москву жене. Жив, здоров, скучаю. Насчет последнего не соврал – несмотря на случившийся кобеляж, хотелось под теплое крылышко Веры. Чтобы без бомбежек, грязи, крови…

Водила откровенно сачковал. Для виду поднял капот, будто проверяет что-то, а на самом деле просто стоял и курил какой-то ядовитый самосад. Я закашлялся, случайно вдохнув дым, который он выпустил прямо передо мной, а он знай себе затягивается самокруткой толщиной в два пальца. Впрочем, услышав меня, следующую порцию химического оружия он выдул в сторону.

– Извините, товарищ полковник, не видел, что подошли. В машине тут… смотрю… – сказал он с густым прибалтийским акцентом.

Ага, даже руки не испачкал. Смотрит он. Наверняка с утра всё проверил, а сейчас изображает бурную деятельность. А что, подойдет генерал, шофер капот закроет – и в путь. На вид, кстати, совсем не прибалт, чернявый, нос крючком, брови – усы у некоторых меньше.

– Далеко ехать? – поинтересовался я больше для поддержания беседы.

– Не, тут рядом, считайте, – шофер выпрямился, затянулся еще раз и махнул рукой куда-то на запад. – По нормальной дороге часа за два доехать можно. Семьдесят километров, разве это расстояние для машины?

– А по той дороге, что мы добираться будем?

– Не знаю. Как приедем, так и узнаем.

Видать, в дело вступили какие-то шоферские приметы, типа не загадывать, когда на место прибудешь, или еще что-то в этом роде.

Конечно, командарм на «эмке» в одиночку не поедет. Это бывает, но крайне редко. Такому начальнику охрана положена. Особенно в прифронтовом районе. А то выскочит из кустов залетная разведгруппа – и готово, ищи нового генерала. А товар это штучный, особенно в военное время дефицитный. Знаки различия, конечно, на любого дурака навесить можно, а толку с того? За ночь курс академии генштаба не усвоишь, опыта не наберешься. На меня хоть маршальскую звезду вешай, я в этих штабных делах все равно понимать ничего не стану.

Но всякие сопровождающие нас лица терлись в сторонке, чтобы никому не мешать. Ненавязчиво терпели и ждали. Такая уж у них охранная доля. И все помнят – каждая минута сна приближает победу на такое же время.

Наконец, Рокоссовский все дела решил и вышел из штаба. Вот что странно – он здесь, как и я, без году неделя, а подчиненные прониклись. Капот моментально оказался на месте, прогретый заранее двигатель взрыкнул в полной готовности, охрана рассосалась в свой транспорт. Рядом с водилой уселся адъютант. Дырявая у тебя голова, Петя, не сподобился ты узнать его имя. Торчал возле машины и молчаливого шоферюги без толку, облака рассматривал. А нет бы сходить к другу Аркаше, да расспросить у него про все расклады. От таких маленьких людей многое зависит. Ладно, в следующий раз умнее буду. На худой конец есть замечательное обращение «Извините, пожалуйста».

Константин Константинович кивнул мне, будто и не здоровались мы всего час назад, и буркнул:

– Садись, поехали.

А дальше – ни слова. Сидел всю дорогу, думал о чем-то. Карту-пятиверстку временами доставал, разворачивал и опять складывал. Я не мешал. Понятное дело, что лезть без толку? Я кто? Правильно, случайный попутчик, брошенный командованием в помощь по принципу «нате хоть такого, других нет». Так что со мной тут танцы устраивать? Подвезли – и на том спасибо.

Водила, кстати, у Рокоссовского – высший класс. Любо-дорого посмотреть. Напрасно я его показушником считал, беру свои слова обратно. По раздолбанной и усыпанной воронками дороге везет как по шоссе. В стороны не дергает, хотя препятствий по пути встречалось ого-го. Хорошо, дорога подсохла немного, не пришлось в лужи нырять. Тогда бы точно добирались не одни сутки.

Чего только по пути не видели. Больше всего меня поразила доставка по железной дороге живой силой. Одни тянут, другие толкают, и вагончик кое-как прет по узкоколейке. Интересно, как они тормозят, когда с горки пускать надо? Башмак через полметра закладывают? А танки как тут тащить? Свои ходом? Так там моторесурс кончится, пока они сюда доедут, не в бой посылать, а чинить придется.

Наверное, я слишком громко вздохнул, представляя, как мы ту американскую технику внедрять будем. Генерал даже сквозь все посторонние шумы услышал.

– По-другому никак, – сказал он. – Здесь у нас окно километра два всего. Железка пристреляна, пустишь паровоз – сразу накроют.

– Помню, под Киевом пушку немецкую ликвидировали, – решил я продолжить. – Собрали всё в кучу, прорвали оборону на пятачке, и хана уникальному изделию.

– Тут другое. Таким макаром и я хоть до Берлина дойду, ты мне только тылы подтягивать успевай и пополнение обученное не забывай давать. Мало захватить, удержать надо… Ладно, сейчас будем разбираться на месте.

* * *

Никаких хороводов по приезде не водили. Как говорят – с корабля на бал. Даже обедать не стал Рокоссовский, вызвал к себе всех – и начштаба, и разведку, и снабжение. Вроде и так никто праздно не прогуливался – а ну, целую армию снабжают чуть ли не в ручном режиме, но тут забегали. Первым явился Виноградов – главный штабист. Он на этом месте месяц всего. Полковник, кстати, как и я. Ну а потом пошли остальные. Я видел только начало и конец, середину пропустил по уважительной причине: меня-то как раз покормили. И сделал это замечательный парень, лейтенант Витя Якушев. Именно так адъютанта Рокоссовского звали. Он подошел ко мне, когда я сиротливо присел на табуретку в приемной командарма, и тихо, чтобы не мешать чьему-то ускоренному докладу, позвал. Я с облегчением вышел. Народ у нас почему-то считает, что если закурить всем коллективом в небольшом помещении, то и решения будут быстрее вырабатываться. Дышать хуже, а есть меньше не хочется. Только глаза режет и кашлять охота.

Кормили тут хреноватенько, намного хуже, чем в штабе фронта. Насчет бутерброда с тушенкой я и спрашивать не стал. Понятно, что бойцы на своем горбу много не натаскают. Но брюхо я кое-как набил. И даже морковный чай в дело пошел. А что, горячий, да с сахарином – самое оно на голодный желудок. Особенно на такой неприхотливый, как мой. И хоть понимаешь, что сытости от этого напитка ни грамма не получится, а горячего похлебать всё равно охота.

Я еще посидел, насладился свежим воздухом, да и вернулся в штаб. Коль скоро меня там Рокоссовский оставил под дверью ждать, значит, вызвать может. Подышим табачным выхлопом, потерпим.

* * *

Про меня, наверное, забыли. Остались у командарма только начштаба и главный разведчик. И мысли им товарищ Рокоссовский в голову вбивал весьма смелые и где-то, возможно, даже не во всем совпадающие с ценными указаниями из Ставки Верховного главнокомандования. Он прямо заявил Виноградову – надо в первую очередь выбить немцев с дороги Новгород – Чудово, для чего необходимо штурмовать укрепрайоны в Мясном Бору, Спасской Полисти и Мостках. Для этого создать ударную группировку, даже если для этого придется сократить линию фронта – благо танки доставили, есть чем штурмовать. Я хренею, командующий предлагает отвести войска! Хорошо, что все представители Ставки типа Мехлиса с Ворошиловым куда-то делись пару дней назад. Этих я слышал – широким фронтом, с боевым задором, у нас войск больше, и всякое прочее. То, что народу этому стрелять нечем, не в счет. На силе духа под пулеметами пройдут.

Впрочем, ни товарищ Мехлис, ни товарищ Ворошилов дальше штаба фронта пока не ездили, при мне, по крайней мере. Здесь их вряд ли в ближайшее время увидят. А доклады… Так их умные штабисты по-разному составлять умеют. Там выпятить, тут замылить. А если случится задуманное, то у победы много отцов, никто про мелкие огрехи и вспоминать не будет.

Единственное, что смущало – сроки. На всё про всё выделялось предварительно не больше недели. А ведь людей этих надо до места довезти, кормежку организовать, всем для боя снабдить… На бумаге легко, конечно. А в жизни? Хотя, если бы кто кроме меня знал, чем тут может всё кончиться, то дорогу эту уже штурмовали бы всеми резервами, включая писарей с поварами.

Я сидел молча – во-первых, в беседе не участвовал, моего мнения не спрашивали. А во-вторых, где я и где операции армейского масштаба? Вот, Пал Семеныч Виноградов наизусть сейчас рассказывает у карты дислокацию каждой дивизии, укомплектованность, боезапас – и всё это на сегодняшнее утро. Я сначала для интересу считал, но на десятой по счету сбился. А он продолжал шпарить. И Рокоссовскому понятно, что он говорит, и на основании этого выводы какие-то делает. А я что? Да так, на табуретке сижу. Полковником быть приятно, когда паек получаешь, а как делать что-то соответственно занимаемой должности, то хочется забежать куда-нибудь. Эх, учиться надо было! Да кто ж меня теперь отпустит, когда осознал? А без отрыва от службы тем более некогда.

Начальники решали свои небесные задачи, а я ждал чего попроще – когда меня сдадут на руки командиру отдельного сто шестьдесят шестого танкового батальона, и мы с ним порешаем вопросы американской техники. Тут бы узнать – сколько у него есть танкистов, которые способны освоить и принять. Решить, когда и как, и прочее. Это я могу. Для такого моих мозгов хватает.

Под разговоры про тринадцатый кавалерийский корпус я даже задремал немного. Вот тут про меня и вспомнили, когда я похрапывать начал.

– О, Соловьев, – разбудил меня голос Рокоссовского. – Иди-ка сюда!

Протирая глаза, явился пред грозные очи.

– Были у тебя раньше идейки хорошие, стоящие, – Константин Константинович ткнул в меня пальцем – Кирпонос хвалил. Давай-ка, напряги мозг.

Виноградов специально для меня озвучил проблемку. Да, армии дали танки. Но перед атакой на Чудово их надо сосредоточить. А у немцев тут все очень даже пристреляно, да и места мало – везде болота и прочая неудобь.

– С неба нас прикроют, – вздыхал начштаба. – Тут нам дали твердые обещания.

– Ни хрена они не стоят, – буркнул Рокоссовский, но потом велел продолжать.

– Не беда, даже если не будет самолетов – атаку назначим в нелетную погоду, – Виноградов постучал карандашом по карте. – Но что делать с артиллерией немцев? Они перебьют танки еще на стадии развертывания! Читал я про эти «Гранты». Броня спереди туда-сюда, а по бокам… – начштаба махнул рукой.

Все выжидающе посмотрели на меня. Я им что, палочка-выручалочка? Волшебник Черномор из «Руслана и Людмилы»? Я военачальников понимаю. Свежий взгляд, все дела. Я в местной кухне вообще ни в зуб ногой, вдруг на меня озарение снизойдет, и я, ведомый своей легендарной везучестью, соображу такое, что можно в дело пустить. То, что Кирпонос про меня Рокоссовскому рассказал, я почти уверен.

– Покажите на карте, где хотите сосредоточить американцев.

Штабисты посмеялись, Виноградов потыкал мне карандашом в несколько мест в район Чудово. Черт, да тут еще мелкая речка Кересть какая-то. Переправу через Волхов мы наладили, теперь еще эта заноза в заднице.

– Пока ехали, видел много поваленных телеграфных столбов.

Я посмотрел на Рокоссовского, тот кивнул.

– Надо из них сделать ложные артиллерийские позиции на передке. И обнаружить их утром перед танковой атакой. Пусть немцы потратят боезапас, раскроют себя.

Штабные переглянулись. Моя задумка по профилю – инженерные подразделения такой работой занимаются, я и рассказываю, в чем соображаю. Может, ничего нового, но пока других мыслей нет.

– А что… дельная идея, – Виноградов черкнул себе что-то в записную книжку. – Попробую организовать. Может, и сработает. Только вот надо на ложных позициях поставить несколько настоящих пушек.

Рокоссовский поморщился:

– На что ты намекаешь?

– Прямо говорю, – начштаба пожал плечами. – Расчеты – смертники.

В землянке повисло тяжелое молчание. Но командармы мыслят большими числами, гибель подразделения, даже и немалого, у них предусмотрена. Людей жалко, а задачу выполнять надо.

– Так с этим решили, – Константин Константинович вздохнул. – Виноградов, что у нас с танками? Повтори.

– Сто шестьдесят шестой отдельный танковый батальон, – спокойно доложил начштаба. – Командир – майор Стоянов. На утро имеется двадцать восемь танков. Бэтэшки в основном. У большинства выработан моторесурс. Применяются…

– Да понятно. Давай этого Стоянова сюда побыстрее. Сколько там у него списочный состав?

– Сто девяносто шесть человек, из которых…

– Неважно! Давай комбата сюда, вон, пусть с полковником решают, как американскую технику принимать и маскировать. Петр Николаевич, – это уже мне, – сейчас тебе определят, где отдохнуть можно. Сам видишь – некогда. По результатам доложите потом… допустим, к двенадцати.

Ничего себе, он даже знает, как меня зовут.

* * *

Утром оказалось, что я сюда не на гулянки приехал. Первым меня нашел танкист, но вовсе не майор Стоянов. Этот был капитаном, и фамилия у него Власенко. А прибыл он прямо вслед за мной, проделав ту же дорогу, что и я вчера. Разошлись мы с ним буквально на пару-тройку часов. И как раз он сопровождал американские танки. Их прибытие ожидалось ближе к ночи.

Познакомились. Позавтракали. Чайку овощного жахнули. Капитан внес свой вклад в пиршество горстью «подушечек». Не у Масюка ли своровал? Хотя у Аркаши один я мог что-нибудь потырить, да и только потому, что он разрешал мне это делать по старой памяти. Остальные, на него глядя, вряд ли решились бы запустить руку в заветную вазочку, даже стой она на виду у всех.

Прибыл Стоянов. И с ним чайку выпили. Ему – с дороги, нам – за компанию. Комбат сто шестьдесят шестого выглядел как типичный танкист – маленького роста, коренастый, с руками и шеей борца. Впрочем, Власенко смотрелся его родным братом.

Командиры долго не рассиживались. На столе сразу появились какие-то бумаги, а которые они моментом и погрузились. В их разговоре я понимал только мат, союзы и предлоги. Остальное звучало для меня как иностранный язык. Но мне по барабану, лишь бы вот эти два хлопца между собой сговорились, желательно с ощутимым для доклада результатом.

Известий было, как обычно, две штуки. Плохое и чуть получше. Первая порция танков, десять штук, с боекомплектом, запчастями, ремонтным набором и прочим нужным барахлом будут. Только вот плохая новость была в том, что вместе с капитаном было только восемь человек, которые смогут передать опыт. Это только со стороны кажется, что все эти железяки одинаковые. К сожалению, это не так. Даже просто приноровиться ездить в новой модели – и то навык приобрести надобно. Не говоря уж о том, чтобы воевать в составе соединения. А времени нет вообще. Та неделя, о которой я слышал вчера, пролетит мигом.

Вот что-то я такое подумал, когда накануне про порушенные столбы разговаривали. Была какая-то умная мысль. Редкая штука в моей голове, надо бы запомнить сразу, а я пропустил. Тут танкисты помянули про болота, и всё сложилось.

Начальник разведслужбы, как ни странно, встретился мне, стоило только выйти на улицу. Уж не знаю, куда он там шел, но я вцепился в него как клещ и не отпускал, пока тот не сдался. Я согласился пообщаться с каким-то не самым главным разведчиком. Мне ведь сведения нужны, а не петлицы.

Старая гать, отсутствующая на карте, конечно же имелась. И даже не одна. Все они были различной степени целости, и надо было оценивать на месте, чтобы понять, насколько это соответствует нашим хотелкам. Инженерная разведка, да.

И я сначала заручился осторожным «Ну да, было бы неплохо» от танкистов. Потом, размахивая листиком с кроками, отправился к Виноградову, и там тоже случилось маленькое чудо – для меня у начштаба нашлось пару минут, и предложение пошло в работу. То есть в нужные места прямо сейчас помчатся ребята из инженерных войск с требованием результата со сроком исполнения вчера вечером. И я остался доволен. До меня про такое никто не вспомнил, значит, и я помог. Сгодился, как ни странно.

* * *

Как я и думал, неделя прошла вмиг. Одна только новость прозвучала: Кирпоноса внезапно вызвали в Москву, и назад он приехал с другими петлицами. Четыре звезды, расположенные в форме рюмки, сменились пятью. Стал Михаил Петрович генералом армии. Я за такими штуками не следил специально, но мне казалось, что вроде до Сталинграда не давали. Или нет? В любом случае выглядело это ни разу не подарком, а вроде как предупреждением. Мол, даем мы тебе, Кирпонос, звание будто за Киев и Москву, но ты теперь не только свой зад от усердия порви, но и остальных сподвигни, чтобы Ленинград стоял не в блокаде. Но я за командира рад. И верю, что и эти пять звезд он на одну большую должен поменять.

На кой ляд меня понесло на место первого боя американских танков, я не знаю. Никто на веревке не тащил. Вот саму технику по тем самым старым гатям волокли, было дело. В болоте по уши все были. Там по-другому никак. Но на место доставили. По дороге ничего не потеряли. Хотя седых волос наверняка добавило.

Видел я в своей жизни много боев. И все они стоили того, чтобы их не было. Грязь, кровь и смерть. Во всех без исключения. Старею я. О таком в молодости мало кто думает. Там больше шашкой помахать, из пулемета построчить… А я бы всех поначалу через похоронную команду пропускал. Чтобы мозги на место поставить. Пособираешь своих товарищей – кого целиком, а кого и по кусочкам, и сразу рука не к шашке тянуться начинает. А если летом, да не сразу…

Перед нами лежал луг. Хороший, ровный такой. Кочек почти нет. Уверен – косить здесь только в радость. Так и представил ряд мужиков, шаг за шагом уступом продвигающихся на другой край. А мы тут сейчас… Гусеницами, снарядами, минами…

Накануне мы тут были на рекогносцировке. Отцы-командиры изучали карту. Дефицитную, немецкую, сорокового года. Подробную до самых распоследних мелочей. Не удивлюсь, если там и деревенские сортиры обозначены. Рядом лежала наша, тридцать девятого года. Тоже очень подробная, от генштаба. А командир взвода разведки, лейтенант Пантюк, насмешливо объяснял разницу между бумагой и жизнью. Оказалось, что болото на левом фланге луга осушено. В самый раз в сороковом году. Нашелся даже участник событий, показавший четыре канавы, через которые водичка с этого места ушла. А с виду – вот ничего не изменилось, и за мелким лесочком, что у нас на левой фланге, так всё и осталось. Собирались в этом году копать траншею.

Известие было радостное донельзя, потому что меняло всё. С точки зрения немцев – перед ними типичный мешок, в котором они будут отстреливать наступающих как в тире. Справа стоял лесок и такое же болото, только настоящее. И пройти там смогут пара десятков следопытов, со скоростью примерно километр в три часа. И двигаться нам пришлось бы через вот этот луг, пристрелянный немцами до самого последнего уголка. На первые несколько залпов у нас была фора, потому что еще вчера ночью умельцы нарастили метра три на опоре линии электропередачи, которую фашисты явно использовали в качестве ориентира. Столб никто не трогал – спили его, и тогда наблюдатели просто переключатся на другой ориентир. Берегли специально, для особого случая.

Танков осталось девять. Один попал под бомбежку и его оттащили на ремонт. А остальные осваивались. Практически круглосуточно. Не знаю, как местные там разобрались – экипаж шесть человек, две пушки. Я бы заблудился сразу – где там чья голова, и чей сапог у тебя на плече стоит, поди пойми. А танкистам еще и ехать приходится куда надо, да еще и стрелять при этом. Темный лес, короче. Не мое это ни разу. Да еще и в этой жестянке, которая горит как пионерский костер. Хотя и гореть там вроде как нечему.

Погодка прямо радовала. Последние три дня – сплошная облачность, как сказал какой-то спец, слоисто-кучевая, с нижним краем метров четыреста. Это я себе в блокнотик записал, просто так не запомнил бы. Похвастаюсь как-нибудь, покажу себя знатоком. Главное в этих облаках, что самолеты летать не могут. Так что наши войска выдвигались практически в полной тайне. Повезло нам? Скоро узнаем. Очень скоро. А собирали сюда почти всё что смогли. Через ругань, мат и угрозы. Вагоны по узкоколейке таскали, наверное, без перерыва. На чем хоть те таскальщики держались – не знаю. Так как вряд ли их усиленно питали, нечем потому что.

* * *

– По машинам! – скомандовал Стоянов. Сегодня под комбинезон он надел старую, довоенную еще, серую форму. Не по уставу, конечно, но видать, у мужика традиция такая. Может, вроде талисмана что-то.

На броню запрыгнули пехотинцы, и танки поехали. Им обходными путями добираться гораздо дольше, чем будет длиться артподготовка. А вступить в бой надо практически сразу. Бэтэшки, собранные с бору по сосенке, лишь бы хоть немного продержаться, остались на месте. Вот где сплошные смертники. По ним ведь лупить со всей дури будут. Ничего, сидят, курят. Молчат.

Вот артиллерист скомандовал: «Батарея! Огонь!» И артподготовка началась.

Глава 9

Как попадется церковь, зайду, свечку поставлю. Или десяток. То, что произошло, иначе как чудом не назовешь.

Боезапаса хватило минут на двадцать, не больше. Артподготовка после этого не затихла, просто залпы стали гораздо реже. Рокоссовский и вправду поставил на этот удар всё что мог. Пан или пропал. Лупили изо всех калибров, какие только были. Ложные позиции артиллерии показывали подрывами, имитирующими стрельбу из бревен и прочих обманок. Вот сейчас немцы очнутся, посмотрим, как оно сработало в отсутствие авиаразведки – и правда, начали в нелетную погоду. Пусть гансы тратят снаряды, нам не жалко.

Вот когда огонь перенесли, в дело пошла пехота. Неровными цепями, часто падая, они двинулись к первой линии немецких окопов. Чуть погодя, за ними поехали бэтэшки. Один танк позорно заглох, пройдя вперед буквально метров сто пятьдесят. А что поделаешь? Удивительно, что только один пока стоит.

– Тащ полковник, время… – прозвучал голос у меня за спиной. – И так задерживаемся…

Ну да, я же сюда не пешком добрался. Приехал на машине, как белый человек. Только автомобиль не мой. А самого командарма. И водитель тот самый прибалт. Вот стану генералом, выделят мне персональный транспорт, я этого Райниса найду и возьму к себе водителем. Гений, не побоюсь такого слова! И машина у него в полном порядке всегда, будто не по пыли и грязи ездит, а в салоне стоит. И водит он, как над землей парит, не касаясь ее колесами. Занудный, правда, до ужаса, но это мелочи.

– Ладно, поехали, – махнул я рукой. – На КП больше узнаем.

* * *

Майор Стоянов

До последнего времени не служба была, а одно название. Не воевали, а крохоборствовали. Потому что нечем. Моторесурс выработан, да так, что и из трех моторов один не собрать. Боеприпаса – кот наплакал, танки даже в землю зарывать смысла нет, потому что стрелять откровенно нечем. Личного состава – тоже негусто. Вот руки и опускаются. Так скоро и батальон раздербанят, за ненадобностью.

И тут появляется этот полковник и, как фокусник, достает из рукава десять танков. Новеньких, как говорится, муха не сидела. И ремкомплект, и боеприпасы к ним, и документация. И восемь человек для обучения личного состава. Рассказал бы кто – я бы такого сказочника на смех первым поднял. Потому что по нынешним временам не бывает так, чтобы на ровном месте чудеса случались. К танкам, правда, прилагалось задание, тоже такое, сказочное, пойди туда не знаю куда. Обучить за неделю дополнительные экипажи и вступить в бой.

Знакомый доктор рассказывал анекдот. У студента, который на переводчика учится, спрашивают, за сколько тот выучит китайский язык. Тот подумал, отвечает: три месяца, и чтобы не мешали. Успею освоить основы грамматики, тысячи три слов, произношение подтяну хотя бы на начальном уровне. Тот же вопрос студенту-математику. Тот говорит – месяц, я придумаю модель и с ее помощью освою. Тут идет студент-медик, от него пивом и воблой вяленой несет, ботинки не зашнурованы, на брюках пятно. Спрашивают: за сколько выучишь? А он им в ответ: а когда сдавать?

Так у нас еще хуже. Времени на подготовку нет совсем.

Мне казалось, что мы и не спали даже. А приезжие вместе с нами. Вот с того самого момента, как американские танки самотеком ночью заехали к нам, так и началось. Ели на броне, по нужде бегом отлучались. Мне эти «американцы» уже и с закрытыми глазами мерещиться начали. Потому что не только самому всё освоить надо было, но и у подчиненных проверить. Экипаж – шесть человек. Две пушки, чтоб их… А со мной – сорок шесть танкистов, потому что приезжие с нами должны были пойти, а один танк приказал долго жить после перегона – пятискоростная коробка, конечно, дело, но… трансмиссия, короче, не выдержала.

За сутки перед боем я всем день отдыха дал. От занятий. Да и какая там учеба, если на позиции по таким местам пришлось перемещаться, что и вспомнить страшно. Гать эта, чтоб ее, долго еще сниться будет. Пару раз казалось, что вот сейчас ухнет машина прямо в болото – и поминай как звали. Двадцать семь тонн с копейками, кто, да и как сможет вытащить? А воевать тогда чем? И не отправят ли особисты в трибунал за «утопленника»?

А в бой хотелось, аж руки чесались. И ребята мои хотели немчуре по мордам надавать очень сильно. Нам от политработников накачки не надо, и так понимаем. За Белоруссию, за Смоленск, да и за местные дела… Чтобы вот прямо на гусеницы намотать и после боя счищать с удовольствием. Вот тогда и спать спокойнее будет.

Танки, если честно, говно. Гусеницы – самая засада, резинометаллические. Наедешь на что горящее, которое прилипнет, считай, встал на месте. На песке елозит. Чтобы выстрелить из нижней пушки, которая семьдесят пять миллиметров, надо всю машину поворачивать. Броня… лучше не будем о грустном. Да и движок тоже, так себе, слабосильный для такой машины. Особый геморрой с горючкой, очень капризная машина, начнешь химичить с маслом или бензином, может и не завестись. Пробовали, еле завели потом. А других нет. Повоюем и на таких.

Форма старая у меня с собой была. В сороковом, когда приказ вышел, до нас очередь не дошла. Не завезли на нашу часть новое обмундирование. Немного обидно было, но не так, чтобы ходить и переживать. Если честно, мне эта серая гимнастерка нравилась: сразу видно, кто идет. А после того как прошли мы с ней всё, начиная с лета сорок первого, мне кажется, что эта форма частью меня стала. Счастливая, несчастливая, но уж лучше в такой в бой.

Вот и наступил этот момент. Я стоял у танка и старался не показать, как меня потряхивает от мандража. Потому как взглядов на мне – побольше, чем у артиста какого-нибудь на концерте. Понимаю, что все ждут от нас результата. И они понимают, что я… Но вскакивать на броню и обещать победу, бросив шлем на землю, не буду. Лучше пойдем и сделаем что надо. А митинги и без нас есть кому собирать.

По осушенному болоту мы прошли как по шоссе. Поначалу опасался, что грунт слишком рыхлый, сядет кто-нибудь на брюхо, но нет, проехали, ориентируясь на вешки, все без запиночки. Не утопились. Я мысленно перекрестился. У нас тут поголовно почти все если не комсомольцы, то партийные. А перед боем все равно перекреститься хочется. И дальше замерли в ожидании. Артподготовка началась, еще когда мы в пути были, и вышли мы на нужное место минуты на три раньше запланированного времени. Я сидел и считал залпы зачем-то, лишь бы голову чем-нибудь занять. Рука легла на чехол с флажками, чтобы не терять ни секунды.

– Ракета! – крикнул кто-то.

Сам вижу. Пора, значит. Я на ощупь вытащил белый флажок из чехла, у него там зазубрина приметная на рукоятке. Поднял, подержал пару секунд, опустил. Сигнал «Делай как я». Продублировал по рации, но мне показалось, что сейчас надо начать вот так, по-уставному. А потом повторил еще раз. Закрыл люк, и мы пошли.

Артиллерия только перенесла огонь подальше, а мы уже выскочили к ничего не подозревающим немчикам. Картина Репина «Не ждали». Они даже рыпнуться не успели, а мы вот они, спинку почесать зашли. Я ждал выстрелов артиллерии, а их всё не было. Открыл люк и посмотрел вокруг. Строй держат, молодцы. И мехвод Максимов у меня тоже молодец. Ведет плавно, без рывков, любо-дорого. Разогнаться, конечно, можно и посильнее, но тогда пехота отстанет. Так что потихонечку, десять кэмэ, не больше. Где-то ожил пулемет, дробью протарахтела очередь по броне. И сразу двое слетели на землю.

Пора, значит. До позиций немцев совсем немного осталось, метров двести, наверное.

– Давай на полную, Максимов! – крикнул я в микрофон.

Ага, а вот и пулемет накрыло. Наши бэтэшки не напрасно собирали по винтику, пригодились.

До немецких окопов уже метров сто, наверное, даже головы в касках видно. Пехота посыпалась на землю, а я опустился вниз и закрыл люк. Снаружи, конечно, воздух посвежее, но прилететь пуля может откуда угодно. Чуть не садануло по голове, еле пригнуться успел. Посыпалась окалина с брони. Только и увидел в последний момент разрывы на немецких флангах. Я повернул панораму – перед глазами что-то мелькало, не пойми что.

– Сбавь чуток, не видно же ничего! – крикнул я в микрофон.

И стоило мехводу чуть замедлиться, как я увидел, куда нам надо было держать путь. Вот она, линия окопа, прямо перед нами, ощерилась маузерами в последней бессмысленной попытке остановить нас.

– Давай, Максимов, вдоль окопа, дави их, тварей! Осторожно! Граната!

Рядом бухнуло, но гусеницы целы, едем дальше. Едем и стреляем из всего, что есть в «американце». В поднявшемся дыму видно плохо, но общее направление ясно. В панораму ничего не видно – я опять рискнул открыть люк.

Побежали без оглядки немчики. Врассыпную, лишь бы подальше. Потому что сколько ни тренируй человека, а когда над башкой гусеницы танка, ноги сами бегут, и в сапогах сразу хлюпать начинает.

Опасно? Еще как! Будь у немцев хоть что-то противотанковое, мы сейчас им самое нежное место подставляем. Жахнут – и насквозь пробьет. А только нет здесь ничего такого, ни одного выстрела я не заметил, пока мы ехали по полю.

Добрались до конца окопа и повернули. Я снова открыл люк и посмотрел назад. Вот прямо тепло на душе стало. Красота. Что немцы могут гранату бросить и нас похоронить, не боялся – не осталось тут никого.

Вот же гадство какое! Бэтэшка, ехавшая метрах в сорока от нас, вдруг остановилась, нелепо сползла с бруствера, и над моторным отделением резко задымило черными жирными клубами. Я даже не заметил, чей это танк. Люк открылся, и через борт выполз танкист. Но останавливаться было никак нельзя. Вон, пехота набегает, там поможет кто-нибудь.

Впереди была рощица, но объезжать ее не было смысла – деревца в ней стояли тонюсенькие, и Максимов рванул напрямик, пробивая просеку. Люк я опять закрыл – не хватало еще по мордасам отскочившей веткой в глаз получить. В панораме мелькала та же растительность, танк переваливался из стороны в сторону, но вдруг все кончилось, и я прямо замер – перед нами, метрах в пятидесяти, серые фигурки мельтешили, пытаясь прицепить гаубицу. А за ней стоят еще… Ого, да мы батарею накрыли! Мелькнула мысль про дырку в гимнастерке, но сразу же ушла – слишком уж резко затормозил Максимов, я лбом неслабо приложился, и мысли о наградах выбило. Судя по торчащему перед панорамой колесу, одну гаубицу мы успешно оприходовали.

– Давай вперед! Дави немчуру, разбегутся же! – закричал я.

– Так это… лошади же… жалко… – ответил мехвод.

Давить никого не пришлось – одной очереди из пулемета хватило, чтобы немчики попадали, а те, которые остались на ногах – задрали руки и начали собираться в кучу. Воины, бляха-муха. Вон, командир молодой стоит, понурив голову, в мундирчике с хлипкими серебряными погончиками. Лейтенант, кажись. Дурдом везде, конечно – лошади бегают во все стороны, как тараканы на полу, если ночью свет включить. Гансы какие-то рекорд по бегу устанавливают, уже почти до деревьев добежали. А капитан Власенко, который за мной ехал, вдруг остановился недалеко от моей машины и влупил от всей души осколочно-фугасным куда-то вперед.

– Что там? – спросил я.

– Так еще одна батарея, метров триста. Ты же в низинке остановился, не видно оттуда.

* * *

– Таким образом, наши войска установили контроль над дорогой Новгород – Чудово на участке от Спасской Полисти до Мясного Бора и продолжают продвижение. Захвачено большое количество техники противника. Пленных… около десяти тысяч, товарищ генерал. Потери немцев в живой силе устанавливаются.

Виноградов не улыбался, но делал он это с большим усилием. А Рокоссовский вроде спокойно всё это выслушивал, но видно же: лицо разгладилось, руки на столе дробь выбивать перестали. А утром – хоть не подходи. Желваками играет, распоряжения отрывисто, чуть не сквозь зубы отдает. Пару раз на комдивов по телефону даже голос повысил, что для Константина Константиновича, обычно вежливого, равно полноценному разносу. А сейчас – милое дело. И танки пригодились. Не только с тыла ударили после артподготовки, но и две батареи гаубиц захватили-подавили. Потери – три машины, одна так и вовсе подлежит восстановлению. Из экипажей, к сожалению, спаслись всего пара человек. Вот такие пироги.

– Якушев! – позвал командарм, и адъютант появился как из-под земли.

– Слушаю, тащ генерал!

– Не кричи, Витя. И так целый день одни вопли кругом. Организуй-ка нам по сто грамм. За наступление. За победу!

* * *

До штаба фронта я добрался еще спустя три дня. То некому везти было, то меня на месте не оказывалось. Вроде и не делал ничего особенного, а умахался вконец. В итоге плюнул на удобства и сел в полуторку пассажиром. Так с колонной грузовиков и доехал. Пришлось, конечно, сходить попросить, чтобы в путевой лист внесли – дисциплина, однако.

Продвижение Второй ударной в последующие дни немного замедлилось, опомнились немцы, подтянули резервы, артиллерию. Да и распогодилось – опять начались бомбежки. Но наши за дорогу уцепились крепко и сдаваться не собирались. Хотелось бы, чтобы и из Погостья нас поддержали, и соединиться с ними одним махом – но пока нет. Похоже, фашисты сейчас против нас все резервы, какие только можно найти, бросают. Но не ждали нас, совсем не ждали. Так что с Ленинградом соединимся, дайте только срок небольшой.

А в штабе фронта как-то невесело. Вроде победа сродни подмосковной, а везде ходят чуть не на цыпочках, тишина странная. Я сразу к командующему пошел, доложиться. Масюк сидел на своем месте, будто и не вставал с тех пор, как я уехал.

– Привет. Что там? – кивнул я на дверь.

– Болеет, – вполголоса ответил Аркаша.

– А что стряслось-то? Врачи кончились?

– Не знаю. Не говорит ничего, что спросишь – прогоняет. Но выглядит… хреново.

Я стукнул костяшками пальцев по двери и, не дожидаясь ответа, зашел. Если плохо человеку, то зачем напрягать? Кирпонос и вправду выглядел – краше в гроб кладут. Глаза запали, кожа серая, губы сухие, потрескались, аж черные. Он отложил в сторону какую-то бумагу и спросил:

– Докладывай… и иди… сам видишь… не до того…

– А что случилось, товарищ генерал?

– Да тут, бля… такое! – вдруг хрипло выкрикнул он. – В Москве… придавило теперь… поссать не могу… третьи сутки…

– Так давайте к врачам! Что же вы… терпите здесь? – удивился я. – Что у нас, хирурги с терапевтами перевелись? Целое медуправление фронта под боком, только свистни.

– Разнесут, суки, – махнул он рукой. – Все стучат наверх. Лучше сдохнуть, чем позор такой…

– Послушайте, здесь рядом, в медсанбате, хирург, – вспомнил я случай с Ильязом. – Золотые руки, что угодно сделает. Говорят, лучший на фронте. Поехали сейчас, что ж вы мучаетесь?

Видать, я попал как раз на тот момент, когда терпелка у Кирпоноса кончилась, и он был согласен на что угодно, лишь бы стало чуток полегче. Через минуту я уже искал машину командующего и собирал сопровождение.

Охрана, конечно, как в кино. Ребятам только форму поменяли, обноситься не успела, и новенькие ППШ всем выдали. Вот прямо в смазке еще, ни разу не выстрелили даже. Ни одна муха со своим мужем, как говорится… Смотрелась эта группа товарищей, мягко говоря, немного нелепо. Но мне не до того было. Вместе с Масюком мы под руки вывели и посадили в машину командующего. Передвигался он с трудом, сильно расставив ноги и издавая мученический стон после каждого движения.

Тут и ехать было – тьфу и растереть, но машина двигалась со скоростью беременной каракатицы, будто генеральский водитель боялся расплескать что-то драгоценное.

Около палаток медсанбата я сразу увидел того хитрована, он за махорку искал врача в прошлый раз. Хромой мужик в заношенном халате, который ему был явно велик, а потому он подвернул рукава. Я выскочил из «эмки» и схватил его за плечо.

– Слышь, где тут ваш доктор Граберкакеготам? Давай его быстрее сюда.

Тот повернулся в сторону сортировочной площадки и крикнул:

– Тащ майор, это к вам.

И сразу попытался чуть присесть, чтобы рука моя, значит, не держала его. Но тут приехал «студебеккер» с охраной, и они как черти из коробочки посыпались на землю в своей новенькой форме, как стадо придурков, и отгородили «эмку» с командующим от всех остальных. Впрочем, врачу, тому самому симпатичному еврею, который выписывал Ахметшина в часть, пройти дали беспрепятственно. Я санитара отпустил и подошел к доктору. Мог и сам его позвать, увидел же потом, он метрах в тридцати от нас стоял. Но и усталость навалилась, и случай этот… дурацкий донельзя – не заметил, и всё тут.

– Здравствуйте, там в машине комфронта, надо его полечить.

Понятно, что военврача это обрадовало мало. Своих хлопот валом, с передка раненых везут массово, а тут еще и начальника доставили, вокруг которого хочешь не хочешь, а хороводы водить придется.

– Ведите вашего командующего за мной. И помощника моего пригласите, – кивнул он на хромого санитара.

Я вернулся к машине, и мы на пару с водителем помогли Кирпоносу выбраться наружу. Впрочем, дальше он попытался идти самостоятельно, по-прежнему широко расставив ноги, будто в паху у него была привязана граната, которая может взорваться при неосторожном движении.

Потом я обернулся на санитара, который смотрел на происходящее, будто он тут ни при чем, а так, погулять вышел.

– Ко мне! Бегом! – рявкнул я на него. Терпение и у меня кончалось.

Тот похромал к нам, довольно быстро, остановился за три шага. Вот сволочина, в игрушки играть задумал. Сейчас еще выкобениваться будет, доклад сооружать. Так что я этого хитрована опередил, приказал следовать за мной и пошел.

В смотровой доктор быстро надел свежий халат, помыл руки, перчатки резиновые натянул. И уставился на севшего с кряхтением на топчан Кирпоноса.

– Слушаю вас, – вежливо спросил военврач.

Вот ведь зараза, а? Я бы так у генерала армии спросить не смог. Уважаю, молодец. Никого не боится.

– Петр Николаевич, помоги, будь добр, – прокряхтел командующий и начал расстегивать китель.

Я помог и китель снять, и брюки стащить. А потом и подштанники. Бли-и-ин, вот это засада! Да там у него всё багрово-синее и распухшее. Во рту почему-то собралось много слюны, которую я постарался не очень громко сглотнуть. Санитар, стоящий рядом со мной, похоже, был впечатлен не меньше моего.

– Давно? Дня три, наверное? – только и спросил доктор, так спокойно, будто распухшее до размеров футбольного мяча нечто в мужском паху – для него дело плевое и обычное.

– Да, – крякнул Кирпонос и жалостливо добавил: – Поссать ведь даже невозможно… Сказали, ты лучший… Поможешь?

Если бы этот Груберсон на меня сейчас глянул, то сомнений у него возникнуть не должно было. Впрочем, ответ оказался верным.

– Конечно, помогу, – сказал военврач. Голос прозвучал… обнадеживающе, скажем так. – Синицын, таз возьми, – начал он командовать. – Будь готов предоставить в скором времени.

Санитар споро вытащил из-под топчана простой эмалированный таз, в каких хозяйки варенье варят. С щербинкой на краю. Я почему-то на него как уставился, так глаз и не отрывал.

– А вы, товарищ полковник, вон туда отойдите, к двери поближе, и постарайтесь не мешать мне. – И я послушал его, очень уж уверенно звучали команды. – Смотрите, – объяснил он уже командующему, – вот здесь я сейчас введу обезболивающее, потом вот тут сделаю раз…

– Быстрее, – с нетерпением прошипел Кирпонос, – потом расскажешь, что да как… Сил нет терпеть…

Блестел хромированный металл, прикладывались салфетки, руки военврача мелькали как у фокусника какого. И лицо у него было совершенно спокойное, будто не генеральский член он режет, а сардельку в пивной. Я бы не удивился, начни он напевать себе под нос. Впрочем, времени сама процедура заняла немного.

– Отек скоро спадет, – спокойно рассказывал генералу доктор, – но сейчас мы выведем мочу катетером… Так, смажем вазелиновым маслом… Будет немного неприятно…

– Давай, суй свою трубку! – завопил Кирпонос. – Я ж лопну сейчас… Ой, хорошо, та-ак, да-а!

Санитар успел подставить под свисающий конец резиновой трубки таз, и туда тут же полилась нескончаемая мутная бурая струя. Я не к месту вспомнил анекдот на эту тему и чуть не улыбнулся. Глядя на светлеющее лицо командующего, от удовольствия прикрывшего глаза, и сам начнешь лыбиться. Но лучше не надо.

– Соловьев, пить… – прохрипел Михаил Петрович и с невероятной жадностью опорожнил полную флягу. Как знал, две взял. У него вода, наверное, до желудка не доходит, по дороге вся всасывается. – Еще, – уже более уверенным голосом произнес он, подавая мне опустевшую посуду.

Вторую флягу он прикончил с остановками. Сбил жажду немного. Потом еще отпаиваться будет, конечно, но это потом.

– Сейчас я извлеку катетер, – объяснил доктор, не обращающий внимания на происходящее. – Перевязку ежедневно, я напишу с чем. Алкоголь и половые сношения до снятия швов не рекомендую.

– Петр Николаевич, одежду подай мне! – скомандовал генерал почти обычным, разве что чуть сипловатым голосом. – Запиши доктора и помощника, наградим после. Помоги штаны застегнуть! Когда же это кончится… Всё, не задерживайся, – и ушел, не прощаясь, так же враскоряку, но уже самостоятельно.

Я записал. Военврач второго ранга Иохель Моисеевич Гляуберзонас и красноармеец Сидор Иванович Синицын. Боже, что за фамилия? В финотделе, наверное, в две строчки пишут, чтобы за графу не вылезало. Хотя у Крестовоздвиженского, который нам маскировку делал в Киеве, подлиннее будет всё-таки.

Пока записывал в машине фамилии, раздался крик: «Воздух!»

И сразу же «Бам-бам-бам» – начали падать бомбы.

Глава 10

Я побежал к Кирпоносу, который всего шагов на десять меня опередил – ему-то двигаться намного труднее. Не привык еще к тому, что всё прошло у него там. Оставалось буквально пару метров – и тут меня накрыло упавшей палаткой.

Я помнил еще как спеленало брезентом, а потом приложило по пояснице, и по голове, да так, что в глазах потемнело. И я окончательно запутался в этих тяжелых складках. Подумал только, что вот отдохну немного, пока бомбежка не кончится, очухаюсь и выползу. Но разрывов больше не было – что тут бомбить, горсть палаток, и все дела. Скорее всего осколочными мелкими посыпал, СД-2 какими-нибудь. И контейнер небольшой. На такую площадь много не надо. А повторять… Пока развернется бомбер, пока прицелится – тут и наши истребители налететь могут. По крайней мере здесь они чаще случаются, чем где бы то ни было еще в округе.

Но вялость какая-то напала на меня внезапно, вот невозможно прямо. А дышать в этом мешке, который со всех сторон окружает, становится всё труднее. Вот тут мне на помощь кто-то пришел. Довольно грубо схватив за сапог, неведомая сила потащила меня наружу. А через пару секунд в процессе задействовали обе ноги, и уже весьма скоро я, пропахав носом брезент, вдохнул свежий воздух. Повернул голову, чтобы, во-первых, было легче дышать, а во-вторых, увидеть, кто же меня выволок на свет божий. Ничего себе! Буду писать мемуары, обязательно опишу эпизод, как генерал армии Кирпонос тащил меня за сапоги мордой вниз. Что характерно, сам при этом пребывая… далеко не в полном здравии. Михаил Петрович точно сам шатался – похоже, и ему досталось.

– Санитары! Бегом ко мне! Тут раненый! Быстрее, бараны! – рыкнул Кирпонос.

Ого, голос прорезался, точно на поправку пошел. Только кто тут раненый?

– Сейчас, тащ генерал, секундочку, – я попытался встать, но что-то сильно мешало согнуть левую ногу.

– Лежи, Петр Николаевич, – почти ласковое обращение плохо сочеталось с тем, каким способом он ускорил мое возвращение в предыдущее положение. Но обижаться на него смысла нет, уже то, что Кирпонос оказался в состоянии нагнуться, чтобы схватить меня за сапог, для него сейчас почти подвигом было.

Откуда-то со стороны притопали две пары ног, бросили на землю рядом со мной носилки, простые брезентовые, каких в любом медсанбате без счету, наверное.

– Давай в операционную неси сразу, – продолжал командовать медиками командующий. – Знаю я вашу сортировку, до утра валяться будет, не подойдет никто.

Ранение оказалось легким. Почти. Осколок впился мне в средоточие ума, в самую середину левого полушария, из-за чего я, собственно, и встать не мог. Обезболивать место операции не стали, тот самый Моисеич, превратившийся у хирургического стола в чистого цербера, просто сказал, что времени на такую роскошь у него нет. Посоветовал только зубами не сильно скрипеть, а то сейчас в стране проблема с хорошими стоматологами – кого немцы не расстреляли, тот за убитых мстить пошел.

Осколок удалили, всё там почистили, вставили обрезок перчатки, чтобы внутри раны гадость не копилась, а наружу спокойно текла, да наложили парочку швов. Почти и не больно. Разве что самую малость. Хирург еще успевал и следить за своими подчиненными. Со мной, правда, к тому моменту закончили уже. И тут это Гляберзон запустил в сторону какой-то зажим и закричал:

– Рукожоп хренов, ты что творишь, тварь?! Без ноги человека оставить хочешь?!

А я думал – тут пилят без разбору и все сплошь вежливые, о науке беседуют в свободное время. Но моя экскурсия в это совсем не интересное место закончилась, меня стащили со стола, помогли одеться и вытурили на улицу. А я бы полежал, послушал, тут наверняка какие-то новые слова узнать можно. Интеллигенты всё-таки, они просто так по матушке не пошлют.

* * *

А везли меня прямо как министра какого, на заднем сиденье генеральской «эмки». Почти как в анекдоте – не знаю, кто он такой, но командующий войсками фронта у него на переднем сиденье ездит. Охранники попытались было чуть поспорить с таким решением, но не на того нарвались. Михаил Петрович не хуже доктора рассказал им, куда идти и что делать, когда на место прибудут.

И заселился я в нашу земляночку. Теперь я тут лежачий, ко мне на поклон пускай ходят. Первым, конечно, особист. Не мой подчиненный Евсеев, а начальник отдела фронта Дмитрий Иванович Мельников. Спокоен, деловит, будто и не бросал на меня косяки за американский орден. Хочется верить, что он в чувствах разобрался, а не обиду затаил.

И сразу с порога начал про танки допытываться. Что я ему нового рассказать могу? У него там подчиненный есть, майор Шашков. Он сюда всё отписывает, держит начальство в курсе. Подробно и регулярно. И что мне, сказать Мельникову, вы, мол, у Александра Георгиевича спросите, он расскажет? Непорядок получится. Советский гражданин при обращении к нему представителя органов должен радостно идти на контакт и быть искренним до последнего, потому как ему выпала высокая честь наговорить себе на срок.

Вот хорошо, что мне рожи недовольные кривить можно официально теперь – я же раненый, у меня болит всё. Но про танки американские рассказал. Упирал на героическое освоение и бои первого дня, чрезвычайно результативные и поднявшие боевой дух наших бойцов на невиданные высоты.

– Петр Николаевич, про подвиги мне не надо, – отмахнулся от моих речей Мельников. – Кого надо – наградят, списки утверждаются. Вот вы мне лучше осветите эпизод, когда после прямого указания майора Стоянова важная для нас техника была практически выведена из строя.

– Кто-то вас неверно информировал, Дмитрий Иванович, – спокойно ответил я. – Никакого вредительства там и близко не было. При освоении техники вопрос особенностей работы с горюче-смазочными материалами прорабатывался в первую очередь. И Стоянов постоянно напоминал об этом своим подчиненным, в том числе и под подпись. Я видел эти списки, их передали в штаб армии. Но в условиях вероятного дефицита ГСМ было принято решение исследовать возможность применить… что под руку подвернется. Сами понимаете, какая там обстановка была до начала прорыва. В один двигатель залили бензиново-масляную смесь, попробовали запустить. Не завелся. Всё осуществлялось под контролем, акт потом составили. Сразу же всё слили, прочистили, промыли. Танк потом в бою участвовал, на ходу до сих пор. Так что кто это писал – не думаю, что за наше дело человек переживает. А вывести из строя опытного командира желание есть. Вы бы его проверили, сигнальщика этого…

– Всех проверим, товарищ Соловьев, не беспокойтесь, – особист встал, пожелал выздоровления и вроде как собрался выходить, но потом будто как вспомнил и у двери добавил: – Рапорт мне про американку не забудьте написать подробный.

* * *

Сам я ничего писать не собирался. Ищи дураков в другом месте. У меня советник есть, Евсеев. Его, кстати, я не видел еще. Равно как и товарища Ахметшина. Один тут скучаю. Военфельдшер только после Мельникова заглянул, посмотрел и делать ничего не стал. Понятное дело, время перевязки не наступило еще. Но я ему рекомендации по лечению другого пациента сообщил. У меня как у того старшины, всё в блокнотик записано. Медик проникся, ценные указания воспринял как руководство к действию. И убыл, оставив после себя запах карболки, хлорки и еще чего-то медицинского.

Потом появился по-настоящему полезный человек – красноармеец Дробязгин. Обед принес, одеяло поправил, новости сообщил. Так, больше по мелочи, все службу несут, происшествий не случалось. Вот только товарищ лейтенант пострадал от стихийного бедствия в виде супруги.

– Стоять, Ваня! Какой еще жены?

– Прасковья Егоровна, какая и раньше была. Она говорила, что вы лично ее с товарищем лейтенантом браком сочетали.

И смотрит на меня ординарец такими глазами, что чует мое сердце, сейчас я узнаю много нового и интересного.

– Было дело, не отрицаю. А откуда здесь жена появилась, в прифронтовой полосе?

– Так по договоренности, после окончания курсов фельдшеров прикомандировали сюда.

– Был же военфельдшер, только что, Тищенко, или как его?

– Так он что, один у нас? Скажете тоже, товарищ полковник. Штаб фронта у нас, или так, погулять вышли? К тому же Прасковья Егоровна… под арестом немного.

– За что хоть?

– Так товарищу лейтенанту лицо… повредила.

– Слушай, Дробязгин, расскажи-ка мне всё по порядку, а то мне что-то ничего не понятно.

– Короче, как уехали вы в командировку, на третий… ну да, через два дня, прилетел самолет. Ну дело обычное, одни сюда, другие оттуда. Ну и фельдшерица эта. Видная дамочка, скажу вам. Эх, где мои молодые годы? Уж я бы!

– Иван, тебе тридцать пять лет, рановато в деды записываться. Какая из себя Параска, я знаю. К делу давай.

– Так вот, прибыли они, записались где надо, поселили их там, – ординарец махнул рукой куда-то в сторону. – А я тут то тем, то другим… По хозяйству, короче. Как раз паек ваш получил, вон, всё сложено, ничего не пропало…

– Дробязгин!

– В общем, Прасковья Егоровна, как уладила дела организационного характера, сюда пришла. Видать, подсказал кто. Вот, а меня как раз на месте…

– Прибью!

– Да тут немного осталось, товарищ полковник. Она зашла, а тут товарищ лейтенант проводил индивидуальное занятие по оказанию медицинской помощи со связисткой, Леночкой. Ну и не разобралась до конца, что у них там учения по наложению повязки при ранении в грудь, подумала плохое. Вырвала той клок волос и выгнала в чем та была, когда занятия проводили. Там, скажу вам, бинтов на ту грудь порядком придется потратить, если бы ранило в это место.

Я представил себе эту картину и тихо начал ржать. Наверняка последствия занятий по наложению повязок многим понравились.

– А дальше? – отсмеявшись, спросил я.

– Так лицо немного поцарапала, глаз подбила, ну и ухо… тоже пострадало.

– Говорил я дураку, осторожнее, так нет же, пока всех кур не потопчет, не успокоится.

* * *

Про Параску я больше спрашивать не стал. Чует мое сердце, этой женщины скоро и без моего участия здесь станет так много, что хоть переводись куда. Попрошусь к Рокоссовскому, старшим помощником младшего дворника. А что, окружение пока не грозит, лошадиные трупы за счастье не считают, господь миловал. А после стратегических успехов медальку какую дадут. И буду я сидеть в штабе, дуть чай с утра до вечера, отъем пузо до колен, да к связисткам захаживать…

Не туда, однако, мысли идут. Это всё у меня в голове картина пострадавшей Леночки, бегущей в чем Параска застала, крутится. А я же помню ее… Да, там на бегу было чему сотрясаться, и сверху, и пониже. Я бы посмотрел… А пока вот лампу поудобнее, и почитаю книжечку. Дробязгин ее у Ахметшина изъял из-под подушки. Где лейтенант ее нашел, неведомо, но точно не в книжном магазине – верхняя часть обложки была варварски оторвана вместе с названием, но когда нас останавливали такие мелочи? Интересная вещица, однако, про ученых, там одному мужику голову отрезали и оживили. Это вам не Рокамболь, которым в Киеве пришлось время убивать, и написано безо всех этих «милостивый государь, с прискорбием сообщаю». Книга меня так увлекла, что я даже не заметил, как приехал Евсеев. И ничего я не храпел, кстати, просто переживал за профессора.

– Ну рассказывай, Степан Авдеевич, – велел я, когда разговоры про ранение низа поясницы закончились. Что там рассуждать? Мы в такой обстановке, что случается это со многими и часто. А службу не отменял никто.

– Докладываю. Практически всё готово, – сообщил особист. – Материалы в полном объеме доставлены, согласно проекту размещены. Завтра проверять будем – летчик, начальство, паровоз.

– Как завтра? Погоди! А я? Так, Евсеев, что хочешь делай, а я там должен присутствовать!

Даже не знаю, что я раздухарился так. Ну поручили курировать маскировку, так я только первых два дня работ застал. Остальное, вон, подчиненный следил. Но посмотреть хочется, будто сам там всё делал.

Озадачил, значит, а потом еще сверху – рапорт Мельникову. Евсеев задумался на секунду буквально, крякнул, еще помыслил и сказал:

– Опасное дело, конечно. Лучше всего, если написать, что никакого разговора у вас не было. Это бы всех устроило. Но проклятая журналистка выставила всё так, что придется писать. Ладно, давайте черновик набросаем пока, потом исправлять будем.

Получилось хоть что-то с третьего раза. В итоговом документе я давал интервью с разрешения командующего войсками фронта, с которым предварительно согласовал тему беседы. А с начальником особого отдела не обговорил, потому что не мог найти его после обсуждения с командующим. О содержании беседы написал рапорт на имя комфронта утром следующего дня. Всё.

Про рапорт Кирпоносу он сам предложил, мы это не обговаривали. Только спросил Евсеев, довольно отчетливо, будто для того, кто под дверью слушать мог: «Вы же рапорт командующему утром подали?»

Напишу сейчас, друг мне Масюк или портянка прелая? Неужели не подложит бумажку в нужную стопку? Хитрый особист даже погулять вышел, чтобы при случае сказать, что не видел, как я документ задним числом оформляю. Удивляюсь я этим чекистам – всё у них интриги на каждом шагу, подсиживают друг друга, любой косяк за другими замечают. Вот и это – мелочь вроде, но зато можно сказать, что никаких намеков он мне не делал и как я рапорт писал, не видел. Что ж за жизнь такая, а?

* * *

Хорошо, Масюк сам зашел ко мне. По старой дружбе притащил кружку с чаем заваренным, сушек и прочих вкусностей. Правда, глядя на мои страдания, спел строчку из старинной песни «Любо, братцы, любо», переиначив слова:

А первая пуля, а первая пуля,

А первая пуля, братцы, ранила коня.

А вторая пуля, а вторая пуля,

А вторая пуля в жопу ранила меня.

Выздоровею, припомню, это само собой. Я не злопамятный, как отомщу, так сразу и забуду. Ишь, песни он мне петь будет, засранец! Крыса штабная! Но чай вкусный принес. И сушки свежие. Привет от Михаила Петровича передал. Ничего я на него не злюсь, конечно. На то и товарищи, чтобы здоровой шуткой настроение поддержать.

И маленькую просьбу про рапорт он безо всякого воспринял. Забрал листик и сказал забыть. А визу о рассмотрении нужной датой пометить, то не моя забота уже.

* * *

Герой нашего коллектива товарищ Ахметшин прибыл позже всех. Зашел, украшая нестандартно выглядящим лицом наше существование. Даже Евсеев, который его с утра видел, да и в предыдущие дни тоже, и тот хмыкнул. А уж мне как радостно стало, я даже про рану на заднице забыл.

– Здравствуйте, товарищ болковник! – ничуть не смущаясь начавших подживать глубоких царапин на обеих щеках и прочих знаков неожиданной встречи с Параской, выпалил Ильяз.

– Заходи, рассказывай.

– Бётр Николаевич, брошу вашего разрешения береселиться в землянку к своей жене!

– Ого, как ты сразу… с козырей зашел. А она тебя пустит? И где это у нас тут землянки семейные появились? Может, и мне жену выписать? Степан Авдеевич? Не желаешь? Красота ведь – и форма чистая, и еда свежая, да и ночью не скучно. В тыл, Ахметшин!

– Бочему в тыл? – недоумевал Ильяз.

– Потому что ты, засранец, в действующей армии! Тут воевать надо! Завтра я тебя в бой отправлю, а сюда немец придет. Ты там приказ нарушишь, потому что жену спасать надо? И на кой ляд мне такая радость? Тебя, дурака, расстреляют, меня в штрафбат, а Параску твою фашисты штыками… того… Понял? Мне тут жены – не нужны. Утром пойду, отправлю ее в тыл. К своей, в госпиталь, пусть там служит. Или в медсанбат, тут недалеко. Но в расположении семей не будет! Понял?! Особенно таких, где мордобой каждый день, и бабы с голой задницей по улице бегают. Всё, никаких переселений. Вон, в угол уткнулся носом, и переживай.

О, группа поддержки явилась. Под дверью ждала, что ли? Параска ворвалась и с порога попыталась качать права.

– Та шо ж цэ творится, товарищ полковник? Какое право вы имеете отказывать нам? У нас советская семья, вы сами нас регистрировали? А теперь рушите всё? Я до начальства дойду! Всё расскажу!

– Молчать! Смирно! – рявкнул я. Не как Кирпонос, но тоже неплохо вышло вроде. – Ты кто?

– Военфельдшер Ахметшина Прасковья, товарищ полковник! – ответила она. Видать, на курсах их там по строевой гоняли всерьез, ишь, как бодро вышло у нее.

– Лейтенант пехотный, значит. Трое суток ареста за поведение, недостойное военнослужащего Рабоче-крестьянской Красной армии. Доложите о взыскании своему непосредственному начальнику. Шагом марш отсюда!

– Есть трое суток, – чуть не плача ответила Параска и вышла.

– А тебя я никуда не отпускал, – добавил я, когда Ильяз устремился за любимой. – Доклад мне о том, чем сегодня занимался. Я же тебе обещал настоящую службу?

* * *

Утром меня опять загрузили на заднее сиденье «эмки». Я кое-как скрючился на боку, под тыл мне дополнительную подушку соорудили. Евсеев сел впереди, и мы поехали. Ильяз остался на месте, озадачил я его по самое некуда. Судьбой Параски не интересовался, мне эта Трындычиха вчера кусок мозга за минуту выгрызла, чертова баба. Придумаю что-нибудь. Старый я уже стал, душевного покоя хочется. Пострелять, взорвать, по болотам пешочком километров десять отмотать – это запросто. А вот чтобы с чужими личными проблемами разбираться, это совсем не интересно.

Она ведь не успокоится, натура такая. Будет строить семейное счастье громко. С мордобоем, бурными примирениями и вовлечением в процесс всех подряд.

Пока думал, и время прошло. Приехали, значит.

Собралась приемная комиссия. Кирпоноса не было. Во-первых, задачу он поставил, ответственных назначил, так зачем ему за кем-то хвосты заносить? А во-вторых, я его прекрасно понимаю, в его состоянии ездить куда-то не очень хочется.

Но зато вездесущий Мельников здесь был. Подчиненным контроль не доверил. А Стельмах не приехал. Ну, у него и без этого сейчас забот – мало никому не покажется. Потому что надо закреплять успех, а это движение людей и снабжение их всем необходимым. Людей много, необходимого еще больше. Зато член Военсовета Запорожец здесь. И Грачев, фронтовой интендант, даже не серый, а черный от недосыпа и усталости, спит сидя, запрокинув голову, на заднем сиденье «эмки». И главный летчик Журавлев. Но кого-то ждали еще, и точно не меня. Я, когда из машины выбрался, на меня только Мельников и посмотрел. Я кивнул, мол, здрасьте. Рапорт ему Евсеев утром отнес, так что долгов перед особым отделом не осталось.

В стороне стоял построенный маскировочный взвод с Меерсоном во главе. Подошел бы к ним, но тут стоять – и то тяжко.

– Степан, ждем кого? – спросил я. Уж кому как не особисту знать, который тут всем занимался.

– Самолет, Петр Николаевич. Сейчас должен пролететь, всё проверить и доложить.

Да уж, наворотили маскировщики. И берег срыли, и железную дорогу проложили. И на настоящий мост натянули сверху дерюгу разрисованную, и к опорам какой-то металлолом с бревнами в живописном беспорядке приладили.

С земли всё это добро смотрелось вроде как монументально, но вместе с тем и неказисто, грубо. Но нас интересует результат с неба, так что ждали.

Сначала пропыхтел по основной ветке паровоз. У-2 пролетел над нами, развернулся за рекой, на малой высоте снова проследовал вдоль моста и даже по течению реки прошелся. А потом запросто сел недалеко от нас. А что, ему лишь бы кусок ровной поверхности, и аэродром, как той стрекозе, под каждым кустом.

Из кабины вылез летун, быстро спустился на землю. Подбежал к комиссии и замер на секунду, размышляя, кому докладывать. Народу руководящего много, поди выбери самого главного, да получи у него разрешение обратиться к непосредственному начальнику – один бесконечный геморрой. Выручил его Запорожец.

– Ну, что вы там увидели, лейтенант?

– Лейтенант Утин, товарищ армейский комиссар первого ранга! Докладываю: местность мне хорошо знакома, летал неоднократно. Сейчас определить, что настоящий мост рабочий, а построенный ненастоящий, с воздуха невозможно.

– И это на малой высоте и небольшой скорости, – добавил Журавлев. Глянь, переживает за своего.

– Хорошо, товарищи. Спасибо за доклад, товарищ Утин. Считаю нашу работу выполненной.

Индюк, блин, надутый. Мог бы, гад, спасибо сказать. Жопа с петлицами. Сел в машину свою и уехал. Скотина. Остальные тоже к машинам потянулись.

– Степан Авдеевич, давай к маскировщикам. Хочу поговорить с ними.

Похоже, знаменитый ефрейторский зазор и здесь имел место – энтузиазма в глазах стоящих в строю было маловато. Меня опять вынули из машины, что каждый раз вызывало новый приступ боли. Да уж, лежать в люле и читать книжку про говорящую голову было намного приятнее.

Меерсон изобразил строевой шаг, но я остановил его.

– Исай Гильевич, скомандуйте, пусть люди подойдут.

Строй рассыпался и тут же собрался возле «эмки». Прямо как на митинге.

– Я говорить не мастак, – начал я. – Вы сделали большое дело. Капитан Евсеев доложил мне о ходе выполнения задания. Думаю, каждый из вас понимает, куда эта железная дорога идет и что от нее зависит. От имени командующего войсками фронта, генерала армии Кирпоноса, благодарю вас. Земные поклоны бить не получится, извините.

Кто-то хохотнул, и женский голос из задних рядов произнес что-то вроде: «Ничего страшного».

– Тише, товарищи! – бросил Меерсон.

– Да не стоит, товарищ лейтенант. У нас же не построение, просто встреча. Мы там привезли немного гостинцев, думаю, сегодня вы все заслужили отдых и угощение.

Ясен пень, я готовился. Речи у нас многие произносить мастера, но сто грамм и банка тушенки находят путь к солдатскому сердцу намного быстрее. Так что с самого раннего утречка я отправил Евсеева к помпотылу Грачеву, и сейчас в багажнике нашей «эмки» было всё для маленького праздника этих людей, которые рыли землю не хуже экскаваторов, красили холстину и лезли в ледяную воду.

Глава 11

Поездка вроде и недолгая, и трясло не очень, а болеть рана начала довольно сильно. К вечеру я даже поворачиваться на лежанке мог с трудом. Военфельдшер Тищенко, который пришел делать перевязку, долго возился, отмачивая чем-то присохшие бинты, посмотрел на мой многострадальный тыл, тяжело вздохнул и сунул мне под мышку градусник.

– Напрасно вы так относитесь к лечению, товарищ полковник, – степенно начал он. – Рана плохая, внутрь обязательно грязь попадает, а там если хоть маленький кусочек останется…

– Ты давай – перевязывай, – оборвал его я. – Меня тут агитировать не надо, знаю я всё. Грамицидин есть у тебя?

– Д-да, – заикнулся от неожиданности Тищенко. – Вот вчера привезли только, новое лекарство. Еще собирались внедрять, инструктаж…

– Неси быстрее! Бери да мажь, вот и все инструктажи!

Военфельдшер побежал выполнять, чуть не сбив с ног входящего в землянку Евсеева.

– Куда это он? – спросил особист. – Перевязку не закончил ведь.

– За лекарством. Скоро от этой напасти ничего не останется, побегаем еще.

– Послушайте, Петр Николаевич, – оглянувшись на дверь, тихо сказал Евсеев. – Там Запорожец зуб на вас точит… Сейчас пошел к командующему жаловаться, что вы устроили гулянку для личного состава…

Вот же тварь! Глядя на не лицо даже, а натуральную морду члена военсовета, трудно заподозрить, что он в последнее время голодал. И ест, сволочь, в офицерской столовой, а не из полевой кухни. А поощрить людей, значит, теперь уже пьянка.

– Пусть жалуется, на то Кирпонос добро дал.

– Александр Иванович человек… тяжелый, – еще тише добавил особист. – С ним осторожнее надо. Может организовать неприятности.

Тут вернулся Тищенко, и разговор про козни политработника, конечно, закончился.

Фельдшер помазал рану, начал сворачивать свои манатки, когда я вспомнил про термометр и достал его. Тридцать семь и восемь. Не очень хорошо.

* * *

Похоже, в штабе только Запорожцу до меня дело было. Остальные совсем другим заняты. Потому что бои на участке прорыва не заканчивались. Немцы тащили туда все резервы, от Любани наши тоже начали движение в нужную сторону, а войска Рокоссовского держались зубами за захваченное и отпускать не собирались. Как у писателя Лермонтова – смешались в кучу кони, люди. Под это дело из Москвы уже примчались Мехлис с Ворошиловым. Как же, у победы много отцов. Уж лучше бы Буденного прислали, он попроще. Да и Хрущев, хоть и крикливый, но привычный уже.

Это мне Аркаша сообщил, забежавший «на минуточку» со свежезаваренным чаем. Начальство как раз куда-то убыло, и у Масюка появилось свободное время. А в приемной остался набираться опыта молодой лейтенант Витя. Пить пришлось лежа, что вполне естественно привело к разливанию продукта. Ладно, подушку перевернуть придется, потом Дробязгин просушит. Кстати, где этот деятель? Как убежал с утра на десять минут, так до сих пор нет. Пора наводить дисциплину, а то мало того, что лейтенант жену притащил, так и простой красноармеец уже своей жизнью живет. А случись чего – с меня спрос.

Загашники у Ахметшина оказались поистине бездонными. Читал он всё подряд. И я вслед за ним. Вот книжка с ятями попалась, любимое татарином про разбойников и рыцарей. Называется «Пещера Лейхтвейса, или Тринадцать лет любви и верности под землёю». Кто-то заботливо переплел выпуски с первого по двадцатый. Богатое издание, с картинками, на которых одни усачи сражаются с другими, а барышни в сторонке томно вздыхают. И понеслось: «В его темных глазах мелькнул зловещий огонек», потом «ни одним движением осужденный не отозвался на это позорное оскорбление» и «мой смертельный враг едет сюда, чтобы надругаться надо мной и унизить меня, – пробормотал он дрожащим от злобы голосом». Ерунда на постном масле, но затянуло. Почитаю про благородного разбойника. Некоторых страниц не хватало, но не страшно, парочкой зловещих огоньков меньше, тройкой позорных оскорблений больше, какая разница.

Разбудил меня Дробязгин. Как можно издавать такой шум, занося в землянку простой обед? Всё звенит, тарахтит и булькает. И этот деятель еще и кричит кому-то на улице. Мне будильник не нужен, я и так не сплю уже.

– Товарищ полковник, вот, обед ваш принес! – обрадовал он меня. – Как говорится, с пылу, с жару. Посёрбайте, пока горячее!

– Ты где был весь день? Почему не доложил? – не поддался я на лесть.

– Так эта, товарищ полковник, по вашему же вопросу, – не собирался сдаваться ординарец.

– Какой еще вопрос? Что ты несешь? Я тебя отправлял куда-то?

– Та послушайте! – с видом бывалого заговорщика наклонился ко мне Дробязгин. – Короче, дело такое – узнал я всё про товарища Запорожца.

– Я и так знаю, кто он такой, – буркнул я. – По твоей милости лежу на мокрой подушке, пока ты сплетни по штабу собираешь.

– Это мы враз, товарищ полковник, не сомневайтесь. Так вот, генерал почему-то обиделся, что вы вчера маскировщиков угощали. Пошел к командующему жаловаться. Тот его завернул. Но Запорожец подал жалобу в Москву. Что там, неизвестно, потому что сам писал. С вас пачка махорки, мне одолжиться пришлось.

– Напомни мне, Дробязгин, как выздоровею, объявить суток пять ареста. Я тебя об этом не просил, это раз. А хаметь и требовать у меня что-то – так я такое терпеть не собираюсь. Это два. Махорку у Ахметшина возьмешь. Понял?

– Есть пять суток после вашего выздоровления, – угрюмо сказал ординарец.

* * *

Чудо-лекарство на этот раз не помогло. Слабый лучик надежды, мелькнувший было, когда на второй день температура остановилась на цифре тридцать семь, быстро угас. Потом меньше тридцати восьми не получалось ни разу. Рана болела неимоверно, судя по напряженному сопению делавшего перевязки Тищенко, хорошего там ничего не происходило. На шестой день при снятии бинтов в нос шибануло тяжким запахом гноя.

Местная медицина в бессилии развела руками. Меня быстренько погрузили на носилки и повезли в медсанбат, усилив военфельдшера капитаном Евсеевым. Да уж, дороги у нас… Каждая гадская кочка отзывалась болью в заднице. Под конец мне начало казаться, что туда насыпали мелких осколков стекла, предварительно перемолотив содержимое ягодицы в фарш. А сверху вдобавок суют внутрь раскаленным штырем. Так что, когда меня водрузили на стол в перевязочной, я даже какое-то облегчение почувствовал.

Смотрел меня на этот раз какой-то низенький широкоплечий белорус, лицо которого напоминало артиста Бабочкина, того самого, что Чапаева в кино играл. Правда, когда говорить начал, то сразу понятно стало – не, не Чапай. Впрочем, работу свою он знал. Заглянул в рану и начал чистить, попутно рассказывая Тищенко краткую историю грехопадения его матушки с безмозглой обезьяной. Боль стала настолько нестерпимой, что я не выдержал и запросил хоть какой укольчик.

– Нечехо там обедзболювать местно, – выдал вердикт доктор. – А наркотикы колоть не советую. Терпите, таварыш палкоуник.

И я терпел. А мне что оставалось? Встать не могу, а по морде дать из положения лежа на животе только артисты кино могут, да и то не в жизни.

– Что там, доктор? – простонал я, когда мучения вроде как закончились. По крайней мере в организме копаться перестали.

– Приятнохо мало. Хнойная инфэкция, воспаление. Надо иссекать дальше. В наших условиях вряд ли получится. Хирурхический эвакохоспиталь, только так.

Тут на сцену выступил Евсеев, до этого момента ничем не выдававший своего присутствия. Что-то негромко пробубнил на ухо хирургу, и тот согласно закивал.

– Ну если так, даже лучше. Есть такая возможность – давайте. Сейчас мы документы быстренько подготовим.

– Что там, Степан Авдеевич? – спросил я, когда доктор убежал, а с повязкой заканчивала медсестра.

– В Москву вас отправим, товарищ полковник. Есть указание. В первый самолет погрузим и эвакуируем.

Другой бы спорил, а я не буду. Там Вера рядом, всяко больше поможет, чем Терещенко.

* * *

Что-то мне сильно хуже стало после этой поездки. Пока в землянке лежал, просто плохо было. А из медсанбата меня потащили уже в состоянии «хреново, братцы». Всё тело ломило, в голове каша какая-то. Когда Евсеев подошел ко мне, лежащему на носилках, то сразу же позвал Тищенко.

– Давай, уколи что надо. Мы его так не то что до Москвы, до самолета не довезем.

Я уже довольно смутно замечал Ильяза, который, как мне показалось, всё время рядом был, и Дробязгина, таскающего мои вещи, за чем-то возвращаясь. Мне почудилось, или Кирпонос тоже подходил? После того как мне вогнали укол морфия, все казалось сном. Весь гомон куда-то ушел, и я только успел порадоваться, что больше ничего вроде как не болит.

* * *

Очнулся я в самолете. Погано было, до ужаса. Башка трещит, во рту сушит. И всё тело ломит, аж выворачивает. Я с трудом открыл глаза и попытался осмотреться. Сверху навалено что-то, наверное, чтобы не замерз. Прямо перед носом край носилок с небрежно вытертым пятном рвоты.

Да, Петя, кончилась твоя везуха. От такой хренотени помирать! Сколько их было по жизни, этих осколков? Да и не посчитаю, наверное. Тем более с такой дурной головой, как сейчас. Надо же было так вляпаться!

– Ой, проснувся! – заквохтал рядом знакомый голос. – Зараз, товарыш полковнык, водычки попыть.

И мне ко рту тут же прислонилось горлышко фляги. Вода была с привкусом дезинфекции и солоноватая на вкус, но я на такую ерунду поначалу даже внимания не обращал, потом уже, как чуток жажду утолил, распробовал. Ничего, и такой попьем.

– Где мы, Параска? – спросил я. Голос получился сиплый и глухой, горло саднило, будто мы накануне всю ночь песни орали.

– Скоро прилетим, товарищ полковник, – вдруг перешла она на русский. – А меня отправили вас сопровождать. Послушайте, – наклонилась она ко мне, – вы же не отошлете меня, когда вернетесь? Пожалуйста, Петр Николаевич, дорогой! Я уже с Ленкой этой поговорила, она сказала, что не в обиде. А Ильязу, гаду такому, пообещала, что женилку оторву.

– Еще слово, и ты своего мужа до конца войны не увидишь. Воды подай.

– Ой, только осторожно, много сразу не пейте, а то опять плохо станет!

Можно подумать, мне сейчас хорошо. Но я промолчал. В основном потому, что сил вообще не осталось, не только спорить, языком ворочать неохота было. И мысль вертелась одна – лучше бы сделали тот волшебный укольчик, чтобы опять забыться и ничего не болело бы.

* * *

Дорога до госпиталя запомнилась слабо. Я будто в потемках каких-то был. Куда-то несли, перекладывали, говорили вокруг, как на иностранном, я ни слова не понимал. А потом и вовсе всё слилось в какую-то бесконечную круговерть, в которой я от кого-то отбивался и пытался убежать.

А потом этот вечный кошмар закончился. Я открыл глаза и увидел белую простыню и чуть дальше – вытертый линолеум. Я остановился на надорванном кусочке, прибитом гвоздями, чтобы не задирался, и всё всматривался в него. Почему-то я подумал, что пока буду глазеть на это место, не вернусь в тяжелый и душный сон.

– Эй, девчата, кто там есть? – послышался молодой, почти мальчишеский голос. – Полковник очнулся!

Скоро на том кусочке пола показались чьи-то ступни, обутые в слишком просторные коричневые дерматиновые тапки.

– Ну что, касатик, бедокурить больше не будешь? – голос был женский, усталый, почти равнодушный.

– А я буянил? – из горла у меня вырвался какой-то хрип, и я закашлялся, не договорив последнее слово до конца.

– Было дело, – сказала женщина. – Лежи пока, докторшу позову.

И она ушла, пошаркивая спадающими с ног тапочками.

– Воды дайте, – попросил я, не поднимая голову. И так понятно, что рядом есть кто-то – пацан, который позвал девчат, никуда не делся.

– Да тут у нас лежачие все, – ответил мальчишка. – Сейчас Тимофеевна вернется, напоит вас.

– А где я хоть?

– Центральный военный госпиталь, – выпалил заученную фразу парень. – А врача зовут…

– Я и сама представлюсь, Коломенцев, – прервал его женский голос. – Стул мне подайте, – сказала она куда-то в сторону, и тут же по линолеуму прошелестели ножки – две я точно увидел перед собой.

– Здравствуйте, – прохрипел я, безуспешно попытавшись поднять голову.

– И вам, Пётр Николаевич, того же, – сказала женщина, садясь на стул и разглаживая на коленях белую ткань медицинского халата. – Зовут меня Татьяна Антоновна Авдюшко, военврач третьего ранга, ординатор хирургического отделения. И ваш лечащий врач. Расскажите, как чувствуете себя.

– Слабость.

– Это понятно. Еще что?

* * *

Пока меня крутили-вертели, стучали по мне и слушали, врач Авдюшко сообщила, что ранение мое осложнилось сепсисом, который, в свою очередь, осложнился септическим психозом. Из-за которого я последние шесть суток в себя не приходил, а только ругался матерно и пытался ударить всех, кто ко мне приближался. Так что меня привязали для моей же пользы и лечили. Провели ревизию раны, обеспечив отток гноя, и сделали три переливания крови. Температура держится, но есть надежда, что теперь я пойду на поправку. Последнее я уже слышал с трудом, потому что снова провалился в сон.

Разбудили меня для кормежки и приема лекарств. Таблетки и порошки я глотнул, а вот после первой же ложки каши на меня напал такой жестокий приступ кашля, что мне казалось – из горла вот-вот куски легких полетят.

Вызвали дежурного врача, тот посмотрел, послушал, вздохнул, глядя на термометр, и назначил какой-то укол. Впрочем, ни хрена он не помог, до самого утра я будил всех в округе своим бухыканьем.

Татьяна Антоновна даже до кабинета своего не дошла, не переодеваясь, влетела в палату, послушала меня принесенным фонендоскопом и скомандовала везти мою тушку срочно на рентген.

Фотографировали меня и в фас, и в профиль, а потом отпустили, сообщив, что снимки передадут в отделение после проявки.

Кашель вроде чуть меньше стал, я даже задремал немного и проснулся от голосов в коридоре. Наверное, разговаривали прямо возле палаты. Один был мужским, и он что-то говорил сердито. А второй – скорее всего принадлежал докторше моей. И она четко, так что я очень хорошо расслышал, произнесла: «А что вы хотели, там теперь еще и пневмония двухсторонняя сверху. Не знаю, что его спасти может».

А потом дверь в палату открылась, и точно, врач Авдюшко на пороге показалась. Ничего не говоря, она снова начала меня выстукивать и мять.

– Это у меня пневмония, что ли? – я решил кота за хвост не тянуть и узнать новости пораньше.

– У вас, – не стала скрывать доктор. – Но вы не беспокойтесь, лечение уже назначено, мы делаем всё, что надо.

– Жене моей позвоните, пожалуйста, – попросил я. – Пока есть шанс вживую встретиться.

– Давайте номер телефона, – Авдюшко достала из кармана карандаш и положила на колени планшетку, сделанную из листа текстолита, – попробую сообщить.

– Домашний, – продиктовал я. – А лучше на работу позвонить, она там гораздо чаще бывает. Только я номер не помню… А записная книжка в вещах где-то, наверное.

– Место работы скажите, я по справочной узнаю.

– Госпиталь, Московский коммунистический военный. Номер триста девяносто три. У Бурденко, – и я снова начал кашлять.

– Зовут ее как? – задала главный вопрос Авдюшко.

– Вера Андреевна. Соловьева.

– Хорошо. Сейчас сделаю, – она встала и ушла.

* * *

Верочка примчалась очень скоро, мне показалось, и часа не прошло. Ворвалась в палату белой птицей, в медицинском халате и шапочке на голове, держа в руках сумочку и плащ.

– Петька, родной мой! – она опустилась на колени возле моей постели и обняла меня.

А мне дышать хреново, я и слова выговорить не могу, только давлюсь, чтобы не зайтись в приступе кашля.

Но жена моя быстро пришла в себя. Тоже врач, что ни говори. Посмотрела на меня, послушала, как я дышу, слезы вытерла и тут же помчалась выяснять, что со мной и как тут до такого состояния меня довели.

– Эх, красивая жена у вас, товарищ полковник, – мечтательно вздохнул Коломенцев. – Вот кончится война, женюсь на такой.

А я, блин, только и думаю, как бы не оставить такую красавицу вдовой. Потому что хреново мне – сил нет уже терпеть.

* * *

Исчезла Верочка почти на сутки. За это время я продолжал дышать кислородом и получать болючие уколы в свою задницу.

Странное произошло, когда меня быстренько сгрузили на каталку и переместили в палату, где я один лежал. Татьяна Антоновна только заглянула и ничего не сказала. После мне пришли делать укол. Наверное, не очень простой, потому что медсестру сопровождал специфического вида хлопчик, у которого на лбу разве что не горели буквы НКВД. Всё, от первого до последнего движения, проходило под неусыпным вниманием контролера. И только когда они ушли, в палату ворвалась Вера.

– Так, Соловьев, всё кончилось, теперь ты выздоровеешь! – громко зашептала она. – Это новое лекарство, только закончили испытания, будут начинать производство! Если бы ты знал… Но я не скажу!

Засыпал я с температурой тридцать девять и шесть десятых. Давление, как сейчас помню, восемьдесят на сорок. На двух руках три раза перемерили.

А проснулся – и сам удивился. Ночью меня еще дважды будили для процедур, помню только, что хлопчик никуда не делся, так и следил, чтобы ни одна капля лекарства мимо не ушла. Слабость была, но легонькая, почти незаметная. Не та, что вчера, которая всего выворачивала и прижимала грудь прессом, так что дышать нечем было. Сейчас, конечно, одышка присутствовала, но всё терпимо. Помню, вечером и после кислорода похуже было, и намного. И задница не болела!

Я повернул голову и увидел Верочку, спящую сидя на стуле. Она прислонилась к стенке, чтобы не упасть.

– Доброе утро, любовь моя, – прошептал я, но она услышала и проснулась.

– Петя, ты как? – она бросилась ко мне и приложила ладонь ко лбу. – Странно, нет температуры…

– Да нормально чувствую, – успокоил я ее. – Что мне колют хоть? Какое чудо-лекарство?

– Тише! – зашептала она. – Я вчера поехала к себе на работу, рассказала Николаю Ниловичу про твою ситуацию. Он мне сказал, что у Зинаиды Виссарионовны Ермольевой в институте микробиологии проводят испытания крустозина, почти закончились, будут запускать промышленное производство. И он позвонил ей, а я поехала, она меня приняла, но сказала, что лекарства мало, она просто так не может дать. А я тогда опять пошла к Николаю Ниловичу, и он позвонил Александру Николаевичу, а тот доложил Иосифу Ви…

– Кому Бурденко позвонил? – переспросил я.

– Поскребышеву, я же говорю, а Александр Николаевич доложил Сталину, и тот разрешил…

– Вера, ты что? Ты дошла до Сталина, чтобы мне дали лекарство?

– Да. А что тут такого? Я же объяснила ситуацию…

Наверное, мне тут вводят избыток жидкости. Иначе я выделение ее через глаза объяснить не могу. Вот это называется человек горы свернул. Крустозин, который потом пенициллин, в войсках появился зимой сорок третьего. Я хорошо помню. Получается, мне чуть не первому во всей стране это лекарство сделали? И это сотворила моя жена? Да хрен теперь какая юбка меня заинтересует! От таких женщин не гуляют!

* * *

Вот очень хотелось бы проснуться, встать, встряхнуть головой и сказать: «Где тут у вас помыться можно? И подготовьте мне чистые вещи, выписываюсь». Как бы не так. Когда на третий день драгоценных уколов решили, что хватит, болячки тут же полезли наружу. Одышки такой уже не было, но температура предательски поползла к тридцати восьми. И всё продолжилось. Болезненная, кстати, штука оказалась. То я хоть на здоровом боку лежал, а теперь только брюхо осталось. И еще анализы – каждый день, а бывало и по два раза. То палец уколоть, то из вены кровь взять, а уж мазочки из всех доступных мест, начиная с носа и кончая сокровенным местом с тылу, так и вовсе без счета. Рупь за сто, про мое лечение местные ученые если не книжку, то статью точно напишут. Ладно, у них работа такая. А мне заплатить за здоровье стаканом крови и тем, что на ватке остается, когда мазки берут, не жалко ни грамма.

Фотографироваться водили через день, я там уже собирался кружку свою оставить, чтобы чай пить. Но только спустя неделю сказали, что от воспаления легких не осталось и следа. Как говорит Вера, в медицине самое приятное, когда лечение заканчивают. Только мне осталось подождать еще дня три-четыре, пока швы снимут и объявят окончательно выздоровевшим.

Вместе с крустозином исчезли и молчаливые парни, охранявшие лекарство. Немые они были, что ли? Ни разу ни один из двух гавриков не ответил на мои вопросы, хотя я несколько раз пытался разговорить их.

Заодно меня перевели обратно в большую палату, к выздоравливающим. Знакомых там не оказалось, да и откуда бы им взяться? Я только одного Коломенцева и помнил, да и то случайно, а так не до знакомств было, я, как в кино про Чапая, больше ухи просил, помирал потому что.

Ну и Вера Андреевна меня своим вниманием не обделяла. Каждый день как на службу. Уж не знаю, сколько у нее там долгов в ее госпитале образовалось, но у меня она и днем и ночью была. Где-то Петю Соловьева там, наверху, сильно любят, раз такую жену подогнали.

* * *

Я сидел и ждал, когда моя половина приедет за мной. Где-то во врачебных кабинетах готовили выписку, в которой предписывалось отдохнуть еще двое суток перед отбытием в часть, и я собирался использовать их на всю катушку. Уже и вещички собрал, и харчи, какие были, раздал ребятам. Осталось только уйти отсюда. Самая малость.

Дверь открылась, я глянул мельком, начиная отрывать от кровати причину всех моих неприятностей, но нет, не за мной. Какой-то военный с двумя шпалами в малиновых петлицах. Такие тут не редкость, так что я опять отвернулся к окну, наблюдать природу. Но оказалось, напрасно.

– Товарищ Соловьев? – спросил он.

– Он самый, – ответил я и посмотрел на него еще раз. Что ему от меня надо?

– Военюрист второго ранга Дмитрак, военная прокуратура, – махнул он удостоверением. – Со мной пройдите, пожалуйста, товарищ полковник.

Глава 12

Я невольно опустил взгляд на петлицы. Ну да, щит, мечи. Редкая птица на передовой. Может, поэтому и внимания не обратил, когда первый раз посмотрел.

– Здесь недалеко кабинет, там побеседуем. Мы недолго, простая формальность. Вещи пусть в палате постоят.

Знаем мы ваше «недолго». Уведут в домашних тапочках, а потом в пятьдесят третьем по амнистии выпустят. Хотя товарищем называет, не гражданином, и один, без сопровождения. Так что я барахло своё оставил под приглядом соседей по палате.

В том, что рядом, Дмитрак не обманул. Даже на другой этаж не поднимались. В качестве чего тут у них в госпитале этот кабинет используют, определить трудно. Стол простой, древний как дерьмо мамонта, шкаф одностворчатый для одежды, тоже при царе Александре-освободителе сварганенный, три стула и фикус на подоконнике.

Военюрист по-хозяйски залез на место за столом, кивнул на свободный стул, который поближе стоял, и положил перед собой объемистый кожаный портфель. В такой при желании можно выпивки и закуски человек на пять напихать. Впрочем, сейчас он вытащил оттуда тоненькую картонную папочку на завязках. Я успел только увидеть, что используется она не впервые: поверх старых надписей был чуть косо приклеен листик из тетрадки в клеточку. А что написано, не увидел.

– Вы, Петр Николаевич, не беспокойтесь. У нас простая беседа. Не допрос, – он посмотрел на меня и, не дождавшись никакой реакции, продолжил: – Поступил сигнал, нам надо отреагировать. Сами понимаете, – и он развел руками, вроде как признавая, что человек подневольный, начальство сказало, он делает.

Мели, Емеля, твоя неделя. Прокурорский мне не сват и не брат. Мне с ним задушевные беседы вести не с руки. Спрашивай, я отвечу. А лясы точить – так я с кем другим лучше, не с тобой. Ишь, прислали образцового – и прическа волосок к волоску, и взгляд целеустремленный с оттенком суровости, выбрит чисто, до скрипу, китель как на картинке. Аккуратист, железная жопа, сразу видно.

Дмитрак ждал от меня какого-то ответа, наверное. Но пришлось ему дальше говорить, без моего участия.

– Поступил сигнал, что вы, товарищ полковник, воспользовались своим служебным положением и устроили, сейчас процитирую, «разнузданную пьянку с песнями и плясками», приказав выделить для этого продукты, предназначенные для питания бойцов. Произошло это… – и прокурорский сообщил дату и время, а также место проведения.

Запорожец постарался. Сразу видно опытного кляузника, да еще при этом и политработника. И партию приплел, и лишения, которые вынуждены испытывать советские граждане, положившие все силы, и так далее. Я сразу вспомнил, как Евсеев про него сказал – неприятности может доставить.

– Записывайте, товарищ военюрист второго ранга, – сказал я, когда Дмитрак закончил с подробностями.

– Сейчас, секундочку, – он вытащил из папки листик бумаги, положил сверху, достал из кармана самописку и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я занимаю должность помощника по особым поручениям при командующем войсками Волховского фронта. Вы извините, даты и номера приказов я сейчас дать не могу – не совсем еще пришел в себя после болезни. Думаю, при необходимости вы пошлете запрос и выписки предоставят.

Я ступил на привычный для себя грунт. Еще в Киеве мне пришлось постигать эту нудноватую науку. Зато я выяснил, что считается только то, от чего остался письменный след. В приказе, распоряжении, протоколе, журнале боевых действий. Так что я четко знал, что рассказывать. Прокурору по барабану, сволочь Запорожец или нет. Есть бумага – надо реагировать. Вот я сейчас и поставлю самую надежную в мире защиту – бумажную. И он скрипел ручкой, не перебивая меня.

– Командующий поставил задачу провести маскировку объекта, имеющего стратегическое значение, – я подождал, когда военюрист запишет. – Я был назначен ответственным за проведение. Приказ имеется…

Я не пропускал ничего. Сыпал сведениями о требованиях и отгруженных стройматериалах, количестве задействованных военнослужащих, объеме вынутого грунта и прочих заморочках, ответственных за каждый чих отдельно и все вместе взятое. Как знал, отчет три раза проверял. Потому что понятно – где тыща кубов леса, там вопросов может быть много. Пригодилось.

Дмитрак, удовлетворенно кивая, записывал за мной. Ему останется только поднять номера приказов и сверить. Плевая работа, потом выписки писаря подготовят, он их в папочку сложит – и ответ готов. Мы пахали, да.

– …Учитывая досрочное окончание работ, получивших высокую оценку члена Военсовета Волховского фронта армейского комиссара первого ранга Запорожца, – я не удержался, чтобы не вернуть стукачу подачу, – мною было принято решение поощрить коллектив. На имя помпотыла фронта Грачева я написал требование, и для бойцов маскировочного взвода выделили двадцать три банки трофейной тушенки и пять килограммов рисовой сечки. Трофейные продукты прошли соответствующую проверку и были признаны пригодными для употребления в пищу. Ну и два литра спирта я из своих запасов дал, можете не писать. Песни пели, было дело. «Три танкиста», «Катюша» и «Землянка», вроде как два раза. Плясок не случилось.

Военюрист открыл рот, наверное, дополнительные вопросы хотел задать, но в это мгновение дверь позади меня резко распахнулась, и он посмотрел, кто посмел потревожить нас. Впрочем, тут же начал вставать. Ну раз прокурорский в немалых чинах встает, то и мне, наверное, тоже.

– Вот ваш полковник, никуда не делся, – услышал я от двери.

– Това… – тут же начал доклад Дмитрак, но, видать, ему дали отмашку замолчать.

Тут и я успел развернуться и увидел целого генерала армии. Ну и своего прямого начальника в то же время.

– Здравствуй, Петр Николаевич, – пожал мне руку Кирпонос. – Говорят, выздоровел уже?

– Жду выписки, – ответил я. – Вот, товарищ военюрист решил времени не терять, некоторые вопросы уточняет.

– Знаю, – немного скривился командующий, будто съел что-то несвежее. – Разберемся на месте… с этими вопросами. Вы закончили? – спросил он у Дмитрака. Причем тоном, не предполагающим отрицательного ответа. – Если что, полковника Соловьева можно будет найти по месту службы. Оно вам известно?

– Да, товарищ генерал, – кивнул прокурорский. Руки у него при этом жили своей жизнью, быстро и тщательно собирая бумаги в аккуратную стопочку.

– Пойдем, – Кирпонос взял меня за локоток, почти нежно, и вывел из кабинета. Ага, а провожатым у него, наверное, начальник госпиталя. Худощавый усач с бритой налысо головой. В зеленых петлицах аж два ромба. Диввоенврач, значит. Офигеть, конечно, какие люди меня разыскивают.

– Спасибо, Пётр Васильевич, – пойдем мы, – сказал Кирпонос.

– Спасибо за лечение, – добавил я. – Извините, не узнал вас сразу. Вы же меня смотрели, да? Только в маске были всё время.

Доктор улыбнулся одними уголками губ, кивнул и быстро скрылся за поворотом коридора.

Мы вышли на улицу. Хорошо с начальниками дружить, не абы на чем прокатят. ЗИС-101, конечно, Кирпоносу по чину положен. Наверное, из спецгаража выдают, когда в Москве бывает. А то случись, допустим, в Кремль поехать, и что, на раздерганной «эмке» туда отправляться? Возле машины стоял мой давний друг Дмитрий Иванович Мельников. Век бы без вас скучал, товарищ майор госбезопасности. Особист, впрочем, сегодня был доброжелателен, руку пожал, здоровьем поинтересовался. Что-то сказал тихо Кирпоносу и отчалил.

Но в машину мы сразу не сели, отошли чуть в сторонку. Где-то прогуливались больные с ранеными, чуть не бегом перемещались люди в белых халатах, а возле нас никого не было.

– Рад, что всё кончилось. Давай, я тебя сейчас домой отвезу, там Вера Андреевна заждалась, наверное. Послезавтра будь дома, позвонят, уточнят насчет самолета. А я к Льву Захаровичу, надо вопрос решать с этим…

Мехлис, он ведь у нас не только представитель Ставки, а еще и начальник Главного политуправления. Видать, насчет члена Военсовета, не иначе. Обычно Михаил Петрович своими планами с подчиненными не делится. А тут, видно, припекло от бурной деятельности. Даже не стал ждать, когда они в Вишере встретятся. Подозреваю, что я был не единственным героем выступлений армейского комиссара. Если и командующему пришлось давать объяснения где-то в высоких коридорах, то я его прекрасно понимаю. Держать такое говно рядом с собой мало кому захочется. А сейчас, на фоне побед, можно и носом покрутить.

* * *

Я ехал в генеральском ЗИСе, вытянув ноги – места вполне достаточно. Сначала я хватился своих вещей, но Кирпонос улыбнулся, махнув рукой на машину – забрали, значит. Побеспокоились.

А мне оставалось только радоваться. Командующий не трогал меня, да я и не в обиде. Спасибо, что принял участие. Заехал, забрал. И от прокурорского увел. Понятно, что ему отписку сочинить надо, но на лбу же у мужика написано, что въедливый и дотошный. Он настраивался выяснить всё и сразу, а такой процесс иной раз не один час занимает. А ведь это еще про американку ничего Запорожец не написал. Наверное, у него порядок такой, больше одного греха в кляузу не совать. Чтобы не запутаться.

Завезли прямо к подъезду. И даже гостинцев дали, харчей на поправку здоровья. Я вышел и посмотрел вверх, на наши окна. Вроде дрогнула занавеска? Или показалось? Сейчас узнаю. Я довольно бодро прошаркал мимо вахтерши в подъезде. Она только засопела вслед мне возмущенно. Потерпи, дорогая, потом улыбнусь и поинтересуюсь видами на урожай. А пока – только скупое «здрасьте», и ничего больше. Там дома жена ждет. Надеюсь, с котлетками и жареной картошечкой. Чтобы вот прямо со сковородки, еще шкворчать не перестала. И я в нее вилочкой… подцепить, ко рту поднести… но сначала водочки сто грамм, холодной, до ломоты в зубах…

Пока до двери дошел, слюной захлебываться начал. И правда, Вера сторожила, наверное, только я на последнюю ступеньку шагнул, открыла и сразу обнимать начала. А я что, неживой какой? Я тоже сграбастал ее в охапку и потеснее к себе прижал…

С водочкой и картошечкой пролетел я. Не учел медицинской подкованности любимой жены. Котлетки паровые, кашка. Из напитков – теплый компотик. Еще и выговор получил, когда на рюмку намекнул. Мол, организм из такой задницы еле выбрался, только очухиваться начал, а ты его, Петр Николаевич, испытаниям подвергнуть собрался. Вздохнул тяжело – и смирился. Хоть и надоела госпитальная еда, даже подкормка от Веры не очень помогала, а потерпеть придется. Хорошо, что выкарабкался. А остограммиться успеем еще. Живы будем – не помрем.

* * *

Не сказать, что вот прямо чувствовал себя здоровее всех, когда в самолет садился. Да, последние два дня – так просто праздник. Но ждать некогда. Хорошо, что так отдохнуть дали, и то слава богу. А сейчас вон, пока летим, можно и подремать. Тот не военный, кто не может придавить массу в любых условиях. Летели мы на генеральском самолете, не иначе. Р-5, на котором челюскинцев спасали, имеет и пассажирский вариант, с буквой П в начале названия. Аж на четыре лица. В салоне кресла в рядок, стены обиты чем-то мягким. Подошел к техникам, которые возились с мотором, так они объяснили – на стенах ватин, а во время полета теплый воздух подается. Чтобы генеральские тылы в уюте летели, значит.

Такое мне нравится. А то, как вспомню древний тулуп, воняющий козлом так, что с ног сбивало, до сих пор тошнить начинает. Еще летел капитан-танкист Коваленко. Молчаливый, поздоровался и молча сел в сторонке. На щеке шрам от ожога, свежий довольно. Небось, как и я, после ранения. И в довесок один военный финансист, интендант третьего ранга Вишневецкий. Несмотря на княжескую фамилию, он был больше похож на какого-нибудь башкира, но никак не на поляка.

Я на него как посмотрел, сразу вспомнил ту поездку, когда бомба немецкая не разорвалась. Одна надежда только, что не все счетоводы притягивают вражеские боеприпасы. Но на всякий случай спросил, не наличку ли везет. Интендант почему-то начал оглядываться, что-то пробормотал себе под нос и скрылся из виду. И ладно, не очень и надо. Финансисты, они все как один нудные и неинтересные. Вот второго уже встретил, и прямо близнецы. Не лицом, а натурой своей.

В самолете пан Вишневецкий сел наособицу, отгородившись от нас с танкистом ящиком, недавно крашенным суриком. Счетовод явно решил, что я желаю позариться на сопровождаемый им груз, чем бы он ни был. И на него самого, наверное. Пока гул моторов не заглушил все звуки в округе, он сопел паровозом.

Полет как полет, ничего особенного. Качало, мотало и особо нежно ухало, когда мы сваливались в очередную воздушную яму. Я кое-как приспособился и даже задремал. Снился сон, что Вера повела меня в оперу. Зачем я туда согласился пойти, не знаю, но натянул фрак, которого у меня отродясь, конечно, не было, и поперся. Я и оперу только в кино видел, если честно. В театре нас усадили на ужасно неудобные стулья, и мы стали слушать, как оркестр играет вразнобой перед началом. Особенно отличился какой-то трубач – он дудел, сбивался, опять дудел, а потом начал кашлять.

– Товарищ полковник, да проснитесь же! – кто-то дергал меня за плечо.

Открыл глаза и в полутьме утробы самолета увидел Коваленко.

– Да хватит дергать, не сплю уже, – почему-то разозлился я.

– Товарищ полковник, отказ мотора, идем на вынужденную посадку!

ПР-5, конечно, самолет тот еще. Практически неубиваемый. Сесть может на кусок земли размером с небольшой огород, а потом и взлететь с него. Но поломки случаются, это да.

Ну сядем, разберемся. В первый раз, что ли?

* * *

К сожалению, сели очень неудачно. Где-то по пути попалась какая-то хрень, и столкновение ее со стойкой шасси показало, что природа сильнее. Самолетик наш от таких издевательств тут же накренило, и нижнее крыло с правой стороны, пропахав землю, тоже пришло в состояние, не очень совместимое с дальнейшими полетами. Короче, приплыли. Хорошо хоть все неурядицы настигли нас в самом конце, и никто ничего при такой жесткой посадке не поломал.

Вот выбираться из-за накрененного набок летательного аппарата получилось немного неудобно, но ничего особого. Коваленко выбрался первым, он же возле выхода сидел. Побросал на землю барахло свое и спрыгнул. Ему, конечно, с большим опытом вылезания из железных коробок грех жаловаться. Я тоже выполз без приключений, хоть и не так изящно. Зато финансист корячился… как червяк на рыболовном крючке. Лучше бы он погиб смертью храбрых при посадке. Или из самолета выпал, когда набрали высоту. Всем бы легче стало. Поначалу он в сторонке ошивался, нарезая круги вокруг места аварии. Наверное, надеялся, что после очередной циркуляции всё само собой починится и мы полетим дальше.

Я собрал всех в кучу, сделал перекличку. Лейтенант-летун Гавриков, младлей штурман-стрелок Толстых, капитан-танкист Коваленко. Ну и интендант третьего ранга – одна штука.

Приземлились мы почти на краю торфяника – от нас до болота оставалось метров сто, может, чуть больше. С другой стороны невысокий холмик, за которым начинался смешанный лес. Впрочем, деревья были и впереди, и сзади. А нас занесло на какую-то старую вырубку. Или болото тут немного подсохло.

Первым делом я хотел услышать летчика. В отличие от нас, он хоть приблизительно понимал, где мы и куда нам двигаться. Выходило, что мы вроде как на своей территории, хотя гарантий нет. Это понятно как раз, сегодня фронт в одном месте, завтра в другом, и пойди угадай, что именно тут творится. Особенно если плюс-минус два локтя по карте. Есть дорога, километрах в двадцати, направление известно. Ладно, приступим. Сейчас проверимся и пойдем. Хоть сколько пройти до темноты. Дал команду подготовиться к движению.

Сигнал о вынужденной подали, так что теперь в путь. Толстых полез откручивать ШКАС и выгружать боезапас к нему. Оно, конечно, штука мощная, но в наших условиях почти бесполезная. Разве что на дороге машину какую-нибудь в щепки разнести. А так – из пушки по воробьям. Но нести надо с собой. Или уничтожать на месте.

Тут счетовод подлетел ко мне и начал права качать.

– Товарищ полковник, вы должны…

– Я что, Вишневецкий? Наверное, со слухом беда. Я что-то вам должен?

Тут до счетовода дошло, что не по Сеньке шапка.

– Там… важные документы… обеспечить доставку… первоочередное значение… – залопотал он.

– Ну берите и несите свои бумаги. Я тут при чем?

Выяснилось, что нести он не может, потому что всё в ящике, а он тяжелый. И нужна помощь. При этом княжеский потомок смотрел то на меня, то на танкиста с летчиками. Наверное, надеялся, что сейчас выстроится очередь из желающих тащить макулатуру на своем горбу. Как бы не так. Оружие мы собрали всё – кроме пулемета, получилось три ТТ и один наган. С боезапасом… скромным весьма. Еду тоже в кучу сгребли – сухпаи красноармейские, ничего особенного, в основном суп-пюре гороховый, чуть меньше перлового с грибами. Каши гречневая и рисовая. Сухари и даже кисель ягодный. Всё в концентратах, конечно. С голоду не помрем, даже если неделю шагать придется. А вот тарабанить на спине непонятную макулатуру – такого приказа у нас не было. И счетовод не вытащил из-за пазухи специальную бумагу, которая предписывала бы всем, на кого падет интендантский взгляд, содействовать в доставке.

– Сжечь и составить акт, – вынес я решение спустя минуту.

– Нельзя, товарищ полковник! – у Вишневецкого предательски заблестели глаза. Плакать собрался, что ли?

– Ну несите сами. Сейчас поможем вам лямки приладить. А остальные не могут – у них допуск к секретным финансовым документам не оформлен. Оставить вас я не могу.

Судя по всему, счетовод и сам не горел желанием куковать здесь в одиночку. К тому же я просто решил его припугнуть. С какой радости мы пойдем без него? Даже будь он ранен, всё равно потащили бы. Другие варианты рассматривать не хочу, как-то не хочется даже думать о таком.

Короче, уничтожили мы документы путем сожжения. И даже актик составили на вырванном из блокнота листочке. И пошли. Так и запишем – начало движения в шестнадцать сорок. Состав отряда – пять человек. Старший – полковник Соловьев.

* * *

Идти по лесу, без дороги и даже тропинки – удовольствие ниже среднего. Скорость в лучшем случае не более пары километров в час. И как назло по дороге то и дело попадается непроходимый кустарник и какие-то завалы из упавших деревьев. Или малюсенький овражек, обойти который никак нельзя, а пересечь – очень трудно. К тому же специалистов по преодолению зарослей среди нас не было. Потому что поход с бабушкой за грибами за практику посчитать сложно.

Примерно через час получили первого пострадавшего. Штурман Толстых подвернул ногу. На ровном месте, я бы сказал. Возможно, порвал сухожилия, потому что щиколотка у него тут же стала прямо у нас на глазах превращаться в небольшой мяч. Из запасной портянки соорудили бинт, зафиксировали ногу, натянули назад сапог, и двинулись дальше. Дали только болезному в руки дрын, чтобы было на что опираться. Ну и от пулемета избавили, конечно.

Потом старший лейтенант Коваленко решил посмотреть на сучок. Да так быстро к нему приблизился, что чуть не выбил глаз. По крайней мере, верхнее веко пропахал смачно, кровью залило половину. Остановились на перевязку. Мы если так и дальше идти будем, то ляжем в этом лесу в полном составе. А прошли всего километров пять. Это мне кажется так, на самом деле, наверное, поменьше.

И я решил остановиться. Тут как раз и распадочек удобный случился, в котором можно и костерок развести, вскипятить воды и хоть чаю попить.

Напрасно я сел – сразу мысли нехорошие в голову полезли. А что еще делать? Я и так последние минут тридцать на одном упрямстве плелся. Спина мокрая, руки дрожат. Специально замыкающим встал, чтобы никто не видел, как я сдыхаю. Одно дело – кверху задом на койке валяться, книжечки почитывая, а другое – пешкодралом по пересеченной местности. Как говорится, две большие разницы. Я последний раз так выматывался, когда меня под Киевом лоси двухметровые тащили после того, как мы немчуру взорвали. Думал, умру тогда – под конец вот точно так же дыхалка кончилась. А ведь я ни пулемет, ни цинки с патронами на себе не тащил, летун на пару с танкистом перли.

В охранение я поставил интенданта. Пусть хоть в первой смене постоит, толку от него всё равно никакого. А так – вроде как обозначили. Только и надежда – что мы здесь одни-одинешеньки и завтра доберемся до дороги, которая точно наша. А там кто-нибудь да подберет.

Толстых возился возле котелка. Хлопот, конечно, не очень много. Дождись, когда вода вскипит, да выкроши в нее пару пакетов. Что у нас сегодня, горох или перловка? Ну вот, если еда заинтересовала, жизнь возвращается.

Я только открутил крышечку на фляге, чтобы смочить в который раз пересохший рот, как услышал испуганный вопль Вишневецкого:

– Стой, кто идет! Стой! Стрелять буду!

Но первым выстрелил не он.

Глава 13

Поначалу я даже не понял, откуда выстрелили – лес, звуки разлетаются весьма причудливо. Но источник не перепутал – басовитый шлепок из немецкого «маузера». Как сидел, держа в одной руке флягу, я крикнул; «Ложись!» и сам хлюпнулся на брюхо, не успев докричать. Довернул крышечку назад и бросил ее в сторону – потом разберусь, где она валяется.

Справа кто-то выстрелил из ТТ. Кто там сидел? Танкист вроде? А счетовод, гад такой, молчит, чтоб ему.

– Коваленко! – прохрипел я в сторону стрелявшего.

– Здесь! – ответил он. Недалеко, метров пятнадцать, наверное.

– Видишь кого?

– Нет, я так, на выстрел пальнул, – честно сказал капитан.

Вот что делать? Вряд ли там банда немецких диверсантов. Они бы нас, таких расслабленных и практически беспечных, с охранением в виде счетовода, который до этого трехлинейку только в кино видел, перещелкали в три секунды, особо не задерживаясь.

Да уж, имеющиеся военнослужащие вряд ли обладают хорошим навыком перемещения ползком. Жопы торчать будут на полметра над землей. Ладно, тут травки сантиметров на пять, но все равно видна будет. Придется командиру отряда пример подавать.

И я пополз, собирая свежевыстиранным и выглаженным кителем всю лесную грязюку. До этого, правда, поход по зарослям был, так что дайте только выбраться, Дробязгину будет чем заняться.

Когда до того места, где я видел финансиста, оставалось метров десять, я позвал его:

– Вишневецкий!

– Я, товарищ полковник! – довольный часовой радостно прошептал в ответ.

– Доложить обстановку!

– Заметил приближение военнослужащего противника… одного. На попытку остановить тот открыл огонь… А потом скрылся… И я стрелять не стал.

– Подъем, интендант третьего ранга. Продолжайте нести службу.

Я встал, подождал, когда поднимется Вишневецкий, и пошел к месту приготовления пищи. Да, еще флягу найти надо. Заметил недовольную рожу счетовода. Тот, наверное, думал, что за такой подвиг ему, не отходя от кассы, присвоят звание Героя Советского Союза. Как же, немца он увидел. Ладно, будет зато, что рассказать на посиделках интендантов. Или сделает карьеру, станет генералом, наймет писателя и издаст мемуары, в которых поделится с читателем своим скромным подвигом.

– Кто стрелял? – спросил Гавриков.

– А кто ж его знает? Окруженец немецкий, наверное. Отбился от своих, заблудился. Испугался, убежал.

Летчик вроде успокоился. Пару раз зыркнул в сторону леса и всё. Не буду же я им рассказывать, что немцев может быть целая куча. Просто у них тоже с боеприпасом напряжно, и ввязываться в ненужную перестрелку они вряд ли будут. Да и ночь скоро. Так что у нас тут как в книжке про Маугли, возле водопоя война прекращается.

Это я уже сам себя успокаивал. А что сделаешь? Идти куда-то на ночь глядя – чистое самоубийство. Организовать полноценную оборону таким составом – не смешите меня. Я, конечно, подстрахую тех, кто на посту стоять будет, но где гарантия, что я не отрублюсь от усталости?

Ночью я пару раз даже не уснул – просто выключился. Спал минут по двадцать, наверное, и просыпался, когда начинали чудиться какие-то посторонние звуки. Успокоился только с рассветом. Да и спутники мои тоже не очень отдохнувшими выглядели.

Перекусили вчерашним супом из концентрата. Даже не грели. От этого сухпай показался особенно отвратительным. Но это я с жиру. Если на передовой посидеть пару недель, да чтобы еда через три дня на пятый, то тогда и Барсики с Шариками, если найдутся такие, влёт пойдут. А в окружении… лучше не вспоминать. Так что присолил чуток, загрыз каменным сухарем – и в путь.

* * *

Толстых ковылял еле-еле. Так что сегодня я уже не закидывал язык на плечо. Скорость и так была минимальной. Я даже в очередь немного тащил ШКАС. С каждым шагом утверждаясь в мысли, что надо было пулемет там на месте разобрать и прикопать. Списали бы, невелика ценность.

Из-за охромевшего штурмана привалы мы делали каждые два километра. Понятное дело, в отсутствие ориентиров просто шаги считали. Всё приблизительно, конечно. Не по прямой идем. И когда мы стали на дневку, чтобы перекусить, Толстых оценил наш прогресс всего километров в восемь. Короче, пройти оставалось примерно столько же.

Одно лишь утешало – никого мы в лесу не слышали, сколько ни пытались. Может, гансик и вправду один был? Главное, нам не досаждал. Потому что отряд у нас ни разу не боевой. Только и остается надеяться, что там, наверху, отведут от нас всякие неожиданности.

* * *

Не смеши бога своими планами. Мою просьбу спрятать нас от любой напасти в небесах поняли очень странно и наслали на нас дождь. Мелкий, противный, обложной. Одежда и обувь намокли быстро, и легче от этого не становилось. И плащ-палатки не помогли. Это у кого они были. Летные куртки, впрочем, тоже выигрыша не дали. А кое-кто у нас ведь на курорт летел. Носочки запасные с трусишками в портфеле вез, наверное. Через час у бедняги Вишневецкого зуб на зуб не попадал. Как говорил один знакомый водитель – не май лето.

Хотя почему, вот скоро как раз этот месяц и наступит. Но погодка – отвратная. И я принял решение встать на привал в ожидании, пока распогодится. Или пока не наберемся сил идти, несмотря на дождь. К тому же один полковник поскользнулся на мокрой травке и сильно ударился коленкой, да еще и сучком каким-то приложился, так что бинтовать пришлось.

Хорошо, что не все у нас финансисты, а есть и люди, которые способны развести костер из любой древесины, даже из самой негодящей. Согрелись. И горячего поели. И даже кисель потом заварили. Вкусный, зараза. Одно счастье – с водой никаких трудностей.

Дождь перестал обливать нас спустя три часа. И мы двинулись дальше. Примерно минут через тридцать интендант третьего ранга доказал, что и от него бывает польза. Потому что услышал звук орудийной канонады. Хотя на самом деле просто постреливали, не очень часто. На ровном месте стрельбу из пушек можно услышать километров за пятнадцать. А в лесу? Думаю, поменьше. Ладно, возьмем десять. Так что если не сегодня, то завтра в первой половине дня должны выйти к людям. Одна надежда только, что одеты они будут в правильную форму. И разговаривать на русском.

* * *

Шум транспорта мы услышали утром, когда прошли уже часа полтора. Все вместе, потому что прогудела колонна из четырех или пяти грузовиков. И сразу у нас появились силы и стимул двигаться побыстрее. Даже у Толстых. И у меня тоже. Потому что колено болело сильно. Предательская мысль про тот малюсенький осколок, который, попав в зад, чуть не свел меня в могилу, возникала часто. Теперь любая, самая мелкая ссадина еще долго на эту мысль наводить будет. А пока – к дороге. Быстрее, быстрее. Неужели это путешествие может закончиться в скором времени. Думки о прогулках по немецким тылам я отгонял от себя как мог. Детский сад, конечно, но так хочется в тепло и уют, хоть и в землянке. К своим.

Мы залегли в кустах, да так, чтобы в случае чего быстренько скрыться в овражек. Двое хромых и один слепой – те еще кандидаты для скоростного отхода, но мы геройствовать не планировали. Только узнать, чья дорога, а потом решать, что и куда. Правильно, какой смысл заранее планы строить? У нас тут не штаб, чтобы на картах стрелки рисовать и флажки на булавке переставлять.

Судя по всему, грунтовка эта была даже не второстепенной. Раздолбанная и густо поросшая травой между колеями. Больше на просеку тянула. И ждать пришлось долго, почти час. И опять – издалека не узнаешь. Да, едет довольно древний «хорьх», за ним – «ганомаг». Но у нас тут по обе стороны фронта воюют люди не гордые, и трофейную технику используют вовсю. Совсем не экзотика, когда в одной колонне едут наши «полуторки» и немецкие «опели-блицы». И пока в кабину не заглянешь, не узнаешь, кому автомобиль принадлежит. Так что подождем, посмотрим.

Через минуту я вздохнул облегченно. У водителя точно была гимнастерка с петлицами.

– Давай, Вишневецкий, – скомандовал я продрогшему финансисту. – Беги, тормози машину. Если что, падай сразу, чтобы не пристрелили.

Вряд ли последнее замечание придало бодрости счетоводу. Но спорить он не стал и бросился из кустов на дорогу. Расчет был простой – такой хлюпик на переодетого диверсанта похож очень мало. А что грязный по самую макушку – так больше доверия вызовет, чем чистый и благоухающий одеколоном.

Как ни странно, «хорьх» не остановился подальше от возможной засады, а подъехал чуть не вплотную, метра три не хватило до полного контакта. И тем удивительнее было, когда с заднего сиденья выпорхнул еще один интендант, только второго ранга, и начал едва не по-родственному приветствовать Вишневецкого. Чудны дела твои, господи. Это ж надо, хрен знает где встретить начальника нашего спутника. Рассказать кому – не поверят ведь.

Раз такое дело, то надо и нам выбираться. А то на радостях уедут интенданты, а нам тут куковать до следующей машины.

Ну потом прошло всё по уставу. Документы проверили, у всех без исключения. И усадили в «ганомаг», там всего три бойца охраны ехали. А Вишневецкого интендант к себе посадил. Наверное, послушать печальную повесть про сожженные бумажки и героическую оборону стратегического объекта. Ну, насчет бумаг у меня, как и у любого военнослужащего, есть четкая инструкция – при возникновении угрозы захвата секретную документацию следует уничтожить. Ничего, поскрипят перьями, пощелкают счетами, родят дубликаты в кратчайшие сроки.

Поговорить с интендантом не получилось. При попытке узнать пункт назначения, махнул рукой, мол, садитесь по машинам, товарищи, на месте всё выясните. Только автоматчики признались, что едем в штаб четвертой армии. И то хлеб. Потому что и командарм Ляпин, Петр Иванович, и начштаба Виноградов, который Пал Семеныч, меня знали. В этих знакомствах с начальниками это самое главное. Не так важно, что ты с ними знаком, лишь бы они тебя вспомнили в нужный момент. Вот только общаться нам сейчас придется с подчиненными майора Шишлина. Вот как раз с ним я знаком шапочно. Представил нас Мельников, сказал, что есть такой полковник, вот и всё общение. И по делам службы я в четверке не был ни разу.

Впрочем, особисты – народ суровый, и факт знакомства ничего не решает. Будет хоть малейшее подозрение – гнобить начнут по самое не могу. Хорошо, у меня есть свидетели, и кроме того столкновения, где немца видел один Вишневецкий, ничего подозрительного вроде в нашем походе и нет. А всякие беседы с особистами – это неизбежно на моей службе. Хотя, если честно, далеко местным специалистам до покойного Чхиквадзе. Так и того я со сказкой про допрос немца прокатил. Хотя по прошествии времени думаю, просто не было у особиста желания меня прижимать тогда. Или ценных указаний.

* * *

Ехали часа два, наверное. Не потому что далеко, а просто дорога не под «хорьх» прокладывалась. Или водитель такой умелый попался. Короче, трофейный «ганомаг» оказался не для охраны, а для выдергивания из глубокой вымоины, которую начальницкий шоферюга объехать не сподобился. Но добрались до места. Я вышел подышать свежим воздухом, но отходить от техники не стал. Порядок должен быть. Сначала фильтрация, потом остальное. Надеюсь, нас не задержат, а уж попутку до штаба фронта я как-нибудь найду. На крайний случай пришлют машину, недалеко здесь.

И минуты не прошло, как появился возле нас молоденький боец, который повел нас умыться и пообедать. Оперативно, ничего не скажешь. А пока мы сидели в ожидании горячего, примчался старший сержант войск НКВД и собрал наши документики. Чтобы времени не терять.

Ели молча, никто слова не сказал, будто нас тут только что собрали, и никто друг друга не знает. Скорее, от усталости. Бывает же – куда-то стремишься, и вроде силы есть, а как добрался, так будто кнопкой выключили.

Хороший обед. Суп настоящий, картошка даже плавает. Из тушенки, скорее всего, но не только для запаха добавили, куски попадаются довольно часто. А на второе – макароны с котлетой, да не крохотной, а размером с ладонь мою. Ну и компот из сухофруктов, сколько хочешь. Вроде и старался не переедать, чтобы плохо не стало, а из-за стола вылез совсем осоловевший. Поэтому и новости о выделенной для отдыха землянке порадовался из последних сил. Конечно, баньку бы для полного счастья, но надеюсь, позже организуют.

* * *

Вот после баньки меня, одетого в свежее бельишко и подменную форму без петлиц, и вызвали. Ясное дело, меня ждал не сам Шишлин, не по чину Ивану Васильевичу такой ерундой заниматься. И не заместитель его, Семыкин. В особом отделе народу хватает. У Мельникова в штабе фронта двадцать три, что ли, человека в отделе. И в армейском ненамного меньше. Так что занимался мной всего лишь лейтенант госбезопасности Великанов. Я поначалу подумал, что родственник зама начальника из пятьдесят второй армии, но внешне совсем непохожи. Наверное, просто однофамильцы. Понятное дело, что особист в обычной форме, с петлицами старшего политрука, но представился по ведомству.

Въедливый летёха, видать, хочется по службе продвинуться. Ни дня без разоблачения, как говорится. По крайней мере, пытается. Всё его интересовало – и когда в самолет сели, кто где там располагался, общался ли с экипажем, видел ли, что те с кем-то разговаривали… С такими работать – хуже некуда. За любое слово уцепится как клещ и будет тянуть до конца. Лучше отвечать односложно, ничего не выдумывать и не предполагать. Вот как акыны эти, джамбулджабаевы – что вижу, то и пою. Короче, сколько ни пытался Великанов вытрясти из меня хоть что-то подозрительное, а не смог. Потому что и не было ничего.

Он уже и на второй круг пошел, а местами и на третий, как зашел тот самый старший сержант, который наши документики собирал по приезде, и что-то долго лейтенанту на ухо вещал. Тот не перебивал, только кивал китайским болванчиком. Не иначе начальственное распоряжение доносят до хлопца.

Ну и потом продолжили. Мне показалось, или Великанов вздохнул почти незаметно? Надоел мне этот деятель, как горькая редька. Только и счастья, что тепловатую воду из графина разрешил пить. Потому что в горле у меня пересыхало не один раз. Чувствовалось, что тянет время. Не иначе ждет кого-то. Вот о ком тот сержант рассказывал. Мол, выпотрошить и подготовить. За каким хреном только, спрашивается? Хотя что переживать? Узнаю в нужное время.

– Послушайте, товарищ лейтенант госбезопасности, – не выдержал я после очередного тупого вопроса. – Нельзя ли распорядиться, чтобы чаю принесли и перекусить что-нибудь? Ужин уже точно прошел, а у меня после этих путешествий… кишка кишке дули крутит. А потом продолжим, ладно?

Странное дело, согласился сразу. Может, и сам есть хотел. Или не рассчитывал, что так долго провозится с таким простым делом. Короче, чай нам принесли. В мельхиоровых подстаканниках, когда-то катавшихся по Юго-Восточной железке, на что явно указывал паровозик и буквы ЮВЖД. И бутерброды с вареной колбасой. Неплохо тут особисты питаются.

Я дожевывал второй бутерброд, как дверь позади меня открылась, и я услышал чей-то угодливый доклад:

– Вот, товарищ майор, сюда, пожалуйста.

И так сладко произнес это неизвестный подхалим, что мне даже срочно захотелось чаю глотнуть.

– О, а тут у вас пир на весь мир, – с деланой жизнерадостностью произнес новый участник беседы вытянувшемуся перед ним Великанову. – Давай, лейтенант, и мне чайку организуй быстренько, а я подожду.

– Здравствуйте, Иван Тимофеевич, – поздоровался я с вошедшим, когда тот начал протискиваться на место лейтенанта.

Никак это меня не успокоило, даже наоборот. Майора Салоимского я знал, конечно. Заместитель Мельникова. И волчара тот еще, судя по слухам. В органах более двадцати лет, все чистки и реорганизации пережил. И его прислали со мной чайку попить? Ага, три раза поверил.

Но чекист не торопился. Дождался Великанова с чаем, попутно читая его протоколы и иронично хмыкая при этом. А когда тот зашел, то сдвинул записи на край стола жестом, полным неуловимой брезгливости, и сказал: «Не забудь… документацию». Лейтенант поставил перед Салоимским натуральный жостовский поднос с аляповатыми маками и золочеными финтифлюшками по краю, неуловимым жестом собрал свои бумаги и исчез молча, как вышколенный официант. В гробу я видал службу, где перед начальниками так гнуться надо. Я, когда Буденному и Хрущеву чай приносил, не пытался сапог им поцеловать. Не говоря уж о Кирпоносе. Тьфу, противно даже!

Салоимский не спеша выпил чай, съел бутербродик. Ага, майору госбезопасности с маслом сделали, икоркой красной сверху посыпали. Наверное, знают вкусы начальства.

– Ну что же, давайте займемся нашим вопросом, – сказал Иван Тимофеевич, сдвигая поднос с пустым стаканом на край стола. – Петр Николаевич, не в службу, переставьте на подоконник, что ли, чтобы не мешало.

Я, не вставая со стула, ткнул поднос к окну. Вроде упасть не должен. Ладно, не про чекистские стаканы сейчас думать надо. Я молча уставился на Салоимского. Да, суровый мужик, у него на лбу написано, что таких, как я, он на завтрак по пять штук, не разжевывая, потребляет. Еще говорить не начали, а мне уже признаться в чем-нибудь хочется.

– Поступил к нам очень неприятный сигнал, – начал наконец майор, открывая тоненькую папочку. – Надо разобраться, чтобы не висело оно, такое, я бы сказал, несуразное обвинение. Согласны?

Я кивнул, будто мое мнение здесь кого-то интересовало.

– Вот ваш рапорт на имя майора Мельникова, – он достал из папочки мое совместное с Авдеевым сочинение. – Вот рапорт на имя командующего фронтом, – на свет божий появился еще один опус. Оба документа были соответствующе зарегистрированы, резолюции синим карандашом присутствовали. Короче, всё чин чином, настоящее. – Вы же писали это, товарищ полковник?

– Похоже на то. Вы извините, товарищ майор госбезопасности, но я после болезни не совсем восстановился… Зрение подводит немного, особенно вблизи. Не вижу просто документы подробно отсюда.

– Да вы что, Петр Николаевич! – вроде как возмутился Салоимский. – Никто вас ни в чем не обвиняет! Бросьте, у нас же не допрос, видите, я и протокол не веду. Беседуем, как два сослуживца. Одно дело делаем! Так что давайте без чинов, просто поговорим! Вот ваши рапорта, посмотрите!

Плавали, знаем. Кум на зоне любил такие подкаты. Уж не знаю, может, на курсах каких им такое рассказывали, чтобы пытались допрос замаскировать под доверительную беседу. С трудом представляю, что кто-нибудь ведется на такую дешевку.

– Да, мои, – отодвинул я листики.

– Не будем выяснять такую мелочь, как дата написания рапорта на имя комфронта, – улыбнулся Иван Тимофеевич. – Ваши доверительные отношения с адъютантом Масюком известны. Не в этом дело, – поднял он руки, останавливая мою реплику. – Говорю же, оформлено всё замечательно, нарушений нет. Но давайте еще раз пройдемся по событиям. Итак, товарищ Кирпонос сообщил вам, что не против общения с американской журналисткой, и вы обговорили с ним темы, которые разрешено затрагивать и от которых следует уклониться.

– Так и было, – сказал я.

– Но вы не согласовали это с начальником особого отдела фронта, так как его не смогли найти на месте?

– Да.

– А как вы могли не заметить майора Мельникова, который постоянно находился рядом с командующим, начиная с момента встречи с делегацией американцев и заканчивая эпизодом, когда вам дали разрешение на интервью?

– Не могу знать, может, он отошел на время. Я после болезни…

– Помню, Петр Николаевич, не восстановились. Ну так и быть, сочтем, что Дмитрий Иванович отлучился на пару минут. Мало ли, в уборную пошел. Но что вы скажете об эпизоде, который вы в рапорт не включили?

– В смысле? Все значимые события включил.

– А вступление с американкой в половую связь? Ай да Петр Николаевич, а вы ходок, значит! – шутливо погрозил он мне пальцем.

– Мне, конечно, лестно слышать такую оценку… но нет, с американкой не случилось, – развел я руками.

– Давайте вы пока помолчите. Вот в ваших же интересах, – серьезно, что совсем не вязалось с почти игривым замечанием перед этим, вдруг сказал Салоимский. – Имеются свидетельские показания, что вы вдвоем с ней зашли в землянку и находились там довольно продолжительное время. И звуки оттуда раздавались… я даже позавидовал немного, когда мне описывали. Да, вот, – и он выудил из папочки бумагу с машинописным текстом, третий экземпляр, наверное, буквы были бледные, текст еле угадывался. – Американка потом писала своей подруге, что имела приключение с настоящим русским медведем. Это кто ее там заломал так? Точно не я.

– Да кто ж ее знает. Может, придумала. Знаете, приключение в чужой стране. Фантазия богатая. Журналистка опять же. А в землянку я к ней на минуту буквально зашел, показать, как лампу зажечь. Кто там что слышал – не знаю. Ничего у меня с американкой не было.

Если уж начал врать, то первоначальной версии надо держаться до конца. Потому что, если будешь юлить и вспоминать новые детали – завалишься сразу. Даже если все будут говорить, что ты врешь, не меняй первоначальный рассказ. Так и помнить лучше, и сбить тебя с толку труднее. А Салоимскому, если хочется, пусть пытается доказать обратное. Замысел понятен. Всем плевать, сколько раз и в каком виде у меня было с этой Меган. Важно другое – как только я скажу «да», тут же вылезет обвинение в шпионаже. Мол, завербовали и так далее. Поэтому я буду стоять на своем до конца. Ничего, ребята, у меня упрямства хватит, не переживайте.

Майор мурыжил меня еще часа три. Иван Тимофеевич довольно быстро перестал притворяться моим лучшим другом. Дошли до угроз попортить судьбу жене и обвинений, что я хочу подставить Кирпоноса. Короче, сумбур вместо музыки. Ничего, это у него работа такая, я не в претензии. Вот только интересно, кто же там за веревочки дергает? Запорожец? Мельников? Кому я так сильно дорогу перешел?

Наконец особист решил, что сегодня уже толку не будет. Бить меня у него разрешения не было, а интеллектом давить не получилось. Он поднялся, тяжело вздохнув, выбрался из-за стола и открыл дверь.

– Эй, кто там? – крикнул он в коридор.

– Сержант Маврин, товарищ майор госбезопасности!

– Сопроводите задержанного на гауптвахту. И вызовите ко мне майора Шишлина.

Глава 14

Однако меня даже слегка удивила скорость, с которой я превратился из собеседника в задержанного. А мне и не сказали. Обидно даже.

Впрочем, на армейской губе вполне пристойно всё. Не знаю, как там для простых красноармейцев, а командирская камера – чисто санаторий. Две лежанки, довольно широкие, и вода стоит. И я один там оказался, никто в ухо не храпел и закурить не просил. И шинелька лежит, чтобы укрыться можно было.

Вымотали меня особисты до самого предела, так что я даже попереживать особо не успел – лег и уснул. Но мозги работали, беспокойство никуда не делось, и я проснулся ни свет ни заря. Вещей у меня с собой не было – всё в землянке осталось, а в подменку я и не перекладывал ничего.

Встал и постучал в дверь. Хлипенькая, конечно, одно название. Зимой здесь, наверное, не очень. Хотя, где будет штаб четвертой армии, когда холода наступят? То-то и оно, на том месте другую губу изобразят.

– Чего? – совсем не по-уставному спросил часовой. И голос сиплый, дрых, наверное, подлец.

– Позови помначкара, пусть за вещами моими сходят. Мне умыться нечем.

– Не положено.

– Сынок, ты знаешь, кто я?

– Не положено, – заладил боец.

– Я – помощник командующего войсками фронта по особым поручениям. Как выйду отсюда, попрошу тебя, такого усердного, ко мне перевести. Будешь до самой победы в наряде по отхожим местам стоять, без выходных и праздников. Или еще что придумаю. Бегом за помощником!

Оно, конечно, неизвестно, выйду ли я, но часовой этого не знает. А менять комендантскую роту на непонятно что вряд ли захочет. Так что через пару минут я давал ценные указания сержанту Бобылеву, где там мой вещмешок и куда за формой сходить. Этот поумнее оказался, устав мне рассказывать не стал. Я же не оружие прошу принести, а мыльно-рыльные принадлежности.

Уже и завтрак мне притащили, из столовой для комсостава, а меня никто никуда не дернул. Спит Салоимский? Или занят чем-то более важным? После еды я потребовал прогулку. А что, мне тут света белого не видеть? Это красноармейцы вместе с младшими командирами пусть шагистикой занимаются, землю роют, или что там для них придумано. А мне положено спать, гулять, читать периодические издания и уставы, ну и думать, как я дошел до жизни такой. Ну и ждать, что и в этот раз Кирпонос меня спасет. Забрал же он в госпитале прямо с допроса. И никто не пикнул.

И тут ко мне пришел посетитель. Очень неожиданно, если честно. О том, что я здесь, знают буквально несколько человек, и никого из них я бы не заподозрил в сильной любви ко мне. А тут… Сижу под стеной сарайчика, в котором для старшего комсостава губу оборудовали, думаю о смысле жизни. Часовой в стороне, блюдет и не пущает. И тут кто-то робко пытается привлечь свое внимание, слегка покашливая.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – произнес счетовод, когда я открыл глаза и посмотрел на кашлюна.

– Вишневецкий? Какими судьбами? Тоже посадили?

– Нет, я просто… увидел вашу фамилию в ведомости гауптвахты… вот, подумал, может, вам надо чего?

– Хм, даже не знаю… Ты можешь связаться с штабом фронта? – добавил я совсем тихо, чтобы часовой не слышал.

– Н-наверное… Да, смогу, – таким же голосом бывалого заговорщика ответил Вишневецкий.

– Передай адъютанту командующего, лейтенанту Масюку…

– Аркадию Георгиевичу?

Вот отчество Аркаши я, конечно, знаю, но употребляю так редко, что пришлось бы вспоминать. А этот… интендант… всех писарей там, что ли, знает?

– Ему. Передай, только лично, больше никому – меня тут Салоимский насчет американской медали допрашивает. Пусть, если меня до завтра не отпустят, жене сообщит.

Аркаша поймет, что за медаль, а Вере и так достаточно.

– Я сделаю, товарищ полковник, – и счетовод пошел.

Может так случиться, что его подослали? Исключить нельзя, хотя менее подходящую кандидатуру и не придумать. А с чего тогда этого паренька на человеколюбие понесло? Я его в походе особо не гнобил, но и любви не показывал. Не знаю, короче. Попытка не пытка. До штаба весть о моем задержании всё равно дойдет, но лучше раньше, чем позже. Если Кирпонос на месте, то могут и сразу освободить, да на службу отправить. А если дело затянется? Отконвоируют сейчас в Калинин или Вологду – и ищи-свищи. Пока найдут, я пять раз в шпионаже на Антарктиду признаюсь. Остается одно – терпеть, писать жалобы, «не бойся, не надейся, не проси». Тюремный опыт у меня ого-ого какой, справлюсь.

Но кто? Кому я мешал? Сдается мне, что я тут – даже не пешка ни хрена, так, тень. Под Кирпоноса копают, твари. А что, сейчас блокаду с Ленинграда снимут – и получите маршала победы. А если кто другой возглавит? Что-то я уже совсем фантастику придумываю. Захотели бы копнуть под генерала, и без меня нашлось бы, имей только желание. Уверен, на каждого у чекистов такие кучи всякого дерьма собраны, что успевай папочки доставать. Нет безгрешных.

Остается вариант с Запорожцем. Накапал он во все концы, кому про пьянку, кому про американку, а кому про то, как я танки загубить хотел перед наступлением. Где отреагируют. Но где я ему дорогу перешел? Я с политработниками кроме «здрасьте» вообще никаких разговоров не вел. А с напыщенным индюком, который член военсовета, тем более. Остается только ждать, больше ничего. Всё равно не в моей власти противостоять каким-то тузам наверху. Буду надеяться, что забудут про меня.

А что мне светит, если раскрутят? Статья пять восемь, пункт шесть – шпионаж. От трех лет до расстрела, плюс конфискация. На деле – отправят в штрафной батальон, или что там сейчас, а там поминай как звали. Значит что? Правильно, держаться. Если Вера смогла за сутки добраться до Сталина за лекарством, то что она сделает, если муж под расстрельную статью попадет, я даже представить не могу.

Так я и подремывал до самого обеда. А что оставалось? Обещанной уставом периодической печати, равно как и самого устава, мне не предоставили. Художественной литературы, хоть и самой занудной, где от первой до последней страницы рекордные замесы бетона осуществляют, тем более не имелось. Так что я спал, как и положено военнослужащему, ведь служба всё равно идет.

Еду принесли вовремя, без задержек. На первое – борщ, на второе – каша гречневая с рыбой жареной. Просто праздник живота. Молодцы снабженцы четвертой армии, честь вам и хвала. Но только я прицелился ложкой в котелок с первым блюдом, прибежал начкар.

– Товарищ полковник, срочно, вызывают.

– Ага, и я голодным останусь? Три минуты подождут, не помрут.

Я покосился на мой вещмешок, который начальник караула в руке держал, двух бойцов с трехлинейками, вероятно, для конвоя, и начал быстренько поглощать пищу. А то потом кто знает, когда получится.

– Ну товарищ полковник, – продолжал умолять начкар. Его понять можно – с одной стороны приказ, с другой – я в немалом чине и при козырной должности. А ну как окажусь злопамятным? Сегодня на губе, а завтра – в кресле.

– Всё, пойдем, – сказал я, отодвигая пустую посуду в сторону. Смел все за две минуты.

* * *

Анекдоту про ефрейторский зазор, наверное, столько же лет, сколько и военной службе. Но тут были перекрыты все рекорды по ожиданию. Куда спешили? Неизвестно. Лучше бы дали на гауптвахте поваляться. А то здесь… ни уму, ни сердцу. Часа три прошло, не меньше, пока я дождался, что меня погрузили в «эмку». А перед этим тупо стояли и сидели, глядя на штабную избу. А я даже не знал, кого ждем. И зачем.

Вместе со мной полезли те же два гаврика с трехлинейками, а впереди сел старый знакомый – лейтенант Великанов. Спрашивать что-то у него я не стал, всё равно не ответит ничего. Хорошо, конечно, что конвоиры додумались отомкнуть штыки. И так еле влезли по высоте. Случись чего, пока они эти винтовки будут доставать, их раз пять убить успеют. С перекуром. А я, если вдруг соберусь деру дать, отбегу на километр. Ладно, это не мои трудности. Несомненным плюсом было довольно субтильное телосложение обоих гавриков, так что места нам хватало с запасом.

Пилили минут сорок, наверное, и остановились… да в чистом поле, можно сказать. Скорее всего, здесь собирали какую-то колонну. Потому что всякого добра много было, но грузовиков – аж семь штук стояло. И наши, и трофейные. Груженные по самое не могу. А ехали они от железной дороги, которую было слышно из-за рощицы справа от нас. Три бронетранспортера и легковушка трофейная, «опель-кадет». С миру по нитке. Ждем общего сбора.

– Великанов, я выйду, ноги разомну, – сказал я, когда стало понятно, что эта байда надолго. Никто не строил водителей, не определял порядок движения и прочие детали. Значит, стоять нам тут долго. Возможно, несколько часов.

– Не положено, – буркнул особист.

– До ветру пусть выведут, – припечатал я. – Или мне прямо в машине свои дела делать? Так мне недолго.

– Выведите задержанного, – сразу же сдался лейтенант.

Вернувшись, я начал допытывать Великанова насчет политинформации. Что да как, мне же положено знать расстановку сил на фронтах и на какой стадии разгром фашистов. Отвечал летёха скупо, но и того хватило. Потому что в результате совместных действий Волховского и Ленинградского фронтов они соединились в районе Любани и уже взята Мга. Почти. Там пока обороняется окруженная группировка немцев. Хм… Мга – это считай Ленинград. Неужели сумеют пробить дорогу в город Трех революций? А почему, кстати, трех? Я начал вспоминать. Ну понятно – Октябрьская социалистическая революция 1917 года. А до этого в том же году была буржуазная, когда Николашку скинули с царства. А третья то какая? Наверное, 1905 года. Это стало быть, когда гражданские права дали.

Я еще раз посмотрел на грузовички. Получается, конвоируют меня не в Вологду и не в Калинин. Неужели в Ленинград? А почему не на самолете? А кто я такой, чтобы меня на аэропланах катать? Фельдмаршал Паулюс, что ли? Во что погрузили, в том и еду. Была бы железка целой, и в «столыпине», небось, отправили бы.

Сколько отсюда до Ленинграда? Сотни две по прямой? Колонной ехать часов десять, не меньше. Это если без приключений. А сейчас уже время к трем дня близится. Значит, если даже вот прямо сию секунду тронуться, то засветло никак не доедем. Будет ночевка.

– Великанов, а нас кормить собираются? – решил я выяснить пока что главный пункт программы. – Не помнишь, что задержанных впроголодь держать нельзя.

– Покормят, не беспокойтесь.

– А то пока до Ленинграда доедем, с голоду опухнуть можно.

– Кто вам сказал, что вас туда повезут? – хмыкнул Великанов. – Много чести.

Это он за вывод до ветру мстить пытается? Хлопчик, когда на меня шинель шили… твой папка только самостоятельно тренировался в производстве сынишки на свет божий.

А чего мы ждем тогда? Новых ценных указаний? Уже и шоферюг построили, и сопровождающие по машинам разбрелись, а лейтенант всё ждал чего-то. Наконец, приехал боец на мотоцикле, стареньком ИЖ-7, таком пыльном и грязном, что и не понять, какого он цвета. Не следит красноармеец за машиной, завгару надо бы люлей выписать за такую службу. Но главным была не чистота агрегата, а то, что боец вытащил из планшета какие-то бумаги, которые Великанов тщательно спрятал в папочку.

* * *

Тронулись мы часов в пять, наверное. Одиннадцать грузовиков, два бронеавтомобиля, оба БА-64, и мы на «эмке». Остальные передумали, скорее всего.

Хреновая задумка. Бронеавтомобили эти – курам на смех, консерва на колесах. Стоит там пулемет танковый, который по вертикали хорошо движется, а по горизонтали – только с башней. Двигатель – дерьмо полное, ломается каждые три километра. Броня… не хочется думать о печальном. Да, как зенитка может использоваться. А если нас по земле атаковать будет, пиши пропало.

Короче, едем мы голые и беззащитные. Наверное, кто задумал эту колонну, понадеялся на авось. Вот сейчас до ночи сколько-то проедем, а потом с утречка – малой кровью и на чужой территории. Всё как в фильме «Если завтра война». Меня удивляет поведение Великанова. Он совсем дурак? Я бы на его месте на дерьмо изошел, но добился разрешения ехать без такой тесной компании. Стартовал бы после обеда, до темноты добрался. Одиночная легковушка для немецкой авиации – цель так себе, не очень интересная. Ее мало заметить, надо развернуться для атаки, не промахнуться потом. Это если не мешает никто. А когда истребители готовы настичь каждую секунду, десять раз немец подумает, стоит ли тратить время и боеприпасы на такую цель. Генералы, они не в каждой «эмке» ведь сидят. Короче, шансов больше за то, что доберешься быстро и целым.

Может, я просто накручиваю себя? Есть такое. Великанова мне жаль совсем чуток. Водилу и конвоиров – немного побольше. Но я им об этом не скажу. Потому что лицо подневольное, и мне своих пленителей оборонять смысла нет никакого. Хоть они и не виноваты ни в чем. И сколько нам ехать с этой колонной – неизвестно. Одни загадки. Может, меня по дороге завезут куда, а потом летёха сам отправится?

* * *

Чухали мы ожидаемо – со скоростью, чуть превышающей быструю ходьбу. Одно слово – колонна. Заглох кто – остальные стоят. Рассказывали, что зимой на Ладоге не ждали. Остановился – твоя беда, другие будут бегом переть изо всех сил, пока самолеты не прилетели. Сколько там народу на дно пошло, и не считал никто.

Останавливались несколько раз, так что за три часа проехали чуть больше полусотни верст. И, как говорилось в книжке про благородного разбойника, ничего не предвещало.

Звук заходящего на атаку штурмовика забыть трудно. Наверное, даже невозможно. Долбаный «хеншель» крови попортил немало, и бить его толком начали примерно в сорок четвертом. А у нас тут пока…

– Штурмовики! – завопил я бестолковкам, едущим со мной вместе. – Быстро из машины! Бегом!

Не дожидаясь, когда до водилы дойдет, что пора делать ноги, я наклонился через замершего конвоира и дернул правую дверцу.

– Вы что?! – начал вопить Великанов, но я уже вытолкнул на обочину тупого хлопчика с его бесполезной трехлинейкой и прыгнул сам.

На такой скорости покалечиться, вылетая из машины, конечно, можно, но это надо сильно постараться. Примерно как с велосипеда упасть.

Загрохотали первыми пулеметы из бронеавтомобилей. Попасть они вряд ли смогут, но хоть отпугнут. А в ответ жахнули авиационные пушки со штурмовиков. Помнится, «хеншели» из этих стволов мочили танки за здорово живешь. А грузовики с БА-64 – на один зуб.

Я мчал изо всех сил, показывая мировой рекорд передвижения на четвереньках. А пара штурмовиков прошлись над колонной, разбивая грузовики в щепки. А мне только и оставалось, что смотреть на это из-за деревьев. Что-то взорвалось, и какой-то грузовик, вернее, его остатки, быстро начали гореть.

Но и этого показалось мало, и оба самолета развернулись, чтобы проутюжить колонну с другой стороны. На одном бронеавтомобиле кто-то стрелял из пулемета, наверное, просто в белый свет лупили, пытаясь сделать единственное, на что способны – помешать прицелиться немецкому летчику.

Но буквально через пару секунд и этот звук затих, остались только тяжелые шлепки выстрелов из пушек. И вопли со стонами, это уже с земли.

* * *

Вот и всё. Кончился налет. Твари, выбрали место как на заказ, когда все машины вытянулись в одну прямую, будто в тире. Я понимаю, что штурмовик на одном месте висеть не может, но избавиться от впечатления подставы – не могу. Слишком уж все вышло безукоризненно с немецкой точки зрения.

Когда я понял, что третьего захода не будет, бросился назад, к машинам. Чуть не споткнулся о конвоира, который лежал в траве и однотонно выл высоким, почти девичьим голосом. Первый раз, наверное. А что, молодой пацан, призвали, каким-то боком в комендачи попал, или в роту охраны, откуда они их взяли.

– Ты ранен? – спросил я, отвешивая ему леща, чтобы успокоился.

– Не-е-е-е, – завыл он.

– Вставай, бегом! – я пнул его по оттопыренной заднице. – Некогда валяться. Быстро!

Вот что волшебный пендаль с людьми делает. Как кто-то сказал, солдат должен командира больше бояться, чем возможной смерти, иначе его в атаку не поднять. Вот и это недоразумение вскочило, подгребая к себе трехлинейку.

– Оставь винтовку возле машины, дурило, – велел я, подтащив его к «эмке».

Тут всё печально. Никто не успел выбраться, и погибли они – водила, Великанов и второй конвоир – скорее всего, от первых выстрелов. Пули прошили лобовое стекло и крышу, пять штук. Внутри… мясорубка натуральная, месиво и ужас.

– Товарищ лейте… – полез паренек к телу Великанова.

– Брось, здесь спасать некого. Давай вперед, по правой обочине. Долго не задерживайся, увидишь кого живого, кричи. Зовут тебя как?

– К-к-к…

– Фамилию говори, и так вижу, что красноармеец!

– Б-б-блинов. – И конвоира бурно вырвало, я только отпрыгнуть успел. Пацана выворачивало раз за разом, а мне пришлось ждать. Он на измене сейчас, без присмотра забежит еще куда-нибудь.

Через минуту примерно я погнал его вперед. Сначала я вернулся к замыкающему колонну бронеавтомобилю. Стрелок на месте, водитель пытался выбраться, не получилось, уже когда из люка торчала верхняя половина туловища, снарядом из авиапушки ему оторвало правую руку.

Мы вернулись к грузовикам. Постоянные пинки и покрикивание привели Блинова в пристойное состояние, и я пустил его в самостоятельное плавание. В первой машине живых не оказалось. Во второй сопровождающего не было, и с его стороны распахнута дверца. Шофер – на месте.

Последствия выстрела из авиапушки для неподготовленного зрителя… Слабонервных и беременных просим удалиться. Всё всмятку. Не только люди, но и железо. Калибр двадцать миллиметров шансов не оставляет. Никаких.

– Товарищ! – услышал я сбоку откуда-то, примерно с той стороны, где сам тихарился совсем недавно.

– Сюда выходим! Быстрее! Кончился налет! Машины проверить надо!

Откуда их хоть набрали, таких робких? Из Казахстана пригнали? Или с Камчатки? Учить должны ведь, что при налете вражеской авиации делать, чем после заниматься. А это чудо… хорошо хоть назвался. Нам надо срочно выявить раненых, организовать им первую помощь, эвакуировать. Потом освободить проезжую часть, чтобы не мешать проезду. И всё это очень быстро. А я тут в количестве полутора человек гоняю вдоль расстрелянной колонны, остальные же в лесу попрятались.

* * *

Убитых – одиннадцать. Раненых – пятеро, из них двое тяжелых, обескровленных и бледных до синевы. Живых – тринадцать. В том числе и старший колонны, майор Кунаев. Его, кстати, мешками завалило, но ничего, только побило сильно. Нашел его Блинов, обративший внимание на глухие стоны и мат возле разбитого кузова.

Вот такой грустный итог. Завести можно три грузовика, но у всех у них разбиты кузова, и на землю вывален в той или иной степени груз. Вот прямо быстро не освободить. И «эмка», в которой меня везли. В салоне там, конечно… и стекла лобового нет. Но раненых везти можно. Судя по карте, добытой Кунаевым из своего планшета, впереди у нас очень знакомые места. Почти родные. И совсем недалеко. Штаб фронта и окрестности, в которых и тот самый медсанбат.

Пока освобождали салон легковушки, я втихаря вытащил бумаги с трупа Великанова. Ему они не нужны больше, а мне интересно. Это же про меня, любимого. Там была папочка, довольно тоненькая, так что я оттуда всё достал и сунул в карман. Почитаю на досуге.

А когда место кое-как расчистили, и майор Кунаев начал думать глубокую думу, что дальше делать, я вдруг вызвался добровольцем.

– Грузите на заднее сиденье, я повезу. Водитель я, конечно, не очень, но десяток километров одолеть смогу.

А что, самый лучший выход из положения. Когда там еще помощь подойдет, а тут работы непочатый край. Кстати, странно, что нас не нагнал еще никто. Дорога довольно оживленная, и встречные попадались, и обгоняли нас не раз.

Я организовал себе шинельку под зад, чтобы в крови не сильно вывозиться. И даже порадовался немного, что ветер в лицо – запашок в салоне стоял…

* * *

Оказалось, до медсанбата мы не доехали всего ничего. Не ошибся Кунаев со своей картой. Близость штаба фронта чувствовалась на расстоянии. Стояли какие-то патрули, первый из которых меня тормознул еще на подъезде. Новости про разгромленную колонну никого не удивили – такое чуть ли не каждый день случалось. У меня наскоро проверили документы, выловленные мною из той же папочки, и показали дорогу к медсанбату.

После этого останавливали еще дважды, пока я не выгрузил раненых на сортировочной площадке, где как привидения крутились замордованные медики. И машины подъезжали. Уж не знаю даже, когда тут доктора толком спали.

Моих помогли выложить на носилки, и я успел увидеть, как одному из тяжелых прикололи черную ленточку на воротник, а второму – красную, и тут же потащили в смотровую. Значит, надежда есть. А мужик, у которого нога перебита была в голени, так и сидел, очереди ждал.

Ладно, здесь закончили. Теперь пора вернуться в штаб. А то прямо целая одиссея получается. Или похождения солдата Швейка. Только не такие веселые.

* * *

– Соловьев, ты где гуляешь? – встретил меня командующий войсками фронта. – Сколько можно из Москвы добираться?

– Так меня в тюрьму посадить хотели.

– Не посадили?

– Не знаю пока. Вот, смотрите, – выложил я на стол бумаги из папки Великанова. – Письмо понятно от кого – с сигналом, и даже протокол допроса, который Салоимский соорудил, хоть и без моей подписи. А также прочее богатство. И везли меня, как я понял, чуть не на очную ставку с вами.

– Разберемся, – просмотрев, Кирпонос смахнул документы в ящик стола. – Приедет Мельников, я спрошу. А пока давай в строевую часть, и собирайся. Поедешь под Мгу.

Глава 15

В приемной сидел один молодой, который Витя. А Аркадий Георгиевич отсутствовал. Может, в сортир отлучился или к связисткам, проверить качество прохождения радиоволн, кто его знает. Но на всякий случай привет передал. Я теперь его только по имени-отчеству называть буду, пусть пострадает. Потому что, подозреваю, молодняку типа Вишневецкого он так представляется, солидности нагоняет.

И первый, кто мне встретился на пути в строевой отдел, был конечно же Салоимский. Я попытался проскочить мимо него, прикинувшись дурачком. Махнул рукой у козырька фуражки в подобии воинского приветствия, но скорость снижать не стал. Но Иван Тимофеевич свой хлеб недаром ест и замечает всё, что надо. И что не надо – тем более. Но удивить я его смог. Как же – вроде я должен под конвоем передвигаться, а тут – одет по форме, с оружием и без сопровождения.

– Стой, Соловьев! – он уже не пытался изобразить вежливого сослуживца и старшего товарища, жаждущего помочь немного запутавшемуся полковнику. – Ты как здесь? За мной!

– Не могу, товарищ майор госбезопасности, – с явным удовольствием ответил я. – Выполняю приказ командующего, следую в строевой отдел.

– Где лейтенант Великанов? – Ага, тут поиски виноватых начались.

– Погиб при налете на колонну, в составе которой мы ехали.

– А документы?

– Не могу знать, товарищ майор госбезопасности, – продолжил я валять ваньку. – Я сразу же поехал доставлять раненых в медсанбат, а потом сюда вернулся. Наверное, рядом с телом лейтенанта.

Ищи ту папочку, Салоимский. Ее уже сто раз затоптать успели. Или на растопку пустили. А Кирпоносу я, естественно, о происхождении бумаг всё в подробностях рассказал, как и о частых вопросах особиста про комфронта. На что генерал нахмурился и велел заниматься чем положено, потому что где надо поступкам одного армейского комиссара первого ранга дали должную оценку, и Александр Иванович Запорожец больше не является членом Военного совета Волховского фронта.

Уж не знаю, куда там майор собирался, но направление движения поменял резко. Ничего, тебя ждет еще несколько не самых приятных моментов. Не на того поставил, получается. Бывает.

* * *

А дальше всё просто. Раз мне надолго в командировку, то надо собраться. И лучше, если займется этим специально обученный специалист. По фамилии Дробязгин. И вообще, что это он здесь прохлаждается, пока я по лесам и болотам путешествую? Опять же, в случае с Салоимским ординарец мог бы сигнал тревоги намного раньше подать. Решено, оформим и заберем. Будет кому продумать бытовые вопросы и прочую мелочь, которая меня только отвлекает. Начальник я, или просто так, погулять вышел? Надо привыкать. Как оно в армии заведено – если есть кому за тебя работу сделать, так почему этим занимаешься ты? Особенно если дело касается чистки сапог и поиска еды. Решено.

Но в землянке нашей, а также в ее окрестностях ординарца не оказалось. Я уже и вещички собрал, и всякие бумажные дела сделал, а нет его. И подчиненных моих не видать. Я всё понимаю – нет меня, расхватали кого куда. Но вот с Евсеевым встретиться бы хотелось. Всего он, может, и не скажет. Даже если и знает. Но что-то – может. Опять же, если запрета прямого нет. Своя рубашка, конечно, ближе к телу, и я пойму, если ничего он мне не ответит. Но спрошу обязательно, что там у них в особом отделе творится.

Ага, а вот и все звери на ловца сбежались. Первым попался Дробязгин. Он намеревался выдать мне все новости за время моего отсутствия, но я его окоротил:

– Ты, дорогой Иван Никитыч, давай, быстренько оформляй командировочку, в строевом отделе знают, и по паролю «Я вместе с полковником Соловьевым» оформят всё в лучшем виде. Собрать меня в путь-дорогу, если успеешь, то и себя. Выдвигаемся на неопределенный срок через очень короткое время. Вопросы? Нет? Бегом.

Есть всё-таки у человека волшебная кнопочка, нажав на которую, можно ускорить его до неимоверных показателей. Потому что я даже соскучиться не успел, а ординарец докладывал о полной готовности к походу.

– Разрешите вещички ваши к автотранспорту отнести?

– Ты уже выяснил, на чем мы едем?

– Вестимо дело, – ответил Дробязгин с видом гения-математика, вынужденного отвечать табличку умножения на два. – «Эмка», водитель Архипов.

– Ну и жди меня там, я скоро подойду.

Степан Авдеевич как знал, появился из-за угла и неторопливой походочкой направился в мою сторону. Впрочем, как меня увидел, перешел почти на бег.

– Тащ полковник… – начал он доклад, но я слушать не стал.

– Потом. Рад видеть тебя в добром здравии.

– Да что я… Про вас речь…

– Тебя хоть в это дело не втравили?

– Руки не дошли, наверное, – махнул он рукой, наверное, мысленно посылая вдаль инициаторов этого дела.

Если коротко, то Запорожец, оказывается, обиделся на то, что его при Мехлисе, главном начальнике всех политработников Красной армии, комфронта макнул носом в дерьмо. Подробности я выяснять не стал, совсем не интересно. Один хрен, у Кирпоноса козыри постарше оказались, да и остальная карта посильнее. И отправится Александр Иванович, согласно прогнозам, повышать уровень политической сознательности, далеко за Урал.

Из всего этого я понял только, что у зама Мельникова майора Салоимского и моего зама капитана Евсеева источники информации очень разные. Потому что Иван Тимофеевич совсем недавно ничего о таких новостях не знал. Иначе уже прилагал бы все усилия, чтобы свою роль показать как-то иначе.

Ильяза я так и не увидел. Наверняка с Параской отрабатывает приемы рукопашного боя с привлечением всех подручных средств. Хотя Евсеев заверил меня, что единственное, от чего не может страдать лейтенант Ахметшин – это безделие. И перечислил последние поручения, которые получил любитель занятий по наложению повязок. Я удовлетворился. Копание траншеи отсюда и до обеда не входило в этот перечень только потому, что лопаты не нашлось. А так ставший родным маскировочный взвод при участии нашего специалиста сейчас занимался маскировкой Волховской ГЭС. Да уж, это вам не мост. Там объект побольше размерами.

* * *

Мастер баранки красноармеец Архипов заверял меня, что до темноты точно домчит до Мги. И правда, какие-то жалкие полторы сотни верст. Соскучиться не успеем. Впрочем, на случай передвижения в темноте у него была запасена специальная маскировка. Ага, лишь бы кто усердный и бдительный не начал обстреливать в темноте приближающийся транспорт.

Ехали молча. Даже Дробязгин решил приберечь доклад о событиях, которые я пропустил, на потом. А всё потому, что товарищ Архипов очень увлекается игрой на ударных инструментах. Барабанах в основном. И если верить в индийских богов, то в прошлой жизни водила наш был дятлом. Вот и стучит. Самозабвенно и, что самое страшное, из любви к искусству. Наверное, думает, что таким образом приближает победу. Об этом знают все. Но лучше иметь на глазах официального стукача. Пусть рассказывает какому-нибудь лейтенанту, или кому там не повезло курировать этого деятеля, что Соловьев с ординарцем ехали молча, только полковник ругался матом на дорожное покрытие, из-за которого у него чуть не выбило зуб. Это можно.

А прибыть нам надо было в штаб пятьдесят второй армии. Это они тут бодались с окруженными немцами. Линия прорыва была узенькой, километра три от силы, и держалась на честном слове. А войск, чтобы в прорыв загнать и вопрос решить – не было. А у немцев, соответственно, ни хрена не было резервов, чтобы своих вывести.

То есть технически блокаду с Ленинграда сняли. И об этом диктор Юрий Левитан на пару с дикторшей Ольгой Высоцкой вещали всему советскому народу без устали. А на деле – не особо. Потому что этот коридор простреливался практически насквозь, вести через него продуктовые конвои было делом самоубийственным, и вообще.

Но даже мысли, что это дело можно похерить для того, чтобы не бить напрасно людей и не терять технику, не возникало. Вернее, у многих она была, только вот высказывать ее вслух никто не осмелился. Пустят в расход и забудут, как звали, через три секунды.

Так что, с одной стороны, Кирпонос – герой и освободитель, а с другой – кресло шатается очень сильно. Получается, много попытался откусить. Там Вторая ударная требует резервы на продолжение банкета, и нельзя их не дать. Тут пятьдесят вторая тем же занимается. И точно так же – вполне резонно, над выполнением важнейшей стратегической задачи. А резервов нет. Вот товарищи Мехлис с Ворошиловым имеются. Говорят, тоже неплохо освоили бег по стенам и потолку. И вроде бы понимают все сложности и прочее. Но и они имеют над собой начальника, который не поймет неудачи под Ленинградом. Ведь об удаче уже было объявлено всему миру.

У немцев резервов тоже нет. Потому что на юге есть еще одно наше наступление – на Харьков. И там для немцев всё очень плохо. Об этом нам тоже Левитан с Высоцкой рассказывают. И у нас тут поэтому – кто кого перетерпит. У кого хотелка победить сильнее.

И послали меня в это пекло, как мне кажется, по той же причине, что и с Рокоссовским тогда. Будто не было под рукой ни одного танкиста. Наш тайный талисман Петя Соловьев. Использовать осторожно, в самом крайнем случае. Потому что судьба, она ведь и рассердиться может.

* * *

Командарма Яковлева мне увидеть не довелось. Тяжелораненого генерал-лейтенанта эвакуировали в Москву часа за три до моего появления в штабе пятьдесят второй армии. Поэтому вся тяжесть управления этим дурдомом легла на начальника штаба, генерал-майора Викторова. Вот с ним, в отличие от командарма, я был шапочно знаком. Кстати, про Яковлева всякое говорили, больше не очень хорошего. А про Ивана Михайловича – как раз в основном хорошее. В том числе и то, что он никакой работы не чурался.

Внешность у Викторова была не очень компанейская, за столом с рюмкой его представить можно, но труднее, чем возле карты или за столом с документами. Неулыбчивый он какой-то, грузный, взгляд такой, будто он собеседника насквозь видит, и все грешки в том числе. Суровый дядька, одно слово. Но стоит с ним по делу поговорить, особенно если он увидит, что ты не просто так языком поляпать, а соображаешь, о чем разговор, то ты его лучший друг и товарищ. Вот ему я как-то рассказал о планировании операции в Киеве. Так, в общих чертах. И его не тот бабах в конце заинтересовал, а мелочи, типа хранения боеприпаса, организации закладки взрывчатки, и прочие малоинтересные детали. По душам поговорили.

Вот его я в штабе пятьдесят второй армии и встретил. Когда Викторов спал последний раз – не знаю. Но глаза у него были воспаленные, красные, слезящиеся. И лицо… сероватое. Видать, те мысли, что потерять узенький перешеек нельзя, его тревожили гораздо больше, чем меня. Времени он терять не стал, хороводы вокруг меня не водил. Увидел человека и сразу начал думать, куда его определить, чтобы от него толку побольше было.

– Здравствуй, Петр Николаевич, как же рад я тебя видеть, – он даже за плечи меня секунду подержал. – Ты же сапер, так?

– Есть такое, – признался я.

– Ну все, услышали мои молитвы. Давай, не задерживайся. Быстренько поезжай, принимай семьсот семидесятый отдельный саперный батальон. А то им со вчерашнего дня лейтенант командует, молодой пацан совсем. Федирко! – окликнул он проходящего мимо нас капитана. – Быстро подготовьте приказ на товарища полковника, обеспечьте провожатым. Бегом!

* * *

Да уж… Не то, чего мне хотелось. Желание было – с умным видом ходить по штабу, создавая имитацию бурной деятельности, пить чаёк генеральский да рапортовать окружающую обстановку вышестоящим товарищам. Не отпуск, но близко к этому. А тут… Отдельный сапёрный… Умереть и не встать. Затычка во все дыры. Земля копай, переправа строй, траншея делай. И всё под обстрелом. А еще любимое – минные заграждения. Это вам не фугас на обочине прикопать, а потом в две смены возле него дрыхнуть, ожидая, когда доведется за свой край веревки дернуть. И даже не партизанское – проползти по голой полосе отчуждения и заложить взрывчатку, а потом рассчитать время горения мятого бикфордова шнура. Нет, это адище адовый. Всем плевать на противника и прочее. Давай, вот тут вот, отсюда и до горизонта, шириной километр, сооруди нам, чтобы мышь не проскользнула. Но оставь проходы для разведки, атаки, отступления и парада. И подробненько нам карту изобрази. Сроку, как обычно, до вчерашнего вечера тебе.

Так что я не удивлен, что в этом батальоне всё начальство выкосило. Потому что там спрятаться негде. Особенно в такой обстановке. Что ж, вспомним молодость, тряхнем стариной.

* * *

От батальона осталось одно название. Списочного состава на неполные две роты. Из командования – два лейтенанта, два простых сержанта и три старших. Всё. Легко раненых чуть не каждый пятый. И то потому, что эвакуировали кого смогли. И задача у нас – минирование дороги, по которой немцы проскакивают. И организация завала у деревеньки Горы, чтобы не шастали по лесу все кому угодно. А впереди ремонт понтонной переправы через Неву. Мост-то разбомбили! Запасов, как всегда – кот наплакал. Читали сказку, где Ивану-дураку говорят «пойди туда, не знаю куда»? Вот это про семьсот семидесятый батальон. Шанцевого инструмента, кстати, тоже кот наплакал.

Зато есть связь, аж с штабом армии. Мы же прямого подчинения, не просто так. И я воспользовался служебным положением. Мне нашли почти самого главного интенданта, и я просто пригрозил ему, что если к утру наши заявки не выполнят, то я натравлю на них всех Грачева. Вот кого снабженцы боялись. Особенно после случая, когда одного особо ретивого он подстрелил. Не до смерти, в трибунал было что сдать. Официально оформили как неосторожное обращение с оружием. Но истинный ход событий быстро стал известен всем заинтересованным лицам, обрастая подробностями. Вот теперь каждый думал, что в следующий раз Леонид Петрович может и не промахнуться. А начальство спишет на удар молнии или внезапное наводнение. В конце концов, напишут, что военинтендант такой-то возглавил атаку и геройски погиб. Возможностей куча. И трибуналу поменьше работы, тоже экономия.

Пообещали «поискать резервы». А куда же вы денетесь?

А мы повечеряем – и попробуем отдохнуть. Потому что в следующий раз когда еще придется.

* * *

Это я вчера, когда приехал на ночь глядя, не все сюрпризы рассмотрел. Больше половины личного состава в саперном деле понимают чуть меньше, чем я в космических полетах. Кто скажет, что саперное дело нехитрое – бери побольше, бросай подальше, тот вообще ничего об этом не знает. Даже копать умение надо. И немалое. Можно взять спортсмена-штангиста с кулаками, как моя голова, и поставить соревноваться с сапером, который года два отслужил. Я на того мордоворота и копейки не поставлю. Потому что он ляжет быстро и будет стонать из последних сил. А простой боец будет продолжать махать лопатой.

Поэтому пришлось делить хоть как-то, чтобы на каждую задачу поставить людей хоть с каким-то опытом.

И понеслось. Наш батальон, оказывается, самый нужный просто везде. Копать землянки и блиндажи, минировать и наоборот, делать переправы и взрывать мосты. И всё одновременно. А с пополнением тянут, не дают никого. Сволочи, что скажешь. Тянут одеяло на себя, артиллеристы-бездельники, танкисты-разгильдяи и лентяи из пехтуры. Одни мы тут как рабы фигачим, пока другие прохлаждаются.

Постоянные обстрелы – это можно не упоминать даже. Потому что эта самая кишка шириной несколько километров будто застыла, чтоб ее. Ходили слухи, что Ворошилов почти поселился в штабе пятьдесят второй армии, но я там не бываю. Мне только задачи доводят.

* * *

Мы заканчивали минировать очередной участок. Всё бегом, а потому получалось тяп-ляп. Не было у нас никаких механизмов, чтобы за нас копали и мины в борозду укладывали. А потом сверху еще разравнивали грунт и маскировали. Всё ручками.

Третий день нас кормили гороховым концентратом, сильно разбавленным водой. Привозили это варево два раза в день. Вот вчера вечером, кстати, не доставили – немецким снарядом разметало наши немудреные харчи по окрестностям. Легли спать голодными. Чем там кормились немцы – не знаю. В окружении с этим всегда беда. Да, что-то им перебрасывали самолетами, но это тоже… Самолеты сбивают. Да и наши не спят. Вот кого больше стало, так это авиаторов. И немцы уже не так вольготно себя в небе чувствуют.

Стало понятно, что за сегодняшний день не закончим. Темнеет. Так что выпить чаю с сухарями, которые неизвестно где берет Дробязгин, и в люлю. Пока кто-нибудь не решит пострелять в нашу сторону.

Нет, сначала доклады, итоги дня, контроль записей в журнале боевых действий, план работ на завтра, проверка остатков, обход часовых, а потом, если время останется – можно и прикорнуть. На самом деле рассказывать дольше, чем делать. Как кто-то сказал, у хорошего руководителя работа поставлена так, что даже его длительное отсутствие ничего не изменит. А я в этом деле уже давно. И примерно знаю, что и кто должен делать. Вот и поделил между подчиненными – ты этим занимаешься, а ты этим. Не думают же они, что я за них свою работу делать буду?

Наконец наступил тот миг, когда я улегся на свою постель и закрыл глаза, натягивая шинельку до самого носа. Сегодня четверг, говорят, в ночь на пятницу как раз снятся вещие сны. Посмотрим, что мне покажут такого интересного.

* * *

Сколько я здесь, а Нина – жена покойная из прошлого – мне ни разу не снилась. Вот в лагере, когда сидел – часто, а тут как отрезало. И не потому, что закрутило меня с самого начала и с Верой свело. Нет. Про свою жену я помню хорошо. Всё, до самой мелкой подробности. Где-то она сейчас под Кременчугом. Если в эвакуацию не попала. Не было у меня ни времени, ни желания искать ее там. Изменился ход событий, и теперь она вполне может быть, что и не вдова. Или к родне своей, в Ленинград двинула. Мы к ним не ездили. Не к кому. Все они тут полегли – мать, бабушка, младшая сестра. Место захоронения неизвестно.

После войны Нина ездила, искала. А потом бросила. Объяснила, что тяжело. Так что я в Ленинграде не бывал никогда. Адрес ее родных помню приблизительно – Лиговка, возле бань. Если буду там, попробую найти. Может, и удастся им помочь.

Это я потому вспомнил, что как раз сегодня Нина мне и приснилась. Такая, какой я ее запомнил, в голубом платье, платочек на голове повязан небрежно, чуть набок сбился. Как водится, сказать ей я ничего не мог, она только вела меня куда-то, говорила на незнакомом языке. А потом показала на девчонку, маленькую, с двумя косичками, которая качалась на привязанной к ветке старой автомобильной шине.

Досмотреть не удалось. Грубо и совершенно по-хамски в мой сон ворвался Ваня Дробязгин. Он тормошил меня за плечо и рассказывал о каких-то перебежчиках.

– Как же вы надоели, – пробормотал я, окончательно понимая, что сон ушел всерьез. Даже если мне удастся всех разогнать, я так и не узнаю, зачем мне эту девочку показывали. – Что там?..

– Перебежчики, говорю же, – повторил ординарец. – Налетели на мины, один того… а второй кричит что-то, машет белым флагом.

– Какой флаг, ночь на дворе!

– Так он фонариком себя подсвечивает.

– Вот придурок, честное слово, – я начал обуваться.

Перебежчики на войне – дело обычное. Движение идет в обе стороны. Рассказывали, что даже в Сталинграде, уже когда немцев окружили, находились умники, которые от нас уходили на ту сторону. Им же, скудоумным, не рассказал никто, что там их ничего хорошего не ждет.

Но обычно это дело не очень афишируют. Свои могут по простоте душевной и расстрелять за дезертирство. Немцы от нас в этом деле не очень отличаются. А этот стоит, светит фонариком на себя и машет белой тряпкой.

Перебежчики, понятное дело, это к особистам. Они там у себя их сортируют, допрашивают и что-то еще делают. Вот только своего специалиста такого профиля у нас не имелось. Не нашлось лишнего на батальон, хоть и отдельный.

– Тащ полковник! – встретил меня командир первой роты лейтенант Гапонов. – Вот, голосит что-то, не пойму.

Я прислушался. Вместо обычного «иш гебе оф», которое значит «сдаюсь, дяденька, не убивайте», это чудо в ночи вопило что-то вроде «унзер батальон эргибт зих». Мне только их сраного батальона здесь не хватало. Сейчас до утра оружие принимай, охрану организовывай, конвоируй их потом… Одна головная боль. А вдруг это военная хитрость и немцы таким образом пытаются пойти на прорыв? Тогда нам тяжко будет. Но если правда – надо побыстрее. Потому что днем это будет сложнее, чем сейчас. Свои же камрады могут не понять.

Я прокричал в ответ, что понял заявление парламентера, и у них есть один час, чтобы построиться на том самом месте и сложить рядом оружие. После этого мы проведем их через минное поле.

– Гапонов, ты медаль хочешь? – спросил я. – Или даже орден, если повезет.

– Так это, конечно, хочу.

– Давай быстро связь со штабом, особистов сюда, конвой, все дела. Мы принимаем двести семнадцать человек пленных.

Глава 16

Батальон оказался тот еще. Немцы поскребли по сусекам и набрали всякого обозного мусора, щедро разбавив легкоранеными. Командовать поставили какого-то капитана, который разговаривал цитатами из речей фюрера. Предназначались они в качестве жертвы в предстоящем прорыве. То есть пока эти потянут огонь на себя, на парочку самоубийственных атак их хватит, основные силы в другом месте… Так себе план, конечно, но, видать, тем, кто внутри кольца окружения, делать больше нечего.

Как эти деятели узнали о предстоящем им подвиге, неизвестно, но у них тут же сформировалась группа товарищей, которые сочли, что живым в плену намного лучше, чем мертвым. Возможно, немецкий комбат им прямым текстом заявил, что завтра они как один лягут в землю за великое будущее рейха. Капитана и нескольких унтеров ухайдакали в штабном блиндаже, забросав гранатами. Кто-то сбежал, а остальные двинулись спасаться. И попали на наше минное поле.

Принимать это стадо примчался аж целый заместитель начальника особого отдела. Капитан Великанов. Вот же зараза, я что, должен со всеми Великановыми Волховского фронта встретиться? Из разведки тоже какие-то деятели прибыли. Но эти как раз были деловиты, сосредоточенны и знакомиться не желали.

И все эти товарищи оказались на месте, когда почти половина немцев, желающих поучаствовать в восстановлении советского народного хозяйства, кучей баранов топтались под приглядом группы саперов. На всё готовенькое. А до того я вместе с кандидатом на медаль или даже орден, лейтенантом Гапоновым, собирали этих гавриков в кучу, принимали у них хорошо смазанный оружейным маслом металлолом в виде стародавних винтовок, заставших войну с Наполеоном, и сортировали их по десяткам. Дробязгин деловито собирал солдатские книжки.

Но наши мудрые командиры в один миг показали, кто тут на самом деле провернул всё. Зольдатенбухи выгребли даже без счета, какой-то майор, судя по внешнему виду, из штабных, затребовал карты минных полей, дал ценное указание к утру расширить их и чуть ли не ленточками огородить. Он что, собрался вводить войска на освободившийся участок? Так если бы бравые разведчики хотя бы додумались спросить, то получили ответ, что как раз здесь особо никого и не было. Так, постреливали в течение дня изо всякой мелочовки, не более того. Ладно, сочтем это сложной стратегической задумкой, которую всякие саперы понять не способны. И такое случается.

Оставил я со спокойной душой всю эту свистопляску, да и отправил своих отдыхать. Всё равно углублять проходы и расширять траншеи раньше рассвета смысла нет. Кто бы сказал еще про белые ночи, но у меня тут есть армейское расписание, которое не предусматривает степень освещенности. Было бы и в самом деле надо… Да и немного обида за своих взяла – они старались, всю черновую работу сделали, а награды на грудь планируют повесить себе совсем иные лица. Может, я преувеличиваю что-то? Так не первый день в войсках, кого собираются отметить, у тех фамилии спрашивают. Я-то свое представление напишу, не забуду. И как сделать так, чтобы оно обошло этих борзописцев, тоже знаю, комфронта не на параде раз в жизни видел, и мнение мое он в этом случае игнорировать не будет.

* * *

– Петр Николаевич! Товарищ полковник! – услышал я, когда уже отходить начал тихо, не прощаясь ни с кем.

Обернулся. Ну, особый отдел про меня не забывает. Капитан Великанов, который всеми этими товарищами заведует. И что он, претензии предъявлять собрался? Так особист мне не начальник, я перед ним отчет держать не должен. Немцев привел, сами разбирайтесь.

– Слушаю, товарищ капитан госбезопасности, – ответил я.

– Да что вы, товарищ полковник? – будто даже немного обиделся он. Ага, я почти поверил, твой же коллега совсем недавно лучшим другом назывался. Вот и у этого лицо такое простое, взгляд открытый, вот честно, попросит пятерку – одолжу и даже спрашивать не буду, когда вернет. – У меня просьба. Личная, если хотите. Вы же немецкий знаете?

– Немного есть, – осторожно ответил я.

– Да у нас переводчиков двое всего, представляете? Не поможете на фильтрации? Хотя бы раненых обойти. Просто записать, из каких подразделений, где дислоцировались, командир, это вот? Пожалуйста.

– Хорошо. Ваш будет кто?

– Да некого, – развел руками Великанов. – Сами понимаете, время такое.

– Сделаем, Николай Сергеевич. Кстати, лейтенант Великанов из особого отдела четвертой армии – не родня вам?

– Никогда не слышал. А что, есть такой? Фамилия у меня не самая распространенная.

– Был. Погиб недавно при обстреле колонны.

– Ну да, ну да, – покивал особист, даже не пытаясь изобразить скорбь. – Я пойду, извините. А ваших не забудем, Петр Николаевич. Пусть мне кто-нибудь списочек составит, кто, что, я в представление впишу.

Ага, как помощь от меня понадобилась, и про списочек вспомнил. Вот же… нет у меня для них слов хороших, одни плохие остались.

* * *

Большинство были легкоранеными. Ну да, кто же еще попрет в последний бой? Но кто-то затяжелел, и потому нескольких таких немцы тащили на носилках. Но помирать не бросили, молодцы. Правда, кто и когда их у нас лечить будет, не знаю. Не моя забота, и то хорошо.

Дробязгин далеко убежать не успел и теперь терпеливо работал писарем. Для этого дела я даже снял и отдал ему свой планшет, откуда достал и бумагу с карандашом. А что поделаешь? Писчебумажного магазина рядом не нашлось.

Занятие, конечно, было нудным и немного бестолковым. Один черт, их всех перемешают, и тогда станет неважно, кого где ранили и как звали командира. Да и к завтрашнему вечеру все сведения просто устареют, и толку от них будет чуть. Вернее, даже сегодня.

Так что мы сидели, немцы из одной кучки подходили, отвечали на вопросы и шли к другой кучке. Всё чинно и благородно, что подкреплялось конвоем, торчащим чуть поодаль, но всё же на виду.

В итоге осталось пять человек носилочных. И мы с ординарцем пошли к ним. Двое и вовсе разговаривать не стали, потому что лежали уже в беспамятстве. А трое – так себе. Один и вовсе контуженый какой-то, его всё тошнило, и он мучился от головокружения и головной боли, о чем не очень внятно сообщал окружающим. А так как блевать ему было нечем, то я и счел болезного неопасным. И оставил напоследок. Будет он делу венец.

Впрочем, всю правду о себе он сообщил. Писарь из пятьсот шестого полка двести девяносто первой дивизии, ефрейтор Отто Шварце. Похоже, все у них там были пруссаки, и этот тоже тянул звук «У», будто находил в этом особое удовольствие. Первым делом бумагомарака затребовал воды, а то у него во рту пересохло. Я перевел просьбу ординарцу, и тот с явной неохотой дал немчику попить из своей фляги, при этом стараясь не касаться горлышком губ пленного. И тут на нас посыпались ценные разведданные. Вернее, на меня, потому что Ваня по-немецки понимал три с половиной слова. Комдив Курт Херцог, генерал от артиллерии, покидает эти негостеприимные места сегодня вечерком. Намечен вывод в районе деревни Дрожки. Есть хоть такая, интересно? А то контузия в смеси с прусским акцентом и умением выговаривать местные названия могут привести желающих встретиться с настоящим генералом в Архангельскую область. Или в Узбекистан.

Следующий глоток воды – простой, набранной в ручейке, слегка мутноватой от торфа, фонтан ценных сведений только усилил. Мне Отто рассказал и о точном месте встречи, и об источнике – земляке писарчука, родом из тех же Мазурских болот. Что-то пытался про любимую жену вставить или еще какую родню, но это уже совсем невнятно и малопонятно. Жаль, конечно, дружок нашего соловья погиб при артобстреле, а Шварце вот только контузило.

Что из всех этих песен было правдой, а что враньем – не скажет никто. Немец мог всё придумать в надежде на послабление, неправильно прочитать приказ на столе у приятеля, история могла быть частью игры разведчиков… Кто знает? Мне такая информация без разницы. Я не разведка и не штабист. Мы вчера мины укладывали, сегодня назад достаем. А всякими генералами пусть другие занимаются.

Неподалеку кто-то икнул, не то со страха, не то с голодухи. И я вспомнил детский стишок про Федота, которому все передают неинтересную штуку. Сейчас мы такого найдем. Пусть у него голова болит.

* * *

Разведчиков представлял майор Нижинский. И занят он был по самое некуда. Вот по маковку, и еще три пальца сверху. Это он мне обрисовал обстановку. А потому выделил мне буквально один перекур. Наверное, я должен был гордиться оказанной мне честью, но пока не получилось. Потом еще раз попробую. Новость о генерале гордый поляк воспринял ожидаемо. То есть сказал, что за время службы и не такие сказки слышал. И если каждой верить, то разведотдел должен иметь штат пару дивизий на одну армию.

И мне посоветовал забыть. Может, будет комдив в Дрожках, кто знает? Но скорее всего – нет. Даже если приказ, или что там усмотрел немчик, был, его могли переиграть. Но на карту разведчик глянул. До искомой деревни всего ничего – километров десять, если ты умеешь передвигаться по поверхности болот. Нижинский, кстати, глядя на карту, хмыкнул, что если это правда, то место выбрано замечательно, он и сам бы так сделал.

– А что, пойдемте, поспрашиваем вашего писаря, – вдруг решил майор, затягиваясь последними нескуренными миллиметрами своей папиросы. – Может, еще чего расскажет?

Шварце должен бы гордиться, что такой занятой человек, как пан Нижинский, уделил ему свое драгоценное время. Но оказался очень неблагодарным. Нахлебавшись воды, пруссак решил еще немного поблевать, восстановить навык. Жаль, перевернуть его было некому, и писарь просто захлебнулся. Может, ему и лучше, в плену с лечением контузий не очень хорошо пока организовано. Поэтому что-то рассказать Отто мог только апостолу Петру. А не нам. Нижинский расстроился. Я так думаю, он просто вспомнил, что за генерала, особенно живого, можно получить награду и повышение. За мертвого тоже, но чуть поменьше.

Похоже, мысли о плененном или хотя бы погребенном вражеском военачальнике майора захватили. На лице у него отражалась борьба чувств и мыслей. Ну да, проведи он такую операцию – кум королю и сват министру, проколись – выше майора еще долго не прыгнешь, а каждый начальник не забудет пошпынять тем самым случаем, когда товарищ сел в лужу.

– А могли бы вы еще раз повторить, что он говорил, – уже без шляхетского гонору попросил Нижинский.

Я просьбу выполнил. Мне не тяжело. Да и повторять было не особо много. Вот генерал Херцог, вот деревня Дрожки и время. Чем так хорош именно этот офицер, неизвестно. Но что-то заставило тех, кто снаружи, отправить за ним группу сопровождения. Кто знает, может, он двоюродный брат чьей-то жены. Или в карты хорошо играет.

– Много народу не пойдет, светиться нельзя, – начал рассуждать вслух разведчик. – Войск кругом куча, и наших, и немцев. Рассчитывать можно человек на десять. Дорога там одна, вдоль болота, это известно… Засаду? А вдруг их больше? Засаду обнаружат?

– Фугас поставить и рвануть. Вот и вся премудрость. Можно два, для верности. Оставшихся добить, – включился я в обсуждение, больше от нечего делать, чем от того, что действительно переживал за исход мероприятия.

– А генерал? – забеспокоился Нижинский.

– Как повезет. Это как встретить на улице крокодила, баш на баш, или да, или нет.

– Не до шуток, – чуть обиженно ответил майор. – У меня людей нет, выход этот обеспечить. Пять человек – и я шестой.

– А как же вот эти ваши штучки, когда подкрался, часового ножиком, а потом второго и третьего, а?

– Кино меньше смотрите, – махнул рукой поляк. – В жизни всё не так.

– Ага, и сведения слишком горячие, согласовать с начальством, план предъявить, личный состав подготовить… – посочувствовал я. Это легко, кроме работы языком, никаких усилий не требует.

– А скажите, вы своих специалистов выделить не сможете? – вдруг спросил Нижинский.

– А вы азартны, – сказал я. – Вам в карты лучше не играть.

Пятерка, скорее всего – личный резерв поляка. Все, кого может собрать без огласки. Если что – сможет отбрехаться, мол, обычная разведка, решили проверить местность в близости возможного ввода наших. И моих парочку – фугас заложить, на подхвате постоять. Для засады – самое оно. Риск есть, иначе майор не хитрил бы.

Чем-то он мне напомнил мои похождения в Киеве. Про риски никто не думал, летели сломя голову. Может, только это и помогло выбраться из этой западни. Да я и сам пошел бы, да только кто ж мне даст? Выволочка от Кирпоноса, когда он объяснял, кто и чем должен заниматься, слишком свежа в памяти. Не поймут, притащи я даже троих генералов. Не по чину. Даже обидно немного. Да и на кого батальон оставить? Я ведь теперь не вольная птица в свободном плавании – на мне куча народу, за которых я с утра до вечера ответственность несу.

– Дробязгин, – позвал я ординарца, мнущегося неподалеку. – Позови Гапонова, где-то он рядышком есть, я его голос недавно слышал.

* * *

Лейтенант Гапонов к перспективе выделить двух бойцов, да еще и обеспечить сколько-то там взрывчатки на фугас, отнесся без восторга.

– Тащ полковник, ну куда? С утра проходы обеспечивать, каждый человек на счету. Взрывчатки… только с возвратом… И то, сами знаете… Одного человека – как от сердца отрываю. Сами знаете, как у нас с личным составом… Разве что я сам…

Вот гад, у меня научился. Я давно понял – поддаваться нельзя. Никому и никогда. Даже если вообще ничего не запланировано. Привыкнут, сволочи, потом без спросу брать начнут.

– Я тебе дам «сам»! А командовать твоими бойцами кто будет? Пушкин Александр Сергеевич? Так он умер более ста лет назад. Сами видите, некого послать, – повернулся я к Нижинскому. – Один боец и взрывчатка. Надеюсь, не больше суток?

– Загадывать не будем, – ответил довольный поляк. – Когда вернутся, тогда вернутся. Но может, найдете еще человека?

– Тащ полковник, разрешите обратиться, – влез Дробязгин.

– Слушаю, – вздохнул я.

– Разрешите мне с хлопцами… Я же сам… Ну вы помните, я рассказывал… И фугас установить помогу, разве ж я… Это ж мы уже…

Почему я согласился на эту самую натуральную авантюру? Сам не пойму. Но точно знаю – если об этом узнает комфронта, люлей выпишет по самое некуда. Как бы до рукоприкладства не дошло. Потому что всё я делаю не так – отправляю людей заниматься хрен знает чем без приказа и согласования, беру на себя несвойственные моему подразделению задачи… Партизанщина, разброд и цыганщина, если коротко. Но чувствую – должно выгореть. А победителей не судят! Ведь так?

* * *

Уж не знаю, как там Нижинский организовал это дело – я его и видел после этого совсем недолго. Но как уходили в разведку – это на моих глазах произошло. Потому что совсем рано утром я их сам, всех семерых, можно сказать, провожал.

Сам поляк остался в расположении. Кто ж его отпустит? Наверное, как и меня. Он тоже может отправлять людей умирать за свои ошибки, а сам пытаться их исправить – никак. Вот такие пироги.

Но потом мне некогда стало переживать. Как там этот парикмахер говорил? Фигаро тут, Фигаро там. И я точно так же. Начальство в наше расположение потянулось как на экскурсию по Ленинским местам. У них что, по двести человек в плен никогда не сдавались? Вынь да положи. И покажи. Это всё тот штабной майор, не иначе. Напел про возможность прорыва, завершение окружения и прочее. Сказочник. И ведь никто не спросил и теперь: а что же вон там было до вчерашнего дня? Я бы честно сказал – вон до тех пор, где лесочек и болотце – ничего. А дальше что – даже знать не хочу.

Накаркал. Уж не знаю, от обиды ли за потерю батальона последнего прорыва, или как-то немцы усмотрели звезды на петлицах экскурсантов, но нам устроили артналет. Так себе, третий сорт – не брак, но у нас тут всё взрывоопасно, и вообще. Даже если по нужде идешь, лучше не закуривать.

Короче, началось веселье. Что-то взрывается, где-то горит с ядовитым дымом, пыль столбом. Всё как положено. И меня опять приложило. Для симметрии, во второе полужопие. Не так глубоко, царапина, санинструктор помазал чем-то, и всё. Но я воспринял это как звоночек такой. Мол, не лезь далеко. Один мудрый мужик сказал как-то, что надо делать, что должно, а будет пусть то, что будет. Жаль, фамилию его не знаю, поискал бы книжки, может, он еще чего полезного написал.

И вот в результате всего этого у меня оказались порванными форменные брюки. Аккурат на месте ранения. И я, пока не зашил, ронял авторитет командира Красной армии своим голым тылом. И только после этого додумался на часы посмотреть. Пять часов. В самый раз, когда генерала Херцога вызволять должны прийти. Значит, в одном нас покойный писарчук уж точно не обманул, а шумиха эта – чтобы внимание отвлечь.

* * *

Я после обстрела пошел свои дела творить – выяснять, кто жив, кто не очень, раненых обиходить, кого нужно – эвакуировать, кто цел остался – озадачить, чтобы не скучно было. Зато спокойно стало – ни одной звезды в петлицах в округе. Никто с ценными указаниями не лезет, что и как делать, не рассказывает. Короче, занимаемся кому чем положено. Опять времени не было на всякие глупости. Потому что всякими тоскливыми ожиданиями, всей этой сопливой ерундой из серии плач Ярославны, занимаются исключительно от безделья. А когда забот полон рот, то мысль одна – когда отдохнуть можно. Хотя мысль, конечно, в голове иной раз мелькала: как там? Удалось или нет?

Но я честно выдержал, не метался по краю минного поля и не вглядывался в горизонт. Устал за день как собака. К тому же предыдущую ночь не спал почти. А потому после ужина дал ценные указания подчиненным и скомандовал себе отбой. Глаза слипались, я даже не перешел к еще более ценным указаниям.

* * *

Разбудил меня среди ночи какой-то гад. Я бы даже сказал, сволочина.

– Что? – спросил я, не открывая глаз и таким образом пытаясь поймать последние секунды сна.

– Там этот майор приехал, два часа назад, – начал докладывать Малышев. Ну да, вчера был Гапонов, сегодня он. Сутки через сутки, с правом сна, если получится.

– И что? Ради этого ты…

– Нет, тащ полковник. Там сигналят, с той стороны. Вроде наши. А вы сами говорили…

– Что ж ты сразу не сказал, дуболом? А он мне про майора сказки рассказывает! Сапоги мои найди срочно!

Глава 17

И еще сам не знаю, сколько я ждал, пока наши доберутся. Уж лучше бы разбудили, когда они здесь оказались. Я бы сны смотрел, а не торчал в ночи рядом с майором Нижинским. А он никаких попыток развлечь меня не предпринимал. Только и рассказал, что когда сюда ехал, то машину обстреляли, но не попали.

Вернулись восемь человек. Уходило меньше, но состав был другой. Двое из разведгруппы остались в болоте. А вместо них в коллектив влились генерал и его адъютант в чине лейтенанта. Третий – неизвестно кто. Грязные все – до ужаса. Только по контурам формы нашего от немца отличить можно. И по матерку, наверное.

Доклад от старшего разведгруппы прозвучал коротко: группа задание выполнила, наши потери – красноармейцы Изотов и Бабкин, у противника – не менее девяти человек, трое взяты в плен. Доклад окончен.

Допросить на скорую руку решили в штабной землянке. И относительно просторно, и света хватает. Заводили по одному, начиная со старшего по званию, чтобы не обижать.

Генерал не выпендривался, но сразу заявил мне, определив старшего по званию, что зовут его Курт Херцог, генерал артиллерии, командующий тридцать восьмым корпусом. А больше он говорить ничего не собирается и требует к себе гуманного отношения согласно Женевской конвенции об обращении с военнопленными. Диву даюсь даже, что люди иногда вспоминают! Его бы в Киев, в лагерь наш. Он бы навел там порядок! Рассказал, как траву из-под снега выковыривать и кору с деревьев объедать. Да уж, слова у меня кончились. Не знаю, что там ему положено, конвенцию не читал. Но мы с Нижинским посмотрели друг на друга, кивнули, да и отправил я сторонника правильного содержания в плену в сарайчик, который у нас был наскоро приспособлен для этого случая. Так или иначе, горячую ванную и хорошо прожаренный кусок мяса я ему хрен бы предоставил, даже если бы и было. Может жаловаться на меня прямиком в Женеву.

Следующим в наши кровавые лапы попал адъютант по фамилии Мюллер. Этот ничего не требовал, посмотрел только в честные и добрые глаза Нижинского и сразу начал рассказывать истинную историю генеральского исхода через линию фронта. Получилось так, что сравнительно недавно где-то там в верхах кто-то из небожителей решил, что на изготовление «Доры» потратили слишком много денег, и надо бы ее использовать для демонстрации силы германского оружия. И пушку начали перевозить к Ленинграду. Из пяти поездов доставили три. Остался где-то лафет с монтажным краном, которые должны прибыть на место в течение двух недель. Примерно тогда запланировано начало работ по подготовке позиции.

А Курт Херцог – куратор операции. И совсем нехорошие вещи, которые сотворили Советы, разделили генерала и пушку. Он – в окружении, она – нет. Хотя по прямой между ними – жалких десять километров.

Я слушал этот сбивчивый лепет и тихо удивлялся. Второй раз Господь сводит меня с этой проклятой железякой. Первого свидания не случилось, не по чину мне было. Неужели и в этот раз не придется познакомиться?

Пока я размышлял о превратностях судьбы, Нижинский не спал. Потрошить трусоватого лейтенантика он продолжил с особым тщанием, время от времени снова смущая его зверским взглядом и воплями «не врать!». По службе адъютант со всеми приказами был знаком и переписку вел своими нежными ручками. Поэтому от разведчика не смог скрыться факт, что охрану из трех сотен эсэсовцев совсем недавно сначала сменили на обычных комендачей, а потом три сотни оказались жалкими пятью десятками. Это вызвало справедливый гнев генерала, но поделать он ничего не мог из-за досадного недоразумения в виде окружения, а скомандовать эвакуацию «Доры», оказавшейся в такой опасной близости от линии фронта, не решался никто.

И находилось все это добро в тупике возле разъезда Чурилово. Замаскированное, прикрытое и практически без охраны. Бардак – не только наше изобретение. Орднунг может давать сбои, особенно когда всем надо, а взять неоткуда. Впрочем, всё выгружено, кроме боеприпасов, находящихся в одиннадцати спецвагонах с поддерживаемой температурой пятнадцать градусов по Цельсию.

Единственное, в чем путался адъютант, так это в дне, когда охрана опять станет пристойной. Не то завтра, не то послезавтра. Он даже заплакал от расстройства, что не может помочь этому замечательному герру майору, который показывает ему свой нож, при этом доверяя лейтенанту настолько, что позволяет рассмотреть все подробности лезвия буквально в паре миллиметров от глаза.

Тут я понял, что пора мне подышать свежим воздухом и пойти проверить караулы. Я не против полевых методов допроса и понимаю, что временами без этого не обойтись, когда надо всё получить быстро. Но наблюдать – предпочитаю такого не делать. Вряд ли Нижинский будет резать немца на куски, он и так всё рассказывает. Но и морального давления достаточно. Начнет сейчас этот Мюллер ползать по полу, вымаливая жизнь, а майор тем временем давить на психику, чтобы проверить истинность утверждений о пушке. А оно мне надо? Вон, пойду, послушаю байки от Дробязгина, он нашел благодарных слушателей в виде заступающей смены дозора.

– Говнюки эти разведчики, вот что я вам скажу, – вещал уже переодетый и вполне вымытый Ваня внимательно слушающей публике. – Мы с Саней тарабанили на себе эту взрывчатку как папа Карла, а эти прут, чуть не посвистывая. Я говорю – подсобите, братцы, в пересменку потащим, а они мне – ваш груз, вы и несите. Вот так и познается боевое братство, сразу видно, кто друг, а кто – портянка прелая. Насыпь табачку, Григорьев, не жмоться, – обратился он к одному из бойцов.

– Так ты ж не куришь вроде, – засомневался тот.

– Вот она, жлобская натура. Саня Дудник встанет, угощу его, он в этих засадах весь измучился без курева. Так и жаловался каждую минуту, считай, что уши пухнут уже. Так вот, водили они нас по таким дебрям – я б ни в жизнь не выбрался, случись в одиночку туда попасть. Мошкара лезет… везде, короче, даже подштанники не спасают. Дудник, дурило, в болото упал, вылезает – весь в пиявках… Да…

– Заливаешь, Ваня, – влез Григорьев, желающий за свой табачок получить правдивый рассказ. – Уже было про пиявок, помните, ребята?

И все согласно закивали. Даже я помню. Точно, при нашем знакомстве вещал Дробязгин.

– Ну уже и приврать нельзя, – спокойно воспринял разоблачение мой ординарец. – Я же для красоты, разве непонятно? Так вот, пилим мы по этой чащобе, я уже спотыкаться устал. Иду только и думаю – хана сапогам, менять надо. А ведь только недавно с немца снял…

– На табак ты их у Михеичева выменял, – Ваню снова поймали на неточности.

– Не нравится, не слушай. Так до смерти и не узнаешь, как мы целого генерала в плен взяли. Короче, пришли на место. Сержант разведывательный жалом поводил, присмотрелся, говорит – мимо не пройдут. Только вот на этом самом месте. А там и правда – с одной стороны болото, тут бурелом, куда там засекам, что мы городим. И посередке даже не тропинка, а так, намек один. Ну и решили там засаду делать. Мы с Саней фугас заложили, прямо как в учебнике – комар носа не подточит. А комарей там этих… только точило под носы подставляй. Я ребятам и говорю – грязью надо измазаться. И маскировка, и от этих тварей защита. Послушали меня…

– А складно брешет, артист, – громко прошептал кто-то из слушателей, но Дробязгин на такие мелочи внимания не обращал.

– Лежу я себе, ждем фашистов, я даже покемарить успел слегка. Тут меня дергает за рукав Леня Коняхин, разведчик, хороший парень, хоть и из Рязани. И говорит – тихарись, идут, кажись. И точно, десяток фашистов мимо нас – вот как ты, Григорьев, близенько, прокрались. Я даже и дышать забыл, как, если б Лёнька не напомнил, точно задохнулся бы… И как началась пальба! Оглохнуть можно! И тут Коняхин говорит: «Взрывай, Ваня, пока не поздно!»

– Так только что не слышно было ничего!

– Дурило ты, – выдал Дробязгин. – Никакой бдительности в тебе нету. Правильный приказ боец должен услышать, даже если ухи оторвало. Вот поэтому ты никто и звать тебя никак, а я – заместитель командира по личным вопросам!

* * *

Дробязгин смаковал подробности своего подвига, и получалось, что если бы не он, то генерал с приспешниками точно скрылись бы в болоте.

Двое разведчиков полегли от передового дозора, который вынуждены были пропустить мимо себя. Темнота, неразбериха – что угодно могло случиться. А Херцог тупо обделался после взрыва и сразу задрал лапки в гору. Понятное дело, в представлении на награды всё распишут как надо – тяжелый бой с превосходящими силами и прочее, что полагается. Мне не жалко. Пусть ребята получат свои ордена. В конце концов, у нас генералов в плен не каждый день берут.

Но что делать со сведениями о «Доре»? Хорошо бы разбомбить там всё, чтобы места живого не осталось. Вот только погода нелетная. Висят, как пишут в романах, свинцовые тучи. Как они там назывались? Не помню уже, в записной книжке есть. Так что с авиацией швах. А немцы могут уже грузить всё для эвакуации. Мало того что линия фронта рядышком совсем, так еще и генерал не попадет куда надо. Даже если никто не дойдет, а Нижинский гарантировал, что немцы все на месте остались и кормят столь любимых Ваней Дробязгиным пиявок, то уже к утру будет ясно – возможна утечка.

Чует моя внутренняя сигнализация, что действовать надо быстро. Вот прямо сей момент, без проволочек. Был бы я в партизанах, всё решилось бы просто: построил бойцов, наметил цели, вперед разведку отправил, и ты уже на боевой операции. А тут, соверши я такое… Можно и пулю поймать лбом за оставление позиций без приказа и прочие грехи. Сиди и думай, Петя.

Рядом со мной сел Нижинский. Тоже свежим воздухом подышать вышел.

– Проверил? – спросил я.

– Да, держится первоначальной версии. Если и врет, то слишком тонко. Думать, что немцы пожертвовали целым генералом, чтобы обмануть нас с пушкой… Я бы в такое не поверил.

– Под Киевом мы уже с этой «фрау Дорой» встречались, – сказал я. – Тогда тоже… не очень верилось.

– И что там сделали?

– Собрали ударную группу, снарядили минометами и отправили. Подошли на расстояние уверенного накрытия и постреляли. «Дора» после этого молчала, вроде как в ремонт повезли.

– Большой отряд был? – наседал майор.

– Знаю, о чем ты думаешь, – ответил я. – Но без приказа – не могу.

– Так пойдем, что сидим? Надо срочно сообщать! – разведчик вскочил на ноги.

* * *

Со связью у нас всё было хорошо. А вот без нее, соответственно, хреново. Уж не знаю, из чего там собирал свой прибор наш Маркони, но до Викторова мы достучались. С учетом режима повышенной секретности, нам поначалу с трудом удалось сообщить о знатном «языке», а потом – и о необходимости быстрой войсковой операции с возможным стратегическим значением.

И получил я четкий и недвузначный приказ – ждите, скоро всё решим. Наверное, в штабе надумали гонца послать, разобраться на месте. Не командарма и даже не начштаба, но кого-нибудь, способного самостоятельно решить, что делать и каким образом. Это я люблю. Вот прямо душа радуется, когда рядом находится некто решительный и смелый, который на себя ответственность возьмет. А что мне от такого награды достойной не обломится, так я не жадный. У меня этого добра и так столько, что надо мундир на левой стороне груди укреплять, а то скоро порвется под тяжестью.

Сорок две минуты понадобилось полковнику Стойкину, чтобы примчаться к нам в сопровождении кучки нужных для работы людей – связиста, особиста, разведчика и еще кого-то, четвертым втиснувшегося на заднее сиденье «эмки». Рекорд, вне всяких сомнений. И лучший способ от перехвата данных противником.

Какую должность этот Стойкин в штабе занимал – не знаю. Но, наверное, большую и значимую, потому что разобрался в ситуации практически мгновенно. На Курта Херцога он только глянул мельком, будто эти постоянно попадавшиеся пленные генералы его уже порядком утомили. Да и на что там смотреть? Напыщенный индюк в грязном мундире. А вот ситуацию с пушкой продумывал долго. Двигая тупым кончиком карандаша по немецкой трофейной пятисотметровке, он прикидывал маршрут движения нашего отряда, наверное, мысленно представляя обстановку на штабной карте. Колдовал, короче. Мы с Нижинским только смотрели на все эти зигзаги, сопровождаемые невнятным бормотанием и хмыканьем.

Потом последовал сеанс связи с высоким начальством, постановка задачи исполнителям и выдвижение сборного отряда вперед. Возглавил банду, состоящую из неполного взвода саперов, отделения минометчиков, вооруженных аж двумя ротными пятидесятимиллиметровками, и пяти разведчиков, Нижинский. А про меня было отдельное замечание – никуда не пускать. То есть мне сидеть на месте и не высовываться. И чтобы не было сомнений – повторили это дважды.

Чует мое сердце, скоро тут от любимого мною начальства не протолкнуться будет. Мало им было батальона немцев, о чем непременно должен рассказать товарищ Левитан вместе с напарницей Высоцкой, так теперь там же и те же генерала захватили. За таким и кинохронику ждать можно, будут унижать Херцога всеми доступными способами. А как же, наш народ должен знать о своих победах.

А я, коль скоро выдалась свободная минутка, решил немного подремать. А пришлые ребята пусть занимаются… Всё равно я изменить уже ничего не смогу.

* * *

А утром приехал Викторов. Тоже не сам. Командарму одному разве что в сортир положено, да и то, если подумать, не всегда. Так что народу прибыло – и вооруженное сопровождение, и адъютант, связисты, опять же, особисты. И фронтовая кинохроника, возглавляемая, конечно, членом Военного совета Холостовым. Бригадный комиссар жизнерадостно ускорял полусонных киношников. Уж из каких коек этих деятелей вытащили так срочно – не знаю. Но пришлось уступить этим гаврикам, пока они заставляли окружающих позировать и так, и сяк, выстраиваясь каждый раз в новом порядке. Даже меня привлекли, правда, узнать на экране смогут те, кто хорошо знает, как я выгляжу со спины.

А так как из всех участников секретной операции на месте оказались только Дудник и Дробязгин, то их улыбающиеся лица скоро будут известны всем посетителям кинотеатров. Это в случае, если хронику запустят в народ. Хотя я препятствий не вижу.

Мы с Викторовым эту бестолковую суету быстро покинули и пошли ко мне в блиндаж. Иван Михайлович сел за стол, оперся спиной о стену и замер, прикрыв глаза. Такое впечатление, что с момента нашей последней встречи он, если и спал, то очень немного и сильно давно. Лицо у него было сероватого оттенка, а черные круги под глазами создавали впечатление, что совсем недавно он с кем-то крепко выяснял отношения.

Кстати, несмотря на должность командарма, хоть и с приставкой и. о., Викторов остается до сих пор полковником. Очень смешно получается – звания у нас одинаковые, а должности… считай, полк, дивизия… на три ступеньки выше он. Да я не в обиде. И с батальоном еле справляюсь, даже таким куцым, и потому только, что и служба знакомая, и задачи, в общем-то, не самые сложные. Тут любой бы потянул, кто хоть немного понимает, что делать надо.

– Петр Николаевич, будь добр, скажи, пусть чаю принесут, – не открывая глаз, попросил Викторов. Не приказал. Хотя мог бы.

– Может, и перекусить?

– Да, пожалуй.

Я выглянул наружу и позвал Дробязгина, который как раз нашел очередную порцию ушей, готовых послушать, как Ваня сокрушил неисчислимые полчища фашистов и в одиночку почти взял Рейхстаг.

Но ординарец задерживать с чаем не стал, притащил всё так скоро, что у меня даже закралось подозрение, что он такое предвидел, подготовил загодя, а сейчас просто достал из укромного местечка.

– В Москве херня какая-то творится, – вдруг сказал Викторов, отхлебнув из кружки. – Микояна, говорят, арестовали.

– Не слышал, – осторожно ответил я. За Викторовым я никаких поганок не знал, но на такие темы лучше ни с кем не разговаривать. И за меньшее схлопотать можно…

– Сын его, говорят, какой-то четвертый рейх сколотил, дети… всяких… Девчонку застрелили, прямо в центре Москвы… – Иван Михайлович помолчал, отломил кусочек серого хлеба, лежавшего на столе, поднес его ко рту и опустил руку, устало засопев.

Я осторожно вытащил из его пальцев кружку с чаем и отодвинул подальше, чтобы Викторов случайно не облился. Сейчас бы уложить его, да ведь начну двигать, обязательно разбужу.

Через минуту примерно скрипнула дверь, и в расширяющейся щели появился адъютант командарма, который даже начал открывать рот, собираясь сказать что-то несомненно важное, но тут же увидел спящего начальника и скрылся из виду.

И тут раздался низкий гул, за ним еще один, посильнее, и железная кружка на столе торжествующе звякнула, слегка подпрыгнув. И еще раз, через короткое время, чуть громче.

– Что? Уже? – встрепенулся Викторов. – Думаешь, наши?

– Одиннадцать вагонов спецбоеприпаса, – сказал я. – Не шуточки. Там один снаряд семь тонн весит.

Глава 18

Командарм уехал. У него и без меня забот полон рот. Да и что бы он сделал? У нас тут до сих пор ничего особого не происходит. Нет линии соприкосновения, потому что местность предполагает действия небольших подразделений. Ни танки не пройдут, ни артиллерии разгуляться негде. Охраняем собственноручно установленные мины. Даже через проход, который после массовой сдачи немцев хотели использовать, и то от силы батальон втиснуть можно. И смысла ковырять никакого нет. Не то там окружение. Пара дивизий, сильно побитых в боях. Их бы давно задавили, да нечем. Не Сталинград.

Я похлебал почти пустого кулеша с куском серого хлеба. Уж что они там в тесто мешали, лучше не знать. Мало того что из него можно скульптуры лепить, так и в желудке потом камнем лежал. Но я привычный, мне что угодно внутрь засунуть можно, переварится. Потом лег поспать, поворочался. Не шел сон.

Сейчас больше всего хотелось, чтобы люди, которых я послал на задание, вернулись. Может, раненые, побитые, замотанные – но вернулись. Пришли назад. Самое хреновое в должности командира – посылать людей на смерть. Ты это знаешь, и они – тоже. А потом ты пишешь письма их родным – одно, второе, десятое. Под словами «Ваш сын, муж, отец погиб смертью храбрых в бою за высоту, которая никому не нужна» ставишь подпись – и погано становится. Каждый раз. Скорее бы уже закончилась эта командировка, вернуться к трем подчиненным, трястись в раздолбанных машинах по бездорожью, ругаться с генералами и полковниками – только не писать эти письма, которые отжирают каждый раз кусок сердца.

* * *

Как ни ждал, но появление наших пропустил. Невозможно бдить постоянно.

Восемь человек вернулись той же дорогой. Во главе с майором Нижинским. Хотя не знаю, можно ли так сказать. Тащили его на волокушах, и мог он только тихо ругаться и стонать. Собственно, ранеными были семеро из возвратившихся. Но разведчик – самый тяжелый. Два пулевых в живот. Раны грязные, уже давние, так что насчет шансов – не знаю. Нечего гадать.

Завертелась суета: начали готовить транспорт, по новой перевязывать раненых, кормить. А я воспользовался правом командира и присел возле Нижинского, которому только что вкатили укол морфина. Вроде это против правил, не помню, но ведь больно человеку!

– Рассказывайте.

– Вышли на точку почти без приключений. Будто не по немецким тылам шли, а по своей территории. Послали разведку – и всё подтвердилось. Вагоны, маскировка, охрана – как и рассказали. Не соврал немец.

Он замолчал, собираясь с силами, и протянул руку к фляге с водой, которую я бросил на землю, когда подошел.

– Нельзя пить тебе.

– Да знаю… Во рту сполоснуть… – он вылил немного воды в рот, подержал и выплюнул с явным сожалением. – Вот только со стрельбой не заладилось, – Нижинский будто переживал налет на немцев заново. – Никак не ложились мины куда надо. Где-то взрывались, но толку никакого. А штурмовать этот разъезд… нет народу, положат на подходах… И так в нашу сторону огонь открыли моментально… Я уже собирался отход командовать, потому что никаких комендачей там не было… Эсэсовцы охраняли. Чувствую, скоро перебьют нас всех задарма. Мысли пошли, что надо было корректировщика с рацией послать и утюжить это место из-за линии фронта… И тут рвануло… Какая красота, Соловьев… Ты бы видел – один раз, а потом… там все сгорело к чертовой бабушке в один миг! Нас только и спасло, что мы за холмом залегли…

* * *

Отход начали сразу – и так понятно, что задание выполнено. Делать здесь нечего. Оглушило всех знатно, но это пройдет.

Потери тогда были – двое погибших, трое легко раненных. Считай, легко отделались. А потому пошли бодро и весело, стараясь оторваться от места, где вскорости будет не протолкнуться от немцев. Лучше всего было бы затихариться где-нибудь до ночи, а потом вернуться к своим. Но места такого просто не нашли. Разведчики, которые в этом деле доки, может, в землю бы зарылись. Но здесь были большей частью саперы. Что с них взять? У них просто руки под другое заточены. Могут копать, а могут не копать. Да и толпа такая… Под кочкой не спрятать.

Пришлось идти. И вроде всё хорошо шло… пару-тройку километров. Везения хватило даже на то, что их не преследовали с места налета. А потом – как отрезало. Передовой дозор нарвался на пост фельджандармов. Уж неизвестно, расслабились ли наши, или немцы так хорошо стояли – спрашивать не у кого, полегли все.

И нет бы затаиться, но кто-то из саперов, видать, еще не до конца пришедший в себя после оглушительной победы, начал стрельбу. И понеслось. Немцы залегли, но вызвали подкрепление. У них с рациями всё хорошо как раз, особенно у этих гавриков. Нижинский сразу понял, что к чему, ввязываться в бесполезный бой, в котором только время терять, не стал. И начал отход. Пять человек в заслон. И с чем? С трехлинейками?

Бежали по той же дороге, что и пришли, до сведенных в судороге животов и рвоты желчью на ходу, надеялись оторваться. Но не удалось. И снова пришлось залечь и принимать бой. Там Нижинский и поймал свои две пули. Просил оставить, но его никто не слушал. Сначала на руках донесли до болотца, где наконец-то укрылись от преследователей, а потом уже соорудили волокуши и так вышли к своим.

Хреновая победа получилась. Дорогая. Но хоть не напрасная.

* * *

Не знаю, совпало ли, или гибель пушки всё же повлияла, но окруженные немцы начали массово сдаваться через два дня. Наш батальон, конечно, стал первым, но вряд ли самым памятным. Хотя кто их знает, как там решат, кого назначить самым-самым. Главное – дорога на Ленинград оказалась открыта. Хоть автомобилем, хоть поездом. Это сколько же народу в живых останется, а?

Мне думать и мечтать можно. Наш батальон вывели на переформирование. Так от него и полной роты уже не набиралось. Давно пора было. Нечего людей дергать по поводу и без. Вот смени нас на неделю раньше, как положено по графику, жалел бы я? Да ни грамма. Пусть другие брали бы в плен генералов и уничтожали пушки. Мне это приятно, спорить не буду. А без этих приключений всё равно легче.

Всех помоют, обработают от насекомых, выдадут чистое белье – красота. И кормежка получше, чем на фронте.

Это остатки батальона убыли, а я на месте, при штабе армии. Да и много чести получалось – и так полковник такой мелочью командовать не должен. Ну майор – от силы. Тут даже те два деятеля, Гапонов с Малышевым, справились бы. Со скрипом, матюками и коряво, но сделали бы. Работа простая, копать и складывать. Но нечего думать о такой малости. Случилось уже.

Чем хорошо в штабе наступающей армии? Правильно, ни один человек не знает, кто где находится и чем занят. Вот я и выполнял обязанности помощника комфронта – тихо, спокойно и никому не мешая. Смерть от скуки, может, и не так интересна, как от работы, но легче намного. Я и не жаловался. И тоже поел, поспал, помылся и поменял бельишко. Чем я хуже тех бойцов, что сейчас обслуживаются подвижными вошебойками, прачечными комбинатами и прочими недоступными на передовой вещами?

Поймали меня на третий день. Влетел как новобранец. Сам, дурак, нарвался. Чайку захотелось, видите ли. И лень стало искать, из-за чего поперся к штабу. Ведь там уже всё разведано, у кого заварочка, а у кого кипяточек с сахарком. И нет бы послать Дробязгина, но тот куда-то делся как раз, а мне вот прямо приспичило. И я на полном ходу врезался в командование фронтом в лице генерала армии Кирпоноса Михаила Петровича. Прятаться было поздно, и я сделал вид, что и сам очень-очень искал этой встречи.

– Тащ генерал армии, – сообщил я, уперев взгляд в пять золотых звезд на правой от меня петлице, – за время моего отсутствия нештатных ситуаций не произошло. Помощник командующего войсками фронта полковник Соловьев.

– Ты что, выпил с утра? – удивился Кирпонос. – Что за доклад?

– Так я последний раз рапортовал накануне вечером, вот с тех пор…

– Масюк, – сразу понял комфронта. – Старый друг помог отпуск устроить?

Вот тут до меня дошло, что я сам себя перехитрил. Аркаша предложил – давай, мол, пока про тебя не вспомнят, сиди на месте, радуйся жизни, а я прикрою. Конечно, кто лучше всех сможет это сделать?

– Ну что молчишь?

– Готов хоть сию секунду! – молодцевато сообщил я – Что требуется?

– Говорил я тебе, что дурачка строить не умеешь? Вот и не старайся. Со мной в Ленинград поедешь. Мгу зачистили окончательно, дорога даже не простреливается. Собирайся. Товарищ Викторов? Ведите дальше, – повернулся Михаил Петрович к замершим в паре шагов сопровождающим.

Разнос, не разнос, но я ведь Кирпоноса тоже успел неплохо узнать. И легкую смешинку в глазах кто угодно мог пропустить, только не я. Значит, всё идет хорошо.

* * *

Голому собраться – только подпоясаться. Особенно когда вместе с командующим прибыл адъютант. Тогда появляется смысл в жизни. Зашел к Масюку, раскулачил его на усиленный продпаек. У Аркаши всегда запас есть. Разузнал последние новости. Освобождены Ульяновка и Тосно. Но это пока все успехи. Большие потери в танках, немцы перекинули под Ленинград две новые дивизии.

– Без подкреплений удержать бы то, что взяли, – Масюк налил мне чаю, отсыпал лимонных конфет с горкой. – Формируется колонна с продовольствием. Конвой генерала в нее включен.

– А мне что там делать? На посылках быть? Так для этого ты у нас есть.

Аркаша не обиделся, наклонился, прошептал на ухо:

– За Тосно наши танкисты взяли «Дору». Наскоком.

– Кого?

– Сверхтяжелую железнодорожную пушку. Это снаряды к ней вы взорвали на днях.

Вот это номер!

– Два паровоза везут, и то с трудом, – продолжал восторгаться Масюк. – Одной охраны и артиллеристов несколько сотен человек. Там часть сдалась, часть полегла в бою. Восемьсот миллиметров диаметр. Стреляет на полсотни километров. Немцы как с ума сошли с ней – такой авианалет устроили! Хорошо, что погода испортилась, в тумане отбомбились мимо. Короче, «Дору» с трудом отбуксировали на сортировочную станцию под Ленинградом – там какая-то ось у тележки полетела, чинятся. Там и замаскировали. Тебя хотят назначить временным начальником орудия.

– С х… ли мне это? Я же не артиллерист.

– Зато в саперном деле хорошо разбираешься. Возможно, «Дору» придется взрывать, если не удастся увезти.

– Надо срочно чинить ее, и в тыл!

– Немцы не глупее нас. Перекинули к Ленинграду еще самолетов, бомбят все тыловые станции. Разбит эшелон с новыми Т-34. Михаил Петрович так на них рассчитывал!

– Вот что, Аркаша. Найди-ка мне Ахметшина. Поди, соскучился без меня.

– Или устал от Параски прятаться, – засмеялся Аркаша. – Не приведи господь такую жену… Убьет и жалеть не будет.

Если придется что-то взрывать – мне понадобится ушлый татарин. Мы с ним целого Гиммлера запустили в небо. Неужели не справимся с «Дорой»?

* * *

Каждый житель Ленинграда – герой. Просто потому, что остался тут жить. Я это понял, когда мы миновали Мгу и въехали в пригороды. Разбомблено было все так, что дороги не осталось – одна видимость между воронками. Май закончился, начался июнь. Грязь подсохла, под еще пока не слишком жарким солнышком перешла в разряд пыли, которая забивалась во все щели, включая страдающие нос, рот и уши.

Ехали в основном по ночам, прячась от бомбежек. Но помогало не очень. Дорога после Мги у немцев была неплохо так пристреляна. Так что артналеты случались и в темное время суток.

Сначала потеряли разбитой одну «полуторку», потом вторую. Мы знали, как наш груз был нужен городу – поэтому все без исключения подключались к перезагрузке. Даже генерал. На что я посетовал, что не по чину ему таскать мешки и коробки – лучше бы летел в Ленинград самолетом. Благо тут недалеко.

– Вот умный ты, Соловьев, удачливый, – ответил мне Кирпонос. – А иногда просто дурак дураком. В городе эту колонну знаешь, как ждут? Да меня как назначили сюда командовать, я с того самого дня мечтал вот так в этот город вернуться! Нас встречать будут цветами и оркестром!

– Так уж и цветами?

– Гарантирую.

Все так и вышло. На Московском вокзале, в самом начале Невского играл оркестр, стояла целая толпа ленинградцев. В наличии была трибуна, украшенная цветами, пионеры и какие-то чиновники в военных френчах. Единственное, что напоминало о войне – люди стояли, столпившись под стенами необстреливаемой стороны, в некоторых домах виднелись «заплатки» после прилетов. Митинг проходил ранним утром. Наши «полуторки» и «эмки» встали вдоль вокзала. На крышу передней машины, игнорируя трибуну, поднялся Кирпонос. Задвинул речь про героический город, который не сдался, выстоял и все такое прочее. Я вглядывался в худые серые лица ленинградцев и поражался, насколько тяжело далась блокада людям. Дети-тростиночки, стариков почти не видно. Впрочем, трупов на улицах и прочего ожидаемого ужаса тоже не видел. Чистенько, вон, поливальная машина стоит.

– Какие они все бледные, – посетовал Ахметшин, спрыгивая из кузова «полуторки». – Тащ болковник, а зачем нам столько взрывчатки?

– Тише ты! – осадил я татарина. – Совсем распоясался без меня. Ну я из тебя эту вольницу выбью! А столько ее там, чтобы ты в одно лицо разгрузил ее на месте. Как бревна у маскировщиков.

Я тоже спустился с грузовика, огляделся. Сегодня будет ясный день. Вон как солнышко бодро карабкается на небосвод. Значит, к бабке не ходи – будут бомбежки. Надо поторапливаться к этой «Доре». Осмотреть все, на всякий случай заминировать. Только вот приказа от Кирпоноса все никак не поступает. Даже разговора насчет пушки не было. Хотя я и намекал пару раз. Михаил Петрович хочет в штабе округа все разузнать и получить добро. Те ведь тоже себе пушку хотят. Как говорится, у победы много отцов, а поражение всегда сирота.

– Товарищ военный!

Я обернулся. Рядом стояла сухопарая седая женщина в очках. Синее платьице, на плечах шаль. Кофточка старенькая, прохудилась, одно название. Оно и ясно – по утречку еще задувает.

– Слушаю.

– У вас не будет немного еды? – женщина заторопилась. – Вы не подумайте, я не себе, я дочке! Ниночка уже неделю не встает с кровати. Я очень боюсь за нее.

– Конечно, конечно… – я откинул борт «полуторки», взял свой вещмешок. Вот и пригодится запас Аркаши. Не зря его раскулачивал.

– Смотрите, – я начал передавать женщине свертки. – Тут сало, но его нельзя давать на голодный желудок. Лучше болтушку какую-нибудь сделать. Здесь хлеб, колбаса. Держите тушенку. Лендлизовская. А вот сардины. Тоже жирные, лучше не давать сразу.

И вот тут меня как ударило. Нина! Я присмотрелся к женщине. Это же моя теща! Ну из того, другого времени… Нина пережила блокаду, закончила педагогический. Ее распределили на Украину, в обычную школу. Там в Кременчуге мы и встретились первый раз. Тещу я видел всего два раза. На свадьбе и когда приезжала на мой суд. До приговора не осталась, только на свидание в тюрьму приходила. Это была очень тяжелая встреча. Она рыдает, а я как оплёванный. Вот и все разговоры.

– А зовут вас как? – поинтересовался я на всякий случай.

– Софья Николаевна.

Точно! Все совпадает.

– Спасибо вам большое! – теща не знала, куда деть все свертки, я кивнул Ахметшину, тот подал пустой вещмешок.

– А живете вы где?

– Если вы проверить…

– Нет, нет… Заглянуть, еще чем-нибудь помочь…

– Мы живем на Лиговке, сто сорок один.

И это совпадает. Нина рассказывала, что во время блокады жители Ленинграда зимой там брали воду в прорубях. Некоторые, не выдержав, умирали в очередях. Там же пытались ловить колюшку. Нина со смехом рассказывала, что раньше эту рыбу в городе держали за сорную, на корм скоту. Какой-то стих она мне еще читала. А, точно!

Обстрелы смолкли и бомбёжки,

Но до сих пор звучит хвала —

Блокадной маленькой рыбёшке,

Что людям выжить помогла…

От головной машины раздался крик Кирпоноса:

– Соловьев! Где ты там?!

– Я… мы постараемся к вам заехать. То есть зайти. Обязательно. Слышите?!

Софья Николаевна кивнула, заторопилась прочь.

Глава 19

Место нашей дальнейшей службы даже выглядело скучно – какие-то жухлые деревца, холмики невзрачные, покрытые непонятной убогой травкой – всё как я люблю. Потому что от скуки умирать гораздо легче, чем от работы. От службы увиливать не буду, но и задницу рвать тоже не планирую. Хватит с меня уже подвигов. Зато здесь красотища: есть батальон охраны, у которого есть командир, капитан Седых. И есть рота саперов, у которой что? Правильно, тоже есть командир, лейтенант Вострецов. А я, значит, руководящая и направляющая сила в этом малюсеньком гарнизоне на далекой полузаброшенной сортировочной станции. От первоначальной стоянки «Доры» всего несколько километров.

Еще имелись танкисты, но это совсем не в счет – мы с ними пересеклись буквально на пару часов. Они тут собирали трофеи и выволакивали свое побитое. Два немецких танка – выгоревший Т-3 и почти целый, только с отдельно лежащей башней Т-2. И один наш Т-26 с разбитыми катками с правой стороны. Руководил всем капитан Башкатов, щеголявший, как Щорс из известной песни, обильно забинтованной головой. Он и рассказал, как они вылетели к пушке почти дуриком, завязался скоротечный бой, в результате которого охрана частично побежала, а частично решила быстренько сдаться. Повезло, можно сказать.

Даже следы прошедших боев видны не очень сильно. Вон воронка от мины, там деревце пулей пробито, ветка полуобломанная висит. Ну трава вытоптана местами, квадраты установленных ранее палаток имеются. И всё, пожалуй. Разворотный круг свеженький от железки сделали, как и нитку. На совесть всё, на века прокладывали. Шучу, конечно, если продержится эта железка еще пару лет, то только по сильному везению. Да и что по ней возить? И сотни вагонов не прошло бы, наверное. Поэтому и насыпь хлипенькая, и шпалы – чистая времянка.

«Дора» впечатляла – гигантская платформа с длиннющим стволом и прочей машинерией вокруг. Такая махина! Немцы начали готовить позицию под нее. Успели вырыть траншею длиной метров сто и глубиной местами метров восемь, но, судя по всему, дорыть еще не успели. В стороне сделали еще небольшой участок железки, видать, если надумают стрелять в другую сторону. А что, в нужном месте остановили, застопорили – и стреляй на здоровье. Возле траншеи путь аж трехколейный начали делать, скорее всего, для монтажных кранов, когда всё вместе собирать начали бы. Вернее, ствол-то они вон – почти собрали, из общей длины тридцать с лишним метров двадцать точно есть. Вроде как четыре сотни тонн весит, а всё в сборе – полторы тысячи без малого. Собственно, и место выбрали из-за сортировочной станции, наверное, чтобы удобнее было все сюда свозить и хранить. Наша задача – здесь всё подготовить и сберечь.

В дела охранников я не лез. Оно мне надо? Познакомился, угостил капитана чаем и колбасой – и хватит. Какая там система постов, где скрытые наблюдатели и прочее – посмотрел, конечно. На всякий случай несколько уточняющих вопросов задал, чтобы не сложилось у Седых впечатление, что мне на всё плевать, а потому можно расслабиться. Нет уж, не дождетесь. И ночные подъемы по тревоге обеспечу, и прочие радости, повышающие градус любви простых бойцов к вышестоящему командованию. Симпатия охранников меня волнует мало, они усиленный паек получают, его надо успеть растрясти, пока задница жиром не затекла.

С саперами и того проще – тем и объяснять ничего не пришлось. Задачу уточню чуть погодя, а пока ребятам и так есть чем заняться – землянки копать, ходы сообщения обустраивать, взрывчатые вещества маскировать и безопасность работ обеспечивать.

Ахметшин поначалу даже не поверил, что попал в такую пустыню. Он тщательно проверил все окрестности и не нашел ни одной дамы в радиусе пяти километров. Дальше он забираться не рискнул. А когда выяснил, что единственный связист – сорокалетний дядька с щетинистыми рыжими усами по фамилии Черненко, и вовсе сник. Сел, нахохлившись, на солнышке и начал читать очередную книжку про разбойника из пещер, прикрыв ее сверху наставлением по обслуживанию винтовки СВТ-40. Финалист чемпионата «Самый умный командир Красной армии», как же.

– Ты бы, Ильяз, подумал сначала, что у нас в расположении ни одной СВТ нет. Книгу сюда, – протянул я руку.

– Тащ болковник! – заныл Ахметшин. – Мне там немного осталось…

– Ты сюда загорать приехал? Давай, через час доложить мне о возможности подрыва изделия, о необходимом количестве взрывчатки, а также предложения по неизвлекаемости заряда… Вперед. Я проверю. А пока почитаю, что там Герман опять натворил.

– Генрих, тащ болковник, – поправил меня Ильяз.

– Я ведь, если прикажу, будешь сидеть и руками исправлять, чтобы ни одного Генриха в книге не осталось. Вперед, выполнять приказ!

Зато наш личный особист Евсеев оказался самым въедливым и противным для подчиненных. Ему до всего дело было. А потому до сих пор не вернулся, обеспечивая командованию батальона охраны самые приятные моменты военной карьеры. Ничего, крепче любить будут, когда расстанемся.

Зато вышел Степан Авдеевич из расположения комбата – просто светился от радости. Навел порядок, как же.

– Добрый вы, Петр Николаевич, – сообщил он, едва дошел до меня. – Распустятся ведь. Это же надо, заняли штатные места немецких охранников! Осталось только осветить их получше и табличку покрупнее приделать: «Отборное дурачье сидит здесь!» Ничего, вы своими делами занимайтесь, а я нашу охрану обеспечивать начну.

Особист наш – человек-загадка. С одной стороны, суров без меры, аккуратист, любит, чтобы всё по полочкам. И симпатии ни к кому не проявляет вроде бы. А случилась тогда заморочка со мной – не задумываясь влез за меня. И скрытный, ничего не рассказывал о себе. Я, правда, и не расспрашивал сильно. Но фотографию он носит, прячет в портсигаре.

– Степан Авдеевич, а у тебя семья есть?

– Конечно. Я же живой человек. И жена, и сыновей двое.

– В Москве?

– Нет, эвакуировали с другими семьями, в октябре сорок первого. В Чистополе сейчас.

– Ильяз наш из тех краев.

– Да, его родители сильно помогли. Мы как познакомились, он сразу помощь предложил. А так… весна, голодно, работы нет. Видано ли дело, профессорские жены за счастье считают судомойкой устроиться. Худо там. Надеюсь, кончится здесь, дадут разрешение вернуться.

Надо же, а я и не знал. Ни про семью Степана, ни про помощь от его родни. Хреновый я командир, получается.

– Дело прошлое, конечно, но любопытство гложет, – приступил я к вопросу, который довольно давно меня беспокоил. – Помните, когда мы из Москвы выезжали, зуб внезапно заболел?

– Ну было такое…

Мне показалось, или у Евсеева слегка цвет лица изменился?

– Так вот, мне интересно, что там на самом деле случилось. Не с целью наказать. Между нами. Обещаю.

– Да там… такое… Я утром уже собирался, позвонили друзья мои, сообщили, что есть возможность с транспортником слетать в Казань. А там – к своим. И меня такая тоска взяла… Вот хоть на несколько часов увидеть, понимаете? Понимаю, что только на новое место службы попал, что за начальник – никто толком сказать не может. Рисковать не могу – другой возможности не будет, из Вишеры не налетаешься. Вот я и… Каюсь, Петр Николаевич, гадко я поступил.

– А спросил бы – на неделю отпустил. Ты же знаешь, я не красуюсь. Просто в самом начале были несколько дней, когда имелась возможность.

– Знаю. Я потом сколько раз себя ругал – и за обман этот глупый, как школьник с уроков сбежал. И что не рассказал. Не так службу начал. Получилось, подвести могу.

* * *

Ильяз свои предложения ровно через час и озвучил. Я специально проверил, засек время, когда он понес свое обиженное лицо к этой самой «Доре», надежно укрытой зеленой сетью. Тут, конечно, маскировку тоже менять надо, а то получается, как у охранников – тоже взяли, что от прежних хозяев осталось. Эх, сюда бы маскировочный взвод, с которым мост прятали. Как там командира? Лейтенант Меерсон, Исай Гильевич, гений делать явное незаметным. Как вернемся, надо похлопотать, чтобы ему дали отпуск хоть на неделю, пусть своих поищет в Ленинграде.

В принципе, ничего особо выдающегося нам не предстоит, с точки зрения саперов. Объект только чуть больше привычного, но на то у нас есть всякие умные таблицы и прочая радость. Заложим в ствол заряд, поставим заглушку, если что – взорвем, и после такого надругательства нежная девичья честь «Доры» не выдержит, останется изделие только на металлолом отправить. Хотя снаружи, возможно, не очень и видно будет. Зато внутри – ремонту не подлежит. А еще, конечно, со всех сторон сюрпризов набросаем. Да и лафет тоже… есть задумочки. Повеселимся.

Ахметшин рассказывал про свои хитромудрые идеи, а я только кивал и угукал. Красиво всё, спору нет. И тут вот так, а с этой стороны по-другому. Прямо хоть на выставку достижений народного хозяйства. Для того чтобы извлечь заряд, надо сначала потянуть за вторую веревочку, но не до конца, а потом за пятую и седьмую одновременно, и только потом опять вторую, но уже до упора. Как в каком-нибудь фильме про средневековый замок – чтобы открылся тайный ход, надо взять определенную книгу с полки и толкнуть специальный кирпич.

– Вопрос у меня, товарищ лейтенант, – выслушав до конца неимоверный по сложности план, спросил я. – Давайте представим, что мы с вами в результате вражеских действий погибли или в плен попали. А бумажка, на которой все ходы записаны, осталась в виде закладки в этих самых пещерах, – кивнул я на похождения благородного браконьера, – и никто ее там не нашел, потому что любителей читать нет. На растопку Дробязгин пустил, или на самокрутки растащили. Получится, что задачу нашу мы выполнили только наполовину. Кроме тебя ведь убрать взрывчатку некому. И не пульнет никто из трофейной пушки по канцелярии Гитлера. Поэтому предлагаю использовать простой вариант. С электричеством. Провода прикопаем, замаскируем, возле динамки пост выставим, чтобы в случае чего крутнуть ручку было кому. Под лафет заложим сколько не жалко, а под ствол и того больше.

– А лучше… – начал Ильяз.

– …когда приедут и заберут эти трофеи. Вот тогда душа моя успокоится, а ты попадешь под кулаки любезной Параски. За что хоть в этот раз? – кивнул я на уже начавшее желтеть правое ухо.

– За дело, конечно, – потер пострадавший орган татарин. – Хотя с другой стороны – ни за что.

– Это как? Ну-ка с этого места подробнее, мне даже интересно стало.

– Да я бошёл к связисткам, они обещали книгу дать ба-ачитать, «Лунный камень». Старая книга, до революции бечатали. Но говорят, очень интересная. Я зашел, а они работают. И Леночка говорит…

– Это с которой тебя Параска сняла, когда приехала только?

– Там немного не так было, тащ болковник, – отмахнулся Ильяз. – Но она. Говорит, возьми книгу, вон лежит, возле бередатчика. А я ботянулся, тут Бараска зашла, и так вышло, что она бодумала, что я Леночку за грудь держу. А я книгу хотел достать…

– И где же этот «Лунный камень»? – спросил я, отсмеявшись. – Я тоже не читал.

– Бараска забрала. Сказала, вернет, когда вернусь.

* * *

Весь следующий день я пахал как раб на галерах, пытаясь вовремя сделать то, за чем нас сюда и послали. То есть рыли землю и таскали песок. Или просто грунт. Благодаря обширным земельным работам наших предшественников, этого добра было в избытке. Жаль только, располагалось это богатство немного не там, где мне хотелось. Конечно, я носилки сам не носил. Хоть какие-то плюсы от моего звания, кроме пайка и денежного довольствия, должны иметься? Но указать подчиненным, что и как делать – это уже моя задача. И ведь не доверишь никому – все подчиненные лейтенанты, целых два, умудрились запороть самые простые распоряжения. И были отстранены. Но я им не позволил заниматься строевой подготовкой или прочими радостями, где у каждого грамотного командира всегда найдется возможность пофилонить. Ахметшин уже знал – кто не справился с основными обязанностями, тот грузит чугуний. У нас тут полная демократия, и оба командира набираются руководящего опыта с лопатами в руках. Вострецов грузит, Ахметшин высыпает. Потом поменяются, чтобы не так обидно было.

Обед, кстати, очень достойный. По сравнению с отдельным саперным батальоном, так вообще ресторан и пир на весь мир. Суп гороховый на говяжьем бульоне, и не концентрат! Картошка плавает, мясо имеется. На второе и вовсе макароны. С подливой, кстати. И это не мне любимому, а всем бойцам. Потому что я под подушкой командирский харч не рубаю. Раз попал в такое место, будь добр. Чайку потом, конечно, я своего посёрбаю, но это не в счет.

И ужин привезли вовремя. Я даже удивился слегка. Если и почту подвезут, совсем насторожиться надо будет – глядишь платформу под «Дорой» починят и ее отсюда вывезут.

Но я сюда послан для другого. После ужина сходил, проверил, как позицию взрывника оборудовали. Оказалось, всем на загляденье. Ни добавить, ни убрать. Только садись и бди. Остальное завтра доделаем, ерунда осталась. Если честно – марафету немного навести, чтобы перед собой не стыдно было. А готово всё и сейчас уже. Вот маскировка только… Так, по верхам подшаманили чуток, а больше не успели. Но ночью это не очень и важно, а уж завтра развернемся во всю ширь.

После ужина спать захотелось – хоть спички в веки вставляй. Я уже и умывался, и ходил, а рубит с ног, терпеть невозможно. Но ведь как раз на сегодня у нас запланировано первое большое издевательство над личным составом батальона охраны. Подъем по тревоге и выполнение боевой задачи с легкой беготней. Километров пять, не больше. Если бы сам, отложил на завтра, допустим. Но Евсеев вон, стоит уже, копытом землю роет. Нехорошо подводить подчиненного, тем более что я сам настаивал на проведении мероприятия именно этой ночью.

Мы потихонечку двинулись к охранникам. Чтобы ни у кого соблазна не возникло загодя подготовить подчиненных к внезапной проверке, капитан Седых тоже был оставлен в неведении. Ему тоже сюрприз будет.

Штаб свой и расположение охраняют бойцы хорошо. Нас заметили, выяснили, кто такие, хотя и пароль мы правильно сказали. Но помощник начальника караула по вызову прибыл и нас проводил куда надо. К тому моменту приступ сонной болезни у меня рассосался, и я с огромным удовольствием скомандовал заспанному комбату учения личного состава, свободного от несения службы.

Собирались долго. Будь это настоящая тревога, половину из них прямо в люле похоронили бы, не отрывая головы от подушки. Расслабились хлопцы. Ничего, дядя Петя и дядя Степа дадут вам жару.

Ну и понеслось. Под глухое ворчание вооружились и помчались на заранее распределенные точки. Расстроенный Седых изображал пастушью собаку – бегал вокруг строя и рычал на бездельников.

Вдруг в эту сладкую для сердца каждого проверяющего картину влезло нечто непредвиденное. Сначала раздался гул самолетов, потом с востока донеслась заполошная пальба. Прибежал запыхавшийся помначкар и доложил о немецком десанте, летящем с небес. А тут и наземные силы подключились в виде немецких артиллеристов, начавших обстреливать наши позиции. Нападение даже ночным не назвать, среди ночи всё неплохо видно, а первые выстрелы раздались и вовсе, когда светать начало. Конечно же не могут гансы отдать нам «Дору». Спят и видят захватить обратно.

* * *

– Евсеев, здесь командуйте! – я начал раздавать ценные указания тотчас, памятуя о той заварушке у штаба фронта.

Тогда у особиста получилось с нахрапа запихнуть меня в ближайшую щель под предлогом полученных неведомо от кого инструкций. А я прятаться в естественных и рукотворных складках местности не намерен. Меня сюда прислали командовать, а не задницу беречь.

Так что я крупной рысью припустил на свой пост, пока стреляют в стороне. Кажется мне, что основное место как раз там. Но мы-то зря время не теряли и всё подготовили. Так что пока охрана будет заходить с флангов, я помчусь напрямую.

А на месте уже развернулся саперный взвод вперемешку с постами охраны. Стреляют, однако. Правда, это с восточной стороны щедро поливают воздух Ленинградской области очередями из пистолетов-пулеметов, тут к нам выдвинулись наземные силы со старыми добрыми «маузерами». Винтовка надежная и немцу привычная.

Я свалился в первый же попавшийся окопчик, до икоты напугав молоденького красноармейца, пребывающего в том особом отупении, которое часто наступает в первом бою. Особенно когда рядом с тобой недавно убили напарника, который, возможно, мог бы что-то подсказать. Красноармеец с непонятной целью распотрошил индпакет и пытался с его помощью как-то заткнуть дыру на лице покойного, образовавшуюся вместо левого глаза.

– Ты что тут творишь, боец! – тряхнул я его за плечи. – Где командир твой?

– Так вот… – ткнул он пальцем в покойного. – Командир отделения, сержант Голяков.

– А ты кто?

– Красноармеец второго взвода Лобанов, това-а…

Ну хоть про себя помнит, не всё потеряно.

– Ротный где?!

– Кажися, там… – ткнул он пальцем куда-то наружу. Вроде примерно в ту сторону, где и должен быть при отражении нападения на объект Вострецов.

Я коротко сообщил Лобанову, чем ему надо заниматься до дальнейших распоряжений, схватил трехлинейку сержанта Голякова и пополз к местному командованию.

Как ни странно, но к Вострецову я попал сразу, не запутавшись. Эх, было бы время, прорыли бы нормальные ходы сообщения, а не это недоразумение в виде стрелковых ячеек. Но немцы нам его не дали. Вот и приходится ползать, подставляя зад под пули.

– Доклад, товарищ лейтенант! – затребовал я, пытаясь отряхнуть бывшую еще совсем недавно чистой и выглаженной форму.

– Из-за внезапности нападения подавлены посты охраны почти на всем периметре. Обороняемся здесь, в основном силами роты. Потери среди личного состава… до взвода…

Хреново дело. Осталось нас тут совсем мало. Сейчас подтащат пулеметы, дождутся, когда совсем развиднеется, и покрошат нас в мелкий салат.

– Готовность к взрыву?

– Пост не отзывается, тащ полковник. Лейтенант Ахметшин в ваше отсутствие принял решение самостоятельно восстановить…

Вострецов еще что-то рассказывал, а у меня в голове складывалась картинка, как Ильяз под обстрелом ползет к той самой яме.

Затарахтел полевой телефон, провода от которого мы вчера разбрасывали по постам. Комроты схватил трубку, послушал и передал ее мне.

– Лейтенант Ахметшин, докладывает с поста о готовности к взрыву.

И что делать? Отобьемся или взрывать?

Глава 20

– Ахметшин! Ильяз! – закричал я в трубку, но в ответ услышал только какой-то непонятный вопль. И тишина.

– Что, товарищ полковник? – Вострецов сидит, скукожившись, в окопчике, ждет указаний.

– Да не знаю… Непонятно. Про корыто какое-то кричал, что ли.

– Авырта, болит, значит, на татарском, – влез с уточнением какой-то боец. – Товарищ лейтенант – земляк мой. Ранен, наверное.

– Попробуйте дозвониться, – скомандовал я Вострецову и попытался рассмотреть обстановку перед нами из-за бруствера.

Солнце уже начало всходить, и видно хорошо. Но только я сунул нос в щель на бруствере, тут же, будто ждали – буум, буум! Рядом с нами раздались взрывы. Сука! Это что же… Гансы еще с десантом минометы скинули? Заработал наш пулемет, потом два немецких. Фигурки атакующих все приближались и приближались. То залягут, то под налет сделают перебежку вперед. Хорошо, что их еще не на позиции выкинули, а рядом. Так бы мы уже в рукопашной сошлись. Меня накрыло песком, потом еще раз.

Начал стрелять из принесенной с собой трехлинейки, расстрелял обойму. А второй-то нет. Достал пистолет.

Взрывать или нет? Наш пулемет вдруг замолчал, и тут же, без паузы, раздался первый взрыв.

Баммц!

Огромный ствол пушки вздулся, появились трещины. Всё, «Дора» накрылась. Медным тазом. Теперь только в переплавку. И вслед за этим, когда уже пыль вроде начала садиться – второй взрыв. Под лафетом и вокруг, породив сразу большое количество летающих предметов.

А немцы и не думали отступать. Поливали нас свинцом и поливали, вроде даже с той же плотностью огня. Будто они с собой взяли вагон боеприпасов. И тут у нас случилось пополнение. Наверное, Лобанову стало скучно в той стрелковой ячейке, где я его оставил, и он приполз к нам. Как уцелел – не знаю. Оказалось, решил доложить, что боезапас к концу подходит. Тут у самих совсем немного осталось…

– Так, боец. – Вострецов отсыпал патронов Лобанову, и тот бережно сложил их в подсумок. – Давай, вон на ту позицию, – показал он рукой. – Сейчас, у их пулеметчика лента кончится, перезаряжать будут, и ты вперед, по команде. Вперед!

Лобанов быстро вскарабкался наверх, оттолкнулся ногой, так что мне обсыпало лицо глиной, и рыбкой нырнул за бруствер. И тут же ухнул. Я сначала подумал, от падения, но через миг понял, что ошибся – красноармеец так и остался лежать, подгребая ногой с пробуксовкой.

– Ох, твою ж дивизию… – прошипел комроты. – Угораздило… Давайте назад затаскивать…

Лобанов в помощи не нуждался. Пуля попала ему в шею, перебив позвонки, и теперь его голова моталась во все стороны, как у сломанной куклы. Боец, который оказался знатоком татарского, деловито потрошил подсумок, доставая назад патроны.

От нас и до самой «Доры» никого из наших не осталось. По крайней мере, никто не стрелял. А вот недалеко от лафета довольно дружно кто-то отстреливался. Скорее всего, после взрыва перебрались. Какое-никакое, а прикрытие. Получше, чем у нас, где всё как на соплях держится, да так, что и голову не высунуть.

– Вот что, Вострецов, – сказал я лейтенанту, когда стрельба чуть утихла. – Давай-ка туда перебираться. У немцев пулемет уже плюется, сейчас ствол менять будут. У нас секунд тридцать, чтобы добраться вон до того холмика. Видишь?

– Вижу, товарищ полковник!

– Ждем.

И только стихла пальба, мы кузнечиками выскочили из нашего окопчика, все вчетвером – я, Вострецов, знаток татарского и пытавшийся изобразить невидимку в присутствии начальства совсем молодой пацан, с крупным кадыком на тощей цыплячьей шее.

Добежали мы до того, что я назвал холмиком, все, но двое из нас – Вострецов и тот татарин – оказались ранены. Боец – в левое плечо, лейтенант – в бедро. Видать, какую-то вену перебило, потому что из раны густо текла темная кровь. Так, если артерия – ближе к сердцу перетягивать. А вена? Дальше, значит. По ней же к сердцу течет. Перетянул ногу возле колена, вроде чуть поменьше стало кровить. Да, не санинструктор я, в основном нахватался на «прошлой» войне. Да и на этой тоже. Забинтовал рану как мог и осмотрелся. Укрытие у нас – так себе. Вчетвером еле помещаемся, чтобы задницы наружу не торчали. Надо ползти дальше. И тащить комроты придется мне – один безрукий, второго ветром носит. И только я – богатырь. Илья Муромец местного разлива.

Бойцов я погнал вперед. В большой коллектив и целиться легче, да и доберутся быстрее. А там, может, и поможет кто. Первых метров десять я пер живчиком, только трава шелестела. А потом силы начали немного кончаться. Даже не знаю почему. Тут вдобавок ко всему рядом раздался взрыв мины. Предупреждать надо! Нет, свист я слышал, но подумал, что это не ко мне. Оглушило меня неслабо. Перед глазами все поплыло, в ушах зашумело. Да так, что и взрывов уже не было слышно.

А я все тащил и тащил Вострецова. Он что-то стонал, но я не слушал. У меня тут, как спортсмены говорят, включилось второе дыхание. Вот было оно почему-то таким же сиплым и удушливым, как и до этого. Только и видел впереди темный силуэт лафета. Ну и здоровенного кабана лейтенанта чувствовал всеми мышцами. А ведь он мне до сих пор довольно худосочным казался.

И только когда я прополз, по моим меркам, километра три, кто-то освободил меня от тяжелой ноши. И из меня будто пробку вытащили – тошнит, голова болит, трясется всё, как с жестокого похмелья, перед глазами мушки летают, и вокруг темнеть начало.

Очнулся я от того, что какой-то гад лупит меня по щекам и вопит на ухо противнючим голосом: «Товарищ полковник!»

– Я, – говорю, – товарищ полковник. Чего надо? – а язык почему-то слушается не очень, как каши напихали в рот, и я пытаюсь разгрести ее.

– Очнулся! – огласил окрестности радостный вопль.

– Хватит кричать. Доклад! – ага, навык командного голоса возвращается потихоньку.

– Сержант Дорофеев! Товарищ полковник, за время… – тут он замялся, размышляя, как обозвать мое состояние.

– Отключки моей. Продолжайте.

– Силами бойцов батальона охраны нападение отбито! В настоящее время силами бойцов второго отделения первой роты уточняются потери личного состава! Доклад закончил.

– Да не кричи ты, и так хреново, – поморщился я. – Где лейтенант Вострецов?

– Ожидает очереди на эвакуацию в медсанбат, – уже спокойнее продолжил Дорофеев.

– Лейтенант Ахметшин?

– Не знаю, товарищ полковник, – он виновато, совсем не по-уставному пожал плечами.

– Вот что, сержант, помоги-ка мне подняться.

– Вы контужены, вам лежать…

– Сержант, ты что, приказы выполнять разучился?

Кое-как поднялся. Как же мне хреново! Штормит… Я попытался шагнуть, но тут ноги предательски запутались, и я чуть не рухнул на землю. Спасибо Дорофееву, подхватил, придержал. И тут меня натурально вывернуло. Уж не знаю, что там летело, но не кончалось, густо приправленное желчью, горькой и вяжущей рот.

– Вот, возьмите, – сержант протянул мне флягу, и я прополоскал рот – раз, другой, но без облегчения, противная горечь будто приклеилась к языку.

– Спасибо, Дорофеев, – сказал я. – Ты вот что… Давай, занимайся здесь, а мне бойца выдели, я тут… осмотрюсь пока.

Красноармеец, не представившийся никак, приобнял меня за талию, и я пошел, пытаясь больше не падать. Ох ты ж… Убитые… и еще… В стрелковых ячейках, на земле, сраженные пулями и осколками… Сколько их тут? Но это потом, сейчас я знаю, куда в первую очередь идти.

Пост взрывника был налажен наспех, мы собирались сегодня оборудовать его по уму, чтобы человеку с динамкой ничего не грозило. Не успели. И сейчас я и спешил к этой простой яме в земле, боясь подойти. До последнего шага у меня оставалась надежда, что Ильяз лежит раненый, пусть тяжело, но всё же живой.

Ближе к краю, наполовину высунувшись, лежал постовой, который заступил на смену в полночь и должен был смениться утром. Помню, на разводе Вострецов ругал его за пуговицу, державшуюся на честном слове. Вон она, держится еще, висит в петельке. И чего он наружу полез? Вот он, твой пост, сиди, жди команду. Нет же… С перепугу, может? Застрелили его почти в упор, три пули через грудь.

Еще шаг, и… Придется посмотреть, нечего жмуриться…

Ильяз лежал, свернувшись младенцем, поджав под себя ноги. На пояснице, аккурат, где ребра кончаются, видно было выходное отверстие, побуревшее уже, топорщащееся заскорузлыми от крови нитками. В руках он так и держал динамо-машинку, которой подорвал лафет. Первая, от ствола, лежала в стороне, присыпанная глиной.

– Помоги спуститься, – сказал я бойцу, потоптавшись на краю окопчика, и, поняв, что спрыгнуть вниз у меня не хватит сил – просто рухну кулем.

– Осторожно, тащ полковник, – осторожно заметил мой сопровождающий, когда я опустился на колени.

Я очистил волосы Ильяза от присыпавшего голову грунта и попытался закрыть ему глаза, так и оставшиеся открытыми. До конца не получилось, и между неплотно прикрытыми веками блестели тонкие полоски белков.

– Помоги достать его, – попросил я, и уже через пару секунд боец оказался рядом со мной и, кряхтя, начал выталкивать тело Ахметшина вверх.

Хотелось бы подсобить, но я мог только держаться на ногах, а не таскать что-то. Эх, Ильяз… И в смерти я тебе помочь не могу… Сколько мы с тобой, с той самой ночи на киевской гарнизонной губе? Неполный год? Полковник Епишин, как же. Что ж мне хреново так?

Вылез наружу, с помощью провожатого, конечно. Разогнули Ильязу колени, уже начавшие коченеть, сложили на груди руки. И тут ноги мои опять меня предали, и я опустился на колени. Хочется подумать что-то хорошее на прощание, а в голову лезет всякая ерунда: как мы на чердаке в Киеве книги читали, смеясь над особо вычурными фразами всяких графьев, как он привел Параску с просьбой зарегистрировать брак. И даже как он пришел просить семейную землянку. Вот же дурень, господи! Что-то в глаз попало, наверное, слеза течет, будто я рыдаю. Что за хрень, а?

Достал из карманов документы, мелочовку. Фотография с Параской. И со мной, возле моста, после маскировки. А я свою карточку и не получил, в госпиталь загремел. Надо будет найти, пусть и мне сделают. На память.

– Товарищ полковник! – гаркнул кто-то у меня за спиной. – А я вас ищу везде! Товарищ капитан госбезопасности велел найти вас!

– Боец, как фамилия твоя? – спросил я провожатого, вытирая лицо рукавом.

– Красноармеец Антоненко!

– Спасибо за помощь, Антоненко. Занимайтесь.

* * *

Я к Евсееву не пошел. Еще чего не хватало. Нет, будь он ранен, вопросов не имел бы. Но как я выяснил у посыльного, ничего со Степаном не случилось. Стреляли, воевали, но не более. Так что я сел на пенечек и стал ждать.

Вот мне интересно, откуда же исходил тот самый приказ, чтобы меня ни в какие приключения не пускали? Даже прикидывать не берусь. Мне такая забота, конечно, душу греет, но вот так…

Особист мчался ко мне на всех парах, будто скорость его встречи со мной могла что-то изменить из случившегося. Еще охлопывать бы начал, проверяя целостность костей. Я не выдержал, прикрикнул даже на него:

– Что ты вокруг меня, как возле девицы на выданье пляшешь? Давай докладывай.

– Ильяз? – спросил он очевидное, глядя на отдыхающего в последний раз на травке Ахметшина.

– Погиб, но приказ выполнил. Это он взорвал «Дору»… – махнул я рукой в сторону пушки. – Надо было вчера всё сделать, на хрен она нужна, железяка эта.

– Петр Николаевич, это всё эмоции. Не надо эти слова еще где-нибудь повторять. У нас был приказ – уничтожить в случае опасности. Мы это сделали. На этом разговоры заканчиваются. По обстановке. Силами батальона охраны нападавшие большей частью уничтожены, частично рассеяны. В плен захвачено шесть военнослужащих. Уничтожено, предварительно, до роты.

– Наши потери? Мне немцев не жалко, хоть и все бы здесь легли.

– Батальон охраны – двадцать два убитыми, тринадцать тяжелораненых, тридцать семь легко. Потери саперов уточняются. Вам бы в медсанбат, товарищ полковник. Плохо выглядите.

– А должен хорошо? С чего бы?! – я вдруг сорвался на ни в чем не виноватого Евсеева. – Извини, Степан Авдеевич. Сам видишь… Ильяза жалко. Мы с ним с самого начала считай. Нет, не поеду я никуда. Отлежусь… Там видно будет.

– Ничего страшного, – совершенно спокойно ответил особист. – Ну хоть так. Отдохните, пожалуйста, я прослежу тут…

* * *

Через пару часов мне стало так худо, что я уже готов был принять любую помощь. Голова болела, тошнило, и слабость – казалось, пальцем пошевелить и то трудно. И я согласился на медсанбат. Один хрен, толку тут от меня никакого, одни хлопоты – принеси, подай, переверни, из ложечки накорми.

Сопровождали меня, конечно, не как комфронта, но и не в кузове «полуторки» вповалку, как большинство раненых. Что-то посередине. В «эмке» повезли, на которой приехал кто-то из штабных подводить итоги моего столь короткого и, вне всяких сомнений, бесславного руководства всей этой затеей. Впрочем, глянув на мою бледную физиономию, начинающую зеленеть от бесконечной тошноты, высокий чин понял, что разговаривать тут не с кем. Я даже глаза не открывал, чтобы посмотреть, кого прислали. Услышал только бормотание Евсеева и ответ: «Да везите, конечно, что вы его тут держали до сих пор?» Постелили шинельку чью-то и помчали по буеракам.

В медсанбате, как обычно – сортировка, где меня весьма справедливо включили в ту часть ранбольных, которые и подождать могут. Потом, когда очередь дошла, выяснилось, что как раз здесь мне делать нечего, а надо такого перевозить в госпиталь фронта. И я переместился еще раз, на этот раз в «полуторке», но на носилках, не вповалку.

Что госпиталь фронта, что медсанбат – один бесконечный дурдом. Везде перебор этих самых ранбольных, нехватка персонала, засыпающего на ходу. Запах крови, гноя, лекарств, дезинфекции, нечистот, крики боли – и постоянное движение. И я был рад, когда мне определили место в палате, да не в проходе, а у стены. Даже про кормежку не вспоминал. Куда мне есть? Всё равно наружу вылетит. Так что и осмотр врача я запомнил плохо – будто в мареве каком-то. Меня спрашивали, я отвечал.

Но вот когда я выспался, да еще и начал пить какие-то невкусные, а оттого, наверное, очень полезные порошки, а мою задницу издырявили болючими уколами, то воспрял духом. Подумал, что нечего мне здесь делать. И попытался встать. Лучше бы не пробовал. Оказалось, что улучшение состояния мне только казалось. И я отмерил себе еще три дня в этом пекле, чтобы встать на ноги и умотать отсюда куда подальше.

Встать я смог и даже добрался до кабинета начальника госпиталя. Там я повел себя очень некрасиво: начал требовать связи со штабом фронта, доказывать что-то и даже козырял наградами и должностью. Мне потом самому стыдно стало. Но своего я добился. На ироничный вопрос, не с командующим ли меня соединить, я ответил утвердительно. И через пять минут, почти развалясь на стуле в кабинете военврача первого ранга Телятника, я уже услышал в трубке знакомое:

– Приемная.

– Масюк, это Соловьев. Михаил Петрович на месте? Доложи обо мне, что с пушкой… выполнили приказ, короче.

Начальник госпиталя встал и зачем-то начал усиленно изучать пейзаж за окном. Ничего там интересного, из моей палаты вид такой же.

– Комфронта в Москве. Про пушку твою знают уже все. А ты где? Тебя тут обыскались. Письма от жены у меня в ящике лежат.

– В Ленинграде, в восемьдесят восьмом эвакогоспитале, на Васильевском острове. Слушай, найди Дробязгина, пусть привезет сюда, что там надо. И в медслужбе попроси организовать мне лечение на месте. Здесь и без меня есть кем заниматься.

– Начальник медслужбы тоже в Москве. Вот Вишневский есть.

– Вишневского не хочу. У меня контузия, резать ничего не надо.

Фамилия главного хирурга фронта заставила начальника госпиталя напрячься еще сильнее. Вроде бы Сан Саныч – мировой мужик. Или это когда службы дело не касается, а подчиненные у него летают, не касаясь пола?

– Ну Молчанова попрошу, ладно. Николай Семеныч, терапевт фронта, рядышком тут.

– Хорошо, Аркаша. Давай, до встречи.

Я поблагодарил начальника госпиталя и побрел в палату. Надо отдохнуть.

* * *

Приехал за мной вовсе не Дробязгин. Ближе к вечеру меня посетил мой старый знакомый, Дмитрий Иванович Мельников. Вещи он тоже привез, но нес их водитель.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – вывел меня из полудремы его голос.

– Здравствуйте, товарищ… старший майор госбезопасности, – это я вовремя заметил, что ромбов у него в петлицах теперь два. – Поздравляю с присвоением очередного звания.

– Спасибо. Вот ваши вещи, Петр Николаевич, – кивнул он водителю, и тот положил на мою кровать аккуратную стопку обмундирования, а рядом поставил пару новеньких сапог. Уверен, с размером не ошиблись… Награды, – Мельников достал из кармана и положил возле сложенной одежды простой солдатский кисет с вышитым желтым котом. Такие на фронт отправляли школьники. – Я жду вас внизу, документы сейчас оформят, не беспокойтесь.

Даже дырочки на кителе под ордена кто-то проковырял загодя. К чему это? Расстреливать повезут? Хотя вряд ли, судя по вполне доброжелательному отношению Мельникова. Мне кажется, если он тебя ни в чем не подозревает, то это примерно как дружба у обычных людей.

Дольше всего я цеплял ордена. У некоторых и к концу войны, когда советская власть щедро осыпала наградами всех причастных и не очень, такого количества не было.

Спустился вниз. Ого, на чем меня повезут! Трофейный «хорьх», блестящий хромом и лаком. На таком не только старшему майору, но и маршалу проехать не зазорно. Вот они, плоды побед.

А выглядит Мельников хреновенько. Поставь нас рядом, не сразу и определишь, кто из госпиталя сбегает на долечивание. Цвет лица с каким-то нездоровым румянцем, в глазах сосудики полопались. Не бережет себя Дмитрий Иванович, на износ работает. Он какого года? Шестого вроде? Тридцать шесть лет всего, а выглядит как пенсионер.

Увидев меня, он даже шагнул навстречу, и я остановился, поняв – хочет сказать что-то.

– Чтобы вы не беспокоились, Петр Николаевич. Ваши действия признаны правильными и соответствующими сложившейся ситуации. Рапорт напишете, и всё.

– Спасибо. Лейтенант Ахметшин…

– Лейтенант Ахметшин Ильяз Равильевич подан в списках на награждение. Звание Героя Советского Союза, посмертно. Комфронта подписал документы.

В переводе на русский – наказывать меня не будут. Награждать тоже. Разрешили жить дальше.

Больше мы ни о чем и не говорили. Так и доехали до штаба фронта. Уже не в землянках и разрушенных избах, а вполне цивильно, почти как в Киеве. В школе какой-то и еще в двух зданиях рядом. Даже коммуналки для комсостава имелись. Меня провели в мою комнату, и я попал в заботливые руки Дробязгина.

* * *

Свежий воздух без паров лизола и хлорки, а также нормальная кровать сделали почти чудо. Утром я чувствовал себя вполне сносно. По крайней мере пока не встал. Да и отдыхать, не подсчитывая для удобства засыпания, сколько человек перед тобой на этой койке умерло, намного приятнее.

– Дробязгин! – крикнул я, и мой ординарец появился будто из воздуха.

– Снедать, тащ полковник?

– Мыться, бриться, завтракать. Тебе задача. Первое, собрать паек посолиднее. Как для себя, Иван.

– Сей же час организуем!

– Брось кривляться, дело серьезное. Машину мне разъездную потом вызови. Часа за два, думаю, управимся, здесь недалеко.

– Я мигом, тащ полковник! – крикнул Дробязгин уже на бегу.

Даже странно, как он обрадовался, что я нашелся, живой и почти здоровый. И даже сам предложил жене телеграмму отправить. К чему бы это? Натворил чего и надеется на заступничество? Что думать, потом узнаю и так.

Разъездную «эмку» Иван нашел еще до того, как я закончил завтрак. Думаю, штаб фронта снабжают получше простых ленинградцев. У меня даже кусочек масла был. Или мне усиленное питание выписали?

Мундир я надел тот, в котором вчера приехал, с наградами, новый, наглаженный. Сапоги, конечно, поменять бы, но где же сейчас те, разношенные по ноге? Небось, какой-нибудь боец радуется приобретению. А мне только прихрамывать, пока нога форму сапога не примет.

Адрес я запомнил. Лиговка, сто сорок один, у Обводного канала. Где воду черпали из проруби и рыбу ловить пытались. Туда и поехали. И только когда мы уже были почти на месте, я сообразил, что номер квартиры не спросил. Ничего, это просто решается. Вон, милиционер на перекрестке стоит. Он и расскажет, что к чему.

Тощий, с прозрачной кожей, постовой Рыбаков показал нам, где находится жилконтора. А дальше всё просто. Полковнику, у которого вся грудь в орденах, трудно отказать в такой пустяковой просьбе. Добрая женщина даже вызвалась проводить нас до места. Постоянно забегая вперед, она торопливо докладывала, как они тут всю блокаду работали – проверяли жильцов, выдавали карточки, опечатывали квартиры и чем-то еще занимались. Наверное, подумала, что я представляю какую-то комиссию.

Вокруг разруха, конечно. Окна выбиты, стены в следах от осколков, на асфальте воронки, кое-как присыпанные, из каких-то квартир вверх тянутся следы копоти от пожаров. И ни одного деревца нигде. Я даже попытался вспомнить. Нет, не видел. Наверное, на дрова порубили всё.

Я задумался и даже не заметил, как мы вошли в подъезд.

– Вот она, двадцать седьмая квартира… Ефремова Софья Николаевна с дочерью, Ниной Викторовной, значит, – сказала представительница жилконторы, стараясь не очень коситься на Дробязгина, державшего вещмешок, довольно сильно пахнущий колбасой.

Надо будет и ей продуктов дать. Да тут хоть по сторонам не смотри, хочется последнее с себя снять и отдать.

– Звоните, – сказал я.

– Так электричество не дали еще, – пожаловалась дама и забарабанила в дверь. – Ефремова! Софья Николаевна! Откройте! Пришли к вам!

Примерно через минуту в квартире раздались шаркающие звуки, будто кто-то шел по полу в лыжах, и дверь приоткрылась. В щелочку, ограниченную натянутой цепочкой, высунулась часть лица моей бывшей будущей тещи.

– Что случилось?

– Вот, к вам, – жилконторщица показала на нас, вновь остановив взгляд на Дробязгине и его драгоценном мешке.

– Вы? – удивилась Софья Николаевна. – Как?..

– Так вы же сами адрес сказали, – объяснил я ей причину вторжения. – Впустите?

– Ой, конечно, как невежливо вышло, – забормотала она, захлопнула дверь, загремела цепочкой и открыла ее настежь, да так резко, что ей пришлось просеменить вслед пару маленьких шажочков. – Заходите, конечно. И вы, товарищ, – кивнула она нашей провожатой, – тоже заходите. Милости просим.

Квартира оказалась почти пустой. Ни стола, ни даже табуреток или каких-нибудь шкафов. Наверняка всё сгорело вон в той кособокой буржуйке. Ничего, главное – живы остались. Барахло наживется как-нибудь.

– Вот, сюда садитесь, – показала Софья Николаевна на кровать, выжившую только по той причине, что железо не горит.

Что-то хозяйку беспокоило, но она играла гостеприимство, пытаясь поставить чайник на спиртовку.

– Дробязгин, давай, – просигналил я начало праздника, и ординарец начал развязывать вещмешок.

– Ой, спасибо, – всплеснула руками теща. – Жаль, что Ниночка…

– Что с ней? – перебил я хозяйку.

– Приболела… Температура… Вот… – и она махнула рукой куда-то в сторону дальней комнаты.

Я не стал слушать и почти побежал туда.

Нина была… странно, я бы не узнал ее. Моложе, черты лица изменены, наверное, из-за того, что отощала. Вот глаза были ее, такие же. Я почувствовал, как ноги подкашиваются. А я ведь не верил, что встречу ее. Только она не знает меня, я для нее – довольно-таки в возрасте чужой дядька.

Ого, да у нее жар! Как я не заметил сразу? И дышит как паровоз, тяжело, с хрипами. Что ж ты, теща дорогая, бегала вокруг нас кругами? Сказать не могла?

– Дробязгин, ко мне! – крикнул я в коридор.

– Да, тащ полковник?

– Давай, девушку вот эту… срочно в охапку, и везите в больницу. Ближайшую. Там… я не знаю, проси, угрожай, что хочешь делай, но чтобы ее немедленно положили и начали лечить. Лучшие врачи. Понял?

– Понял, тащ полковник. Не беспокойтесь, всё сделаем!

Дробязгин побежал за водителем, они принесли какое-то одеяло, завернули в него Нину и потащили в машину.

– А я? Как я? – засуетилась Софья Николаевна.

– Здесь будьте. Отвезут, вернутся и скажут, где она. Почему сразу не сказали?

Я опустился на край кровати. А я с какой радости здесь остался? Не поехал в больницу? Не знаю. Что-то остановило. Может, мозг проснулся наконец-то? Потому что сейчас в горячке я мог бы чего-то натворить. И что дальше? Незнакомые мне люди, я их фактически вижу впервые. Ладно, поддался порыву, отвез продукты. Бывает. Отправил ординарца в больницу. Тоже случается. Да не знаю я, почему так поступил. Последствия контузии.

А дамочка из жилконторы так и сидела возле мешка, из которого Дед Мороз еще не достал подарки. Я подошел, вытащил завернутый в бумагу кусок колбасы и банку тушенки.

– Вот, возьмите. Куда они девушку повезти могли?

– В Гааза[1], наверное, тут недалеко… Спасибо за продукты.

Она прижала добычу к груди и, держась поближе к стенке, почему-то обошла меня, будто боялась, что я передумаю и отберу всё назад.

– Спасибо, товарищ военный, – это теща моя решила дать знать о себе.

– Вы возьмите, это всё вам, – подвинул я вещмешок. – Пойду я, наверное. Приедет ординарец, скажите – я сам вернусь, чтобы не переживал. Пройдусь. Никогда не был в Ленинграде.

Мне в этой квартире оставаться не хотелось ни секунды. Я встал и пошел к входной двери, которую никто не закрыл.

– Может, останетесь? Я сейчас чаю… – сказала Софья Николаевна.

– Нет. Не надо. Вы самое главное запомните… – я схватил ее за плечи. – Никогда, ни при каких условиях, ни за что! Запомните! Ни за какие коврижки! Не пускайте ее на Украину! Костьми лягте, но не пускайте! Беда там с ней будет. Большая беда.

Софья Николаевна кивала головой, от испуга, наверное. Точно ведь подумала, сумасшедший пришел.

Я вышел и побрел, что называется, куда глаза глядят. Переживать не о чем. Если что, остановлю любого военнослужащего, которых сейчас в Ленинграде, наверное, больше, чем местных, они помогут.

Как я вышел на набережную – не помню. Ноги вывели. Усталости не чувствовалось, голова не болела. И я успокоился. Сделал, что мог. А теперь от меня и не зависит ничего.

А дома здесь красивые. Прямо один лучше другого. А ведь в каждом какой-то вельможа жил. Один с семьей на всю жилплощадь. А ведь всё осветить, отопить, убрать… Сумасшедшие деньги люди тратили, наверное. Сад какой-то, решетка кованая, красивая. Засмотреться можно. И деревья. Первые, что я в городе увидел. И ведь не вырубил здесь никто. Наверное, везде до войны травка росла, стригли ее ровненько, поливали. А сейчас натурально огороды разбили. По такому времени в самый раз, капуста полезнее травы. А газон высадят, лучше былого.

Я добрался до калитки, вошел внутрь. Даже лавочки имеются, не разломали. Вот тут по аллейкам какие-то статуи были, постаменты везде остались. А сами скульптуры сняли и землей присыпали, видно же, бугры свежие, прошлогодние. Умно поступили, чтобы осколками не посекло.

– Товарищ полковник, дальше нельзя, – навстречу мне шагнул часовой. Лет пятидесяти, наверное, и выправка совсем не военная. Ополченец, скорее всего.

– Что?

– Там дальше учебная часть, проход запрещен.

– Не знал. Я тут гулял просто… – зачем-то я начал объяснять ополченцу, что я здесь делаю.

– Вы вон туда выйдите, и прямо по набережной.

Я поблагодарил и пошел, куда послали. Долго шел, с полчаса, наверное. Памятники все в мешках с песком и дощатой опалубке. А вот и не закрытые. Медные львы сидят на крыльце, смотрят друг на друга. Над дверью табличка: «Средняя школа №… Октябрьского района Ленинграда». Вот так, война идет, блокада, стреляют, а дети учатся.

А обстреливали тут по-настоящему, у правого льва на морде осколком шрам выбило. Я подошел к нему, дотянулся рукой. Зверюга сидит невысоко, наверное, школьники любят забираться наверх и сидеть.

– Ну что, скучаешь тут? – неожиданно для себя спросил я, поглаживая след от осколка. – Холодно, наверное? Вот и я тут… заблудился. Во времени заблудился, понимаешь?

Медный зверь пристально на меня смотрел. И молчал. Я погладил шрам.

– Тоже раненый. Боец!

Ветер с Невы усилился, пошел мелкий дождь, который чем дальше, тем становился сильнее. А я все стоял и стоял рядом со скульптурой – смотрел, как по щеке льва ползли крупные капли. Он плакал.

Примечания

1

Областная больница им Ф. П. Гааза.

Content

Алексей Вязовский, Сергей Линник
Сапер. Без права на ошибку

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания