Ричард Львиное Сердце

РЫЦАРИ ГОСПОДНИ

Часть I. МОЛОЧНЫЕ БРАТЬЯ

Глава первая

Рассказ крестоносца

Вот уже в третий раз глашатай проходил по улице, сипло трубя в рог и через каждые два десятка шагов принимаясь кричать:

— Ярмарка! Слушайте, добрые жители Лиона! Завтра начнётся ярмарка! Приходите на ярмарочную площадь все, у кого есть хоть один лишний медяк! Приходите и у кого нет ни медяшки: может, найдёте, что обменять или продать! Ярмарка! Лучший германский лён и самая тёплая английская шерсть! Добрый английский король увёз всех своих подданных в жаркую Сицилию, и им не нужны тёплые одежды — купцы из Англии привезут шерстяные ткани сюда! Тонкое сукно из Голландии — понравится всякой даме и сгодится простой девице на свадебное платье! Отличная фламандская кожа, вино всяких сортов. Ярмарка! В Лионе завтра начнётся ярмарка!

Улица была узкая, и когда глашатай для подкрепления своих слов принимался размахивать руками, он то и дело задевал прохожих, в эти утренние часы достаточно редких, однако шедших каждый по какому-то делу, а потому сильно злившихся, что этот, с их точки зрения, бездельник ходит тут взад-вперёд, дерёт глотку, да ещё и толкается. О предстоящей ярмарке почти все жители Лиона и так уже слышали, уж во всяком случае, на улицах, населённых ремесленниками, было немало тех, кто и сам собирался привезти туда свой товар, и люди не понимали, для чего заезжие купцы платят этим крикунам: может, для того, чтоб все знали, как много у них денег?

Дома в этой части Лиона были в основном двухэтажные, частью каменные, сложенные из щербатого, плохо отёсанного известняка, частью деревянные. Вторые этажи у всех без исключения домов выдвигались вперёд, нависая над улицей так, что между кромками кровли оставался совсем небольшой зазор, и солнце проникало сюда только к полудню, а сейчас здесь было полутемно.

Впрочем, перед мастерской кузнеца было достаточно светло. Во-первых, она располагалась почти в самом конце улицы, и сразу за нею была небольшая площадь — обычно на ней оставляли свои повозки те, кто хотел подковать лошадей или быков[1], а зимой тут продавали или выменивали дрова и хворост — до городских ворот отсюда было с полсотни шагов. Во-вторых, кузнечная печь ярко полыхала, и из широко раскрытой двери падал сноп рыжего трепещущего света.

Прохожие всегда задерживались, проходя мимо кузницы, и обязательно здоровались с кузнецом, кто кивком головы, а кто и громким возгласом, призванным перекрыть скрип мехов и стук молота:

— Здравствуй, мастер Эдгар!

Обращение «мастер» было вполне заслуженное: этот кузнец слыл в Лионе лучшим оружейником, к тому же и всякого рода нарядные женские безделушки у него выходили на зависть другим, и подковы, которые он набивал, выдерживали самые долгие переходы и не слетали с лошадиных копыт. А ещё кузнец Эдгар никогда и ни с кого не пытался взять лишних денег, и это тоже вызывало уважение. Поэтому никто и не возражал против того, что двадцатилетнего кузнеца величают почётным словом «мастер».

В это утро Эдгар был как обычно занят работой, и его помощники-подмастерье и двое учеников привычно хлопотали возле печи и мехов. А все, кто проходил мимо распахнутых во всю ширину дверей, заглядывали туда с особым любопытством: уж очень красивый конь был привязан к медному кольцу у входа, а седло и сбруя на нём были так богаты, что вызывали изумление — к мастеру Эдгару заезжали и знатные люди, кто же не хочет, чтоб его оружие или украшения сделал такой искусный кузнец, но таких лошадей, да с таким снаряжением тут ещё никогда не видывали. Чистых кровей роскошный абиссинский жеребец сердито рыл землю узким копытом, поводя ноздрями и зло зыркая круглым чёрным оком на всякого, кто пытался протянуть руку, чтобы тронуть его лебединую шею. Седло восточной работы было разукрашено золотым шитьём и серебряными бляшками с вязью арабских букв, а стремена были сплошь покрыты золотым тиснением.

Тот, кому принадлежал великолепный конь, сидел на скамье, в углу, противоположном тому, который занимал горн, и, небрежно щёлкая орехи, горстью насыпанные в подол его камзола, наблюдал за работой мастера. И почти все, кто, проходя по улице, заглядывали в кузницу, скорее всего, замечали, что между кузнецом Эдгаром и этим человеком немало общего. Правда, приезжий был одет если не с роскошью, то достаточно богато, под стать снаряжению своего коня, тогда как на Эдгаре были только обычные суконные штаны, башмаки, сношенные почти до дыр, да широкий кожаный фартук. Но все же он был похож на своего гостя — тот и другой — богатырского роста, крепкого сложения, однако без всякой тяжести. Могучие мускулы приезжего скрывали широкие с прорезями рукава, зато руки, плечи и спина кузнеца были совершенно обнажены, и вряд ли кто сумел бы не залюбоваться игрой его литых мышц, когда он размеренно и точно орудовал молотом. У обоих молодых людей (они выглядели ровесниками) были густые и немного вьющиеся, очень светлые волосы и, напротив, тёмные, как агат, глаза. Черты лица того и другого всякий назвал бы красивыми, хотя лицо приезжего покрывал необычайно густой загар, а лоб и щёки Эдгара были черны по другой причине — ему редко удавалось дочиста отмыть их от сажи.

Кузнец был поглощён работой: украшал насечкой шлем, который гость уже успел примерить. Подмастерье в это время раскладывал на деревянном столе уже готовую длинную кольчугу, тщательно проверяя прочность петель и собираясь подгонять к ней пояс, а ученики что есть силы налегали на меха — самое главное, меч и щит, мастеру ещё предстояло заканчивать.

Вся эта суета не мешала Эдгару вести оживлённую беседу со своим гостем, а точнее, гостем и одновременно заказчиком, хотя всякий, кто сумел бы прислушаться к их беседе, заглушённой лязгом, скрипом и грохотом, отметил бы, вероятно, что беседуют они запросто, как близкие друзья.

Они и были друзьями и хотя не видались почти год, им легко было общаться: оба знали друг друга с самого раннего детства.

— Дух захватывает от твоих рассказов, Луи! — воскликнул молодой кузнец, поворачивая шлем и придирчиво рассматривая только что нанесённый узор. — Ты столько пережил за это время, что хватит, кажется, на целую жизнь. Кстати, ты ведь так и не объяснил, каким образом отправился в поход с армией германского императора? Разве Фридрих Барбаросса когда-либо жаловал нас, франков? Разве звал в свою армию?

В ответ гость кузнеца только пожал плечами:

— Призыв принять Святой Крест уравнял всех, Эдгар. На время уравнял... Но если быть точным, то всё получилось само собой. Я был в Нонанкуре как раз тогда, когда там собрались короли, французский и английский, и епископы, и вся знать, чтобы обсудить будущий крестовый поход. И нескольким рыцарям, мне в их числе, было поручено сопровождать Тирского архиепископа Вильгельма в Германию, чтобы его преосвященство своими пылкими речами убедил императора Фридриха отправиться со своим войском к Иерусалиму. И, как оказалось, старика-императора не надо было особенно убеждать! Весть о том, что проклятые сарацины захватили священный город и хозяйничают у самого Гроба Господня, так потрясла германцев, что они позабыли всю свою спесь и умудрились выступить прежде нашего. Архиепископ отправился с Фридрихом, и мне, как ты понимаешь, очень не захотелось покидать его свиту.

— В этом ты весь! — усмехнулся Эдгар. — Была бы где-то драка, уж ты к ней поспеешь... Но, однако, расскажи, что было после того, как войско прошло Грецию. Греки, говоришь, встретили крестоносцев дурно?

— Дурнее некуда! — Луи бросил в рот ещё пару орехов и с хрустом их разгрыз. — Точно они не христиане... Может, конечно, им не так уж и нравилось, что через их земли движется громадная армия германцев, которую, согласно договору, надо кормить. В этом я их, пожалуй, понимаю. Однако зачем же вести себя хуже разбойников? Они нападали на отдельные наши отряды, особенно на обозы, убивали, грабили. А в Филадельфии нам просто отказали в выдаче продовольствия. Тут уж сдержанные тевтонцы рассвирепели — высадили городские ворота, и началось!.. Не вмешайся старый Фридрих, его рыцари завалили бы город трупами. Я до сих пор удивляюсь, как ему удавалось так подчинять себе людей. Как бы там ни было, но стало даже легче, когда мы миновали Грецию. В конце концов всегда лучше знать, что враг — это враг, а друг — это друг.

Дальше был ужасный переход через горы и через солёные пустыни, где земля от жара вся в трещинах, и на теле от любой царапины появляются язвы — соль разъедает кожу... Сколько в этих горах и в пустыне пало лошадей, считать не берусь. Людей погибло тоже немало, хотя, надо сказать, германцы умеют выносить и очень тяжкий путь. К тому же, шли с верой и с молитвами!.. Право, тошнит, когда слышишь речи умников, рассуждающих о том, что крестоносцы идут в поход лишь ради золота и богатств!

— Да кто так рассуждает? — возмутился Эдгар. — Разве что евреи, с которых наш король Филипп содрал пять тысяч серебряных марок в пользу крестового похода! Но что тут удивляться? Если по их мнению, Господь Бог стоит не дороже тридцати монет...

— Увы! — Луи выплюнул ореховую скорлупу и кинул в рот ещё горсть орехов. — Слыхал я такие речи и от добрых христиан. Правда, видывал и храбрых рыцарей, которые теряли голову при виде сарацинских тряпок и драгоценностей. Но добра-то можно награбить и не за тридевять земель, если уж так... Ладно, я говорил не о том. Как ни был тяжёл путь, мы одолевали его, хотя многие во время этого пути гибли. И при всех лишениях армия продолжала слушаться императора. Помню, как уже в мусульманских землях, вблизи озера с горькой и солоноватой водой мы встретили большое стадо овец. Пастухи, увидав войско, разбежались кто куда, и мы могли бы вволю поесть баранины. Однако Фридрих запретил трогать стадо — он считал, что не стоит ссориться с местными жителями. И ему подчинились, хотя армия голодала! А магометане и не думали платить нам благодарностью. Один из них добровольно нанялся к нам проводником и завёл армию на совершенно безводную равнину. Мы с трудом из неё выбрались, потеряв половину лошадей: пришлось жертвовать ими — рыцари резали горло бедным тварям и пили их кровь!

— Не позавидуешь! — Эдгар отложил готовый шлем на стол и взял из рук подмастерья кольчугу. — И после всего этого вы могли сражаться?

Тёмные глаза рыцаря блеснули под изгибом густых тонких бровей:

— И ещё как сражаться! Ещё как, Эдгар, дружище! На равнине, вблизи города Икония наше войско, в котором оставалось меньше ста тысяч воинов, разбило в пух и прах армию магометан, в которой было триста тысяч клинков. А как был взят город Иконий!.. Ты бы видел его — по величине он больше Лиона, а укреплён как! И мы им овладели! Мы добрались бы до Иерусалима всей армией, если бы не смерть старого императора.

— Я слыхал об этом, — кузнец продолжал рассматривать кольчугу, звено за звеном проверяя её плотность. — До нас дошли слухи о походе и о том, как он завершился. Но что приключилось с Фридрихом? Не от старости же он помер, если сумел выдержать такой поход?

Луи покачал головой:

— Мы шли к Киликийскому морю[2], шли вдоль берега реки, которую местные жители называют Салеф. Небольшая такая река, правда, быстрая, но без всяких воронок, водопадов... Сделали привал, и старому императору вздумалось переплыть реку — вскоре ведь должны были переправляться все. Фридрих вошёл в воду, поплыл, и вдруг все увидали, как он замахал руками, будто стал тонуть... Кинулись к нему, вытащили. И увидали, что он не дышит! Так вот бывает, Эдгар: выиграл человек сорок с лишним сражений, победил такую кучу врагов, что другие воины умирали от зависти. И вот тебе: утонул в простой канаве!

После этого молодой человек некоторое время молчал, яростно щёлкая орехи. Затем уже без прежнего воодушевления рассказал другу о том, как растерялась и рассеялась без великого полководца мощная германская армия, как болезни и бесчисленные нападения врагов уничтожили большую её часть, и как он сам, счастливо пережив в Антиохии чумную эпидемию, сопроводил в Тир архиепископа Вильгельма, благополучно пережившего страшный поход, а затем по просьбе достойного священнослужителя сопроводил в Германию группу рыцарей, которых жителям Тира удалось выкупить из сарацинского плена. Многие из этих рыцарей были ранены, иные заболели, не вынеся тяжёлой неволи, и Луи почти не надеялся довезти их живыми. Однако ему пришлось вновь убедиться в выносливости и мужестве тевтонцев — они безропотно сносили нелёгкий путь и постепенно приходили в себя, так что, когда в Греции на их караван вновь напала шайка разбойников (трудно сказать, что они намеревались взять с совершенно нищих путников), многие из бывших пленников вместе с франкским рыцарем встретили их с оружием в руках и обратили в бегство.

— Что до меня, — закончил рассказ Луи, — то я получил в дар от сына императора герцога Швабского прекрасного чистокровного коня, того, что стоит сейчас возле твоей кузницы, вместе с богатым седлом и сбруей. А ещё большой кошель сарацинского золота. Но почти всё это золото я либо растратил по пути, либо роздал германцам, у которых не осталось ни гроша, и которых на родине не ждала богатая родня. Не всё же имеют добрых родственников, верно, друг? А я надеюсь ещё заработать под знамёнами нашего славного короля Филиппа, который наконец-то выступает в свой поход и, может быть, с Божьей помощью добьётся того, чего не сумели сделать германцы — вернёт Иерусалим христианам.

— После всего, что тебе пришлось испытать, ты хочешь снова отправиться в поход? — Эдгар спросил это без удивления, чуть насмешливо — он слишком хорошо знал своего друга.

— Как ты знаешь, я не сворачиваю с полдороги! — усмехнулся в ответ Луи.

И, помолчав немного, вдруг испытующе посмотрел на друга:

— Ну а ты? Тебе не хотелось бы попытать счастье и удачу в крестовом походе?

— Мне?! — Эдгар изумлённо посмотрел на рыцаря. — Мне пойти в боевой поход? Да разве я воин?

— А разве нет? Разве мы с тобой не упражнялись с мечами в руках, и ты не показывал в этом настоящего искусства? Разве ты не ездишь верхом лучше моего? Разве не сможешь на всём скаку всадить копьё в сарацинскую тушу? Видит Бог, ты как раз можешь быть очень хорошим воином, Эдгар!

Кузнец добродушно рассмеялся и взял в руки продолговатый щит с заострённым нижним концом, на котором его подмастерье наметил контуры герба и знамени.

— Какую надпись тебе сделать на этот раз? — спросил он, словно пропустив мимо ушей горячую речь Луи.

Тот пожал плечами:

— Всё ту же: «Сражаюсь во славу Креста!» Впрочем, тебе ведь ничего не стоит написать всё, что ты сам захочешь: я кое-как разбираю буквы и немного умею читать, но ту замысловатую вязь, которой ты делаешь насечку, нипочём не прочитаю. Единственное, что тебя отличает от большей части славных рыцарей, это твоя грамотность, дружище Эдгар!

— Да, — вздохнул кузнец, — старый барон научил меня ещё кое-чему, кроме воинских приёмов. Но он же говорил не раз, что можно сколько угодно размахивать мечом во время всяких там упражнений, однако тот, кто не был в настоящем бою, всё равно никакой не воин. Ты в битвах с пятнадцати лет, Луи. А я? Молот в моих руках куда надёжнее меча. И у меня отличное ремесло. Так для чего мечтать о битвах и куда-то ехать?

Рыцарь поднялся и в задумчивости прошёлся по кузнице, вернее, сделал три шага вперёд и столько же назад — больше не позволяло место. При второй попытке пройтись он налетел на одного из мальчиков, качавших меха, и парень от толчка едва не ткнулся коленями в полыхающий жаром горн.

— Аккуратней, Луи! — воскликнул смеясь, Эдгар. — У меня здесь не дворец. И не спихивай в огонь моих учеников: они мне ещё пригодятся. Я знаю, о чём ты сейчас думаешь... Ты думаешь — неужто этот здоровяк, мой молочный братец, и впрямь совсем-совсем не хочет выбраться из дымной кузницы и отправиться в далёкие земли, чтоб там повоевать, разбогатеть, добиться славы? Неужто он, то есть я, не мучаюсь от мысли, что мой предок — знаменитый рыцарь, а мне вот по воле рока выпало махать тяжёлым молотом и ходить с закопчённой физиономией? Ты ведь об этом думаешь, да?

— Вовсе нет, — Луи вернулся на своё прежнее место и, усевшись на скамью, попытался оттереть полоску гари с рукава своего камзола — на дорогом сукне жирная сажа была особенно заметна. — Вовсе нет, друг. Сейчас я думаю, что здорово измазался об твоего мальчишку... А если быть честным, то ты, верно, считаешь меня лучше, чем я есть. Я соблазняю тебя мыслями о крестовом походе с самой корыстной целью.

— Вот как!

— Да, вот так... И дело не в нашей дружбе и не в том, что мы с тобой — молочные братья.

Эдгар оторвался от работы (он только что начал аккуратно набивать над контуром герба миниатюрную корону) и пристально посмотрел на рыцаря. Лицо у того было так же серьёзно, как и его голос.

— Так в чём дело, Луи? А?

Молодой человек вновь встал, шагнул к столу, над которым склонялся кузнец, и произнёс совсем тихо, так тихо, чтобы ни подмастерье, ни ученики не могли его услышать:

— Дело в том, что мы с тобою похожи, братец. Не настолько, чтоб нас могли спутать, но если кому-то опишут одного, а он потом увидит другого, то не заподозрит подмены.

И поймав изумлённый взгляд Эдгара, рыцарь добавил:

— Я попал в ужасно трудное положение, друг! Несколько дней подряд думал, как из него выпутаться, и вот только сейчас, глядя на тебя, подумал, что выход, пожалуй, есть. Помоги мне!

Эдгар, не отрываясь от работы, пожал мокрыми от пота плечами:

— Когда же я отказывался тебе помочь? Коль скоро моя мать выкормила тебя грудью, ты — мой брат. А брату не откажешь. Но хотя бы объясни, в чём нужна моя помощь? А то я даже не знаю, что это за дело!

— Будет, будет! Послушай, оставь пока эти узоры и пойдём наверх. Не то у меня от этого скрежета и грохота уже звон в ушах. Да и не хочется ничего говорить, покуда нас кто-то может услышать... А здесь мы не одни.

Глава вторая

Две невесты короля Ричарда

Полчаса спустя молодые люди сидели на втором этаже того же дома, в довольно просторной комнате, служившей кузнецу Эдгару и трапезной, и спальней. Очага в ней не было — в холодное время Эдгар приносил сюда жаровню, которую наполнял углями из своей печи. Зато здесь не было дыма и копоти, и каменные стены оставались чистыми, почти белыми, будто камень только что обтесали.

Всю мебель в этой комнате составляла широкая лежанка, простой тёсаный стол, такой же стул да сундук внушительных размеров с роскошным кованым замком — Эдгар в своё время отвёл душу, придумывая узоры этого замка, из-за которого его сундук уже не раз и не два пытались купить богатые заказчики, но кузнец в ответ лишь добродушно смеялся: «А где же мне хранить рубашку, камзол и плащ? Посуда, куда ни шло, постоит и на столе, а уж одежду я портить не хочу!»

Луи, усевшись по праву гостя на лежанку и предоставив стул молочному брату, водрузил на стол принесённую из походной сумки бутыль и тут же её распечатал. Запах тонкого восточного вина залил простую комнату, как утренний свет унылую осеннюю лощину. Эдгар, не смущаясь изысканностью этого аромата, поставил рядом с бутылью пару глиняных стаканов, оторвал от висевшей под полотком связки две большие луковицы и нарезал их ломтями прямо на столе, потом снял крышку со стоявшего на окне небольшого горшка, вертикально воткнул в него деревянную ложку и тоже поставил на стол.

— Варёных бобов ещё сколько угодно! — воскликнул он. — А хлеб — прости, брат, мы сегодня за завтраком съели весь, и я не посылал учеников купить ещё — вечером пекарь обычно отдаёт дешевле, чем утром — чёрствый-то у него могут и не взять.

— Обойдёмся! — махнул рукой Луи, наполняя стаканы доверху. — Во время крестового похода я, знаешь ли, научился есть всё, что можно разжевать и пить всё, что можно проглотить.

И в доказательство он откусил и с аппетитным хрустом разжевал большой кусок лука, преспокойно запив его вином.

— Допивай! — кивнул он другу на его стакан. — Эту бутыль я вёз именно тебе, и грех будет, если мы её не прикончим.

Но Эдгар покачал головой:

— Я ведь должен сегодня закончить твои доспехи. Или ты хочешь, чтобы у тебя на гербе лев смотрел не в ту сторону, а буквы поменялись местами? Не всё же рыцари не умеют читать! Пей, а я пока пропущу. И расскажи, в конце концов, что за дело такое, в котором так нужна моя помощь?

Луи вздохнул:

— Прежде всего, дружище, не удивляет ли тебя, что герцог Швабский, одаривший меня таким роскошным конём с драгоценной сбруей, не добавил к своему подарку доспехи и меч? Разве они меньше нужны рыцарю, чем хороший конь?

Кузнец отхлебнул из стакана, подцепил ложкой несколько крупных бобов и, неспешно их разжевав, ответил:

— Признаюсь, я хотел тебя об этом спросить, но побоялся обидеть. В самом деле, не похоже на ваши рыцарские обычаи...

В тёмных глазах молодого рыцаря появилось выражение насмешливого лукавства:

— Слава Богу! Значит, ты, по крайней мере, не подумал, будто я пропил свои доспехи на постоялом дворе или заложил у какого-нибудь еврея! Само собой, герцог подарил мне и прекрасную кольчугу, и шлем, и щит с насечками, правда, в виде каких-то сарацинских каракулей, и меч, выкованный из той самой знаменитой дамасской стали, которая так ценится воинами... И вот, представь себе, Эдгар: я, в этом великолепном снаряжении, на моём чудесном абиссинском коне, приезжаю в Мессину[3], куда только что прибыли из Марселя и Генуи войска двух славных королей — нашего Филиппа-Августа и английского короля Ричарда. Честно говоря, я думал именно там, в Мессине, увидеться с французским королём и присоединиться к его армии. Покидать Сицилию вовсе не входило в мои планы.

— А как же немецкие рыцари, которых ты сопровождал на родину? — удивился Эдгар.

— Да неужто не нашлось бы никого, кто проводил бы их дальше? Правда, я бы покинул их только если бы нашёл достойную замену, и если бы они против этого не возражали, — тут же спохватился Луи. — Ведь меня просил епископ! Но, в любом случае, я думал условиться с королём о моём возвращении в армию крестоносцев — мне сказали, что в Мессине оба короля простоят лагерем несколько месяцев. И вот я приезжаю и сразу попадаю на турнир, устроенный в честь прибытия двух армий.

— И, само собою, принимаешь в нём участие? — с лукавой улыбкой произнёс кузнец.

Рыцарь хлопнул ладонью по столу и потянулся к бутыли:

— А ты как думал? А ты как думал, дружище Эдгар! Турнир был лучше некуда. Я побеждаю сперва барона Филиппа Тулузского, затем рыцаря из Шампани Этьена д’Артуа, потом графа Гийома Пуатьерского. Потом... Стоп! А кто был следующим? А-а-а! Нахальный английский рыцарь Вильгельм, который заявил, что сшибёт меня с седла при первом же столкновении. Ну, я за это хорошо попортил его доспехи, да и его башку, кажется, тоже...

— И это всё за один день? — изумлённо прервал друга Эдгар.

— Ну да. В тот же вечер мне передали приглашение от одной дамы... Ну, тут ты сам знаешь, лишнего говорить не полагается — или я не рыцарь! А на другое утро турнир продолжился, и я понял, что дама понравилась не мне одному. Не успел я одолеть первого из противников — это был местный сицилианский барон, имя которого, скажу по чести, я забыл, Эдмунд — это точно, а вот как дальше... Словом, не успел я его вышибить из седла, сломав при этом копьё и взяв другое, как меня вызывает на поединок здоровенный детина в очень славных доспехах, назвавшийся Эдуардом Анжуйским. А я по выговору слышу, что он не франк, а англичанин! Но не уличать же рыцаря во лжи... Мы разъехались, сшиблись, и я вылетаю из седла, будто затычка из перебродившей бочки! Рыцарь ждёт, покуда я встану, и, смеясь, заявляет, что я кажусь куда смелее с прекрасными дамами, нежели с рыцарями. Вот тут я вышел из себя! И, сам понимаешь, потребовал повторить поединок, благо доспехи на мне были целы... Рыцарь согласился. А я был так распалён, что закричал на всё ристалище: «Насмерть, господин рыцарь!» «Как вам угодно!» — ответил тот. Герольды стали было спорить, однако он рявкнул на них, да так, что все разом умолкли. Чтоб мне тут и понять — не стали бы все так слушаться простого рыцаря, даже и очень знатного... Ну вот мы сшиблись и полетели с седла оба. Вскакиваем, хватаемся за мечи. И он превращает мои роскошные доспехи в бесформенные куски кожи и железа. Даже дамасский меч не устоял — отлетел от рукояти. В жизни я не видывал более искусного воина, более бесстрашного и более быстрого! Я понимал, что он вот-вот изрубит меня в куски, и восхищался им! Наконец шлем на моей голове разлетелся, и следующим ударом рыцарь разрубил бы мой бедный череп пополам. Однако он ударил плашмя и притом не особенно сильно. Я упал. Тогда он наклонился и спросил, причём безо всякой злости, и это после того, как только что мы дрались насмерть: «Признаёте ли вы мою победу, господин рыцарь?» — «Дурак бы не признал её! Признаю, конечно». Он напомнил, что после моего вызова победитель вправе распоряжаться моей жизнью, и я вполне его право признал. Больше всего мне хотелось, чтобы всё это закончилось и побыстрее. Тут он убрал свой меч от моей груди и спросил: «Готовы ли вы поклясться, что выполните любое моё приказание, если то не будет противу Господа и вашей чести?» — «Закон турнира велит мне согласиться!» — ответил я. «Тогда сегодня вечером ждите моего посланного! И учтите: я не потребовал клятвы, потому что достаточно слышал о вашей честности и безгранично верю в неё».

— Ничего себе приключение! — вырвалось у кузнеца. — А с чего ты решил, что виной всему та дама?

— Да потому, что мне потом рассказали о ней кое-что... Повторять, само собой, не стану. И вот в тот же вечер ко мне в палатку приходит воин и ведёт — куда бы ты думал? В стан английского короля Ричарда, прозванного за его отвагу Львиным Сердцем!

На лице Эдгара возникло сперва изумление, потом откровенное недоверие. Он знал, что его молочный брат едва ли станет лгать, тем более, рассказывая о своих боевых подвигах, но, быть может, он сам что-то не так понял...

— Уж не хочешь ли ты сказать, — воскликнул кузнец, — что с тобой дрался на поединке сам английский король?!

Луи помрачнел:

— Я так и думал, что ты не поверишь... Я бы и сам не поверил. Однако это было именно так. Когда он заговорил, я тотчас узнал его голос.

— И чего он от тебя потребовал? — голос Эдгара даже задрожал от возбуждения.

— Вот в том-то и дело! Чего... Он напомнил о моих словах там, на ристалище. Напомнил, что я обязан ему жизнью. Мог бы и не напоминать! И затем, удалив из шатра всех, кто был при нём, рассказал самым дружеским тоном, в какое затруднение угодил.

Тут уже Эдгар не выдержал и рассмеялся:

— Я думал, братец Луи, что в затруднение угодил ты. А выходит, английский король едва не отправил твою душу в рай ради того, чтобы ты вытащил из затруднения его собственную светлую особу?

Луи тоже засмеялся, правда, совсем не так весело, затем налил себе и кузнецу по новому стакану вина и, отобрав у Эдгара ложку, с ожесточением ковырнул варёные бобы.

— У короля и в самом деле дурацкое положение, уж поверь. Он сейчас всеми силами старается сохранить мир и добрые отношения с нашим королём Филиппом-Августом. Не потому, что боится войны с ним — я думаю, он вообще ничего и никого не боится. Но ради крестового похода и освобождения Иерусалима из-под власти султана Саладина. Это — его цель, его мечта, и он не пожалеет для неё ни крови, ни самой жизни. Ради этого он смирил свою гордыню, не стал требовать главенства в войсках крестоносцев, зная, что наш Филипп этого не потерпит. Ради этого согласился жениться на сестре Филиппа принцессе Алисе.

— Бедняга! — искренно посочувствовал Эдгар.

— Да нет, почему? Она, говорят, хороша, и нрав у неё неплохой. Между прочим, поговаривают, что на неё зарился отец Ричарда старый король Генрих, однако он был женат... О ссоре его с сыном болтают много и среди прочего утверждают, что эта ссора была отчасти и из-за Алисы — Львиное Сердце сам хотел жениться на ней. Само собой, в надежде на более прочный союз с Францией и на поддержку Филиппа-Августа в крестовом походе... Но вот, в чём беда: год назад Ричард влюбился. И влюбился так сильно, что не может обуздать своих чувств. Он полюбил принцессу Беренгарию, дочь спесивого дона Санчо Наваррского. И она влюбилась так сильно, что сбежала из дома и явилась в Англию. Да только уже тогда, когда Ричард уехал в Марсель, чтобы плыть оттуда в Мессину. Разъехались, называется! И быть бы шуму, а может, и войне, но у Ричарда ведь дьявольски умная мать — королева Элеонора. Уж не знаю, как, но она сумела умаслить Санчо, уверила, что её сын связан с принцессой брачной клятвой, и что если та поедет к Ричарду в Мессину, он с ней немедля и обвенчается. А клятву-то Ричард дал вовсе не Беренгарии, а как раз Филиппу-Августу.

— Ко-о-му?! — ахнул Эдгар, едва не подавившись вином и луком.

— То есть... то есть Алисе, его сестре. Вернее он поклялся Филиппу, что женится на Алисе. Не придирайся к словам, дружище! И вот беда: едва обосновавшись в Мессине, короли вновь стали ссориться. И Ричард понял, что уж никак не хочет родственных уз с нашим добрым королём.

Луи зачерпнул ещё бобов из горшка и некоторое время сосредоточенно жевал. Он был голоден с дороги, и Эдгар это отлично понимал, а потому не торопил друга продолжать рассказ, хотя любопытство разбирало его сейчас с особенной силой.

— И вот король Ричард решает, — продолжил наконец Луи, — решает обмануть союзника. Нет-нет, речь не о каком-либо бесчестном поступке! Он просто решил, что если принцесса Беренгария приедет к нему на Сицилию, он будет обязан, дабы не уронить её чести, совершить обряд венчания и разорвать договорённость с Филиппом. Ведь самой принцессе Алисе он слова не давал! Однако ему нужно всё так устроить, будто Беренгария сама приехала, а не он за нею послал. Если же дать поручение любому из английских рыцарей, нет никакой уверенности, что тот не выдаст намерений короля нашему доброму Филиппу — Ричард не раз убеждался в вероломстве некоторых своих подданных. Да и вообще отъезд любого англичанина из Мессины даст повод для подозрений, а последующее появление принцессы Наваррской эти подозрения подтвердит.

Тут Эдгар даже привстал со стула и перегнулся через стол:

— И ты хочешь сказать, Луи, что Ричард Львиное Сердце поручил тебе поехать в Англию за своей возлюбленной, за этой самой Берни... Беренгарной?

— Беренгарией. Да, именно это он мне и поручил. И, клянусь, в этом поручении нет ничего бесчестного и позорящего звание рыцаря. Напротив, можно лишь гордиться таким доверием великого и славного короля. Он даже дал мне с собою свой меч по имени Элистон[4] с тем, чтобы я передал его королеве Элеоноре как доказательство данного мне поручения. Я заказал тебе новый меч, чтобы не оказаться безоружным, когда верну Элистон в Англию.

Эдгар перевёл дыхание:

— А если так, что тебя тревожит и смущает, дружище? И в чём тебе нужна помощь?

Луи тряхнул бутылку и вновь наклонил её горлышко к своему стакану.

— Если бы это было единственное поручение, полученное мною в Мессине, я бы не был смущён. Вся беда в том, что на другой день, когда я уже готовился к отъезду, за мной прискакал посланный от нашего короля.

— От Филиппа?

— Ну да.

И тут догадка молнией озарила сознание кузнеца. Он так и подскочил за столом:

— Ой, Луи, клянусь всеми святыми! Если бы это не было похоже на выдумку бродячих шутов и на полную глупость, я бы подумал, что добрый король франков тоже поручил тебе привезти в Мессину невесту короля! Свою сестрицу!

И Эдгар, не в силах удержаться, покатился от хохота, едва не свалившись на пол.

Рыцарь меж тем не только не подхватил его смеха, но, напротив того, помрачнел.

— И ничего тут нет смешного, братец мой Эдгар! — произнёс он, когда смех кузнеца наконец утих. — Совершенно ничего смешного, потому что ты угадал... Филипп-Август, будучи ещё ребёнком, знал моего отца, а в последнее время ему наговорили много всего о моих подвигах в походе Фридриха Барбароссы. Немецкие рыцари, которых я провожал, добавили немало подробностей. Словом, Филипп, которому ужасно хочется привязать к себе узами родства строптивого Ричарда, решил поставить того в безвыходное положение — привезти ему невесту. На вот — женись! И я-то, осёл этакий, поклялся королю исполнить его поручение, не спросив сразу, что он собирается мне поручить! Думал — речь о каком-то послании во Францию, или о передаче каких-то секретных посланий. Ещё порадовался — так и так ехать, а тут как бы ещё и поручение от своего короля. Никто, мол, ничего не заподозрит!.. И на тебе! Ещё на мече поклялся!..

— На мече Элистоне, который тебе вручил король Ричард? — уточнил Эдгар.

— А на каком бы ещё? — лицо Луи оставалось мрачным, хотя губы уже покривила улыбка. — И вот теперь представь моё положение, дружище Эдгар: я связан двумя клятвами с двумя великими королями. Одна клятва заставляет меня немедля плыть в Англию и везти оттуда принцессу Наваррскую в жёны Ричарду, другая клятва заставляет сопровождать принцессу Алису Французскую, и тоже в жёны, и тоже Ричарду, будто он магометанин какой-нибудь, а не добрый христианин! И я должен либо нарушить одну из клятв и поступить бесчестно, либо разделиться пополам, что, как ты понимаешь, не по силам ни одному рыцарю.

Глава третья

Бастард и его отец

Замок барона Раймунда Лионского располагался всего в трёх лье от города, но лионцев ничуть не тревожила эта близость. Воинственный барон ни разу не обеспокоил горожан — ему, казалось, не было дела до того, что крестьяне с его земель время от времени сбегали под защиту городских стен и каждый из них, благополучно прожив в городе один год и один день, терял свою зависимость от сеньора[5].

Возможно, старый барон не злился потому, что случалось такое редко — Раймунд был хороший и справедливый хозяин, никогда не требовал лишней дани, напротив, уменьшал её в неурожайные годы, не пользовался правом первой ночи, хотя хорошенькие крестьянки частенько вздыхали по этому поводу. Он даже позволял селянам собирать хворост в своих лесах, поставив лишь условие, чтобы те семьи, где есть здоровые мужчины, свозили треть хвороста в замок (вдов и стариков это не касалось, что добавляло барону уважения)[6].

Единственной неудержимой страстью барона была охота, и уж если ему случалось гнать оленя или кабана, все знали, что надо бежать с дороги: свора борзых, несущихся впереди охотников, могла сгоряча налететь и на какого-нибудь селянина. Правда, охотники всегда спешили на помощь, но ведь всем известно, что борзая может далеко опередить лошадь... Однажды из-за этого едва не приключилось настоящей беды: собаки напали на крестьянского мальчишку, не успевшего убраться подальше с опушки, по которой неслась свора. Барон Раймунд сам подоспел с хлыстом и, рискуя свалиться с седла, разогнал озверевших собак, однако те успели сильно порвать подростка. Мальчик остался хромым на всю жизнь. Раймунд, дабы искупить свою невольную вину, выдал его матери два десятка серебряных марок, прислал в деревню своего лекаря, а когда мальчик подлечился, взял его к себе на службу. И оказался вознаграждён за доброту: хромой Ксавье сделался лучшим сокольничим замка. Он ловил и обучал птиц с необычайным искусством, а на охоте добывал дичи больше, чем трое других сокольничих вместе... Что самое удивительное, юношу полюбили и охотничьи борзые — он был совсем незлобив, быстро забыл свой страх перед собаками, и те привязались к нему и слушались не хуже, чем своих псарей.

Раймунд Лионский, в прошлом воин и непоседа, в последние годы жил уединённо, даже в городе появляясь очень редко. Его старый, с высокими башнями и крепкими каменными стенами замок был надёжным убежищем, куда в случае чего могли укрыться и жители деревень. Правда, окрестные бароны знали, что у Раймунда ещё и неплохая дружина, знали и о том, что его любит и жалует молодой король Филипп, а потому уже лет семь на его земли никто не нападал — только пару раз разбойничьи отряды, шнырявшие по здешним лесам, разорили одну-две деревни, но их быстро отлавливали: порядок чаще всего наводил даже не барон Раймунд, а мэр Лиона — разбойники угрожали купеческим караванам, и большой ремесленный город не мог терпеть их соседства. Ополченцы окружали лес и гонялись за лихими людьми до тех пор, пока их не истребляли.

Раймунд был вдовцом. Оба его сына тоже умерли — один во время эпидемии оспы, другой при очередной военной стычке короля Франции и герцога Бургундии. Дочь барона, удачно выданная замуж за дальнего родственника короля, жила в Париже, и отец видел её редко. Из всей родни с ним жила старая ворчливая свояченица, которую он терпел ради памяти о горячо любимой жене.

Правда, у барона был и ещё один сын. Сын, которого он любил, которым гордился, и которого не мог сделать своим наследником...

В этот день Раймунд в отличном расположении духа возвращался с охоты. Добыча была хороша, это веселило охотника, и мысленно он уже представлял пир, который устроит, вернувшись домой. Накануне купцы, ехавшие на Лионскую ярмарку, пересекая земли барона, уплатили ему неплохую дань[7], среди которой было и три бочки отменного кипрского вина. С жареной дичью оно будет куда как кстати... А если ещё Флорестина, его бойкая и весёлая кухарка, догадалась напечь побольше хлеба (а уж она наверняка догадалась, ей ли привыкать угадывать всякое желание сеньора!), то будет чем порадовать псарей (их было трое), четверых сокольничих и пятерых дружинников, которые разделили с бароном радости охоты.

Они ехали к замку по неширокой дороге, что пролегала от опушки и шла посреди вспаханного и засеянного поля. Раймунд зорко следил, чтобы охотники, увлёкшись, не топтали его хлеб: легко ли требовать полной дани, когда старосты деревень приходят жаловаться на потраву?

Замок уже вырос за изгибом некрутого холма, и барон с удовольствием смотрел на его высокие и мощные стены, оценивая их неприступность, любуясь прямоугольными угловыми башнями, нависающими надо рвом, широким, как настоящая река. Этот ров копали по приказу его прадеда, знаменитого Эдгара из Оверни, который получил замок в дар за свои подвиги в первом крестовом походе.

Завидев охотников, старый стражник Жюстен спустился на переходную площадку угловой башни, повернул рычаги подъёмного моста, и широкий деревянный настил со скрежетом и лязгом опустился почти к самым ногам всадников.

— Сто раз говорю тебе, болван: крути медленнее и опускай мягче! — заорал Раймунд, придерживая коня перед мостом и что есть силы задирая голову. — У тебя мост не опускается, а чуть ли не падает! Учти, висельник, — треснет хоть одна доска, заставлю поменять за одну ночь. Тебя заставлю, старый олух!

Эта ругань не производила на воина ни малейшего впечатления. Он отлично знал, что сеньор не полезет на верхнюю площадку башни, а до вечера, когда он, Жюстен, сменится и спустится во двор ужинать, хозяйский гнев двадцать раз пройдёт. Да и мост этот переживёт, надо думать, их обоих...

Внутри замок выглядел как и почти все подобные ему замки. Центральная каменная постройка, внизу которой были две просторные комнаты, предназначенные для дружины и охотников, а на втором этаже обитал сам хозяин, занимала основное место. Рядом с нею лепились открытые конюшни, деревянный свинарник и загон для овец. Слугам полагалось жить в лачужках, пристроенных к западной стене замка, однако хитрая Флорестина, двое пастухов и свечник давно перебрались в нижнюю часть одной из башен, более тёплую и уютную, а лачуги служили для хранения хвороста, сена и всяких хозяйственных мелочей.

Мона Бертрада, свояченица барона, жила, как и он, во втором этаже замка, завладев комнатой покойной сестры и поселив туда же свою служанку, такую же, как она, сухощавую и злющую старую деву. Раймунд старался как можно реже с ними встречаться, а потому, вернувшись с охоты, входил в свои покои не по основной, а по внешней лестнице, которая вела прямо в центральный зал.

Этот зал представлял собой огромное помещение с необычно высоким потолком, по той причине, что над ним не было третьего этажа, и потолок его был собственно кровлей, которую поддерживали мощные бревенчатые стропила. Отверстие, через которое выходил дым большого очага, сооружённого возле одной из стен, в дождливые дни прикрывалось деревянной створкой. Через высокие и узкие слюдяные окна проникало не так много света, и зал обычно бывал полутемен — только в дни пиров, которые Раймунд устраивал не так уж часто, сюда вносили пару десятков больших восковых свечей. Каменный пол был всегда усыпан травой, и летом траву меняли каждый день — об этом заботилась Флорестина, а потому в зале стоял свежий запах летнего луга и вянущих скошенных цветов.

Посреди зала тянулся длинный дубовый стол с поставленными вдоль него скамьями и всего несколькими стульями — то и другое было покрыто овчинами, носившими следы пролитого вина и воска. Пара больших ларей, кованый сундук с замысловатым замком да висящий на стене щит с родовым гербом Раймунда Лионского довершали убранство. (Впрочем, хозяину приходилось бывать при дворе короля, и он знал, что замок его величества Филипа-Августа, хотя и богаче, но не намного роскошнее).

Отдав слугам распоряжение готовить дичь к ужину, барон вошёл в зал, на ходу стаскивая кожаную куртку и сбрасывая на скамью охотничий рог и арбалет.

— Приветствую тебя, благородный Раймунд! Судя по всему, охота была удачной?

Этот возглас, прозвучавший в большом пустом зале особенно гулко, привёл старого барона в полное замешательство.

— О, Боже! Эдгар? Откуда ты взялся?

Молодой лионский кузнец поднялся навстречу хозяину. До того он сидел, развалившись на овечьей шкуре, прямо возле холодного, в тот день не горевшего очага. Собираясь в замок, молодой человек, как мог, отмыл сажу со своих рук и лица, снял кожаный фартук и надел полотняную рубаху, которую опоясал широким кожаным ремнём. Этот простой наряд шёл к нему, подчёркивая красоту его мощной фигуры и необычайное для простолюдина благородство лица. Светлые волосы, густые, пышные и длинные, как у рыцаря, опускались локонами на широкие плечи.

Барон, подойдя, обнял юношу за плечи и знаком предложил снова сесть, после чего и сам уселся на пол, на те же овчины.

— Откуда взялся, спрашиваешь? — улыбнулся кузнец, видя полное недоумение хозяина. — Да разве так уж трудно сюда войти?

— Но мост был поднят. И мне никто не сказал, что его опускали.

Эдгар рассмеялся:

— Никто его и не опускал. Ров я переплыл на доске — видишь, даже штаны не замочил, а потом поднялся по стене в том месте, где, как ты рассказывал, сто лет назад сгорела осадная башня бургундцев и, рухнув на стену, оставила на ней столько выбоин. Влезть в этом месте ничего не стоит.

Раймунд только развёл руками:

— Да ты кошка какая-то! Не думаю, чтобы ещё кому-либо в наших краях удалось нечто подобное. И старый олух Жюстен не заметил с башни, как ты лезешь в замок, будто ночной воришка?

— Только не брани его! Да, он меня не заметил, но я ведь лез с той стороны, которой с его башни не видно. Ставь второго стражника, господин барон, если хочешь, чтобы твой замок был неуязвим.

Раймунд Лионский смерил молодого человека взглядом, в котором удивление мешалось с восхищением.

— Я был таким же... Таким же сумасшедшим в двадцать лет.

Эдгар продолжал смеяться:

— Думаю, и в тридцать. Да и сейчас, в шестьдесят два, ты, по-моему, такой же.

— Возможно, возможно, мальчик. Но, боюсь, сейчас мне уже не влезть по стене. Да и прежде у меня не было этакой ловкости. Ты вырос под стать своему прославленному прапрадеду Эдгару Овернскому, герою первого крестового похода. И как мне жаль, как же мне жаль, мальчик, что я не могу объявить тебя наследником нашего рыцарского рода!..

Это восклицание вырвалось у барона против воли. Тут же он быстро посмотрел на Эдгара, опасаясь, что вызвал у него обиду, но молодой человек смотрел на отца тем же ясным и безмятежным взглядом.

— У тебя ведь были наследники. Не твоя вина, что Господь Бог взял их к себе. И ведь ты любил их мать.

Раймунд вспыхнул будто юноша:

— Твою мать я тоже любил. Я бы женился на ней, не будь так упрям покойный король, мой родственник.

— Полно, отец, полно! Кто бы принял женитьбу знатного рыцаря на дочери кузнеца?

— Какое мне дело до чьего-то мнения?! — в гневе воскликнул барон. — Я ни у кого не спрашивал и не спрашиваю, как поступать. Другое дело — король. С ним я связан обетами и клятвой верности — его запрет значил многое. Думаю, у него была мысль женить меня на одной из своих племянниц, которую до тридцати пяти лет не удалось выдать замуж. Слава Богу, она умерла! Вот уж счастье-то было бы — жениться на старухе!.. Ну, а потом заупрямилась твоя мать...

Лицо старого барона при этом выразило искреннюю печаль, и Эдгар улыбнулся ему:

— Мама знала, что тебе это может повредить. И я был уже большой, дед учил меня своему ремеслу, обещал передать цех[8], что потом и сделал... А кто я был бы, даже женись ты на маме? Перед людьми всё равно бастард, незаконнорождённый. А так у меня есть всё, что нужно, да и ты дал мне сколько мог. Только сегодня Луи восхищался, какой я грамотный, как много знаю, как славно дерусь на мечах и вообще заявил, что я мог бы быть отличным рыцарем.

— Луи? — барон оживился. — Он вернулся? Значит, жив?

— Да, слава Богу! Хотя ему пришлось испытать столько бед, что я диву даюсь его выносливости. Послушай, отец, у нас с ним был очень странный и необычный разговор, и мне сейчас предстоит решить для себя важный вопрос. Но перед тем я хотел бы поговорить с тобой.

Старый барон насторожился:

— Руку дал бы на отсечение, не будь их у меня всего две, что этот малый подбивает тебя отправиться с ним в новый поход! Ведь король Филипп вот-вот отбудет с войсками в Сицилию, чтобы затем выступить на Иерусалим, и наверняка Луи Монтрей отправится с ним вместе. Нипочём не поверю, что тяготы похода с Фридрихом отбили у него охоту сражаться!

Эдгар кивнул:

— Ты прав, отец, прав. Что до меня, то я никогда не думал о такой возможности. Не пристало простолюдину мечтать о славе рыцаря.

— Ты не простолюдин! — резко возразил барон.

— Ну полупростолюдин, а это куда хуже. Лошадь есть лошадь, осёл есть осёл. А мул что такое? Недаром у мулов не бывает потомства.

Такие слова вырвались у Эдгара впервые в жизни. Он никогда ни о чём подобном не думал, никогда не сетовал на своё происхождение, никогда и никого ни в чём не упрекал. Казалось, его самого поразила неожиданная мысль. Он покраснел и бросил на отца взгляд, в котором смешались смущение и раскаяние — меньше всего юноша хотел обидеть старика. Тот, однако, не смутился.

— Я знал, что рано или поздно ты станешь об этом думать. Тем более, что твой молочный брат — рыцарь, и вы с детства так близки. И что же? Ему удалось тебя уговорить?

Эдгар покачал головой:

— Если бы он мне предложил, к примеру, стать его оруженосцем, я бы, думаю, отказался. Моё ремесло мне нравится куда больше. Но он... он... Словом, я должен помочь ему в одном деле, и возможно, это откроет для меня новые возможности. Хотя всё это и небезопасно.

— Что не безопасно? — не без тревоги спросил старый барон. — Что такого предлагает тебе Луи? Ох, чует моё сердце, он затеял какое-то безумное предприятие...

— Возможно, отец, возможно. Но что-то в этом есть!

— В чём? Ты мне расскажешь, что такое вы задумали, или будешь и дальше говорить загадками?

Эдгар улыбнулся. Ему нравилась горячность отца, она лучше всего прочего доказывала, что старый барон любит незаконного сына и дорожит им.

— Расскажу, — пообещал юноша. — Всё расскажу тебе, но прежде мне нужно кое-что для себя решить. Помнится, ты обещал мне рассказать историю нашего знаменитого предка. Правда ли, что Эдгар из Оверни, твой прадед, тоже не родился рыцарем?

Барон встал и жестом пригласил сына тоже встать:

— Не совсем так. Не совсем так, мальчик. Рыцарем стал отец Эдгара, прославившийся воинским искусством и доблестью. Однако его сын так преумножил эту доблесть и славу, что из простого рыцаря, без имения, без достатка, без всяких привилегий превратился в одного из самых знаменитых людей Франции. Я давно хотел показать тебе записи, которые он оставил. Он ведь тоже был грамотным человеком. И тебе не лишнее узнать ещё одну историю о первом крестовом походе. Однако, прочитав то, что я тебе дам, ты расскажешь мне о затее Луи. И потом мы поужинаем. Согласен?

— Ещё бы! — воскликнул кузнец весело. — Ты ведь вернулся с охоты и уж явно не с пустыми руками. А я хоть и поел с утра, к вечеру уж точно проголодаюсь. Однако же ты, скорее всего, уже сейчас хочешь есть?..

— Не хочу! — возразил Раймунд. — Или ты забыл, что я люблю пробовать добычу прямо на охоте? Мы сегодня загнали кабана, и я сам всадил ему стрелу в сердце. Это было уже под конец охоты, и как было устоять перед искушением? Мы вырезали зверю печёнку, поджарили над костром и съели по куску. Так что можно спокойно ожидать, покуда Флорестина без спешки приготовит ужин. Идём!

С этими словами барон прошёл из зала в смежную комнату, служившую ему спальней, и, открыв большой старый ларь, вытащил оттуда толстую, переплетённую кожей книгу.

Глава четвёртая

Во славу креста

«Ныне, в год одна тысяча двести двадцать четвёртый от Рождества Христова, когда минуло двадцать пять лет со времени событий, о которых я хочу поведать потомкам, пришло радостное известие, что в своём логове умер свирепый зверь, более тридцати лет наводивший ужас на весь Восток. Мусульмане называли его демоном во плоти, а его слуг „стрелами шайтана“. Хасан ас-Саббах сгинул в преисподнюю! И как бы хотелось верить, что с его кончиной исчезнет и страшная община, которую он волей Врага рода человеческого создал и столько времени возглавлял!»

Красный! На ярком солнце песок красный! Словно горит! Переведя дыхание, Эдгар глотнул воды и передал флягу Салеху.

Сам между тем снял шлем, приподнял с шеи железную бармицу[9] и промокнул платком струйки пота. Пот, однако, потёк ещё обильнее.

— Сок твоего тела смягчает жар! — улыбнулся Салех и откинул с лица широкий конец тюрбана. Лицо араба было почти коричневое, а в рамке короткой чёрной бороды казалось ещё темнее. Зато зубы юноши сверкали белизной.

— На дороге никого! — обеспокоенно проговорил он, глянув на полосу утоптанной земли, белеющую меж красноватых пятен песка.

— Дорога пуста, — согласился рыцарь Эдгар, удерживая коня. — Тебя это тревожит, Салех?

— Не зови меня так! — Молодой араб вновь улыбнулся. — Я принял веру Христа, и теперь моё имя — Иоанн! Да, если она опустела, значит, в Мосуле что-то стряслось!

Эдгар посмотрел на юношу.

— Ты думаешь, нам лучше туда не ехать? Но я не могу нарушить приказ Балдуина! Эмир Али-Аласар обещал нам хлеб, лекарства и соль. От этого зависит продолжение похода к Иерусалиму.

— Знаешь что? — Салех-Иоанн глянул из-под руки на пустынный горизонт. — Позволь, я доберусь до города и разузнаю, как там дела. Ты поедешь следом, сделаешь привал возле колодца. А вечером я прискачу к тебе.

Эдгар нахмурился:

— Не в обычае это рыцарей...

— Да, да, я знаю! Но твоя задача слишком важна. Никто не считает льва трусом оттого, что он караулит в засаде.

— Хорошо, — вздохнул рыцарь. — Но, прошу тебя, до заката будь у колодца.

... Шум раздавался за холмом, возле которого, как он полагал, находился колодец. Ухо воина уловило знакомый лязг железа.

— Салех! — воскликнул молодой человек и пустил коня вскачь.

Однако он ошибся. Сражение и впрямь шло, но его друга там не было. Десятка полтора всадников, одетых в чёрное, обступили четырёх воинов. Те отбивались, хотя силы были слишком неравны. Несколько тел уже распростёрлись на песке — потери понесли и те, и другие...

— Сарацины! Проклятые разбойники! — прошептал Эдгар, узнав чёрных всадников. — Но кого они грабят?

Один из защищавшихся обернулся, и рыцарь рассмотрел его щит с алым полумесяцем и двенадцатиконечной звездой.

— Воины эмира Али-Аласара! — Крестоносец, выхватив меч, бросился вперёд.

Среди крестоносцев гремела молва об отваге молодого барона Эдгара из Оверни. Он вырос в седле с оружием в руках. Спустя полчаса десятеро сарацин лежали поражённые, оставшиеся обратились в бегство. Но и из воинов эмира в живых остался лишь тот, на чьём щите красовались звезда и полумесяц.

— Я твой должник, христианин! — Крикнул воин, поворачиваясь к Эдгару.

Тут чёрная тень метнулась возле камней и копьё вонзилось в спину араба, сбив его с седла на землю.

Эдгар не стал поддерживать упавшего — он видел, что рана смертельна. Всадник помчался к скалам и спустя несколько мгновений меч рыцаря рассёк голову сарацина.

Спешившись, крестоносец вернулся к месту битвы и наклонился над умирающим. Холодеющая рука сжала запястье француза.

— Пре... ду... преди отца! Это — слуги Старца Горы... Он узнал, что мы помогаем христианам... Я — Абу-Карим, сын эмира...

— Бедный юноша, почти мальчик, — вздохнул рыцарь, вглядываясь в лицо араба. Эдгар перекрестился и закрыл убитому глаза.

Конь Эдгара заржал. Молодой человек вновь выхватил меч, прыгнул в седло... И едва не опоздал! Всадник мчался на него, уклониться от столкновения было невозможно. Они сшиблись, скрестив мечи. Рассмотрев противника, крестоносец понял, что это не сарацин. По одежде и вооружению он больше походил на подданного эмира Али-Аласара.

— Что тебе надо? — крикнул Эдгар. — Мы не враги!

— Ты убил моего брата, неверный пёс! И ты умрёшь!

В это время конец тюрбана, прикрывавший лицо всадника, упал, и крестоносцу показалось, что погибший Абу-Карим восстал — юный воин был его копией!

Француз осадил коня:

— Это не я! Клянусь Девой Марией, я сражался на стороне Абу-Карима против сарацин и пытался спасти его, но врагов было слишком много!

Юноша опустил руку с мечом.

— Кто ты такой?

— Эдгар из Оверни, рыцарь Святого Креста. Меня послал к эмиру Мосула Али-Аласару благородный Балдуин, первый меж рыцарями.

— Можешь не спешить, — отозвался араб. — Эмир убит семь дней назад. Мой брат Карим не знал этого — отец послал его с посольством в Басру, и он как раз возвращался оттуда...

Юноша соскочил с седла и подошёл к телам убитых сарацин. Его лицо выражало не гнев, а беспредельное отвращение.

— Берегись!

Эдгар заметил, как один из лежащих привстал, и в воздухе сверкнуло лезвие. Рыцарь взмахнул мечом, клинок отбил нож, и тот лишь скользнул по виску араба.

— Собака! — крикнул брат Карима.

Сабля с изогнутым концом взметнулась, опустилась — и голова сарацина покатилась по земле.

— Ты спас мне жизнь, — проговорил юноша. — Хотя лучше бы ты успел спасти брата.

— У тебя кровь на лице. — Эдгар соскочил с седла и подошёл к воину. — Дай я её остановлю. Не то при такой жаре... — Он умолк, слова застряли у него в горле. Нож не только оцарапал висок воина, но и зацепил бороду. И... левая часть бороды повисла, как тряпица. На щеках воина, гладких, бархатистых, никогда не росли волосы!

— Что так смотришь? Или тебе неведомо, что на женщину-мусульманку смотреть нельзя?

— А носить мужскую одежду, ездить в седле, выходит, можно? Ты чуть не убила меня, а теперь решила вспомнить о стыдливости! Кто ты такая?

— Абриза, дочь эмира. Мы с Каримом — близнецы. И у нас ещё трое братьев и две сестры. Теперь остались только я и Лейла. Остальных убили эти шакалы.

— Кто они? — Эдгар приложил к ране девушки платок. — Я думал — обычные грабители-сарацины.

— Сарацины, но необычные. Ты слышал когда-нибудь слово «ассанины»?

Рыцарь изумлённо посмотрел на девушку.

— Вот как! Да, слышал. Говорят, это общество безумцев — малочисленное и замкнутое.

— Малочисленное? — Абриза усмехнулась. — Никто не знает, сколько их на самом деле. Кто говорит, что пятнадцать тысяч, кто насчитывает пятьдесят. Их вождь Хасан ас-Саббах обитает в горах Персии, в тайном убежище, но его люди рыщут повсюду... Они называют себя воинами Аллаха, а на самом деле это просто убийцы, коварные и безжалостные! Старец выносит смертные приговоры всем, кто не подчинится его воле...

— Значит, убийства, о которых с таким страхом говорят мусульмане...

— Не только мусульмане, рыцарь! «Стрелы шайтана», как называл их мой отец, добираются и до христианских правителей. Отец заключил союз с Балдуином и тем обрёк себя на смерть... Я была на охоте, а вернувшись, нашла убитыми отца, мать, братьев, одну из сестер... Лейла спряталась в конюшне. И они называют себя мусульманами! Разве воины Аллаха воюют с женщинами и детьми?!

— Но, если их вождь обитает в Персии, кто приказывает ассасинам здесь? — спросил Эдгар.

— Уже никто. — Лицо Абризы исказила ярость. — Их вождя в Мосуле звали Хаттаб-аль-Ахмад. Он убил отца — это мне рассказал один из наших рабов, успевший бежать из дворца.

— И что ты сделала?

— Что же делать, если в доме не осталось мужчин и брат был далеко? Надела мужскую одежду, разузнала, где обитает Хаттаб, и пришла к нему якобы для того, чтобы вступить в общину. Через три дня Хаттаб умер, а я скрылась. Но погубила брата. Думаю, они решили, что в их логово проник именно Карим.

Рыцарь пожал плечами:

— В таком случае дьявол помрачил их разум! Они могли бы догадаться, что, находясь в Басре, Карим не мог убить их предводителя. Но теперь, скорее всего, они станут охотиться за тобой.

Девушка усмехнулась:

— Вряд ли. Они не поверят, что это могла проделать женщина. В опасности сейчас ты. Вернее, вы все.

— О какой опасности ты говоришь?

Несколько мгновений она колебалась.

— Я не понимала отца и его симпатии к крестоносцам. И не стала бы помогать. Однако ты спас жизнь мне, пытался спасти Карима. Поэтому я расскажу, что мне удалось разузнать, пока я жила в логове Хаттаба. Дело в том... Эй, кто это скачет?

— Салех, мой друг. Он несёт весть о гибели эмира.

Араб спешился и оглядел поле битвы. Потом перевёл взгляд на рыцаря.

— Кажется, мне уже нечего рассказывать?

— Ты угадал. Собери сухих веток и травы. Похоже, нам придётся заночевать здесь.

Абриза покачала головой:

— Я бы не стала этого делать. Ассасины хватятся своего отряда, а их логово не так далеко отсюда, и их там почти пятьсот воинов. К тому же вам лучше поспешить. Крестоносцы в опасности.

Оба молодых человека с изумлением посмотрели на неё.

— Хаттаб по велению Старца Горы готовится уничтожить чужеземцев, — сказала дочь эмира. — Он узнал, что между французскими и нормандскими предводителями не раз уже возникали распри. Ассасины этим воспользуются. Завтра утром отряд французов будет атакован людьми, одетыми как нормандцы. Тучи пыли помешают рассмотреть их лица, и они уничтожат десятки воинов прежде, чем те успеют опомниться. Затем найдутся французы, которые укажут Балдуину «виновников» нападения. Начнётся ссора, а покуда она длится, под покровом ночи ассасины убьют Балдуина. Я знаю в лицо тех двоих, кто должен это сделать. Но прежде нужно предупредить французов о нападении. Их поджидают за разрушенным городом, в русле пересохшей реки.

— Беда! — Салех посмотрел на солнце. — Пока мы возвращаемся, «стрелы шайтана» успеют напасть, и мы подоспеем, когда уже будет поздно!

— Скачи один! — воскликнул Эдгар. — Я поеду к развалинам и задержу этих шакалов!

— Я с тобой, — возразил юноша. — Иоанн не оставит брата. Может быть, ты, прекрасная дочь эмира, выручишь нас, раз уж решилась помочь христианам?

— Я бы лучше сражалась. Но, действительно, кто-то должен поехать к крестоносцам, тогда они успеют прийти на помощь. Только дайте мне что-нибудь, какую-то вещь, которую рыцари знают. Тогда они поверят, что я послана Эдгаром.

Молодой человек снял с шеи и протянул ей овальную серебряную пластинку на кожаном шнурке.

— Вот. Этот образок дал мне отец. Его видели и Балдуин, и многие рыцари.

Девушка с любопытством посмотрела на медальон.

— Кто это?

— Дева Мария, мать Христа. Не потеряй. Это — самое дорогое, что у меня есть.

* * *

К утру конь стал оступаться — вот-вот упадёт. Абриза наклонялась у его уху и шептала ласковые слова. Но благородный жеребец и так делал всё, что мог. Его силы были на исходе, а первый отряд воинов Креста должен был показаться за холмами только после восхода.

Девушка поздно заметила десяток всадников, появившихся вовсе не с той стороны, откуда двигались крестоносцы. Цвет их одежд был хорошо различим на фоне светлеющего неба... Ассасины! На поиски убийцы Хаттаба отправился не один отряд!

Гудящие стрелы разбойников пролетели справа и слева Абризы. Отважная наездница ударила коня хлыстом. Но чёрные убийцы настигали. Одна из стрел вонзилась в шею горячего скакуна, другая царапнула правую руку девушки. Она подняла её к лицу — серебряный овал светился на ладони, как звёздочка.

— Помоги мне, Дева! — прошептала Абриза. — Рыцарь Креста дорог мне... Сделай так, чтобы я после смерти могла встретиться с ним!

Обернувшись на крик, девушка увидела, что конь под одним из преследователей рухнул. Остальные, чтобы не налететь на упавшего, осадили жеребцов. На горизонте внезапно возникла длинная цепь всадников, и сарацины, увидев их, тут же унеслись прочь.

* * *

«А так как встретиться на том свете мы с вашей матерью могли лишь в том случае, если бы она приняла нашу святую веру, Дева Мария вняла мольбам Абризы — она уцелела, поведав Балдуину о грозящей беде и о том, что мы с Салехом приняли неравный бой. Французские воины тотчас поскакали нам на помощь и разбили ассасинов. Абризу крестил епископ Валентин, дав ей имя Мария. Он же вскоре обвенчал нас. А когда воины Креста овладели Гробом Господним и Балдуина избрали королём Иерусалимского королевства, я с женою вернулся в Овернъ. Мой друг Салех женился на Лейле, которая в крещении стала Луизой, и они поселились в Эдессе, откуда я и получил известие о смерти самого ужасного из убийц, коих знал Восток».

Глава пятая

Малыш Ксавье

Уже вечерело, когда отец и сын вновь вышли в большой зал баронского замка. К их удовольствию, Флорестина, даже не спрашивая хозяина, уже собрала на столе ужин, состоявший частью из охотничьих трофеев старого барона: кухарка испекла в очаге кабанью ногу и изжарила на вертеле зайца, выбрав самого упитанного. Охотники настреляли их штук шесть, ещё трёх принесли собаки. Кроме дичи, Флорестина подала каравай отлично испечённого пшеничного хлеба, горшочек варёной репы и миску спелых слив. Принесла она, конечно и большой кувшин вина, нацеженного в одном из двух хозяйских винных погребов.

— Гляди-ка, всё дымится! — воскликнул Раймунд, с удовольствием усаживаясь на стул и оглядывая расставленные перед ним яства. — И как только эта девчонка ухитряется угадать, когда именно я окончу дела и пойду трапезничать? Вот уж служанка так служанка!

— Она, видать, чует тебя сквозь стену, отец! — расхохотался Эдгар, всё ещё находившийся под впечатлением прочитанной рукописи и от того не сразу заметивший появившееся на столе богатство. — Право, не говори никому про эту особенность Флорестины, не то её ещё сожгут когда-нибудь на костре за колдовство. То-то я замечал, что она иной раз сидит на окошке кухни да расчёсывает волосы[10].

— А как иначе? — возмутился барон, отлично понявший шутку сына, но всё равно немного обиженный. — Они у неё такие длинные и густые, что их нужно расчёсывать каждый день. А что на окошке, так оно и понятно — в кухне-то не пристало трясти волосами! Ну-ка будь любезен, сынок, отрежь мне кусок побольше от этой кабаньей ляжки!

Эдгар, не раздумывая, подхватил нож и, держа здоровенную ногу на весу, одним ударом рассёк её пополам, да так ловко, что толстая и наиболее аппетитная половина упала прямо на тарелку старого барона.

— Ловко! — улыбнулся Раймунд. — Право, начинаю верить, что ты сможешь стать неплохим воином, хотя для этого мало быть ловким рубакой. Но мне всё равно не по душе затея Луи... Он влип в дрянную историю и втягивает туда же тебя. Ему может сойти с рук обман короля, тем более, что нашего доброго Филиппа он обманывать и не собирается, а короля Ричарда собирается обмануть с твоей помощью, так что когда всё раскроется, виноватым ты и окажешься. И что тогда будет? Ты ведь не рыцарь! Представляешь, как разозлится Ричард?

Эдгар отрезал хлеба и принялся за свою половинку окорока, заедая мясо кусочками каравая и прихлёбывая вино из большого серебряного кубка.

— Луи надеется, что обман удастся скрыть, — проговорил он. — Ведь ни Ричард Филиппу, ни, тем более, Филипп Ричарду не говорили о поручении, данном моему молочному брату. Если оба поручения будут исполнены, то каким образом каждый из королей узнает, что даны они были одному и тому же человеку?

Тут уж Раймунд вспылил:

— Но ведь Ричард Львиное Сердце не примет тебя за Луи! Как бы вы ни были похожи, вас носила под сердцем не одна и та же мать и не в единый час родила. Вы не близнецы.

— Да не будет он меня разглядывать! — махнул рукой молодой человек. — И уж я постараюсь смастерить себе шлем, чтоб получше закрывал лицо. К тому же, увидав свою ненаглядную Беренгарию, или как там её, король, полагаю, вообще перестанет замечать всех остальных людей. Он и Луи-то видел всего два раза — на том злополучном турнире, да потом в своём стане.

Барон покачал головой, продолжая, тем не менее, с аппетитом уплетать кабанину и уже в третий раз наполняя свой кубок, в то время, как Эдгар не допил и первый.

— Вижу, ты уже принял решение, мальчик мой! — вздохнул Раймунд. — Принял, не выслушав прежде моих советов. Небось, уже и дал обещание этому сумасшедшему?

— Это ты о Луи так? — обиделся юноша. — Ну да, я дал ему обещание. Как я мог не выручить его из беды? Он не просто мой молочный брат, но и единственный близкий друг. Я не рыцарь, это верно, однако дружба священна и для меня.

— Сам виноват — сам бы из своей беды и вылезал! — буркнул сердито Раймунд. — Ну ладно, а чего же ты, в таком случае, хочешь от меня?

Эдгар ответил не сразу, смущённо вертя в руках уже почти доглоданную кость. Потом поднял на отца ненадолго опущенные глаза:

— Ты говорил однажды, что если понадобится, сделаешь для меня всё. Всё, что отец сделал бы и для родного сына...

— Говорил, — барон смотрел на юношу в недоумении и вдруг понял: — А-а-а! Ну, конечно... Тебе нужно снаряжение. Вряд ли у тебя есть на это деньги. И, надо думать, у Луи их тоже нет? В своём походе он ничего не заработал?

Эдгар махнул рукой:

— Он получил полный кошель от герцога Швабского, но роздал все германцам, которых выкупили из плена, и которых ему пришлось сопровождать. Правда, он получил другой кошель — от короля Ричарда, но ведь нужно было заказать новые доспехи... Я с него много не взял, но бесплатно он работу бы не принял. А оставшееся братец Луи честно делит меж нами двоими, и получается совсем немного. Скупердяй Филипп-Август обещал заплатить лишь тогда, когда будет исполнено его поручение, видимо, думая, что Господь посылает рыцарям манну небесную! Разумеется, я сам себе сделаю доспехи и оружие — у меня хватит и железа, я как раз закупил впрок. И Гийом, мой подмастерье, которому я на это время оставлю кузницу, кое-что за железо отдаст. Но мне никак не купить хорошей лошади, сёдла и сбруи. Выручай, отец!

Барон нахмурился, качая головой.

— Само собой, я дам тебе коня. И моё лучшее седло. Помнишь, то, немецкой работы, которое мне подарил ещё прежний король? Дам и уздечку из фламандской кожи, и всё прочее, что нужно. Хоть и не хочу всем сердцем, чтобы ты ехал в эту проклятую Англию, к этой хитрой ведьме королеве Элеоноре. Вот уж кто колдунья так колдунья! Ей теперь под семьдесят лет, а кто её видел, говорят, что она до сих пор хороша, и в неё влюбляются рыцари и менестрели! Разве без колдовства такое бывает? Но в этом случае как раз ты имеешь преимущество над законным сыном — законному я мог бы запретить эту безумную поездку, а тебе не могу. И дам моё благословение, к которому прибавлю горсть серебра — я не богат, но уж что наберу...

Кузнец слушал, снова опустив голову. Ему было стыдно перед отцом, и он отлично понимал, что старый барон прав. Но теперь дело было не в одном лишь дружеском долге. Рукопись знаменитого Эдгара из Оверни, его легендарного прапрадеда, всколыхнула в юноше чувства, которых он не испытывал никогда — будто подземный источник вырвался из долгого плена на поверхность и бурными струями устремился в новое неведомое русло. Кузнец Эдгар вдруг обнаружил в себе незнакомые прежде волнение и жажду — он думал о подвигах, битвах, приключениях и понимал, что всю жизнь лишь внушал себе, будто они ему не нужны и не интересны. В его жилах текла кровь прославленного рыцаря, великого воина и героя, и он не мог справиться с её зовом. Далёкий Иерусалим, Гроб Господень, знойные пустыни, сабли сарацинов, изнуряющие походы, битвы, — всё это уже не казалось далёкой сказкой, увлекательной, но не манящей. Юноша спрашивал себя: «Могу ли я?» И сам себе отвечал: «А отчего же нет?»

— Спасибо тебе, отец! — от всего сердца воскликнул Эдгар. — Спасибо тебе! Это не так: у тебя есть право запретить мне ехать, ты ведь никогда от меня не отрекался... Но разрешение уже дано. И ещё одна просьба: в такую поездку нужен ведь и оруженосец, верно?

Барон заглянул в опустевший кубок сына и наполнил его, не забыв затем и свой. На его губах мелькнула и пропала усмешка.

— Ишь, как ты быстро вообразил себя рыцарем! Да нет, не обижайся. Оруженосец, само собой, нужен, однако я не представляю, кого из моих слуг можно было бы отправить с тобой. Те, кто бывал со мной в походах, уже стары, а молодые в воины не годятся — мужичьё и только! Но ведь не с одним же оруженосцем ты повезёшь принцессу Наваррскую в Сицилию?

— Нет, конечно. У королевы Элеоноры, разумеется, будет свита, которая поедет с ней и с принцессой. Да и Беренгария, думаю, не одна явилась в Англию. Но именно я... Тьфу! Именно Луи отвечает за то, чтобы обе дамы целыми и невредимыми добрались до Мессины.

Барон хотел что-то сказать в ответ, но не успел. В это самое мгновение двери зала, где они так спокойно пировали, распахнулись, и одна за другой в него не вбежали, а влетели три борзые. С лаем, обгоняя друг друга, все они ринулись к столу, при этом так высоко прыгая, будто собирались перескочить через стол, а то и через голову хозяина.

— Стой! — завопил барон, замахиваясь на первую же подлетевшую к нему собаку. — Прочь, негодные! Что за наглость такая?! Вон! Ничего со стола не получите, а не уберётесь, велю вас с утра вообще не кормить! Мало вам кабаньих потрохов? Вон, вон!!!

Эдгар, подняв повыше руку с остатками кабаньей ноги, от души хохотал, видя негодование отца и упорство борзых, которые сперва было отпрянули от стола, но потом закрутились возле него вновь, вытягивая свои длинные морды к блюду с ещё не тронутым кроликом, то и дело разевая огромные пасти и умильно свешивая длинные розовые языки. Окрики хозяина их, конечно, смущали, но запах мяса был сильнее страха перед хозяйской плёткой, которой к тому же в руках у барона в этот момент не было.

— Трибо! Алиф! Ронга! Назад! Ко мне!

Вслед за звонким окриком, донёсшимся от дверей зала, раздался какой-то особенный, пронзительный, с переливами свист. Все три борзые разом встали, присели на задние лапы, затем вновь вскочили и, размахивая хвостами, помчались к дверям, к тому, кто позвал их.

На пороге зала стоял мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Невысокий, немного угловатый, он казался хрупким. Во многом это впечатление создавала его одежда — просторная взрослая рубаха и истёртая охотничья куртка болтались на его тонкой фигурке, словно на портновской вешалке. Но в остальном это был, пожалуй, даже красивый мальчик. У него было овальное продолговатое лицо, окружённое настоящей шапкой тёмно-каштановых волос, на удивление чистых (в замке болтали, что щеголиха Флорестина, которая раз в месяц нагревала воду в лохани, добавляла туда всяких трав и полоскала свои роскошные кудри, потом зазывала и мальчишку окунуть голову в лохань, и будь тот повзрослее, не миновать бы ему ревности барона Раймунда). Эти волосы красиво оттеняли светлую кожу мальчика, покрытую ровным светлым загаром. Глаза под чёрной линией почти прямых бровей были карие, большие и удлинённые, постоянно чуть скрытые густыми немного лохматыми ресницами. Вообще лицо мальчика казалось бы тонким, если бы не большие полные губы, почти всегда готовые растянуться в добродушную улыбку.

Это был Ксавье, тот самый «малыш Ксавье», которого когда-то покалечили собаки барона и который, будучи взят хозяином в замок, стал лучшим сокольничим, а заодно любимцем всех хозяйских борзых, лошадей и вообще всей домашней живности. Поговаривали, что выросший в деревне мальчишка знает какие-то специальные заговоры: его беспрекословно слушался даже горячий чистокровный жеребец по кличке Брандис, который, когда на него «находило», не раз пытался скинуть даже барона, а уж тот был наездником от Бога.

Одного взмаха руки в широченном полотняном рукаве хватило, чтобы собаки, мигом отозвавшиеся на свист Ксавье, покорно выскочили из зала и помчались по коридору к выходу во двор.

— Простите, сеньор! — воскликнул мальчик и, чуть прихрамывая, приблизился к столу. — Не браните только Робера: он не стал запирать собак на псарне, думая, что они сыты, и им полезно будет побегать по двору. Ему в голову не пришло, что их понесёт в зал, да ещё когда вы ужинаете...

— Их всегда несёт туда, где вкусно пахнет! — сердито проворчал Раймунд. — И я не для того держу псаря, чтобы мои борзые, когда им вздумается, лезли ко мне на стол. Ведь твои соколы не летают у меня по залу! Ладно, ладно, нечего так смотреть на меня, плутишка!.. Небось Роберу нипочём не удалось бы разом выгнать эту свору, пришлось бы погоняться за ними с хлыстом. Ты, похоже, спас остатки нашего ужина, а потому разрешаю тебе отрезать кусок крольчатины и съесть. Можешь даже прямо здесь это сделать, даже можешь налить себе вина — мой сын всё равно почти не пьёт.

Юный сокольничий не заставил себя уговаривать. При всём своём кротком облике, он был вовсе не стеснителен и не робок. Мальчик охотно взял протянутый хозяином нож и с его помощью отломил кусок кроличьего бока, а Эдгар, улыбаясь, протянул ему свой кубок, долив вина до краёв:

— Пей и прочти мои мысли, Ксавье! — воскликнул он. — Если ты, как говорят, знаешь, о чём думают собаки и лошади, то, может, узнаешь и о чём думаю я?

Мальчик состроил самую серьёзную мину, хотя при этом уголки его озорных губ подрагивали от сдерживаемого смеха. Ксавье закрыл глаза, отпил большой глоток вина и проговорил, проведя левой рукой в воздухе, как настоящая гадалка:

— Вы думаете о прекрасной даме. Даже о двух! Вам предстоит встреча с ними, и вы желаете этой встречи. Но при этом, — тут сокольничий уже не смог сдержать улыбки, — красота этих дам вас не волнует и сейчас вы больше мечтаете о лошади, чем о женщине!

В первый момент Эдгар разинул рот от изумления. То же произошло и с его отцом. Но тут же барон нахмурился:

— Вот нахальный мальчишка! Ты что же, подслушивал наш разговор? Да как ты посмел?!

— Как бы я мог его подслушать, — обиделся мальчик, — если вы беседуете в большом зале, далеко от окон и дверей? Если же вы, сеньор, говорили с Эдгаром в своей комнате, то оттуда и подавно ничего не слышно — даже с крыши не услышишь. Просто пока вы охотились, Эдгар ждал вас. И сперва, перед тем, как пойти в зал, он сидел во внутреннем дворе, неподалёку от загона для лошадей. А я был наверху, на стене — разговаривал со своим соколом, с Пего — он у нас самый умный. И видел, как Эдгар рисует палочкой на земле, — когда он задумается, он всегда так делает, — и у него здорово хорошо выходит. И нарисовал он две женские фигуры, в таких высоких уборах на голове — такие только знатные дамы носят. А ещё нарисовал рыцаря в доспехах перед ними, но у него в руке почему-то был не меч, а молот, и я подумал, что он себя представил...

— Правда? — рассмеялся Эдгар. — А я и не замечал, что рисую. Да, у меня есть такая привычка. Ну а лошадь? Уж её я не рисовал, лошади у меня выходят куда хуже людей!

— Да зачем вам было рисовать, когда загон был перед вами! — воскликнул Ксавье. — Вы ещё, прежде чем идти в замок, подошли и долго разглядывали лошадей, а раньше они вас совсем не интересовали. Я и подумал, что вам надо, наверное, куда-то ехать, что вы думаете в этой поездке встретиться с двумя дамами, но они вам не очень нужны, иначе бы вы не подшутили, нарисовав молот — рыцарь ведь не пойдёт к любимой даме с молотом! Зато лошадь вам нужна обязательно, у вас ведь её нет. Вот и всё, и ничего я не подслушивал! И никогда не подслушиваю!

Последние слова прозвучали уже с такой обидой, что старый барон, усмехнувшись, потрепал мальчишку по щеке.

— Ладно, ладно, Ксавье, нечего надувать губы. Просто ты так ловко всё подмечаешь и обо всём догадываешься, что тебя скоро начнут подозревать в колдовстве. Ешь мясо, пей вино и не думай худого. А пока жуёшь, подумай вот о чём... Эдгару и правда предстоит долгий путь и одно важное поручение. Лошадь я ему дам, скорее всего, даже дам Брандиса, я становлюсь стар, и чует моё сердце — этот норовистый наглец скоро меня сбросит. Но моему сыну придётся, видишь ли, изобразить рыцаря... Да не таращи так глаза — у него есть на это право, в конце концов я же рыцарь! А коли так, то парню в дорогу нужен надёжный оруженосец. Не подскажешь ли, кого из слуг, либо, может быть, кого из наших крестьян стоило бы послать с Эдгаром?

По выразительному лицу мальчика проскользнула какая-то тень, глаза раскрылись на миг так широко, что их блеск не смогли погасить даже пушистые ресницы. Потом он опустил взгляд.

— А куда вы едете, господин Эдгар?

— В Англию, — ответил молодой человек. — А потом куда дальше, в Сицилию. И, Бог весть, быть может, приму участие в крестовом походе.

Последние слова вырвались у него случайно, он вовсе не думал до этого момента, что собирается, выполнив просьбу Луи, остаться с крестоносцами, а не возвратиться во Францию. Старый барон чуть вздрогнул, но ничего не сказал — должно быть, ещё во время чтения старой рукописи он понял всю непоправимость своей ошибки: не надо было давать сыну читать её!

Что до Ксавье, то он вновь посмотрел в лицо барону и сказал с необычайной для четырнадцатилетнего мальчика рассудительностью:

— Что вы, сеньор — кого же у нас можно послать оруженосцем при вашем сыне, если из ваших слуг никто толком и из лука-то не стреляет! Да и верхом хорошо ездят только ваши охотники — в деревнях наших толковых наездников нет, в моей, по крайней мере, посади любого на лошадь, он с неё как куль соломы свалится... Да и зачем вам кому-то чужому говорить, что господин Эдгар будет выдавать себя за рыцаря? А ну как вы навлечёте на него беду? Наши мужики как выпьют — слова во рту не удержат!

Это до сих пор не приходило в голову барону Раймунду. Однако мальчик с его крестьянской рассудительностью был прав, и старый рыцарь совсем помрачнел.

— Ну вот, Эдгар, сынок... Видишь, сколько препятствий? Похоже, что мне некого отправить с тобой.

И тут Ксавье неожиданно вспыхнул и воскликнул с детской наивной горячностью:

— Отправьте меня!

В первое мгновение барон и его сын опешили, но потом так дружно и весело расхохотались, что мальчик даже отшатнулся, едва не подавившись куском мяса, которое в это время надкусил. Обоим было весело — они искренне приняли слова подростка за шутку. В самом деле — этот заморыш куда как годился в оруженосцы!

У Ксавье хватило духа не расплакаться и не выбежать из зала. Наоборот, он одним духом допил всё, что оставалось в кубке и, подождав, пока мужчины перестанут смеяться, проговорил, заливаясь пунцовым румянцем:

— А что я такого сказал смешного? Да, я маленький. И хромой. Но больше мне ничто не мешает быть хорошим оруженосцем. Верхом я езжу лучше господина Эдгара, и, если Брандис вдруг не станет его слушаться, мигом управлюсь и научу жеребца повиноваться. Я умею стрелять, и лук натягиваю чуть хуже взрослых, зато стреляю метко. Оружие чищу и точу так, что довольны даже ваши, сеньор, привередливые охотники. Умею читать и писать, хотя кто-то мне говорил, что рыцарям и их оруженосцам это вовсе и не нужно... И уж я никому ничего не разболтаю! А ещё я мало ем — это ведь тоже важно. Почему же меня нельзя послать с господином Эдгаром в Англию и в эту... как там её?

— Сицилию... — Эдгар смотрел на мальчика, и его лицо становилось всё серьёзнее. — Слушай, отец, а ведь правда — отчего бы и нет? Если я, не умея толком драться на мечах и держась в седле чуть лучше деревенского увальня, отправляюсь в поход, да ещё собираюсь сойти за рыцаря, то почему этот зайчонок не может стать моим оруженосцем? В любом случае он надёжнее всех, кого мы с тобой можем припомнить. А уж до чего сметлив и прыток... Так что, подумай, отец, — по крайней мере, я ручаюсь, что малыш не струсит.

Барон Раймунд сперва посмотрел на сына словно на тронувшегося умом, потом почесал ребром ладони затылок, окинул взглядом мешковатую фигурку Ксавье и усмехнулся:

— Ты сам выбрал, Эдгар. А тебе, малыш, я завтра дам пару монет — ступай в город и изволь купить себе одежду, в которой ты хотя бы не будешь похож на пугало с пшеничного поля. И всё — иди отсюда. Мне нужно ещё поговорить с сыном.

Мальчик вскочил и кинулся к дверям, почти не хромая, страшась только одного — что его догонит сердитый окрик хозяина, который ведь может спохватиться и передумать... И ни отец, ни сын не заметили, какой сумасшедшей, переполнившей душу радостью вспыхнули глаза подростка.

Глава шестая

Сокол и дичь

В то время, как Эдгар стремился отправиться в путь как можно скорее, Луи, впутавший молочного брата в это отчаянное предприятие, вовсе не спешил. Он понимал, что лучше всего им, Эдгару и ему, было бы появиться в Мессине одновременно, чтобы грозный король Ричард, получив разом обеих невест, имел полное право сделать окончательный выбор и не винить своего посланца (вернее посланцев, но этого он не знал!) в постыдной нерасторопности. Однако подгадать одновременное прибытие на Сицилию было невозможно, поэтому нужно было по крайней мере сделать разрыв во времени совсем небольшим. А коль скоро от Лиона до Парижа было куда ближе, чем от Лиона до Винчестера, то молодой рыцарь решил выехать на неделю позже своего друга.

Проводив Эдгара, Луи отправился на несколько дней в свой родовой замок, который отстоял от Лиона на двадцать лье и располагался в небольшой долине, очень красивой и очень плодородной, благодаря чему вблизи замка было несколько довольно богатых деревень. Их красивые ухоженные домишки, нарядно выбеленные и всегда покрытые свежей травой, являли заметный контраст со старым замком, когда-то тоже богатым, но пришедшим в полное запустение ещё при покойном отце Луи графе Гюи де Шато-Крайоне. С востока и юга полуразрушенный, с севера и запада кое-как укреплённый и подлатанный, замок больше походил на руины, чем на жильё рыцаря. Подъёмный мост незадолго до отъезда молодого крестоносца в поход почти совершенно вышел из строя, и Луи приказал не поднимать его без крайней нужды, не то потом можно было и не опустить... Единственный стражник, старый слуга покойного графа Гюи, седой и степенный Жан был очень доволен таким приказом: он отлично знал, что в замке совершенно нечего красть, и с него ни за что не спросят, а если вдруг в округе объявятся разбойники, он всегда узнаёт об этом загодя — в окрестных деревнях красть как раз есть что, и уж крестьяне оповестят друг друга об опасности... В первую очередь зазвонит колокол на церкви Святого Стефана, и тогда селяне, похватав узлы и гоня перед собою скотину, ринутся к замку — какой-никакой, он всё же может послужить убежищем. Вот они и помогут поднять, а по окончании нашествия опустить мост. А так — что его трогать?..

Отец Луи, имея достаточно крутой нрав, приучил некогда местных крестьян исправно платить ему дань. Однако все щедрые плоды здешних садов и полей, всех гусей, овец и кур добросовестно поедала дружина храброго графа — он считал, что иметь при себе меньше двадцати пяти воинов недостойно рыцаря. Луи, за три года до своего отъезда похоронивший отца, распустил эту дружину, понимая, что проку от неё не будет никакого — воины, все из здешних крестьян, успели состариться, многие растолстели и огрузли, иные за последний десяток лет почти разучились сидеть в седле. Молодой Шато-Крайон отдал им лошадей, на которых они сопровождали старого графа в былые походы, оставив себе лишь трёх чистокровных кобыл и одного жеребца, а из слуг сохранив старину Жана да нескольких подростков для ухода за конюшней и козами. Сельскую дань в это время пришлось почти всю отдавать за долги — граф задолжал соседу, старому рыцарю, товарищу по прежним походам, и, что было куда хуже — паре лионских ростовщиков. В крестовый поход Луи отправился с единственным оруженосцем, призвав одного из воинов старой свиты, и тот остался навеки в безводной пустыне, куда войско германцев завёл коварный проводник-мусульманин. С кем ехать на этот раз, молодой рыцарь раздумывал, направляясь к своему замку, а заодно гадал, удастся ли прожить эти несколько дней, ничего не потратив из тех денег, что он припас себе в дорогу, честно разделив золото короля Ричарда с молочным братом.

Мрачные стены и откровенная нищета графских покоев навели на юношу грустные мысли. К тому же, он всё чаще думал, что ввязался в очень скверную историю, и добро бы ввязался сам, но ещё и впутал самого близкого друга. Луи искренне любил Эдгара, и ему стало страшно, когда он представил себе, что может приключиться с кузнецом, вздумавшим выдать себя за рыцаря, если его разоблачат. В какой-то момент крестоносец даже подумал, не повернуть ли коня, не догнать ли молочного брата и не сказать ли, что ехать никуда не нужно... Как ни воодушевился Эдгар, начитавшийся записок своего легендарного предка, вряд ли он станет долго спорить. Всё это так, но что тогда делать с клятвами, данными двум королям, с двумя невестами и со всей этой бредовой историей, в которой ему, Луи, можно было самое меньшее потерять голову (ни тот, ни другой король не простят такой «шутки»), а самое худшее, возможно, лишиться чести...

От таких мыслей молодой рыцарь готов был совсем впасть в уныние. Однако он слишком устал в своих странствиях, а потому, проглотив немудрёный ужин, уснул мёртвым сном на широкой отцовской кровати, застеленной по-охотничьи несколькими волчьими шкурами.

Утро разбудило его хором птичьих голосов и дружным блеянием коз, которых один из пастушков гнал на выпас. Сквозь затворённые ставни в комнату яркими лезвиями вонзались солнечные лучи.

На скамейке в ногах постели Луи обнаружил большую глиняную лохань и кувшин с водой — значит, тётушка Мирта, жена стражника Жана, не позабыла привычек молодого господина, которые старый граф называл дурью. «Вот, гляди, будешь так часто мыться, наживёшь лихорадку!» — говаривал он сыну. Не позабыла Мирта и любимого завтрака Луи: он ещё возился с умыванием, а она уже, войдя без стука, притащила широкий медный поднос, на котором стояла тарелка с ломтями свежевыпеченного хлеба, красовался кувшин козьего молока, стакан и сваренное вкрутую гусиное яйцо. Гусей в замке не держали, значит, служанка не поленилась до свету сбегать в деревню, чтоб побаловать вернувшегося из долгого похода крестоносца.

Проявления доброй заботы, ласковая улыбка на широком веснушчатом лице Мирты, — всё это, вместе с позабытым вкусом молока и пышного, почти горячего хлеба, сразу подняло настроение молодого графа Шато-Крайона. «В конце концов, — решил он, — всё может обернуться не к худшему, а к лучшему. Может, Эдгару и впрямь удастся стать рыцарем? А я заслужу милость не одного, так другого короля?»

Позавтракав, Луи кликнул Жана и справился, живы ли его охотничьи соколы.

— Один околел, ваша милость, — вздохнул стражник. — Осенью ещё помер. Но он и был уже стар — вы ведь помните — у него уж года три как стали лезть перья... А три молодых живёхоньки. Чтоб они не разучились брать дичь, я с ними нет-нет да езжу на охоту, хотя из меня теперь какой уж охотник! Зайцев они этой зимой переловили немало, за что наши крестьяне меня даже благодарили: эти ушастые негодники грызут им кору на сливах и грушах! А самый крупный сокол — помните, ещё старый граф прозвал его Трибо, так вот этот даже лисиц два раза притаскивал! Ему ж и не поднять такую здоровую зверюгу, но он её забивает и тащит по земле. И шкуру не портит — такой вот ловкач!

— Отлично! — воскликнул юноша весело. — Вот я и поохочусь сегодня с Трибо. Вынеси-ка его на двор, Жан, да вели кому-нибудь из конюхов оседлать моего абиссинца.

Луи, как и его отец, охотился обычно в лесу, что раскинулся за долиной и тянулся на много лье, так что в нём ничего не стоило заблудиться. Стоило бы поэтому взять на охоту и собак, или хотя бы одну, но из всей своры в замке Шато-Крайон оставались только две уже немолодые собаки, и не охотничьи, а пастушьи — в лесу от них было бы мало проку. Впрочем, Луи обычно никогда не терял направления, тем более, когда светило солнце, а в этот день на небе не было ни единого облака.

В густой чаще соколу было бы нелегко высматривать добычу, поэтому охотник поскакал вдоль огибавшей опушку неширокой реки, через лужайку, к обширному оврагу, густо заросшему кустарником. Он помнил, что в этом овраге водится много разной птицы, кроме того, там любили прятаться зайцы, туда же в поисках добычи забредали и лисы, а порой и волки. Конечно, Трибо не мог бы одолеть волка, но Луи взял с собой арбалет и не сомневался, что сумеет подстрелить зверя даже на всём скаку.

Сокол вполне оправдал добрые отзывы старого Жана. Не прошло и часа, а в притороченной к седлу сумке охотника уже лежали две крупные дрофы. Луи совсем развеселился и поехал дальше. Ему хотелось поохотиться возле старой полуразрушенной мельницы. Когда-то по дну оврага текла речушка, и крестьяне ближайшей деревни, устроив запруду, соорудили тут эту мельницу. Но вот уже лет пятьдесят, как вода иссякла, и мельник перебрался на другое место. Добравшись до развалин, Луи вспомнил, что может вторгнуться в чужие владения — земли графа Шато-Крайона здесь заканчивались. Но барон Жерар де Брюи был тот самый старый рыцарь, приятель его отца, и юноша здраво рассудил, что если старик пятнадцать лет ждал уплаты немалых долгов соседа, то уж как-нибудь простит его сыну, если тот немного потравит дичь в его лесу.

Трибо, в очередной раз спущенный с поводка, взмыл высоко в небо, довольно долго кружил над краем оврага, где за зарослями редких сосенок открывалась довольно большая поляна, потом плавно повернул, снизился и камнем ушёл вниз.

— Есть! — воскликнул довольный охотник.

Но сокол на этот раз не спешил вновь появиться. Возможно, выбранная им дичь была велика и тяжела для него, а может быть, сопротивлялась, и птице было трудно её прикончить. Луи поскакал в том направлении, где исчез Трибо, и вскоре услыхал за сосновой рощицей настоящий шум схватки — громкое хлопанье крыльев, отчаянный рёв какого-то зверя и затем злобное шипение, точно на этот раз сокол схватился со змеёй.

Луи сдёрнул с седла арбалет и стремительно направил коня сквозь сосняк. И ещё прежде, чем добрался до цели, услышал новый звук — пронзительный визг. Тут уж ошибиться было нельзя, при всей своей неопытности Луи знал — так визжать может только одно существо на земле — женщина.

На небольшой поляне, как раз на фоне причудливых развалин мельницы, охотник увидел сцену, от которой едва не расхохотался. Посреди поляны происходила отчаянная схватка — сокол атаковал какого-то зверя, а тот, опрокинувшись на спину и выставив вверх все четыре лапы, бешено отбивался, да так, что густое оперение Трибо уже немного пострадало. Зверь этот был не заяц, не барсук, не лиса и не куница. То был... самый обычный кот, серый, пушистый, широкомордый и усатый. Он ревел и шипел во всю свою кошачью глотку то ли от ужаса, то ли от праведного гнева: какого же беса рогатого эта дурная птица приняла его за лесную дичь?! Трибо, возможно, и сам уже понял свою ошибку, но и его охватила ярость, а потому он наскакивал на зверюгу с разных сторон, намереваясь всё равно его доконать. А вокруг них бегала кругами и дико визжала девушка лет двадцати, одетая как богатая крестьянка — в коричневое без рукавов платье, сшитое из хорошего сукна, надетое поверх белой, нарядно расшитой рубахи. Эта рубаха была длиннее платья, однако и она едва доходила девушке до щиколоток, а на бегу её подол развевался и задирался так, что видны были не только красивые, на удивление небольшие башмаки, но и крепкие икры чуть ли не до колен. Голову девицы прикрывал аккуратный белый чепец, но сейчас он съехал на затылок, открывая пышные рыжеватые волосы.

— Прочь, прочь противная птица! — кричала девушка, размахивая руками, но явно не решаясь подступиться к соколу. — Не тронь моего кота! Прочь, дрянь ты этакая, прочь! Прочь!!!

Луи некоторое время наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Он от души веселился, к тому же его разбирало любопытство — сумеет ли Трибо ухватить кота, и на что в этом случае решится крестьянка. Однако когти перепуганного котищи могли серьёзно ранить птицу, да и Трибо мог внезапным ударом прикончить зверя, а это стало бы, наверное, большим горем для девушки. И рыцарь в конце концов пронзительно свистнул, призывая сокола вернуться к нему.

Трибо до того разгорячился, что сперва не отозвался на свист, продолжая нападать на кота, но, когда Луи свистнул во второй раз, громче и резче, сокол повиновался и с явной неохотой подлетел к охотнику. Он сел на подставленную ему руку в кожаной перчатке и покорно дал надеть себе на голову колпачок, но продолжал ещё некоторое время гневно хлопать крыльями и грозно щёлкать сильным клювом.

Кот, избавленный от беды, всё ещё лежал, вскинув растопыренные лапы и шипел, будто кобра. Лучше было бы не трогать его, пока он в таком настроении, но крестьянка, желая увериться, что её любимец не ранен, подбежала, схватила его на руки и... громко вскрикнула, на этот раз от боли — котяра рассадил ей левую руку от локтя до ладони.

— Кошки так же неблагодарны, как большинство женщин! — проговорил Луи, пересаживая сокола на гриву коня, слезая с седла и подходя к девушке. — Любят, чтоб их спасали, и всегда готовы побольнее ранить своего же спасителя.

— И много ли женщин вас поцарапали, добрый господин? — спросила девушка, всхлипывая и растерянно глядя на кровавые полосы, расчертившие ей руку.

— Пока ни одна, — безо всякой обиды отвечал молодой рыцарь. — Я редко подхожу к ним без перчаток. Можно вас перевязать?

И не ожидая ответа, он вытащил из-за пояса платок и аккуратно обмотал им предплечье крестьянки. Та с некоторым удивлением подняла на него глаза, и тут Луи смутился. Девушка была очень хороша. Круглое её личико с немного вздёрнутым носиком нельзя было назвать правильным, но его отличала та нежная прелесть, которая кажется лучше любого совершенства. Алые озорные губки, напоминавшие цветок, свежий румянец, словно нанесённый кистью, трогательные ямочки, возникшие на обеих щеках, когда девушка слегка улыбнулась, — всё это вместе производило неотразимое впечатление, настолько неотразимое, что Луи, несмотря на молодость уже достаточно искушённый в женских прелестях, не заметил ещё одной странности: у девушки были не только необычайно маленькие ноги, но и небольшие руки безукоризненной формы, явно не испорченные тяжёлым сельским трудом — их кожа была бела как мрамор, а ладони нежны точно шёлк.

— Как вы ловко это сделали! — воскликнула она, рассматривая повязку. — Вам, наверное, уже случалось перевязывать раны?

— Раны? Да, много раз, — кивнул молодой человек. — Но я впервые имею дело со следами кошачьих когтей. А коту хоть бы что! Он что же, думает получить награду за своё геройство?

Серый разбойник в это время преспокойно тёрся у ног девушки, не испытывая ровно никакого раскаяния.

— Могу я узнать, кто вы? — спросила девушка, кажется, не слишком смущённая пристальным восторженным взглядом рыцаря. — В этих местах я чужая и никого не знаю.

— Чужая? — Луи слегка опешил. — Но я думал... думал, что вы живёте в одном из здешних селений.

Он уже начал понимать, что это была глупая мысль. Одежда девушки ввела его в заблуждение — она не могла быть крестьянкой. Служанка из замка барона де Брюи? Тоже едва ли. Наверное, его родственница, из прихоти решившая нарядиться в свободное сельское платье.

— Впрочем, — тотчас оборвал себя юноша, — я не имею права задавать вопросов даме. Моё имя, если вам интересно, — граф Луи Шато-Крайон, рыцарь Святого Креста.

— О-о-о! — вырвалось у красавицы. — Так вы сын отважного рыцаря Гюи? Отец мне о нём рассказывал. И вы уже были в крестовом походе?

— Да, — он чуть поклонился, украдкой показав кулак коту, решившему в это время поточить когти о его сапог. — И собираюсь вновь отправиться в поход, надеюсь, к стенам Иерусалима. Но вначале мне должно выполнить поручение, данное нашим милостивым королём.

Тонкие брови девушки высоко поднялись:

— Филипп дал вам поручение? Вы из его свиты?

Это был уже почти дерзкий вопрос, и Луи мог бы на него обидеться, но эта странная красавица слишком ему нравилась, пожалуй ТАК ему не нравилась ещё ни одна женщина. И ещё: в ней, при всей простоте и естественности поведения, ощущалась какая-то особая властность, какую не дают ни деньги, ни оружие, а только происхождение.

— Я не из свиты короля, милая дама, — он улыбнулся, отпуская её руку, которую всё ещё держал в своей. — Просто его величество решил, что это очень важное дело можно мне доверить. Должно быть, я показался ему надёжнее тех, кто его окружает.

— Ха! — она махнула рукой, состроив выразительную гримаску, в которой сожаление смешалось с пренебрежением. — Скорее всего, Филипп подумал, что вам можно будет заплатить за опасное и тяжёлое поручение меньше, чем любому из его приближённых.

Луи посмотрел на девушку с таким изумлением, что она невольно смешалась.

— Вас удивляет дерзость моих речей? — она говорила уже не раздражённо, а печально. — Поверьте, я добрая подданная нашего короля. К тому же, я — женщина, и мне не пристало вообще судить о делах мужчин. Но среди моей родни немало людей знатных, есть и такие, которые приближены к королю, и они знают его неплохо. Увы, король Филипп и вправду скуповат, но ведь это — не худший из грехов, верно?

Она явно хотела перевести разговор в шутку, и молодой человек понял, что так будет лучше всего. Однако его разбирало такое любопытство, и вместе с тем он испытывал такое непривычное смущение перед этой женщиной, что не мог решить, как дальше себя вести. Больше всего он боялся, что сейчас она попрощается и уйдёт, и он не посмеет за нею последовать.

— Скупость иногда полезна, — усмехнулся Луи в ответ на шутливое замечание незнакомки. — Особенно когда приходится думать о целой стране. А вы... вы что же, пешком сюда пришли?

Она пожала плечами.

— Так ведь замок барона Брюи в часе ходьбы отсюда. А я люблю ходить пешком. Мы... я и мой дядя сейчас в гостях у барона.

— И вы уверены, что бродить по этим местам в одиночку вполне безопасно? — не выдержал молодой человек.

— Мне говорили, что в последнее время здесь очень спокойно. Хотя вы, конечно, правы, — тут в её голосе вновь послышалась досада, — я веду себя непростительно. Но так редко удаётся побыть одной, со своими мыслями и... Ой, а куда делся Саладин?

— Кто-о-о?!

Имя египетского султана, врага всего христианского мира, во имя битвы с которым и собирался третий крестовый поход, прозвучало так неожиданно, что рука Луи невольно рванулась к седлу, на котором висел его арбалет, и сокол, хотя глаза его были закрыты колпачком, ощутив это резкое движение хозяина, захлопал крыльями, крепче вцепившись когтями в гриву абиссинца.

Но девушка вдруг расхохоталась:

— О, простите! Я же и забыла, что вы крестоносец, и это имя для вас не просто одно из сарацинских имён... Саладином мой дядя прозвал кота, которого мне подарил, потому что это очень наглый кот, от которого иногда просто нет спасу! Но я всё равно его люблю. Где он, в самом деле? Саладо, Саладо, кис, кис, кис! Где ты?!

— Вон он! — И Луи указал на щербатую стену мельницы, по которой в это время пронеслась серая лохматая тень. — Хотите, поймаю?

— Он вас к себе не подпустит. Пойдёмте вместе! — ямочки на щеках девушки просили вместе с ней, и отказать было невозможно. — Право, идём. Не то мне говорили, что на этой мельнице иногда видят привидений...

Глава седьмая

Призраки старой мельницы

Мельница, в которой решил искать убежища серый разбойник, была сооружена старательно: её стены состояли из массивных, неплохо обтёсанных камней, соединённых песочным раствором. Впрочем, швы между плитами, как и сами плиты, давно поросли бархатным тёмным мхом. Травяная крыша массивного сооружения, само собою, уже истлела и развалилась, однако её основу составляли не тонкие жерди, а достаточно широкие и прочные доски, которые, хотя и подгнили и частью поломались, но ещё укрывали развалины, и в них от этого царил полусумрак и прохлада.

Пол мельницы сгнил и развалился. Из четырёх массивных жерновов два, свалившись с опоры, разломались пополам, два продолжали торчать на ржавой оси, перекосившейся и вставшей почти вертикально. Боковая дверь, за которой была ещё одна часть строения, просторная прямоугольная комната, жилище мельника и его семьи, заросла нарядными кустами жимолости, а так как в ней никогда и не было деревянного пола, то сейчас там пышно цвёл шиповник и гудели осы, слепившие под верхними балками свои круглые гнёзда.

Луи и его спутница проникли в развалины не через дыру, которая была некогда дверью: она находилась довольно высоко над землёй, а лестница, что к ней вела, тоже давным-давно развалилась. Однако у мельницы прежде был обширный подпол, и туда тоже можно было проникнуть — вниз вёл низкий квадратный люк. В подполе мельник, судя по всему, держал некоторые запасы муки и зерна, которые составляли плату за его работу и в урожайные годы позволяли жить безбедно. Здесь теперь тоже всё заросло — молодым людям пришлось осторожно пробираться меж обломками досок, среди настоящей чащи злющей крапивы.

— Ой, я порву платье и вся обожгусь! — проговорила девушка, явно не зная, что ей делать: то ли повыше подобрать подол, чтобы сохранить свой наряд, то ли, напротив, рискнуть подолом, чтобы уберечь от крапивы ноги.

Луи решил этот вопрос за неё: в порыве дерзости, которая у него отчего-то всегда появлялась очень кстати, он подхватил красавицу на руки и вместе с нею вскочил на идущую поперёк помещения толстую балку.

— Вот так! По этим балкам можно, кажется, ходить безбоязненно — они ещё не скоро сгниют. Вставайте, мадам, не бойтесь!

— Вы... Спасибо! Вы очень любезны.

Она растерялась, но не слишком, вновь показывая, что смутить и напугать её не так-то легко.

— Ну и где же ваш султан? То есть, где ваш разбойник? — пожимая плечами, Луи осматривался, но ровно ничего не видел, кроме старых щербатых стен, обильной зелени, жёлтых огоньков снующих в воздухе ос да алых пятен шиповника. — Возможно, он так по стенам и бегает. Сейчас попробую туда забраться, но уж наверх вы за мной не полезете!

— Это мне и не под силу! — в некоторой досаде девушка глянула наверх. — Саладо! Кис-кис-кис! Да где же ты, негодник?

— Мя-я-о-о-о! — раздалось за зелёной стеной жимолости.

— Он там! — воскликнул Луи и, ловко прыгая по старым балкам, кинулся к двери в домик мельника.

Квадратное помещение оказалось более светлым, чем угрюмая башня самой мельницы — большая часть перекрывавших его досок развалилась, да и стены были куда ниже. Сюда проникало много солнца.

Спутница Луи храбро спрыгнула вслед за ним с кромки каменного проёма и тут же взвизгнула: её платье зацепилось за ветви кустов и высоко задралось. Хорошо, что рубашка по-прежнему прикрывала ноги.

— Я сама, я сама! — чуть покраснев, красавица отмахнулась, когда рыцарь обернулся, чтобы ей помочь. — Ищите кота. Где это он заорал?

— Вон он! Ого! Да он кого-то ограбил...

Мохнатый Саладин обнаружился в дальнем углу помещения. Там, под остатками дощатой кровли, был устроен ещё один, более низкий, навес: на двух палках кто-то натянул полотнище толстой парусины, устроив небольшую палатку. Под ней оказалось немудрёное ложе — тюфяк, должно быть, набитый травой. Рядом лежал кожаный дорожный мешок, который и привлёк внимание серого разбойника. Впрочем, хозяин мешка, очевидно, был не так уж наивен: в лесу всегда есть кому проявить интерес ко всему, что пахнет едой — и неведомый путник (а кто же ещё мог устроить себе ночлег в старых развалинах?) предусмотрительно повесил свою поклажу на железный стержень, торчавший из стены достаточно высоко. Однако кота это не остановило. Скорее всего, он прыгал на этот мешок до тех пор, пока лямка не оборвалась, и желанная добыча не оказалась на полу. Разгрызть кожаные завязки было тоже делом времени... Добившись своего, котяра выудил из мешка завёрнутую в тряпицу солидную копчёную колбасу и ко времени появления хозяйки и её нового знакомого успел умять почти треть ароматной снеди.

— Ах ты мерзавец! — вскричала девушка. — Ты что же это делаешь, скотина?! Какой-то бедняк, наверное, несчастный бродяга, который нашёл себе приют в этих развалинах, припрятал немного еды, а ты, дрянь этакая, его ограбил! Да я тебя!..

— Стойте, стойте! — остановил Луи разгневанную красавицу. — Конечно, поступок кота предосудителен, однако он, во-первых, не виноват, что его так нарекли. Или вы не слыхали, что имя влияет на характер? Мало того, что у зверя была врождённая тяга к разбою, так его за это ещё и назвали именем разбойника! Скажите спасибо, что он никого не режет! А во-вторых, уж не знаю, какой бедный и жалкий бродяга может позволить себе зайти в мясную лавку и купить такую колбасу... Мне в моём родовом замке такой не подадут. Да и мешок у него не тряпочный, а из отличной кожи — такие мешки рыцари берут в поход — бродяга его давно бы проел или пропил!

— Значит... Значит, вы думаете?.. — в голосе девушки теперь была тревога.

— Думаю, что мы нашли убежище какого-нибудь лесного грабителя, мадам. Правда, в одиночку они обычно не ходят и не промышляют, но, может быть, этот отбился от своей шайки. А может, у него какие-то свои цели в этих местах. Или он кого-то ждёт. Странно, очень странно!

— Идёмте-ка отсюда! — кажется, отвага незнакомки всё же была не беспредельна. — Мне вовсе не хочется столкнуться с хозяином этого шалаша. Эй, Саладин, пошли!

С этими словами она ухватила кота поперёк туловища и прижала к себе. Саладо не выпустил изо рта колбасы, а потому не смог и завопить, из его утробы вырвался лишь глухой негодующий рёв.

Что до Луи, то его вдруг заинтересовал полураскрытый мешок неведомого бродяги либо грабителя. Что-то странно блеснуло в нём, и молодой человек, наклонившись, сунул в мешок руку (в конце концов, ведь не он раскрыл его!) Через несколько мгновений рыцарь выпрямился, держа в руке небольшой кривой кинжал в замысловато украшенных ножнах и плоскую серебряную коробочку с выпуклой крышкой.

— Что это? — спросила, сразу заинтересовавшись, девушка. — Какой необычный нож!

— Нож-то сарацинский! — задумчиво произнёс Шато-Крайон, осторожно обнажая оружие и рассматривая его в полосе солнечного света. Хм! Острый, будто бритва...

— А что за странные бороздки вдоль лезвия, до самого конца?

— Я видел такие. Там, в Киликии, где завершил свой поход Фридрих Барбаросса. Один армянский князь[11] привёз кинжал в подарок императору и рассказал, что турки и сарацины смачивают эти клинки ядом — благодаря бороздкам яд долго держится на лезвии.

— Ой! — ахнула красавица, ещё сильнее сжимая кота, который барахтался в её руках, но не желал выпускать недоеденную колбасу. — А... а этот кинжал не отравлен?

— Откуда же мне знать? Разве что проверить на Саладине, но, боюсь, вы мне никогда этого не простите! Однако, коробочка, пожалуй, ещё интереснее!

С этими словами он не без усилия поднял крышку крохотной шкатулки. Она была на две трети наполнена маленькими зеленоватыми шариками. Луи взял один из них, потёр между пальцев, понюхал, лизнул и что есть силы сплюнул.

— Так и есть!

— Это яд? — в широко раскрытых глазах девушки появился ужас.

— Вообще говоря, почти что яд, — ответил граф шато-Крайон. — Правда, от него не умирают. По крайней мере, от небольших его доз. В Антиохии мне даже случилось попробовать это, и я потом долго не мог понять, что творится с моей головой... Говорят, несколько крестоносцев умерли от этого. Арабы и турки зовут его «хашиш». Это — дурман, с помощью которого магометане вызывают у себя адские видения, призывают дьявола и творят заклинания. Но с собой его обычно не возят. Никто, кроме... О, Боже, но откуда же они могли взяться здесь, во Франции?!

— Святая Мария! Вы пугаете меня, рыцарь! Кто «они»?

Луи пожал плечами, как можно аккуратнее закрыл коробку и осторожно убрал её обратно в мешок вместе с кривым кинжалом.

— Мне рассказывал о них мой молочный брат Эдгар. Его прадедом был один знаменитый рыцарь, которому во время первого крестового похода пришлось сражаться с сарацинскими демонами — ассасинами. Их боятся даже магометанские князья и султаны. Это таинственное воинство, обитающее где-то в горах, то ли в Аравии, то ли ещё где-то. Называют их «хашшишины», по-нашему, ассасины, из-за того, что они всё время возбуждают себя дурманом, который даёт им отвагу и презрение к смерти. Они считают себя единственными верными слугами пророка Магомета, и всех, кто, по их мнению, плохо ему служит, убивают...

— Я тоже о них слыхала! — голос девушки задрожал, кажется, она готова была в ужасе убежать, но любопытство ещё удерживало её на месте. — Я... Мой дядя их видел! Он ведь тоже участвовал в крестовом походе, он только недавно вернулся из Палестины. И он рассказывал об ассасинах... Они служат Старцу горы, а он считает себя новым пророком и повелевает жизнью и смертью своих подданных, приказывая им убивать всех неугодных. Но... Мессир граф! Вы же не хотите сказать, что здесь, у нас, объявились ассасины?!

Молодой человек открыл рот, чтобы ответить, как вдруг застыл, чутко вслушиваясь.

— Сюда идут! — прошептал он.

— О, Боже! А если... это они?! Что же нам делать?!

Шорох осторожных шагов доносился из-за стены, не с той стороны, откуда проникли в развалины мельницы Луи и его спутница, а со стороны высохшего русла, ставшего глубоким оврагом. К этому оврагу примыкала внешняя стена дома мельника, и в ней виднелся пролом, через который вполне можно было войти, следовало только как следует пригнуться.

Луи с досадой подумал о том, что, отправляясь на поиски кота, не захватил с собой арбалета, оставив его на седле абиссинца. Меч рыцарь, разумеется, тоже не брал на охоту, и сейчас его единственным оружием оставался кинжал, висевший в ножнах у пояса. Тем не менее, граф Шато-Крайон нисколько не боялся встречи с загадочным обитателем развалин, он был уже испытанным бойцом, и мысль о возможной схватке даже обрадовала его. Однако тут же он подумал, что незнакомца хорошо бы вначале как следует разглядеть. И уже в самый последний момент Луи услыхал неясные голоса и понял: к тайному убежищу идут по крайней мере двое. А раз так, то можно и послушать, о чём они говорят!

Юноша довольно бесцеремонно обхватил талию девушки и толкнул её за зелёную завесу кустов жимолости, тут же нырнув туда и сам. Он приложил палец ко рту, одновременно осторожно отобрав у своей спутницы кота. Луи не собирался давать Саладину свободу, просто решил, что сам скорее с ним справится. Колбаса всё ещё торчала из пасти обжоры, и тот не мог замяукать, не бросив своей добычи.

Кусты надёжно скрыли молодых людей, но сами они сквозь просветы ветвей отлично видели и проём в стене, и примитивную палатку, и валявшийся на земле мешок.

В проёме возникла сперва одна, затем другая тёмная тень, и два человека проскользнули в дом мельника. Первый из них был рослый мужчина в довольно богатой одежде французского покроя. Его лицо, тонкое, нервное, наполовину скрывал опущенный капюшон плаща. Правда, плащом это одеяние можно было назвать разве что в насмешку — то был один из вошедших недавно в моду куцых плащиков, что закрывали только плечи, не спасая ни от дождя, ни от холода, зато кокетливо открывая всю остальную одежду. Этот человек был уж точно не бродяга и не разбойник, хотя у пояса его висел меч, а за плечами были лук и колчан.

Спутником его оказался невысокий смуглый молодой человек, одетый в чёрную полотняную куртку, под которой в полосе солнечного света тускло блеснул металл кольчуги. Ниже, однако, были обычные суконные штаны и сапоги из хорошей мягкой кожи. На голове смуглого красовалась кожаная шапочка, украшенная несколькими короткими перьями, из-под которой пышным облаком выбивались густые мелко вьющиеся чёрные волосы. Они обрамляли округлое, почти безбородое лицо, на котором выделялись полные тёмно-красные губы и чёрная черта густых сросшихся бровей. Глаза, близкопосаженные, небольшие, были едва видны в глубоких глазных впадинах. Странное лицо, которое можно было счесть лицом уроженца Южной Франции либо Италии, но можно было принять его обладателя и за подлинного сына Востока. В пользу последнего говорил и запах, который исходил от него — необычная пряная смесь мускуса и ещё каких-то благовоний, которые в христианских странах обычно употребляют только женщины.

Они вошли, осмотрелись и неторопливо подошли к устроенной возле дальней стены палатке.

В это время мохнатый Саладин упёрся обеими лапами в грудь Луи, и тот едва не вскрикнул, так резко вцепился в него котище своими острыми, будто бритвы, когтями. Упрямый чревоугодник пытался пристроить на груди рыцаря колбасу, чтобы продолжить свой пир, хотя бы и оставаясь навесу.

Луи не мог шевельнуться — кусты непременно зашуршали бы, а потому он только свирепо посмотрел на кота и ободряюще кивнул девушке — ему очень хотелось узнать, кто были эти странные люди, и что привело их в развалины мельницы. На лесных разбойников они не походили. Оставалось набраться терпения и постараться услышать, о чём они будут говорить.

Глава восьмая

Посланец Старца горы

— Посмотри-ка! — произнёс смуглый, быстрым взглядом окидывая палатку. — Здесь кто-то был! Кто-то сорвал со стены мой мешок.

Высокий вздрогнул и тоже с беспокойством огляделся.

— Да нет! — возразил он, тем не менее снимая с плеча лук. — Никого тут не было — я видел паутину в проломе, через который мы влезали. Если бы кто-то забрался сюда прежде нас, её бы не было.

— Да в это помещение можно пробраться и через мельницу! — смуглый говорил по-французски с каким-то странным гортанным акцентом. — Другое дело, кто это был: обычные грабители, либо кто-то похуже. Ты уверен, Гийом, что твой брат ничего не подозревает?

— Конечно, уверен. Его год с лишним вообще не было во Франции, и он никак не мог за мною следить. А твой мешок содрал со стены какой-то зверюга. Вон, смотри, на земле отпечатались лапы. Дикий кот, скорее всего. Ну да, и колбаса, что я тебе принёс, пропала. А тряпка, в которую я её заворачивал — вон валяется! Эти коты что хочешь достанут!

— Хорошо бы так, — смуглый продолжал осторожно осматриваться и даже, как показалось Луи, нюхать воздух. — Хорошо бы так... В любом случае, я сегодня уйду отсюда. И мы с тобой встретимся, если всё пройдёт удачно, уже в замке. Когда твой брат должен покинуть Францию?

— Дня через три, — ответил высокий, поднимая кожаный мешок и старательно связывая порванную лямку. — Он бы сюда не приехал, но Алиса...

— А что Алиса?

— Да ведь это она сбежала из Парижа к барону де Брюи, потому что ей, видите ли, не хочется ехать в Мессину. Она, видите ли, уверена, что король Ричард не любит её, и сама, якобы, никогда не хотела выходить за него замуж! Ну, моему брату и пришлось гнаться за нею сюда. Ведь вот-вот в Париж прибудет рыцарь со свитой. Тот, которого Филипп-Август отправил из Мессины.

— Тот, что должен привезти Алису Французскую к Ричарду Львиное Сердце? — в голосе смуглого прозвучала некая скрытая угроза. — То есть, тот человек, который мне и нужен?

Луи слушал, всё более и более изумляясь. Они говорили о нём! Более того, о поручении, которое ему дал король! И человек в куцем плаще тут же подтвердил это, причём заговорил о таких вещах, которые уж никак не могли быть безразличны графу Шато-Крайону.

— Однако, если ты убьёшь рыцаря, то что потом скажешь королю Филиппу-Августу, который его послал? Король ведь непременно спросит, отчего с его сестрой приехал совершенно другой человек?

— Пускай спрашивает. А я скажу, что рыцарь захворал, либо получил рану, а я — его друг, и он просил меня завершить данное ему поручение. И потом, если французский король будет слишком подозрителен, то придётся лишь немного ускорить события!

Высокий поёжился:

— Ты и его собираешься убить? Не много ли дел для одного лишь слуги Старца? Ведь ты говорил, что главная твоя цель — король Ричард...

— Да! — голос смуглого чуть дрогнул, но не от страха или сомнения — в нём прозвучала ненависть. — Пока Львиное Сердце жив, ни один воин Аллаха не может спать спокойно!.. Но король Франции тоже силён и могуч, у него большая армия, и если он не оставит в покое земли правоверных, то придётся дать вашей стране другого короля... Кто там ему наследует?

— Если для тебя всё так просто, — проговорил человек в куцем плаще, — то зачем тебе вообще понадобился в этом деле я? За что ты мне заплатил? И почему уехал из Парижа, потащился со мной в Шампань, а оттуда — в эти лионские дебри? Не проще ли было в Париже дождаться этого злосчастного рыцаря, раз ты сумел подкупить даже кого-то из свиты принцессы?

Смуглый рассмеялся, но его смех казался ещё мрачнее и неприятнее предыдущей мрачной мины.

— Я же должен был убедиться, что ты меня не обманул, и граф Анри Шампанский на самом деле в предместье Лиона, и что он повезёт Алису назад, в Париж, а не отправится с нею сразу же на Сицилию. Что если он решил бы обойтись без рыцаря, посланного королём? Да и ты, любезный Гийом, можешь получать деньги не только от меня.

Человек в куцем плаще обиженно фыркнул, однако не решился спорить со своим зловещим собеседником. Он только осторожно спросил:

— Да отчего ты непременно хочешь поехать с Алисой, подменив её сопровождающего? Разве тебе так трудно подобраться к Ричарду Львиное Сердце и без такой уловки?

— Трудно! — злобно огрызнулся смуглый. — Он отважен настолько, что кажется безумным, но он, увы, не безумен и не безрассуден. Кроме того, — тут на его толстых губах промелькнула улыбка, — Старец горы часто предпочитает оставаться в тени, когда его рукой Аллах карает неверных или непослушных. Если я буду вблизи короля англичан, то он может умереть и обычной смертью, либо по собственной неосторожности. Скажем, упасть с коня во время быстрой скачки, сильно простудиться, либо ещё что-нибудь... А тебе я плачу за то, чтобы было кому подтвердить мой рассказ в Мессине, и за то, чтобы ты, в случае чего, вовремя остановил своего ретивого братца.

— Анри?! — взвизгнул тот, кого смуглый называл Гийомом. — Уж не хочешь ли ты сказать, что в случае чего поручишь мне его убить?

— А то ты скажешь, что любишь его? — вкрадчиво спросил смуглый.

— Скажу, что ненавижу! Но ни за что не стану с ним связываться... Он укокошит пяток таких, как я!

Смуглый ближе подошёл к своему сообщнику и снизу вверх пристально посмотрел в его лицо.

— А знаешь... Как ни ненавижу я короля Ричарда, но не стану лгать и говорить, что в честном бою я мог бы с ним совладать... Однако вполне надеюсь отправить его ко всем его славным предкам! Думаю, если ты научишься шевелить своими куцыми рыцарскими мозгами, то тоже сможешь побеждать тех, кто в открытой схватке победил бы тебя. Прощай. Мне не нравится, что кто-то, пускай даже дикие звери, рылись в моих вещах. Правда, всё на месте, но спокойно ночевать здесь я сегодня уже не смогу. Я ухожу, а завтра отправлюсь в Париж. Ты же должен постараться задержать графа и принцессу ещё на пару дней, чтобы мне наверняка успеть подменить собой французского рыцаря. Коль скоро Анри Шампанский поручил тебе все сборы в дорогу, ты легко сможешь их немного затянуть. А уж в Париже я сам буду решать, ехать ли тебе со мной в Мессину.

— Я бы лучше остался! — воскликнул Гийом уныло. — Что-то у меня нет никакого желания даже ненадолго становиться крестоносцем...

— Я знаю, что тебе плевать на свою веру и на вашего Бога! — через плечо уронил смуглый, вскинул на плечо свой мешок и, как тень проскользнув в проём, исчез.

Всё это время Луи раздумывал, стоит или не стоит ему сейчас себя обнаружить. В разговоре этих двоих он понял далеко не всё, однако главное было совершенно очевидно: загадочный смуглый человек, говорящий со странным акцентом, скорее всего, сарацин и относится именно к тем самым страшным слугам Старца горы, убийцам-ассасинам, о которых писал прадед Эдгара, про которых Луи столько слышал от других крестоносцев. Свои намерения смуглый высказал более чем откровенно: он получил приказ своего повелителя убить одного из главных вождей Третьего крестового похода — английского короля Ричарда, а если потребуют обстоятельства, то и короля Франции. А для этого ассасину необходимо проникнуть в стан крестоносцев в Мессине и получить возможность оказаться вблизи христианских королей... Поэтому он собирается выдать себя за посланца Филиппа-Августа, то есть за него, графа Луи Шато-Крайона. Но при живом графе Шато-Крайоне он этого никак сделать не сможет, а потому...

Будь у Луи с собой меч или арбалет, он бы не раздумывал. Захватить ассасина, доставить его к графу Анри Шампанскому (тем более, коль скоро граф, оказывается, не в Париже, а здесь, вблизи Лиона, и принцесса Алиса тоже!), а уж там пускай граф, о котором молодой рыцарь слыхал немало восторженных рассказов всё от тех же рыцарей, находит способ развязать язык поедателю хашшиша. Спутник этого негодяя, хоть он, по его же словам, брат знаменитого графа Анри, судя по всему, отменный трус и опасности не представляет. Однако, имея только кинжал, вступать в бой с двумя противниками всё же рискованно, тем более, если у одного из них мощный лук, а у другого, возможно, отравленный нож. И этот другой — специально подготовленный убийца. Всё это могло бы и не остановить Луи, не будь с ним рядом девушки — о ней он в любом случае должен был позаботиться. И потом, при всей своей отваге молодой рыцарь вовсе не был так уж бесшабашен, чтобы не сознавать, какую важнейшую тайну он сейчас подслушал и как необходимо предотвратить заговор ассасинов, то есть успеть предупредить двух великих королей...

«Как хорошо, — подумал Шато-Крайон, — что мои конь и сокол остались по другую сторону мельницы, и эти двое их не могли заметить. Не то моё присутствие было бы обнаружено сразу, а тогда они нипочём не стали бы вести здесь своих разговоров. Ещё чудо, что не догадались посмотреть за кусты! Кошачьи следы сбили их с толку...»

И тут, стоило только Луи вспомнить про кота, как тот сам о себе напомнил. Да ещё как! За время совещания заговорщиков Саладин успел отъесть солидный кусок от остатков колбасы, но переусердствовал и в конце концов выронил оставшуюся часть под ноги рыцарю. Это привело зверюгу в бешенство, и он испустил отчаянный вопль, снова принявшись царапаться и брыкаться.

Гийом в это время уже собирался покинуть развалины. Вероятно, он выжидал, чтобы дать уйти подальше смуглому, которого не без оснований побаивался. Пронзительное «мя-а-а-а-у-у» заставило негодяя вздрогнуть. Он начал растерянно оглядываться, с одной стороны, понимая, что это вопил всего лишь кот, с другой стороны, почувствовав нечто неладное: просто так и кошка не подаст голос, раз орёт, значит есть причина, и этой причиной может быть человек!

Весь напрягшись, оглядываясь по сторонам, будто застуканный воришка, заговорщик шагнул сперва к проёму, в котором исчез смуглый, затем метнулся в противоположную сторону — крик кота явно раздался из кустов жимолости.

— О, Боже, он увидел нас! — прошептала девушка, и Луи, хотя и не касался её, ощутил, как она задрожала.

Однако Гийом вначале не мог их видеть, а вот услыхать её шёпот мог вполне. И, вглядевшись, вероятно, заметил цветные пятна в зелёной завесе ветвей.

— Выходи! — завизжал он, выхватывая из колчана стрелу и стремительно натягивая лук. — Кто бы ты ни был! Выходи, или я выстрелю!

— Стреляй!

Луи выступил вперёд, и его грудь оказалась на расстоянии вытянутой руки от железного наконечника стрелы. Он понимал, что не успеет даже обнажить кинжал. Однако у него нашлось оружие не хуже. Замахнувшись, юноша со всего размаху швырнул прямо в лицо Гийому дико завопившего кота.

Саладин не подвёл ожиданий рыцаря. С лёту он вцепился в физиономию заговорщика всеми четырьмя лапами, то есть двадцатью острейшими крючками своих великолепных когтей.

— А-а-а! — заорал Гийом.

Стрела, сорвавшись с тетивы, улетела куда-то вверх, а сам заговорщик с отчаянными воплями рухнул и покатился по земле, изо всех сил пытаясь оторвать серое чудовище от своей головы. Впрочем, Саладин почти сразу его выпустил и с новым воинственным кличем взлетел по стене, откуда разразился целым залпом кошачьих угроз и проклятий.

Лишнее говорить, что «храбрец», падая, уронил свой лук, и рыцарь сразу завладел им. Он обнажил и кинжал, не столько опасаясь Гийома, сколько думая, что смуглый, уйдя не так далеко, мог их услышать и повернуть назад. Но ассасин не появился в проёме, а его сообщник, едва избавившись от кота, вскочил на ноги и, схватившись обеими руками за свою окровавленную физиономию, ринулся наутёк.

Луи никак не ожидал такого немедленного и позорного бегства. Впрочем, он мог бы попытаться догнать негодяя, но, во-первых, решил не бросать свою спутницу, во-вторых, не тратить времени на беготню по лесу.

— Улю-лю! — крикнул он вслед убегавшему.

И повернулся к кустам жимолости.

— Выходите, мадам! Мы с доблестным Саладином победили врага.

Девушка выступила на свет, и тут рыцарь увидел на её румяных щеках дорожки слёз. Она плакала не от страха, что-то иное было причиной её рыданий.

— Мерзавец, вот мерзавец! — повторяла она, всхлипывая и пытаясь вытереть слёзы рукавом рубашки. — Скотина, предатель!

— Вы об этом герое, что сбежал от кошки? — небрежно спросил Луи. — Он назвал себя не больше не меньше как братом знаменитого графа Анри Шампанского.

— Да он на самом деле только называется его братом, — пытаясь справиться с собой, сказала красавица. — Граф Эдмунд Шампанский был женат дважды. Он дал своё имя сыну первой жены, но почти все деньги и графство Шампань оставил Анри. Гийом старше Анри на десять лет и ненавидит его, как первого врага. Однако кто бы мог подумать, что он дойдёт до такой... такой... такой мерзости! Послушайте, нужно скорее послать кого-то в Париж! Этот страшный человек... тот, что был с Гийомом, ведь убьёт рыцаря, которого прислал Филипп.

— Не убьёт, — покачал головой юноша. — Не убьёт, потому что в Париже этого рыцаря нет. И не будет. Рыцарь здесь. И в настоящий момент перед вами.

— Вы?! — она была так поражена, что даже перестала всхлипывать. — Вы и есть тот, кто...

— Ну да, мадам, я и есть. Я ведь говорил вам в начале нашего знакомства, что еду с поручением от его величества. А вот кого и в самом деле нужно предупредить и как можно скорее, так это графа Анри и принцессу Алису, если они и вправду остановились где-то поблизости.

— Граф Анри остановился в замке Брюи, — голос девушки звучал уже твёрдо, и совершенно твёрдым стал её взгляд. — Если вы возьмёте меня к себе в седло, мы будем там меньше, чем за полчаса. Только нужно поймать Саладина...

— Попробуем!

И, подобрав упавший кусок колбасы, Луи поднял его как можно выше:

— Кис, кис, кис! О, повелитель магометан и сокрушитель заговорщиков! Идите-ка сюда: вы кое-что потеряли...

Кот перестал завывать, принюхался и с гордым видом слетел по стене вниз.

— Прошу, ваше высочество! — Луи низко поклонился. — Ведь я не ошибаюсь: вы — принцесса Алиса?

— Вы не ошибаетесь, — ответила она. — Думаю, нам стоит подождать, пока Саладо прикончит колбасу, а после поедем как можно скорее. Хотя... — и тут она презрительно сморщилась, — Гийом сейчас уж точно не вернётся в замок. Он — полное ничтожество.

Глава девятая

Граф Анри

Замок Брюи стоял так удачно, как только может стоять любой замок рыцаря. На небольшом, почти круглом островке посреди озерца, тоже очень небольшого, но глубокого, так что копать рвы вокруг цитадели баронов Брюи необходимости не было. Напротив, лет сто назад с восточной стороны замка была устроена насыпь, приблизившая берег к его воротам и позволившая соорудить подъёмный мост. До того и к замку, и от него плавали на лодках. Это было очень удобно, если цитадель приходилось защищать, и очень скверно, если нужно было преследовать отступающего врага — ну-ка, переправь быстро и без потерь, под возможным обстрелом с берега, полсотни воинов! А бароны де Брюи были воинственны и редко ограничивались тем, что просто давали своим недругам отступить...

У нынешнего владельца замка и окрестных земель, Жерара де Брюи, тоже была некоторая дружина, но она уже никак не насчитывала пятидесяти человек, да и половины того в ней не было: часть дружины взяли с собой в крестовый поход двое сыновей старика Жерара. Оба они были живы-здоровы, по крайней мере, таковые известия ему привозили уже пару раз, и барон клял себя на чём свет стоит, что не удосужился обучить наследников грамоте — могли бы ведь и сами написать отцу, но тот и другой едва умели выводить собственные имена. Ещё у барона было целых четыре дочери, и троих он уже удачно выдал замуж, а четвёртая, которой только-только минуло четырнадцать, жила пока при отце и считалась в скором будущем неплохой невестой — хоть богатства семьи и подтаяли, однако за Матильдой было что дать жениху.

Но дочь есть дочь, с ней не поедешь на охоту, не побьёшься на палках во дворе замка, не выпьешь под хорошую дичь выдержанного вина. Жерар де Брюи скучал в своих владениях, особенно после смерти старого приятеля и вечного должника Гюи Шато-Крайона. Поэтому приезд, пускай и на самое короткое время, графа Анри Шампанского стал для него подарком.

Правда, вначале, как снег на голову, явилась с небольшой свитой и с самой небольшой охраной принцесса Алиса и объявила, что просит защиты в стенах замка Брюи. Оказывается, ей сообщили, что брат, король Филипп-Август вот-вот пришлёт за нею кого-то из своих рыцарей, чтобы привезти сестру в Мессину и выдать за Ричарда Львиное Сердце. А она отлично знает, что Ричард вовсе не любит её, и руки её добивался только затем, чтобы заключить прочный союз с их отцом, королём Луи Седьмым[12].

Барон растерялся. С одной стороны, просьба дамы, да ещё царственной особы, налагает на рыцаря обязательства — выставить принцессу из замка он уж никак не мог. С другой стороны, — а что если Филипп-Август узнает, куда скрылась сбежавшая из Парижа сестрица, и пришлёт за ней, да ещё, может, не одного а десяток рыцарей? Всяко, вассал не сможет противиться воле короля!

Поэтому, когда к замку подъехал всего с двумя оруженосцами добрый знакомый старого барона, владелец богатой Шампани граф Анри, старик очень ему обрадовался. Да и Алиса, искренно любившая своего славного родственника, не рассердилась и не слишком расстроилась. Последние два месяца граф, вернувшийся из-под стен Птолемиады, в осаде которой он участвовал целый год, жил в Париже и много общался с принцессой. Её бегство не удивило храброго вояку, он не стал поднимать шум, решив, что успеет догнать, уговорить и вернуть беглянку до приезда королевского посланца, а если тот и приедет раньше, то подождёт. На этот случай граф распорядился как следует принять и устроить рыцаря в королевском замке. Хотя история была неприятная и глупая (в душе Анри жалел Алису, но понимал, что ехать в Мессину ей нужно для своего же блага: надменный Филипп никогда не простит сестре неповиновения).

— Проходите, проходите! — старая полная служанка, будто сарацин, повязавшая голову целой простынёй, даже не смутилась, увидав рядом с принцессой совершенно незнакомого молодого человека. — Мессир граф уже заволновался: вы ведь отправились гулять пешком, мадам!

И вдогонку крикнула:

— А кто это с вами, ваше высочество?

— Посланный его величества! — не оборачиваясь, отвечала Алиса.

Брюи напоминал графу Шато-Крайон его родовой замок, хотя и был куда богаче и ухоженнее. В нём не замечалось и следа того разорения и запустения, до которого бедность довела владения его отца, однако расположение построек, система лестниц и дворов, — всё это было весьма похоже почти во всех замках, построенных примерно в одно время.

Поэтому Луи не удивило, что Алиса повела его к донжону[13], а войдя, стала подниматься на второй этаж. Миновав лестницу, они вошли в просторную комнату и застали там старика-барона и его гостя, которые, сидя за дубовым столом, яростно сражались. То было сражение, при котором не нужно никакого оружия — перед противниками лежала на столе большая квадратная доска, расчерченная на мелкие, светлые и тёмные квадратики, и в этих квадратиках располагалась армия: маленькие, искусно вырезанные из чёрного дерева и слоновой кости фигуры — короли, воины, кони, боевые слоны, даже осадные башни. Эту удивительную игру, которую арабы давным-давно узнали от жителей далёкой Индии, некоторые из крестоносцев привезли в свои страны ещё после первого крестового похода. Граф Анри слыхал о ней, а находясь в Палестине, научился в неё играть и привёз маленькое «поле сражения» в родную Шампань, а потом забрал с собою в Париж.

— О! А вот и малышка Алиса вернулась! — воскликнул барон Жерер, отрываясь от игры. — Слава Богу! Я не могу справиться с твоим дядей, девочка: он обыгрывает меня уже в четвёртый раз. Эти фигурки, я думаю, заколдованные — они ходят так, как ему хочется, а я, как ни бьюсь, не могу в них разобраться.

— Мессиры! Оставьте пока игру! — повелительным тоном произнесла Алиса. — Со мною пришёл человек, которого мы с дядей должны были встретить в Париже. Полагаю, что полчаса назад он спас мне жизнь.

— А что такое? — резко спросил Анри и поднялся из-за стола.

В эту пору графу Анри де Труа, которого все называли графом Шампанским, минуло двадцать девять лет. Он был среднего роста, светловолос, голубоглаз и, если не красив, то всё же по особому хорош собою — в его ладной, крепкой фигуре ощущались сила и стать, хотя ходил чуть-чуть вразвалку, а сидя чуть-чуть сутулился.

Алиса называла его дядей, Филипп-Август — «братцем», хотя на самом-то деле и ему, и ей он приходился не братом и не дядей, а... племянником! Он был старше короля на четыре года, а принцессы на десять, но его мать, тем не менее, была им сводной сестрой, потому что родилась от брака знаменитой Элеоноры Аквитанской с королём Луи Седьмым. Правда, об этом редко вспоминали. И граф Анри, искренне любивший живую непоседливую Алису, кажется, всерьёз верил, что он ей дядя.

В Третьем крестовом походе граф участвовал с самого начала и успел прославиться не только своей бесспорной отвагой и воинским искусством, но также удивительной щедростью. Да, он был богат, но многие не менее богатые графы, князья, герцоги не тратили на войну и четверти того, что вложил в неё Анри, твёрдо убеждённый, что для святого дела нельзя жалеть даже жизни, а уж она в любом случае стоит дороже денег... Одни только осадные башни, которые построили для штурма неприступной Птолемиады, обошлись графу в тысячу пятьсот золотых червонцев. Они просуществовали недолго — одна за другой эти великолепные машины сгорели у стен могучей крепости.

Получив серьёзное ранение, Анри Шампанский уехал назад во Францию, но вовсе не потому, что решил отойти от Крестового похода: просто ему нужно было выжать из своих владений новые средства на вооружение и боевые приспособления, а также, по возможности, набрать новые отряды. Два таких отряда он уже отправил из Парижа под командой знакомых рыцарей, и вскоре собирался отправиться назад сам, а тут как раз пришло известие, что Филипп-Август намерен послать за Алисой. Нет, Анри не собирался заменить собою её провожатого — он вовсе не был уверен, что царственная невеста застанет в Мессине своего жениха, да и свадьба могла вдруг расстроиться (характер Ричарда Львиное Сердце граф Анри знал очень неплохо!), а в этом случае вдруг да придётся везти девушку назад во Францию, что совершенно не устраивало воинственного шампанца. Но поехать вместе с нею и с её сопровождающим — а почему бы и нет?

— Так что такое произошло? Что угрожало Алисе? — спросил Анри, прямо обращаясь к Луи и даже не спрашивая, кто он такой.

Тем не менее, Луи назвал себя и во всех подробностях рассказал о случайной встрече с принцессой, о том, как хвостатый Саладин спрятался в развалинах мельницы, и какое страшное открытие они с Алисой сделали благодаря ему.

— Так! — проговорил граф, когда рыцарь умолк. — Ну, спасибо. Знал я и прежде, что мой братец Гийом — последний мерзавец, однако это уже слишком... Продаться ассасинам... Тьфу! Знаете, — тут он пристально поглядел в лицо Луи и улыбнулся, будто почувствовал в нём человека, близкого ему по натуре, — знаете, мессир, я ведь побывал в самом логове этих убийц. И видел Старца горы. Это случилось, когда я, ненадолго оставив лагерь, ехал в один из палестинских городов. Мне встретились сарацины и отчего-то не напали, а пригласили поехать с собою, но когда мы доехали до гор, завязали глаза. Идиоты! А то я по времени и по тому, сколько раз конь шёл вверх и сколько раз под уклон, не нашёл бы, если надо, того места, куда меня привезли... Я видел и их крепость, и оружие. Видел, что их действительно много — тысячи. Думаю, они и не убили меня потому, что хотели внушить трепет и надеялись, что я моим рассказом напугаю остальных христиан. Не на того напали! Но то, что этот их Старец мне показал, было и впрямь мерзко и страшно. Желая показать, как беспрекословно ему повинуются эти несчастные, одурманенные отравой люди, он приказал одному из них: «Умри!» И тот тотчас пронзил себя кинжалом![14] А этот хвастливый разбойник ещё ухмылялся: «Если я прикажу, все, кого вы тут видите, тотчас лишат себя жизни!» Меня так и подмывало сказать: «Прикажи!» А уж оставшись с ним вдвоём, я бы показал ему кое что другое. Но, думаю, он очень не идиот. Кстати, они называют его бессмертным, хотя я знаю точно, что с момента возникновения их тайного союза, а он возник около ста лет назад, Старцы менялись по крайней мере четыре раза.

— Смертны они или нет, — заметил Луи, не без содрогания слушавший рассказ храброго крестоносца, — но от этого они не менее опасны. Что вы намерены делать?

— Что? — поднял брови Анри. — Ехать с вами и с моей милой тётей-племянницей на Сицилию. Я бы поехал прямо в Палестину, но хочу, раз так, увидеть Филиппа-Августа как можно скорее. Да и Ричарда нужно предупредить, он ведь мне тоже дядя... Гийома сейчас можно не опасаться — вы хорошо напугали эту свинью, и он из одного страха, что я могу узнать о его предательстве, уже не покажется мне на глаза. А вот тот, второй, видимо, очень опасен. Мы выиграли время — пока убийца едет в Париж, покуда убедится, что рыцарь от короля туда не явился, пока узнает, что мы с Алисой уже в пути, нам, возможно, удастся добраться до Мессины. Ассасин наверняка пустится следом — он не остановится и придумает новый план, как подобраться к королю. Поэтому отправимся уже завтра утром. Вы сможете собраться так быстро, граф?

Луи пожал плечами:

— Да мне, собственно, и нечего собирать. Правда, я хотел поискать себе оруженосца, но в конце концов обойдусь.

— Я дам вам одного из своих, — решительно заявил Анри и тут же подмигнул Алисе: — Видишь, девочка, сама судьба хочет, чтобы мы с тобой туда поехали. Любишь ты короля Ричарда или нет, думаю, смерти его ты не хочешь так же, как и мы все. А посему наш добрый барон угостит нас на прощание знатным ужином, даст в дорогу побольше своего славного вина, и на рассвете мы покинем добрую Францию.

Часть II. БАЛЛАДА О РЫЦАРЕ И ПРИНЦЕССЕ

Глава первая

К чему ведёт незнание языка

Эдгар спешил, подгоняемый не только словом, данным Луи, но и всё тем же неудержимым стремлением испытать свои силы, той же жаждой новых событий и приключений, что овладела им после прочтения прадедовой рукописи.

Путь от Лиона до Гавра занял у них с Ксавье всего четыре дня, хотя в течение двух дней подряд шли дожди, и приходилось скакать по размытым дорогам, скользившим под копытами их коней, в прилипшей к телу насквозь мокрой одежде.

Малыш Ксавье проявил необычайную для пятнадцатилетнего подростка выносливость, ни разу не показав усталости, не прося отдыха, не жалуясь на голод, хотя они делали долгие переходы, порой давая отдохнуть коням, но не слезая с седла и не развязывая сумок с провизией. Причиной тому была не только и не столько спешка: хоть Эдгару и не приходилось прежде пускаться в долгие путешествия, от отца, от Луи, от многих, с кем приходилось общаться кузнецу, он хорошо знал, как небезопасны бывают проезжие дороги и как опасно иной раз в глухом и безлюдном месте сходить с коня и устраивать беспечный привал. Тем более путникам, у которых кони славные, сбруя достаточно богатая, а одежда выдаёт определённый достаток. Зато на постоялых дворах, где странники ночевали, им приходилось тратить не так уж много денег — Эдгар заказывал к столу только немного вина и хлеб — добросердечный барон Раймунд нагрузил походные сумки сына парой хороших кусков копчёного свиного окорока, дюжиной колбас, мешочком сушёных груш и десятком печёных голубей. Большую флягу превосходного вина он тоже дал сыну, однако эту флягу Эдгар пока берёг, думая, что им с Ксавье может выпасть ночь и под открытым небом, и вот тогда этот запас очень даже не помешает, а на постоялых дворах вино хоть и похуже баронского, но тоже неплохое.

В Гавре им повезло — барка через Ла-Манш отправлялась в тот же день, в день их прибытия, и капитан не взял дорого за перевоз путников и их лошадей, тем более, что кроме них вместе с лошадьми переправлялось ещё человек десять разного люда. Однако моряки не зря бранят зловредный пролив: едва успела переполненная барка отвались от пристани, поднялся ветер, и вскоре сильно заштормило. Люди переносили качку кто как умел, стараясь лишь держаться ближе к мачте и дальше от лохматых вздыбленных пенными хребтами валов, что так и норовили залить зыбкую посудину, захлестнуть и потопить. Эдгар впервые обнаружил, что совершенно не подвержен той дурноте, от которой страдают и иные моряки — при взлётах барки с одной волны на другую у новоявленного рыцаря не кружилась голова, к горлу не подступала тошнота, в глазах не темнело, и сердце не проваливалось в живот. Так же равнодушен к шторму остался и Ксавье, не проявивший ни малейшего страха, он, ко всему прочему, умел плавать, как, впрочем, и его молодой господин. Хуже всех было лошадям — едва судно стало мотать из стороны в сторону и заливать волнами, животные просто обезумели. Привязанные в центре барки к креплениям мачты, они начали метаться, натыкаясь друг на друга и на людей, грозя их покалечить, или, ещё того хуже, расшатать мачту. При этом глаза коней полезли из орбит, а из глоток вырывалось уже не ржание, а жуткий утробный рёв, который лошади издают лишь в состоянии крайнего ужаса. Люди, впервые услыхавшие эти звуки, зачастую приходят от них в ужас, принимая за вопли нечистой силы...

Капитан барки кричал хозяевам лошадей, чтоб они поскорее усмирили коней — их прыжки и рывки могли ещё сильнее раскачать и без того сотрясаемую штормом посудину. Но люди боялись приближаться к скопищу обезумевших животных.

Не испугались только Эдгард и его оруженосец. Кузнец живо протиснулся к своему коню и, ухватив его могучей рукой под уздцы, заставил стоять смирно. Он усмирил одного жеребца. Ксавье достаточно быстро справился со всеми остальными. Мальчик подходил к мечущимся в ужасе животным, без всякого трепета брал обеими руками за оскаленную морду и начинал что-то быстро говорить, поглаживая шею и холку каждого коня. И конь переставал реветь и скакать, останавливался, будто внимательно слушая речь подростка, затем опускал голову и застывал, лишь вздрагивая при очередном толчке волн. Вскоре все лошади стояли смирно.

— Мне бы следовало вернуть вам плату за перевоз! — проворчал хозяин барки, когда час спустя они благополучно причалили к пристани в Дувре. — Эти твари вполне своротили бы мачту, а то и борта бы попортили. Был ведь случай, когда корабль затонул из-за того, что на нём вот так же взбесились лошади, ей Богу, был! Где вы взяли этого мальчишку, господин рыцарь? Ему же цены нет!

— Я тоже так думаю! — улыбнулся в ответ Эдгар и поманил к себе оруженосца: — Ну как, Ксавье, нравится тебе путешествовать?

— Очень! — совершенно искренне ответил мальчик. — Я люблю и охоту, и вообще жизнь в замке, но всё это куда интереснее!

С этими словами он без раздумий отвязал своего и хозяйского коней и, сбежав по сходням на берег, свистнул. Оба скакуна разом ринулись прочь с судна и через несколько мгновений стояли перед улыбающимся Ксавье, в то время, как другие переправлявшиеся на той же барке люди с усилием тащили за поводья своих упиравшихся животных: дрожащие под копытами сходни казались лошадям ещё ненадёжнее зыбкой палубы.

Дальнейшее путешествие обещало быть достаточно лёгким: от Дувра до Кентербери, где, по словам Луи, ожидали королевского посланника две благородные дамы, было не более сорока лье, значит, проделать этот путь можно было в один день.

Но Эдгар на этот раз уж слишком заспешил — ему не терпелось продолжить путь и достичь Мессины, а оттуда... Дальше мечты рисовали юноше лишь призрачные картины — он не представлял себе, как может сложиться его дальнейшая судьба, если он сумеет благополучно довезти королеву и принцессу до Сицилии. Так или иначе, взглянув на солнце, он решил, что раз полдень ещё не наступил, можно отправляться немедленно, не устраиваясь на ночлег в Дувре.

И тут же путники столкнулись с препятствием, о котором Эдгар вначале не подумал. От портового города вели несколько дорог. Как узнать, которая ведёт в Кентербери? Местные жители, к которым при выезде из Дувра стал обращаться кузнец, по-французски не говорили. Луи рассказывал другу, что все рыцари в Англии, а уж тем более приближённые к королевскому двору, знают французский язык, многие знают его даже лучше английского[15]. Но рыцари на дороге не попадались, а крестьянам или едущим по делам ремесленникам язык франков был совершенно незнаком. Правда, они, конечно, понимали слово «Кентербери» и тут же, с готовностью кивая головами, принимались объяснять, как туда проехать. Но из потока английских слов можно было лишь понять, что по дороге предстоит два-три раза свернуть. А куда? Кроме того, торговец, которого Эдгар остановил последним, разразившись длинной речью, ещё и начал во всю размахивать руками, дополняя слова жестами, так что в конце концов совершенно запутал путников. Эдгар даже начал думать, что англичан напрасно считают более сдержанными, чем французов — до сих пор при нём так жестикулировали лишь выходцы из Прованса или Бургундии, да ещё итальянцы, но им, наверное, сам Бог велел...

— Ладно, Ксавье, — вздохнул наконец лже-рыцарь, — поедем по солнцу. Направление я более или менее помню. Думаю, к ночи мы доберёмся до Кентербери.

Однако они, видимо, всё же сбились с пути. День клонился к закату, места, по которым путники проезжали, становились всё безлюднее, и ничто не указывало на то, что они приближаются к большому городу.

— Делать нечего! — вздохнул Эдгар. — Придётся остановиться на ночлег, а уж утром постараться вытянуть из этих любителей махать руками и посылать добрых людей неведомо куда, как нам добираться.

— Я не вижу никакого жилья, — оглядываясь, отозвался Ксавье. — Не то что постоялого двора, даже какой-нибудь лачуги не видно.

— Значит, нужно свернуть вон в ту рощу, что на скате холма. Посреди дороги ночевать небезопасно, а там деревья нас укроют, и мы по очереди поспим на своих плащах. К счастью, сейчас не холодно, небо ясное, значит, и ночь будет лунная, луна ведь едва-едва начала уменьшаться после полнолуния.

Путники въехали в тисовую рощицу, когда солнце уже зависло над самым горизонтом, но, к счастью, ещё не стемнело. Едва французы проехали немного меж мощными стволами деревьев, как склон холма неожиданно оборвался чуть не под их ногами. Оба юноши невольно резко натянули поводья.

— Святая Дева! — воскликнул Эдгар, не без дрожи поглядев вниз. — Да ведь ещё пара шагов, и мы бы сломали себе шеи!

Обрыв оказался почти совершенно вертикальным, и высота его была не менее сотни туаз[16], так что падение с него действительно закончилось бы, скорее всего, гибелью обоих путников. Правда даже на такой крутизне росли, цепляясь корнями за каждый выступ земли, редкие кусты и небольшие деревца, но едва ли падающие успели бы уцепиться за эту чахлую поросль, да и могла ли она их удержать?

Меж тем вид, открывшийся с высоты, был достаточно живописен. Внизу открывалась долина, частью заросшая лесом, частью открытая, с редкими кущами кустов, с небольшими оврагами, с быстрой, неширокой речкой. Дальше вновь тянулся лес и начинался пригорок, а уже за ним, на самом горизонте, вырисовывались башни с острыми шпилями, и вились дымки над невидимыми крышами города.

— Вот он, Кентербери! — с досадой произнёс Эдгар, на всякий случай заставив своего Брандиса сделать несколько шагов назад, подальше от страшной крутизны. — Это мы, выходит, свернули от него на восток и вон куда уехали! Придётся вернуться к последней развилке дорог, а это часа четыре езды. Да ещё потом день ехать до города. По прямой-то недалеко, но с этой стены не спуститься, по крайней мере, лошади точно не спустятся, даже если обрыв не везде так крут.

— Да и лес за долиной, — заметил благоразумный Ксавье. — Кто знает, можно ли через него ехать?

— Да нет, повернём, тут и обсуждать нечего! — досаде Эдгара не было предела: мечтать о великих подвигах и не суметь правильно найти дорогу в населённых местах (а ведь англичане лопотали что-то о том, что не надо сворачивать влево, но поворотов тут и до и после хватало, и левых, и правых!)... — А сейчас, малыш, нам придётся прямо тут и заночевать, не то ещё час, и станет темно.

В это время внизу, в долине, послышался звук рога, и оба юноши невольно подались вперёд в своих сёдлах, понимая, что сейчас увидят чью-то охоту. И увидели, но только охоту совершенно необычную. Из густых зарослей отдалённого леса выскочил крупный олень и изо всех сил помчался через прогалину к реке, за которой темнела небольшая рощица. Должно быть, зверь рассчитывал пересечь реку и успеть исчезнуть среди деревьев, покуда его преследователи минуют быстрый поток. К удивлению смотревших сверху путешественников, за оленем не устремились в погоню собаки. Из леса показался всадник, но всего один. Именно он и трубил в рог, как подобает охотнику, загоняющему дичь, но только то был не призыв к остальным охотникам, потому что остальных не было. Всадник трубил для самого себя, то ли из озорства, то ли следуя традиции, хотя в ней на сей раз не было никакого прока. Он тут же и оставил рог, прицепив его к поясу, и взялся за лук.

— Смотри-ка, Ксавье! — вскричал Эдгар, сильно удивлённый происходящим: чего-чего, а охот он перевидал в жизни немало, будучи сыном самого знаменитого в окрестностях Лиона охотника. — Смотри-ка, вот это лук! Большущий и тяжёлый, как копьё... Говорят, с такими луками норманны высадились в Ирландии[17]. Их делают из вяза. Стрела такого лука может пробить толстую доску, самую крепкую кольчугу и даже щит! Но стрелять из него на скаку... Это ведь тебе не арбалет! Силищу-то какую иметь надо... И как держаться в седле! А этот охотник, кажется, ещё и не молод — мне отсюда видно, как его голова блестит серебром, точно начищенная монета...

Действительно, даже издали было видно, что голова всадника совершенно седая. При этом, несмотря на расстояние, было заметно, что это человек необычайно крупный и мощный — его конь казался маленьким, хотя то был явно здоровенный английский жеребец, из тех, что в последние годы стали разводить в здешних местах. Этих коней предназначали для сражений, и они должны были без устали таскать на себе всадников в кольчугах, шлемах, поножах, с мечами, копьями и щитами.

Эдгар ожидал, что всадник всё же спешится, чтобы послать стрелу вдогонку стремительно убегающему оленю. Однако охотник, видимо, понял, что если промедлит, великолепное животное успеет исчезнуть в лесу. Олень и в самом деле уже вбежал в неглубокую реку и почти одолел её сильное течение. Его копыта скользили по камням, но он прыжок за прыжком приближался к спасительному берегу, за которым темнела роща.

Не останавливая скакуна, почти не переменив положения в седле, охотник поднял громадный лук, расположив его горизонтально, и без видимого усилия натянул тетиву. Стрела сорвалась, помчалась вдогонку оленю и вонзилась ему в шею. Зверь вскинулся на задние ноги, сильно взбрыкнул передними и рухнул в воду чуть не посредине реки. Там, куда он упал, было мелко, однако туша почти целиком погрузилась в быстрые струи — торчали только рога и передние ноги животного.

— И как же теперь охотник его достанет? — недоумённо спросил Ксавье. — Я бы туда не полез.

— Да и я бы, — согласился кузнец. — А ведь мы с тобой умеем плавать! Однако, смотри — этот старый громила не боится реки.

Охотник в это время спешился, положил на землю лук, скинул с плеч широкий плащ, стащил сапоги и преспокойно шагнул босиком в студёную воду. Он погрузился по пояс, потом по плечи, но течению было не справиться с ним. Шаг за шагом упрямец продвигался к оленьей туше, и вот уже вода оказалась ему по колена, а его добыча возле самых ног охотника. Тогда тот наклонился, одним движением подхватил и взвалил на плечи оленя, весившего по меньшей мере кантар[18], а то и больше, и двинулся обратно, к берегу, на котором оставались его конь и одежда.

— Прямо какой-то богатырь из старинной баллады! — прошептал Ксавье, понижая голос не из страха, что неведомый охотник сможет его услыхать — тот был слишком далеко, а просто от изумления и восхищения. — Но, думается мне, вы, господин Эдгар, через десяток лет станете таким же. Или почти таким.

Кузнец добродушно расхохотался:

— Хотелось бы, но очень сомневаюсь. Силу мне Господь дал тоже немаленькую, но таких, как этот седой охотник, я вообще не встречал... Сдаётся мне, он и своего коня бы поднял, случись в том нужда. Вон, смотри, несёт себе оленя, словно это коза! Ну вот, положил на седло. А сам не садится — жалеет коня. Так в поводу и повёл... Значит, его жильё не так далеко.

Ксавье кивнул:

— Так и есть, наверное. Но нам-то от этого не легче. Вниз же мы не спустимся. Да и боязно что-то проситься на ночлег к такому странному малому!

— Ну, я бы не побоялся! — усмехнулся Эдгар. — Каков бы он ни был, это явно человек мирный: разбойники редко охотятся на оленей — чаще на людей. Ладно, малыш, давай-ка мы с тобой устроимся на ночлег, а для этого отъедем от обрыва: страшно привязывать коней прямо над кромкой.

Солнце меж тем садилось, стало темнеть, и молодые люди заспешили — надо было отыскать место для ночлега как можно скорее. Проехав вдоль обрыва шагов двести, юноши обнаружили несколько поваленных ветром старых деревьев, которые образовывали отличный заслон от ветра, если бы ночью он поднялся. К корням одного из этих деревьев, некогда мощного толстого тиса, они привязали коней и расстелили плащи меж стволом этого тиса и вывороченным вместе с землёй и дёрном громадным корневищем бука, который когда-то рос рядом. Земля здесь была устлана старыми листьями, которые оказались отличной подстилкой.

— Спим по очереди или вместе? — спросил Эдгар.

— На всякий случай лучше по очереди, — мальчик как обычно проявил осторожность. — Правда, лошади, если что, заржут, но всё равно так спокойнее. Я первый будут караулить, можно?

— Нельзя. В этом случае ты будешь бодрствовать всю ночь — я тебя знаю. Первый я, а тебя разбужу, когда взойдёт луна. Спать, живо!

Глава вторая

Прерванный ночлег

Но Эдгару не пришлось будить своего оруженосца. Красноватое зарево восходящей луны едва начало разгораться на небосклоне, как чуткий Брандис негромко заржал. В том, что это — сигнал тревоги, не было сомнений, чистокровный жеребец был строптив, но достаточно невозмутим, слабые ночные звуки и шорохи или присутствие какого-нибудь мелкого зверька не встревожили бы его. Следом фыркнул и дёрнул поводья и конь Ксавье. Мальчик, проснувшийся, едва лошади начали проявлять беспокойство, быстро привстал и прошептал, различив в неверном свете тёмную фигуру Эдгара:

— Кто-то приближается к нам! И, наверное, это люди: окажись поблизости волк, медведь или кабан, лошади стали бы метаться. Но если к нам подходит человек, то почему мы его не слышим?

— Не знаю, — Эдгар уже стоял на ногах, держа наготове боевой топор.

Собираясь в дорогу, кузнец тщательнее всего подготовил себе оружие. И, кроме меча и копья, решил вооружиться также топором — он слыхал от Луи, что есть немало рыцарей, которые в сражении предпочитают топор мечу. Он тяжелее, зато и удар получается мощнее, а для руки, привычной к молоту, такое оружие и удобнее...

— Разожги огонь, Ксавье! — громко скомандовал Эдгар. — Кто бы там ни был, он уже знает, что мы здесь, а мы не видим его.

— Сейчас увидишь! — раздался из-за поваленных стволов насмешливый голос, за которым последовал хохот, причём хохотали по крайней мере человек десять-двенадцать.

К чести маленького оруженосца, он не выронил от испуга огнива, но чётко исполнил приказ своего рыцаря. Горка сухих сучьев, на всякий случай заранее приготовленных Эдгаром возле их ночлега, разом вспыхнула, и кузнец успел увидеть с десяток тёмных фигур, разом прорисовавшихся над громадой поваленного тиса. Неизвестные, должно быть, только что вскарабкались на толстый ствол, собираясь сверху обрушиться на путников. Следом за ними лезли ещё человек пять. Слабый огонь неясно высветил их лица — можно было лишь различить грязные заросли волос, у всех примерно одинаковых, бороды разной длины, да глаза, мрачно сверкавшие, будто у зверья. Однако лезвия коротких мечей и топоров, тоже коротких, скорее лесорубных, а не боевых, сверкали куда ярче.

— Ксавье, спиной ко мне! — крикнул Эдгар, успев отскочить на несколько шагов, чтобы незваные гости не оказались и впрямь на его плечах, поднимая своё оружие. — Эй, вы, что вам надо?! Мы — мирные путники, и у нас нет денег!

— Это у рыцаря-то в полном вооружении пусто в кошельке? — воскликнул один из незнакомцев. — Так я и поверил! Когда у вас нет денег, вы их берете у кого хотите и сколько хотите! Знаем мы вас, рыцарей... Да и ваши доспехи с оружием стоят немало, а уж лошадки — просто загляденье! На ярмарке в Дувре я за них выручу, пожалуй, не меньше четырёх марок!

Название французского города прозвучало как раз вовремя. Эдгара тотчас осенило: ведь эти люди говорят по-французски, а не по-английски, хотя они уж точно не рыцари...

— Так вы франки? — воскликнул кузнец. — Но и мы тоже. Если даже вы разбойники, то неужто в чужом краю станете нападать на своих?!

Некоторых незнакомцев это, казалось, смутило.

— Может, они и вправду французы? — нерешительно заметил один из них. — Правда, рыцари и здесь лопочут по-нашему, но выговор всё равно малость другой. Годится ли, коли так, резать им глотки?

Но предводителя (а в том, что первый из заговоривших с ними разбойников их предводитель, Эдгар уже не сомневался) никакие соображения поколебать не могли.

— Ты, Роже, давно стал таким добропорядочным? — рявкнул он на своего товарища. — Во Франции ты потрошил своих, не думая о родстве с ними, а как всадники руанского прево[19] погонялись за нами и заставили перебраться в эту тупоголовую Англию, где грабить толком некого, так ты сразу и полюбил французов?! Даже проклятых рыцарей, которые только и делают, что дерутся да молятся, дерутся, да молятся! И грабят не меньше нашего, только их за это не вешают... Так, что ли?

Остальные загалдели, перебивая друг друга, и тут Эдгар возвысил голос:

— Ты что болтаешь о том, чего не знаешь, громила?! — рявкнул он. — Рыцари бывают всякие, как всякие мастеровые, всякие крестьяне, всякие воины, даже, прости меня, Господи, говорят, всякие попы... Только если наш грешный мир, в котором льётся столько крови и творится столько зла, что-то и спасает ещё от геенны огненной, то это святая вера в Бога, молитвы праведников, а ещё рыцарская честь! И если среди рыцарей, как среди всех прочих людей, попадаются иной раз бесчестные грабители, то среди вас-то, разбойников, — все такие!

Если бы в продолжение всей этой сцены молодой странник мог рассуждать хладнокровно, он, скорее всего, действовал бы точно так же. Это, во-первых, задержало нападение, и над лесом показалась луна, а во-вторых, позволило Ксавье занять позицию за спиной своего господина. Мальчик сжимал в руке меч, и хотя эта рука чуть-чуть дрожала, юный оруженосец стоял твёрдо, готовый драться. О том, что разбойники могут передумать и отпустить путников с миром, мечтать не приходилось — при всей своей неопытности Эдгар не раз слыхал о лесных бродягах и очень хорошо знал, что никакой совести в них пробудить невозможно. Правда, именно в Англии некоторые бродячие жонглёры[20] слагали и пели баллады о добром разбойнике по имени Робин Гуд, который будто бы грабил только богатых и помогал бедным, но верили этим сказкам только деревенские ребятишки да девчонки — народ отлично знал, что разбойники не бывают благородными, а обидой на знатных рыцарей и болтовнёй о справедливости прикрываются все головорезы.

Тем не менее, в душе Эдгар подивился пылкости собственных слов. И впрямь дух предка, носившего с ним одно имя, пробудился в юном самозванце — если он уже и не считал себя настоящим рыцарем, то, по крайней мере, чувствовал родство со всеми рыцарями на свете и готов был дать отпор хулителю рыцарства. Только вот разбойников было слишком много — человек пятнадцать, и драться путешественник умел, увы, не так славно, как его молочный брат Луи. Тот бы, верно, бросился в схватку с лесными головорезами, не задумываясь...

— Ах, ты ещё и грубишь, сэр рыцарь! — завопил в ответ на гневные слова путника предводитель разбойников. — А я-то подумывал, не оставить ли вас в живых, ощипав ваши пёрышки!.. Впрочем, могу и теперь ещё сжалиться если только вы оба сложите оружие, снимете одёжку и положите рядком с оружием... Штаны, так и быть, можете оставить — не резон мне, грубияну неумытому, любоваться на рыцарское достоинство! Только быстро, не то к утру волки оставят от вас только косточки... Видите, какой я добрый?

— Ты не добрый, ты просто трус! — расхохотался Эдгар. — Ты боишься моего топора, вот и пытаешься взять нас без драки. Небось понимаешь, что я трёх-четырёх из вас уж точно положу. Ну так не выйдет у тебя ничего: я знаю, что в живых вы никого не оставляете. Хотя, впрочем, если дадите уехать моему оруженосцу, я, может быть, и сложу оружие.

— Я не уеду! — закричал Ксавье, ещё плотнее прижимаясь спиной к спине кузнеца. — Я не уеду, нет!

— Ну, так пропадайте оба!

Разбойники посыпались с толстого ствола, размахивая мечами и топорами, причём один из них так ловко спрыгнул, что пролетел вперёд шагов на шесть и точно угодил под топор Эдгара. Кровь, хлынувшая на сапоги странника, впервые пролитая им человеческая кровь, так ошеломила юношу, что следующего удара он едва не пропустил, и подскочивший к нему разбойник успел опустить свой меч, однако природная быстрота спасла кузнеца. Он отшатнулся, и меч свистнул возле его виска, а в следующий миг он сшиб нападавшего кулаком левой руки, поскольку тот был слишком близко, чтобы можно было ударить топором. Потом он опять ударил, опять и опять, но уже не попадая по разбойникам — те, поняв, что он грозный противник, отступили и наседали с разных сторон, норовя кольнуть сбоку или сзади — однако Ксавье размахивал мечом будто сумасшедший, и к нему сложнее было подойти: он стоял почти вплотную к вывороченным корням дерева.

Предводитель разбойников меж тем вложил в рот три пальца и пронзительно засвистел. Из леса ответил такой же свист, и в чаще послышался глухой топот. Разбойников было ещё раза в два больше, и те, что дожидались товарищей, теперь спешили им на подмогу.

«Конец, наверное! — подумал Эдгар и поразился, как спокойна была эта мысль. — Интересно: конец, а начала-то не было... Святая Дева Мария, прости меня и вступись за мою грешную душу перед Создателем... Верно, я был не так уж и плох, а что зарубил этого головореза, так ведь в бою! Это же тоже бой... И до чего же жалко мальчишку Ксавье! Не мог отец дать мне с собою кого постарше...»

Кольцо нападавших медленно, но верно сжималось, и было очевидно, что они просто ждут, пока рука рыцаря устанет вращать в воздухе тяжёлый топор, пока он не сделает какой-то ошибки, не оступится, топчась на месте, пока его явно куда более слабый оруженосец не уронит меч и не откроет спину своего господина. Правда, один из нападавших всё же ошибся сам и, сделав неверный выпад, попал под топор. Лезвие вошло ему глубоко в плечо, разбойник с воплями покатился по земле, падая, сшиб кого-то из своих же товарищей, но остальных это разозлило ещё больше. Из леса пришла подмога — ещё человек семь громил, вооружённых не только мечами, но и луками.

— Разойдись, ребята, разойдись! — орали они. — Ну нечего махать железом! Лучше мы их положим стрелами. А так в вас попасть ничего не стоит!

Однако разъярённые дракой разбойники уже не слышали призывов лучников.

И тут произошло нечто, разом изменившее картину.

Эдгар сразу даже не понял, откуда раздался звук рога и что он ему напомнил. И тут же увидал, как над всё тем же стволом громадного тиса взвилась тень невероятных размеров. То был всадник, каким-то непостижимым образом заставивший коня перемахнуть через преграду высотой почти в целую туазу. В свете луны сверкнул меч непомерной длины.

«Такой три раза сдвинешь по наковальне, пока весь проработаешь!» — мелькнула у Эдгара дурацкая мысль.

Блестящее лезвие взвилось, опустилось и затем вновь поднялось, но уже не сверкая в свете луны. Вопли разбойников слились в один отчаянный рёв. Вначале они, ошеломлённые появлением всадника, попытались напасть на него всем скопом, но тотчас пожалели об этом. Прошло всего несколько мгновений, но уже не менее шести-семи тел корчились на земле в кровавых лужах, а остальные в ужасе отпрянули, пытаясь спастись бегством.

— Адское пламя! — завопил предводитель шайки, и его перекошенное лицо стало белее поднявшегося над лесом лунного диска. — Да ведь это тот самый демон здешних мест, Седой Волк... А я-то не верил!

С этими словами разбойник, уже не думая о своих гибнущих товарищах, кинулся к коню Эдгара и, мигом перерезав узду, которой тот был привязан, попытался вскочить в седло. Однако Брандису вовсе не понравилось такое посягательство со стороны чужака, и он, развернувшись задом, так въехал копытами в грудь разбойника, что не помогла и кольчуга — хрустнули рёбра, послышался отчаянный вскрик, а затем предводитель упал и остался неподвижен.

Остальные грабители метались меж стволами деревьев, норовя поскорее исчезнуть в чаще, но до густых зарослей было далеко, а луна светила уже во всю силу. Один из лучников пустил стрелу во всадника, и та, кажется, попала в его руку выше локтя, но всадник даже не качнулся в седле. Новый прыжок коня, и меч снёс голову лучника с плеч так легко, будто то была головка цветка...

При этом грабители были опытными разбойниками, в самом начале, когда верховой так неожиданно возник между ними, иные из них попытались, применяя известный приём, подрезать ноги его коню, но всадник трижды, умело натягивая поводья, заставил могучее животное быстро обернуться вокруг себя, при этом длинный меч косил и косил нападавших.

Из двадцати бродяг, имевших несчастье в ту ночь напасть на французского странника, спаслись бегством человек пять-шесть. Один из них был тот, кого Эдгар свалил кулаком. Очнувшись от беспамятства и увидав, как ночной призрак крушит его товарищей, бродяга приподнялся и уполз в кусты, доказав, что человек иной раз может передвигаться на четырёх куда скорее, чем на двоих...

Глава третья

Седой Волк

Самым жутким во всём, что произошло на лесной прогалине возле упавших деревьев было полное молчание нападавшего. Громадный всадник, настоящий великан, облачённый, как успели рассмотреть путники, в обычную кожаную куртку, без кольчуги или иных доспехов, не только не проронил ни слова, но вообще не издал ни звука, будто это и впрямь был не человек, а грозный дух леса. Только конь под ним сопел и фыркал, беспрекословно повинуясь каждому движению узды. И когда всё кончилось, этот конь застыл неподвижно, не проявляя даже естественного для лошади возбуждения, вызванного пережитой опасностью и просто запахом крови.

Эдгар стоял и изумлённо смотрел на грозное видение. Во время схватки всадника с разбойниками, точнее, во время их избиения, молодой человек сперва ринулся было помогать неизвестному, но тотчас и отпрянул: тому явно не нужна была его достаточно неуклюжая помощь, а находиться вблизи страшного меча кузнецу из Лиона показалось неосмотрительным. Впрочем, он вскоре узнал «лесного духа» — его непокрытая голова блестела в лунном свете чистым серебром, да и всё остальное, одежда, конь, — всё слишком походило на того самого загадочного охотника, которого они с Ксавье видели несколько часов назад с высоты обрыва в мирной долине реки. Теперь, рассматривая этого человека с близкого расстояния, Эдгар убедился, что в первый раз глаза его не обманули: то был настоящий великан — сидя в седле, он казался ростом не меньше туазы, а скорее всего, и куда выше. Кроме того, у него был необычайно мощный торс, покоившийся, однако, на стройных и длинных ногах, так что этот человек явно не казался тяжёлым и неуклюжим, причём не только сидя в седле. Лицо, окружённое не копной, а подлинной гривой седых волнистых волос, подстриженных по плечи, было под стать телу: большое, словно выкованное из светлого металла, с чертами жёсткими, но правильными, оно вроде бы не носило отпечатка возраста. Морщины, довольно глубокие, пересёкшие лоб, резко отчеркнувшие щёки ото рта, украсившие острые стального цвета глаза, замечались не сразу, но и они были словно не росписью времени, а оттисками прожитых и пережитых страстей. О том, что незнакомец стар, даже, наверное, очень стар, вблизи не говорило ничто — об этом можно было лишь догадываться.

Несколько мгновений всадник смотрел на застывшего перед ним с поднятым топором молодого человека. Затем усмехнулся, вытер свой меч о гриву коня, вложил в ножны и легко соскочил с седла.

— Кто вы такие? — спросил он, первым нарушив молчание.

У него был очень правильный французский выговор, и это на сей раз ничуть не удивило кузнеца: он не сомневался, что незнакомец, несмотря на его простую одежду, конечно же рыцарь (об этом говорило не только умение владеть мечом, но осанка, взгляд, многое, что было хорошо знакомо лионскому мастеровому, знавшему о рыцарях совсем не понаслышке).

Эдгар бросил свой топор и, переведя дыхание, поклонился:

— Я из Франции. Еду с важным поручением от вашего короля Ричарда в Кентербери. Моё имя Эдгар Лионский.

Он назвался так вовсе не потому, что позабыл о своей роли. Они с Луи долго обсуждали, следует ли лже-рыцарю взять на время имя молочного брата. Однако в письме, написанном королём Ричардом своей матери английской королеве, имя посланца не упоминалось (молодые люди сперва боялись, однако в конце концов решились осторожно стянуть верёвку с печатью и развернуть королевский свиток с тем, чтобы потом столь же осторожно вновь его запечатать). Возможно, Львиное Сердце позабыл, как зовут самонадеянного француза, рискнувшего дважды выйти с ним на поединок, а возможно, не хотел, чтобы имя посланца стало известно, если вдруг письмо каким-то образом попадёт в чужие руки. Поэтому там стояло просто «молодой французский рыцарь, благородный и верный слову». И молочные братья решили, что честнее будет, если Эдгар так и назовётся Эдгаром, а уж право называть себя «Лионским» испросит у отца. И старый барон, понимая, что совершает новую глупость, разрешил сыну присоединить к имени родовое прозвище.

— Я благодарю вас за то, что вы, рискуя собой, спасли мою жизнь, сир рыцарь! Я не одолел бы всех этих людей. Вернее, мы не одолели бы. Мой оруженосец ещё мальчик, но человек отважный. А где же он, а? Эй, Ксавье!

— Я здесь! — отозвался тот. — Привязываю Брандиса, а то этот негодяй-разбойник перерезал уздечку... Сейчас я подойду.

— Я рисковал собой? — продолжая усмехаться, проговорил незнакомец. — Это в схватке с обычным лесным сбродом? Да будет вам! В их руках мечи не опаснее столовой ложки, вы просто ещё к этому не привыкли — по всему было видно, что драться вам в новинку, хотя удар у вас точный и крепкий. Ничего, научитесь, сир Эдгар. И раз вы мне назвали своё имя, мой долг тоже назваться. Я — Седрик Сеймур. Однако в здешних местах меня прозвали Седым Волком. Мой дом — там внизу, в долине, почти под самым обрывом. Сегодня после хорошей охоты я собирался пораньше лечь спать, как вдруг сверху донёсся шум, и я понял, что в моих лесах снова завелась нечисть в человечьем облике, новая разбойничья шайка.

— А как же вы поднялись по совершенно отвесной стене, да ещё верхом, да ещё в темноте? И так быстро... — Эдгар покосился в сторону обрыва. Седрик рассмеялся:

— Да, если смотреть вниз с этого места, нипочём не поверишь, что тут можно спуститься. Однако же в полусотне туаз есть отличный спуск. Вдоль обрыва проходит расщелина, хотя и узкая, но вполне пригодная. Круто, что верно то верно, но моему коню не привыкать. Да и ваши, я думаю, не скувырнутся, — луна уже высоко, всё видно. Приглашаю вас на ночлег, тем более, что поутру смогу показать вам краткий путь до Кентербери. Не ночевать же вам среди груды трупов!

— А как же с ними, сир? — робко спросил, подходя к ним, Ксавье. — Что же, так и оставим мертвецов без погребения?

Седой Волк (эта кличка положительно шла ему нисколько не меньше, чем имя) бросил на мальчика небрежный взгляд, и вдруг его суровое лицо оживилось, а стальные глаза как-то странно блеснули.

— Интересный у вас оруженосец, сир Эдгар! Как там тебя, а? — это уже относилось к мальчику.

— Ксавье, ваша милость! — ответил тот почему-то дрогнувшим голосом.

— Хм! Ну, Ксавье, так Ксавье. Что до этих покойников, то покуда они были живы, то имели возможность выбора, не так ли? И пускай никто мне не говорит, что многих до большой дороги доводит нужда, всякие там поборы баронов да графов, войны, и всё такое... В совершенно одинаковых условиях разные люди по-разному и поступают. И если уж эти господа выбрали такое ремесло, то знали, что их либо зароют за городским кладбищем без отпевания, как всех, кого снимают с виселицы, либо ими позавтракают волки и лисицы. Я их хоронить не стану. Кстати, сир рыцарь: тот мерзавец, которому ваш конь поломал рёбра, мёртвым только прикидывается. Пока мы с вами говорим, он уж раза три пошевелился и явно пришёл в себя, да боится это показать.

— Ах, вот как! — Эдгар покосился на лежавшего в прежней позе, лицом вниз предводителя шайки. — Ну и что с ним делать?

— У меня правило не добивать лежачих, если они не кусаются, — спокойно произнёс Седрик, занося ногу в стремя. — Ну а вы как хотите.

— Хочу забыть эту тварь как можно скорее! — воскликнул молодой человек. — Едва ли у него останется охота разбойничать в этих местах. Ксавье, давай поводья. Спускаться верхом я всё же не рискну.

Спустя совсем короткое время они добрались до дома Седрика. Это было совсем не то, что ожидал увидеть кузнец. Он, правда, и не подумал, что под сенью обрыва скрывается окружённый рвом замок, однако представлял себе всё же нечто мощное, под стать самому Седому Волку. Меж тем они подъехали к освещённому полной луной строению, нижняя часть которого более всего напоминала крестьянскую хижину. Она была сложена из здоровенных плит известняка, явно наломанного из торчащих в разных местах обрыва скал, грубо обтёсанных кайлом с проложенным меж ними дёрном. Крепкая дубовая дверь и одно-единственное закрытое ставнем крохотное окно — вот и всё, что выделялось на фоне этих серых плит. Постройка была невелика и вплотную лепилась к склону. А над нею виднелся как бы второй домик, искусно сплетённый из тонких стволов молодого ивняка, нарубленного по берегам здешней речки. Двери в нём не было — в него вела лестница с нижнего этажа, зато были целых три окошка, прикрытых такими же плетёными ставнями. Крышей, как и большинству хижин, служила сухая трава. Рядом с этой постройкой лепилась почти такая же, но одноэтажная, из всё тех же плит известняка, но то была, всего вероятнее, конюшня, о чём говорила ширина двери и повешенные возле неё на крюк ремни упряжи. И последним сооружением, завершавшим этот необычный ансамбль, оказалась каменная конура, возведённая по другую сторону от конюшни. Это была вне сомнений именно конура для собаки, но её размеры заставляли в этом сомневаться. Однако, когда из здоровенного проёма показался обитатель будки, стало очевидно, что жильё ему под стать. То был пёс ростом с доброго телёнка, почти совершенно белый, одно-единственное тёмное пятно красовалось у него на спине. Он принадлежал к той породе, которую обычно называют сторожевой и которая в каждой местности обретает свои характерные черты. Пёс был на вид грозен, но на деле сдержан: увидав, что незнакомые люди приближаются к дому в обществе хозяина, зверь лишь слегка оскалил громадные волчьи зубы, глухо рыкнул для порядка и, величаво взмахивая пушистым хвостом, подошёл к Седрику.

— Привет тебе, Кайс! — старый рыцарь погладил густой загривок собаки и махнул рукой гостям: — Проходите, проходите. Он знает своё дело и нипочём ни на кого зря не кинется. Заходите в дом.

В нижнем помещении не оказалось ничего, кроме большого очага, из которого тянуло дымом и вкусным запахом тушёного мяса, пары сундуков, стола, нескольких лавок да высокого ларя, вероятно, для оружия.

Зато верхнее оказалось совсем не подстать внешнему виду дома. То была просторная комната, убранная со вкусом и даже богато. Её плетёные стены сплошь покрывали ковры, на которых были прихотливо развешены охотничьи рога, мечи в ножнах, колчаны со стрелами. Пол тоже покрывал ковёр, и посреди него красовался стол с резными ножками, возле которого стояли два таких же резных стула. Высокая кровать в глубине помещения пряталась под шёлковым пологом. Сундуки и ларь были и здесь, но редкой и дорогой работы, с золочёными замками. Всё это напоминало скорее восточный покой, а не жилище английского рыцаря, однако ни Эдгар, ни Ксавье не бывали ещё на Востоке, да и в Англию попали первый раз в жизни.

— Нравится? — Седрик скинул на один из сундуков свою куртку, отстегнул и повесил на стену меч и шагнул к лестнице. — Садитесь, а я покуда вытащу из очага горшок с тушёной олениной.

Горшок оказался объёмом со средних размеров винный бочонок и был доверху полон ещё дымящимся мясом, но хозяин преспокойно тащил его за одну ручку, держа в одной руке, а в другой сжимая горлышко здоровенной тёмной бутыли, тоже, очевидно, полной. Подмышкой у него был зажат солидных размеров каравай.

— Хлеб я покупаю в ближней деревне, — проговорил Седрик, лишь слегка переводя дыхание после быстрого подъёма по крутой лестнице с такой солидной ношей. — Пекут его здесь замечательно. А вино из Кентербери — туда раз в месяц ездит со своим товаром здешний корзинщик и привозит мне винца. Местные крестьяне делают его плохо. Вижу, вы до сих пор не за столом, сир Эдгар. Как видно, моя нора произвела на вас впечатление, что вы так долго её рассматриваете.

— По правде сказать, я такого ещё не видел! — честно признался Эдгар.

Он уже хотел сесть за стол вслед за хозяином, но заметил, что третьего стула нет, и пододвинул к столу стоявшую возле стены лавку.

— Садись, Ксавье, что ты стоишь посреди комнаты, будто тебя приклеили! — позвал он мальчика.

И даже не заметил, как странно посмотрел на него при этом старый рыцарь.

Глава четвёртая

Догадки сира Седрика

Перед тем, как расположиться в лесу на ночлег, путники скромно поужинали ломтиками ветчины и прихваченной из последнего постоялого двора лепёшкой, но с тех пор прошло уже немало времени, да и аппетит у обоих разыгрался после пережитых волнений и отчаянной схватки. А тушёное оленье мясо, приправленное чесноком и перцем, оказалось таким вкусным, что тарелки путников опустели совершенно незаметно.

— Берите ещё, берите! — пригласил Седрик. — Оленей в нашем лесу много.

Сам он почти не притронулся к мясу, которым накануне успел поужинать, зато с видимым удовольствием опрокинул с гостями по кубку вина и налил по второму. Кубки у него были серебряные, хорошей тонкой чеканки, что вполне подходило к облику его жилища, являвшему такую необычайную и изысканную смесь нищеты и роскоши.

— И какое же поручение короля Ричарда должен выполнить добрый подданный короля Филиппа? — спросил наконец старый рыцарь, выдержав должное молчание. — Если это тайна, то я прошу простить моё любопытство.

«А в самом деле, тайна это или нет? — тут же подумал Эдгар. — Ричард Львиное Сердце хочет скрыть от короля Франции, что в Мессину едет принцесса Беренгария. Но если сейчас, здесь, в Англии, я скажу этому человеку о цели моей поездки, то ведь он уж никак не успеет передать об этом весть Филиппу-Августу, который находится в Мессине вместе с Ричардом... Что за бред! Он и передавать не станет. И потом, там, в Кентербери, где я буду уже завтра, ведь все приближённые королевы Элеоноры и вся свита принцессы наверняка знают, что двум дамам скорее всего предстоит эта поездка. А не знают, так завтра и узнают. Значит, что за беда, если будет знать ещё один человек? К тому же, он спас жизнь мне и моему оруженосцу, предоставил нам кров, кормит роскошным ужином, а я возьму и напущу на себя важность, скрывая то, что через день будет знать половина Кентербери?»

И, подумав так, молодой человек коротко рассказал сиру Седрику о том, куда и для чего он едет, само собой, не сообщив, что ехать должен был его молочный брат, который в это же самое время спешит за второй невестой короля Ричарда.

— Вот как! — воскликнул старый рыцарь, и его глаза, всё это время спокойные, почти равнодушные, неожиданно зажглись каким-то странным огнём. — Она всё не уймётся!

— Она? — удивлённо переспросил молодой человек. — О ком вы?

— Да о королеве Элеоноре, о матушке нашего доброго короля. Ручаюсь, это её козни! Филипп-Август мечтает сосватать за Ричарда свою сестрицу Алису. Не удивлюсь, если он, в свою очередь, отправит за ней во Францию кого-нибудь из рыцарей. Но Элеонора вовсе не хочет ставить Англию в окончательную зависимость от французской короны. О нет! Если бы в своё время она осталась женой французского короля[21], всё было бы по-другому. А так ей нужны другие связи. Ричард влюбился в дочь Санчо Наваррского, об этом уже давно болтают, но их встречу устроила его мамаша. И она же теперь расшибётся в порошок, но расстроит планы Филиппа и поможет сыну добиться желаемого брака. Это не женщина, это демон во плоти! Даже если бы Львиное Сердце не увлёкся Беренгарией, она бы всё равно свела их.

— Простите, — с некоторым удивлением произнёс Эдгар, — но вы говорите о своей королеве, будто о сводне с постоялого двора! Пристало ли благородному рыцарю так отзываться о такой знатной даме?

Лицо Седрика выразило вначале недоумение, затем насмешку:

— Говорить за глаза о проделках знатной дамы, возможно, и невежливо, сир Эдгар, хотя в том, что я сказал, вряд ли можно найти что-либо оскорбительное. А вот в глаза говорить старшему, что он совершает нечто недостойное, да ещё находясь в его доме, вряд ли достойно рыцаря. Или я не прав?

Молодой человек вспыхнул.

— Правы. Фу, какой же я дурак! Простите меня.

— Да нет, ничего особенного, — усмехнулся Седрик. — Привыкнуть ко всем этим куртуазным рыцарским штучкам вообще-то нелегко. А вы, по всему видать, не так давно были посвящены в рыцари.

Тут Эдгар совсем растерялся. Он уже понял, что старый рыцарь обладает необычайной проницательностью, не то как бы он угадал, что французский король тоже пошлёт гонца за невестой для короля Англии? Однако он, кажется, ещё и раскусил в своём госте самозванца... Вот это уже скверно!

Впрочем, молодой человек тут же рассердился. На себя за то, что теряется перед Седриком, и на самого Седрика, который проявляет так много уже лишнего любопытства.

— Это верно, — сказал он немного резко, — рыцарем я стал недавно. И не скрываю, что я из простых.

— О нет! — покачал головой Седрик. — Вот тут меня не обманешь. Вы очень даже не из простых. Благородная кровь видна сразу. Я узнал бы в вас рыцаря, даже нарядись вы пастухом.

— Вот как! — воскликнул Эдгар, живо представив сира Седрика в своей кузнице.

— Ну да, — тот кивнул. — Можно запрячь чистокровного жеребца в плуг и даже заставить пахать, хотя толку от него будет мало, вред скорее. Но всё равно будет видно, какой он породы. А то, что вы недавно угодили в рыцари выдаёт ваше поведение: какой же рыцарь подаёт стул своему оруженосцу?

В ответ Эдгар расхохотался, понимая, что, в сущности, должен благодарить Седрика. Раз он так глупо себя выдаёт первому же встречному, то надо быть много осторожнее при встрече с королевой Элеонорой — едва ли она не заметит того же, что заметил старый рыцарь...

— Над чем вы смеётесь? — спросил хозяин и вновь наполнил кубки, но только свой и Эдгара. — А ты уже, похоже, захмелел, мальчик — с тебя довольно! — бросил он Ксавье.

Тот и не думал протестовать.

— Я смеюсь над собой! — ответил молодой человек. — Со стороны у меня, верно, дурацкий вид: я и вправду изо всех сил стараюсь быть тем, кем я прежде не был. Правда, я и не пастух.

— Да я этого и не подумал, — Седрик отпил вина и отщипнул кусочек хлеба. — Хотите, чтобы я сказал, что вы делали до того, как угодили в рыцари?

— Хочу! — неожиданно для себя воскликнул Эдгар. — И не верю, сир Седрик, что вы сможете это угадать, если только не знаетесь с нечистой силой!

— Хм! — глаза рыцаря вновь ярко блеснули. — Иные здешние крестьяне меня подозревают в этом. За то, что я так силён, хотя и стар, за то, что мои стрелы бьют без промаха, за то, что я... Словом, там, наверху, вы тоже сперва смотрели на меня, как на привидение. Но я не призрак и не колдун. А угадать... Да тут и угадывать нечего. Ладонь правой руки у вас стёрта точно как и у меня. Так стирает её рукоять меча, если им часто пользуешься. Но вы не были воином — меч оставляет след ещё между большим и указательным пальцами, след перекладины. Это место натирает и копьё. Правда, бывают рыцари, которые не пользуются мечом в бою, топор для них удобнее. Но на турнирах-то всё равно пришлось бы браться и за меч, и за копьё. А для этого тренироваться во владении ими. Дальше: у вас мозоли и на левой руке. Интересные мозоли: внутри большого пальца и узкий след на ладони. Такой след оставляют, скажем, щипцы, которые нужно держать с очень большой силой. И ещё справа ваши бровь и ресницы немного опалены. Волосы вы, верно, подвязывали, не то они бы тоже пострадали. Сто против одного, что вам, сир, приходилось работать в кузнице.

— Верно, — молодой человек говорил и смотрел уже совершенно спокойно. — И, тем не менее, вы угадали во мне благородную кровь, и это тоже правда. Мой прямой предок — Эдгар Овернский.

В лице Седрика появилось если не изумление, то какой-то особенный интерес. Он ещё раз пристально всмотрелся в молодого человека.

— Однако! Бывают же совпадения. Когда-то я видел этого знаменитого рыцаря. Я был тогда мальчишкой, а он был почти так же стар, как сейчас я. Пожалуй, ты на него похож, сир Эдгар. Или мне только кажется — память ведь странная штука... Кстати, не будет обид, если я стану говорить вам «ты»? Между рыцарями это принято, если один много моложе другого.

— Я давно уже чувствую себя неловко от того, что вы со мной так церемонитесь.

— Ну да! Это при том, что я, с твоей точки зрения, говорю бесцеремонно даже о своей королеве...

Он произнёс это с явным вызовом, но Эдгар тут же парировал:

— Думаю, вы знаете свою королеву лучше нас, французов.

— Это отчего же? — расхохотался Седрик. — Оттого, что последние лет этак тридцать с лишним она живёт в Англии? Но ведь до того она была королевой Франции и тоже довольно долго. Нет, нет, на самом деле, сынок, Элеонора Аквитанская совершенно замечательная женщина. Родись она мужчиной, она стоила бы своего сына Ричарда и хвалёного Саладина вместе взятых!

Эдгар задумался. Он и прежде слышал о необычайных качествах английской королевы. Причём все, кто ему что-либо о ней рассказывал, описывали её по-разному. Одни говорили о её уме и необычайной хитрости, другие восхищались её отвагой, третьи — умением ездить верхом и стрелять, четвёртых пугала её властность. Некоторые считали её едва ли не ангелом во плоти, пылкой и возвышенной натурой, другие уверяли, что она коварна, жестока и равнодушна. Но одно то, что сейчас, когда матери Ричарда Львиное Сердце было шестьдесят восемь лет, а о ней по сей день пели трубадуры, восхваляя её красоту, будоражило воображение юноши, рисуя образ непонятный, загадочный и грозный.

Седрик не прерывал размышлений своего гостя. Но самым неожиданным образом их прервал Ксавье, который задремал было, опустив голову на стол, но затем очнулся и внимательно слушал беседу рыцарей.

— А у нас в деревне, — произнёс вдруг мальчик, — однажды ночевали бродячие менестрели. И один из них спел нам балладу о королеве Элеоноре...

— Ну, их много поют, таких баллад! — отозвался сир Сеймур.

— Нет, нет, это была совсем особенная баллада! — голос Ксавье дрогнул, в нём послышались слёзы. — Она рассказывала не о королеве Англии, а о принцессе Наваррской и о её первой любви. Это была такая печальная история! Но менестрель уверял, что так оно и было на самом деле...

Эдгар посмотрел на своего оруженосца с удивлением:

— Странно. Разве первой любовью прекрасной Элеоноры был не король Франции, отец нашего нынешнего государя? Ведь принцесса Наваррская вышла за него, когда ей было, говорят, лет пятнадцать?

— Да! — воскликнул Ксавье. — Но её выдали замуж против воли. А она любила другого человека, одного рыцаря. В балладе его зовут Ричард, и, говорят, так и звали в жизни.

— Мог бы поспорить с кем угодно, малыш, что ты запомнил эту балладу! — проговорил Седрик, всё с большим вниманием слушавший оруженосца.

Мальчик покраснел. Он вообще почему-то всё время краснел под взглядом старого рыцаря.

— Менестреля несколько раз просили повторить ту песнь... И он повторял. Да, я запомнил. Я тогда уже жил в замке, а в деревню ходил, чтобы проведать мать и братьев с сёстрами. Я даже опоздал вернуться в замок! Но балладу потом много раз повторял про себя и действительно заучил. Может, что-то потом спуталось в голове, но основное осталось.

Старый рыцарь усмехнулся своей необычной усмешкой, каждый раз будто скрывающей какую-то тайную мысль. Неожиданно он обвёл глазами свою комнату, скользнув взглядом по её стенам, по развешенному тут и там оружию.

— Да! — проговорил он задумчиво. — Чего у меня здесь не хватает, так это лютни или банджо. Я бы сейчас с удовольствием послушал красивую сказочку. Все знают, что менестрели врут, и все им верят, когда те разливаются соловьями и выжимают слезу не только из чувствительных дам или деревенских дурней, но порой и из закалённых воинов...

— Думаю, сир Седрик, что то была всё же правдивая история, — осмелился возразить Ксавье, опуская, правда, глаза под взглядом хозяина. — Потом я рассказал её барону Раймунду, и тот сказал, что слышал об этом немало. А что до лютни, то ни на ней, ни на чем ином, кроме пастушьего рожка или дудочки, я играть не умею.

— Ладно, ладно! — рыцарь перегнулся через стол и положил на плечо мальчика свою тяжёлую руку. — Ну а спеть без музыки ты разве не можешь? Сдаётся мне, голос у тебя должен быть неплохой.

— А правда, Ксавье, спой нам балладу! — попросил Эдгар. — Я их вообще почти не слыхал. К нам в Лион иногда захаживают трубадуры, и на ярмарке они поют, да мне всё было недосуг дослушать хотя бы одну песнь до конца.

Оруженосец смутился, однако тут же улыбнулся и тряхнул своими каштановыми кудрями.

— Не смею ослушаться, мессиры! Только вот голос у меня писклявый и слабый. Но слух, говорят, хороший. И... я постараюсь.

Он встал, отойдя к одной из ковровых стен, встал на фоне старинного, украшенного неведомым гербом щита и запел. У него действительно был высокий, ещё почти детский голос, однако в этом голосе была такая чистая, безыскусная красота, что он против воли волновал, трогал и смущал. И уж тем более прекрасны, хотя и просты были слова песни, в которую мальчик вложил, к тому же, весь пыл наивного детского восторга.

В Аквитании много зелёных лугов,

И широких долин, и шумящих лесов,

Много быстрых потоков и светлых озёр.

Много дев величавых, чарующих взор.

Но одна лишь затмила сияющий свет,

Нету к ней равнодушных, и равных ей нет.

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!

Было юной принцессе пятнадцать годов,

Много сваталось к ней дорогих женихов,

Венценосных, могучих и гордых собой.

Все мечтали назвать её милой женой.

Но принцесса охотилась в дивных лесах,

Не мечтала о знатных тогда женихах

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!

И однажды под сенью зелёных ветвей

Юный рыцарь навстречу вдруг выехал к ней.

С чистым взором пылающий встретился взор,

И раскинуло небо над ними шатёр.

Так решилась красавицы дивной судьба.

Рыцарь Ричард! Тебе подарила себя

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!

А уж князь[22] обещание дал жениху,

И грядущая свадьба у всех на слуху.

Сам французский король — Леонорин жених.

Дева, счастлива будь! Позабудь о других!

Но не рада красавица этим вестям,

Подставляет платок неутешным слезам

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!

В тихой роще в ночи повстречались они.

«Не ревнуй меня, Ричард, и прочь не гони!

Не по воле своей я просватана. Но

Лишь твоею я буду теперь всё равно!»

И ответствовал рыцарь, свой гнев затая:

«Если мил я тебе, ты навеки моя,

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!»

Обменялись перстнями, губами слились,

Обещали друг другу любовь на всю жизнь,

И на утро другое назначили час,

Чтоб в часовне одной обвенчаться тотчас.

Эту ночь не спала, ожидая рассвет,

И тайком ото всех вот уж скачет чуть свет

Элеонора! Элеонора!

Элеонора...

До часовни они не доехали, нет!

Алой кровью зари обагрился рассвет,

Девять стрел прилетели из тёмных кустов.

Юный рыцарь упал. И погибла любовь...

Рыцарь Ричард предательской скошен рукой,

Не успев стать невестой, осталась вдовой

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!

С нелюбимым её повели под венец,

Разлучили с возлюбленным брат и отец!

Из засады стреляли, сраженья страшась,

Опьянённые злобою княжич и князь.

Но влюблённый в объятьях её умирал,

Холодея, её целовал и шептал:

«Элеонора! Элеонора!

Элеонора!»

И отныне не властвует время над ней,

Вот уж двух покорила она королей.

Холодна будто мрамор, как бронза тверда,

Неизменно прекрасна. Всегда молода.

Всяк в любви ей клянётся, обеты даёт,

Но как прежде любимого рыцаря ждёт

Элеонора! Элеонора!

Элеонора!

— Ты мог бы стать хорошим менестрелем, мальчик! — проговорил сир Седрик, когда Ксавье умолк. — Голос у тебя действительно очень высокий, но нежный и глубокий — дамы это обожают. А баллада и впрямь чувствительная, вон даже у твоего рыцаря слёзы в глазах появились! Впрочем, возможно, это от избытка доброго кентерберийского вина. Значит, спать пора, господа! Я готов разделить свою постель с сиром Эдгаром[23], а для тебя, малыш, найдётся широкая лавка внизу. Думаю, вы не захотите спать до полудня и приехать в город к закату.

Глава пятая

Королева и принцесса

Утром обнаружилось, что от дома Седого Волка идёт неширокая, но удобная дорога, которая, пересекая ложбину, проходя мимо небольшой деревни, подводит к броду через реку, затем углубляется в лес и выводит к большому наезженному тракту, по которому верхом до Кентербери не более часа езды.

Позавтракав всё той же олениной и поблагодарив доброго хозяина, путники пустились в дорогу и достигли цели задолго до того, как стало вечереть.

От Луи Эдгар знал, что благородные дамы в ожидании сопровождающего поселились в замке Вилрод, принадлежавшем другу короля Ричарда графу Лесли Вилроду. Сам отважный Лесли был в это время вместе с Львиным Сердцем в Мессине и собирался продолжить крестовый поход.

Вилрод располагался не в стороне от города, а почти в его центре. И хотя городские укрепления были достаточно надёжны, замок имел и свой ров, правда неширокий, и подъёмные мосты, и собственные высокие стены. Эти стены выглядели новыми, будто их возвели совсем недавно, на самом же деле их просто не так давно надстроили и обвели снаружи новой кладкой. А замок был стар, очень стар, он стоял здесь чуть не пятьсот лет и был старше самого города.

Путников здесь, очевидно, ждали. Когда Эдгар подъехал к мосту (центральный мост был опущен, но ворота за ним закрыты), с угловой башни его окликнул стражник и, услыхав условленные слова: «Лев и корона!», сразу повернул рычаг. Тяжёлые створки распахнулись, и почти сразу пошла вверх деревянная, окованная медью решётка.

Рыцарь и его оруженосец, проехав ворота, оказались под массивной аркой, кладка которой сразу выдавала истинный возраст замка Вилрод. Арка проходила под одной из трёх угловых башен и выводила в обширный внутренний двор, в центре которого был крытый колодец. К массивным стенам с двух сторон были пристроены крытые галереи, из-под одной доносился знакомый Эдгару стук молота и звон металла. Впрочем, он сразу понял, что это едва ли настоящая кузница — скорее всего, там просто подковывали лошадей и делали заточку оружия: даже богатые сеньоры редко могли позволить себе держать в замке хорошего мастера — ведь ему надо было бы много платить, а настоящая нужда в нём возникала бы лишь во время подготовки к войне.

Молодой, щеголевато одетый слуга возник перед всадниками словно из-под земли.

— Приветствую вас! — он говорил по-французски, но с довольно смешным акцентом. — Не угодно ли спешиться и пройти в отведённую вам комнату?

— Спасибо, — Эдгар соскочил с седла и уже почти привычно бросил поводья Ксавье, успевшему спешиться раньше. — Сперва покажи моему оруженосцу, куда поставить коней и куда сложить сёдла и упряжь. А я бы хотел сначала отдать письмо его величества той, кому оно адресовано.

Слуга поднял брови, видимо, не зная, расценить ли поспешность рыцаря как невежливость, или согласиться, что он прав, а в этом случае решить, с кем пойти — с Ксавье в сторону конюшни либо с рыцарем в жилые покои.

— Пойдёмте со мной, сир! — послышался позади мягкий женский голос. — Я проведу вас.

Он обернулся. Перед ним стояла женщина лет тридцати, в светлом платье простого покроя, но сшитом из тонкого хорошего сукна. Её голову венчал один из тех замысловатых уборов, которые в детстве страшно смешили Эдгара. Ещё мальчишкой он любил, взобравшись в развилку старой ивы, что росла возле церкви святой Екатерины, потешаться над модницами, которые, идя к утренней мессе, боялись слишком сильно поклониться при входе в храм, чтоб это сооружение, упаси Боже, не развалилось. А иная нет-нет да цеплялась верхушкой своего чепца за нижнюю ветвь ивы, и вот тут уже нужно было не зевать! Он сам, либо кто-то из сидевших с ним на дереве мальчишек проворно соскальзывал вниз и одним ловким ударом заранее припасённого камешка вбивал гвоздь в ветку, соединив с нею плотную дорогую ткань. Рванувшись из плена, дама неизбежно лишалась своего украшения. Раздавался отчаянный вопль, женщина хваталась за голову, её служанка или служанки с криком кидались ловить озорников, но те, ссыпавшись будто горох со своего насеста, уже неслись прочь, петляя по узким улицам не хуже зайцев.

Однако этот же нелепый высоченный чепец сидел совершенно естественно на женщине, которая так спокойно подошла и так свободно заговорила с незнакомым рыцарем. Её одежда и манера держаться были исполнены достоинства, а безукоризненная французская речь выдавала безусловно знатную даму.

Сразу же поняв это, Эдгар поклонился и, приказав Ксавье заняться лошадьми и отнести в отведённую им комнату дорожные сумки, последовал за женщиной.

Та провела его к другой башне, той, что, очевидно, служила донжоном с самого начала существования замка Вилрод, но была также обновлена, как его внешние стены. Широкая винтовая лестница освещалась довольно большими бойницами, выходившими во двор, а значит, прорубленными именно для освещения. По этой лестнице Эдгар и его спутница поднялись сперва в большой зал, явно служивший для пиров и собраний, но сейчас совершенно пустой. Молодой человек успел только заметить, что в отличие от такого же зала в замке его отца, этот выглядит куда наряднее: распахнутые настежь высокие дубовые двери украшала тонкая резьба, резными были и протянутые под высоким потолком стропила, и рамы узких стрельчатых окон. Возле одной из стен высился роскошный очаг, из тех, что англичане прозвали каминами, с самой настоящей верхней вытяжкой. По стенам висели шпалеры итальянской работы, а пол покрывали нарядные ковры, напомнившие юноше о жилище Седого Волка. Самым необычайным было большое окно в глубине зала — его украшал большой витраж, и солнце, проходя сквозь цветные стёкла, бросало пёстрые причудливые блики на стены и пол огромной комнаты.

Но приезжий рассмотрел зал лишь сквозь его раскрытые двери. Его спутница поднялась на следующий этаж и провела Эдгара по неширокому коридору, от которого в две стороны вели две двери, тоже украшенные резьбой, но закрытые, затем они миновали ещё один пролёт, причём здесь лестница шла уже не по кругу, а прямо, видимо, в самую верхнюю часть башни, которая, как успел заметить кузнец, завершалась круглым остроконечным навершием, блестевшим пластинами кровельного сланца.

— Миледи в часовне. Она приказала привести вас к ней, — повернувшись на последних ступенях лестницы, проговорила дама и отступила, пропуская Эдгара вперёд.

Молодой человек хотел было спросить, кто именно — королева или принцесса отдала такой приказ, но его спутница достаточно поспешно стала спускаться обратно, очевидно, боясь оказаться нескромной свидетельницей встречи своей госпожи и посланца короля.

Эдгар шагнул с небольшой площадки под арку невысокой двери и оказался в небольшом почти круглом помещении, скупо освещённом несколькими свечами, зажжёнными перед высоким каменным распятием и узкой полосой света, падавшего из единственной бойницы, расположенной почти на уровне пола. Часовня, в отличие от нижних помещений, была убрана просто и строго.

В самом центре её, прямо перед распятием, стояла, сложив руки и склонив голову, женщина. От её высокой, тонкой и грациозной фигуры, от её позы, от светлого мрамора её оказавшихся в луче света ладоней повеяло чем-то необычайным, чем-то, чему Эдгар не знал и не мог знать названия — какой-то неведомой гармонией и одновременно странной силой, какой не бывает у мужчины, какая бывает у одной из десятков тысяч женщин.

Кузнец остановился, растерявшись. Что делать? Окликнуть её? Но она молится... Однако стоять у неё за спиной и молчать ещё невежливее. О, Господи, знать бы все эти правила рыцарской учтивости... А он о них только кое-что слышал! Не хватало только при первой же встрече обидеть принцессу! А в том, что перед ним именно принцесса Беренгария, молодой человек уже не сомневался.

— Здравствуйте, сир рыцарь! Благодарю вас, что вы поспешили. Я не ждала вас так рано.

Какой голос! От его звука Эдгар вздрогнул, словно нечаянно прикоснулся к раскалённому металлу. То был женский и не женский голос одновременно. Он был низкий, почти как у мужчины, но в нём было при этом столько музыкальной нежности, что звук его сразу завораживал.

Она обернулась. Свечи обрисовали контур её гибкой фигуры, и юноша лишь теперь рассмотрел, что на ней синее платье с мягким белым воротом, и на голове — простое полупрозрачное покрывало, не скрывающее, а скорее оттеняющее высокий вал густо-рыжих волос, сзади заплетённых в косы и собранных в узел на затылке. Лицо, светлое, тонкое, с высоким лбом, небольшим твёрдым ртом и очень большими тёмными глазами, пряталось в тени покрывала, и он не смог рассмотреть его достаточно хорошо, но оно говорило воображению куда больше, чем взору...

— Я счастлив, что могу служить вам, принцесса! — воскликнул Эдгар, кстати вспомнив нужную куртуазную фразу и чувствуя себя при этом неловко, словно он втискивал ногу в чужой узкий и тесный башмак.

— Принцесса? — переспросила женщина, бросив на молодого человека взгляд, полный плохо скрытого изумления. — Вы что же... вы подумали, что я?..

И она вдруг рассмеялась таким звонким и чистым смехом, что уже исчезающая иллюзия вновь одурманила Эдгара. Он уже начал понимать свою ошибку, уже сумел всмотреться в неясное под сенью покрывала лицо, успел рассмотреть рисунок морщин вокруг огромных зелёных глаз и возле рта, чуть опустившиеся щёки. И всё равно поверить было невозможно! Женщине, которая перед ним стояла, можно было и при самом ярком дневном свете наверняка дать от силы лет сорок пять!..

Наверное, его лицо выразило всё, что он в этот момент подумал. Женщина перестала смеяться, шагнула к посланцу и быстрым движением сбросила своё покрывало на плечи.

— Простите мой смех. Я забыла, какое здесь освещение, и какие шутки умеет вытворять прозрачная ткань в сумерках. Многие старые хитрые куртизанки пользуются этим. Я — Элеонора Английская. И письмо, которое должно быть с вами, адресовано именно мне. Оно при вас?

— Да, ваше величество. Простите меня, ради Бога!

Эдгар довольно ловко преклонил колено и протянул королеве свиток, втайне сжавшись от страха: если бы печать снимала Беренгария, то вряд ли бы что-то заметила. Но эта женщина может понять, что послание её сына кто-то вскрывал.

Однако она совершенно спокойно перерезала шнурок свитка крошечным кинжалом, висевшим у её пояса в изящных ноженках, и развернула письмо. Пробежала глазами, и лёгкая тень скользнула по её лицу.

— Ах, Ричард! — прошептала она чуть слышно. Затем вновь взглянула на Эдгара.

— Встаньте, сир рыцарь. Как вас зовут? Мой сын, как это часто бывает, позабыл упомянуть имя своего посланца.

— Я — Эдгар Лионский, ваше величество.

— Незнакомое имя. Я начинаю забывать французских рыцарей и их родню. Впрочем, это неважно. Я видела через это окно, как вы въезжали во двор. С вами только один оруженосец?

— Да. Его величество сказал, что у вас и у её высочества — свои свиты и охрана.

— Это ему так хотелось бы думать! — довольно резко воскликнула королева. — Ну да, конечно, по два пажа, по три-четыре воина, умеющих держать в руках мечи, у нас отыщется. Но это не свита и не охрана для такого путешествия, которое мы собираемся предпринять. Однако у вас вид надёжный, и это немного успокаивает. Вы, вероятно, решили, что я — просто старая трусиха?

Этот вопрос вновь привёл Эдгара в замешательство.

— Ваше величество, — справившись с собой, ответил он, — разве мужчина имеет право требовать от дамы отваги? Ведь не вы меня, а я вас должен сопровождать до Мессины, до лагеря вашего венценосного сына.

Элеонора вздохнула.

— Да, отвага женщины обычно только помеха в делах мужчины. Ничего мы в них не смыслим! Однако иногда... О, Господи, да войди же, дитя моё, не топчись на пороге. У меня нет от тебя тайн.

Эдгар изумлённо оглянулся. Он не слышал никакого шороха на лестничной площадке, но, очевидно, у Элеоноры слух был тоньше. Из-за полуотворённой двери донёсся лёгкий смешок, и затем в прозрачном полусумраке возникла ещё одна женская фигура, и молодому человеку показалось, что королева словно раздвоилась в его глазах. У вошедшей в часовню девушки была почти такая же высокая и гибкая фигура, та же изящная стать, та же гордая посадка головы. Но этим сходство исчерпывалось — когда та приблизилась, стало видно, что она — брюнетка, чуть смуглая той прекрасной смуглотой, какая бывает у уроженок Италии или юга Франции, смуглотой, которая не мешает густому румянцу выступать на щеках, а бледности порой разлиться по всему лицу. Глаза девушки были такие же большие, как у королевы, но казались вытянутыми к вискам и прятались под такой массой пушистых ресниц, что трудно было сразу понять, какого они цвета.

Она была в белом платье, и белое с золотом покрывало скользило с её чёрных волос на недопустимо открытые плечи — вырез её платья был так широк, что у любой благовоспитанной дамы это могло бы вызвать обморок, главным образом от зависти...

— Беренгария, милая, представляю тебе рыцаря, которого Ричард прислал за нами из Мессины, — проговорила Элеонора, явно заметив, как вспыхнули глаза и щёки молодого человека при взгляде на принцессу Наваррскую. — Это сир Эдгар Лионский. Слава Богу, он кажется человеком сильным и отважным.

— Даже если бы вы так не сказали, матушка, — произнесла принцесса, — я бы и сама так подумала о нём. Да и что я говорю! Ричард не мог ошибиться! Здравствуйте, сир Эдгар.

Её голос тихий и будто прозрачный. Говоря, она смотрела прямо в глаза, и от этого Эдгару всё время хотелось отвести взгляд.

— Мы сейчас спустимся к обеду, — сказала меж тем Элеонора. — Я уже послала сказать об этом слугам. Только мне не хочется обедать в зале — там слишком пусто. Нам накроют в комнате сира Лесли, на втором этаже. Ступай туда, девочка, и подожди нас.

Беренгария послушно повернулась, но, выходя, бросила на Эдгара быстрый взгляд, один из тех лукавых и вопрошающих взглядов, какие роняет женщина, сознающая свою непобедимую красоту и готовая ждать восхищения от любого мужчины, даже если она искренне предана только одному.

— О нет! — произнесла королева, когда лёгкие шажки девушки стихли. — Нет, сир, не влюбляйтесь в неё, прошу вас!

Это было сказано так неожиданно и так откровенно, что юноша сперва вздрогнул, потом обернулся с выражением изумления и почти возмущения на лице. Если какая-то тайная мысль и мелькнула в его душе, то кто позволил этой зеленоглазой ведьме сразу прочитать эту мысль?!

— Это нетрудно, — ответила его немому взгляду Элеонора. — Я видела это много-много раз. Не влюбляйтесь в Беренгарию, прошу вас. Не становитесь врагом моего сына. У него и так без счёта врагов!

Это восклицание сразу осадило кузнеца. Он смело посмотрел в глаза королеве и проговорил:

— Об этом вы зря тревожитесь, ваше величество. Я не сумасшедший.

— Вижу. И вижу, что вы не из тех, кто из-за женщины способен предать короля. Простите. И пойдёмте к обеду. Нас ждут.

— Да, — чуть улыбнувшись заметил юноша, наклоняясь к окну. — Вон слуги несут через двор пару кувшинов, наверняка с водой и вином для обеда. Странно, что у вас небольшая свита, когда в замке Вилрод столько слуг. И стражи у вас много, словно замок стоит не внутри городских стен. Вот зачем, к примеру, этот лучник на противоположной стене? Кого и от чего он охраняет? С той стороны и ворот-то нет.

Элеонора глянула через плечо Эдгара в том же направлении и вдруг, не вскрикнув, не произнеся ни слова, резко, с неожиданной неженской силой толкнула его прочь от окна. Толчок был так силён, что молодой человек, не удержав равновесия, опрокинулся на спину, и женщина, в свою очередь, упала на него сверху. Он был так ошарашен, что на несколько мгновений застыл, раскинув руки, не зная, что подумать, лишь ощущая бешеные толчки её сердца. Потом уже понял: в мгновение их падения раздался какой-то резкий щелчок, словно что-то ударило в стену часовни, как раз против окна. И затем, проследив взгляд Элеоноры, увидал стрелу, торчащую из деревянной опоры потолка. Её древко ещё дрожало.

Глава шестая

Искушение

— Так значит, королева уверена, что стреляли именно в тебя?

— Что значит, королева уверена? И я уверен: ведь в окне был я один.

— Хм! А у тебя есть враг или враги, которые бы так сильно желали твоей смерти, что погнались бы за тобой из Франции в Англию, либо наняли здесь убийцу?

— Господь с вами! Не припомню и таких, которые даже во Франции потратились бы ради этого на лук и стрелы... Я не уводил чужих жён, не наследую никаких богатств, не знаю важных тайн. Меня совершенно не за что убивать.

— Хм, хм! Значит, причина может быть лишь одна: кто-то отчаянно не хочет, чтобы ты выполнил поручение короля Ричарда.

Сир Седрик Сеймур и Эдгар ехали бок о бок вдоль русла небольшой бурной реки, что протекала неподалёку от дома старого рыцаря. Приехав к нему поутру, молодой человек нашёл жилище запертым на засов, а навстречу гостю выскочил лишь грозный Кайс, рыком предупредив, что в отсутствии хозяина никого к дому не подпустит. Однако звук рога почти сразу дал знать, где находится Седрик, да Эдгар и не сомневался, что тот занят любимым делом — охотой. Отыскать охотника юноше посчастливилось очень быстро.

— А что думает её величество Элеонора о покушении на жизнь посланца? — спросил после недолгого молчания сир Сеймур. — И пыталась ли она послать свою стражу вдогонку за тем таинственным лучником?

— Как же! — Эдгар усмехнулся. — Послала тотчас. Но по её же словам, сделала это лишь из чувства долга — она не сомневалась, что убийцы уж и след простыл, тем более, что стражник с противоположной стены успел его заметить. Скорее всего, этот человек проник в замок вместе с торговцами, что вчера утром привезли колбасы, вино и хлеб — припасы для дальней дороги. Но в самом деле, кто и из-за чего пытается помешать исполнению воли короля? И если уж так, то разве не очевидно, что моя смерть не остановила бы такую решительную женщину, как королева. Она бы ещё кого-нибудь нашла, да в конце концов поехала бы с самой маленькой свитой. По-моему эта женщина не знает запретов!

— Ага! — сверкнул глазами Седрик. — Я так и знал. И ты подпал под её чары. Все, кто её видел хотя бы раз, говорят, что от неё спятить можно. Хотя она теперь стара как вон тот толстый дуб. Сколько ей сейчас можно дать, а?

Этот насмешливый тон в отношении королевы почему-то покоробил Эдгара, однако он сдержал готовые вырваться возмущённые слова и ответил спокойно:

— На вид ей лет сорок — сорок пять, пожалуй, хотя сразу и того не дашь. А ведь на самом деле, я слыхал, все шестьдесят!

— Если быть точным, то шестьдесят семь. Но раз уж даже такому молодому парню, как ты, она показалась куда моложе, то значит, люди не врут — не иначе, она колдует... Не смотри так угрюмо, сир Эдгар, я шучу. Что до того, зачем кому-то понадобилась твоя смерть, то тут может быть несколько объяснений. Ну, во-первых, ясно, что Филипп-Август мог заподозрить, а то и разузнать, что Ричард собирается отвергнуть его сестру и послать за своей возлюбленной Беренгарией. Значит, возможно, он решил любым способом задержать отъезд королевы и принцессы Наваррской. Второе, и это мне кажется куда возможнее: кому-то хочется окончательно рассорить двух королей, а для этого как раз и создать видимость, будто Филипп препятствует исполнению приказа Ричарда. В этом случае убийство рыцаря, которого Ричард отправил с поручением, — великолепный предлог. И есть третья мысль, тоже очень неприятная: у кого-то возникло желание не просто помешать отъезду знатных дам, но, возможно, захватить их в плен и таким образом вынудить Ричарда вообще оставить Мессину, не идти в крестовый поход и вернуться в Англию. Для этого нужно убрать посланца короля, а для сопровождения предложить Элеоноре другого рыцаря, которого заранее подкупили.

— Неужели такое возможно? — воскликнул поражённый Эдгар. — И может найтись такой рыцарь?!

— Смотря какой! — многозначительно пробормотал Седрик. — Ещё как может...

Молодой человек глубоко вздохнул.

— Честно сказать, именно это же заподозрила и королева. Она так и сказала: против короля строится заговор и хорошо, если один...

Старый рыцарь придержал коня и какое-то время вслушивался в неясный шелест леса по ту сторону реки. Однако вскоре он тряхнул головой и улыбнулся:

— Видишь, и мне начинают мерещиться засады. А ты отважен, если поехал сюда один. Правда, если убийца — случайный наёмник, то он давно уже далеко, тем более, раз его видел стражник. А если на тебя покушаются те, о ком я подумал, то прятаться от них бесполезно, лучше просто быть настороже.

— Да кто эти самые «те»? — не выдержал юноша. — Вы говорите точно о каких-то привидениях.

Седрик исподлобья покосился на юношу.

— Счастлив же ты, раз не понимаешь. Я говорю о тамплиерах[24]. Об ордене, рыцари которого нарушают все рыцарские законы, какие только есть. Их цель — обрести власть на земле и отлучить от Царствия Небесного как можно больше душ... Впрочем, если ты о них не слыхал, то это надо долго рассказывать. В любом случае, это враги и короля Ричарда Львиное Сердце, и короля Филиппа-Августа. И чтобы посеять вражду и раздор меж могучими государями, они пойдут на что угодно, могут даже посягнуть на двух благородных женщин. Впрочем, — тут старый рыцарь пожал плечами и, снова внимательно прислушавшись, скинул с плеча лук, — впрочем, всё это лишь мои догадки и домыслы. Стрела в стене часовни — весомое доказательство того, что ты, мальчик мой, кому-то мешаешь, а кому... Думаю, Элеонора скорее догадается. У неё есть свои соглядатаи и осведомители. А я хотел бы сейчас подстрелить дрофу, что сидит во-он на том дереве.

— Она очень далеко, — всмотревшись в тёмное пятнышко среди густой листвы, возразил Эдгар.

— Это кому как!

Стрела сорвалась, свистнула, пронзая воздух, и птица рухнула в кусты, вызвав там великий переполох — множество мелких птах в ужасе ринулись в разные стороны.

— Вперёд! Надо подобрать её! — воскликнул Седрик. — В этих местах много лис. Чуть что, и утащат добычу.

Когда охотник отыскал в зарослях и, перегнувшись с седла, торжественно поднял птицу за крыло, та уже не билась. Тёмное оперение блеснуло на солнце, красиво отливая металлом.

— Хороша! А, кстати, сир Эдгар, я так тебя и не спросил — чего ради ты приехал ко мне с утра, это в то время, когда в замке Вилрод уже идут сборы в дорогу?

Молодой человек ожидал этого вопроса и готовился на него ответить, но, тем не менее, смутился.

— Я думал, вы догадаетесь...

— Честное слово, не догадываюсь.

В голосе и взгляде старого рыцаря проскользнуло некоторое лукавство, но Эдгар предпочёл этого не заметить. Раз Седрик хочет, чтобы она сам ему сказал...

— Вчера, обсуждая всё происшедшее, её величество сказала, что поездка может оказаться действительно опасной, и что очень нужно было бы иметь в свите ещё несколько надёжных воинов. Говорила, что мало кому может сейчас доверять. А потом спросила, не знаю ли я кого-нибудь... кого-нибудь, кто бы мог...

— И что ты ответил? — почти равнодушно спросил старый рыцарь, продолжая рассматривать убитую птицу.

Эдгар вновь едва не рассердился: в самом деле, ведь старый хитрец давно обо всём догадался, но хочет заставить его выступить в роли просителя!

— Я ответил, что в Англии вообще никого не знаю. Но по дороге в Кентербери повстречал рыцаря, который один стоит целой свиты и лучшего воинского отряда, который, к тому же, кажется мне безупречно честным и отважным и достоин стать защитой двух благородных женщин.

Слова юноши прозвучали почти с вызовом, и Седрик понял, что дальше играть в догадки уже нелепо.

— Это ты обо мне, да? Ну что же, спасибо! А что сказала королева, когда ты ей объявил, что хотел бы позвать в её свиту угрюмого лесного дикаря?

Эдгар улыбнулся:

— Её величество слышала о вас, сир Седрик. Правда, среди всех Сеймуров, которых она припомнила, вас явно не было, зато прозвище «Седой Волк» ей оказалось знакомо. Ваша слава ушла далеко за пределы этой долины. И королева ничего не имеет против того, чтобы такой знаменитый воин сопровождал её в Мессину.

— Она-то не против! — старый рыцарь сердито дёрнул бровями и отвернулся, преувеличенно старательно привязывая убитую дрофу к седлу, под которым уже болтались тушки двух зайцев. — Она не против, понятное дело, когда в её благословенном королевстве дело дошло до того, что и положиться уже не на кого! Но я-то чего ради должен бросать дом и эту прекрасную долину, где всегда есть дичь и доброе вино, и на старости лет отправляться в какую-то жаркую Сицилию? Не скрою, мне очень по душе Ричард Львиное Сердце, уже хотя бы потому, что его ненавидят все нынешние просвещённые умники, болтающие о благородстве и продающие душу за лишний земельный надел, все, кто ненавидят рыцарство, все, кто не понимают настоящей отваги и не умеют сражаться. Я всегда любил таких, как он, хотя такие обычно покоряют полмира и остаются ни с чем — они слишком велики для земной славы... Однако мне король ничего не поручал, и я не обязан оказывать ему услуги в его брачных затеях. И потом, Эдгар, тебе не кажется, что мне просто-напросто поздновато пускаться в такое предприятие? Знаешь, сколько мне лет?

— Лет пятьдесят пять, я думаю, — наугад ответил кузнец.

Старый рыцарь подавился смешком.

— Ну да! Ты дал мне на десять лет больше, чем королеве. И чуть меньше ошибся. В этом году, если только я и сам не запамятовал, мне должно сравняться семьдесят пять.

— Невероятно! — вырвалось у юноши. — Спрашивается, кто занимается колдовством — её величество или вы, мессир? Да и потом — какая разница, кому сколько лет, если вы сидите в седле, сражаетесь, стреляете из лука наверняка лучше, чем многие знаменитые рыцари? И если вам нравится драться с разбойниками, то отчего бы не отважиться на далёкое путешествие?

Пока он говорил, они успели выехать из зарослей, пересечь реку, и вдали уже показался обрыв и прилепившийся к нему необычайный дом Седого Волка. Нарушая тишину, послышался басовитый лай Кайса, издали зачуявшего хозяина.

Старый рыцарь долго молчал, не отвечая на пылкие слова Эдгара, потом вдруг резко натянул поводья, и его конь тотчас послушно остановился. Во взгляде, который Седой Волк устремил на своего молодого спутника, тот увидел всё, что до сих пор Седрику легко удавалось скрывать: глубокое волнение, вызванное внезапным сильным искушением, досаду и горечь от того, что это искушение и впрямь пришло так поздно, нескрываемую зависть к юности и дерзости.

— Знаешь, мальчик, сколько долгих, страшных, невероятных путешествий мне пришлось уже испытать? — тихо проговорил Седрик. — Знаешь, сколько сражений мне выпало? Сколько душ я отправил в ад, а может, не дай Бог, кого и в рай отправлял... не хотелось бы такого думать! Я прожил такую жизнищу, словно в ней было не семьдесят пять, а сто семьдесят пять лет! И всё это уже прошло, понимаешь? Мне вовсе не нравится сражаться с разбойниками, просто я не люблю, когда эти поганцы грабят и убивают людей прямо возле моего дома... Я живу теперь как хочу, где хочу, и мне бы хотелось умереть в этой счастливой долине... В деревушке поблизости даже церковь есть, так что не останусь без отпевания и причащения. Поэтому благодарю тебя за предложение, но отказываюсь от него!

— А я отчего-то думал, что вы согласитесь! — не с горечью, но с сильным разочарованием произнёс Эдгар. — Тем более, что из Мессины король отправится в крестовый поход.

— Ну да! — подхватил Седой Волк, и его насмешливый голос вдруг дрогнул. — Ты зовёшь меня прискакать в Царство Небесное прямо на боевом коне. Когда-то я об этом мечтал. Но это было давно. Если Бог на твоей стороне, и ты делаешь то, что должно делать, будь покоен, ничего плохого с тобой не будет, и все стрелы пролетят мимо тебя, как та, в часовне... Поезжай, мальчик, поезжай, и скажи королеве, что по мнению Волка у неё уже есть надёжная защита.

Глава седьмая

Первые раны

Отправляясь в крестовый поход, Ричард Львиное Сердце избрал сухопутную дорогу. Он всегда предпочитал двигаться сушей, а не морем, даже тогда, когда по воде было ближе добираться. Многие приписывали это его неуёмной любви к боевым схваткам: конечно же, на суше всегда подвернётся возможность устроить с кем-либо стычку — разве бывало, чтобы пилигримы[25] добирались до своей цели, не испытав ни одного нападения?

И только королева Элеонора и очень немногие приближённые к его величеству подданные знали истинную причину такого выбора: Ричард при всей его отваге вовсе не был одержим желанием драться и убивать, он дрался и убивал, когда в том действительно бывала необходимость. Но он с раннего детства совершенно не переносил морской качки! Бесстрашному воину становилось плохо при любом сильном волнении на море, не говоря уж о шторме, и как ни мужественно он в этом случае держался, его могло вывернуть наизнанку несколько раз за день. А кому же этого захочется? И дело не только в том, что это не украшает короля. Всякий, кто болел морской болезнью, знает, как много она отнимает сил, и как тошно бывает некоторое время после неё, а ведь потом нужно сражаться...

Элеонора Аквитанская тоже выбрала для путешествия в Мессину «сухой» путь. Однако по совершенно другим соображениям — она никогда не страдала морской болезнью, просто в данном случае такой путь был короче, а главное, показался ей безопаснее. Нападения на суше всегда легче избежать, чем на воде, а у королевы были все основания опасаться, что нападение возможно — попытка убить посланного за нею рыцаря была не единственным событием, доказавшим, что кому-то очень не хочется допустить встречи Ричарда и его юной избранницы.

Путники выехали утром, на другой день после неудачной попытки Эдгара привлечь к их походу Седого Волка. Небольшой отряд состоял из девяти человек, если не считать самих царственных путешественниц и двух придворных дам — Клотильды Ремо, той самой, что встретила Эдгара во дворе замка Вилрод, и Луизы де Гардири, сопровождавшей Беренгарию Наваррскую. Свиту и охрану отбирала сама Элеонора, хотя, по её же признанию, выбирать было особенно не из кого... Те, кто не ушли в поход с Ричардом, не составляли цвет английского воинства и рыцарства. Двое молодых пажей, каждому по восемнадцать лет — юноши, отчаянно мечтавшие стать рыцарями, пятеро воинов средних лет, из тех, что последние годы исправно несли охрану замка и, по мнению королевы, лучше других владели оружием, а кроме них — глава отряда, сам новоявленный рыцарь Лионский и его юный оруженосец Ксавье.

Лошадей отобрали со всей тщательностью, взяв ещё и четырёх запасных — их вели в поводу пажи. Все скакуны были хорошо объезженные и проверенные если не в сражениях, то на охоте — живя в замке Вилрод, неугомонная королева не отказывала себе в любимом с детства развлечении.

Оружие и доспехи воинов и пажей Эдгар отбирал и проверял сам — в чём в чём, а в этом он разбирался не хуже, а лучше любого опытного рыцаря.

На нём с самого начала путешествия были доспехи его собственной работы, сочетавшие в себе надёжность и прочность с относительной лёгкостью, без которой долгая дорога могла показаться настоящим адом. Поверх полотняной рубахи юноша надел стальную кольчугу до бёдер, которую, в свою очередь, прикрывал длинный стёганый гамбезон[26] из тонкой кожи, с железными защитными пластинами на груди. Ноги Эдгара защищали кольчужные чулки, такие тонкие, что со стороны они казались скорее украшением, нежели частью доспехов, однако прекрасная сталь, из которой кузнец ковал их, делала эти чулки надёжнее иных тяжёлых лат, а спрятанные под ними кованые наколенники могли выдержать даже прямой удар меча. От рыцарского большого шлема с прорезями для глаз молодой человек после некоторых раздумий отказался — такой шлем хорош в битве, но плох в дороге: в нём мало что видно, а голова устаёт от него так, что постоянно является желание вообще его снять. В этом молочному брату признавался Луи: во время тяжкого похода германцев по южным пустыням так погибло немало воинов — стрелы сарацин быстро доставали тех, кто, изнемогая от духоты, решался в пути обнажить голову... Поэтому Эдгар выбрал тот же шлем, который предпочитал и Луи: круглый, с передним выступом, прикрывающим часть лба и нос. Такой шлем надевался поверх небольшой кожаной шапки-стёганки и стальной бармицы, закрывавшей нижнюю часть лица, часть щёк, шею и затылок.

Ксавье был одет легче и проще: в почти такую же кольчугу, гамбезон (который он постоянно норовил снять и везти на седле), лёгкий кожаный шлем с защитной пластиной на лбу и наколенники, надетые поверх простых полотняных штанов.

Что до доспехов воинов и пажей, то их молодой человек постарался подобрать по образцу своих собственных, однако лёгких шлемов в оружейной замка не нашлось. Зато было полно больших и громоздких, так или иначе напоминавших шлемы короля Ричарда и его друга рыцаря Лесли. Поглядев на них, воины все как один заявили, что не наденут в дальнюю дорогу «эти вёдра»... И Эдгар поступил просто — отыскал в городе кузницу и на выданные Элеонорой деньги купил десяток (чтобы были и про запас) добротных шлемов, которые в последнее время часто носили простые воины, именуя их попросту «германскими шляпами». Мода на них действительно пришла из Германии, а форма шлема и впрямь напоминала шляпу земледельца — круглый, с довольно широкими плоскими полями. Эти железные шляпы, надетые на те же кожаные шапки и кольчужные бармицы, очень неплохо защищали голову, но не закрывали ни лоб, ни лицо, ни даже часть шеи. Зато их можно было быстро снять и ещё быстрее надеть, и они, кроме всего прочего, были не так тяжелы, как даже обычные круглые шлемы[27].

Путникам предстояло, миновав Ла Манш, проехать через всю Францию, затем через Бургундию, Ломбардию, Тоскану и достичь Королевства обеих Сицилий, откуда затем, уже морем, добираться до Мессины.

После событий в замке Вилрод у всех было настороженное и даже немного угрюмое настроение все ожидали возможных препятствий. Эдгар, только теперь до конца осознавший, какую сумасшедшую ответственность он, по своей же глупости взвалил себе на плечи, был напряжён до предела и даже не смог задремать во время первой остановки на ночлег. (Они ночевали в Гавре, в простой корчме, хозяин которой сразу показался новоявленному рыцарю хитрым и лукавым, а на деле оказался просто добродушным болтуном. Кто они такие, куда и для чего едут, никому знать не полагалось, однако корчмарь с таким любопытством приставал к рыцарю, пытаясь выяснить, что же это за дамы катят верхом неизвестно в какую даль, что Эдгар в конце концов пообещал дать хозяину разъяснения при помощи меча, и тот мигом утихомирился).

Весёлой и оживлённой выглядела в первые пару дней пути одна лишь Элеонора. И, кажется, она даже не лукавила. Эта женщина и впрямь была совершенно бесстрашна, а её неукротимый нрав заставлял желать новых и новых приключений, странствий, опасностей. Необходимость совершить рискованный поход, нелёгкий и для куда более молодых людей, была для королевы спасением от скуки и разнообразием, которого она постоянно хотела и искала.

Наблюдая, с какой охотой она садится верхом, как держится в седле, как легко одолевает переход за переходом, Эдгар приходил во всё большее изумление и начинал верить в то, о чём ему давным-давно рассказывал отец, в то, что он считал просто красивой сказкой, придуманной всё теми же менестрелями: когда-то, лет сорок пять назад, Элеонора Аквитанская, в то время ещё жена французского короля Луи Седьмого, отправилась с ним вместе во второй крестовый поход и сумела преодолеть тяготы, от которых слабели, умирали, теряли мужество многие закалённые в битвах мужчины... Теперь он понимал: она могла это сделать!

Надо сказать, что её юная спутница Беренгария держалась если и не с такой же лёгкостью, то почти с таким же мужеством. Ещё бы! Она ехала к Ричарду, к своему Ричарду, которого любила изо всех сил, и эта любовь заставила изнеженную принцессу, привыкшую к шелкам, серебряной посуде, горячим ваннам, терпеть лишения, о которых она в прежние времена читала лишь в куртуазных рассказах, да и то смягчённых их авторами ради чувствительных дам.

На второй день пути, проделав верхом длинный переход от Гавра до небольшого селения, вблизи которого путники решили устроить ночлег, девушка не сошла, а почти упала с седла и, отойдя подальше от воинов, занятых установкой шатров, рухнула прямо на землю и неудержимо расплакалась.

Элеонора, заметившая это, но не проявившая особого беспокойства, тут же потихоньку подозвала к себе Эдгара:

— Ну-ка, мессир, пойдите да спросите, что приключилось с её высочеством. У меня впечатление, что ей нужна помощь.

Эдгар смутился:

— Но... Возможно, лучше вы спросите?..

Королева только махнула рукой:

— Ах, да разве она мне скажет! Она больше всего на свете боится, что я сочту её балованной неженкой, не подходящей в жёны моему сыну. Она мне уже это говорила, вот дурочка-то! Я отлично знаю, что с ней такое, но не буду вмешиваться. А вы, если она вам скажет, сможете дать совет более дельный, чем я. Как это ни смешно, в таких деликатных вопросах женщины отчего-то предпочитают доверяться мужчинам. Вон госпожа Клотильда тоже хнычет и кусает пальчики, но с ней я как-нибудь и сама управлюсь — не в первый раз... Идите, идите, сир рыцарь, нельзя же оставлять принцессу вдали от охраны надолго!

Эдгар приказал Ксавье, как обычно занятому лошадьми, занести вещи в шатёр (всего шатров было два — для дам и для рыцаря с оруженосцем) и поспешил к Беренгарии.

То, что он увидел, неосторожно подойдя к девушке сзади, заставило его совсем смешаться, хотя, пожалуй, это его и насмешило, и вызвало сочувствие — такие вещи ему приходилось видеть и прежде.

Юная принцесса Наваррская сидела, согнув ноги в коленях, высоко закинув подол платья и рубашки и, рыдая, разглядывала кровоточащие раны на коленях и внутренней стороне бёдер. Она стёрла ноги о седло, и можно было лишь восхищаться её терпением: другая давно бы потребовала остановить отряд и устроить отдых... А ведь она умела ездить верхом, однако одно дело проскакать час-полтора во время охоты, то останавливая коня, то меняя положение в седле, другое дело семь часов непрерывной езды по тряской дороге, с короткой остановкой для отдыха лошадей, но не всадников. Обильный пот, свой собственный и конский, пыль, летевшая из-под копыт и проникавшая даже под длинные платья женщин, всё это и стало причиной появившихся на ногах наездницы пузырей, которые затем лопнули и превратились в раны.

Эдгар хотел потихоньку отойти и окликнуть девушку издали, но тут некстати заржал его любимый Брандис, привязанный неподалёку и подавший голос при виде хозяина. Беренгария обернулась и... сделав испуганное движение, чтобы прикрыть колени, совсем опрокинулась на спину. Юноша, успевший увидеть всё великолепие её стройных смуглых ног до самых бёдер, поспешно отвернулся, залившись краской, но уже не от смущения, а от хохота, который ему едва удалось подавить, зажав рот рукой.

— Про... Простите меня, ради Бога, ваше высочество! — воскликнул он, продолжая стоять спиной к растерявшейся девушке. — Я не знал... Я хотел только узнать, не нужно ли вам чего-нибудь...

— Можете повернуться! — резко произнесла Беренгария. — И не стыдно вам, рыцарю, подкрадываться и подглядывать?!

Тут уже юноша возмутился:

— Ваше высочество, вы зря так говорите. Я видел в своей жизни достаточно женских ног, чтобы не смотреть на них украдкой. Это произошло случайно и только потому, что я хотел вам помочь.

Он понимал, что позволяет себе дерзость, которую рыцарь не позволил бы ни за что на свете, но неожиданно эта дерзость исправила положение. Принцесса посмотрела на него с удивлением и почти с робостью. Потом провела ладонью по щекам, стирая полоски слёз.

— Что же это за дамы, которые показывают мужчине свои ноги, сир? — без всякой иронии, с искренним любопытством спросила девушка. — Верно, сарацинки. Говорят, у них женщины дома ходят в штанах, да ещё иногда в прозрачных! Вы ведь были в походе в тех краях... Неужто неверные так бесстыдны?

Растерявшись от такой наивности, Эдгар чуть было не бухнул, что ни в каких таких краях он не был и никаких сарацинок не видал, но вовремя вспомнил, что выдаёт себя за того самого рыцаря (как бы его ни звали), которому король Ричард дал в Мессине поручение ехать за своей невестой.

— Отчасти вы правы, — ответил он, отводя взгляд в сторону. — Вернее говоря, у неверных иные представления о стыде, нежели у нас. Но я их мало знаю. Однако раз уж я случайно увидел, что с вами приключилась беда, то, может быть, вы позволите вам помочь?

Беренгария вновь вспыхнула:

— И как вы мне поможете, мессир? Хорошо бы вы смогли... Не представляю, что и делать! Я... Только не думайте, что я не умею ездить. Но мы скакали так долго!.. Я и сама не заметила, как всё себе стёрла.

— Это со многими поначалу случается, — улыбнулся юноша и, подавив своё смущение, подошёл и сел в траву вблизи принцессы, соблюдая, однако, пристойное расстояние. — Лучше бы вам завтра отдохнуть, если, конечно, её величество...

— Нет, нет! — закричала Беренгария и едва снова не расплакалась. — Всё что угодно, но не останавливаться! Я так долго ждала, так надеялась... Нет, мессир, я хочу туда, хочу в Мессину!

Отчего-то Эдгар испытал досаду. Так уж один лишний день ей не прожить без Ричарда...

— Как вам угодно, ваше высочество. Но тогда нужно это вылечить. У меня есть бобровый жир, я специально его взял на всякий случай. Сейчас пришлю вам моего оруженосца, он принесёт склянку.

По правде сказать, этот самый жир Ксавье прихватил на тот случай, если сёдла натрут спины лошадям. Но мальчик объяснял Эдгару, что это средство отлично помогает и людям от всяких потёртостей и ранок, а значит, вполне можно предложить его Беренгарии (она же не узнает, что оно лошадиное!)

— Кроме того, — продолжал юноша, — чтобы больше это всё не тёрлось, — неплохо завтра под платье надеть обычные полотняные штаны.

— Что?! — она не возмутилась, но, кажется, готова была расхохотаться. — Мужские штаны?! Да как же можно?

— Да так. Чтобы не тёрлось. Мы-то, думаете, отчего носим под кольчужными чулками обычные чулки и штаны? Не для тепла ведь. Кольчуга растёрла бы тело не хуже седла, хоть мы люди и привычные. Если хотите, — совсем уже дерзко добавил Эдгар, — у Ксавье, кажется, есть совсем новенькие — он чуть пониже вас ростом.

Беренгария вздохнула, расправляя на коленях своё тёмное дорожное платье. Её чепец и покрывало лежали тут же в траве — она скинула их, когда, плача от боли, повалилась на землю. Чёрные косы девушки, легко одолев черепаховые шпильки и гребни, распались по плечам, а над её лбом и висками сердито и вызывающе дрожали крутые упругие завитки.

«Как хороша-то!» — почти сердито подумал Эдгар.

И тут же вспомнил слова Элеоноры там, в часовне, за минуту до того, как королева спасла ему жизнь: «Не влюбляйтесь в неё, сир, прошу вас!» Да, в неё трудно не влюбиться...

— Я сделаю всё, как вы советуете, — после минутного раздумья сказала девушка, — лишь бы завтра продолжить путь.

И, помолчав ещё, вдруг покосилась на юношу и тихо спросила:

— А у сарацинок... у тех, которых вы видели, ноги лучше моих?

— Нет! — опять едва подавив смех, ответил молодой человек. — У вас они лучше. И вообще я не видел ни одной действительно красивой сарацинки.

«И вообще ни одной не видел! — добавил он про себя. — А у девиц в Лионе и в деревне близ отцовского замка ноги куда хуже твоих, принцесса! Куда им до тебя...»

— Вы лжёте, сир рыцарь! Лжёте, чтобы мне угодить! — капризно воскликнула девушка. — Я знаю, это так принято — говорить даме только приятное.

— Да не умею я говорить, как принято! — неожиданно для себя сорвался Эдгар. — И вообще не люблю и не умею врать!

— Тогда вам очень тяжко жить на свете, — вдруг по-взрослому серьёзно сказала принцесса и тут же прямо посмотрела в его глаза. — Сколько видела рыцарей, такого, как вы, встречаю впервые.

— Такого неотёсанного грубияна? — уже не сдерживаясь, почти гневно спросил юноша, в это мгновение готовый проклинать своего друга Луи за это приключение и за эту встречу, которая так резко ставила его на место: размечтался о рыцарстве! Да какой ты там рыцарь...

— Наоборот, — спокойно возразила Беренгария. — Вы как раз не грубый. Просто прямой. Как... Как Ричард.

Это было уже слишком! Эдгар готов был вскочить и кинуться прочь. Но что-то, что было гораздо сильнее его воли, не только заставило его остаться на месте, но будто подтолкнуло в спину... Он понял, что слегка наклоняется к ней, что готов уже почти коснуться её плеча... О Боже, что она тогда подумает и что скажет?!

— Сир Эдгар!

Оба, принцесса и молодой человек, разом обернулись.

Позади стоял Ксавье.

— Сир, шатры готовы. И воины ждут, чтобы вы расставили караулы на ночь, — проговорил мальчик, не позабыв скромно и учтиво поклониться принцессе.

Впрочем, возможно, он кланялся лишь для того, чтобы ни его рыцарь, ни девушка не заметили, какое странное выражение было в этот момент на лице оруженосца.

— Спасибо, Ксавье. Иду.

В эту минуту Эдгару хотелось обнять и расцеловать мальчика. Слава Богу! И теперь никогда и ни в коем случае не садиться вот так, рядом с ней. Он ещё не настолько рыцарь, чтобы влюбиться в даму и не желать до неё дотронуться. Да и рыцари наверняка желают. А менестрели просто врут!

Когда он вошёл в свой шатёр, Ксавье уже приготовил их походные постели.

— У меня очень странное чувство, — сказал он, когда они, молча поужинав хлебом с ломтиками ветчины, улеглись на стёганые подстилки. — Может, я просто выдумываю, но мне все эти два дня кажется, что кто-то едет за нами следом...

Эдгар вздрогнул и попытался сквозь темноту различить лицо мальчика. Но луна ещё не взошла за полуоткинутым пологом шатра, а разожжённые стражей костры были недостаточно близко.

— С чего ты это взял? — спросил молодой человек.

— Не знаю... Лошади странно ведут себя ночами: вслушиваются, фыркают, иногда Брандис ржёт, причём очень сердито. Он никогда так не ржёт, если чует диких зверей, это только если поблизости другие лошади. К лошадям свиты он вроде уже привык. И ещё... Вчера, когда мы выезжали из той корчмы, в кустах неподалёку что-то треснуло, и оттуда стаей вылетели птицы. А ведь едва рассвело. Но это всё, конечно, ничего ещё не значит.

— Кто его знает! — задумчиво проговорил рыцарь, на всякий случай тронув рукой лежавший рядом меч.

— Но вы не подумали, что я трушу? — с некоторой тревогой тут же спросил мальчик.

— Ты? — Эдгар усмехнулся. — Да тебя и всей армией Саладина не напугаешь! Спи, Ксавье. Если нас и впрямь кто-нибудь преследует, мы это скоро узнаем.

Глава восьмая

Нападение

Однако весь следующий день прошёл спокойно, и обе короткие остановки, которые сделали за этот день путники, и сам их путь не принесли никаких неожиданностей.

После вчерашнего приключения Беренгария, казалось, стала относиться к Эдгару с большей симпатией, чем раньше. Он, как всегда, ехал впереди отряда, и она то и дело его нагоняла и заводила какой-нибудь разговор, выбирая, впрочем, самые невинные темы — ни о сарацинках, ни о рыцарской манере поведения больше не было сказано ни слова.

«Что ей надо? — рассуждал про себя Эдгар. — Ей приятно, что я вчера так глупо показал, как она мне нравится? Скорее всего. Любая женщина, влюблена она в кого-то или нет, всё равно хочет, чтобы все остальные мужчины тоже её любили. Это мне и отец говорил, и Луи. Ах, был бы он на моём месте! Ему-то ничего не стоило осадить эту капризную красавицу. Может, он бы ей и наговорил всяких восхищённых слов, как положено рыцарю, да только уж головы бы не потерял и не мучился бы оттого, что не знает, как с ней говорить, как сесть рядом, как поклониться...»

Ехавшая позади них королева Элеонора, казалось, ничего не замечала, но кузнец отлично понимал, что на самом деле она всё отлично видит. И, скорее всего, попросила его вчера помочь Беренгарии как раз для того, чтобы посмотреть, как красавица-принцесса поведёт себя в обществе молодого красивого рыцаря. Ну да, чтобы не дать разгореться тайному пожару, лучше самой его разжечь! Элеонора привыкла всегда управлять ситуацией и не собиралась менять своих привычек.

Впрочем, внимание королевы вдруг привлёк Ксавье. Она подозвала к себе мальчика и довольно долго ехала с ним рядом, о чём-то расспрашивая. Это насторожило лже-рыцаря и даже слегка напугало его. Он понимал, что Элеонора слишком умна и не может не заметить, как мало он похож на обычных рыцарей. Если уж Беренгария отчасти это заметила... Что если у неё возникли подозрения? Только этого не хватало!

— О чём её величество говорила с тобой? — спросил он вечером у Ксавье.

Мальчик в ответ только пожал плечами:

— Она меня расспрашивала, каким образом я стал вашим оруженосцем, кем был прежде, как попал в замок барона. Представляете, сир Эдгар, она ухитрилась заметить, что я хромаю, хотя видит меня почти всё время только в седле. Спросила, что с ногой, и долго восхищалась вашим отцом, который взял меня к себе в замок, хотя и не был виноват в том, что собаки чуть не отгрызли мне ногу!

— А обо мне она что-нибудь спрашивала?

— Ни слова, — взгляд Ксавье был как всегда прям и спокоен, он уж никак не мог лукавить. — Ничего про вас не спросила. Только сказала, что из всего отряда вы и я лучше всех держимся в седле.

Эдгар облегчённо перевёл дыхание:

— Да, тут мы с тобой не уступим настоящим рыцарям и настоящим оруженосцам. Но ещё лучше нас ездит верхом сама королева. Она и не устаёт как будто... Какой же она была, скажем, в двадцать лет, а? Вот скажи-ка, мальчик: будь она молодой, ты бы в неё влюбился?

— Я и так уже почти влюбился в неё, — на губах Ксавье мелькнула и пропала странная улыбка. — А вот вы, ваша милость, по уши влюбились в Беренгарию!

Настоящему рыцарю следовало бы разгневаться на пажа за такую дерзость, однако Эдгар был не настоящий рыцарь, а потому он просто расхохотался в ответ на наглую выходку оруженосца.

— Как же мне было не влюбиться, когда я случайно увидел её чуть ли не голой! Я тебе говорил, это когда она стёрла ноги о седло... Кстати, твои штаны ей оказались впору. Коротковаты, но так и лучше — не торчат из-под платья! Да, что говорить, она мне нравится. Но я ведь не полный идиот... Моя голова и так последнее время держится на шее не слишком прочно — охота была лезть в чужую шкуру! А если я ещё и положу глаз на невесту короля, можно сразу заказывать по мне поминовение в каждой встречной церкви.

— Перестаньте! — с испугом воскликнул мальчик. — Ничего с вами не случится. Все рыцари влюбляются в дам, и им за это ничего не делают. А вы бы женились на ней, не будь она невестой короля?

— Конечно, — с деланной серьёзностью ответил Эдгар. — Не будь она невестой короля и принцессой, а я простым кузнецом, я бы обязательно на ней женился.

Ночлег вновь прошёл спокойно, тем более, что они заночевали на большом постоялом дворе. Это была уже центральная Франция, с наезженными дорогами, распаханными полями и ухоженными виноградниками, с деревнями, окружавшими мощные рыцарские замки. На другой день путникам впервые попались на дороге вооружённые воины, назвавшиеся стражей здешнего барона, и спросили, кто они и куда едут по земле их сеньора. Эдгар сообщил, что сопровождает знатных дам из Англии в Святую землю, где одну из них ждёт супруг, состоящий в свите английского короля. В доказательство молодой человек показал полученный от Элеоноры перстень с гербом Лесли Вилрода. Воины, похоже, совсем не разбирались в геральдике, однако не стали задерживать пилигримов.

К вечеру, однако, дорога изменилась. Поля вокруг сменились густыми рощами, а вскоре, за пологим холмом, начался уже настоящий лес. Росли здесь в основном буки и вязы, попадались дубы, стоявшие особняком и широко раскидавшие вокруг себя причудливые кроны. Меж корней деревьев росла густая трава, солнце обильно проникало сквозь листву, и солнечные зайчики весело отплясывали вокруг, то и дело прыгая на сёдла путников, касаясь их лиц, щекоча ноздри лошадей.

Эдгар велел ехать плотнее, и двоим воинам занять место в конце отряда, который прежде замыкали пажи с запасными лошадьми в поводу. Этот нарядный лес почему-то внушал юноше беспокойство, и более всего ему не нравилось, что придётся здесь и заночевать — едва ли скоро вновь покажутся обитаемые места...

Они ехали лесом около двух часов, когда вдруг чуткий Брандис стал нервничать и зафыркал, сердито дёргаясь под седлом. Казалось, он что-то услышал, либо учуял своим острым нюхом — все хорошие охотники знают, что у лошади обоняние куда острее, чем у любой собаки.

«Была бы другая дорога — не мешало бы свернуть! — подумал Эдгар. — Но если это опасность, то в любом случае она впереди. А Ксавье говорил, что кто-то едет следом за нами. Хотя что им стоило обогнать нас хотя бы во время нашей последней ночёвки?»

— Думаю, нам надо остановиться!

Это сказала Элеонора, неожиданно оказавшаяся почти бок о бок с Эдгаром и уже натягивавшая поводья своего коня. Её лицо не выражало никакого беспокойства, но стало как будто острее. Глаза блеснули холодным, почти хищным блеском.

— Отряд, стой! — крикнул Эдгар.

И почти в то же мгновение на дороге впереди показались фигуры всадников. Их было человек тридцать, никак не меньше. Впереди на сером в яблоках коне красовался высокий человек в шлеме, целиком закрывавшем лицо, в богатом, с золочёными пластинами гамбезоне и с копьём внушительных размеров.

— Приказываю вам остановиться! — крикнул он густым и хрипловатым голосом.

— Мы и так уже остановились, — спокойно ответил Эдгар и тихо скомандовал своим:

— Воины, в круг! Закрывайте женщин.

Вот уже во второй раз, как и во время схватки с лесными разбойниками, он обнаружил в себе странную перемену: понимая, что им всем грозит смертельная опасность, не испытывал никакого страха. Напротив, всё в нём будто собиралось, сжимаясь в кулак, наполняя тело новой силой, а сознание неясной, но очевидной жаждой — жаждой схватки! Высокий дух его предка рыцаря из Оверни вновь пробудился в нём.

— Мессир Луи де Шато-Крайон! — гаркнул меж тем человек в закрытом шлеме. — Я знаю, что это вы во главе отряда.

— Ничего подобного! — резко ответил юноша, сумев даже не показать своего удивления (откуда они могут знать, кто был послан королём Ричардом за его невестой?) — Вас обманули: меня зовут Эдгар Лионский. А теперь я хочу услышать, кто такой вы, мессир, и по какому праву останавливаете нас?

— По праву силы и по приказу, данному мне тем, кому я служу! — столь же резко ответил незнакомец. — Вам не обязательно знать моё имя, вы лишь должны подчиниться мне. Нас почти вчетверо больше, и вам не справиться с моим отрядом, сир... как бы вас ни звали! Вы должны передать мне даму, которую сопровождаете, и тогда я ручаюсь словом рыцаря, что не причиню вреда вам и вашим воинам.

— Словом рыцаря ручаются рыцари, а не разбойники! И уж не думаете ли вы, что вас не узнать под шлемом, Бодуэн Годфруа?

Эти слова произнесла королева Элеонора, и в тот момент Эдгар не узнал её голоса — он стал низким и жёстким, почти как у мужчины. Она оставалась рядом с начальником отряда, спокойно и презрительно глядя на чужого предводителя.

Тот, кого она назвала Бодуэном Годфруа, был явно обозлён и озадачен, но ещё более его поразило само присутствие королевы.

— Ба! — вскричал он, пытаясь за дерзостью скрыть смущение. — Никак не думал, что вы ещё способны пуститься в такой длинный путь, ваше величество...

— А я не сомневалась, что ты способен исполнить любой гнусный приказ, Бодуэн. И отлично знаю, кому ты служишь. На тебе нет белого плаща с красным крестом, но ты — тамплиер, и приказывает тебе великий магистр Жерар де Ридфор[28]. Я всегда знала, что он враг короля Ричарда, но не думала, что он устроит против него открытый заговор!

Эти слова сперва, казалось, напугали Годфруа. Он явно испытывал трепет перед Элеонорой, как и все, кому приходилось когда-либо иметь с ней дело. Однако деваться тамплиеру было уже некуда.

— Я разговариваю с рыцарем, а не с вами, ваше величество! — крикнул он. — Рыцарь Лионский, выполняйте приказ или умрёте!

— Так уж сразу и умру? — насмешливо воскликнул Эдгар. — А может, я буду не первый?

— Вперёд! — взревел тамплиер, махнув рукой своим всадникам.

В то же мгновение Элеонора вскинула руку. Эдгар даже не заметил, когда она успела зарядить арбалет, но стремительность, с которой она выстрелила, показала, как хорошо королева владеет этим оружием. Бодуэн Годфруа рухнул с седла, не успев даже охнуть. Стрела, пробив гамбезон и кольчугу, вошла ему прямо в сердце.

Остальной отряд, растерявшись, замер. И Эдгар тут же этим воспользовался.

— Женщины, за деревья! — скомандовал он. — Пажи с ними, остальные — за мной!

Это был единственный выход. Смешаться с врагами, слиться в бешеной схватке, тогда они не успеют, в свою очередь, пустить в ход луки и арбалеты.

На этот раз он точно обрушил свой боевой топор и в первый, и во второй раз. И его уже не поразил и не ошеломил вид и запах крови, брызнувшей ему прямо в лицо. Лязг железа, крики людей, грохот столкнувшихся щитов — всё это словно было некогда знакомо, словно будило в душе старые струны. Он дрался второй раз в жизни, но ему казалось, что он дерётся сто лет подряд...

И вот тут на весь лес прогремел звук рога. Громадная тень пронеслась между стволами буков и сбоку обрушилась на вражеский отряд. У тамплиеров внезапно вырвался крик ужаса — им показалось, что их убивает не человек, во всяком случае, человеческая рука не могла разить с такой скоростью, с такой силой и с такой неотвратимостью.

— Сир Седрик! Господин Седой Волк! — в неописуемом восторге завопил Эдгар, узнавая громадного всадника. — Так вот кто ехал за нами все эти дни!

— Ты сам виноват, негодный мальчишка! — издали крикнул ему Сеймур. — Нечего было искушать меня, соблазнять этим походом! Вот я и увязался за тобой, как старый пёс за обозом! Теперь делись со мной славой...

Делиться, однако, было уже почти нечем. Не прошло и десяти минут, как воины Бодуэна Годфруа, видя, какие потери уже понёс их отряд, стали в панике разворачивать коней и обращаться в бегство. На земле остались лежать без движения шестнадцать человек. Что до отряда Эдгара, то у него оказался убит один воин, и двое были ранены, в том числе один из пажей, нарушивший приказ охранять дам и тоже ринувшийся в бой. Впрочем, за деревьями укрылись только Беренгария и обе придворные дамы — неукротимая Элеонора во все время короткой схватки оставалась на прежнем месте — её стрелы поразили ещё двоих вражеских воинов.

Седрик подъехал к Эдгару и проговорил, нагнувшись в седле и приблизив потное лицо к самому лицу юноши:

— Если после этой битвы ты вообразишь, что побеждать легко, лучше сразу закажи по себе поминальную службу, сынок!.. Ничто так не опасно для воина, как первая победа.

Старый рыцарь восседал всё на том же могучем английском жеребце. Однако в остальном облик его изменился — теперь на нём были боевые доспехи. Кольчуга до колен, сработанная из таких толстых колец, что весила наверняка в два раза больше обычной, была надета по старой моде поверх гамбезона, что делало и без того громадную фигуру сира Седрика похожей на настоящую железную скалу. Вместо кольчужных чулок ноги рыцаря защищали кожаные штаны с нашитыми ниже колен медными бляхами да толстые кованые наколенники. Круглый шлем с небольшим выступом и короткая бармица довершали этот военный наряд. Что до вооружения, то здесь обнаружилось, что вкусы старого рыцаря и Эдгара совпадают: Седрик тоже предпочитал мечу боевой топор, только тот был у него совершенно немыслимых размеров. Лук, колчан, кинжал у пояса — вот и всё снаряжение, а все припасы уместились в небольшой кожаный мешок, притороченный к седлу.

— Ваше величество! — проговорил командир отряда, оборачиваясь к неспешно подъехавшей королеве. — Позвольте представить вам бесстрашного человека, который нас сейчас просто-напросто спас: это сир Седрик Сеймур.

— Седой Волк! — воскликнула Элеонора, рассматривая богатыря с любопытством и некоторой настороженностью. — Хоть вы, сир, и затаились в лесах близ Кентербери, о вас многие слыхали, и мне много чего рассказывали. Я слышала, что вы — удивительный воин. Но увидеть такое уж не рассчитывала. Мой сын Ричард не возьмёт меня с собой в битву, а больше так не сражается никто. Только вы! Я — королева Элеонора.

— Элеонора Аквитанская. Я тоже слыхал о вас немало, — голос старого рыцаря не выдал ни волнения, ни подобострастия. — По правде сказать, я не верил менестрелям, которые поют, что вы всё ещё хороши и можете понравиться мужчине. Теперь вижу: они не врут.

— Слава Богу, что хоть старики вроде вас ещё это признают! — не смутившись и не растерявшись, парировала Элеонора. — Вы тоже сейчас доказали, как важно начинать жизнь с хорошего разбега... Думаю, вам лет не меньше, чем мне.

— Больше.

— Значит, поживём ещё, сир! Я от всего сердца благодарю вас за помощь. Поедете с нами дальше?

Старый рыцарь чуть заметно улыбнулся:

— Вы королева и можете приказать.

— В данном случае предпочитаю просто спросить. Едете?

Седой Волк махнул рукой, в которой всё ещё держал окровавленный по середину рукояти топор:

— Раз уж я протащился через половину Франции, то стоит, пожалуй, доехать и до Мессины. Одна благодарность её величества может к этому подвигнуть. А если ещё дадите верному вассалу поцеловать вашу руку, дело будет решено.

— Тоже мне просьба! Могли бы и золота попросить. Хотя его всё равно нет. Посему даю то, о чём просите. Вот.

Королева подъехала вплотную к старому рыцарю и жестом одновременно изящным и небрежным протянула ему свою узкую руку. Перчаток она не носила.

Седрик, осторожно нагнувшись, коснулся губами тёмных жилок, слегка вздувшихся на светлой коже. Руку Элеоноры украшало одно-единственное кольцо: крупный серебряный перстень с прямоугольно гранёным смарагдом и двумя крохотными гербами, отчеканенными по обе стороны камня.

— Какой необычный! — проговорил Седой Волк, невольно задержав взгляд на перстне.

— Обручальный, — спокойно глядя ему в глаза, ответила королева. — Но ни один из моих мужей не обручался им со мною.

Седрик выпустил руку королевы, не задав больше никаких вопросов — он почувствовал, что она едва ли ответит, начни он её расспрашивать о загадочном кольце.

В это время к воинам подъехали Беренгария и придворные дамы, и начались восторженные изъявления чувств, от которых все трое героев битвы — королева и оба рыцаря с радостью сбежали бы, но бежать было некуда.

— Вперёд! — приказал наконец Эдгар. — До заката неплохо бы выехать из этого леса.

Глава девятая

Чего они хотят?

— «...Следует позаботиться о том, чтобы ни один брат Ордена, могущественный или не могущественный, слабый или сильный, возжелавший возвыситься и постепенно возгордившийся, не остался безнаказанным.» Эти строки из Устава тамплиеров я помню наизусть. Помню, потому что они свидетельствуют о лживости тех, кто этот Устав составлял. Разве могущество уже не есть возвышение, равно, как и сила? И разве можно говорить о наказании за гордость? Кто определит грань гордыни и простого уважения к себе? Один Господь! Но ведь не Он же по уставу Ордена будет наказывать того, кого Магистр и Совет сочтут виновным в гордыне? И этим духовным лицемерием и не соответствием между внешним и внутренним пронизано всё, что связано со страшным Орденом, само название которого говорит о духовной связи с сатаной.

— Что вы говорите, ваше величество?! Каким образом слово «храмовник», произошедшее от слова «храм», может иметь связь с врагом рода человеческого?!

От изумления Эдгар позабыл обо всякой учтивости и перебил королеву.

Они — Элеонора, сир Седрик и Эдгар сидели в шатре, который за час до того воины установили на берегу довольно широкой реки, к которой они выехали вечером, миновав наконец опасную лесную чащу. Искать брод в наступивших сумерках было бессмысленно, и командир отряда приказал устроить ночлег на большой прогалине, отделявшей лес от реки. Он тут же предложил Седому Волку ночевать в его шатре, на что Седрик без особых церемоний согласился. И оба рыцаря нисколько не удивились, когда в шатёр заглянула Клотильда Ремо и сообщила о желании её величества провести вечер в их обществе. Скорее мужчин удивило, что Элеонора, соблюдая этикет, послала вперёд придворную даму, а не явилась запросто сама — в условиях похода она вообще почти начисто забыла обо всяческих условностях и вела себя так, как ей того хотелось.

За ужином им прислуживал один Ксавье, которого они не опасались, и тогда-то завязался разговор об их загадочных преследователях. Элеонора хорошо знала Бодуэна Годфруа, знала о его принадлежности к Ордену тамплиеров, и у неё уже не оставалось сомнений, что именно тамплиеры угрожают сейчас ей и юной невесте её сына. Оказалось, что и Седрик немало знал об этом ордене. Во всяком случае, на изумлённое восклицание Эдгара ответил именно он, заметив, что королева колеблется.

— Её величество, видно, раздумывает, стоит ли посвящать такого юного воина во все эти тонкости, которые могут задурить голову да ещё, не дай Бог, подорвать уважение к рыцарским орденам? Но раз уж вы, миледи, назвали имя покровителя храмовников, то стоит и договорить до конца. Видишь ли, сир Эдгар, для тебя слово «храм» связано с верой нашей в Господа Иисуса Христа. Но ведь бывают и другие храмы... Знаешь ли ты, как полностью называется Орден тамплиеров, вернее, как он был назван при его создании?

Юноша покачал головой:

— Я о них вообще ничего не знаю. Слыхал что-то когда-то краем уха, но толком ничего сказать не могу.

Седой Волк усмехнулся:

— Вот они и пользуются тем, что толком о них никто ничего не знает! Их имя: «Бедные рыцари Христа и Храма Соломонова».

— Стоп! — завопил кузнец, вновь забывая о приличиях. — А при чём тут в таком случае Христос?! Ведь храм Соломона был, по сути своей, еврейской синагогой, да потом его разрушили. Только одна стена осталась. Это-то я знаю.

Тут вмешалась Элеонора, которую возмущение юноши сильно позабавило:

— Всё это так, милый рыцарь. Но только это была не синагога. В нынешних своих синагогах евреи просто собираются послушать проповеди раввинов, а пуще того всякий вздор, да обсудить, как ещё лучше копить деньги и ссуживать их христианам под более высокие проценты. По талмудическому закону совершать священные жертвоприношения евреи могли лишь в одном только месте, как они утверждают, указанном им Богом: в этом самом храме Соломона. По пророчеству Христа Храм спустя сорок лет после распятия Господа был разрушен, и более иудеям негде приносить жертвы. А без этого они пока не могут, как им бы хотелось, объединиться вместе и овладеть миром. Не знаю, ведомо ли тебе, что мессия, которого они ожидают, не признавая Господа Нашего Иисуса, должен войти в мир через Золотые врата этого храма. А кто этот их мессия, как не Враг Господень, Антихрист? Когда он придёт, конец света будет уже близок!

— Впервые вижу женщину, которая так много знает о тех вещах, в которых мало что смыслят и мужчины! — почти не скрывая восхищения, проговорил Седрик.

Совершенно неожиданно, глянув на него, Элеонора вспыхнула и, видимо, сама этому удивилась. Она даже провела рукой по своему лицу, словно желая согнать с него непрошенную краску. Потом ответила:

— Я и при дворе моего отца герцога Аквитанского, и при дворе обоих моих супругов общалась со многими образованными людьми. Со мною беседовали и священники, и поэты, и самые разные мыслители. Я знала святого Бернара[29], и именно он рассказывал мне о тайне храма Соломона, под которым, как полагают, был сокрыт Ковчег Завета, обретение которого евреи связывают с приходом своего мессии. Епископ Бернар, когда я по глупости вздумала спросить, отчего же так ненавидят Господа те, кого Он некогда сделал избранными, напомнил мне, как Иисус сказал иудеям: «Ваш отец — дьявол!»[30] Те, кто были избраны, перестали быть иудеями и уверовали в Спасителя. Те же, кто ответили Пилату: «Кровь Его на нас и на детях наших!» открыто признали своего подлинного отца. Им-то и нужен алтарь для жертвоприношений. Жертвоприношений сатане!

Эдгар слушал совершенно ошеломлённый. Хотя он и умел читать, хотя и ходил в церковь и прилежно слушал проповеди, то, что сейчас говорила королева, стало для него совершенным откровением. И в душу закрался невольный страх.

— Так что же, — тихо спросил он, когда Элеонора умолкла, — тамплиеры построили замок на месте этого самого храма, чтобы готовить приход Антихриста?!

Она покачала головой, а Седрик рассмеялся:

— Вот что значит молодость! Парень забирает куда круче епископа Бернара! Пока никто не знает, почему им понадобился замок на том самом месте. Они ведь называют себя добрыми христианами... Дело было так: когда почти сто лет назад рыцари первого крестового похода, среди которых был и твой предок знаменитый Эдгар Овернский, освободили Святую землю от власти неверных и основали там государства, в эти земли потянулись вереницы паломников, чтобы поклониться Гробу Господню. Ну а раз появились паломники, то явилось и множество всякого рода разбойников, от сарацин до своих же бывших воинов, которые нападали на паломничьи караваны и грабили их. Ну и однажды, а было это при короле Иерусалима Балдуине Втором, в королевский дворец явились несколько рыцарей. Главного меж ними, это я помню, звали Ги де Пейен. Он-то и сказал королю, что желает из самых благородных побуждений создать орден, рыцари которого станут охранять дороги от разбойничьего сброда. И королю это, конечно же, понравилось. А так как его дворец стоял вблизи развалин Соломонова храма, хитрый де Пейен заявил, что лучше всего Ордену обосноваться поблизости. И ведь поначалу они и вправду просто охраняли дороги и громили разбойников! И жили по самым строгим правилам, в духе христианского смирения. Правда, хватали через край. К примеру, ели по двое из одной миски, чтобы, значит, у одного не было вкуснее, чем у другого! Тогда бы уж отчего не кругом вокруг корыта и не захрюкать?.. Прости меня, Господи! И вот так вот, проповедуя нищету, богатели, будто золото на них с неба сыпалось! Тридцати лет не прошло, а замки у них были уж не только в Святой земле, а в Португалии, во Франции, в Арагоне... Да где только не было! Короли, герцоги, рыцари жертвовали им кучи богатств, но, думается мне, так много они бы всё равно не накопили — может, охраняя дороги, они и сами собирали с них дань? А может, и того похуже: теперь уже многие открыто говорят, что тамплиеры, живя бок о бок с сарацинами и маврами, научились многим чернокнижным штукам и умеют наколдовывать золотишко. Сейчас все наши короли и герцоги вместе взятые беднее одного этого Ордена, а его тайная власть и могущество поистине неизмеримы.

— Но для чего им столько богатств, если они до сих пор изображают, что их братья живут в нищете? — всё более и более изумляясь, спросил Эдгар.

Седрик лишь сердито сморщился, и на этот раз вместо него ответила Элеонора:

— Я же говорила о том, что между внешним их обликом и тем, что они на самом деле — настоящая бездна. Но дело ведь и не только в этом. Богатство нужно не отдельным братьям Ордена, а Ордену в целом. Груды золота, чёрная магия и... не хочется думать, что ещё, — всё это для них путь к настоящей власти, той власти, о которой не может мечтать ни один король — о власти над миром. В честном бою её не завоевать, и не может быть такой армии, которая помогла бы удержать абсолютную, всеобщую власть. Но грустный опыт человечества показывает, что можно покупать целые земли и платить всем и каждому за послушание. А если, к тому же... — тут она умолкла, видимо, испугавшись своей мысли, но продолжила, — если, к тому же, их первый замок не зря выстроен на месте, где иудейские жрецы левиты приносили жертвы, и это место имеет некое магическое значение для них, то они, возможно, хотят власти куда более прочной и более страшной, чем просто власть земная.

Некоторое время путники молчали, углубившись каждый в свои мысли. За откинутым пологом шатра уже опустилась настоящая ночь. Безветренная, звёздная, она была напоена покоем. Цикады начали свою монотонную песню, одна за другой вступая в хор, и от их пения стало казаться, будто чёрный, полный призраков лес отступил далеко-далеко, опасность осталась в позабытом прошлом, а мир наполнился надёжным, добрым покоем. Слышно было, как фыркают привязанные неподалёку лошади и посмеиваются меж собой двое воинов, несущих караул возле костра. Изредка в реке всплёскивала рыба. Однако на душе у людей не мог воцариться покой.

— Ладно, — проговорил наконец Эдгар. — Как я понял, эти самые тамплиеры строят самые сатанинские планы. Притворяются, что молятся Господу, а сами служат Его врагу... Но от нас-то, от нас чего им надо?! Чем им помешает брак короля Ричарда с принцессой Беренгарией? Для чего этот Бодуэн Годфруа хотел её похитить?

Королева и старый рыцарь переглянулись. Затем Седрик пожал плечами:

— Тут я мало что понимаю. Поскольку у них свои интересы в Святой Земле, можно предположить, что укрепление государства крестоносцев им вовсе не нужно. Может, они даже не хотят, чтобы христиане вернули себе Иерусалим. А в таком случае для них было бы славно, если бы Ричард Львиное Сердце покинул Мессину, но двинулся не в поход на восток, а вернулся в Англию. И это вполне могло бы случиться, получи он известие, что его невеста оказалась в руках этих разбойников. К тому же, — тут Седой Волк искоса глянул на Элеонору, — к тому же, не только невеста, но вместе с нею и его матушка!

— Ну, это, надеюсь, мой сын пережил бы! — живо отозвалась Элеонора. — Ричард любит меня, но он умеет делать правильный выбор. Едва ли даже такие негодяи, как магистр Жерар де Ридфор и его приближённые, решились бы на убийство королевы, не будь в этом крайней необходимости, а уж чести моей явно ничто не угрожает, в чьих бы руках я ни оказалась!

Она расхохоталась и, жестом подозвав сидевшего у порога шатра Ксавье, протянула ему свой кубок:

— Воды, мальчик! От смеха даже в горле пересохло. Что до цели господ тамплиеров, то, боюсь, они могли замыслить и кое что похуже того, что предположил сир Сеймур, хотя это предположение самое естественное. Но, возможно, у них был другой план: скажем, они перебили бы весь наш отряд, захватили Беренгарию и меня, а потом какой-нибудь доблестный рыцарь с алым крестом на белом плаще во главе десятка воинов разбил бы шайку разбойников и освободил нас. А потом привёз бы к Ричарду в Мессину. И тогда отважного освободителя ждала бы горячая благодарность короля, он стал бы к нему приближён, получил бы полное его доверие.

— И что бы, по-вашему, этот освободитель сделал потом? — спросил Седрик. — Убил бы короля? Или стал внушать ему свою волю — в чём и как поступать?

— Никто и никогда не сможет ничего внушить моему сыну! — спокойно возразила Элеонора. — Но, конечно, человек, которому он доверяет, может давать ему советы. А советы бывают всякие. Я не знаю, что произошло бы, получи тамплиеры такую возможность. Знаю только, что добрых намерений у них не бывает.

Эдгар тоже налил в свой кубок воды (вина они в этот вечер выпили только по одному кубку) и задумчиво посмотрел на своих спутников. В шатре горела свеча, но она стояла на подставке позади путников, и лишь контуры их лиц были обведены светлой мерцающей линией.

— Однако, ваше величество!.. — вдруг воскликнул кузнец. — Если всё так, как вы сейчас предположили, то ничего бы у тамплиеров не вышло. Вы ведь узнали Годфруа. И вы бы сказали королю, что похитители и освободители — одни и те же люди.

Она улыбнулась, но холодной и жёсткой улыбкой.

— А вот это был уже крайний случай, сир Эдгар. И в этом случае магистр без раздумий приказал бы убить меня и покрепче внушить принцессе, что если она скажет королю что-нибудь лишнее, и его и её ждёт верная смерть! До сих пор эти люди ни перед чем не останавливались. И я думаю, утренняя встреча в лесу может оказаться не единственным уготованным нам сюрпризом.

— Думаете, они снова попробуют? — Эдгар глянул в тёмный проём, за которым мирно мерцали звёзды и шумела река. — А впрочем, пускай! Теперь, когда с нами Седой Волк, я совершенно спокоен.

— Я была спокойна с самого начала, — произнесла Элеонора, поднимаясь с положенного на землю седла, на котором сидела. — Я верю в Бога и знаю, что Его волю ничто не может изменить. Нужно поспать, господа, — добавила она затем уже самым обычным своим тоном. — Выступим пораньше. За рекой, думается мне, ещё долго придётся ехать лесом. Да ведь ещё и брод найти нужно. Доброй вам ночи!

И она вышла, на пороге обернувшись и слегка подмигнув мужчинам. Впрочем, и Седрику и Эдгару показалось, что это относится не к ним ко всем, а лишь к малышу Ксавье, проводившему королеву детским восхищённым взглядом.

Часть III. РИЧАРД ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ

Глава первая

Двое среди бури

Шторм бушевал уже почти сутки. Тучи рваными клочьями сплошь закрывали небо, и если днём тусклое пятно солнца ещё проступало иногда сквозь этот мрак, то ночью различить звёзды было невозможно — иной раз две-три искры мелькали в чёрных разводах, но что это были за светила, к какому созвездию они принадлежали, не мог определить даже самый опытный мореход...

Так закончилась зима и начиналась весна года одна тысяча сто девяностого от Рождества Христова. Года, когда христианский мир собрал все свои силы, стремясь освободить поруганную святыню, вновь захваченный мусульманами Святой Иерусалим, отплатить за десятки тысяч убитых и замученных христиан, за осквернённые храмы, за огонь, пожравший десятки жилищ. Никогда ещё до этого времени мулюк Салах-ад-Дин, прозванный франками Саладином, хитрый и расчётливый предводитель магометан, не испытывал такого трепета перед огромной силой, сплотившейся уже не под разными знамёнами разрозненных государств, но под единым знаком Креста.

Страшная буря на Средиземном море, разыгравшаяся в первый день весны, потопила не один десяток кораблей. Те же, которые устояли перед нею, долгие часы мотались среди бешеных волн, не находя пути, удаляясь от берегов, к которым плыли.

Эта буря застигла и корабль, на котором прибыли в Мессину граф Луи Шато-Крайон, граф Анри Шампанский и его родственница принцесса Алиса.

Как ни спешили путники, стремясь открыть двум великим королям то, что узнали о заговоре против них, однако в Мессину они прибыли слишком поздно — им сообщили прямо в гавани, что Ричард и Филипп-Август со своими войсками успели покинуть Сицилию и направились к берегам Палестины, к неприступным стенам древней Птолемиады, которую крестоносцы называли Сен-Жан д’Акрой, а чаще просто Акрой.

Море в это время было уже неспокойно, но Луи твёрдо заявил, что не станет ждать, и если его спутники решат остаться, он поедет один, не взяв с собою никого из охраны. Он надеялся, что в этом случае граф Анри сумеет чуть позже довезти Алису до лагеря Филиппа, и что тот простит своего посланца, понимая, какую важную весть Луи ему доставит. Молодой человек умолчал о том, что ещё ему успели рассказать в Мессинском порту словоохотливые моряки: они сообщили, что вслед за кораблём Ричарда Львиное Сердце, прежде всей его армии, отплыл корабль прекрасной Беренгарии Наваррской, на котором находилась и английская королева Элеонора. Таким образом, он уже знал, что Эдгар сумел выполнить его просьбу, а значит, самому Луи выгоднее явиться не перед королём Франции, который будет вправе гневаться на него за проявленную медлительность, а перед королём Англии, которому нужно будет всего лишь объяснить, отчего невесту к нему привёз не совсем тот рыцарь, которому он это поручил. А может быть, размышлял Луи, Ричард и не узнал о подмене. В таком случае сообщение о заговоре ассасинов будет для него куда ценнее извинений и объяснений, и внешнее сходство двух рыцарей не слишком заинтересует пылкого короля...

Граф Анри задумался было, однако решил ехать вместе с графом Шато-Крайоном. Кто знает, не станет ли шторм спустя несколько дней ещё страшнее, кто знает, сколько вообще он продлится, и не закончится ли за это время осада Акры? Конечно, вряд ли закончится, ну а вдруг? И тогда ищи потом царственного родственника на пути к Иерусалиму! А отправиться туда с небольшой охраной, через земли лишь очень условно освобождённые от сарацин, вряд ли безопасно... Словом, старший и более опытный путешественник согласился со своим молодым спутником, и уже на другое утро корабль, не поменяв парусов, которые, впрочем, были не сильно потрёпаны в дороге, лишь пополнив запасы воды и продовольствия, отчалил от мессинской гавани, держа путь к берегам Палестины.

Но буря рассудила по-своему. К вечеру ветер усилился, перешёл в настоящий ураган, и взбешённое море атаковало дерзкое судно, стремясь во что бы то ни стало его потопить.

К счастью, это было не случайно нанятое судно — корабль, новенький, прочный и быстроходный когг[31], построенный в Германии, принадлежал самому графу Шампанскому, он купил его пару лет назад и тогда же нанял себе кормчего — опытного морехода, родом тоже германца по имени Вильгельм, по прозвищу Вилли Рыжий или Вилли Морской, потому что этот храбрый малый, по его же словам, родился на корабле, вырос на корабле и провёл на корабле большую часть жизни.

Он был хорошим кормчим, этот Вилли Рыжий (хотя, сказать по правде, его волосы были скорее ярко-золотистые, вьющиеся и такие густые, что издали походили на большую шапку). Никакой шторм не страшил Вильгельма, он хорошо знал, на что способен его корабль, и вот уже почти сутки, будто совсем не испытывая усталости, выдерживал вместе с коггом страшные атаки волн, каждый раз ухитряясь с помощью одного лишь рулевого весла поставить судно так, что волна не валила его, а вскидывала себе на спину, а затем сбрасывала, словно досадуя, что с этой затесавшейся среди моря скорлупкой никак не удаётся совладать...

Благодаря ловким манёврам когг не только оставался целым, не только не набрал в трюмы воды, которая неизбежно потянула бы его ко дну, но даже сохранил свою единственную мачту, хотя огромный квадратный парус Вильгельм не только приказал убрать сразу, едва шторм начал усиливаться, но велел вообще отцепить от перекладины и, свернув, спрятать под палубу. Громадное промокшее полотнище стало бы слишком тяжёлым и под напором ветра могло переломить перекладину, а то и саму мачту.

Семеро матросов когга (лишь один из них, самый старший и опытный, дважды всего на час-два сменял кормчего, когда шторм чуть-чуть ослабевал) по приказу Вилли привязали себя к мачте, однако каждый при этом стоял на своём месте: двое у одного, двое у другого борта, один ближе к носу, двое ближе к корме. У всех были в руках кожаные вёдра, и в случае надобности они принимались поспешно сливать с палубы воду, хотя вертикальные отверстия фальшборта позволяли волнам почти беспрепятственно перекатываться через судно.

Вилли Рыжий понятия не имел, что такое морская болезнь, зато большую часть его моряков выворачивало уже не по одному разу. Лишнее говорить о путниках: свита и охрана графа Шампанского уже в первые часы бури почти вся забилась под кормовую надстройку, в довольно просторное углубление, что отделяло палубу от единственной небольшой каюты. Спуститься в мрачный трюм многим казалось ещё страшнее, чем оставаться на мечущейся под ногами палубе.

Граф Анри держался дольше всех, но через девять-десять часов после начала бури худо стало и ему. Пользуясь тем, что рыцарям, сопровождаемой им даме и её единственной служанке была предоставлена каюта, он скрылся в ней и, упав на койку, провёл долгие часы в тех же нестерпимых мучениях, что и все остальные.

Впрочем, не все. Луи, как и его молочный брат Эдгар, не боялся качки, но, в отличие от Эдгара, давно это знал, а потому если шторм и страшил его, то только потому (и это было естественно), что корабль мог не выдержать и в конце концов потонуть, а это уж никак не входило в планы молодого крестоносца. Не входило ещё и потому, что рядом была Алиса, и он уже не раз и не два подумал, что сам-то в случае чего сумеет умереть без страха в душе, но на том свете никогда не простит себе, что не сумел спасти принцессу... К его изумлению Алиса тоже не страдала морской болезнью. Правда, она сидела в каюте белая, как платок, который всё время сжимала в руке, но эту бледность вызывал страх, а не дурнота.

Когда же в каюту ввалился граф Анри, и его стало корчить на койке так, будто он вот-вот собирался умереть, девушка вскочила и в ужасе бросилась к Луи, довольно удачно сохраняя равновесие, хотя палуба изо всех сил норовила убежать у неё из-под ног.

— Пойдёмте отсюда! — закричала Алиса. — Ради Бога, мессир граф, пойдёмте отсюда! Лучше туда, на палубу!

— Но там опасно! — возразил Эдгар, уже не раз выходивший, чтобы справиться у кормчего, куда они всё-таки плывут. — Вас может смыть волной, может ударить о борт или о мачту.

— Но я же пойду с вами вместе! — жалобно воскликнула принцесса. — О, Луи, пожалуйста, выйдем на воздух. Не знаю, что делается с моим дядей и со всеми остальными, со мной этого не происходит... А смотреть на это ужасно! Вам ведь не плохо?

— Совсем нет! — ответил рыцарь, хотя минуту назад не был в этом так твёрдо уверен: многочасовая качка в конце концов вызвала лёгкое головокружение и у него. — Идёмте, если вам угодно.

Выбравшись из каюты и переступив через руки, ноги, тела скорчившихся под выступом кормовой надстройки воинов, молодые люди сразу попали под струи хлынувшей через борт воды. Луи подхватил Алису под руки и поспешно шагнул с нею к мачте. Здесь было безопаснее всего, к тому же было за что держаться — мачта внизу была обмотана несколькими верёвками — эти верёвки помогали матросам работать на палубе, не рискуя вылететь за борт.

Возле мачты юноша и девушка заметили ещё одну человеческую фигуру в облепившей тело насквозь мокрой одежде.

— Боже мой! Да ведь это же Эмма! — вскричала поражённая принцесса. — А я и не заметила, как она ушла из каюты... Эми, милая, так ты тоже не испытываешь этой страшной болезни?

Девушка подняла голову со сведёнными судорогой, совершенно синими губами и попыталась улыбнуться:

— Нет, мадам, мне тоже очень худо... Но сидеть в каюте или лежать под этим навесом куда хуже, чем стоять. Так хоть я пытаюсь качаться вместе с палубой! Кто совсем не боится ни качки, ни этих жутких волн, так это кормчий. Только посмотрите на него!

С того места, где они стояли, была хорошо видна палуба кормовой надстройки, и над ней возвышалась крепкая фигура Вильгельма Рыжего, который стоял у руля будто приклеенный, не теряя равновесия даже тогда, когда очередная могучая волна била его прямо в грудь. На фоне сине-чёрных рваных туч его голова горела как золотой венец древнего германского божества. А когда небо вдруг вспыхивало, и в нём возникала огненная трещина молнии, вся фигура кормчего, облепленная мокрой одеждой, очерчивалась ярким оранжевым контуром и казалась вдвое больше.

— Есчё час, и этот буря бутет кончится! — крикнул Вилли, заметив людей возле мачты. — Наш корапль — хороший корапль, с ним ничего не станет! Госпота, восле вас — бочка с вода. Кто-нипуть принесите мне сюта ковшик. От этот солёный фолны софсем сохнет горло!..

Луи понимал, что исполнить просьбу морехода должен именно он, но даже ему страшно было подумать о том, чтобы подняться наверх, туда, где и фальшборт был ниже, и держаться было не за что, кроме руля... А как же оставить Алису одну?

И тут юная Эмма отцепила ковшик от бочки, намертво приделанной к мачте, согнувшись, с большим трудом вытащила втулку и, наполнив ковш, бесстрашно оторвалась от своей опоры. Луи и Алиса с ужасом смотрели, как хрупкая девушка, шатаясь, балансируя свободной рукой, карабкается по боковой лесенке, проходящей на уровне борта.

Пока служанка поднималась, волны раза три хлестали ей прямо в лицо, и, скорее всего, в медный ковшик попало немало солёной воды. Однако кормчий Вильгельм, улыбаясь в свою короткую светлую бороду, ловко взял посудину из рук Эммы и, поднеся ко рту, с удовольствием осушил.

— Карашо! Храпрый девушка! Спасибо! Но лутше хотить вниз.

Тут уж Луи решился кинуться навстречу Эмме и, подхватив её на руки, доставил назад к мачте. Служанка без сил опустилась на бочку, а Алиса отблагодарила рыцаря улыбкой. Её лицо всё ещё было очень бледно, и россыпь веснушек горела на нём, будто цветы, вдруг высыпавшие на снегу. И всё равно она казалась прекрасной как никогда — мокрая, с прилипшими к щекам рыжими кудрями, с этой испуганной улыбкой и блестящими глазами, полными то ли слёз, то ли солёной воды...

И Луи вдруг забыл о правилах куртуазного обращения. Эмма сидела, опустив голову, кормчему уж точно было не до них, но если бы в это мгновение их видели и сотни людей, молодому рыцарю было всё равно! И Алисе, кажется, тоже. Слившись губами, он и она отпустили верёвку, намотанную на мачту. И очнулись, когда новый толчок рухнувшей на них воды опрокинул обоих на палубу. Однако на этот раз им не было страшно — он и она почему-то расхохотались. Ответом было изумлённо-испуганное восклицание Эммы и обиженный рокот грома — похоже, он обиделся на то, что его перестали бояться...

Вилли Морской не ошибся: спустя примерно час ветер начал стихать, и волны сделались заметно ниже. Шторм слабел на глазах. Тучи прорвались сразу во многих местах, их лохматые клочья как-то незаметно разметались, открывая тёмное закатное небо. Солнце садилось, окрашивая горизонт в багровые тона. И на этом багровом горизонте прорисовалась высокая береговая линия.

— Я так и думаль, што занесёт нас именно сюта! И это не самое плохое. Мокло занести хуже!

Кормчий давно уже приказал матросам отвязаться от мачты и подозвал старшего, чтобы тот сменил его у руля, а сам спустился с кормовой надстройки.

Луи только теперь подумал, что в течение суток Вилли ничего не ел, да и выпил скорее всего только этот ковшик воды пополам с морской солью. Но вид у него был бодрый и весёлый.

— А у вас софсем нет морской болеснь. Как у меня. Вы мокли бы быть моряк. Но вы рыцарь. Тоже карашо. Прафта, што вы хотили в поход с император Фридрих?

— Правда. Это был один из двух самых великих воинов и полководцев нашего времени. Теперь такой остался один. А что это за берег? Или пока непонятно?

Вильгельм усмехнулся. Его мокрая шевелюра воинственно вздыбилась вокруг загорелого, блестящего от воды лица.

— Што непонятно? Это остров Кипр. Отсюда не такой уж далеко до Палестина. Только придётся захотить в порт: у нас нушно будет осматрифать борта и рулефой весло. И может быть укреплять машта.

Луи вздохнул. С одной стороны, Кипр — это хорошо, это всё же христианская земля, хотя местные греческие князья и не любят крестоносцев. С другой стороны — снова задержка!

— А для чего непременно в порт? — спросил юноша кормчего. — Пристали бы к любому берегу, где есть удобная бухта. Нам ведь не нужно пополнять запасы провизии и воды.

Вилли Рыжий посмотрел на рыцаря так, как смотрят на ребёнка, который пока не понимает простых вещей.

— Утобный бухта утобно и не только тля нас! Вы ше снаете, што во многий земля есть береговой право.

Береговое право! Тут Луи всё понял. Да, по соглашению между многими прибрежными странами, имущество выброшенного на берег корабля законно принадлежало тому или тем, кто его находил. Если корабль не выбрасывало, а просто прибивало к берегу, право тоже действовало. Действовало при условии, что никого из владельцев и команды корабля не оставалось в живых. И жители многих прибрежных селений, бедные рыбаки и крестьяне, промышляли тем, что грабили потерпевших крушение, а то и просто приставших к их берегу после сильной бури мореходов. Иной раз даже зажигали ложные маяки, заманивая корабли на мель или на скалы. Опытные моряки обычно знали, в каких местах такое может случиться, и не шли на огонь маяка, покуда не светало и не было возможности убедиться, что впереди действительно гавань, а не полоса рифов, на которых их ждёт гибель. Разбойники, захватив судно, убивали всех, кто на нём был, и выкидывали трупы в море — ведь иначе им было не воспользоваться береговым правом и не завладеть грузом корабля. А на купеческих галерах и барках добра обычно хватало. И на всех участников шайки, и на сеньора, владельца прибрежной земли, который, отлично зная о промысле своих селян, брал с них солидную долю «выброшенного морем» богатства.

— Вы правы, Вильгельм, — вздохнул молодой человек. — Лучше не рисковать. На нашем корабле не написано, что он не купеческий и не везёт никаких товаров.

— А если и написано? — махнул рукой кормчий, кажется, принявший эти слова всерьёз. — Тумаете, расбойники умеют читать? Та для них и сам корапль, и парус, и машта — всё тобыча. Лутше прихотить в гавань.

И с этими словами кормчий зашагал к носовой надстройке, с которой рассматривать берег было удобнее. Однако, проходя мимо Эммы, всё ещё сидевшей на бочонке с самым измученным видом, мореход бросил на неё внимательный взгляд и улыбнулся.

— Храпрый девушка! — повторил он. — И красивый.

Платье Эммы, насквозь мокрое, облепило её так, что Вилли мог оценить не только красоту и свежесть её личика, но и всё прочее, чем наградил её Бог. Луи и Алиса заметили этот взгляд и улыбку и вновь покатились со смеху. Но бедная Эми ничего не поняла. Она была совершенно невинна...

Глава вторая

Не оскорбляй льва!

Однако приблизившись к одной из кипрских гаваней, молодой рыцарь и пришедший в чувство граф Анри Шампанский подумали, что, кажется, безопаснее было бы высадиться на безлюдном берегу, подальше отсюда. Даже издалека было очевидно, что в порту идёт сражение.

Вильгельм Рыжий сразу узнал это место — то был порт богатого города Лимасола, известного обширной торговлей, богатыми винодельнями, а также частыми появлениями и бесчинствами Кипрского князя. Этот князь по имени Исаак вызывал отчаянную ненависть у местных жителей и ещё более у приезжих, потому что умудрялся брать дань со всех и за всё что угодно, дочиста разорил некоторых купцов и несколько ремесленных цехов, имевших неосторожность с ним поссориться. Кипр был его вотчиной, и жил он в старинном городе Амафунте, однако в близлежащий Лимасол наведывался постоянно — его привлекала возможность облагать данью, а проще говоря, безнаказанно обирать приплывавших сюда многочисленных купцов. Жадность и тупость князя раздражали многих, но до сих пор с ним никто не воевал — на Кипре были хорошо укреплённые крепости и неплохая армия.

— Что за дьявольщина?! — воскликнул, стоя бок о бок с Луи, граф Анри. — Не сарацины же приплыли сюда и высадились на кипрском берегу? Но там определённо дерутся — я вижу, как горят портовые укрепления. И кажется... Ну да! Дым и над крепостью! Что будем делать? Отойдём в море, чтоб не вмешиваться в то, к чему не имеем отношения?

Луи нахмурился:

— А вы уверены, мессир, что не имеем? Кто мог совершить нападение на Кипр? Если неверные, то наш христианский долг вмешаться, хоть греки нас и не жалуют, и их церковь не ладит с нашей. Если же это не сарацины, то кто? Простите, но мне приходит в голову одна странная мысль...

— И какая? — с живостью спросил граф Анри.

— Мы с вами отплыли из Мессины, ведь так? Король Филипп-Август отплыл за три дня до нас. Он, конечно, успел пройти на своих кораблях тот участок моря, где потом бушевал шторм. А вот Ричард Львиное Сердце уехал всего за день до того, как мы прибыли. Помните, мы оказались в мессинском порту вечером, в последний день февраля, а корабли короля Англии, как нам сказали, вышли в море поутру, даже ближе к полудню. То есть он опередил нас меньше, чем на сутки. Значит, тоже был застигнут штормом. Велика ли возможность того, что его корабли тоже могло вынести ветром и волнами к острову Кипр?

— Это надо спросить Вилли, — задумчиво проговорил граф Шампанский. — Хотя, пожалуй, я заранее соглашусь, что это возможно. Ну и что же с того? Вы полагаете, мессир Луи, что Ричард принял греков за сарацинов, а Лимасол за Акру и вступил в битву?

Молодой рыцарь продолжал в задумчивости смотреть на берег, а когг меж тем всё шёл и шёл к окутанному дымом пожара порту.

— Король Английский не раз и не два видел сарацинов, — сказал Луи. — И он уж никак не спутал бы их с греками. Но я отлично помню, как эти самые греки встречали отряды крестоносцев на пути к Палестине. Не спорю — толпы рыцарей и воинов, чаще всего голодных, — тяжкое бремя для любого края. Однако это всё же не даёт право разбойничать и нападать на пилигримов! А о князе Кипра Исааке поговаривают, что он не зря носит еврейское имя! Это глупый, подлый и жадный негодяй. Что если он решился напасть на прибитые бурей корабли?

— В таком случае, он сошёл с ума! — воскликнул граф Шампанский. — Кто же не знает знамени английского короля, и кто же настолько глуп, чтобы вступить в бой с Ричардом Львиное Сердце?

— Что там происходит? — послышался за спиной рыцарей голос Алисы.

Она успела переодеться в каюте и стояла, закутавшись в длинный светлый плащ, искусно расшитый французскими лилиями. На волосах, ещё влажных, но расчёсанных и красиво уложенных в причёску, блестел узкий золотой венец.

— Ты приготовилась ко встрече с женихом, Лис? — спросил граф Анри, чуть подмигнув Луи.

— А разве мы уже у берегов Палестины? — спокойно возразила принцесса. — Я просто привела себя в порядок. Тебе не нравится, дядя?

— О нет, ты великолепна! Так что будем делать, а мессир Луи?

— Высаживаемся. Пристать лучше всего не в самой гавани, а где-нибудь рядом. Вон в той бухточке, скажем, где сгрудились только рыбачьи лодки. Вряд ли там будет опасно. Оставим дам на корабле под охраной, а сами двинемся в город и разузнаем, что к чему. Жано я оставлю на корабле — он до сих пор не очухался после качки. А вы возьмёте Виктуара?

— Возьму, — граф Шампанский оглянулся через плечо на своего оруженосца, как ни в чём ни бывало державшего наготове его кольчугу и гамбезон. — Он отошёл, кажется, скорее меня. Только нужно добыть лошадей.

— Да, лошади не помешают, — согласился юноша. — Хотя на крепостные стены, если дойдёт до того, их не потащишь. Только вот можно ли сейчас найти их? Ах, ну почему я послушался вас, мессир Анри, и оставил во Франции моего абиссинца!

В ответ на это сдержанный граф только хмыкнул, а Алиса в испуге всплеснула руками:

— Что вы! За такой длительный шторм лошади просто сошли бы с ума! Я думаю, вы с дядей и так добудете себе коней — если их нельзя купить, то наверняка можно найти тех, что уже без всадников...

Столь хладнокровное замечание лишний раз убедило Луи, как разумна и тверда умеет быть Алиса, и это придало ему надежды: «В конце концов она не станет сходить с ума, когда узнает о Беренгарии... И если я ей и в самом деле нравлюсь, то... то... Бред, конечно, но, с другой стороны, ведь женился же Ги де Лусиньян на королеве Сибилле![32]»

Предположение принцессы оправдалось — рыцари, сойдя на берег, вскоре отыскали себе коней, и достались они им почти за бесценок.

В порту, где уже никто ни с кем не сражался, где, судя по всему, и не было настоящего сражения, потому что не видно было убитых, тем не менее, царила паника: кто-то из прибывших сюда ранее купцов поспешно грузил свои товары, явно собираясь отплыть, другие, напротив, стремились поскорее сложить привезённое добро на телеги и вывезти за пределы порта. Кругом бегали, вопя на самых разных языках, полуголые невольники и купцы, увешанные сумками и мешками. Несколько построек в глубине порта, очевидно, складские сооружения, горели, и едкий дым, тянувший оттуда, придавал этой всеобщей суете и беготне особенно драматический вид.

В самой гуще толчеи опытный взгляд Анри тотчас выделил толстого купца-грека, который с помощью невольника пытался увести подальше от причала шесть или семь отличных лошадей, явно восточной породы. Граф тотчас махнул рукой своему спутнику и оруженосцу, и они мигом добрались до этой группы.

— Лошади продаются? — спросил Анри, тряхнув в воздухе кожаным кошелём.

— Да, да! — радостно завопил грек на неплохом французском. — Берите хоть всех, прекрасные рыцари!

— На всех нам вдвоём не уехать! — возразил Луи. — Нам нужны три коня, но к ним необходимы ещё сёдла и упряжь.

— Есть! Всё есть на моём корабле! — торговец был счастлив продать хотя бы часть груза. — Эй, Джакоп, живо на корабль и тащи сюда лучшие сёдла, уздечки, всё тащи! Я почти ничего с вас не возьму, добрые рыцари! Но не пропадать же в этой ужасной свалке таким прекрасным лошадкам!

— А что здесь происходит? — спросил молодой человек, разглядывая одного из коней, косившего на него большим тёмным глазом. — На Кипр кто-то напал?

Грек в сердцах махнул рукой и выругался на своём языке. Но затем вновь заговорил по-французски:

— Да всё этот проклятый обжора и дурак! Всё здешний князь, этот Исаак, чтоб ему гореть в аду, да подольше! Я сам из Антиохии, господа рыцари, а потому могу говорить всё, что хочу. От него и раньше никому жизни не было, ни местным, ни нам, приезжим. Если бы здесь не было такой хорошей торговли, то и ноги бы моей не было на этом острове! Но надо же хоть голову на плечах иметь! Вчера была сильнейшая буря. Вдруг в тумане к острову приближаются корабли. Много, не меньше пятнадцати. Три из них разбились о скалы, и не все люди сумели спастись. Когда же корабли вошли в порт, выяснилось, что на них приплыл доблестный английский король со своим войском.

Анри и Луи быстро переглянулись.

— И что же? — спросил граф Шампанский.

— Да то, что сначала этот дурак просто не велел их пускать! То есть приказал, чтоб они вообще не приставали здесь — пускай, мол, плывут куда хотят, а нам крестоносцев не надо... А корабли-то потрёпаны бурей, им нужна вода и всё такое... Это ж надо! Христианин называется! Ну, король Англии всё равно пристал со своими кораблями. Тогда к нему приезжают люди от князя и заявляют: «Хочешь, мол, здесь пробыть сколько-то, плати дань! А нет — так тебя и твоих людей скинут в море![33]» А ведь ещё раньше Исааку доложили, что за путешественник к нему приехал, и король предлагал ему встречу, чтобы обо всём договориться, и посланные объясняли, что едет-то его величество в Палестину, а сюда его просто буря загнала. Пара деньков, и корабли отчалят... Так нет: «И встречаться мне с этим воякой незачем, и оставаться ему на два дня не дам! Пускай платит или всех перетоплю!» Кому же понравится такой приём? Король тут же высадил на берег своих рыцарей и воинов, и хотя их было всего-то около трёх сотен, они как метлой вымели из порта кучу княжеских всадников. И вот увидите, ещё часок-другой, и возьмут город. И весь остров возьмут — велика-то твердыня! Оно и хорошо — терпеть такого сукина сына, как этот князь, уже всем надоело... Но мне-то, мне-то нужно торговать! О, Пресвятая Дева Богородица! Надо же было приплыть именно сегодня! Мало того, что в бурю у меня сдохло пять отличных лошадей, так ещё и тут не до торговли...

— К городу, скорее! — вскричал Луи, едва купленные ими кони были осёдланы. — Не то нам останется только поздравлять победителей...

— Вы уверены, что хотите сражаться? — спросил Анри, настигая ускакавшего вперёд молодого рыцаря. — Я редко отказываюсь помахать мечом, но ведь мы с вами не подданные короля Ричарда...

— Я хочу участвовать в походе! — ответил, не оборачиваясь, Луи. — И хочу, чтобы король Ричард принял меня под своё знамя, в случае, если мой король останется мною недоволен...

О том, что у Филиппа-Августа могут быть основания для такого недовольства, Луи добавлять не стал. Впрочем, Анри и сам вот-вот узнает, что Беренгария Наваррская уже встретилась с Ричардом, и она, а не Алиса станет женой английского короля.

Глава третья

Палка и кинжал

Меньше, чем через четверть часа оба рыцаря оказались под городскими стенами, вернее, уже на городских стенах, потому что малочисленное войско англичан успело загнать войско князя Исаака в крепость, и эта крепость вот-вот должна была пасть. Собственно, не задержись Ричард чуть дольше в Мессине и не отправь поэтому значительную часть своей армии вместе с войском Филиппа-Августа, на берег Кипра высадилось бы куда больше его рыцарей и воинов (если бы только памятный шторм не погубил многих из них), и тогда едва ли даже спесивому князю Исааку не пришла бы в голову мысль нанести грозному гостю такое непростительное оскорбление. Но так или иначе, а этот поступок вынудил английского короля вступить в битву (это был именно тот случай, когда Ричард вовсе не собирался воевать, но ему пришлось!), и исход этой битвы был предрешён с самого её начала, вернее, ещё раньше, чем она началась.

Когда Анри и Луи, вскинув свои мечи и что есть силы понукая коней, одолели ров, к счастью неглубокий и даже в это время года наполовину пересохший, со стены донёсся звук рога, и французские рыцари увидели, как над кромкой стены появилось знамя со львом и короной. В том месте, где они переправились, можно было оставить лошадей. Так они и сделали, поняв по виду крепости и её укреплений, что внутри скорее всего будет неудобно сражаться верхом, а на подступах к этой твердыне делать уже нечего. Английские рыцари большей частью тоже были пешие, те же, кому посчастливилось довезти своих коней живыми, сейчас покидали сёдла. Одни карабкались по осадным лестницам, другие стремились к двум подъёмным мостам, которые штурмующим уже удалось опустить — оставалось одолеть мощные крепостные ворота.

— Виктуар, ты останешься с лошадьми! — скомандовал Анри. — И если кто-нибудь, не важно, грек или англичанин, или, упаси Боже, сарацин, попытаются увести наших только что купленных коней, разрешаю разделить его неумную башку пополам. У нас не так много с собой денег!

И с этими словами он кинулся вслед за Луи, уже успевшим одолеть половину осадной лестницы, хотя при этом он пользовался только одной рукой — взять в зубы меч, как то делали иные из осаждающих, юноша не решился: его молочный брат делал такую заточку лезвия, что был риск увеличить рот вдвое.

На стене, в том месте, куда он поднялся, уже не дрались: защитники крепости, едва выдержав первый натиск, быстро поняли бесцельность сопротивления и устремились вниз по немногим внутренним лестницам. Тех, кто не успевал добраться до этих лестниц, попросту сбрасывали с высоты десяти туаз.

— Ты кто? — крикнул, увидав Луи, какой-то воин. — На чьей стороне ты сражаешься?

— Во славу Святого Креста Господня! — отозвался юноша.

Это был один из девизов крестоносцев, и англичанин приветственно махнул щитом:

— Тогда тебе с нами! Ты француз? Так твой король Филипп, верно, уже в Палестине. Это нас шторм загнал на Кипр, хотя, кажется, от этого будет польза Англии!

Далее они не тратили времени на разговоры. Вновь прогремел рог, и воины кинулись вниз, на узкие улицы Лимасола, где вновь завязалась битва, вернее, возникло беспорядочное сопротивление теснимых от стен защитников города. Первые ворота уже рухнули под напором тарана, и человек пятьдесят английских рыцарей с воплями ринулись на подмогу тем, кто ещё раньше одолел городские стены.

— Ричард и Англия! — гремело со всех сторон.

— Во имя Гроба Господня!

— Не посрамим Святой Крест!

Луи почти сразу потерял из виду графа Анри, но не стал искать его. В конце концов, куда он денется? Правда, обычного азарта битвы крестоносец на этот раз не испытывал: что это за битва, когда от тебя просто бегут?

«Интересно, почему же они не сдаются? — мелькнуло в голове юноши. — Наверное, в панике просто некому скомандовать, чтобы объявили о сдаче. Но этак можно пробежать насквозь весь город...»

Однако, достигнув широкой базарной площади, за которой начинался сад и высились ещё одни стены — стены старинного княжеского замка, Луи наконец увидел настоящую драку. Часть гарнизона крепости укрепилась именно здесь и защищала дворец изо всех сил. Именно там укрылся, не помня себя от страха, злосчастный князь Исаак, которому всё ещё не хватало ума сдаться и таким образом спасти город от разорения, а себя от позорной гибели.

Луи бегом одолел площадь и часть сада и искренне обрадовался, когда навстречу ему выскочил верзила с кривым мечом. Не ожидая нападения, юноша ударил, и меч противника отделился от рукояти. «Ай да Эдгар! Вот это работа!» — мелькнуло в голове крестоносца в то время, как он уже поднял руку для следующего удара.

Грек, пытаясь заслониться обеими руками, отступил, споткнулся и упал навзничь, но тут же привстал и крикнул на очень скверном французском языке:

— Постой! Я же не нападал!

— А меч у тебя для чего был? — юноша остановился, задыхаясь. — Просто так, помахать?

— Просто для защиты... Ты же христианин, как и я! Чем мы виноваты, что у нас глупый князь? Я обычно охраняю склады в порту, потому и хожу с мечом. У меня жена и шесть человек детей. И тебе охота меня убивать?

Луи опустил меч.

— Иди-ка отсюда! И брось этот огрызок... Думаю, никто тебя уже не тронет.

— Спасибо! — удаляясь, грек обернулся: — Моё имя Иммануил. Я живу сразу за улицей Виноградарей, это там, позади площади... Меня все знают. Если хочешь, рыцарь, приходи вечером. У меня лучшее вино в городе — прямо в порту покупаю, у тосканских купцов!

— Приду! — пообещал Луи.

На ступенях замка его атаковали сразу двое облачённых в доспехи воинов, но и он, и они вовремя поняли, что убивать друг друга не стоит — воины были англичане. И лишь в широком коридоре, позади главной лестницы, где всё ещё кипела битва, воинственный пыл французского крестоносца был удовлетворён: на него бросились с разных сторон четверо воинов, должно быть, они пытались вырваться из замка. Луи почти сразу одолел одного из них и удачно отступил в стенное углубление, где его не могли достать ни справа, ни слева, так что нападающим приходилось действовать по одному. Дальше дело решало лишь терпение да умение владеть мечом. Впрочем, свалив первого из оставшихся противников, молодой человек увидел, что двух других уже нет: они не стали продолжать схватку и со всей поспешностью кинулись вон из замка.

Битва в коридоре уже завершилась, и, судя по всему, в замке наконец догадались объявить о сдаче: крестоносцы тут и там собирали брошенное оружие и выводили с разных сторон сдавшихся в плен кипрских воинов. Иные из нападавших уже успели проникнуть во внутренние покои княжеской твердыни, и их, видимо, поразила изысканная восточная роскошь этих покоев. Луи помнил, как обычно изумлялись крестоносцы, впервые оказавшиеся в восточных городах, где за резными решётками и дверями дворцов таилось невиданное ими прежде великолепие, где сверкание золота и камней соперничало с блеском драгоценных тканей. Лишь железная воля Фридриха Барбароссы удерживала германских рыцарей от неистового желания хватать всё это, набивая дорожные сумки, врываться во все подряд более или менее богатые дома и брать оттуда всё лучшее. Гордость и честь крестоносцев император ценил превыше всяких богатств и объявил, что повесит всякого, кто будет мародёрствовать и возьмёт что-либо сверх добычи, положенной победителям при сдаче того или иного города. Так и сказал: «Повешу всякого!» И никто не сомневался — повесит!

— Всякого, кто вздумает заниматься грабежом и тащить добро из домов, повешу без сожаления! Слышите?! Мы возьмём здесь достаточно дани, чтобы не марать рыцарскую честь и не позориться разбоем! Этот остров отныне наш, и я отвечаю перед Богом за безопасность его жителей! Поэтому горе тому, кто нарушит мой приказ!

«Это что же, старый Фридрих воскрес и явился сюда наводить порядок? — мелькнуло в голове рыцаря. — Но только отчего он командует по-французски?»

Юноша обернулся, и ему явилось великолепное зрелище, которое могло возбудить вдохновение любого менестреля и восхитить не только любую даму, но и любого воина.

Прямо по лестнице, ведущей на второй этаж замка, меж разбросанных тут и там щитов, мечей, стрел, плащей, — верхом на коне, да ещё сумасшедшим галопом спускался всадник. Его мощная фигура казалась крупной даже на рослом английском жеребце, а сверкающая серебром кольчуга, надетая поверх гамбезона, ещё усиливала это впечатление. Большой шлем, закрывающий всё лицо, не заглушал могучего голоса всадника, а окровавленный меч в поднятой руке и брызги ещё не засохшей крови на щите с изображением льва внушали страх даже нетрусливым воинам.

Луи тут же узнал его, узнал даже и с закрытым лицом, уже хотя бы потому, что отдавать приказания, так мчаться верхом по крутым ступеням, сидеть в седле мог лишь один человек из тех, кого знал французский крестоносец.

— Слава! Слава королю Ричарду! — закричали кругом английские рыцари и воины.

— Ричард и Англия!

Луи вместе со всеми, кто видел столь неожиданное и столь грозное появление короля, вскинул свой меч в приветствии, однако тотчас задумался, стоит ли ему попадаться на глаза Ричарду. Скорее всего, тот его не вспомнит. А если вспомнит? Ведь рыцарь не знал ещё, как произошла встреча Львиного Сердца с его желанной Беренгарией, и что сказал ему Эдгар... Если кузнец, молочный брат Луи, решился выдать себя за него, то как объяснить, что у него теперь другое имя? Если же открыл правду, что куда более в характере Эдгара, то не воспылал ли король гневом к наглому французу, решившемуся передоверить другому его поручение? Да нет, этим Эдгар мог навлечь гнев и на себя... Вряд ли Ричард вообще долго беседовал со своим посланцем, увидав милую невесту. Но и в этом случае он уж точно теперь заметит человека, странным образом похожего на посланца. Нет, сперва нужно выяснить, куда делся Эдгар и как прошла его встреча с Ричардом... После битвы можно будет кого-нибудь расспросить и тогда уже либо самому идти к Львиному Сердцу, чтобы рассказать об угрожающей ему опасности, либо, если на него и в самом деле может обрушиться монарший гнев, доверить это сообщение графу Анри. А как быть с Алисой? А это пускай уж решают граф и... и сама Алиса. Хорошо бы она, узнав о приезде Беренгарии, отказалась от свидания с английским королём. Тогда ему, Луи, предстоит лишь довезти её до Палестины и, как он пообещал, доставить Филиппу-Августу вместе всё с тем же рассказом о заговоре Старца горы против вождей Крестового похода.

Сообразив, что сейчас ему лучше всего будет покинуть княжеский замок и постараться отыскать графа Анри, юноша попятился и, обнаружив боковой проход, ведущий с первой площадки лестницы в какой-то коридор, вошёл туда. Он собирался найти какую-нибудь дверь, которая вывела бы его из замка, либо, на худой конец, выбраться через окно. И вдруг мимо него почти бесшумно проскользнул какой-то человек. На этом человеке была обычная кольчуга и небольшой круглый шлем — такие шлемы носили чаще всего простые воины-крестоносцы, хотя Луи не раз видел их и на рыцарях — уж кому что по карману... Но что-то в этом воине внезапно заставило юношу резко остановиться и даже посмотреть тому вслед. Что же именно? У Луи была отличная память, и он знал, что ей можно доверять. Но в чём дело? Если он уже видел этого человека, то и что с того? Нет, стоп! В коридоре полутемно, лица толком не рассмотришь. Да тот и прошёл так неслышно. О, вот оно! Воины неслышно не ходят — нога в кольчужном чулке, даже если поверх надет сапог, ступает гулко. И наколенники тоже гремят и лязгают... Значит, на воине только сверху обычные доспехи, а ниже что-то, что позволяет ему ходить тихо. И, и... Ах да! Запах! От прошедшего повеяло каким-то нездешним ароматом, чем-то вроде мускуса. И если этот аромат перешиб запах крови и пота, царивший кругом, значит, он сильный, накрепко въевшийся... Восточный запах. Так пахло... О Господи! Так пахло от того загадочного и мрачного человека, которого они с Алисой видели в развалинах мельницы, того, кто вёл странный разговор с братом графа Анри!

«Но почему он здесь?! — мысли в голове Луи неслись стремительно, как грозовые облака. — Он же не мог знать, что буря прибьёт корабли короля Ричарда к берегам Кипра?.. Или... Вот оно что! Вот почему он одет как английский воин! Он, скорее всего, каким-то образом проник именно на один из кораблей! И теперь...»

Молодой рыцарь метнулся назад, к главной лестнице. Толпа уже заполнила и центральный портал первого этажа, и саму лестницу. Крики приветствий, грохот мечей, которыми некоторые из рыцарей начали отчаянно колотить по своим щитам, — всё вместе слилось в хаотический шум. И вся толпа хлынула и окружила восседающего верхом короля, который как раз в это время стащил с головы свой шлем и, смеясь, что-то говорил нескольким стоящим к нему вплотную рыцарям. Лицо Ричарда, покрытое потом, загорелое и обветренное, с блестящими тёмными глазами под чёрными изгибами бровей, казалось сейчас особенно красивым, хотя было привлекательно всегда. Но в те редкие часы, когда на этом лице отражалось уныние или (ещё реже) скука, оно было слишком правильным и оттого холодным. В минуты битвы, напряжения, гнева это лицо излучало огонь и несокрушимую силу.

Какой-то человек в богатом греческом одеянии, скорее всего, придворный князя, пробрался сквозь толпу крестоносцев и, низко поклонившись, стал что-то долго и горячо говорить королю. Наверняка то были запоздалые условия мира... Условия, которые уже никого не интересовали.

— Да не стану я никого убивать! — прокричал Ричард так, что его было слышно не только греку, но наверняка и половине его воинов. — Если нас больше не тронут, то и мы не тронем никого. Но остров займём весь, и отныне он принадлежит английской короне. Я не хочу впредь, высаживаясь здесь, просить разрешения чинить мои корабли и при этом ещё выслушивать грубости! Князю Исааку, или как там его, можешь передать, что его никто не держит и никто не ограбит. Но чтоб уже завтра ноги его не было на моём острове! Что?! Я сказал — вон! Если непонятно, найди переводчика и пускай скажет то же самое по-гречески! А если кто недоволен, передай, что я могу снять с армии запрет грабить город. После того, как нас тут встретили, мы по сути имеем на это право...

Луи слушал яростные слова короля, а сам искал и искал глазами юркую фигуру ассасина. Он смутно помнил его лицо: очень толстые, почти сросшиеся брови, полные губы, глаза глубоко и близко посаженные, немного выступающие скулы. Но где тут рассмотришь его в такой толпе? А с другой стороны, в этой толпе разве он может решиться напасть на короля? Да и точно ли именно Ричард должен стать его жертвой? Но если не Ричард, то кто? Они там, на мельнице, говорили именно о нём. И, как знать, каким таинственным оружием обладают слуги Старца горы? Что если оно поражает незаметно и бесшумно?

Думая так, молодой человек продвигался вперёд, всё больше приближаясь к королю. Его уже не пугал возможный гнев Ричарда. В конце концов, что он может сделать с рыцарем Филиппа-Августа, с французом и чужим подданным? Любой ценой сказать ему, предупредить об опасности! Потому что пытаться что-либо сообщить сейчас окружающим короля воинам и рыцарям — бессмысленно. Они разгорячились во время битвы, а сейчас упоены победой, и им не до каких-то там туманных опасений неизвестного им франка.

Вот уже совсем близко Луи увидал покрытый потом и мазками ещё не высохшей пены гнедой бок королевского жеребца. С этого расстояния можно уже попробовать окликнуть Ричарда и попросить, чтобы он по крайней мере спешился — хотя бы толпа воинов прикроет его. Правда, с его ростом голова, да ещё и без шлема, всё равно будет видна! Луи уже открыл рот, чтобы крикнуть и привлечь к себе внимание, но тут же так и застыл с открытым ртом. Его вновь шибанул знакомый мускусный запах, и, стремительно оглянувшись, он увидел человека с мельницы. Тот стоял почти вплотную, совсем рядом с французом и так же близко к королю. Стоял, подняв правую руку, в которой была... палка! Самая обычная палка, желтоватая, состоящая из нескольких коленец, точно стебель пастушьей дудки. Длиной она была как обычный большой кинжал и на вид совершенно безобидна. Но Луи вспомнил — именно эту или такую же точно палку ассасин вытаскивал из своей сумки и показывал Гийому Шампанскому. И при этом сказал: «Вот это отправило на покой уже не одного надменного правителя!» Значит, это оружие? Но какое?

Человек с мельницы в это время поднял палку к лицу и взял её конец в рот. Его толстые губы плотно охватили деревяшку, даже чуть вытянулись вперёд, а ноздри раздулись, точно он изо всех сил втягивал в себя воздух. При этом ассасин, вскинув голову, в упор смотрел на всадника. И опыт воина вдруг подсказал Луи: так смотрят только когда целятся! Эта странная жёлтая палка сейчас, сию секунду убьёт короля Ричарда!

Кричать, предупреждать было теперь поздно. Меч Луи был в ножнах, да от него сейчас и не могло быть толку: человек с мельницы за полтора туаза от него — не дотянешься... И лука нет, да и его слишком долго заряжать и натягивать!

Одним движением Луи вырвал из ножен свой короткий кинжал. Эдгар ковал его по образцу старого кинжала своего предка, легендарного овернского рыцаря — трёхгранное лезвие, короткая тяжёлая рукоять, конец острый точно игла. Этот кинжал был у Луи ещё во время похода с армией императора Фридриха. И потом, когда молодой француз сопровождал выкупленных из плена германцев, один тевтонский рыцарь заметил это оружие.

— Такой кинжал можно очень славно бросать! Он полетит шагов на двадцать и воткнётся не хуже стрелы. Не умеешь? Я тебя научу!

И он научил Луи метать кинжал, причём втыкался тот даже в самое твёрдое дерево, да так, что потом бывало нелегко его вытащить.

Взмах руки, белая искра сверкнула в воздухе... Какой-то рыцарь, стоящий рядом, шумно выругался, потому что человек с мельницы, не отрывая от лица свою палку, вдруг рухнул прямо на этого рыцаря, едва не сбив его с ног. Рукоять ножа торчала из его шеи, прямо из сонной артерии.

Глава четвёртая

Оружие ассасинов

— Что это значит? Кто это сделал?

Ричард Львиное Сердце наконец соскочил с седла (нет чтобы раньше!) и в недоумении смотрел на мертвеца. Теперь было хорошо видно, что на ногах человека с мельницы нет кольчужных чулок. Его холщовые штаны были заправлены в обычные кожаные сапоги с узкими голенищами. В таких мягких сапогах можно ходить почти бесшумно.

— Я хочу знать, кого только что убили прямо у меня перед носом и кто его убил? — повторил король, обводя глазами крестоносцев, удивлённых ничуть не меньше, чем он.

— Этот человек плыл на нашем корабле, — откликнулся кто-то из простых воинов, рассматривая убитого. — Говорил вроде бы, что он из Анжу.

— Да? По одежде непохоже. Ну и кому он помешал?

— Это я убил его, — сказал Луи, выступая вперёд и оказываясь лицом к лицу с Ричардом.

Теперь в глазах короля появилось уже не простое недоумение. Он даже ахнул и чуть отступил, будто перед ним явилось привидение.

— Ты?! Послушай, парень, такого не бывает! Я же видел, как ты взошёл на корабль и как этот корабль отплыл за четыре дня до того, как вышли в море мои корабли! На Кипр вас никак занести не могло, и ты должен быть сейчас в Палестине! А ты здесь, да ещё режешь моих воинов, будто баранов... Как так получилось?!

«Слава Богу, Эдгар жив-здоров! — с невероятным облегчением подумал Луи. — Просто он отплыл в Палестину с французами».

— Ваше величество! — произнёс крестоносец, кланяясь. — Вы ошибаетесь. Я...

И тут Ричард сам заметил свою ошибку и расхохотался:

— О Боже! Вижу, вижу! Ты же и впрямь не тот парень, который уплыл с королём Филиппом. Но чтоб мне провалиться — до чего похож, а! Ты что же, родственник этого самого Эдгара? Кстати, мне всё это время казалось, что на турнире, где я его уложил, он называл другое имя. Слыхал, что у французов так принято — брать чужие имена из-за всяких дурацких обетов и чужих тайн. И всё же... Как зовут его и как зовут тебя?

Несколько мгновений молодой человек колебался. Если сейчас он себя назовёт, король, конечно, же вспомнит имя рыцаря с Мессинского турнира. Но выбора не было... Однако, может быть, всё же чуть-чуть исказить истину? Совсем чуть-чуть?

— Я — Луи граф Шато-Крайон, мессир. Эдгар — мой молочный брат. Когда моя мать умерла, его матушку взяли к нам в замок, и она выкормила нас обоих. Эдгар и в самом деле взял себе моё имя на том турнире. И не только на турнире. Просто я не смог тогда отправиться в поход, и он спасал мою честь. Но ведь ваше поручение он, как я понимаю, выполнил достойно?

Ричард улыбнулся:

— Это верно. И в конце концов — ваше право меняться именами, если вам того хочется. Но я никогда не думал, что сходство передаётся с молоком... Этак подумаешь, пить ли козье или коровье! А теперь, мессир Луи, отвечай: кого и за что ты убил?

Луи глубоко вздохнул:

— Ваше величество! Позвольте прежде, чем я вам отвечу, взглянуть на то, что этот человек держит во рту.

— На эту палку? — Ричард с прежним недоумением взглянул теперь уже на убитого. — Что за штука, не могу понять? А лицо у нашего анжуйца, сдаётся мне, почти как у сарацина. Ну давай сюда эту штуковину!

— Нет, нет! — Луи протестующе поднял руку. — Я сам. Это может быть очень опасно.

Он нагнулся, резким движением вытащил сначала свой кинжал из шеи трупа, а затем не без труда освободил жёлтую палку из скрюченных, уже почти одеревеневших пальцев. Палка оказалась полой внутри, а потому необычайно лёгкой. Но когда Луи попытался заглянуть в неё на просвет, он заметил, что в ней торчит какая-то затычка, что-то совсем светлое, с острым концом, который слегка высовывается наружу. Молодой человек надрезал дерево кинжалом и через несколько мгновений извлёк наружу твёрдый древесный шип длиной в мизинец.

— Это что ещё такое? — Ричард готов был вновь рассмеяться, так нелеп показался ему страх французского рыцаря перед обыкновенной колючкой. — Уж не хочешь ли ты сказать, что опасность заключается в пустой палочке и вот в этой иголке от кактуса? Да, здоровая иголка, но если ты станешь меня уверять, что анжуец пытался убить тебя ею, я усомнюсь в твоём здравом уме!

— Он не собирался меня убивать, — Луи видел: король ему не верит, но сам он уже понял, что должно было произойти, а потому говорил твёрдо. — Ещё несколько мгновений, и он убил бы вас. Этот человек — ассасин, слуга Старца горы. Граф Анри Шампанский, который приехал со мною на Кипр и находится, я думаю, где-то неподалёку, сможет рассказать вам многое об этих ужасных людях.

— Ассасины? — переспросил Ричард, и его лицо сразу стало серьёзным, — О них я тоже немало слыхал. И о том, что они иногда используют для своих гнусных убийств самое необычное оружие, я тоже слышал. Но как можно убить колючкой из палки?

— Очень просто, мессир! — послышался рядом голос графа Анри Шампанского, и тот протиснулся меж воинами, на ходу стараясь отрясти от своей кольчуги и гамбезона какой-то густой белый порошок. — Вот проклятие! Во дворе этого идиотского замка на меня умудрились сбросить мешок с мукой... Это они так защищаются, зажравшиеся южане! Вот что значит богатая земля... Простите, ваше величество. А что до этой самой палки, то я видел, как она действует. В Китае и Индии растёт дерево под названием бамбук. Из его полых стволов делают такие вот палки, и некоторые из ассасинов умеют с огромной силой выдувать из них древесные шипы. Только это не кактус, а какое-то иное растение. Его колючки очень твёрдые. Вылетают они из полой палки с большой силой и летят шагов на сорок. Не верите? Но я сам видел! Шипы ассасины смазывают сильнодействующим ядом. Укола такой колючки можно и не почувствовать, но через несколько минут после него, а то и ещё быстрее человек умирает. Если вы всё ещё сомневаетесь, велите привести сюда овцу, козу, собаку, если не жаль, и я при вас кольну животное этим шипом.

— Моей лошади возле самого дворца какой-то негодяй подрезал ноги! — вмешался стоявший рядом с королём рыцарь. — Жаль скотину, но её так и так придётся добить. Я бы раньше это сделал, но погнался за тем подлецом... Вот если эта колючка добьёт лошадь, то все поверят, что человека ею уж точно можно убить.

— Идём!

Ричард подхватил под уздцы своего коня и решительно двинулся к выходу из дворца, а следом за ним потекла вся возбуждённая толпа. На ходу воины спорили — кто-то верил, а кто-то нет, но всем очень хотелось увидеть, как действует отравленная колючка.

— Стрелять из бамбука я не умею, — предупредил граф Анри. — Поэтому придётся просто колоть. О Боже! До чего жалко животину!

Красивый рыжий жеребец попытался привстать, когда к нему подошли люди, но у него были перерезаны жилы на задних ногах, и он тут же вновь завалился на бок, глухо захрапев и бросая на людей беспомощные и отчаянные взгляды. Казалось, конь понимает, что ему теперь не выжить, и просит людей прекратить его мучения.

Анри Шампанский осторожно взял у Луи колючку, бережно обнял шею лошади и быстрым движением воткнул шип возле самого уха. Конь вновь издал глухой хрип, потом вдруг резко привстал, почти сумев опереться на искалеченные ноги. Несколько мгновений он судорожно раскачивался, дрожа всем телом, затем рухнул на бок, едва не подмяв подошедших слишком близко людей. Его голова запрокинулась, шея вытянулась в последнем усилии, на оскаленной морде заклубилась пена. Потом выкаченные глаза остекленели, и животное застыло, уже не шевелясь.

— Пресвятая Богоматерь! — вырвалось у кого-то из рыцарей. — Вот так помрёшь, и никто не поймёт, какой смертью ты помер...

Луи смотрел на мёртвого коня, и почему-то в эти мгновения отчётливо увидал знойный берег далёкой южной реки, плывущего по ней человека, его седую голову, словно светящуюся в лучах солнца. Вдруг человек вот так же странно дёрнулся, как сейчас конь... Он привстал над водой, забился, окунулся с головой, потом весь выгнулся и поплыл. Уже бездыханный. По другую сторону речки, совсем близко, были кусты. Кто знает, прятался в них кто-то или нет? И эта точка, красная точка, будто от укуса москита на шее мертвеца! Почему-то Луи обратил на неё внимание, а остальные нет...

— Я знаю! — прошептал молодой рыцарь, — Я знаю, от чего умер император Фридрих!.. Они убили его...

Ричард Львиное Сердце твёрдо взял юношу за локоть:

— Послушай, мессир Луи! Ты знал этого человека? Как ты догадался, что он хочет меня убить?

— Я не догадался, ваше величество! Я это знал.

И крестоносец в нескольких словах рассказал королю о разговоре, который он подслушал в развалинах мельницы неподалёку от Лиона, не упомянув, однако, ни брата графа Анри, который был участником заговора, но в настоящий момент не представлял опасности, ни Алисы, которая тоже была свидетельницей памятного разговора. Анри Шампанский, оценив деликатность юноши, с чуть заметной улыбкой кивнул ему и добавил:

— В этом заговоре, увы, участвует один из моих родственников, ваше величество. Это может бросить тень на меня, однако я лучше рискну вызвать ваши подозрения, чем не сделаю всё возможное, чтобы заговор не осуществился. Ведь цель у негодяев одна-единственная: разрушить Крестовый поход, не дать вновь освободить Гроб Господень из рук неверных!

Ричард сумрачно сдвинул брови и в бешенстве топнул ногой:

— Пускай делают, что хотят! Они не напугают меня.

И тут же добавил уже спокойно:

— Но боюсь я их или нет, а в случае моей смерти Саладин и впрямь получит слишком много преимуществ. Однако неужели султан опустился до того, чтобы пользоваться услугами таких грязных мерзавцев как ассасины?

Луи пожал плечами:

— Никто не знает, мессир, что за замыслы у Старца горы, кому он служит и служит ли кому-нибудь, кроме сатаны...

— Ну, этому рогатому господину служат и иные рыцари! — воскликнул Ричард. — Ваш молочный брат и моя матушка, которая приехала с ним ко мне в Мессину, рассказали такое, что я теперь в сомнении, где и с кем мне надлежит в первую очередь вести войну... А кстати, мессир граф Шампанский, ваш родственник, спутавшийся со Старцем горы, не член ли какого-нибудь ордена? Что-то мне сдаётся, что если прежде все дороги вели в Рим, то теперь они все ведут к храму царя Соломона, вернее, к его развалинам, на которых ныне выросло новое дьявольское гнездо!

Анри прекрасно понял намёк, но он действительно не знал, стал ли его брат Гийом рыцарем Храма, он мог это только подозревать, а потому лишь со вздохом опустил голову под гневным взором короля:

— Мессир, в том, что мой родственник... да что уж запираться, мой единокровный брат, сын моего отца от второго брака, в том, что он за деньги ли либо из-за какого-то богомерзкого внушения стал помогать неверным, я, к сожалению, не сомневаюсь. Но стал ли он при этом тамплиером, я не имею понятия! И клянусь, узнай я раньше о его связи с посланцами Старца горы, я постарался бы предупредить об опасности прежде всего моего короля — ведь заговор направлен против вас обоих, а точнее — против всех крестоносцев.

— Весело! — проговорил Львиное Сердце, становясь меж тем всё мрачнее. — Однако в конце концов, я надеюсь, мы увидим, кто есть кто. Война, как ничто иное, заставляет всех становиться самими собою, в её огне сгорает любая фальшивая оболочка. Ну а теперь, мессир Луи, чем я могу отблагодарить тебя за то, что ты отсрочил мою смерть?

Молодой рыцарь ждал этого вопроса и заранее знал, как ответить на него:

— Ваше величество, я прошу лишь об участии в Крестовом походе!

— Ба! Да в нём ты бы мог принять участие и не спрашивая меня! — рассмеялся король. — Тем более, что ты — подданный короля Филиппа. Участие такого отличного рыцаря будет полезно Кресту. Но я хочу сейчас воздать тебе должное за твою сообразительность, отвагу и воинское искусство. Полагаю, среди моих рыцарей может быть и найдётся десяток умеющих метать ножи, но чтобы сделать это так быстро и попасть так точно... Тут, думаю, тебе не будет равных! Итак, говори, чего бы ты хотел, и ты получишь всё, что может дать тебе король Англии.

«А мне-то нужно то, что может дать, к сожалению, только король Франции! — не без досады подумал Луи. — Лучше бы это его прибило штормом к берегу Кипра. Да, но он не сумел бы так быстро захватить остров, хоть у него и втрое больше войска, не гарцевал бы верхом на лестнице замка, и, увы, мог бы не отдать мне Алису, даже спаси я его жизнь! По крайней мере до тех пор, пока не убедился бы окончательно, что Ричард ни в коем случае на ней не женится...»

— У меня есть всё, что нужно для похода! — твёрдо проговорил молодой рыцарь. — Что вы можете мне дать? Золота или серебра? Да к чему мне тащить с собой лишнюю тяжесть? Если останемся живы и победим, даст Бог, поделим достойную добычу. А я награждён уже тем, что стал орудием Божиим — помог Господу сохранить вас, мессир!

В тёмных выразительных глазах Ричарда Львиное Сердце появилось в этот момент выражение, которое редко кому приходилось видеть: он смотрел на французского рыцаря уже не просто с уважением, он смотрел на него, как на равного.

— Да будет так! Но в таком случае я просто хочу сделать тебе подарок.

С этими словами он приподнял свою бармицу, засунул руку под кольчугу и гамбезон и, найдя что-то у себя на груди, вытащил блестящий серебряный кружок, а затем снял с шеи толстую цепочку, на которой этот кружок висел.

— Вот. Образок мне когда-то подарил отец. Когда-то, когда мы с ним ещё были дружны, и он не заподозрил меня в намерении посягнуть на его трон. Возьми, рыцарь! Образ Богоматери — наш общий священный символ, и я верую, что Она поможет нам в нашем деле. Это простое серебро, без драгоценных камней, без позолоты. Так что это не плата, а просто дружеский дар. Спасибо, мессир Луи! Ну и раз уж так получилось, сообщаю главное: мы пробудем здесь три дня — быстрее не удастся залатать обтрёпанные бурей корабли, да и гарнизон надобно привести в порядок и установить правила выплаты дани, и всё прочее, чем заниматься скучно, но нужно. Завтра будет хлопотный день, а послезавтра приглашаю вас, мессир Луи, и вас, мессир Анри, на свою свадьбу! Я был намерен обвенчаться уже в Палестине, но раз приезд туда затягивается, хочу это сделать здесь. Хочу вас видеть вот в этом замке на моей свадьбе с её высочеством Беренгарией Наваррской!

Глава пятая

Лагерь под Акрой

— О-о-о! Представляю себе, какое лицо было у графа Шампанского, когда он услыхал это! Ты ведь не успел сказать ему о том, что узнал в порту... Ну, о том, что к Ричарду ещё в Мессине приехала его невеста?

— Да понимаешь... Не то чтобы так уж не успел. Не захотел успевать, вот это будет вернее. Ну а лицо... А знаешь, самое обычное лицо у него было. Он принял всё это совершенно спокойно. Мне даже показалось, что его не так уж и удивило сообщение Ричарда. По крайней мере, не расстроило, я уверен. И на свадьбе он был ничуть не менее весел и доволен, чем все прочие. Кстати, я тебя понимаю — Беренгария просто чудо как хороша!

— Ах ты змей! Ещё и трунишь надо мною!.. Скажи-ка лучше, что поделывала прекрасная рыжекудрая Алиса в то время, как вы все пили за счастье её Ричарда и принцессы Наваррской? Думаю, Алисы не было за праздничным столом?

Этот разговор между новоявленным рыцарем Эдгаром Лионским и его молочным братом графом Луи Шато-Крайоном происходил на берегу небольшой мелководной речки, одной из тех, что омывали широкую равнину, раскинувшуюся позади древней Птолемиады. Молодые люди покинули шумный лагерь, где вновь прибывшие отряды англичан обживали шатры и заканчивали оборудовать укрепления, в то время как шумно встретившие их французы, которые и сами прибыли сюда недавно, старались дать новым товарищам побольше советов, а кое в чём и помочь им — все уже прослышали, какую страшную бурю пришлось выдержать кораблям короля Ричарда и какую великолепную победу одержал по дороге в Палестину Львиное Сердце. «Шутки ради создал новое королевство! — смеялись французы. — А что ему стоит!»

Посмотреть на подкрепление подходили и другие участники осады — генуэзцы, фламандцы, задиристые датчане. И у всех не сходило с уст имя Ричарда, хотя пару недель назад все они почти столь же радостно, но, может быть, менее бурно приветствовали Филиппа-Августа.

Встреча Луи и его молочного брата произошла в первый же день после прибытия англичан, однако за прошедшие шесть дней у них так и не было времени толком поговорить и обменяться подробными рассказами о своих приключениях — тот и другой почти сразу получили поручения от короля Франции. Луи сразу представил Филиппу-Августу своего молочного брата, само собой, умолчав, по какой причине тот оказался под стенами Акры, и не пояснив, что Эдгар Лионский, будучи сыном рыцаря, тем не менее вовсе не рыцарь... Филипп, впрочем, даже не удивился, отчего не слыхал никогда об Эдгаре и не стал ни о чём расспрашивать. Даже если кто-то из его свиты и нашептал ему, что именно друг графа Шато-Крайона привёз в Мессину принцессу Беренгарию, французский король предпочёл не выказывать до поры неудовольствия или гнева. Он попросту дал тому и другому рыцарям задания: несколько дней подряд они, взяв небольшие отряды конников, ездили на разведку вдоль крепостных стен, оценивая произведённые за последнее время разрушения. Год с лишним осады принёс свои плоды: осадные башни, трижды рушившиеся на акрские бастионы, камни из метательных машин, — всё это нарушило мощную и грозную неприступность крепости, тут и там виднелись обрушения, бреши в верхней части стен, рваные выбоины внизу — там, куда били окованные железом тараны. Филипп не случайно отправил разведчиками именно вновь прибывших — свежим глазом легче было оценить серьёзность всех этих разрушений.

Иной раз, завидев дерзких разведчиков, защитники Акры принимались стрелять в них со стен, но те легко уходили от стрел, прикрывшись щитами и поспешно отъезжая на безопасное расстояние. Дважды на отряд Эдгара и один раз на отряд Луи нападали конные сарацины — едва французы отъезжали от лагеря, те совершали вылазки. Во всех трёх случаях крестоносцы успешно отбивались. Впрочем, они старались лишь отразить первый удар, а далее полагались на быстроту своих коней, и те их не подводили.

И только спустя неделю, объехав пару раз весь город со стороны равнины, молодые люди получили возможность отдохнуть и наконец выбрались из лагеря не с отрядами воинов, а вдвоём, чтобы вволю побеседовать. В самом лагере было слишком людно и суетно.

С тех пор, как султан Салах-ад-Дин взял Иерусалим, и весть об этом потрясла все христианские страны, христиане Востока повели отчаянную борьбу за оставшиеся твердыни крестоносцев. И хотя армия Саладина была несметна, и ему при случае (и при выгоде для себя) постоянно помогали мусульманские эмиры разных небольших государств, защитники Креста проявляли такое неслыханное мужество, иной раз в самых отчаянных условиях, что совладать с ними было невозможно. Среди воинов-крестоносцев из уст в уста передавались истории об удивительных подвигах бесстрашных рыцарей.

Одним из первых славили нынешнего правителя Тира маркиза Конрада Монферратского. Тир был осаждён армией Саладина уже не первый месяц, его гарнизон и жители изнемогали, когда молодой маркиз с небольшим отрядом рыцарей прорвался в город и объявил, что берёт на себя командование и не сдаст крепости, покуда в ней будет, кому сражаться. Султан, за годы войны успевший хорошо изучить все стороны христианской натуры и всегда старавшийся бить в самое слабое место, использовал на этот раз приём жестокий, подлый и безотказный: к стенам крепости привели в оковах оборванного старика, в котором, несмотря на его изнурённый вид и потемневшее от страданий лицо, соратники правителя узнали отца Конрада, взятого в плен в одном из предыдущих сражений.

Конрад поднялся на стену, окликнул отца, пытаясь словами его ободрить, но старый маркиз, как ни убог был его вид, оказался нравом покруче сына.

— Это ты что ли меня утешаешь, мальчик?! — воскликнул он, изо всех сил напрягая голос, чтобы молодой рыцарь расслышал его слова. — И тебе не стыдно? Разве это не честь — страдать за Христову Веру? Разве не должен ты гордиться тем, что твой отец, сделавшись слаб с сражениях, не покинул поля боя, но дрался до конца и попал в плен к неверным, чтобы страданиями искупить наш общий грех — утрату Иерусалима? И ты печалишься об этом, глупец?! А я этому радуюсь! Посмей только сдать крепость, слышишь! Посмей только обменять дряхлого и никому не нужного старикашку на христианский город! Я своими руками выдеру тебя при всех твоих рыцарях, понял?! Меня держат на воде и пресных лепёшках, но на это у меня сил хватит прежде, чем я умру со стыда!

Стража, притащившая старого маркиза к стенам Тира, не понимала, что именно он говорит сыну, однако по его тону и гневно сверкающим глазам поняла, что речь старца вовсе не та, на какую рассчитывал Саладин. Пленника потащили прочь, но он успел услышать, как сын вслед ему закричал:

— Ты, верно, подзабыл меня, отец! Как тебе могло прийти в голову, что я сдам город?! Разве он мой? На Святой Земле всё принадлежит Господу! Будь спокоен: Тир не будет в руках неверных!

После этого молодой маркиз, белый, как известь, с мрачно сжатыми кулаками, с губами, искусанными в кровь, спустился к поджидавшему его у ворот посланцу султана и сказал так спокойно, что сарацин испугался этого спокойствия:

— Передай своему повелителю, что он зря берёт на душу ещё один грех. Моя святая вера мне дороже отца, матери, всего, что я имею. Да и было бы это не так, я не нарушил бы своих обетов! Если Саладин погубит старика, я получу право именоваться сыном христианского мученика, а это ещё больше воодушевит моё войско и подданных!

После этого султан, предприняв последнюю отчаянную попытку взять город приступом и потерпев неудачу, отступил вместе со всей армией и взял в осаду Триполи, но оттуда был отброшен ещё скорее. Пример Тира и бесстрашного Конрада воодушевил защитников этой крепости.

Вдохновился множеством подобных примеров и бывший король павшего Иерусалима. Ги Лусиньян, тоже вкусивший тяжесть магометанского плена и неволи, был выкуплен ценою сдачи одной из прибрежных крепостей и не мог себе простить, что невольно стал причиной такого позора. Правда, крепость была одна из последних — Саладин и так захватил почти все христианские твердыни, но молодой король всё равно считал жертву чрезмерной. Кроме того, он не хотел признавать поражения и решился вновь бороться за свой трон. В Тире его встретили холодно: жители несдавшейся цитадели хотели видеть во главе её только отважного Конрада. Однако Ги сумел воодушевить многих выходцев из Иерусалима, Бейрута, Яффы и других павших городов и, собрав девятитысячную армию, двинулся к стенам Птолемиады, которую он, как и все франки, именовал Сен-Жан д’Акрой.

Первый штурм защитники крепости отбили с трудом, таким он оказался неожиданным, стремительным и отчаянным, но затем гарнизон укрепился и началась осада. Весть о ней быстро разлетелась по окрестным городам и странам, унеслась с Востока на Запад, и вскоре к осаждённому городу ринулись с одной стороны войска султана, с другой христианские рыцари и воины чуть не из всех стран.

Птолемиада представляла собой мощнейшую крепость, взять которую было действительно почти невозможно. Она была выстроена на самом берегу моря, и с одной стороны её неприступные стены отвесно возносились над столь же отвесными, голыми и ребристыми утёсами, к которым кораблям опасно было подходить вплотную. С другой стороны, там, где почти до самого горизонта расстилалась равнина, перерезанная несколькими неглубокими реками, по берегам которых росли негустые рощицы, город был окружён глубокими и широкими рвами и обнесён стенами такой высоты, что до их верха не доставали обычные осадные лестницы. Это возле них сгорели замечательные штурмовые башни графа Анри, на которые он истратил чуть ли не все свои деньги... По углам стен ещё выше вставали мощные укрепления с бойницами, с площадками, надёжно скрытыми двойными рядами высоких зубцов.

К крепости, правда, можно было подойти с моря: с одной стороны берег образовывал бухту, и там была достаточно удобная гавань. Однако вход в неё был преграждён высокой плотиной, выстроенной не одно столетие назад, и оставался лишь узкий проход — два корабля с трудом могли пройти там бок о бок... В конце плотины не так давно был сооружён мощный форт, с которого лучники и арбалетчики могли легко обстреливать всю бухту и плотину на всей её протяжённости, и проход между нею и стеной утёсов.

К тому времени, как два великих европейских короля привели свои корабли к осаждённой Птолемиаде, прошло уже не менее года. И за это время лагерь христиан успел превратиться в настоящий город.

Вначале каждый отряд поставил шатры на вершинах невысоких холмов, которых на равнине было немало. Вокруг этих холмов вырыли рвы и соорудили деревянные, а кое-где и каменные стены. Потом были вырыты колодцы (вода в реках, особенно в период зимнего половодья, была мутна, и лекари крестоносцев опасались, что она может стать причиной болезней — в лагерях и так немало болели). Бойкие торговцы, явившиеся и с восточной и с западной стороны (кого тут только не было!), первыми возвели деревянные дома, в которых устроили лавки. Появились пекарни, две кузницы, разные ремесленные мастерские, вплоть до ткацкого цеха, открытого двумя ловкими генуэзцами, быстро набравшими себе учеников и подмастерий из числа... сарацин, живших поблизости. На одном из холмов была построена церковь, освящённая во имя Святой Троицы, и при ней тут же появилась больница, а затем несколькими рыцарями было основано общество, занявшееся сбором денег для выкупа пленных христиан, более всего из числа тех, за кого некому и нечем было заплатить. Рыцари-госпитальеры[34] мужественно ухаживали за ранеными, а раненых всегда бывало много — когда не было штурмов и вылазок осаждённых, приходилось отражать нападения со стороны равнины — Саладин не дремал и, осторожно избегая генерального сражения, всё время старался наносить удары по отрядам, доставлявшим продовольствие, по выставленной по краям лагеря охране, даже по небольшим группам пастухов, выгонявших на выпас стада коз и свиней, которых здесь завели достаточно быстро. За прошедший год госпитальерам пришлось лечить и несколько сотен воинов, заболевших неизвестной лихорадкой, от которой десятка три человек умерли. Появилось и кладбище, и тоже в стенах «осадного города» — оставлять могилы своих на возможное поругание неверных христиане не хотели.

Зимою на небольшой базарной площади, которая образовалась между станом Ги Лусиньяна и городком датчан, устроили первую ярмарку — причём первыми на неё заявились всё те же сарацины, привезя самые нужные крестоносцам товары: ткани, масло, корзины и кожаные мешки, конскую упряжь и даже... оружие местного производства!

На естественный вопрос одного из предводителей христиан: «Как это вы продаёте нам то, чем мы сможем убивать ваших единоверцев?», — купец-сарацин невозмутимо ответил: «Моё дело заработать деньги. Убивать не моё дело. Думаешь, я не продаю оружие Салах-ад-Дину?»

Впрочем, постоянно воевать невозможно. Вскоре между осаждёнными и осаждающими было достигнуто соглашение прекращать всякие вылазки и нападения в дни самых больших праздников у той и у другой стороны. И появился ещё один обычай: в праздники и в базарные дни предводители христиан стали приглашать в свой стан военачальников-сарацин. Те вначале боялись ловушки, но вскоре убедились, что слову рыцаря и впрямь можно доверять, и в дни, оговорённые условиями перемирий, повадились приезжать даже без приглашения.

Иногда они приводили с собой музыкантов. Странные, но приятно звучащие инструменты, на которых те играли, привлекали многих воинов, а прежде всего менестрелей, которым понравились прежде незнакомые, загадочные и сладкие мелодии, и они очень быстро научились исполнять их на своих лютнях.

Привозили торговцы и рабынь — иногда сарацинок, иногда — взятых в плен христианских женщин, которых крестоносцы почитали долгом выкупить. И в некоторых палатках рыцарей да и простых воинов поселились неприхотливые создания, которым препоручалась простая ежедневная работа: стирать, прибирать, готовить простую пищу. А ещё скрашивать мужчинам дни войны. Многие из тех, кто приехал сюда, не оставив дома жён и детей, сыграли свадьбы. Христиан удивляло, с какой охотой иные сарацинки принимают крещение, чтобы пойти под венец с полюбившимся воином.

Так жил этот необычайный город, в котором царили свои законы, неведомые в обычном мире, отчасти более суровые и непреклонные, но, с другой стороны, более человечные, потому что среди этих пыльных шатров, меж этих наспех возведённых стен, возле дремавших в тревожной ночной тьме осадных башен возрождался древний дух первых христианских общин, в которых все были братья и сёстры, не по названию, а по духу и чувству, где каждый знал, что завтра может умереть за свою Веру, и был к этому готов, где не нужно было клятв — каждый помнил, что ДА это ДА, а НЕТ это НЕТ[35].

И в этом удивительном городе пришлось вновь встретиться двум друзьям и молочным братьям, пережившим за последнее время столько опасных и трудных приключений.

Глава шестая

Сарацины и злые духи

— Само собою, Алисы не было на свадьбе короля! — ответил Луи почти тем же полушутливым тоном, каким Эдгар задал свой вопрос. — Мы с графом в тот день, как встретили Ричарда, всё ей рассказали. И были очень обрадованы, когда она рассмеялась и осенила себя крестом. И знаешь, что сказала? Она сказала: «Как хорошо, что король влюбился и нашёл себе невесту! Не то мой братец Филипп ведь убедил бы его на мне жениться, и мы оба потом бы страдали... Он никогда бы меня не полюбил!»

— Умная девушка! — усмехнулся Эдгар, бросая в воду камешек. — Ну и что же ты? Почему сразу не объяснился ей в любви?

— В любви? Да после того случая на корабле какие уж объяснения? Всё ясно! Но на что мне надеяться?

— Ты ведь дальняя родня королю, как мой отец. Почему бы и нет? — Эдгар искренне недоумевал. — Послушай, Луи, а это правда или враки, что Алиса была любовницей короля Генриха, отца Ричарда? Будто бы Ричард воевал с отцом именно из-за неё?

Луи мог бы обидеться, услыхав вопрос, порочащий даму его сердца, но ни малейшей обиды не испытал.

— Знаешь, — сказал он после некоторого раздумья, — она ведь об этом со мной говорила. Старый король долго её домогался, и любезный братец в конце концов продал сестру, как сарацинскую невольницу... Что до войны, то уж это — враньё. Нет, война была, но только не из-за Алисы, конечно. Просто Генрих решил, что сын хочет его смерти, а Ричарда оскорбило такое предположение... А к чему ты спросил, братец? Думаешь, коль скоро Алиса утратила невинность, я не должен её любить?

— Да нет же! Я как раз хотел сказать, что в таком случае Филипп-Август может и не найти ей жениха среди равных. А тут ты!

— Как у тебя всё просто... Послушай, вода в реке, кажется, чистая. Не хочешь искупаться? Жарко — сил нет!

Эдгар огляделся. Равнина была пустынна. Лишь над дальними холмами курился слабый дымок — это пастухи варили себе обед, чтобы не возвращаться со стадом в лагерь и после не гнать его обратно. Несколько сусликов, покинув норы, посвистывали на бугорках по другую сторону реки, и их присутствие говорило о том, что с той стороны людей поблизости нет — пугливые зверьки удрали бы, заслышав шаги человека. И всё же кузнец отчего-то насторожился.

— Стоит ли снимать с себя доспехи, когда мы так далеко от лагеря? А вдруг на нас нападут?

— Тогда будем защищаться! — отмахнулся Луи. — Ну не могу я ходить грязный! А мой оруженосец умрёт от своей лени, но бочку воды нипочём не натаскает! Я бы поменял его на твоего Ксавье. Такой отличный паренёк — сразу видно. Да что ты стоишь? Раздевайся!

Строго говоря, рыцари и не были облачены в доспехи. Ни выступлений, ни нападения противника в этот день не ожидалось, разведчики доносили, что всё спокойно, а потому, отправившись пройтись, друзья не надели ни кольчужных чулок, ни гамбезонов, ни бармиц. На них были только кольчуги прямо поверх рубашек, кожаные шапки и шлемы, да и те они уже успели снять и несли, надев на руку. Правда, Эдгар был при своём боевом топоре, а у пояса Луи красовался меч — тут уж не могло быть послаблений, оружие было при всех и всегда.

Вода в реке была на удивление прохладная и действительно чистая — весна только началась, но дожди уже закончились, и грязные ручьи с равнины не замутняли стремительных струй потока. Правда, даже на середине речки было мелко — рослым молодым людям вода доходила только до груди.

Неожиданное исчезновение сусликов первым заметил Эдгар. Монотонный свист зверьков сливался с окружавшей их тишиной, и без него словно бы ничего не изменилось.

— Луи! — шепнул кузнец, хватая друга за руку. — Суслики замолчали!..

— Вниз! — крикнул рыцарь и толкнул Эдгара в спину, вместе с ним падая лицом в холодный поток.

Привычный слух Луи успел уловить новый звук, страшно знакомый: тройной звон спускаемой тетивы... Три стрелы пронеслись над самой водой и задрожали, вонзившись в песок берега.

— Ах вы собаки! — взревел Луи, вихрем вылетая на берег и вновь кидаясь в реку, но уже с мечом в руке.

Эдгар последовал его примеру. Трое сарацинов, спрятавшихся за камнями по ту сторону реки, успели перезарядить луки и вновь выстрелить, однако юноши разом рванулись в стороны, и стрелы их не задели, одна из них лишь прошила густое облако светлых волос Эдгара.

— Мерзавцы! Ослы обрезанные! Морды сальные! — орал Луи, размахивая мечом. — Да я ваши куриные мозги псам скормлю!

— Гуси темнорожие! — вторил Эдгар, успевший набраться от друга всяких бранных слов, придуманных специально для сарацинов. — Мы из вас сейчас сделаем по два сарацинчика из каждого!

Нападавших было не трое, а пятеро, просто двое были не с луками, а с мечами и, видимо, должны были пробираться дальше, к лагерю. То были разведчики, высланные впереди небольшого конного отряда. Никак не думая, что двое рыцарей, в которых они стреляли, тут же на них набросятся, сарацины бросились наутёк. Луи и Эдгар преследовали их, изрыгая ту же брань и так же свирепо размахивая один мечом, другой топором. Будь на них по-прежнему кольчуги и шлемы, юноши, вероятно, не повели бы себя так опрометчиво. Но оказавшись в чём мать родила (безлюдность места побудила их снять даже рубашки), оба друга вдруг ощутили себя дикарями, неспособными рассуждать в мгновения гнева.

Миновав вслед за убегающими небольшой холмик, рыцари выскочили прямо на группу всадников. Тех было человек семь. Несколько мгновений они ошеломлённо взирали на двух громадных совершенно голых громил, уже почти настигших бедняг-лучников, неистово орущих, мокрых и разъярённых. Головы обоих пламенели в лучах солнца — то развевались светлые гривы их волос.

— Шайтанлар! Шайтанлар![36] — завопил один из всадников и что есть силы ударил лошадь хлыстом.

Остальные тоже поспешно развернулись и ринулись прочь, в то время как те, что бежали, в панике прыгали на своих лошадок, роняя луки и теряя тюрбаны.

Только поняв, что им уже нипочём не догнать сарацинов, Луи и Эдгар остановились. Оба задыхались и от бега, и от ещё не остывшей ярости, но постепенно до них стало доходить, чем могло закончиться это донельзя нелепое приключение. Они поняли, что избежали смерти чудом, именно чудом, а чудеса бывают не каждый день. Но понимая это, молодые люди, тем не менее, тут же представили себе, как всё это могло выглядеть со стороны, и их тотчас разобрал неудержимый хохот. Они смотрели один на другого и хохотали всё громче.

— Слушай, а... а... ха-ха-ха! А почему... Почему же эти олухи так удирали от нас?! — наконец сумел выдохнуть Эдгар. — Они что же... что же... никогда не видели голых рыцарей?

— На невольничьих базарах сколько угодно! — с трудом давя свой смех, отозвался Луи. — Но не с топорами и мечами, и не с такими, как у нас были, сумасшедшими рожами! Ты посмотри на себя, посмотри! Ха-ха-ха!

— Что мне на себя смотреть, я лучше на тебя посмотрю — ты точно такой же! Ну и... ну и... ну и вид! Белый, громадный, всклокоченный, глаза, как тарелки! Испугаешься! Да и кто поверит, что люди в здравом уме будут бегать нагишом и гоняться за десятком вооружённых воинов? Значит, точно, шайтаны! Ха-ха-ха!

Они уже дошли до реки и вошли в воду, чтобы перебраться на тот берег, где оставили свою одежду, шлемы и кольчуги. И, дойдя до середины реки, вдруг увидели, что рядом с их разбросанными по траве вещами стоит юный Ксавье и с ужасом разглядывает эти вещи.

— Ксавье! Ты что это, а?

Эдгар вышел из воды и направился к мальчику.

Ксавье вскинул голову и, тихо ахнув, не сел, а рухнул прямо на хозяйскую кольчугу.

— Мессир... Мессир Эдгар?! А... А я подумал, что вы, что вас...

— Подумал, что нас тут утопили проклятые сарацины! Да ведь так едва и не случилось, честное слово! Ну успокойся, в самом деле...

— Мы спугнули целый отряд разбойников! — со смехом сообщил Луи, тоже выходя из воды и потрепав юного оруженосца по плечу. — Будут знать, как мешать нам купаться!

— Слава Богу! — прошептал мальчик.

И вдруг залился краской, да так, что покраснела даже шея.

Он опустил глаза и не поднимал их, пока молодые люди не оделись. Но те были слишком возбуждены, чтобы обратить внимание на странное поведение Ксавье.

— А меня за вами послали! — произнёс наконец оруженосец. — Вас зовёт король.

— Который? — почти хором спросили оба друга.

Ксавье смутился.

— Простите! Я, наверное, поступил неучтиво... Нужно было, наверное, сказать, что вас зовут короли, потому что, по правде сказать, их величества, и Филипп-Август, и Ричард сейчас находятся вместе, в шатре короля Франции. Но мне передал приказ идти и искать вас французский воин. А ему-то, скорее всего, приказал наш король. Вот я и...

— О, сколько лишних слов! — воскликнул Эдгар. — Прямо не похоже на тебя, малыш. Что это с тобой? Не от того же ты так смутился, что увидал нас с мессиром Луи голышом? Скажи лучше, кого из нас зовёт король или короли?

— Вас обоих! — не раздумывая, сказал мальчик. — Солдат говорил: «Отыщи мессира Эдгара Лионского и графа Шато-Крайона!»

— А короли, значит, ждут нас вместе, да ещё в шатре Филиппа-Августа! — проговорил задумчиво Луи. — Выходит, они помирились. А неделю назад, когда Ричард приехал сюда, наш Филипп не желал даже пойти его встретить... Разобиделся, узнав, что тот женился на Беренгарии.

Эдгар рассмеялся, живо вспомнив рассказы французских и английских воинов пересказывали, как неистовствовал французский король, услыхав о женитьбе Ричарда, и как, в свою очередь, бранился Ричард, уверяя, что давным-давно объявил сюзерену о своём намерении отказаться от брака с принцессой Алисой.

— А мне кажется, — заметил кузнец, — что куда больше король Франции негодует из-за того, что теперь в лагере куда громче славят не его, а английского короля. И всё потому, что он сумел завоевать Кипр, взять большую дань и за три дня создать новое государство под властью английской короны. Филипп-Август никак не может пережить, что у него не получаются такие победы... Но ставлю половинку моего седла, что и на примирение первым пошёл наш король — он слишком хитёр и ловок и понимает, что без союза с Ричардом нечего и думать ни о взятии Сен-Жан д’Акры, ни о походе на Иерусалим.

— Ах, мессир Луи, ездить вам на половинке седла! — подал голос Ксавье, — Именно Ричард пришёл нынче утром к королю Филиппу и, говорят, попросил у того прощения за то, что не рассказывал о своей невесте. Даже, говорят, предложил найти достойного жениха в Англии для принцессы Алисы.

— Почему в Англии? — вдруг разозлился Луи. — Во Франции нет женихов что ли? Ну ладно, вижу, Ричард тоже понимает, что врозь они ничего не смогут добиться. А для чего ему... Для чего им мы с Эдгаром?

— Не знаю, мессиры! — пожал плечами мальчик. — Кто же станет мне это рассказывать?

Ведя такие разговоры, все трое приближались к лагерю, и уже видели впереди стены, обносившие временный город крестоносцев, и знамёна, веявшие в разных его частях над шатрами вождей разных армий. И выше всех трепетали на ветру два знамени — английского и французского королей. Причём оба стана располагались ближе всего к крепостным стенам осаждённого города. Дерзко и надменно тот и другой короли поставили свои шатры на расстоянии выстрела из арбалета от боевых укреплений врага.

Глава седьмая

План сира Седрика

Шатёр французского короля был настоящим полотняным домиком из добротной дорогой материи, пропитанной воском, чтобы сделать ткань непромокаемой. Синий, как закатное небо, расшитый золотыми лилиями, он выделялся бы среди других шатров, даже если бы перед ним не возвышался шест со знаменем Франции. Кроме того, шатёр был просторным и удобным внутри: его земляной пол в два слоя покрывали ковры, а над постелью короля был подвешен кисейный полог, защищавший Филиппа от насекомых. Несколько сундуков, кресла, дубовая бочка для мытья, дорогая серебряная посуда, — все эти предметы роскоши делали шатёр действительно похожим если не на дом, то на достаточно уютную комнату, в которой, кроме того, оставалось достаточно места, чтобы здесь могли собраться два-три десятка человек.

В последние три дня Филипп-Август не покидал шатра и почти не вставал со своей кровати: его неожиданно свалила жестокая лихорадка, которой в этих местах переболели уже многие крестоносцы, от которой умерла не одна сотня воинов, оставшихся невредимыми в битвах. Короля лечили французские и датские лекари, приходили и двое сарацинских лекарей, которым в лагере доверяли, и которых всё же заставили перепробовать все приготовленные ими для Филиппа снадобья. Больному сделалось немного легче, он мог сидеть в кресле, у него вновь появился хотя бы какой-то аппетит, но всё же лихорадка не отступала.

Страх смерти и боязнь проваляться в постели до конца осады и не заслужить славы, о которой он мечтал, которой ждали от него все франкские рыцари, вызвали у Филиппа желание найти сильную поддержку — он уже почти решился отправить посланца к Ричарду Львиное Сердце и предложить примирение. Если они встретятся и обсудят общий план действий, то в крайнем случае Ричард и один возглавит объединённую армию крестоносцев — его любят и чтут все без исключения рыцари. Разве что заносчивый Леопольд Австрийский и его воины косо смотрят на английского героя, но и те понимают, чего он стоит в бою. А после победы лавры и добычу победителей два короля поделят поровну, даже если болезнь не даст Филиппу участвовать в решающей битве: ведь у Филиппа самая большая армия и больше всего рыцарей...

И вот в тот момент, когда французский король собирался призвать герольда, чтобы послать его в стан англичан, ему вдруг доложили о том, что Ричард Львиное Сердце сам пришёл в его лагерь и просит о встрече. Услыхав это, Филипп едва не завопил от восторга: он и не мечтал о том, чтобы заносчивый англичанин первым пошёл на примирение!

Между тем, Ричарда мучила не только совесть, хотя эта причина была, скорее всего, первой. На третий день после своего прибытия под стены Птолемиады он тоже подхватил проклятую лихорадку! Сильный организм, а ещё более несокрушимая воля и упрямство английского короля помогали ему держаться на ногах, не сдаваясь мучительной слабости и даже жестоким приступам, от которых возникала боль во всех суставах, а всё тело сводила судорога. В такие часы пот ручьями тёк по лицу Ричарда, оно делалось серым, как плохая бумага, а губы кривились и дёргались. Но он крепился, не позволяя себе слечь в постель — это могло внести уныние в сердца воинов, которые в него так верили. А ведь назревал решающий штурм города! Век в этом лагере только и ждали приезда двух могучих королей и их армий...

Думая об этом, Львиное Сердце в который раз упрекал себя за ссору с Филиппом-Августом. Разве они приехали сюда ссориться? Разве дело, ради которого было уже положено столько жизней, не было выше и важнее гордости, славы, даже любви?.. Он безумно любил Беренгарию, и теперь, когда они наконец соединились перед алтарём, он любил её ещё сильнее. Но разве нельзя было рассказать всё французскому королю ещё прежде, не обманывать его, не оскорблять его сестры? В конце концов ради похода на Иерусалим можно было и отсрочить свадьбу. Беренгария поняла бы, она бы его ждала... Разве могут два великих короля сводить свои личные счёты, когда торжество или посрамление великого дела крестоносцев, спасение их восточных владений и самого Гроба Господня зависит сейчас от них?! Господь поругаем не бывает, но надругательство над святынями лежит позором на всех христианах и более всего на тех, кто в силах ему воспрепятствовать.

Ричард принял свою болезнь как наказание за чрезмерную гордыню и своеволие. И решился сделать первый шаг к примирению с Филиппом. Он спросил совета у Элеоноры, которая ещё ни разу не посоветовала ему дурного, и она сказала, что такой поступок будет достоин рыцаря.

— Тогда, чтобы не уронить себя, я приглашу Филиппа-Августа в наш лагерь и в мой шатёр! — заключил король.

— А вот пригласить-то его ты и не сможешь! — возразила Элеонора. — Тебе недосуг узнавать все новости, а надо бы... Король франков вот уже четвёртый день не встаёт с постели. У него тоже лихорадка, и либо его сильнее скрутило, либо он сам слабее тебя. Так что идти к нему придётся тебе!

Это известие окончательно решило дело. Львиное Сердце, жестоко давивший любую слабость в себе, обычно проявлял снисходительность к чужой слабости, если то была не слабость духа, проявленная в бою. Он отправился в лагерь Филиппа сразу после разговора с матерью. Впрочем, Элеонора, пользуясь некоторым родством с французским королевским домом, пошла с ним вместе.

Таким образом, явившись в шатёр своего монарха, граф Шато-Крайон и его молочный брат Эдгар Лионский (он же лионский кузнец Эдгар), застали там Филиппа-Августа, короля Ричарда, королеву Элеонору, нескольких рыцарей, приглашённых для участия в совещании, а среди них графа Анри Шампанского и доброго друга Эдгара сира Седрика Сеймура. Старого рыцаря позвала английская королева, которая во всё время их путешествия любила беседовать с ним, а по приезде в долину Птолемиады посоветовала сыну поставить Седого Волка во главе охраны английского лагеря.

Впервые молочные братья смогли увидеть двух королей вместе и сравнить их облик. И первое, что поразило их — монархи казались людьми одних лет, хотя на самом деле Филипп был восемью годами моложе Ричарда. Но на лице Ричарда Львиное Сердце годы оставили лишь тонкие росчерки морщин. В тридцать три года вокруг его глаз, на лбу и в уголках губ этих морщин было, быть может, больше, чем у иных его ровесников. При этом морщины ничуть не старили лицо короля — полное жизни, любопытства, воли оно казалось молодым, и даже сейчас, когда болезнь оставила на нём следы усталости, королю нельзя было дать его лет. Вернее, никто обычно просто не задумывался о его возрасте. Лицо Филиппа, напротив, выглядело достаточно гладким и ухоженным, морщин на нём почти не было. Однако в этом лице успела появиться некая тяжесть, которая обычно возникает, когда теряется свежесть и непосредственность ощущений, и человек начинает взвешивать свои мысли, слова и побуждения.

Филипп в этот день чувствовал себя лучше, чем накануне, и потому, узнав о приходе своего царственного вассала, довольно легко покинул постель и встретил Ричарда, сидя в удобном кресле. На нём поверх полотняной рубахи была надета ещё одна стёганая боевая[37], надета только для тепла, в стремлении унять лёгкую дрожь лихорадки, однако со стороны это выглядело так, словно король только что снял кольчугу или собирался её надеть. Кроме того, на плечи Филипп-Август набросил длинный, красиво расшитый золотом плащ, который, вместе с высокими кожаными сапогами, на которых поблёскивали золочёные бляшки, и золотым тонким венцом придавал монарху действительно царственный вид. Венец с мелкими рубинами и опалами очень шёл к бледному лицу короля, обрамлённому длинными, до плеч волосами, такими же светло-каштановыми, как у его сестры Алисы, но совсем не вьющимися. Он очень коротко подстригал бороду, так что она почти не оттеняла, а лишь тонкой рамкой обводила подбородок, подчёркивая его жёсткую мужественную линию и твёрдость рта, неожиданную при общей мягкости лица.

Ричард пришёл к сюзерену в своей боевой кольчуге до колен, правда, без кольчужных чулок и без наколенников, но с мечом у пояса, что в условиях военного лагеря не могло быть воспринято как угроза или неучтивость. Тем не менее, на голову король Англии тоже надел не шлем, а царский венец — тонкий золотой обруч, украшенный с четырёх сторон зубцами трилистника, в которые были вправлены лиловые аметисты. Этот венец удерживал буйство его густых и пышных волос, русых, волнистых и мягких, как у женщины. Они были подстрижены «под шлем» и не падали на плечи, а шапкой вставали вокруг головы.

— А вот и наши близнецы пожаловали! — воскликнул Филипп-Август, увидав молодых рыцарей, вошедших в его шатёр и склонившихся в знак приветствия, тем более, что возле порога полог был для них низковат. — Ну до чего похожи, а! Когда стоят рядом, разница видна, а порознь легко спутаешь. Ну, граф, и вы, любезный Эдгар Лионский, готовы ли вы вновь показать, что не страшитесь подвигов во имя креста?

Король спросил полушутливым тоном, однако молодые люди отлично поняли, что он вовсе не шутит...

— Когда возможно проявить отвагу, нужно проявлять её! — ответил Луи. — И мы приехали сюда не любоваться крепостными стенами.

— Достойно! — усмехаясь, проговорил Филипп. — Достойно, ничего не скажешь. — Ну так вот, рыцари, мы с моим дорогим братом королём Ричардом только что обсудили все возможности покончить с этой тяжкой осадой и наконец взять Акру, без чего невозможно двинуть войска дальше, к Иерусалиму. Мы же не можем оставить позади себя вражеский гарнизон и крепость, из которой всегда могут ударить нам в тыл! Осада идёт много больше года, и ради неё положены уже тысячи и тысячи жизней, а значит, мы тем более не в силах отступить. Любезный брат! — это относилось к Ричарду, тоже сидевшему в кресле с большим листом бумаги, развёрнутым на коленях. — Расскажите о своём замысле.

— Да он, собственно, не совсем мой! — Львиное Сердце пожал плечами и кивнул в сторону сира Седрика, скромно стоявшего в стороне. — Вот этот старый богатырь сегодня напомнил мне об одном неплохом способе брать крепости.

— Вы и сами его знаете, мессир! — воскликнул Седой Волк. — Я лишь решился предложить в этом свою помощь — у меня в этом деле есть опыт: я и во втором крестовом походе участвовал, и много раз осаждал и штурмовал всякие твердыни. План ваш, а я готов вместе с этими юнцами ещё раз испытать судьбу. Не то в этом лагере можно скиснуть, танцуя под сарацинские дудки.

— Ладно! — махнул рукой Ричард. — Чей план — неважно, лишь бы он сработал. Идите сюда и посмотрите, — он рукой поманил к себе молочных братьев и указал на развёрнутый лист. — Вот это — Сен-Жан д'Акра.

На листе была очень точно изображена крепость, со всеми пропорциями, с рисунком стен и укреплений. Причём изображений было два — с одной и с другой, «сухопутной» стороны цитадели.

— А я и не знала, что ты так хорошо рисуешь! — глядя через плечо сына, воскликнула Элеонора Аквитанская. — Да и крепость ты видишь всего несколько дней. И так нарисовать по памяти!..

— Это называется хорошо? — усмехнулся король, стараясь не показать, что ему приятна похвала матери. — И не по памяти вовсе. После разговора с сиром Седриком я сел на коня и объехал стены с разных сторон, временами делая остановки и рисуя на чём попало — пришлось класть лист на камни, на седло... Сарацины взбесились: я ведь крутился у них под самым носом. Стрелами достать не смогли, так даже вылазку сделали — выскочили человек семь. Ну, там и остались.

— Так вот, как тебя лихорадит! — прошептала сквозь зубы королева. — Был сумасшедшим, сумасшедшим и остался!

— Мне сегодня лучше, — тем же шёпотом отозвался Львиное Сердце (он не хотел говорить о том, что тоже подхватил лихорадку). — Итак, стены Акры неприступны, крестоносцы убеждались в этом не раз. Граф Анри Шампанский, которого мой брат Филипп специально позвал на совет, вложил год назад громадные деньги в сооружение осадных башен, но они были сожжены, как и многие другие штурмовые приспособления. Даже тараны пришли в негодность от долгого употребления, а изготовить новые нелегко — в здешних местах мало пригодного для этой цели дерева. И вот сир Седрик Сеймур напомнил мне, что любые неприступные стены можно разрушить, если умело подвести под них подкопы.

— Вот как! — хором воскликнули оба молодых рыцаря, изумлённо посмотрев сперва на короля, затем на Седого Волка. — Разве такое возможно?

— Смотря где, — ответил Ричард. — Если бы земля здесь была каменистая, мы бы и за год не достигли цели. Но почва мягкая, кроме того, город стоит прямо на берегу моря, и в земле много подземных источников, которые её разрушают.

— И вы предполагаете, что можно прорыть подземный ход и проникнуть в город? — спросил с любопытством граф Анри.

Ричард рассмеялся.

— Некоторые считают, что я сумасшедший. Моя матушка, к примеру. Возможно, это и так. Но я не до такой степени безумец, чтобы предложить подобное. Если каждое движение под стеной с нашей стороны сарацины замечают и сразу же отвечают стрелами, камнями, боевыми вылазками, то неужто они не заметят, как с внутренней стороны их стен появятся кротовые дыры! Да первых же, кто из такой дыры высунется, сразу проткнут копьями! У меня была мысль о ночном проникновении, однако ночью стены освещены факелами, да и вырыть ход бесшумно никак нельзя — в любом случае услышат. А вот подрыть, скажем, одну из башен так, чтобы её стены дали трещины и стали оседать, можно вполне.

— Ничего себе! — воскликнул изумлённый Эдгар. — Такие мощнейшие башни...

— Чтобы их обрушить, надо точно рассчитать, где и как рыть, — вмешался Седрик, незаметно подошедший ближе и благодаря своему росту хорошо видевший рисунок через головы остальных. — У этих стен есть один недостаток: они строились в разное время, надстраивались, утолщались, и разные части кладки дали из-за этого неравномерную осадку. Я тоже выезжал к крепости и сразу приметил трещины, идущие снизу вверх — верный признак того, что основание стен держит их уже недостаточно плотно. Подкопы могут усилить эту самую осадку, и тогда месяца не пройдёт — одна из башенок рухнет.

Ричард Львиное Сердце слушал старого рыцаря, глядя на него с почтением, не прерывая его слов. Когда Седрик умолк, король бросил взгляд на Филиппа-Августа:

— Вы согласны, брат мой, что план разумный?

— Он кажется невероятным, но я готов поверить, что это возможно! — ответил король Франции. — Но как его осуществить? Ведь сарацины не станут спокойно смотреть, как мы роемся у них под стенами.

— А для этого, — воскликнул Ричард. — Мы организуем новый штурм города с двух сторон. — Он вновь указал на рисунок укреплений. — Вот с этой стороны, где возвышается Мушиная башня, с неё обеспечивается защита порта, и с той стороны, где будем делать подкоп, но там лишь для того, чтобы отвлечь охрану. Объезжая город, я обнаружил одно интересное место... — он указал пальцем на рисунок. — Вот здесь, на востоке, высится самая грозная башня акрских укреплений. Её зовут Проклятой башне — я слыхал немало легенд, почему она так названа: то ли потому, что в ней спрятаны сокровища, добытые разбойниками, то ли из-за древнего проклятия какого-то местного колдуна, которого с этой башни якобы сбросили... Башня выглядит наиболее страшной и неприступной, но посмотрите: как раз возле её стен ров, окружающий крепость, немного углубляется под фундамент, подземные источники вымыли это углубление. И если во время ложного штурма башни несколько воинов во главе с этими тремя храбрыми рыцарями успеют спуститься в ров, то, войдя в это самое углубление, они окажутся вне досягаемости стрел и камней со стены. Другое дело, что подкопы придётся рыть быстро и неутомимо — мы же не можем штурмовать башню целую неделю, а если уйдём, сарацины сделают вылазку и вытащат наших землекопов из норы. Сир Седрик указал, как нужно рыть — вот здесь, здесь и здесь — три прохода вплотную к кладке стены.

— И должен предупредить, что это небезопасно, — сказал усмехаясь старый рыцарь. — Если перестараемся, башня может осесть прежде времени и раздавить нас как жуков.

— Не могу поверить! — вскричал король Филипп. — Такую махину, такую огромную башню вы собираетесь разрушить всего за несколько дней?!

— Дня за два, — сказал Ричард. — Если дольше вести штурм, он станет бессмысленным, и мы потеряем много людей. Я сам возглавлю группу рыцарей, которые будут делать вид, только делать вид, что мы хотим ворваться на башню. Жаль, что вы, брат мой Филипп, сейчас больны, не то Мушиную башню штурмовали бы вы. Её, кстати, возможно взять, хотя это не означает проникновения в город, но портом мы бы тогда овладели полностью.

Филипп нахмурился:

— Если я не восстановлю силы ко дню штурма, то мои франкские рыцари пойдут в бой и без своего короля. Когда вы предлагаете начать?

— Через три дня, когда всё будет готово. Нужно ещё изготовить лопаты, специальные щиты, чтобы прикрываться ими сверху, три-четыре тарана. Жаль, кузница в лагере только называется кузницей. Да и кузнец, как мне сказали, неделю назад умер от лихорадки. Придётся звать сарацина, а это уже худо: как бы враги не поняли, что мы затеваем!

Тут вмешался граф Анри Шампанский. Как обычно, едва только речь заходила о каком-то невероятном предприятии, он оживился, в его глазах вспыхнул огонь.

— Ваше величество! — обратился он к Филиппу-Августу. — Я бы очень хотел командовать штурмом Мушиной башни. Мне уже приходилось её штурмовать, там спалили осадную башню, в которую я вгрохал почти пятьсот серебряных марок, и у меня руки чешутся расплатиться за неё с сарацинами. Вы позволите?

Король Франции засмеялся:

— Вижу, граф, вам надоели ваши владения в Шампани, и вы мечтаете о каком-нибудь из восточных королевств. Что же, доблестью многого можно добиться, а доблести вам не занимать, хотя никто не назовёт вас безрассудным. Хорошо, вы возглавите этот штурм. Но я готов проклинать лихорадку — надо же, она лишила меня такой возможности!..

— О, возможностей у нас с вами будет ещё много! — произнёс Ричард Львиное Сердце, втайне благодаря Бога за то, что ему удаётся так хорошо скрывать собственную слабость — он скорее умер бы, чем отказался участвовать в штурме Проклятой башни.

— Мессиры! — вдруг подал голос Эдгар, до сих пор скромно и со вниманием слушавший обсуждение этого действительно невиданного плана. — Можно мне кое-что добавить?

Ричард живо обернулся к нему:

— Да, сир Эдгар?

— Вы сказали о лопатах... Простите, но делать подкоп под башню простыми лопатами будет неудобно. Рудокопы, которым приходится работать в шахтах, используют другой инструмент — кирку. Она лучше дробит землю и быстрее выковыривает из неё камни. Ею и кладку дробить можно, если будет нужно. А чтобы вынимать грунт, нужно изготовить совки и корзины.

Оба короля, рыцари и королева Элеонора во все глаза смотрели на молодого человека. Луи изо всех сил пихнул его локтем в бок, однако было поздно.

— Вы что же, так хорошо в этом разбираетесь, мессир? — спросил Ричард Львиное Сердце. — Впервые встречаю рыцаря, который может отличить кирку от лопаты!

Эдгар вспыхнул, но тут же нашёлся:

— Я вырос в бедном замке, мессир, и с детства привык помогать отцу вести хозяйство. У нас была своя кузница, я нередко помогал нашему кузнецу, а когда он умер, на какое-то время его заменил. Поэтому кое чему научился. Так что могу за эти три дня потрудиться в здешней кузнице и сделать всё, что нужно.

На несколько мгновений все оторопели.

— Рыцарь с кузнечным молотом? — проговорил граф Анри. — А это не слишком?

— Это лучше, чем в таком важном деле доверяться неверным! — Ричард Львиное Сердце свернул лист с рисунком и весело глянул на вконец смутившегося Эдгара. — Вы здорово выручаете нас, мессир! А можно мне тоже попробовать себя в кузнице? Силы мне не занимать, а научиться такому великолепному ремеслу было бы полезно и королю. Тем более, работы много, и вам всё равно нужен помощник. Что вы так смотрите? Думаете, у меня нет способностей? Но ведь я научился рисовать к удивлению даже моей матушки!

Все расхохотались, а Луи облегчённое перевёл дыхание.

Глава восьмая

Проклятая башня

— Во славу Святого и Животворящего Креста Господня! С нами Бог! И снова отхлынувшая было от стен лавина двинулась на приступ. На этот раз англичане атаковали странно: осадные лестницы, которые обычно тащили впереди всей массы воинов, теперь волоклись где-то позади всех, а основная масса атакующих наступала, скрытая, будто густой рыбьей чешуёй, сплошным покровом поднятых над головами щитов.

Смотревшие сверху, с высоты в двадцать туазов, защитники крепости, не могли понять, что задумали крестоносцы: казалось, они и в самом деле надеялись прошибить неприступные стены Проклятой башни двумя таранами, которые несли впереди. Эти тараны уже не раз врезались в могучую кладку, оставляя на ней безобидные выщерблины, но англичане всё с тем же упорством вновь и вновь наносили удары. Они подступали к башне, минуя ров, через который в самом начале штурма сумели перебросить широкие деревянные щиты. Впрочем, ров был почти сухой, и многие воины перебирались через него и не по щитам. Казалось, вся эта масса атакующих действует вслепую, не видя высоты стен громадной башни и не понимая, что им не овладеть ею. Возможно, они старались ослабить внимание защитников цитадели, чтобы неожиданно выдвинуть и установить осадные лестницы, однако и сверху хорошо было видно, что этим лестницам не дотянуться даже до половины высоты башни. Вряд ли можно было сделать такую лестницу, которая могла достать до верхней площадки и не переломиться...

А упрямые англичане всё шли и шли вперёд, презирая стрелы врагов, которые падали на них густым дождём. Правда, от этих стрел сарацинам было на сей раз мало пользы: чешуя щитов, укрывшая нападающих, мешала им двигаться быстро и толкать впереди тараны, но она же надёжно укрывала их, и лишь несколько воинов упали, получив ранения, хотя штурм продолжался с небольшими перерывами уже часа четыре.

— Клянусь Аллахом! — проговорил командующий гарнизоном Птолемиады шейх Али аль-Фазир. — Можно подумать, что у неверных просто кончились запасы стрел, и они решили получить их даром прямо от нас. Мы израсходовали этих стрел больше, чем за всё время осады, а этим псам хоть бы что! Но кто их знает, что они станут делать, если мы перестанем в них стрелять!

— Можно приказать воинам, чтобы сбрасывали на них камни, — предложил стоявший рядом с шейхом молодой воин по имени Рамиз-Гаджи.

— Ты в уме? — резко повернулся к нему Али. — Кто же по-твоему станет таскать каменные глыбы по узким лестницам башни? Да и зубцы ограды на верхней площадке расположены слишком близко друг к другу, чтобы меж ними можно было протолкнуть большой камень. Эта башня сама по себе достаточно неприступна, чтобы была необходимость оборонять её таким способом. Её едва ли возможно взять.

— Что же в таком случае им нужно? — с недоумением произнёс Рамиз. — Ведь как бы там ни было, они рискуют...

— Они мало чем рискуют, ползая, как черепахи, под своими щитами, — презрительно бросил шейх, — если кто рискует, то вот только он один! Клянусь бородой Магомета, он или сумасшедший, или просто бессмертный!

С этими словами Али аль-Фазир указал на человека, руководившего штурмом башни. Именно его приказы воодушевляли англичан, и именно он вызывал особенную ярость у защитников крепости, побуждая их без конца стрелять в наступающих, хотя их действия и не могли причинить Проклятой башне большого вреда. Рослый и могучий рыцарь, командовавший крестоносцами, был единственный, кто пошёл в атаку верхом и не слезал с седла, хотя, на первый взгляд, в этом не было никакого смысла. На самом деле смысл, конечно, был: укрытые щитами рыцари и воины мало что видели вокруг себя и перед собой, но фигура всадника, возвышавшегося над их рядами, была видна очень хорошо, а его команды и ободряющие возгласы долетали даже до тех, кто был позади всей массы. При этом командующий вызывал на себя основной поток вражеских стрел, потому что был защищён лишь своей кольчугой и шлемом: щит, висевший на левом локте, всадник вскидывал редко — тот мешал ему осматривать ряды атакующих и движением поднятого меча направлять их. В него целились усердно и яростно, однако он и впрямь был точно заговорён от стрел: за все эти часы ни его самого, ни даже его коня никто не сумел поразить. Во всяком случае, осаждённым так казалось, хотя на самом деле несколько стрел достали и всадника, и коня, однако раны были несерьёзны, и ни конь, ни человек не обращали на них внимания.

— Вперёд, воины Креста Господня! Вперёд! За всю христианскую кровь, что пролита врагами Господа, за все мучения и надругательства, за наших братьев и сестёр, погибших на Святой Земле! Вперёд! Вперёд!

И вновь всадник, презирая опасность, приближался к неприступным стенам, на него потоком падали стрелы, но быстрота его движений, великолепная реакция коня, послушного не столько шпорам, сколько голосу и малейшему движению его руки, — всё это позволяло командующему уйти из-под смертоносного дождя прежде, чем тот успевал причинить ему вред.

— Во славу Господа нашего! — ревела толпа наступающих.

— Ричард и Англия! Ричард и Англия!

— Ричард! — прошептал, бледнея от ярости, шейх Али. — Так это он! Ну, по крайней мере, выглядит он внушительно — наши сказители не лгут. Но какой же он великий воин и полководец, если вот уже столько времени ведёт своё войско на приступ, который ничем не может закончиться?

— Возможно, у него есть какой-то тайный замысел, хаджи Али[38], — проговорил Рамиз. — Я не верю, чтобы такой героизм мог быть бесполезным!

Шейх перехватил взор юноши, исполненный искреннего восторга, и нахмурился.

— Аллах не запрещает восхищаться мужеством врага... Но не стоит превозносить его глупость! — сквозь зубы проговорил командующий гарнизоном.

В это время с противоположной стороны крепостных стен донёсся какой-то шум, раздались крики и глухой грохот, будто сразу несколько мощных таранов ударили в крепостные ворота.

Оба мусульманских воина отпрянули от бойницы, через которую наблюдали за сражением, и кинулись к другой — на противоположной стороне внутренней площадки.

— Мушиная башня! — вскрикнул Рамиз. — Нет, хаджи! Нам придётся не превозносить их глупость, а возможно, оплакивать свою! Покуда мы тратим время и расходуем стрелы, стянув сюда большую часть гарнизона, крестоносцы подошли с другой стороны крепости и уже наступают там, где мы их не ждали! Там портовые укрепления, и атака неверных может быть куда более опасной!

— Сыны шайтана! — взревел потрясённый шейх. — Как же я не подумал?! Я решил, что Аллах на радость нам помрачил их разум... Туда, Рамиз, скорей!

В то время, как Ричард Львиное Сердце, действительно являя чудеса храбрости, которую впору было счесть безумием, вёл своих рыцарей и воинов на бесполезный штурм Проклятой башни, франки, которыми командовал граф Анри Шампанский, стремительным маршем приблизились со стороны птолемиадского порта и огромной массой атаковали Мушиную башню, тоже хорошо укреплённую, но не столь высокую и мощную, как Проклятая, и к тому же сильно пострадавшую во время прошлых нападений осаждающих. К отрядам графа Анри присоединились около тысячи германских рыцарей, приведённых сюда Генрихом Швабским, и отряд во главе с герцогом Леопольдом Австрийским.

И те же воззвания прозвучали на сей раз под стенами Мушиной башни:

— Во славу Креста Господня! Во имя Святой Земли! Вперёд, воины Креста! Вперёд! Вперёд!

Гарнизон крепости был застигнут врасплох, однако у защитников Акры было всё же достаточно времени, чтобы поспеть с одной стороны укреплений на помощь тем, кто оставался со стороны порта, и постараться оказать отпор отчаянным франкам и германцам.

А в это самое время основные события, о которых почти никто ни из осаждённых, ни даже из осаждающих не подозревал, происходили во рву, под стеной Проклятой башни, там, где подземные воды промыли глубокую нишу, скрывшую от чужих глаз совсем небольшой франкский отряд.

Девять человек французских воинов, разделившись на три группы по трое, приступили к работе, которая должна была, по замыслу двух королей, положить конец долгой осаде Акры. С одной из этих маленьких групп был сир Седрик Сеймур, с другой граф Луи Шато-Крайон и с третьей — Эдгар Лионский (ибо этим именем его называли теперь и франки, и англичане). Отстегнув свои мечи и оставив их за выступом стены под охраной юного Ксавье и оруженосца Луи Весельчака Жано, они вооружились крепкими кирками и принялись за дело. Шум осады должен был заглушить в первые два-три часа гул ударов и скрежет металла, а затем уже сама масса стен Проклятой башни обещала не пропустить ни звука.

Два тоннеля под башней предполагалось повести сперва в разные стороны, как бы огибая стены, а затем направить их навстречу друг другу, чтобы соединить с третьим, совершенно прямым тоннелем почти под самой внутренней кромкой фундамента. Подкопы должны были идти как раз в тех местах, где сир Седрик заметил длинные щели в кладке башни. Щели тянулись снизу вверх, и старый рыцарь не без основания предположил, что они сквозные, хотя толщина стен, казалось бы, исключала такую возможность.

Седой Волк точно рассчитал, на какое расстояние нужно вести подкопы вправо, влево и прямо, а чтобы не было ошибки, указал, сколько раз в каждом из направлений вдоль подкопа должна укладываться кирка.

— Послушайте, мессир, откуда вы всё это знаете? — не скрывая восхищения, спросил Эдгар, выслушав старого рыцаря. — Я слыхал, что бывают мастера, которые всё это умеют рассчитывать, но не думал, что такие знания могут быть у рыцаря и воина.

— А что, рыцарю и воину не пристало учиться и получать знания? — усмехнулся Седой Волк. — Или умение сражаться — единственное из возможных достоинств? Главное, я не спорю, и покуда мужчины умеют держать в руках оружие, род человеческий будет существовать и множиться. Но есть и другие умения, и если ими не владеть, сражаться будет не за что... Я когда-то, это было очень-очень давно, прожил пару лет в одном монастыре, настоятель которого хранил всякие интересные книжки и рукописи. Он сам был очень учёным человеком и обрадовался, когда увидел, что и мне интересны его познания. Вот я кое-чему и выучился и ни разу в жизни об этом не пожалел, мальчик мой! Но сейчас нет времени это всё рассказывать. За работу!

Рыть предстояло два дня и две ночи, поэтому было решено, что подкопщики станут работать парами: один копает, другой выносит в корзине землю, а третий в это время будет отдыхать. А чтобы груды земли не привлекли внимания защитников Проклятой башни, её нужно было уносить ночью и рассыпать во рву под щитами, положенными воинами короля Ричарда. Эти щиты только для того и были принесены осаждающими. Сам Ричард пообещал, что с началом штурма Мушиной башни не прекратит упорных атак на Проклятую башню, хотя ему придётся давать своим воинам кратковременный отдых. Они постоянно будут вблизи стен, и это не даст возможности сарацинам сделать вылазку и исключит опасность обнаружения подкопа. Впрочем, как резонно предполагал король Англии, у воинов крепости будет слишком много хлопот со стороны птолемиадского порта, чтобы шнырять вокруг стен и искать то, о чём они не могли даже подозревать...

Железные кирки, изготовленные умелыми руками Эдгара не без помощи Ричарда, оказавшегося, по словам молодого кузнеца, отличным подмастерьем, хорошо справлялись с плотным, утрамбованным многолетней осадкой стен грунтом. В земле было немало камней, но и их оказалось довольно легко выворачивать и откатывать в быстро образовавшиеся проходы. Вначале шум беспрерывных атак отвлекал подкопщиков: они понимали, как важна их работа, но каждый всё равно думал, как тяжело приходится англичанам, и насколько легче было бы сейчас оказаться рядом с ними, под железным дождём стрел. Но если бы девяти отважных землекопов не было, то для чего вообще был бы нужен отвлекающий манёвр Ричарда Львиное Сердце?..

Копать приходилось внаклонку — сир Седрик решил, что для скорости подкопы нужно делать такой ширины и высоты, чтобы они не ограничивали свободы движений, но для этого не нужно было вставать во весь рост. Сам Седой Волк сразу же, ещё не начиная работать, снял с себя гамбезон, кольчугу и железные чулки, сложив всё это рядом со своим оружием и, остался в рубахе, полотняных штанах и босиком, что его ничуть не раздражало. При этом шлем он оставил на голове, а на недоумённый вопрос, для чего это нужно, коротко отвечал: «А очень мне надо получить по башке камнем! Вон сколько их в земле, а когда мы зароемся поглубже, они станут падать и сверху...»

Эдгар последовал его примеру уже во второй час работы, Луи — во время первого короткого отдыха. Что до воинов, которые работали с ними вместе, то они и пришли сюда, защищённые лишь кольчугами и шлемами, да и то, чтобы не выделяться среди общей массы нападающих и не привлечь внимания защитников крепости. Кольчуги их тоже были вскоре сняты, а за ними и всё остальное, кроме штанов: у воинов не было лишних рубашек, и пачкать их землёй франкам не хотелось.

Все девять воинов были молодые могучие парни, специально отобранные из разных отрядов, трое рыцарей ничуть им не уступали ни в силе, ни в выносливости, а потому работа шла споро — к ночи они зарылись под башню уже так глубоко, что почти не слыхали шума снаружи и не знали, что там происходит. Правда, выбираясь по двое наружу, чтобы отдохнуть, землекопы узнавали новости от оруженосцев, украдкой наблюдавших из норы за штурмом. Но Жано и Ксавье видели тоже лишь ноги передних рядов да мощные брёвна таранов, которыми время от времени нападавшие молотили по нерушимым стенам Проклятой башни. А о том, что делается со стороны порта, им и подавно было неизвестно.

Ночью отдыхали меньше: покуда двое продолжали рыть, ещё двое, третий в тяжёлой корзине выносил вырытую землю и высыпал её под деревянными щитами. Вынеся все объёмистые груды, передыхал час-полтора, а затем менял одного из землекопов. Еды и питья у них было запасено вдоволь, но пить хотелось постоянно, поэтому с собой под землю брали кожаные фляги, и те почти моментально пустели.

Утром кирка Луи легла вдоль длины подземного хода в семьдесят второй раз.

— Всё! — скомандовал своему помощнику молодой рыцарь. — Поворачиваем навстречу Эдгару.

Они продолжали работу ещё много часов подряд, почти до следующего утра, как вдруг их кирки почти одновременно ударились обо что-то твёрдое. Факел, который землекопы укрепили на стене прохода позади себя (они переносили его с места на место по мере того, как проход углублялся), высветил в массе земли каменную кладку.

— Что это? — почему-то шёпотом проговорил Луи. — Откуда это здесь? Неужели мы ошиблись, стали рыть вверх и упёрлись в фундамент башни?

— Этого не может быть! — ответил работавший с ним воин. Я же всё время ставлю на землю бутылку с водой, как научил сир Седрик. Вон, посмотрите, мессир: она и сейчас стоит под самым факелом, и уровень воды в ней ровный. Значит, мы не зарываемся вниз и не роем кверху.

— Тогда откуда взялись здесь эти камни? Что это может быть?

— Почём же мне знать, мессир!

— Хм!.. — Луи взял факел и приблизил его к обнажившимся камням. — Кладка плотная. Если кирка её и возьмёт, то быстро об неё сотрётся. Правда, у нас есть запасные, но сколько же времени займёт возня с этими каменьями, и кто знает, какой толщины стена? Если это стена. А если вообще какое-то подземное строение с несколькими стенами? Всё, Гюстав, стоп! Я выползаю и иду за Седриком. Кажется, без него нам не принять верного решения.

Согнувшись, оба землекопа пошли по проходу назад, освещая себе дорогу факелом. Когда они оказались в углублении под стеной, уже наступало утро, второе с того момента, как они начали свою титаническую работу. Было почти тихо, лишь издали, со стороны порта, долетал шум битвы, которая не прекращалась почти сутки. Здесь, возле Проклятой башни, Ричард на пару часов прекратил атаки, чтобы дать своим воинам отдохнуть, оказать помощь раненым и поменять коня: прекрасный гнедой жеребец короля получил несколько серьёзных ранений, потерял много крови, и хотя лекарь пообещал вылечить благородное животное, Львиное Сердце решил пересесть на другую лошадь.

Возле специально насыпанной земляной гряды прикорнули оба оруженосца: Ксавье дремал, положив под голову хозяйский щит, а Жано нёс охрану, жуя хлеб и прихлёбывая воду из своей фляги.

Понимая, что нужно соблюдать тишину, Луи вылез из норы, мягко и осторожно ступая и приложил палец к губам, когда его оруженосец хотел кинуться навстречу.

Но столкнулся он не с Жано. Почти одновременно из левой норы, которая начиналась в девяти туазах от его прохода, вынырнула ещё одна фигура с факелом.

— О, Боже! А ты что здесь делаешь?

— А ты?

Луи и Эдгар смотрели друг на друга в недоумении: отдыхали землекопы внизу, в вырытых ими проходах, вылезая только чтобы перекусить, но оба недавно поели... Выходит, и Эдгару для чего-то понадобилось покинуть нору!

— Дело в том, — проговорил кузнец, — что мне нужен совет сира Седрика. Мы там наткнулись...

— На каменную кладку, да? — спросил Луи. — Ну тогда лезем в центральный проход вместе! А Седрик-то уже как глубоко! И не слышно, как они там роют...

— И слава Богу! Не то сейчас тихо, а кто знает, насколько чуткие уши у сарацинов?.. — проговорил Эдгар и потушил свой факел. — Нам хватит и света твоего факела. Пошли!

Они не слышали, как роют свой проход Седой волк и его помощник. Но не потому, что те закопались уже слишком глубоко. Просто в то время, как оба молодых человека почти одновременно выбрались из нор, работа в центральном проходе тоже остановилась. Дойдя до конца этого прохода, Эдгар и Луи увидали всех четырёх землекопов, сгрудившихся в узкой щели — двое сменщиков Седрика тоже были здесь. И, кажется, никто не удивился, услыхав позади себя шаги и увидев обоих рыцарей.

Седрик своими могучими руками растолкал в стороны троих воинов, заставив их прижаться к стенам узкой штольни.

— Вот! — произнёс он и через плечо насмешливо глянул на юношей. — Думаю, вы пришли сюда потому, что увидали каждый в своём тоннеле то же самое...

— Вот так штука! — ахнул Луи.

А Эдгар лишь изумлённо присвистнул. Проход сира Седрика упирался в такую же старую, плотную каменную кладку...

Глава девятая

Тайна подземного склепа

— И что же это такое? — спросил, немного опомнившись, Эдгар. — Мы с трёх сторон натыкаемся на эту штуку. Что это значит?

— Прежде всего, — хладнокровно заметил Седой Волк, — нужно рассчитать, какое расстояние отделяет проходы каждого из вас от моего прохода. Полагаю, мы были уже близки друг к другу, потому что должны были закончить подкоп поутру, а сейчас как раз вечер. Скорее всего, проходы не дошли один до другого приблизительно на шесть-семь туазов каждый. А это значит, что под основанием Проклятой башни, ближе к её внутренней стене, то есть ко внутренней стене крепости, находится какое-то врытое глубоко в землю сооружение. Не думаю, чтобы это был монолит! — он стукнул по кладке рукоятью кирки. — Слышите? Звук довольно глухой, но всё же слышно, что за двумя-тремя рядами камней — пустота. Скорее всего, там — склеп или, быть может, подземный ход.

— По которому можно пройти в город? — воскликнул Луи.

— Может быть, и так, хотя я отчего-то в этом сомневаюсь, — покачал головой Седрик. — Но, так или иначе, нам надо решить, как продолжать работу: обогнуть это препятствие и в этом случае, скорее всего, не суметь соединить проходы, что может испортить нам всё дело, либо попытаться пройти через эту стену. Если мы её хотя бы частично разрушим, это будет добавочным толчком: тогда уж осадка башни должна возобновиться непременно, щели расширятся, и начнётся разрушение стен. Вопрос только в том, возьмёт ли землеройная кирка этот крепчайший камень? И сколько времени мы на это затратим?

— Ну, это как бить... — задумчиво проговорил Эдгар. — Вот что, мессир: думается, тут я могу сделать даже больше, чем вы. За кирку ручаюсь, но и за себя тоже. Попробуем прорубиться именно в этом месте, а если получится, два других пролома можно будет сделать уже изнутри того помещения, в которое мы попадём.

— Согласен, — кивнул Седрик, чуть заметно улыбнувшись. — Тем более, мы ведь не знаем, что там. А вдруг за этой стеной и впрямь подземный ход, и его охраняют? Если так, нам лучше быть всем вместе.

— И предупредить короля Ричарда! — воскликнул Луи. — Давайте пошлём одного из землекопов — надо добраться до англичан и сообщить, что здесь может завязаться бой и что по проходу, может быть, можно попасть в крепость.

— Тоже разумно. — Седой Волк отдал нужное распоряжение своему помощнику и повернулся к Эдгару: — Ну, бей, сир рыцарь! Поглядим, что у тебя выйдет...

— Да, только глядите на расстоянии, — проговорил молодой человек, — куски камня — не комья земли, да и развернуться мне нужно во всю длину руки.

Подкопщики послушно отступили шагов на десять. Кузнец повертел кирку вправо и влево, прицелился, размахнулся... Удары посыпались на кладку с такой силой и с такой быстротой, что каменное крошево полетело в разные стороны густым дождём. Вскоре смотревшие заметили, что Эдгар бьёт не в сами каменные глыбы, а в швы меж ними, спаянные песочным составом. И вот одна из глыб зашаталась, за нею подалась другая. Молодой человек ловко подцепил киркой сперва один, потом другой камень, напрягая мускулы, выворотил их из кладки, после чего вновь размеренно заработал своим инструментом.

— Ну и ну! процедил сквозь зубы сир Седрик. — А ещё восхищался моими знаниями... Я без малого в четыре раза старше, а не умел и не умею так долбить стены!

Через час работы в кладке образовалось углубление солидной ширины, а по звуку ударов стало очевидно, что ещё немного, и откроется пустота.

— Постой-ка!

Седой Волк, осторожно приблизившись, взял Эдгара за локоть.

— Надо послушать...

Он приник ухом к выбоине и некоторое время вслушивался.

— Ничего. Или там нет ни души, или хитрющие магометане поняли, что к ним идут гости, и затаились. Ну как: пойдём за мечами и щитами или положимся на волю Господа и доделаем проход?

— Давайте пробьём небольшую дырку! — предложил Луи. — За оружием и кольчугами сбегать недолго, но сперва нужно хотя бы глянуть, что там... Не влезут же они сюда, если дыра будет уже головы.

— Уже головы не получится — камни большие, — возразил Эдгар. — Но всё равно — осталось-то всего ничего. А, сир Седрик?

— Бей! — скомандовал Седой Волк.

Молодой человек размахнулся, ударил, и один из камней тотчас провалился в открывшееся за ним отверстие.

Подкопщики замерли, держа наперевес свои кирки, потому что другого оружия у них в этот момент не было. Однако в тёмном провале было абсолютно тихо, ни шороха, ни дыхания. Из черноты тянуло смрадом и холодом.

— Свет! — скомандовал Седрик. — Всё равно, если там кто-то есть, они уже видят наши факелы.

Луи подошёл к пролому и бросил в него свой факел так ловко, что тот упал шагов за пять-шесть от дыры и продолжал гореть. Граф Шато-Крайон наклонился и заглянул внутрь.

— Что там? Что? — шёпотом со всех сторон спрашивали его остальные подкопщики.

— Плохо видно, — отвечал Луи. — Вижу каменный пол, стены, кажется влажные, то ли плесень, то ли вода... Вонь такая, что в горле першит... Выхода не видно. И... О, силы небесные!!!

— Да что ты увидел?! — уже громко воскликнул Эдгар. — Говори или дай нам тоже посмотреть!

Рыцарь обернул к ним бледное лицо и прошептал:

— Там в стенах кольца с цепями, и к ним прикованы люди. Но уже мёртвые и, кажется, почти истлевшие. Это — подземная темница!

— Вот почему Проклятая башня, — спокойно сказал Седрик. — Ну что же — взглянем поближе. Руби, Эдгар!

После нескольких мощных ударов выпали ещё пять или шесть камней, и крестоносцы смогли войти в подземный склеп. Он был шестиугольный, примерно восьми-девяти туазов в поперечнике, и в нём не было никакой двери. Подняв свой факел над головой, Седрик осветил свод, в котором обнаружилось квадратное отверстие, закрытое коваными створками. В стены, действительно сплошь покрытые плесенью, были вмурованы заржавленные кольца, и от них спадали такие же ржавые толстые цепи с приделанными к концу каждой цепи ошейниками. Повисшие на этих цепях полусидящие у стен человеческие фигуры более всего напоминали мумии, о которых немало рассказывали в своих странах крестоносцы, побывавшие в Египте. Истощённые и иссушенные тела уже не напоминали прежних людей, а их страшные, облепленные сухой кожей лица, походили на черепа. Их одежда тоже перестала быть одеждой — почти истлевшие лоскутья, как обгоревшая бумага, свисали с иссохших торсов.

— Господь Наш Всеблагой! Помилуй их души! — воскликнул Эдгар и перекрестился.

Остальные повторили его жест, молча и мрачно разглядывая покойников.

— Когда собаки-сарацины четыре года назад взяли Сен-Жан д’Акру, они захватили в плен множество христиан! — проговорил Луи. — Не иначе, здесь нашли свою смерть некоторые из этих пленников. Сколько их тут? Десять, двенадцать... пятнадцать человек! Пресвятая Богоматерь! Помоги нам отплатить за их гибель!

И в это время один из воинов, вошедших вместе с рыцарями в страшный склеп, вскрикнул так, что Эдгар и Луи резко обернулись к нему, и даже невозмутимый Седрик удивлённо вскинул брови.

— В чём дело? — спросил он. — Привидение увидел? Или что?

— О... о... Он ше... ше-ве-лится! — завопил воин.

Все посмотрели туда, куда он вытянул трясущуюся руку с киркой. И увидали то, во что и в самом деле было невозможно поверить: одно из прикованных к стене тел дрогнуло, пошевелилось, и вдруг на чёрном, высохшем лице открылись живые, блестящие глаза!

Крестоносцы так оторопели, что на несколько мгновений застыли на месте. Потом Седрик и Эдгар одновременно сделали шаг к прикованному.

— Ты нас видишь, добрый человек? — спросил Седрик. — Ты слышишь наши слова? Кто ты?

Губы прикованного шевельнулись, из них вырвался слабый хрип.

Седой Волк нагнулся и поднёс ко рту узника свою флягу, с великой осторожностью влив ему несколько капель воды. И тогда они услыхали голос, очень тихий, но ясный:

— Слава Иисусу Христу! Я вижу лица людей!

Узник говорил по-французски, но с заметным акцентом, и это означало, что он находится в совершенно здравом уме: не то он не понял бы, на каком языке к нему обращаются и не отвечал бы на нём.

— Как тебя зовут? Откуда ты? — снова спросил Седрик, и его голос непривычно дрогнул.

— Моё имя Григорий. Я — монах с Афона... Лекарь... Приехал сюда, чтобы... чтобы лечить больных... Я — византийской веры, но меня благословил отец-настоятель... Сказал, что на Святой Земле, у Гроба Господня между христианами не может быть споров... Потом меня взяли в плен магометане, когда этот город был ими взят. Я... был среди госпитальеров, что лечили раненых и... и не оставили их, когда все отступали. Мне предложили уйти, потому что я не крестоносец... но... я остался. Они... они хотели, чтобы мы отреклись от имени Господа и приняли их веру. Никто не согласился. И нас замуровали здесь. Раз в день сбрасывали лепёшку и спускали кувшин воды. Мы делили всё до крошки, до капли... И молились. Потом стали умирать. И... я остался один! В последнее время никто уже не спускал сюда воду и пищу — я мог только слизывать влагу со стен — её много течёт сквозь камни... Я молился Пресвятой Богородице, чтобы пришли люди и чтобы я мог сказать... о том, что мне открылось здесь...

Узник говорил всё тише, судорожно глотая воздух, и слушавшим начало казаться, что он бредит. Но вдруг он снова очень ясно произнёс:

— Мне нужно увидеть короля Англии Ричарда. Я хочу сказать, что его ждёт, и что он должен будет сделать.

— Ничего себе! Это не похоже на бред! — вырвалось у Эдгара.

— Постойте-ка! — прошептал между тем Луи. — Что это так трещит? И... Может, я от всего этого схожу с ума, но сдаётся мне, что стены этого колодца стали двигаться!

И тут все увидали, как камни стен, противоположной той, к которой был прикован Григорий, действительно пришли в движение, стали медленно расползаться, и меж ними потекли струйки земли, а в своде, по краям закрытого створками отверстия, появились длинные трещины, и сам свод стал вздрагивать и словно бы опускаться.

— Башня рушится! — крикнул Седрик, первым пришедший в себя. — Наша ловушка сработала раньше, чем мы ожидали. Прочь! Все прочь отсюда, или нас раздавит, как лягушек! Эдгар! Быстро разбивай эту цепь!

Кузнец перевернул кирку тупой стороной и ударил по одному из ржавых звеньев с такой силой, что оно разлетелось пополам. Седрик подхватил монаха на плечо и ринулся к проходу, в который уже пролезали его спутники.

Они бежали по прорытому ими подземному ходу, а сверху на них струями текла и осыпалась земля. Башня содрогалась, оседая и проваливаясь, как старый пень, под которым кроты изрыли землю.

Когда землекопы выбежали в ров, навстречу им кинулись перепуганные оруженосцы:

— Из стен падают камни! — кричал Ксавье. — Одна стена башни треснула и из неё выпал огромный кусок! А сарацины наверху вопят так, будто они уже в аду...

— Там они и будут! — крикнул Эдгар, поворачиваясь к мрачному силуэту Проклятой башни и потрясая над головой сжатыми кулаками. — Вот вам, губители христианских душ! Получили!? Вот вам!!!

С равнины донёсся звук рога. Воины Ричарда Львиное Сердце, увидав, как на их глазах разрушается Проклятая башня и падает одна из примыкающих к ней крепостных стен, чуть отступили, чтобы не попасть под падающие камни, но ожидали возможности вновь идти на приступ. Теперь их натиск мог быть уже не бесцельным!

— Вперёд! — закричал Седрик, подхватывая одной рукой своё оружие и кольчугу, другой продолжая бережно прижимать к себе почти невесомое тело христианского мученика. — Мы должны увидеть короля! Кто знает, сколько сможет протянуть бедняга-монах?.. Вперёд!

Глава десятая

Пророчество

В то время, как отряды англичан штурмовали Проклятую башню, а девять землекопов прорывали тоннели, чтобы её разрушить, со стороны порта более суток продолжался упорный бой, который вели французы во главе с графом Анри Шампанским. Мушиная башня была в полтора раза ниже Проклятой и не столь хорошо защищена: в ней было меньше бойниц, а ограждение её верхней площадки, достаточно низкое, позволяло стрелять по этой площадке из больших луков. Однако ров в этом месте был шире, чем с восточной стороны. Он подходил вплотную к башне и окружающим её стенам, а на стенах, мощных и широких, были установлены камнемётные машины. Но всё это не только не остановило французов, но лишь ещё больше подняло их боевой дух. Они совершали атаку за атакой, при каждом наступлении успевая сбрасывать в ров мешки с песком, камни и обгорелые доски — останки своих осадных башен, сожжённых ещё прошлой весною. В конце концов в нескольких местах ров стал достаточно проходимым, и вперёд бросились таранщики. Они, конечно, не рассчитывали пробить стену: при её толщине и мощи это едва ли представлялось возможным, но отвлекли на себя внимание защитников Мушиной башни, в то время, как несколько десятков воинов установили осадные лестницы по обе стороны башни. Эти лестницы примерно на туаз не доставали до верха стены, и благодаря этому сарацины не могли отталкивать и опрокидывать их сверху. Французы взбирались по ним вереницей, верхние хватались за край стены, подтягивались и оказывались наверху. Со стены было довольно легко перебраться на башню, а потому Али аль-Фазир поспешно приказал своим воинам разрушить перекидные мосты, соединяющие эту часть крепостных стен и весь портовый бастион с остальными башнями. Падение Мушиной башни ещё не означало падения крепости, однако если французы закрепятся на ней, порт будут контролировать они, да и овладение крепостью станет уже вопросом времени...

Но вскоре шейх аль-Фазир получил известие, которое заставило его забыть о том, что происходило прямо под его ногами. Он стоял на верхней площадке Мушиной башни под защитой одного из её зубцов и наблюдал за очередной волной штурма, когда примчался его вестовой Рамиз-Гаджи и, задыхаясь, крикнул:

— Неверные псы сумели разрушить основание восточной башни! Стены дали трещины и разрушаются! Рухнула и часть восточной стены! Ещё немного, и они с востока войдут в город!..

У командующего вырвался целый залп проклятий, он воздел руки к небу и тут же уронил их, словно понимая, что чуда, о котором он хотел просить, уже не произойдёт... Впервые этот опытный и непреклонный воин оказался перед обстоятельствами, которые обрекали его на поражение. Он знал, что его гарнизон и весь город уже два месяца голодают, и им неоткуда ждать подмоги. Подвоз продовольствия с моря прервался давно: корабли христиан захватывают или топят большинство судов, и теперь никто из магометанских мореходов не рискуют подходить к берегам Акры. Армия султана Салах-ад-Дина ещё в прошлом году подступила почти вплотную к лагерю крестоносцев, однако те сделали несколько удачных вылазок и доказали, что нападение на них приведёт к страшным жертвам. Мамелюки султана возроптали и стали требовать, чтобы он отвёл войска от Птолемиады. А тут ещё стало известно, что в Палестину вступили отряды германцев, и они вот-вот тоже будут под стенами Акры. И неустрашимый Саладин устрашился! Он словно позабыл, что Фридрих Барбаросса погиб, а его сын Генрих довёл до арабских земель всего около пяти тысяч крестоносцев. Стотысячная армия султана отступила и укрылась в горах Каруба, не собираясь возвращаться. А теперь ещё прибыли армии франков и англичан, и этот сумасшедший король, который верхом гарцевал под стенами самой неприступной акрской твердыни, будто призывая на себя стрелы... Он казался и впрямь безумцем, но нет, то было, выходит, не безумие, а хитрость: отчаянные и на вид совершенно бесполезные атаки англичан лишь отвлекали защитников гарнизона, в то время как наступающие каким-то невероятным образом сумели разрушить фундамент Проклятой башни!

— Ступай назад, Рамиз! — приказал шейх Али. — Если стена рухнет, и враги Аллаха пойдут на приступ, постарайтесь хотя бы задержать их.

Он проводил глазами юношу, которого, как он сам прекрасно понимал, только что послал на верную смерть, и с высоты Мушиной башни ещё раз окинул взором крепостные стены и город. Надежды нет! Воины в страхе и унынии. Он не раз и не два уже слышал их речи о том, что Аллах отвернулся от своих верных сынов...

Али-аль-Фазир вновь посмотрел на восток и содрогнулся: на его глазах от верхней части Проклятой башни отломился громадный кусок, будто невидимый чудовищный топор рубанул по ней сверху и наискосок... Часть площадки и стены со страшным грохотом, который был слышен даже на большом расстоянии, рухнул на прилегающую к башне стену, сметя с неё десятка два воинов, и оставив в стене огромную выщерблину.

— Аласар! — подозвал шейх одного из воинов, который вместе с другими пытался достать стрелами франков, вновь тащивших к Мушиной башне свои приставные лестницы. — Сними свой пояс, он у тебя белого цвета... Привяжи его к копью и спустись к франкам[39]. Ты ведь знаешь их язык. Рамиз знает лучше, но я отослал его... Скажи тому, кто ими командует, что мы просим прекратить штурм. Мы сдаёмся. Эмиру я тоже пошлю сообщить об этом. Я знаю — он не станет возражать. Скажи франкским вождям, что я прошу принять меня в их лагере, чтобы обсудить условия сдачи города.

— Слушаюсь, повелитель! — ответил Аласар и, бросив свой лук, принялся поспешно разматывать пояс. В его чёрных глазах сверкала сумасшедшая радость, которой он и не пытался скрыть. Он тоже не хотел умирать!

Не прошло и получаса, как над стенами крепости и над равниной протрубили рога, и задолго до полудня шум сражения повсеместно стих. Граф Анри Шампанский, успевший прочно занять часть западной стены со стороны порта, не стал отводить своих рыцарей, но велел закрепиться на новых позициях: чем закончатся переговоры, сказать трудно, а отказываться от достигнутого успеха было бы просто смешно!

Не отступили от полуразрушенной восточной башни и англичане. Они лишь отошли на безопасное расстояние, потому что оседание Проклятой башни могло продолжиться. Часть воинов и рыцарей, однако, вернулись в лагерь, и с ними вместе — король Ричард. Едва стало известно о том, что комендант Акры предлагает переговоры о сдаче города, Ричарда охватил порыв ликования — он верил в успех своего дерзкого плана, но не ожидал таких скорых результатов. Однако спустя короткое время силы покинули короля — приступ лихорадки, самый жестокий за всё время болезни, свалил его с ног, и он не сумел даже сесть в седло — рыцари, испуганные этой внезапной, столь необычной слабостью могучего монарха, соорудили носилки из копий и плаща и отнесли своего предводителя в его шатёр.

— До чего же ты довёл себя, сумасшедший мальчишка! — воскликнула, не войдя, а попросту вбежав в шатёр, королева Элеонора и склонилась над сыном.

По лицу, шее, плечам и рукам Ричарда струями стекал пот.

— Не воображайте, матушка, что я умру, и вы станете править Англией в одиночку! — проговорил король, стараясь не стучать зубами и пытаясь улыбнуться.

— Очень мне нужно на старости лет возиться со страной, в которой ты, а ещё раньше твой отец натворили столько глупостей! — в тон ему вскричала Элеонора. — А потом, неужто ты позабыл, что за тобой, если ты вздумаешь умереть, трон наследует твой младший братец, заносчивый дурак, гордец и трус? Если уж я так говорю о собственном чаде, то оно того и стоит... Ты не самый лучший король, какой может быть, но ты всё же куда лучше старухи, которой пора подумать о спасении души, и молодого надутого глупца! На-ка вот, выпей: эту настойку мне дали в монастыре Святой Троицы в Кентербери. Монахи уверены, что от лихорадки она помогает лучше других лекарств.

С этими словами женщина опустилась на колени возле постели сына, приподняла ему голову и поднесла чашку, куда налила из пузатой глиняной бутыли густой ароматной жидкости.

Ричард глотнул раз, другой, допил всё до конца, и дрожь в его теле и впрямь почти сразу унялась.

— Хорошая штука! — теперь он уже улыбнулся по-настоящему. — Крепкая, как вино. Можно ещё, а, мама?

— Я бы не советовала. Те же монахи сказали, что, если выпить этой штуки слишком много, можно впасть в буйство. А ты и так бываешь буен, Ричард! Утром выпьешь ещё чашку. А сейчас лежи спокойно и гони вон всех своих рыцарей. Условия сдачи города отлично обсудит и Филипп-Август. Воевать он не мастак, зато очень хорош, когда ему сдаются... Сейчас придёт Беренгария — я попросила её подогреть для тебя вина.

Львиное Сердце нахмурился:

— Вот это зря! Не очень бы я хотел, чтобы молодая жена видела меня в таком состоянии... Ещё подумает, что вышла замуж за хилую развалину!

Элеонора искренне рассмеялась:

— Правду говорят, что чем сильнее и отважнее мужчина, тем дольше он остаётся ребёнком. У тебя было столько женщин, а ты их вовсе не знаешь! Женщины любят восхищаться подвигами. Но не меньше того любят жалеть, сострадать, перевязывать раны и прикладывать к горячему лбу возлюбленного влажный платок. Важно только давать им возможность чередовать одно с другим. Успокойся: увидев тебя таким, эта девочка влюбится ещё сильнее!

Решительная королева не только посоветовала сыну «гнать вон всех рыцарей», но и отдала приказание охранявшим шатёр воинам, чтобы к королю никого не впускали. Однако едва ли нашёлся бы такой караульный или даже дюжина караульных, которым удалось бы не пропустить куда-то Седрика Сеймура. Он попросту отшвырнул от входа в шатёр троих или четверых воинов и вошёл.

Ричард в это время только что задремал. Рядом с ним находились лишь две женщины. Юная королева Беренгария пристроилась возле его постели прямо на ковре и нежно положила голову на плечо мужа. Её чёрные, как уголь, волосы широким плащом укрывали могучую грудь короля. Элеонора сидела в кресле, возле небольшого стола и читала, доказывая тем самым, что по-прежнему обладает хорошим зрением: на столе горела лишь одна свеча в маленьком бронзовом подсвечнике.

Когда из-за полога послышались возмущённые вопли стражи, и в шатёр вошёл старый рыцарь, Беренгария тихо ахнула, а Элеонора быстро обернулась к вошедшему и даже едва не вскочила с кресла, но удержалась.

— Что это такое?! Что это значит, сир Седрик? Как вы посмели?..

Седой Волк, увидев бледное, влажное от пота лицо Ричарда и испуганно расширенные глаза Беренгарии, слегка смутился и заговорил почти шёпотом:

— Право, я не хотел бы быть грубым, ваши величества! Однако есть одно важное дело, которое нужно довести до ушей короля... Мне сказали, что он сильно захворал, да я и сам это уже вижу. Вот и думаю теперь, возможно ли его разбудить ради того, чтобы он услыхал нечто важное, чего завтра может уже не услышать?

— О чем вы, мессир? — так же тихо спросила Элеонора.

Седрик коротко рассказал об узнике-монахе, которого он и молодые французские рыцари нашли в темнице под Проклятой башней и о его желании увидеть английского короля и рассказать нечто важное.

— Может, это его бредовое видение, но очень может быть, что и нет! Ведь он единственный выжил в этом страшном склепе, да ещё в последнее время жил без пищи и почти без воды. Не зря же Господь дал ему на это силы, и, возможно, ему действительно явилось некое откровение. А жизнь его висит на волоске, это и наш лекарь подтвердил, так что если ждать, скажем, до вечера либо до утра, пока король проснётся, то может оказаться поздно!

Элеонора Аквитанская раздумывала всего несколько мгновений. Она подошла к постели сына, слегка отстранила Беренгарию и осторожно положила руку на плечо спящего:

— Ричард! Проснись!

Король открыл глаза и обвёл шатёр стремительным взглядом.

— Ба-а-а! Наш герой явился! Сокрушитель вражеских башен и колебатель крепостных стен! Не иначе как вы пришли за заслуженной наградой, мессир, а?

— Он пришёл не за этим, — возразила Элеонора. — Ради этого ни он, ни тем более я не стали бы тебя будить. Послушай...

И Ричард Львиное Сердце услыхал только что поведанную Седриком историю, на этот раз из уст своей матери.

При всей своей кажущейся резкости и беспечности король был на самом деле человеком, вовсе не чуждым мистического настроения. И хотя он далеко не всегда был усерден в молитве, его вера была глубокой и искренней. Поэтому сообщение Седого Волка он воспринял более чем серьёзно.

— Вы говорите, монах совсем слаб и истощён? — произнёс король, нахмурив брови и привставая на постели. — Так не добьёт ли его лишнее напряжение? Может быть, ему лучше будет поспать, а уже потом говорить со мной?

— Он может не проснуться, ваше величество, — сказал Седрик.

— Ну что же... Тогда, Беренгария, подай-ка мне одежду. Я, пожалуй, сяду в кресло, не то представьте, какое будет зрелище: умирающего монаха приносят к немощному королю, и они беседуют, лёжа друг против друга! Нет уж! Ступайте, ступайте за этим бедным страдальцем, мессир, а я пока приведу себя в пристойный вид.

Вскоре носилки, на которых заботливо укутанный плащами рыцарей лежал монах Григорий, внесли в шатёр английского короля.

Ричарда поразило истощённое, высохшее лицо недавнего узника, но ещё сильнее он изумился живому блеску его тёмных глаз и неожиданной твёрдости его голоса. Луи и Эдгар, на попечении которых Седрик оставил Григория, напоили его подогретым вином, и к монаху отчасти вернулись силы. Увидев короля, он даже попробовал привстать с носилок, однако смог лишь немного приподнять голову.

— Ричард Львиное Сердце! Ведь так зовут тебя люди? — спросил он.

— Да, такое у меня прозвище, — отвечал король, не без трепета глядя в пылающие глаза монаха. — Надеюсь, до сих пор я его не опозорил.

— В подземелье, куда меня заключили вместе с рыцарями-госпитальерами, — продолжал Григорий, — у меня было много времени для молитвы. Я молился всё время, все эти бесконечные дни и месяцы. Здесь мне сказали, что я провёл в заточении четыре года. Я молился обо всех и более всего о Святой Земле, которая сейчас залита кровью... И мне было явлено откровение. Ангел Божий снизошёл в темницу и говорил со мной, недостойным. Он говорил мне о многих деяниях и о многих людях. Он сказал, что я буду освобождён из узилища, что меня освободят франки, меж которых будет один англичанин, и что мне надлежит увидеть короля Англии.

Григорий закашлялся, по его телу прошла дрожь. Королева Беренгария, которая смотрела на бывшего узника, не в силах сдерживать слёзы, подбежала и поднесла к его губам чашку с водой. Монах взглядом поблагодарил молодую женщину, глотнул и прошептал:

— Жена достойна тебя, Ричард! Не удивляйся: я знаю сейчас всё и обо всех, но это будет недолго... Послушай: тебе угрожает опасность. Ты страшнее всех для врагов Креста Господня, и для тех, кто говорит, что верен Кресту, но готов предать его во имя власти, которую на земле может дать один Сатана! Один раз ты уже был спасён от верной смерти. Во второй раз будешь спасён совсем скоро — твою жизнь заменит своей жизнью человек, которому ты должен будешь вернуть то, что у него отняли... А в третий раз... Третий раз будет страшнее двух первых, потому что опасность придёт не извне, а изнутри. И если тебе удастся её избежать, ты совершишь ещё много великого и славного! Но спасением будешь обязан человеку, который носит одно имя с тобой. Его тоже зовут Ричард. А теперь главное: знаешь ли ты, для чего пришёл сюда, в Палестину?

— Ради освобождения Гроба Господня! — твёрдо ответил король.

— Нет! Ты, как и другие, пришёл прикоснуться к земле, по которой ступал Спаситель, в которую впитались Его кровь и слёзы. Ты пришёл обрести Царство Небесное. Но вместо этого обретаешь боль, страх, мучения и сомнения. Путь твой в крови, но другого пути тебе не дано. Это страшно — то, что сейчас здесь происходит, однако это должно было произойти — так или иначе христиане должны повторить крестный путь Господа, или они никогда не увидят Царства Небесного. Да, ты хочешь освободить Гроб Господень, но не это ведёт тебя... Запомни, Ричард Львиное Сердце: побеждает тот, кто соединяет. Тот, кто сеет раздор, обязательно будет побеждён! Тебе предстоит стать самым великим воином на этой войне. А когда будет ясно, что и христиане, и их враги поражены одним недугом и не в силах больше выдержать вражды, ты должен найти в себе мужество добиться мира.

— Мира с неверными? — прошептал Ричард. — Но это означает оставить Святую Землю на их поругание!

Глаза Григория вновь ярко сверкнули.

— Господь принёс в жертву Самого Себя! И эта земля — тоже Его жертва. Она будет поругаема много лет. И на смену одним врагам Христа придут другие, не менее страшные. Это будет не скоро... Однако Гроб Господень будет свят и нерушим всегда. Лучше мир, который сбережёт эту землю и сохранит на ней христианскую веру, чем война христиан между собой. А она готова вспыхнуть, потому что иные здесь тщатся получить славу раньше, чем Божью Благодать! Помни, король Ричард, многое зависит от тебя. Останься жив, иначе погубишь всех, кто на тебя надеется!

Григорий замолчал и откинулся на своих носилках.

— Что с ним? Он умер? — спросил король, и его голос задрожал.

— Нет, его сердце бьётся, — сказала Беренгария, так и стоявшая на коленях возле носилок. — Как ещё он смог говорить так долго? Только я почти ничего не поняла...

— Я всё понял! — чуть слышно произнёс Львиное Сердце. — Спасибо, сир Седрик. Велите отнести этого человека в один из шатров и скажите, что я приказал за ним ухаживать. Может быть, он всё же выкарабкается, хотя в это трудно верить.

Когда полог шатра опустился, король долго сидел неподвижно, остановив взгляд на колеблющемся огоньке свечи.

— Странно! — прошептал он.

— Что? — спросила Беренгария, подсаживаясь на ручку кресла и беря влажную от пота руку мужа. — Что странно? Ты не веришь в предсказания этого бедного монаха?

— Почему же, верю. Хотя иные из его слов можно толковать по-разному. Но, видимо, он повторил то, что сказали ему ТАМ. И ведь он говорил кое о чём, что уже произошло! Да, совсем недавно я был спасён от смерти: молодой француз Луи Шато-Крайон в последнее мгновение убил того ассасина... Что будет дальше?

— Будет то, чего захочет Господь! — с детской наивной твёрдостью произнесла юная королева. — Не сомневайся!

— В это верим мы все! — подала голос Элеонора, всё время молчавшая в глубокой задумчивости. — И Ричард не сомневается. Но тебя что-то тревожит, сын, да?

Король чуть заметно улыбнулся матери:

— Да нет. Не тревожит. Просто разгадываю загадку... При всём желании не могу вспомнить, кого же в нашем войске зовут Ричардом?

Часть IV ОТДЫХ НА ПОЛЕ БРАНИ

Глава первая

Победа

В небольшой церкви, сложенной из плохо обтёсанных камней, с высоким деревянным крестом над почти плоской кровлей, шла торжественная служба. Эта церковь, выстроенная в первый год осады Сен-Жан д’Акры, была украшена снаружи лишь прибитыми к её стенам щитами. Теперь они опоясывали её в три ряда — щиты с гербами разных родов, разных стран. Щиты рыцарей, погибших в долгих боях за Птолемиаду.

Почти так же проста была эта церковь и внутри. Высокое распятие, аналой, две боковые ниши со скульптурами Христа и Богоматери. Нарядны были лишь серебряные подсвечники, пожертвованные храму одним из рыцарей-фламандцев, добывших эти сокровища в предыдущих боях.

В этот день в храме служили благодарственный молебен, и так как собравшиеся тысячи и тысячи рыцарей и воинов никак не поместились бы внутри, внутрь вошли лишь короли, князья, бароны, командующие отрядами, особо отличившиеся в последних боях рыцари. Остальные столпились вокруг.

Служил сам архиепископ Балдуин Кентерберийский, проведший под стенами Птолемиады почти все долгие-долгие месяцы осады. Этот седой красивый старик, воодушевлявший крестоносцев своими проповедями и своей отвагой (не раз он совершал с монахами крестный ход под стенами города, будто не замечая стрел, которые в них выпускали), был любим и почитаем всеми, его обожали так же, как без малого сто лет назад легендарного Пьера Амьенского[40], первого проповедника битвы за Гроб Господень.

Десятки тысяч людей преклонили колена перед храмом, а внутри его — вожди и величайшие рыцари тоже склонились перед распятием.

В этот день лагерь крестоносцев праздновал взятие Сен-Жан д’Акры.

Вечером того же дня, когда дали трещины и начали оседать и разрушаться стены Проклятой башни, шейх Али аль-Фазир, комендант крепости, пришёл в стан крестоносцев просить у них мира и милости. Он предложил, что отдаст в их владение город на условиях, сходных с теми, что выставил Саладин за четыре года до того: горожанам и воинам будет сохранена жизнь, и они смогут уйти за пределы Акры куда им вздумается.

Переговоры с шейхом вёл Филипп-Август. Изумлённый известием о тяжёлой болезни Ричарда Львиное Сердце, французский король не сразу поверил в это. Ведь только утром ему докладывали о том, какие чудеса ловкости и отваги показывает его сюзерен при штурме Проклятой башни, часами не слезая с коня... Но так или иначе, раз уж Ричард заболел, право принимать послов и обсуждать условия досталось Филиппу.

Молодой монарх был обычно достаточно сдержан и, пожалуй, мягок, но в этом случае у него не было никакого желания проявлять мягкость. Он спокойно напомнил шейху Али, что христиан четыре года назад выгнали из города с правом умирать в пустыне или просить подаяния у победителей — остальные города крестоносцев в ту пору или тоже пали, или были в осаде, или жили в напряжении, ожидая войны, экономя продовольствие и деньги, так что принять изгнанников было некому. Если же теперь будут отпущены на все четыре стороны жители и воины Акры, то им ничего не стоит соединиться с армией Салах-ад-Дина, отступившего в горы, либо достичь других захваченных мусульманами городов. Поэтому условия оказываются вовсе не равны. Филипп напомнил, сколько христиан было обращено в рабство и продано на базарах в Дамаске и Каире, сколько предано мучительной смерти за отказ принять магометанство, сколько пленников умерли в темницах.

— Но мы готовы быть милостивы! — закончил он обращённую к шейху речь. — Да, мы будем милостивы, потому что это завещал нам Господь Наш. Мы готовы отпустить всех, кто остался за стенами Акры, если ты и другие шейхи и эмиры пойдёте с посольством к султану Саладину и передадите наше условие: мы должны получить назад Иерусалим и все захваченные магометанами города крестоносцев. Если Саладин примет это требование и поклянётся его выполнить, ты и все, кто с тобой вместе два года убивал наших братьев, уйдёте отсюда живыми и невредимыми. А в ином случае вас ждёт смерть!

Али аль-Фазир был хитёр и опытен и мог бы рассыпаться в обещаниях и клятвах, чтобы попытаться хоть немного смягчить гнев французского короля, но он был слишком утомлён и потрясён событиями двух предыдущих суток, и нервы его сдали.

— Да падёт проклятие Аллаха на ваши головы! — завопил он в отчаянии. — Клянусь похоронить себя под руинами города вместе со всеми, кто в нём остался, но не пасть ниц перед неверными!

— Неверными мы, христиане, зовём вас, магометан! — всё с тем же спокойствием усмехнулся Филипп-Август. — Всё зависит от того, чему и Кому быть верным. Я сказал тебе, чего мы требуем, а погибнуть под руинами — всегда твоё право. Только учти — завтра мы вновь пойдём на приступ, а ваши стены вас уже не защитят.

Шейх ушёл, но чем ближе он подходил к городу, тем больше ему хотелось возвратиться и дать крестоносцам любые обещания, лишь бы не сообщать эмирам Акры и своему несчастному гарнизону, что назавтра их ожидает неминуемая гибель. Али опасался, не разорвут ли его сразу же на части за такое сообщение...

В лучах заходящего солнца перед ним рисовалась Проклятая башня. Она не упала, но стены её дали множество трещин, часть кладки развалилась, а сверху отломилось несколько гигантских кусков, разрушив расположенные ниже крепостные укрепления. Было ясно, что с восточной стороны крепость теперь почти беззащитна...

На другой день крестоносцы вновь начали атаки на город, и уже спустя несколько часов сразу с трёх сторон на стенах взвились белые полотнища. Акра просила пощады.

На этот раз в шатёр короля Филиппа вместе с комендантом, получившим в последнем бою серьёзную рану, пришли двое эмиров и ещё несколько военачальников акрского гарнизона. Теперь они готовы были требовать от Салах-ад-Дина возвращения франкам Древа Животворящего Креста, Иерусалимского королевства и других владений крестоносцев, освобождения почти двух тысяч христианских пленников, которых султан удерживал в темницах. Кроме того, эмиры клялись, что заставят султана выплатить двести тысяч золотых червонцев. А чтобы король и другие вожди христиан не сомневались в исполнении договора, эмиры оставляли в их власти заложников — более половины гарнизона и всех жителей города. Но для самих себя магометанские вожди просили свободы — они ведь должны отправиться к Саладину и приложить усилия, чтобы вынудить его уступить христианам!

Филипп-Август принял условия мира. Мусульмане сложили оружие, и город был сдан.

Служба в храме завершилась, и победители разошлись по своим станам, чтобы поделить ту часть добычи, которую этим утром уже вывезли из Акры, а затем отпраздновать победу самым обильным за все два года пиром.

Правда, Ричард Львиное Сердце, которого кентерберийская настойка за два дня если и не вылечила, то отчасти поставила на ноги, условился с другими предводителями крестоносцев, что каждый выделит по два десятка воинов и по двое рыцарей для несения охраны вокруг лагеря в то время, покуда остальные будут пировать. Он же настоял и на том, чтобы праздновали именно здесь, в лагере, а не в каком-либо из городских дворцов. Многолетний опыт воина напоминал Ричарду, что сдавшийся враг может оказаться куда опаснее и уж тем более куда коварнее врага, ещё не сложившего оружия. А уж о том, что празднеством христиан может легко воспользоваться Саладин, армия которого, вполне возможно, была куда ближе, чем все думали, догадался и пребывающий в благодушном веселии Филипп-Август.

По случаю праздника был объявлен турнир, однако его предстояло провести через два дня — должны же рыцари отдохнуть после долгой битвы, да и доспехи нуждаются в починке.

И как всегда по случаю праздника, точно из-под земли в лагере появились здешние торговцы со всяческой снедью и сладостями. Казалось, их не удручает и не печалит падение Акры и гибель единоверцев — они знали, что крестоносцы взяли в павшем городе немало добычи, и что теперь им есть чем заплатить за жареную на вертеле баранину, горшочки варёных в сиропе гранатовых зёрен, за сушёные фрукты и медовые лепёшки. А иные (за отдельную плату!) сообщали и некоторые приятные вести: до султана Салах-ад-Дина дошла весть о сдаче Сен-Жан д’Акры, причём дошла в то время, когда он готовился собрать все силы своей армии, чтобы попытаться спасти эту столь важную для позиций магометан крепость. «Султан в отчаянии! — шептали рыцарям словоохотливые купцы. — И теперь он хочет повернуть свои войска и отвести назад, в горы.»

Самое удивительное, что эти сведения были правдивы, и торговцы вовсе не стремились с их помощью усыпить осторожность христиан. Те платили им деньги, так почему было не продавать им и в этом случае хороший товар?

Единственное, что поначалу омрачило торжество, так это несколько ссор, которые, как водится, вспыхнули при дележе добычи. Поскольку основная заслуга в захвате Птолемиады, да и сам план её захвата принадлежал королю Ричарду и королю Филиппу, они сочли себя вправе разделить меж собой и своими воинами основную часть добытых в городе богатств и оружия. Германцам, фламандцам, датчанам, осаждавшим город долгие месяцы, это показалось несправедливым. Вспыхнуло недовольство, едва не приведшее к схваткам между рыцарями, получившими разные по размеру доли. Масла в огонь подлил кто-то из подвыпивших английских воинов, которому не понравилось, что на одной из городских башен, как он считал взятой англичанами, укрепили знамя герцога Леопольда Австрийского. Воин, не раздумывая, поднялся на башню и сорвал оттуда чужое знамя. Германцы, решив, что такое могло быть сделано только по приказу короля, взялись за оружие и двинулись было к стану Ричарда, но осторожный Леопольд остановил их, понимая, что англичан много больше, да и рубиться после такой победы совсем уж никудышная затея...

Рыцари английского короля советовали ему сообщить герцогу, что знамя было сорвано безо всякого приказа, от простой дури пьяного рубаки. Ричард вспылил и рявкнул:

— Да почём вы знаете, что я не приказал бы это знамя сбросить, если бы сам увидел?! Никто другой ещё не водрузил над городом своих знамён, а этот выскочка уже тут как тут!

В конце концов ссора угасла. Удалось договориться и о дележе добычи — тут уже выступил в роли примирителя Филипп-Август.

И наконец окончательно исправили положение два больших судна, пришедшие с острова Кипр. Они вошли в акрскую гавань как самые добрые вестники, потому что привезли около четырёхсот бочек великолепного кипрского вина. Их встретили ликованием. Местное вино нравилось не всем, к тому же и оно в последнее время доставалось крестоносцам не так часто.

Лишнее говорить, что здесь делёж был донельзя точен и справедлив, не то уж точно не миновать бы раздора.

Глава вторая

Сын эмира

— Ну и как, Эдгар? Решишься ли ты принять участие в турнире? — спросил друга Луи, когда они, покинув пирующий лагерь, отправились побродить вдоль городских стен. Твой Брандис — отличный конь. Если уж он выдержал шторм у берегов Кипра и не заболел, как иные другие лошади, то на турнире ему цены не будет!

— А мне? — Эдгар поглядел на своего молочного брата со знакомой благодушной усмешкой, которой в прошедшие дни, в дни непрерывных сражений, Луи не видел на его лице. — Много ли будет проку на турнире от меня, если я и правил толком не знаю, и копьё держу не лучше дубины, и всяко побоюсь, что со своей силищей отправлю какого-нибудь рыцаря в лучший мир...

Граф Шато-Крайон весело расхохотался:

— Ладно, ладно! Все ведь когда-то не умели, а потом научились. Правила запомнить пара пустяков — я сам тебе их все перескажу. А что до силы, то тут уж чем больше, тем лучше. Копья-то будут тупые. А мечом ты бить умеешь и уж не изрубишь, надеюсь, наших добрых братьев-христиан. Вон, сир Седрик сильнее нас обоих вместе взятых, а и его король, кажется, уговорил тряхнуть стариной и тоже побиться на турнире. Право, попробуй! Не то, какой же ты рыцарь?

— Да никакой я рыцарь! — почти сердито ответил Эдгар. — Я вот всё думаю, думаю... Ричард велел до дня турнира решить всем, кто особенно проявил себя при последнем штурме, кому какая награда больше всего по душе. Денег мы уже получили, но он обещает что-то сверх них. Что-то, чего мы сами попросим. Ну я и думаю: может, мне признаться, что я вовсе не рыцарь, а бастард? А вдруг он согласится дать мне посвящение, а?

Краска, залившая при этих словах щёки и даже шею молодого кузнеца, ясно говорила о том, как сильно мучает его этот вопрос. И Луи стало стыдно — в эти дни, в дни великой битвы, он как-то и забыл, что его лучший друг помимо риска погибнуть под сарацинскими стрелами или мечами, подвергается ещё и позорному риску разоблачения. А ведь оно ничего хорошего не сулит!

— Ну, как тебе сказать... — смутился Луи. — Я не знаю, что, во-первых, может найти на Ричарда — он ведь то великодушен, то не приведи Бог — сам от многих слыхал... Правда, мне он обязан жизнью, и он знает, что ты мой близкий друг и молочный брат. Но ведь вопрос ещё и в том, что мы с тобой не подданные английского короля. А к Филиппу-Августу я бы не совался с этим! Он в отношении оскорбления рыцарской чести и всяких там правил и обычаев просто сам не свой! Я ведь, скажу тебе честно, тоже думаю об обещанной награде. И, если бы только Алиса была сестрой не Филиппа, а Ричарда... Или, ну скажем, Филипп был бы таким, как Ричард... Словом, тогда я бы знал, чего просить! А что? Разве род Шато-Крайонов чем-то хуже Плантагенетов? Но наш король не отдаст мне сестру — лучше в монастырь её отправит... Я уже говорил этим утром с Алисой. Она сказала, что брат хочет вернуть её во Францию. Предлагает ехать с нею. А что я отвечу? Что не могу нарушить клятву Святому Кресту и покинуть тех, кто идёт дальше, в поход к Иерусалиму? Говорил я ей это.

— А она что?

— А что она? Что ты хочешь от женщины? Плачет. Хотя вообще-то она — мужественная девушка. Можешь себе представить: говорит, что готова тайно со мной обвенчаться! Мол, потом Филиппу всё равно будет некуда деваться.

— Ну так и обвенчался бы! — воскликнул с жаром Эдгар. — Ведь ты любишь её, и она любит тебя. Думаю, епископ Балдуин вас не выдаст. Обвенчаетесь здесь, а потом она будет ждать тебя во Франции.

— Да-да! А я буду воевать и думать, рогат я или ещё нет? — ехидно подхватил Луи. — Ах, братец мой, разве ты ещё так наивен и не знаешь, что даже самая верная женщина способна изменить при определённых обстоятельствах?

— Я в это не верю.

— И ты встречал верных жён?

— Встречал. Моя мать была верна моему отцу, хотя даже не была с ним обвенчана.

Этот твёрдый ответ заставил Луи замолчать. Он задумался.

— Право не знаю, Эдгар, как помочь тебе с посвящением в рыцари! — произнёс он наконец. — Кажется, после наших здешних подвигов ты имеешь на это полное право, не будь с самого начала такого обмана. И в этом виноват только я один!

Он произнёс это с таким жаром и раскаянием, что Эдгар тут же добродушно рассмеялся:

— Да ну, право!.. Разве так уж важно в конце концов, кем я умру — рыцарем или простолюдином? Я бился за Гроб Господень, участвовал в сражениях, как мой великий предок, и это уже означает, что я не напрасно живу в этом мире! И это благодаря тебе, Луи. Так что ни в чём себя не упрекай.

— Значит, ты будешь участвовать в турнире? — лукаво улыбнулся Луи.

— О-ох, опять ты! Ну как, скажи ты мне, как я покажусь на рыцарском турнире после того, как на глазах у половины лагеря орудовал молотом в кузнице? Ведь это позор для рыцаря!

Луи хлопнул себя по голове:

— Ба-а-а! Так не забыть бы напомнить Ричарду Львиное Сердце, что он не имеет права биться с другими рыцарями. Он ведь тоже работал в кузнице, да ещё и не мастером, а подмастерьем!..

— Учеником, Луи, учеником! На подмастерье год учиться надо. Хотя Ричарда я бы произвёл в подмастерья, может быть, и через полгода: у него очень хорошие способности к нашему ремеслу.

Смеясь и обмениваясь шутками, молодые люди меж тем уже дошли до памятной им твердыни — Проклятой башни. В вечернем свете её изуродованная громада выглядела ещё суровее и мрачнее. Алый свет заходящего солнца обрисовывал контуры башни и неровный излом полуразрушенной восточной стены зловещим кровавым контуром.

Шум праздника, разливавшийся над аркской равниной, почти не доходил сюда — лишь тихо звучала, долетая издали, музыка флейт, порой гулко рокотал барабан, порой доносились всплески весёлых выкриков и смеха. И, сливаясь с этим радостным, но далёким гулом, гораздо ближе, где-то за выступами крепостных стен, тихо взлаивали и завывали шакалы, спеша к ночному пиру.

Крестоносцы подобрали и похоронили своих убитых, но собрать тела погибших магометан, попадавших в ров и оставшихся на крепостных стенах, у победителей не был сил, да не было и особой охоты... Что до жителей города, то многие из них пытались найти среди погибших своих близких и порой находили, однако им и подавно было не похоронить всех.

— Идём отсюда! — поморщившись, проговорил Эдгар. — Мерзкое место... Мне и сейчас ещё видится эта страшная подземная темница.

— А кстати, — вспомнил Луи, — Ты не спрашивал Седрика: тот старый узник-монах умер?

— Нет! — Эдгар облегчённо перекрестился. — И он не старик, как оказалось. Он сказал потом, что ему всего сорок два года. Наш лекарь говорит, что это поразительно крепкий человек — его, наверное, удастся выходить. Но знаешь, после разговора с королём монах Григорий спал целые сутки, а когда проснулся, почти ничего не помнил о видении, которое было ему послано в заточении, и о том, что он предрёк Ричарду.

— А что он ему предрёк? Я ведь не слышал.

— Я тоже. Мне Седрик кое-что пересказал. Идём, Луи. Расскажу по дороге. Право, мне тошно около этой развалины. И всё время мерещатся какие-то стоны, будто тут бродят призраки!

Луи как-то странно посмотрел на молочного брата:

— Видно, и в самом деле бродят! Потому что двоим не может мерещиться одно и то же. Мне тоже кажется, будто кто-то стонет...

Молодые люди прислушались.

В странной вечерней полутишине, нарушаемой отзвуками далёкого праздника и взвизгами шакалов, вновь отчётливо прозвучал глухой человеческий стон.

— Вон оттуда! — воскликнул Эдгар, указывая на излом стены справа от башни. — Точно, это там. Наверху.

— Да и я слышу, что там, — согласился Луи. — Но только как мы туда заберёмся? Хотя, кажется, по осыпи обломков можно добраться почти до самого провала.

— Можно, — кивнул кузнец. — Но нужно поспешить: мы, остолопы этакие, не взяли с собой факелов, а в темноте по этим глыбам спускаться будет опасно. Пошли!

Юноши решительно миновали ров, невольно кинув взгляд на полуобвалившиеся отверстия подземных ходов, в которых они едва не нашли свою смерть, и стали карабкаться по восточной стене, вернее, по грудам осыпавшихся с неё и с треснувшей башни камней. Это было то самое место стены, на которое рухнул громадный обломок. Подниматься было небезопасно: осыпь расползалась под ногами, не было и надёжной опоры для рук. Но оба крестоносца были достаточно ловки и ухитрялись сохранять равновесие, даже когда какая-нибудь глыба выворачивалась из-под ноги или из-под ладони и с шумом катилась вниз.

Оказавшись в обширном углублении, выбитом рухнувшей частью башни, Луи и Эдгар огляделись. Они стояли среди сплошного нагромождения камней и больших каменных глыб. То были осколки башенной стены, прочная кладка которой не рассыпалась до конца, многие камни остались спаяны застывшим на века песочным составом. Слабый стон прозвучал вновь, и теперь они увидели выступающее из-под одной такой глыбы человеческое тело. То был магометанин: молодые люди сразу рассмотрели обмотанную белым тюрбаном запрокинутую назад голову. Глыба придавила человеку ноги до самых бёдер.

— Неужели он лежит тут два дня? — изумлённо проговорил Луи. — Но и вчера, и позавчера весь день палило солнце — разве можно было выжить?

— В полдень сюда падает тень башни, — заметил Эдгар. — Хотя от этого вряд ли было много легче. Ну что, друг, мы с тобой ведь одолеем вдвоём этот камешек, а?

Осторожно ступая, молодые люди приблизились к лежащему и, ухватив придавивший его обломок с двух сторон, резким рывком приподняли и сбросили его во внутреннюю часть крепости, туда, где терялись в вечернем полумраке улицы Акры.

Тот, кого они освободили от страшного каменного гнёта, оказался юношей, почти мальчиком — на его смуглых щеках лишь начал проступать тёмный пух будущей бороды. Его тело выглядело невредимым, но обе ноги были, скорее всего, сломаны, а по правому виску тянулся узкий кровавый след — падая, он ударился о камни головой.

Юноша вновь застонал и приоткрыл глаза. Они были мутны от боли, но видели. Взгляд раненого скользнул по склонившимся над ним лицам, потом губы шевельнулись, и он что-то хрипло прошептал.

— Что он говорит? — Луи растерянно посмотрел на молочного брата. — Если бы понимать по-арабски!

— Да зачем понимать-то? — пожал плечами Эдгар. — И ты, и я, и любой в таком положении просто попросил бы пить! У тебя ведь фляга с собой. Дай-ка!

— Да в ней же не вода, а вино...

— Ну и что? Кипрское вино хорошо утоляет жажду. Ну, парень, хлебни... Наверное, ты везучий, раз ещё живой. Хотя, как знать! Если ноги раздроблены, я тебе не завидую.

Раненый глотнул, закашлялся, потом с жадностью вновь потянулся к фляге. Сделав ещё несколько глотков, он перевёл дыхание и сказал на неплохом французском языке:

— Аллах отблагодарит вас, рыцари, если не смогу отблагодарить я. Моё имя — Рамиз-Гаджи, я — сын эмира Фарруха. Не оставляйте меня здесь — отец даст за меня выкуп...

Кузнец и его молочный брат быстро переглянулись. Они оба знали от графа Анри, что эмир Фаррух, защищавший Мушиную башню, был убит два дня назад, как раз тогда, когда его сын упал на эту стену вместе с куском Проклятой башни.

— Ну что мы стоим? — после нескольких мгновений молчания спросил Луи. — Темнеет. Ещё немного, и мы с такой ношей нипочём не спустимся. Я возьму его подмышки, а ты попытайся поаккуратней взять за ноги. Полезли вниз!

Глава третья

Наваждение

Лекарю Антуану, которого друзья вытащили из-за весёлого, обильного стола, ужасно не хотелось покидать пирушку и идти возиться с раненым.

— Я понимаю, этот ваш монах! — бурчал себе под нос хмельной костоправ. — Ну хоть византийской, но христианской веры. Тут грех не помочь! А это что? Чего ради я должен лечить магометанина? Это ваши любимые госпитальеры всегда помогают всем, кому не лень! К ним бы его и тащили... А у меня вон христиан раненых полно!..

Однако увидав, что раненый почти мальчик, Антуан смягчился. Он промыл и перевязал рану на его голове, затем осмотрел и прощупал неподвижные ноги.

— Говорите, он свалился вместе с обломком башни? Это с такой высоты? Ну так он не из плоти и костей, а видать, из хлебного мякиша... Сперва я так и подумал: обе ноги сломаны. Но — ничего подобного! Кости совершенно целы! Вы можете себе такое представить? Одна нога разодрана о камни от бедра до колена, но это пустяки — заживёт. Вторая опухла, но это — тоже безделица — даже и перелома нет! Просто вывих, да ещё хорошо пришиблено камнем: сплошной кровоподтёк. Дней через пяток мальчишка будет бегать как жеребёнок. Я наложу лубок на вывихнутую ногу, и можете его оставить у меня в шатре — я буду праздновать до утра, а утром проверю, как парень себя чувствует. Конечно, голову он тоже расшиб сильно, но отчасти это и хорошо: по крайней мере, пока караулить не нужно. А то ведь и сбежать мог бы — сарацины народ живучий...

Эдгар предложил Луи тоже вернуться в весёлую компанию, тем более, что граф Анри Шампанский приглашал молодых рыцарей за свой стол. Но Шато-Крайон отчего-то смутился и сказал, что хотел бы ещё кое с кем поговорить за пределами лагеря. Кузнец тотчас понял: его молочный брат собирается на свидание с Алисой. И вот тут что-то вдруг больно укололо юношу. Впервые он подумал о той пропасти, которая разделяла его и Луи. Молодой граф пока не мог открыто желать, но имел право надеяться на брак с принцессой. А ему такое не могло и прийти в голову — он стал бы смешон самому себе, если бы в его душе шевельнулось дерзкое «а вдруг»? «А что вдруг? — тут же и посмеялся над собою Эдгар. — Какое ещё „вдруг“? Да если бы я и был рыцарем, даже графом, как Луи, да хоть принцем, в конце концов — как мог бы я пожелать женщину, которая уже досталась другому? И не просто другому, а королю Ричарду, которого я боготворю!»

С тех пор, как там, в такой далёкой теперь Мессине, Эдгар за руку подвёл чернокудрую Беренгарию к её великолепному жениху, он запретил себе всякие вольные мысли о ней. Да эти мысли, по правде сказать, и не особенно часто пытались проникнуть в его сознание — он слишком много думал о предстоящих сражениях, возможной удаче... Потом сражения начались, потом был подкоп под Проклятой башней, последний день штурма, кровь, смерть, страх. И торжество. Жестокое торжество победителей.

В эти дни Эдгару как-то пришло в голову, что рыцари из баллад во время смертельной схватки не могли думать только о своих возлюбленных, как уверяли менестрели — тогда этих рыцарей тут же и убили бы. Во время битвы в сознании живёт только битва.

Однако именно сейчас странная и горькая мысль обожгла кузнеца. Он никогда и никому не завидовал. И вот застенчивая улыбка обычно бесшабашного Луи, румянец на его щеках, счастливый блеск его глаз неожиданно стали для Эдгара искушением. Впервые в его душе шевельнулось злое и горькое: «А я?» И тут же стало обидно, что он и в самом деле едва ли сможет принять участие в турнире: он ведь действительно ничего почти не умеет — над ним ещё, чего доброго, станут смеяться! Да и не хочется снова лгать — называть перед королями и рыцарями имя, которое ему на самом деле не принадлежит.

Вдруг на ум Эдгару пришла неожиданная мысль: а что если посоветоваться с королевой Элеонорой? Рассказать ей всё и спросить, возможно ли ему теперь просить Ричарда Львиное Сердце посвятить его в рыцари? Уж она-то не выдаст, почему-то юноша был в этом совершенно убеждён. А в самом деле — пойти прямо сейчас и поговорить! Скорее всего, королева не на пиру, давно уже ушла оттуда — вряд ли ей приятно, когда кругом столько пьяных.

Шатёр Элеоноры Аквитанской располагался в стороне от шатров её сына и молодой королевы. Охраны возле него не было — воины стояли лишь по углам небольшой площадки, где разместились походные жилища царственных особ и палатки их слуг.

Эдгар подошёл к шатру сзади. Вовсе не потому, что прятался от стражи — просто так было скорее. Кто-то из воинов видел его, но, узнав, лишь приветственно помахал рукой — героев, с риском для жизни сделавших подкоп под Проклятую башню, знали теперь почти все.

Молодой человек уже собирался, обогнув шатёр, войти в него, как вдруг до него долетел взволнованный женский голос. Вернее, не голос, нет, женщина полушептала, захлёбываясь словами и, возможно, слезами. И это была не Элеонора!

— Напрасно! Напрасно вы меня утешаете, ваше величество!.. Сир Эдгар никогда меня не полюбит, никогда!

Молодой человек замер, даже отшатнулся, словно кто-то резко толкнул его в грудь. Женщина говорила о нём! Но КТО это был?! Поздним вечером, почти ночью, здесь, в шатре королевы-матери... Сдавленный полушёпот не позволял узнать голос, было лишь понятно, что это — молодая женщина.

Меж тем послышался голос Элеоноры. Вернее, сперва она коротко засмеялась, потом проговорила:

— Девочка моя! Какой же ты хочешь любви, появившись перед ним в таком виде? Не думаешь ведь ты о нём дурно?

— Нет, нет! — отвечал дрожащий шёпот. — Но у меня просто не было другого выхода. Да если бы и был! Между нами пропасть, бездна... Он не станет и думать обо мне!

В голове, в душе, в мыслях Эдгара всё смешалось и спуталось. Одна лишь мысль, обжигающая и пугающая: Беренгария?! Она?! Это она говорит с королевой?! И говорит о том, что... его любит?! Да нет, нет, такое невозможно! Но кто же это может быть ещё? В лагере, если не считать пленных мусульманок, всего шесть женщин: принцесса Алиса, которая любит его друга Луи, её служанка Эмма, которая ни разу не видела Эдгара (даже её имя он узнал от Луи), королева Элеонора, почтенная Клотильда Ремо, служанка Беренгарии, но та говорит по-французски с каким-то смешным акцентом, и... и сама Беренгария!

«Она сказала, что между нами — бездна! Да — королева и простой рыцарь... Рыцарь? Ха-ха-ха! Знала бы она правду! Какая там бездна... Между нами — ад! Но отчего Элеонора упрекнула её? В каком таком виде явилась она передо мной? А-а-а! Её задранные юбки и стёртые о седло бёдра... Да, по мнению знатной дамы, это позор — так показаться рыцарю! Но мне-то только в радость было увидать её красоту!»

Эдгар поймал себя на том, что, кружась в вихре этих сумасшедших мыслей, он на самом дне сознания всё же оценивает происходящее трезво и понимает, что, скорее всего, находится во власти какого-то дьявольского наваждения. Не может королева, преданная и пылкая жена Ричарда Львиное Сердце, питать тайную любовь к безвестному рыцарю, который даже близко не равен её герою! Однако разговор в шатре продолжался, и Элеонора ответила своей собеседнице жёстко и печально:

— Нет, девочка, ты не права. Бездна — это совсем-совсем другое. Обычно бездна бывает, когда мужчина и женщина равны по положению. А невозможность — это только смерть! Когда любимый умирает, быть вместе становится невозможно. У меня это было.

— Я знаю. Я слышала, что вы любили, и вашего возлюбленного...

— Да-да! Но это было пятьдесят лет назад. Стоит ли вспоминать? Речь ведь не обо мне, а о тебе. Ты хочешь любви Эдгара, но ничего не делаешь ради того, чтобы её завоевать.

— Но у меня же нет никакой надежды...

Кажется, она заплакала. Её голос совсем угас, зато очень твёрдо прозвучал голос Элеоноры:

— Сколько же раз повторять: невозможно, когда человек мёртв! А вы оба живы. Живы, глупышка! И я бы хотела тебе помочь.

Тут вдруг Эдгара резанула новая мысль, столь очевидная, что было невероятно, как она не пришла ему в голову раньше:

«Боже Праведный! Но она же мать Ричарда! И она хочет помочь Беренгарии ему изменить?! Или правду говорят, что она колдунья и у неё какие-то свои дьявольские замыслы?..»

В это время чуть в стороне мелькнул свет факела, и послышались голоса. Несколько человек шли к королевским шатрам, видимо, возвращаясь с праздника. Это были воины охраны и один из рыцарей, поставленных охранять лагерь. Кузнец тотчас представил, что будет, если его застанут подслушивающим разговор двух королев... Конечно, самое разумное было бы, покуда люди с факелами не подошли ближе, просто обойти шатёр и войти туда — никого не удивило бы, что французский рыцарь, близко знакомый с Элеонорой, зашёл её навестить. Да и обе дамы никак не смогли бы заподозрить Эдгара в том, что он их подслушивал. Но войти после того, что он услыхал! Юноша прекрасно понимал, что выдаст себя. А потому повернулся и, как вор, неслышно скрылся в темноте, быстрыми шагами направившись в сторону площади, расположенной в середине лагеря. Оттуда до сих пор доносились звуки флейт и неугомонный шум пирушки.

Эдгар добрался до площади, где его почти сразу схватил за руку какой-то английский рыцарь и немного нетвёрдым языком произнёс:

— П... послу-шай-те, мессир! Я всё время хотел у вас спросить... А... г-где вы научились так славно кидать нож? И н... не научите ли меня? Моё имя — Блондель. Эт-то я стоял возле вас, когда вы, там, на Кипре, убили сарацина.

Кузнец сперва опешил, потом сообразил, что англичанин просто путает его с Луи — такое здесь, в лагере, случалось уже несколько раз. Он объяснил Блонделю его ошибку, и тот закатился смехом, а потом потащил француза за стол. Оказывается, рыцарь был приближён к королю Ричарду, и они оказались в конце того самого стола, за которым пировал Львиное Сердце.

Кипрское вино в этот вечер привело короля-победителя в самое лучшее расположение, к тому же в этот день его совершенно отпустила лихорадка, и он всерьёз намеревался через два дня принять участие в турнире. Ричард пил со своими рыцарями и за своих рыцарей, за дальнейший поход через палестинские земли к Иерусалиму, за победу над армией Саладина. Он так часто наполнял и осушал свой объёмистый серебряный кубок, что должен был бы, казалось, уже утратить ясный дар речи, однако вино, похоже, не имело над ним власти — взгляд и голос короля оставались ясными, и, очевидно, так же ясны были его мысли. Возможно, он и опьянел, но совершенно этого не показывал.

— А-а-а, Блондель! — крикнул Ричард, заметив появление в конце стола своего друга-рыцаря. — Вижу, ты привёл на наш пир сира Эдгара. Правильно сделал. Помните, сир Эдгар, что вы ещё не сказали мне, какой награды хотели бы за свой подвиг? Помните, да? Учтите, мне бы не хотелось прослыть неблагодарным королём! Вы уже приняли решение?

— Да, ваше величество, — неожиданно для себя сказал Эдгар. — И могу попросить прямо сейчас, если вы готовы меня выслушать.

Король привстал за столом и властным движением руки заставил своих шумных товарищей умолкнуть:

— Слушаю, рыцарь! Говори, и если в моей власти исполнить твою просьбу, она будет исполнена!

Эдгар поднялся и поклонился:

— Мессир! Сегодня я с моим другом графом Шато-Крайоном нашёл в развалинах крепости юношу-магометанина. Его придавило обломком Проклятой башни, и мы с Луи думали, что он умирает, однако лекарь Антуан не нашёл у него сильных повреждений. Юношу зовут Рамиз-Гаджи, он назвался сыном эмира Фарруха, а этот эмир, как вы знаете, погиб, и за пленника никто не заплатит выкупа. Он ещё не знает этого, не знает, что его ждёт неволя. Так вот, ваше величество, поскольку я и граф Луи смогли сохранить мальчику жизнь, я не хотел бы сделать эту жизнь полной отчаяния. Мы доставили пленного в ваш лагерь — во французском лагере нет такого опытного лекаря. А раз так, Рамиз-Гаджи принадлежит вам. И я прошу, если вы и впрямь хотите меня наградить за какую-то там вырытую в земле нору... я прошу вернуть ему свободу!

Ричард расхохотался:

— Похоже, похоже на тебя, сир Эдгар! Просишь в качестве награды жизнь пленника, которого я бы тебе и так отдал в полное распоряжение — ты же его откопал под обломками. Ладно, будь по-твоему: Рамиз-Гаджи, или Гажди-Рамиз, как его там, с этого мгновения свободен. Все слыхали? Но я могу выполнить и ещё какое-нибудь из твоих желаний, хотя бы в уплату за то, что ты научил меня держать в руках кузнечные клещи и немного владеть молотом. Подумай, время есть. А сейчас пей с нами — и пусть не говорят, что мы не любим франков! Да здравствует Франция!

И, ещё раз опрокинув кубок, он расхохотался:

— Ах, слыхала бы это моя матушка! Она-то уж точно в обиде на Францию[41]... Правда, сира Эдгара она тоже любит, мне об этом говорила жена. А кстати, куда это удалилась Беренгария? Кто-нибудь — ступайте, позовите королеву!

Эдгар, услыхав это, невольно вздрогнул. Ему больше всего не хотелось сейчас попадаться на глаза юной Беренгарии. Что если она, только что излив свои чувства королеве-матери, увидит его и каким-то образом себя выдаст?

А Элеонора, Элеонора? Как же всё-таки объяснить её странные и страшные слова: «Я бы хотела тебе помочь»? Или она и впрямь — враг своим сыновьям, как о ней поговаривали многие, и лишь делает вид, что любит Ричарда и гордится им? Или её поведение — ловушка для Беренгарии и её избранника? Так или иначе, ему, Эдгару, лучше сейчас держаться подальше от обеих королев!

— Я здесь, ваше величество! Ты звал меня, мой любимый?

Беренгария, лёгкая, стройная, в красном, шитом золотом платье, укрытая воздушным покрывалом, сквозь которое темнела её длинная, чуть не до земли коса, порхнула к Ричарду и села рядом с ним, нежно взяв его руку, лукаво и кротко засматривая в его глаза.

Видела она сидевшего за столом Эдгара или не видела, уже не имело значения. Ничто в этой весёлой, пленительной, счастливой женщине не выдавало пролитых только что слёз и отчаяния, которое так явственно звучало в её голосе. Полно, да в её ли? Кузнец смотрел, не веря себе! Если там, в шатре, была не она?.. Но КТО мог там быть?! Если же он и в самом деле слышал признания Беренгарии, то есть ли предел её коварству? И неужели Луи прав: нельзя положиться ни на одну женщину, они не умеют быть верными?..

С этой мыслью юноша до дна осушил поданный Блонделем кубок, и праздничная площадь, зажжённый посреди неё костёр, воины, плясавшие неподалёку в обнимку с какими-то полунагими сарацинками, — всё это стало плавно качаться перед его глазами, будто он смотрел с борта корабля, что шёл вдоль неведомого берега, на чей-то чужой загадочный праздник.

Глава четвёртая

Турнир

Граф Анри Шампанский был в бешенстве. С одной стороны, подвиги, совершённые им во время штурма Мушиной башни, доставили ему заслуженную славу, восхищение других рыцарей и почитание простых воинов. Филипп-Август щедро наградил верного вассала, выдав ему немалую долю добычи. А с другой стороны, досадная случайность сорвала намерения отважного графа принять участие в предстоящем турнире, и это совершенно испортило ему настроение.

Как и многие рыцари, Анри въехал в побеждённую Акру верхом. Возбуждённый и ликующий, он захотел для чего-то уподобиться Ричарду Львиное Сердце и показать своё искусство всадника, погарцевав на ступенях одной из лестниц во дворце эмира Фарруха. Конь оступился, сделал резкий скачок, и всадник, не сохранив равновесия, поспешно соскочил с седла на одну ногу. Нога хрустнула в суставе, Анри выругался, ощутив боль, но не придал этому значения. А между тем, к вечеру обнаружилась опухоль и, хотя лекарь вправил сустав, франкскому храбрецу было объявлено, что участвовать в турнире не стоит: если ему придётся вновь спрыгнуть на повреждённую ногу, он может остаться калекой...

— Как обидно! — повторял он. — И обиднее всего, что это даст преимущество чванливым англичанам: у нас много славных рыцарей, но как наездники, англичанишки лучше. Я бы их поставил на место, но вот Бог наказал меня за глупость. Одна надежда, что не оплошают граф Луи и его молочный братец. Оба, что ни говори, ездят не хуже, чем дерутся.

— Таким образом, твоё участие в турнире решено! — сообщил Луи Эдгару, когда тот, проспав чуть не сутки после пира у короля Ричарда, проснулся в шатре своего друга. (Как и когда он туда забрёл, кузнец при всём желании вспомнить не мог!) — Не захотим же мы оказаться слабее англичан! У нас есть сегодняшний день — я покажу тебе все приёмы, которых ты не знаешь, и расскажу правила турнира.

— Ладно! — сдался Эдгар, испытывая после всего пережитого накануне какое-то подавленное безразличие. — Схожу только в свой шатёр за кольчугой да велю Ксавье оседлать коня.

Но Ксавье в шатре не оказалось, зато молодого рыцаря поджидала, к его удивлению, Клотильда Ремо.

— Её величество леди Элеонора прислала меня, — сообщила придворная дама, улыбаясь своей сдержанной суховатой улыбкой. — Она хотела поговорить с вами, но вы проспали вчера весь день, как и многие рыцари... Дело в том, что королева дала поручение вашему оруженосцу и просит у вас за это извинения.

— Поручение? Леди Элеонора дала поручение Ксавье? — опешил Эдгар. — И какое же поручение?

Клотильда снова улыбнулась:

— О, это слабость её величества! Короли Ричард и Филипп-Август договорились и получили согласие всех прочих предводителей войска, что останутся здесь месяца на два: нужно дождаться ответа султана Саладина, к которому отправились эмиры и шейхи из Акры, нужно залечить раны и поправить снаряжение. А в это время предполагается устроить несколько охот — к здешней пище не мешает добавить дичь. И леди Элеонора, которая любит охоту более всех прочих развлечений, пожелала иметь нескольких соколов. Однако здесь обученных птиц не достать. А так как вчера в полдень один из наших кораблей отправился к Кипру, чтобы доставить сюда вина и масла, миледи приказала привезти ей с Кипра и несколько охотничьих соколов. Ну, а ваш оруженосец ещё прежде говорил её величеству, что лучше многих опытных охотников в них разбирается. И она уговорила его поехать на Кипр. Ксавье был очень расстроен: вы спали, будить вас он не решился, а уплыть без вашего соизволения мальчик ни в какую не хотел. Но и отказать королеве... Вы же понимаете! Через пару недель он возвратится, а за это время ведь не ожидается сражений — вам не слишком будет нужен оруженосец. Её величество сказала, что вы можете взять себе в помощники любого воина из отрядов её сына, он согласен!

— Да я и без помощника обойдусь! — в полной растерянности проговорил Эдгар. («Ну! — мелькнула у него мысль. — Чего ещё ждать от Элеоноры?»). — Я буду только рад, если Ксавье угодит королеве. Да и он пускай развлечётся — мальчишка вёл себя на войне как взрослый мужчина! Вот только завтра турнир, и Луи убедил меня принять в нём участие. А на турнире как раз оруженосец будет нужен.

— Если христианский рыцарь позволит, я могу быть завтра его оруженосцем! — послышался в это время голос, говоривший с заметным акцентом, но на достаточно правильном французском языке.

В проёме шатра стоял, приветливо улыбаясь, Рамиз-Гаджи.

— Вот это да! — воскликнул кузнец. — Ты что, уже встал на ноги? А лекарь Антуан говорил, что тебе дней пять лежать...

— У меня ещё болят ноги, господин, но я могу ходить и хотел бы тебе пригодиться! — проговорил юноша, кланяясь с почтением, но без той льстивой угодливости, которая так часто раздражала христианских рыцарей в восточных людях — от купцов до эмиров. — Мой отец был богат, но он умер, и другие эмиры отдали все его имущество христианам, чтобы увезти хотя бы часть своего... У меня нет ничего, чем я мог бы отблагодарить тебя и твоего брата за мою жизнь и за свободу, которую ты мне вернул. Если можно, разреши хотя бы послужить тебе!

— Служи! — махнул рукой Эдгар. — Моя покойная матушка не раз говаривала: «Никогда не отказывайся от добра, которое тебе хотят сделать!» Поэтому для начала займись оружием. Коня приготовишь завтра с утра. Посмотри, в порядке ли седло. А я пока провожу леди Клотильду к её шатру.

Начало турнира было назначено на полдень следующего дня, и к условленному времени всё было готово.

Площадь посреди лагеря, обычно наполовину уставленную лавками торговцев, совершенно освободили и обнесли барьером. Сооружённые больше года назад, а за последние месяцы засыпанные отчасти песком и мусором возвышения и скамьи для почётных зрителей и распорядителей почистили, привели в порядок, даже устроили заново матерчатый навес, не так давно сорванный во время сильного урагана, дня два бушевавшего над равниной.

Прочертили и посыпали подкрашенными опилками полосу посреди ристалища — вдоль неё, по обе её стороны, предстояло скакать выезжающим на поединок рыцарям.

Ровно в двенадцать часов дня (время сверили по сооружённым вблизи площади солнечным часам), заняли свои места герольды и их помощники. Площадь была уже битком набита людьми, и те, кому не хватило места вблизи барьера, что есть силы напирали на передние ряды, а молодые воины по очереди взбирались друг на друга, хотя смотреть было пока совершенно не на что.

Наконец под общий громовой рёв на возвышении появились и стали занимать свои места предводители крестоносцев, точнее, те из них, кто по тем или иным причинам не собирались участвовать в поединках либо собирались отложить своё участие на самое окончание празднества. Для Филиппа-Августа, его сестры Алисы и для обеих королев были специально поставлены кресла. Принесли и ещё одно, которое предназначалось Ричарду Львиное Сердце, однако он появился в боевом облачении, только без шлема, и уселся на барьер, как это сделали многие рыцари, тем самым показывая, что лишь ждёт своей очереди вскочить в седло.

Эдгар и Луи тоже оказались на барьере, как раз против королевского возвышения. Алиса, впервые показавшаяся публично вместе с Филиппом-Августом, увидела издали графа Шато-Крайона и дерзко помахала ему платком. Это, впрочем, допускалось правилами куртуазных отношений, и Луи, не раздумывая, ответил даме своего сердца приветственным взмахом руки, на которой ещё не было кольчужной перчатки.

В этот момент оба молочных брата заметили, что дам на возвышении больше, чем должно было быть — не шестеро, а семеро.

— Посмотри-ка! — воскликнул Луи. — Вот интересно. Кто это такая?

Рядом с королевой Элеонорой, на том самом кресле, которое должен был занять, но не занял её венценосный сын, сидела совершенно незнакомая молодым рыцарям (да и всем остальным участникам и зрителям турнира) дама. Это была, насколько они могли разглядеть на таком расстоянии, совсем юная девушка, одетая роскошно, однако несколько странно. Её изящный наряд представлял собой живописное сочетание христианской и восточной одежды. Бордовое платье с прямоугольным вырезом, богато затканное золотом, было под стать Парижу или Лиону, однако голову незнакомки украшала шёлковая розовая чалма с приколотым надо лбом золотым полумесяцем. Сзади на неё было накинуто прозрачное покрывало, край которого девушка набросила себе на лицо. Но оно закрывало лишь её подбородок и губы, оставляя всё остальное открытым, и Луи с Эдгаром, хотя и смотрели издали, сумели разглядеть большие тёмные глаза, с живостью и любопытством смотревшие на поле предстоящей битвы.

— А она прехорошенькая! — шепнул другу Шато-Крайон. — Только вот откуда королева её взяла?

— С чего ты взял, что её откуда-то взяла именно королева? — немного удивлённо спросил Эдгар. — И какую из королев ты имеешь в виду?

— А какая из королев посмела бы ещё посадить неизвестную даму в кресло Ричарда? — пожал плечами Луи. — Да и сидят они рядом и, вон посмотри, даже о чём-то шепчутся! Ничего не понимаю...

В это время раздались звуки труб, и старший из герольдов объявил о начале турнира и зачитал список рыцарей, заявивших о своём участии. Их было не так много. Во-первых, потому, что для участия в этом состязании были приглашены не все желающие, как бывало обычно, а лишь те, кто проявил особую отвагу при недавнем штурме акрских укреплений. Таковых было, впрочем, немало, однако некоторые накануне были ранены либо покалечились, как граф Шампанский, другие слишком усердно пировали и не чувствовали себя готовыми к битве, третьи потеряли в сражении коней и ещё не сумели подобрать им замену. Всего подтвердили своё намерение выехать на ристалище двадцать восемь рыцарей. По правилам жребий решал, кому с кем биться, однако у двух самых знатных участников — короля Ричарда и герцога Бургундского — было право выбора, и они собирались рано или поздно воспользоваться им, а до того жребий тянули двадцать шесть человек.

Луи выпало сражаться в четвёртой паре, его соперником оказался, к некоторому его смущению, легендарный Конрад Монферратский. У того и у другого были отличные лошади, и поединок обещал быть настолько интересным, что на скамейках и вдоль барьера даже смолкли разговоры и шум.

Труба подала сигнал, оба рыцаря дважды проехали вдоль черты навстречу друг другу — каждый таким образом приветствовал соперника. Затем снова разъехались и, дав коням шпоры, помчались вдоль черты, нацелив копья с тупыми концами друг другу в грудь. Но так как грудь того и другого надёжно укрывали мощные треугольные щиты, каждый понимал, что в последнее мгновение искусный соперник приподнимет копьё, чтобы ударить в закрытую сплошным шлемом голову. Такой удар грозил промахом, но в случае попадания соперник едва ли усидит в седле.

Уже искушённый в боях, Эдгар, однако, впервые видел турнирный бой. И понял, что хотя на турнирах смерть редкая гостья, убивают здесь только случайно, выглядит всё это в чём-то даже страшнее обычной битвы. Эти одиноко несущиеся посреди пустой площади кони, грозные фигуры покрытых железом всадников, склонённые вперёд, неотвратимо нацеленные копья, — всё это вызывало трепет и острое волнение.

— Матерь Божия, помоги ему! — прошептал кузнец.

Удар! Оба противника попали друг другу в голову, оба пошатнулись, но невероятным усилием удержались в седле. Оба копья с треском разлетелись одно пополам, другое — на три куска.

— Возвращайтесь! — скомандовал герольд, когда рыцари почти одновременно показали взмахом руки, что в силах продолжить поединок.

Снова разъезд, сигнал трубы, снова бешеная скачка и копья, устремлённые одно к другому... Удар! На этот раз Луи промазал, не попал в голову маркиза, в то время как тот прицелился точно. Но Шато-Крайон и на этот раз усидел в седле. Его копьё осталось целым, копьё Конрада снова переломилось.

— Возвращайтесь!

Сжавшееся вокруг площади кольцо зрителей зашумело. Обычно двух таких ударов хватало, дольше мало кто мог драться. По правилам мирного турнира, на котором не допускалось калечить или убивать друг друга, пешая схватка не предусматривалась. На поясе рыцарей не было мечей. Хотя любой рыцарь отлично знал, что в случае сомнения в честности того или иного участника, случайно или намеренно нанесённого оскорбления, герольды могли принять требование о продолжении боя и тогда оруженосцы немедля подадут соперникам мечи или топоры, а дальше — как решат короли — либо до первой раны, либо... Но такое и в самом деле бывало нечасто.

В третий раз кони понеслись вперёд. Они храпели, возбуждённые яростью всадников, пена хлопьями летела в стороны. Возможно, один из рыцарей немного не уследил за своим конём, возможно, не уследил намеренно, так или иначе, животные сшиблись как раз в тот момент, когда копья снова одновременно ударили каждое в шлем и, будто по команде, сломались. Конь Луи осел на задние ноги, затем взвился на дыбы. Собравшиеся ахнули. Но рыцарь, уже почти упавший с седла, успел вцепиться левой рукой в конскую гриву, на несколько мгновений повис вдоль спины скакуна, потом, когда тот упал на все четыре копыта, вновь утвердился в седле. Его противник в то же время свесился с седла в другую сторону и тоже выпрямился. Конь под ним храпел, мотаясь из стороны в сторону — удар был сильным.

— Готов! — не крикнул, а простонал Луи, оборачиваясь к герольдам и поднимая руку.

Но Конрад Монферратский не повторил его жеста. Несколько мгновений он сидел в седле неподвижно, потом отпустил поводья и двумя руками взялся за свой шлем. Железное «ведро» никак не снималось с головы, и двое оруженосцев уже кинулись через всё поле к своему рыцарю, чтобы помочь ему сойти с седла. Но маркиз наконец одолел шлем, и все увидели кровь, стекающую с его лба через левую щёку, капающую с подбородка. Случилось непредвиденное: одна из щепок его же собственного сломавшегося копья угодила в прорезь шлема и едва не проткнула ему голову... К счастью, рана была неопасна — вскоре Конрад уже сидел на возвышении немного ниже королевских кресел и смеясь трогал повязку на лбу, отшучиваясь от насмешливо сочувствующих ему товарищей. Ни у кого не было сомнений в его смелости и воинском искусстве, он не слишком опечалился, но всё же ему было досадно, и он этого не скрывал.

Луи ехал к почётным местам под грохот приветственных криков (французов вокруг ристалища было, разумеется, больше всего, потому что их армия была самой многочисленной). Филипп-Август, взявший на себя обязанность (а вернее, присвоивший себе право) вручать призы, протянул молодому графу сверкнувшую на солнце длинную золотую цепь. Это было одно из сокровищ, добытых в Акре — в этот день все награды победителям были из всё тех же эмирских заветных сундуков.

Рыцарь с почтением принял награду, но то, что он сделал затем, заставило ахнуть почти каждого из тех, кто во все глаза смотрел на победителя поединка. Многие рыцари вручали свои турнирные призы даме сердца, и обычно никого это не возмущало, если только сия дерзость не совершалась в присутствии мужа или жениха дамы. Но Луи не просто сделал подарок! Он преспокойно разорвал драгоценную цепь пополам, соединил звенья той и другой половины и, надев одну половину себе на шею, другую протянул на конце своего меча принцессе Алисе.

Девушка тоже тихо ахнула, вытянула было руку к подарку, потом отдёрнула и с ужасом поглядела на брата.

— Вот так штука! — вскричал Филипп-Август. — Вот так история... А он умеет подкапываться не только под крепостные башни, этот парень! Ну что ты мучаешься, сестрица? Бери, бери цепочку — по обычаю рыцарь имеет право отдать свой приз любой даме, а уж незамужней тем более.

Алиса, красная, как алая кайма на рукавах её белого платья, схватила драгоценный подарок и, стыдясь своей былой нерешительности, тоже надела цепь. Со всех сторон послышались восторженные вопли. И герольдам долго не удавалось навести порядок. Наконец грянули трубы, и турнир возобновился.

Глава пятая

Два поединка

Эдгару предстояло драться в предпоследней — двенадцатой паре, и у него оказалось достаточно времени, чтобы поздравить друга с победой и обсудить возможные последствия его смелого поступка. Оба сходились на том, что король Филипп или вовсе не разгневался на дерзость рыцаря, или, по крайней мере, не счёл возможным выказать гнев.

— Я поговорю с ним! — воодушевлённый своей двойной победой воскликнул Луи. — Что бы ни случилось, Алиса приняла дар, значит, показала всем, что я ей не безразличен. Эх, если бы она не уезжала... Может, мне и впрямь обвенчаться с нею, Эдгар? А? Как ты думаешь?

— Может быть! — отозвался кузнец. — Только прости, брат, но думаю я сейчас больше всего о том, что вскоре и мне предстоит вот так же скакать, и что-то у меня начинается дрожь в коленках! Очень бы не хотелось рухнуть с седла при всём этом собрании и, тем более, при всех дамах!

Эдгар ничего не рассказывал Луи о подслушанном им разговоре в шатре — первый раз в жизни он не посвятил друга в тайну, так близко его коснувшуюся. Но ему до сих пор казалось, что всё это могло быть безумным наваждением, некстати посетившим его бредом.

Рамиз-Гаджи, слегка прихрамывавший, но безукоризненно исполнявший обязанности оруженосца, уже стоял наготове, держа в поводу гнедого коня своего рыцаря, подмышкой — тяжёлое турнирное копьё, а на левой руке — закрытый шлем. Эдгар впервые собирался надеть такой и боялся, что из-за узкого поля зрения не сможет правильно направить коня вдоль цветной черты, нарушит правила и будет лишён права поединка. Но Луи уверял, что так не бывает — хорошо выученная лошадь пойдёт так, как дашь посыл, главное потом не дёргать поводья в ту или иную сторону. А уж Брандис выучен лучше некуда!

А меж тем на поле ристалища выезжала уже пара рыцарей, за которой предстояло выезжать и Эдгару. И он всё сильнее злился на себя за то, что поддался на уговоры друга...

Кто-то сзади тронул локоть кузнеца. Он обернулся. Вплотную к барьеру, на котором он восседал, стояла Клотильда Ремо.

— Могу я передать вам просьбу королевы, мессир? — негромко спросила она.

— Разумеется. — Эдгар поймал себя на том, что уже не удивляется, — Чем ещё я могу быть полезен её величеству?

Придворная дама сделала вид, что не заметила выразительного «ещё». Она чуть заметно покосилась на Луи, отвернувшегося с самым безразличным видом, и проговорила:

— Думаю, сир Эдгар, вы заметили молодую леди в бардовом с золотом платье, что сидит справа от королевы?

— Заметил! — кузнец сразу почувствовал, что ему становится интересно. — Её прежде не было в лагере. Кто это?

— О, это странная история! Думаю, вам это можно рассказать. Мать девушки — очень знатная дама, француженка, дальняя родственница леди Элеоноры. Тоже из Аквитании. Много лет назад корабль, на котором она плыла к своему жениху в Сицилию, захватили пираты. Красавицу продали в Дамаске на невольничьем базаре, и она оказалась в гареме одного магометанского правителя. Он любил пленницу, очень любил и возвысил, хотя родила она ему только одну дочь. Вот эту самую девочку... Два года назад, перед самым началом осады, её привезли в Акру, чтобы сделать женой кого-то из эмиров. Но эмир заболел и вскоре умер. Сейчас девушке то ли пятнадцать, то ли шестнадцать, а она и не жена, и не вдова... Её захватили во дворце, но поскольку она хорошо говорит по-французски, и у неё на руке — родовой перстень, который узнала королева, бедняжка избегла участи боевой добычи. И Элеонора ни за что не позволит, чтобы её кто-то обидел. Хотя открылись обстоятельства, благодаря которым, я думаю, никто и не захочет её обидеть — это слишком ценная пленница!

Таинственный рассказ увлёк Эдгара, он почти не следил за поединком, который в это время подошёл к концу: при втором столкновении один из всадников упал из седла.

— Так кто же она, в конце концов? — не выдержал юноша долгой паузы, во время которой Клотильда смотрела на него с самым суровым и значительным видом.

— А вот этого я уже не должна говорить вам! Однако, надеюсь, королева не разгневается — вы ведь надёжный рыцарь, вы не раз это доказали. Она... — тут дама привстала на цыпочки и перешла на шёпот: — Только не открывайте этого никому — это знают только леди Элеонора и сам король Ричард! Эта девушка — дочь Саладина!

От такого сообщения кузнец едва не кувырнулся с барьера и уже во все глаза смотрел на знатную пленницу. Теперь, всмотревшись, он различил черты, которые полуспрятала дымка её покрывала, и понял, что девушка очень красива. Ему захотелось взглянуть на неё поближе.

А Клотильда между тем продолжала:

— У короля и королевы ещё нет определённого намерения в отношении этой принцессы. Но, конечно, это надо как-то использовать... Сейчас Абриза в самом печальном настроении...

— Что? Абриза? Её зовут Абриза?

Это имя, имя его знаменитой прабабки, в крещении ставшей Марией, имя воинственной дочери эмира Мосула, покорившей суровое сердце рыцаря Эдгара Овернского, окончательно воспламенило и без того взбудораженное воображение юноши. Он даже не заметил, что совершенно перестал смотреть в сторону сидевшей слева от Элеоноры молодой королевы Беренгарии и до неприличия пристально уставился на арабскую пленницу.

— Да, её зовут Абриза и ещё как-то длинно, я не запомнила. Ей грустно — она ведь понимает, что хотя в её жилах столько же христианской крови, сколько и магометанской, в нашем лагере она — чужая, и всё зависит от того, как задумают поступить с нею победители. А это, в свою очередь, зависит от Саладина, про которого говорят, что он, когда ему выгодно, добр, а когда нет, — жесток даже с самыми близкими. Но леди Элеонора взяла девушку под своё покровительство и обещала ей уважение, достойное настоящей принцессы. И вот, зная ваше умение хранить тайну и ваше благородное сердце, сир Эдгар, миледи просит вас посвятить бой, который сейчас начнётся, принцессе Абризе.

От такой просьбы Эдгар совершенно опешил.

— К... Как посвятить? Как это сделать?

— Очень просто! — на этот раз Клотильда притворилась, что её не удивляет такое невежество рыцаря. — Вовсе не обязательно, а в данном случае даже и невозможно сказать об этом вслух. Но я принесла вам вот это.

Она протянула молодому человеку кусок тонкой дымчатой ткани того же розового цвета, что и чалма сарацинки.

— Этот конец её чалмы королева только что обрезала своим кинжалом — знаете, она всегда носит у пояса маленький кинжальчик... Её величество сказала девушке, что любой из рыцарей, даже самый отважный, самый знатный, самый прославленный, почтёт за честь выехать на поединок, украсив себя этой тканью. Надо просто повязать ею правую руку. Обычно дама даёт для этого платок, но платки у всех одинаковые, и девушка могла бы не поверить. Вас ни к чему не обяжет этот благородный поступок, а у бедняжки Абризы появится надежда, что в случае чего за неё здесь будет кому заступиться!

— Но... Но я...

— Неужели вы откажете? Леди Элеонора не сомневается в вас!

— А если я...

Он хотел сказать: «А если я проиграю?», но не успел. Прогремела труба, и герольд возвестил его имя, а также имя не кого-нибудь, а английского рыцаря Лесли Вилрода, того самого рыцаря Лесли, в замке которого так недавно (а казалось, так ужасно давно!) Эдгар впервые увидал королеву Элеонору и принцессу Беренгарию.

Почти бессознательно, плохо понимая, что он делает, юноша повязал вокруг кисти правой руки тонкую ткань, загадочно и волнующе пахнувшую ночными цветами, и взял из рук Рамиза сперва мягкую шапочку, которую нужно было надеть поверх кольчужного капюшона, а затем шлем-«ведро». Он уже почти готов был тронуть поводья, но Рамиз испуганно прошептал:

— Копьё, господин!

— Ах да!

Рыцарь Лесли выглядел внушительно. Крупный, почти как король Ричард, на таком же крупном вороном коне, он был, к тому же, как говорили о нём, одним из лучших наездников английского войска и другом короля, а Львиное Сердце не считал друзьями плохих воинов...

«Вот будет приятно этой восточной красавице с именем моей прабабки, если я, украсив себя куском её чалмы, грохнусь посреди поля, как куль соломы!» — подумал Эдгар, проезжая мимо горделивого графа Лесли, смерившего его (как ему показалось, потому что сквозь прорези «ведра» вообще не было видно ни лица ни глаз), достаточно высокомерным взглядом.

И тут кузнеца охватила злость. «Ах так! Наверное, этот громила так и думает заранее, что легко вышибет меня из седла! Пускай скажет спасибо, что в турнире не стал участвовать сир Седрик Сеймур... Просто взял и отказался, сказал, что стар. А ведь сшиб бы этого графа, как петуха с насеста! А, собственно, почему я не могу его сшибить? Что я, слабее? Слабее сира Седрика — да, пожалуй, слабее короля... А этот парень мне по силам! И, может быть, он тоже смотрел на меня и думал, какой я большой и здоровенный, а? Я ведь не мельче! Ладно, как Бог решит, так и будет!

Звук трубы показался Эдгару невероятно громким. Он сильно пришпорил коня и почувствовал, как тот полетел вдоль яркой черты, полетел навстречу мчащейся тёмной громаде вороного коня и всадника, сверкающего железом.

Луи советовал Эдгару не пытаться бить в голову: во-первых, попасть очень трудно, во-вторых, можно попасть в лицо, хотя и защищённое шлемом, но уязвимое: попала же в смотровую щель шлема Конрада Монферратского щепка собственного копья! А такой удар уже считается подлым — нельзя стремиться изувечить соперника! Лучше для начала научиться с силой бить в щит — при хорошем ударе можно выбить противника с первого захода, хоть это и нелегко. А самому надо быть начеку и беречь голову! Всё это были хорошие советы, однако сейчас молодой человек понял: они едва ли годятся... Лесли Вилрод был слишком опытным и мощным противником — ударом в грудь его не сшибёшь — удержится, а уж сам ударит так ударит!

Оскаленная морда чужого коня выросла почти над головой, и в это самое мгновение Эдгар, резко мотнувшись в сторону, как он делал, когда щипцами выхватывал из кузнечного горна раскалённую полосу металла, вскинул руку и направил копьё с толстым тупым концом прямо в лоб чужого шлема, в широкую выпуклость над смотровой щелью.

Он не видел, как прошло над его плечом копьё англичанина. Но его копьё ударило в цель, и сила удара была такова, что копьё не просто сломалось, но разлетелось в щепки. При этом граф Вилрод, ожидавший удара в грудь, вдруг потерял равновесие и завалился на бок, оказавшись почти на седле Эдгара. А Брандис, как ни в чём ни бывало, продолжал свой неистовый напор, ничуть не смущённый столкновением, и получилось, что седло поддело и дёрнуло за собой так неловко упавшего всадника. Лесли свалился со спины своего вороного и, зацепившись правой ногой за стремя, поволочился по земле.

Кто-то из дам испуганно вскрикнул. Завопили и зрители: это был один из тех злополучных случаев, когда падение могло закончиться гибелью рыцаря!

Но Эдгар в этот момент натянул поводья, обернулся и увидел, как вороной стремительно тащит его противника по земле. Он резко развернул Брандиса, тремя прыжками настиг ошалевшего коня и, перегнувшись с седла, схватил за уздечку. Вороной захрапел, взвился на дыбы, но железная рука кузнеца не разжалась, и конь подчинился.

Оруженосец Лесли Вилрода и двое младших герольдов подбежали к нему, освободили ногу из стремени и уже хотели унести с ристалища, но тут граф очнулся и осыпал помогавших ему людей самой отменной бранью. Когда с него сняли шлем, оказалось, что он не пострадал, просто удар сумасшедшей силы, который ему с перепуга нанёс Эдгар, оглушил бывалого вояку.

— Кажется, французы сегодня побеждают чаще, чем англичане! — невинно улыбнувшись, заметил Филипп-Август, которого такая убедительная победа новичка привела в самое доброе расположение духа. — Ничего не поделаешь, брат Ричард, но на турнире сегодня господствует Франция! Что скажете, мессир герцог?

Герцог Бургундский, довольно уныло вертевший в руках свой украшенный насечками шлем, усмехнулся:

— Скажу, что я хотел было вызвать на поединок именно этого рыцаря. Уж очень много о нём тут болтают... Но, пожалуй, воздержусь. Он бьёт так, что и шлем проломит!

В это время Эдгар подъехал к королевскому возвышению. Французский король, приветственно улыбаясь, протянул ему жемчужное ожерелье с подвешенным к нему золотым медальоном.

— Только не дарите это моей сестре, мессир! — голос Филиппа был мягок, но взгляд настораживал. — Ей сегодня уже выпала удача, пожалуй, хватит!

— Благодарю, ваше величество! — Эдгар умидрился низко склониться в седле, а затем, подняв голову, посмотрел на Абризу.

Девушка была и впрямь очень хороша, вблизи даже лучше, чем на расстоянии. Нежное овальное личико под розовым шёлком чалмы казалось совершенно детским, особенно благодаря пухлым наивным губам и залившему щёки абрикосовому румянцу. Карие удлинённые глаза с пушистыми ресницами смотрели восхищённо и немного растерянно. Грудь под золочёной тканью вздымалась, выдавая отчаянное волнение.

— Госпожа! Простите мне мою дерзость... Это вам!

Ожерелье, протянутое на конце меча, почти коснулось колен юной принцессы. Та ещё сильнее зарделась и в смятении посмотрела на Элеонору. Потом что-то тихо шепнула ей.

— Леди просит вас открыть ей своё лицо! — сказала королева-мать.

Эдгар не снял, а сорвал шлем, сбросил шапку и капюшон, и мокрые от пота светлые волосы облаком окружили его лицо, покрытое в этот момент почти таким же ярким румянцем, как и лицо девушки.

И тогда Абриза улыбнулась робкой, но радостной улыбкой. Эдгару вдруг показалось, что он когда-то уже видел эту улыбку, видел и это чудесное лицо, и эти пышные ресницы над задумчивыми глазами. Но это было лишь впечатление — нет, он никогда не видел её.

— Вы очень красивы, рыцарь! Благодарю вас!

Она произнесла это на совершенно правильном французском языке, но её голос дрогнул. Дрогнула и рука, которой дочь султана взяла с кончика меча драгоценный подарок.

— Пожалуй, я выбрал себе соперника! — послышался за спиной Эдгара густой сильный голос. — Вы чересчур легко победили моего друга, мессир, и чересчур легко делаете подарки совершенно незнакомой даме. Ваш конь не выглядит утомлённым, а вы и подавно. Ну как, позволите мне изменить соотношение сил и доказать, что англичане и на этом турнире лучше французов?

Прежде, чем Эдгар осознал, КТО вызвал его на поединок, он успел услыхать испуганный шёпот Элеоноры Аквитанской:

— Что ты, Ричард! Это его первый турнир... Да ты же убьёшь его!

— А Лесли его убил? — огрызнулся король Англии, соскакивая с барьера и движением руки подзывая оруженосцев. — Так что, сир Эдгар? По правилам турнира вы можете не принимать второго поединка и отклонить мой вызов...

— Нет, я его принимаю! — неожиданно для себя воскликнул Эдгар.

И удивился тому, как громко прозвучал его голос. Это было потому, что кругом разом наступила полная, совершенная тишина. Слышно было только далёкое восклицание Луи:

— Да он сошёл с ума!

— Коня! — не крикнул, а прорычал Ричард. — Н-ну, поглядим, бывают ли на турнирах случайные победы!..

Эдгар поднял кольчужный капюшон и с трудом оторвал взгляд от карих глаз юной Абризы. Что такое с ним случилось? Это было в его жизни впервые — чтобы просто так, ни с того ни с сего, взгляд женщины заворожил его и вызвал такое волнение. И такую дикую веру в себя, что он, не раздумывая, принял вызов самого страшного противника, который только мог ему встретиться. Не считая сира Седрика, с которым он в здравом уме никогда не скрестил бы копья или мечи...

Труба герольда снова прогремела над ристалищем. Никто уже не замечал, что день склонился к вечеру, что уже вот-вот наступят сумерки, что пора бы зажечь факелы. Все взгляды приросли к двум тёмным силуэтам, к фигурам двух всадников по разные стороны поля.

И вот оба сорвались с места. Кони распластались над землёй. Быстрее. Ещё быстрее! Цветная полоса почти слилась с землёй, её уже не было видно ни тому, ни другому.

Удар! Эдгар почувствовал, как тупой конец копья обрушился на него, точно нацеленный в лоб, как загудел шлем и болью отозвалась голова... Но он тоже попал! И, пожалуй, на этот раз, поражённый единственной мыслью — нужно победить, он ударил ещё сильнее, чем в поединке с Лесли Вилродом.

Вся площадь взвыла и снова замерла. Оба всадника разом вылетели из седла, упали, прокатившись по земле, потом вскочили.

— Продолжаем! — спокойно, с чуть заметной хрипотцой произнёс Ричард и возвысил голос: — Мечи сюда!

— Нет! — почти с тем же спокойствием возразил Эдгар. — Нет, так я не согласен. Я не подниму меч на великого короля и великого воина. Я не осмелюсь рисковать вашей жизнью, мессир!

— Какого дьявола?! — теперь это был уже настоящий львиный рык. — Как ты смеешь отказываться от поединка, если я требую продолжить его?! Три месяца назад, в Мессине, ты, помнится, преспокойно поднял на меня меч!

— Тогда я не знал, что сражаюсь с королём Англии! («И вообще, это был не я! Но и Луи тоже едва ли пошёл бы на это...» — метнулось в голове юноши).

— Ты не можешь не драться, если я тебе приказываю! — крикнул Ричард.

— Я признаю себя побеждённым! — твёрдо сказал кузнец.

— Как ты можешь признавать, если ты ещё не побеждён?! Я не верю, что ты струсил, а твоё великодушие мне не нужно! Мечи!

Король выхватил меч из рук подбежавшего оруженосца, едва не обрезав тому пальцы, затем швырнул второй меч к ногам противника.

— Бери меч и дерись! Слышишь?!

— Нет. Если я прогневил вас, ваше величество, убейте меня.

Несколько мгновений Ричард Львиное Сердце стоял, в ярости сжимая меч, держа его почти возле самой груди рыцаря. В узкой прорези его шлема Эдгар видел глаза, полные пламени.

— Неужели христианский король убьёт человека, который его так любит?

Прозвеневший в полной тишине детский голос заставил вздрогнуть и короля, и его соперника. Оба разом обернулись. Юная Абриза стояла в двух шагах от них. В её лице были изумление и гнев. Казалось, она готова схватить Ричарда за руку.

Львиное Сердце как-то странно посмотрел на девушку.

— С чего ты... с чего вы решили, что я хотел его убить? И в мыслях не было! Ладно, сир Эдгар: вы признали своё поражение, я готов признать своё. Кстати, в моей жизни оно — первое. Сегодня мы с вами были равны.

Глава шестая

Яблоко от яблони

— Твоя Клотильда слишком много болтает! Что если среди крестоносцев распространится молва о взятой в плен дочери Саладина?

— Я уверена — Эдгар никогда никому не скажет.

— Допустим. Но всё же это глупо. Глупо и недостойно. Он ведь и на самом деле может в неё влюбиться!

— В двадцать лет человек всегда в кого-то влюблён. Между прочим, до того, как увлечься Абризой, он был влюблён в твою жену. Тебе это больше нравится?

— Меньше. Но, думаю, в мою жену влюблена половина лагеря. Вторая половина влюблена в тебя, матушка!

— О, Боже! — Элеонора сморщилась, но не от досады, а от того, что уколола палец иголкой (вышивать она пыталась научиться шестьдесят лет, и ничего не получалось!). — О Боже, Ричард! Лести ты выучился от сарацинов, что ли? Ну, а если серьёзно, то я восхищаюсь тобой! До последнего мгновения не верила, что ради моей просьбы ты это и в самом деле сделаешь. Там, на турнире...

— Что сделаю? Неужели ты поверила, мама, что я это сделал нарочно?! Уж круга три я бы его погонял... Нет, это он сам.

— Не верю! — и королева вновь с яростью воткнула иглу в пяльцы.

— Правда, сам! Ему повезло: это проклятая лихорадка делает меня таким медлительным... Но и твой Эдгар молодец. Он с такой силой двинул мне по башке, что она чуть не раскололась! В точности, как молотом в кузнице. Видишь, как хорошо приложил?

Ричард поднялся с низкой лежанки, почти достав головой свод материнского шатра и прошёлся взад-вперёд, время от времени прикладывая ко лбу большую медную монету. Выпуклая лиловая шишка под самыми волосами была не особенно заметна, но причиняла боль, и это злило короля: он представлял себе, сколько насмешливых песенок уже сочинили об этой шишке в лагере германцев, датчан, да, скорее всего, и французов.

— Так что мы будем дальше делать с дочерью султана, а, матушка? — спросил Львиное Сердце, раз пять смерив небольшой шатёр своими широкими шагами.

Элеонора оторвалась от работы и подняла к сыну серьёзный взор:

— Я думаю, придётся вернуть её отцу.

— Ты думаешь?

— А что? Или у тебя мало заложников-магометан? Даже если кто-то из рыцарей и впрямь прослышит про знатную пленницу, никто не посмеет осудить твой благородный поступок. Если султан не сдержит слова, то отвечать за подлость мужчины мужчинам и надлежит. Так ты и скажешь рыцарям.

Ричард усмехнулся.

— У тебя воображение, как у двадцатилетней.

— Что ты! Двадцатилетняя сочла бы мою затею низкой... Если бы я сама не была в этом заинтересована. Хочешь спросить, что я собираюсь сделать потом?

— Не хочу. Не то ещё проговорюсь кому-нибудь. Мы здесь пьём много вина, а оно порой развязывает язык...

Этого разговора королевы-матери и её сына никто не подслушивал. Не то он показался бы любому, кто бы его ни услышал, загадочным и непонятным. Впрочем, мать и сын нередко говорили меж собой, не вдаваясь в подробности. Они давно слишком хорошо понимали друг друга, чтобы тратить время на лишние слова. На первый взгляд резкий, вспыльчивый, порою грозный король мало походил на ироничную, спокойную и мудрую Элеонору. В действительности они были почти одно и то же — одинаково стремительные, непреклонные в принятом решении, бестрепетные и отважные до полного презрения к смерти. За долгие годы меж ними бывало и отчуждение, и временами вражда, но то, что их связывало, всегда было сильнее того, что могло их разделять. В сущности, Ричард стал воплотившейся в жизни мужской половиной Элеоноры, тем, чем ей хотелось бы быть самой, но чем женщина быть не могла. Она любила его всеми силами души, и он отвечал ей тем же, хотя в его жизни бывали дни, когда ему казалось, что он её ненавидит. Это была неправда: только мать до конца понимала его мятущуюся душу, и только он совершенно понимал её.

Он снова сел на лежанку и некоторое время с сочувствием следил за тем, как его мать сражается со своей вышивкой.

— Думаешь, мы дойдём? — спросил он, отвечая уже её мыслям, а не словам.

— Думаю, как и ты, — сказала она тихо.

— Значит, нет?

Элеонора грустно улыбнулась:

— Больше всего на свете мне хотелось бы думать иначе... Ночами я молюсь только об одном: чтобы ты дошёл! Но ты сам видишь, как искушает дьявол всех, у кого есть власть... Все эти твои князья, герцоги, бароны готовы передраться из-за ещё не существующей добычи... Да что там! С этим они бы ещё справились — всё же христианская Вера сильнее жадности. Но вот жажда славы и зависть... Ричард, Ричард! Если этим болеешь ты, то кто устоит?

— Я же не лучше других...

— Ты не лучше, ты больше. Нужно иметь очень большую душу, чтобы вместе со столькими грехами в ней помещалось не меньше добра. Они не устоят до конца, Ричард! И ты знаешь это лучше меня.

— Знаю. Но иногда мне кажется, что можно было бы захватить Иерусалим и освободить Гроб Господень, взяв с собою только немногих, только самых лучших. Таких, как Иаков Авенский, как мои друзья граф Лесли и Блондель. Хотя Блондель больше трубадур, чем рыцарь, но в бою он не дрогнет. А ещё твой любимец Эдгар Лионский, его друг-близнец граф Луи Шато-Крайон, ну и этот невероятный богатырь Седрик Сеймур... Я бы пошёл туда только с ними одними.

Элеонора рассмеялась. Отложив пяльцы, она запустила руку в густые каштановые кудри сына и принялась их ерошить и трепать. При этом у великого короля и воина сделалось самое глупое выражение лица. Казалось, он готов замурлыкать. Впрочем, львы мурлычат не хуже котов, только их мурлыканье пугает робкие души почти как их рык.

— В детстве, помнишь, ты часто спрашивал, может ли один рыцарь победить тысячу сарацинов? И когда тебе пытались объяснить, что это невозможно, кричал: «Но ведь Бог сильнее всех-всех сарацин вместе! И если Бог будет с рыцарем, почему же он не победит?!» И ещё, когда тебе говорили, что в рай попадают не только воины, ты удивлялся: «Но как же прийти в Царство Небесное и сказать, что не защищал Христову Веру? Кто же туда пустит?» Да... В душе я всегда была с тобой согласна.

— А теперь?

— И теперь тоже... Послушай, почему ты торчишь в шатре у старухи-матери, а не у молодой жены?

Ричард засмеялся:

— Она спит. Ночью нам... не спалось. И потом — разве к жене идут со слабостью? Слабость я могу показать только тебе.

Она нахмурилась:

— А что ты будешь делать, когда я умру?

— А ты не умирай раньше меня! — упрямо проговорил он.

— Это жестоко, Ричард. Жестоко просить мать пережить сына... Двух сыновей я уже пережила, но я не любила их так, как тебя[42]. Впрочем, проси не проси, но это ведь не от нас с тобой зависит. Послушай, вели принести вина. Что-то меня тянет смочить горло и смочить не водой. У меня в шатре был кувшинчик, но отчего-то быстро опустел. Давно подозреваю Клотильду в тайном пристрастии к вину.

Ричард вновь встал.

— Ты хочешь, чтобы я звал пажа, вместо того, чтобы сделать десять шагов до своего шатра? У меня как раз есть отличное кипрское зелье! И вообще, если я влезаю в кольчугу без помощи оруженосца, то с кувшином справлюсь и подавно!

Однако сделать к своему шатру король успел только восемь шагов. На его пути выросла высокая фигура, и он сощурился, не для того, чтобы хорошо разглядеть подошедшего к нему рыцаря, а чтобы разобраться, кого именно он видит — графа Шато-Крайона или Эдгара Лионского. До сих пор он легко различал их, лишь когда они стояли рядом.

— Добрый день, ваше величество! — и рыцарь склонился так низко, что светлые кудри начисто скрыли его лицо. (Ещё не легче!)

— Добрый день, сир... Эдгар! Не сгибайся так, не то я буду думать, что путаю тебя с молочным братом. Что это ты в самое пекло шатаешься по лагерю? Или моя матушка позвала тебя?

Эдгар Лионский (это был действительно он) покачал головой. Он был не в боевом облачении, однако одетый в простые холщовые штаны и широкую рубашку выглядел, пожалуй, ещё крупнее и крепче: тонкая ткань обрисовывала его железные плечи, а широкий вырез открывал налитую мускулами шею. Лицо юноши давно и прочно покрыл красивый южный загар, с которым выгодно контрастировали его волосы, и очень подходили его чёрные блестящие глаза.

— Королева не звала меня, мессир! Я пришёл к вам.

— Так. И надолго? Я как раз от королевы-матери, и мы не закончили с ней разговора.

— Я могу прийти в другое время...

— Да нет. Когда говорят мужчины, женщина может и подождать. Заходи в шатёр, сир рыцарь! И выпьем с тобой по стакану вина: я собираюсь отнести его к матушке и хотел бы знать, насколько хорош его вкус. Заходи же, на солнце слишком жарко.

И он повелительно подтолкнул молодого человека ко входу в своё жилище.

Глава седьмая

«Я, милостью Божией, король...»

Эдгар, войдя в просторный шатёр Ричарда, смущённо взял с одного из ларей кувшин, на который указал Львиное Сердце, наполнил два серебряных кубка и почтительно подал один из них королю. Тот залпом выпил вино и прищёлкнул языком:

— Только ради этого вина стоило завоёвывать Кипр! Ну так что у тебя ко мне? Я слушаю.

Идя сюда, Эдгар твёрдо решился быть откровенным, но сейчас, под пронзительным взором Ричарда, вдруг смешался. Ему ясно вспомнился огонь ярости, который он видел в этих тёмных, не карих, но скорее густо зелёных глазах там, на ристалище, и душу кольнула холодная игла страха. Однако отступление было теперь невозможно: если он не скажет всего, что хотел сказать, то будет презирать себя до самой смерти, когда бы она ни наступила...

— Ваше величество! С тем, что я должен вам рассказать, мне, верно, надлежало бы вначале прийти к королю Франции, но случилось так, что именно вы дали мне важное поручение в Мессине, которое я сумел исполнить, именно с вами я дважды посмел выйти на рыцарский поединок, значит, именно вам и должен сознаться... По крайней мере, вам первому!

— Ты говоришь загадками! В чём ты собираешься сознаваться?

— В преступлении, за которое полагается смертная казнь, насколько мне известно.

И так как Ричард ничего больше не спросил, лишь изумлённо глядя на Эдгара, тот выдохнул с решимостью отчаяния:

— Ваше величество, я не рыцарь! Я обманул всех и вас первого...

Король продолжал молчать, глядя на молодого человека с каким-то странным выражением. Но это был определённо не гнев, и Эдгар продолжал, на одном дыхании:

— Мой отец действительно благородный человек и знатный рыцарь. Его зовут барон Раймунд Лионский, и это он позволил мне взять его родовое имя, когда благословил уйти в крестовый поход. Моя мать, которую барон Раймунд встретил после смерти своей супруги и сильно полюбил, была дочерью кузнеца, и отцова родня никогда не позволила бы ему с ней обвенчаться. Поэтому я вырос в доме деда, и тот обучил меня своему ремеслу. Но барон при этом всегда нам с матерью помогал, а мне даже сумел дать некоторое образование. Наш предок — дед моего отца и мой прадед — знаменитый Эдгар Овернский, герой первого крестового похода. Я прочитал у отца старую рукопись: там сир Эдгар, в честь которого меня окрестили, рассказывает о своих подвигах, о жизни рыцаря и о священном долге защищать нашу христианскую Веру... И я понял, что не смогу прожить всю жизнь в своей кузнице — моя кровь закипела, я уже ничего не мог поделать с собой. Конечно, было бы честно пойти в поход простым воином, но ведь воин должен идти в войсках своего сеньора, а кто бы взял меня? Отец уже стар и не воюет, а мой друг и молочный брат Луи Шато-Крайон беден, ему не собрать себе дружины. Я мог стать его оруженосцем, но он не согласился бы на это: мы всю жизнь дружим как равные, и он никогда не напоминал мне, что один из нас — граф, а другой — бастард! И я стал преступником, присвоив себе достоинство рыцаря! Хотя высокой чести, которую это звание даёт, смею сказать, наверное всё же не опозорил...

Эдгар умолк. Всё это время он смотрел в лицо короля и видел в этом лице лишь напряжённое внимание. Закончив, молодой человек вдруг сообразил, что всю свою исповедь должен был бы произнести, встав на колени перед Ричардом, однако он об этом позабыл, а падать на колени сейчас казалось уже глупым, если не трусливым: получится, что он вымаливает пощаду.

Ричард понял, что рассказ окончен, и некоторое время, казалось, что-то сосредоточенно обдумывал. Потом вдруг слегка ударил себя ладонью по лбу.

— Как же я сразу-то не понял! — воскликнул он. — Ну, парень, раз уж признался, признавайся до конца... Тогда, в Мессине, на турнире, я ведь победил не тебя! Это твой молочный братец полез со мной в драку, перед тем покусившись на даму, которой я оказывал внимание. Это он поклялся, исполняя закон поединка, выполнить моё требование и потом, уже узнав, что я король, дал обещание доставить в Мессину мою невесту принцессу Беренгарию! А потом, как я теперь понимаю, хитрейший Филипп-Август, надеясь прикрутить меня к французскому трону ещё и женскими подвязками, пытался навязать мне женитьбу на Алисе Французской, своей сестрице, спутавшейся три года назад с моим отцом... И Филипп послал своего вассала графа Шато-Крайона во Францию за Алисой. Так? Ведь так? Получилось, что один и тот же человек получил два поручения, которые нужно было исполнить одновременно, и по законам чести не мог отказаться ни от того, ни от другого! История, которую не сочинил бы никакой менестрель! Я прав, Эдгар? Говори!

Кузнец почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он готов был ко всему, допускал даже, что Ричард просто убьёт его на месте... Но ему и в голову не приходило, что своим рассказом он выдаст Луи! Что же теперь будет?!

Смертельная бледность молодого человека никак не могла укрыться от пронзительного взгляда короля. И сама по себе стала ему ответом, хотя губы Эдгара не шевельнулись, разве что сжались ещё плотнее.

— Молчишь? — тихо спросил Ричард и усмехнулся. — Ну да, конечно... Ты готов был обрушить мой гнев на себя, но не на друга. А ведь он всё это и придумал, да? Ты бы до такого не додумался! В Мессине тебя и не было, не то по лагерю уж точно поползли бы слухи о двух столь похожих друг на друга рыцарях... Спросишь, как я понял, что там был не ты, а Луи? Да это уж совсем просто: вы же дерётесь совершенно по-разному! Абсолютно! Вообще нет двух воинов с одинаковым ударом, ну а у вас всё разное, хоть вы и похожи почти как два яблока с одного дерева. Я могу забыть лицо, голос, имя, но манеру драться не забуду и через десять лет! Ладно, не смотри так — ничего я не сделаю твоему Луи. Тем более, что он — рыцарь, граф и не мой подданный. И он спас мне жизнь, так что я не имею права даже просто гневаться на него. А ты, как я понимаю, пришёл сознаваться, чтобы напомнить мне об обещании дать тебе ещё одну награду за твой подвиг. Да? Ведь смешно же получить за разрушение Проклятой башни всего лишь жизнь и свободу мальчишки-сарацина! Ты пришёл просить меня сделать тебя рыцарем, Эдгар Лионский, или как тебя пока что следует называть?

Молодой человек растерялся. Он втайне надеялся на снисходительность Ричарда, даже ждал её в глубине души, но этот почти небрежный вопрос показался совершенно диким после такого полного и позорного разоблачения.

— Ваше величество... Я...

— Погоди! — король опустил голову, и когда поднял её, кузнец с изумлением увидел, что глаза монарха смеялись. — Так вот отчего тебя так любит моя матушка!.. Ты чем-то похож на неё, а раз так, то чем-то похож на меня.

Ричард поднялся и обвёл свой шатёр глазами, явно что-то отыскивая. Потом нахмурился и рявкнул, оборачиваясь к проёму:

— Винсент! Винсент, чтоб ты провалился в преисподнюю прямо отсюда! Быстро ко мне!

Младший оруженосец короля, хотя и находился в это время довольно далеко от шатра, влетел туда почти мгновенно.

— Чтоб у тебя нос прирос к подбородку! Сколько раз я тебе говорил: оружие уносить нельзя! Куда ты, урод окаянный, подевал мой меч?!

— Ва... Ваше величество!.. — парень со страху едва мог выдавить из себя слово. — Но... вы были у её величества, а... а я просто хотел наточить ваш меч, вы же сами приказали! А в шатре и другого оружия полно.

— Плевать я хотел на другое оружие! Наточить меч я тебе приказал ещё вчера — думаешь, не помню? Давай его сюда и проваливай, пока я совсем не рассердился!

С этими словами Ричард выхватил у оруженосца меч и, когда испуганный воин исчез за пологом, вновь повернулся к Эдгару:

— Ну и что ты смотришь на меня с таким глупым видом? Прости, но я не хочу, чтобы при этом кто-то был, не то уже завтра Леопольд Австрийский, герцог Бургундский и все эти раззолочённые гуси, нацепившие на себя всё тряпьё, что нашлось в магометанских сундуках, насочиняют куплеты о том, как Ричарда Львиное Сердце вышиб из седла простолюдин! Я не доставлю им такого удовольствия... Да по правилам и не обязательно, чтобы здесь был кто-нибудь, кроме Господа Бога и нас двоих. Преклони колена!

Переставая верить в происходящее, Эдгар не упал, а рухнул на колени перед королём, всё ещё сомневаясь, а не снесёт ли ему тотчас голову длинный королевский меч... Но над его склонённой головой прозвучали слова, произнесённые уже совершенно другим голосом — Ричард говорил, и каждое его слово словно отдавалось ударом колокола:

— Я, Ричард Плантагенет[43], милостью Божией король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжу, властью и правом, данными мне Богом, произвожу тебя, Эдгар, сын Раймунда Лионского, в рыцари! И да ниспошлёт тебе Господь милость Свою и дарует славу твоему мечу! Встань, сир Эдгар, отныне ты — рыцарь, и твои будущие победы в твоих руках!

Молодой человек едва почувствовал троекратное прикосновение тяжёлого меча к левому, правому и вновь левому плечу. Всё совершилось так быстро, так просто, почти обыкновенно... Но это было именно то, о чём он молился и мечтал до поры только в самых неясных снах, а в последнее время в самых дерзких своих надеждах.

— Ну вот! — Ричард знаком велел Эдгару подняться с колен и указал на кувшин и кубки: — Стоит выпить теперь за нового рыцаря.

— А можно и мне? Я радуюсь этому событию не меньше, чем вы оба!

В проёме шатра стояла Элеонора и со сдержанной улыбкой переводила взгляд с сына на вновь посвящённого.

— Только не подумай, Ричард, что я пришла подсматривать! Просто мне надоело ждать, когда же ты принесёшь обещанное вино. Я откинула полог шатра и увидала сира Эдгара на коленях, тебя с мечом...

— И наверняка этому не удивилась! — воскликнул король, подставляя третий кубок к двум первым. — Думаю, ты куда раньше меня догадалась...

— Я догадалась в тот день, когда Эдгар приехал в Кентербери, — королева подошла и ласково положила руку на плечо рыцаря. — Но не сомневалась, что ты в конце концов восстановишь справедливость, сын мой...

— Могла бы сказать мне, — не обиженно, но с досадой заметил король. — А вдруг этот отважный лгунишка явился бы со своей исповедью в неподходящее время. Что если я был бы в самом мерзком расположении духа? Я же мог его убить!

Королева махнула рукой:

— О, что ты! Неужто я не знаю, в каком случае ты можешь убить, а в каком — нет? Ему это не грозило. На самый худой конец бедняге пришлось бы совершить ещё пару подвигов, чтобы заслужить посвящение.

Глава восьмая

Дама сердца

Через некоторое время Элеонора вышла из шатра своего царственного сына вместе с молодым рыцарем. Эдгар так и не проронил ни слова с того момента, как меч короля трижды коснулся его плеч. С одной стороны, он понимал, что нужно бы поблагодарить Ричарда, поклясться в преданности делу Гроба Господня и пообещать сражаться с ещё большей доблестью, а с другой стороны, никакие слова не казались ему достойными поступка короля и всего того, что только что произошло.

Он опомнился, только заметив, что они с королевой отошли уже довольно далеко и от английского стана, и от самого лагеря. Вокруг них простиралась расплавленная полуденным солнцем Акрская равнина, и воздух тёк и струился вокруг, дрожа, размывая очертания камней, редких кустов, далёкого силуэта городской стены.

— Странно! — проговорила Элеонора, первой нарушив молчание. — До сих пор я умела читать только мысли Ричарда. Но сейчас, мне кажется, я знаю, о чём думаете вы, мессир!

От этих слов юноша вдруг очнулся.

— Его величество говорил мне, что у нас с ним есть что-то общее. Хотя это едва ли так. Я думаю о том, что теперь мне, чтобы оправдать такую милость, видимо, придётся погибнуть в бою...

— О, это лучшая смерть для любого рыцаря! — глаза королевы молодо блеснули, она щёлкнула пальцами, как делала, развеселившись. — Но советую вам умереть в бою лет этак через сорок. А можно и позже: я убедилась, что и в старости можно найти немало радостей жизни... Но вы думали не только об этом. Вы решали, возможно ли вам теперь, став рыцарем, добиться руки принцессы? Ведь так?

Молодой человек вспыхнул. Что, в конце концов, за дело этой невероятной женщине до его сердца?! Однако глаза Элеоноры, её поразительные тёмные глаза смотрели на него с такой лаской, что он смутился и отвёл взгляд в сторону.

— Если вы о сарацинской пленнице...

— Ну конечно! Кроме неё, в лагере есть только одна принцесса — Алиса. Да и та вот-вот уедет во Францию, Филипп уже решил это. Но вы же не встанете на пути своего лучшего друга, как ни прекрасна эта француженка!

— Нет, — Эдгар ответил улыбкой на улыбку Элеоноры. — Да я о ней и не думал. Однако не могу же я просить руки пленницы?

Королева живо схватила его за локоть, снизу вверх засматривая ему в лицо:

— А вы бы попросили? Неужто, повидав её один раз, вы потеряли голову?

— Нет, миледи! Хотя, возможно, да. В этой девушке есть что-то особенное. Я бы даже не сказал, что она поражает красотой, бывают женщины и красивее. Но в ней... в ней... Даже не знаю, как это сказать!

— Как бы это ни говорилось, мессир, но вам придётся долго добиваться её, если только ваше рвение вскоре не исчезнет, как обычно и бывает с мужчинами. Мой сын намерен вернуть Абризу Саладину. Женщину не пристало держать в заложницах, а если придётся говорить с сарацинами о перемирии, то благородство короля, надеюсь, будет оценено. Правда, Саладин едва ли умеет быть благородным, но притворяться благородным, скорее всего, умеет. И, возможно, если мир будет заключён, султан и захочет упрочить его, отдав дочь в жёны христианину.

— Но ведь не простому рыцарю! — воскликнул Эдгар и сам поразился горечи, прозвучавшей в его голосе. («Как странно! Мне даже не хочется спросить у Элеоноры о том, кто говорил с нею ночью, в её шатре... — проступила и погасла почти случайная мысль. — Да и не признаваться же, что я их подслушал! В конце концов, может, это была Клотильда. В таком случае, избави Бог!»)

Элеонора вновь быстро взглянула на него:

— У германцев есть пословица: Аппетит приходит во время еды! Час назад вы были простым кузнецом. Я ведь не ошиблась, верно? А теперь вам мало того, что вы — простой рыцарь? Ну-ну? А что, если бы Абриза была не дочерью султана? Тогда вы бы на неё и не посмотрели?

— Возможно, — честно ответил Эдгар. — Но я уже посмотрел на неё. И теперь мне бы очень хотелось, чтоб она была мне ровней. Говорят, это даже прекрасно, когда дама сердца недоступна, когда её происхождение стоит между нею и рыцарем. Возможно, но в этом отношении я вовсе не рыцарь! Я бы хотел иметь право обнять даму сердца и в конце концов назвать её своей. Мой прадед Эдгар Овернский женился на дочери эмира. Эмира, а не султана. Её тоже звали Абризой, и она вовсе не сочла, что бедный рыцарь не слишком знатен для неё. Но ведь и сам Саладин не родился наследником султана...

— Вот именно! — засмеялась королева. — Он просто-напросто самозванец. А раз так, то дело за малым — победить его в битвах! Но он... О Боже милостивый! Что это?!

По равнине на них стремительно надвигалось большое облако пыли — кто-то скакал во весь опор. Дрожащий воздух мешал определить расстояние, но видно было, что всадник приближается с сумасшедшей скоростью.

На Эдгаре не было боевых доспехов, однако меч висел у пояса, и рыцарь, не раздумывая, обнажил его, готовый защитить королеву от любой, какой угодно опасности.

— Погодите! — Элеонора сощурившись всмотрелась и вновь положила руку на локоть своего спутника. — На этот раз подвига не получится: это не враг, а ваш добрый товарищ сир Седрик. И, кажется, он везёт какой-то подарок!

Седой Волк в полном боевом облачении, только что без гамбезона, подскакал вплотную к Эдгару и королеве и вздыбил своего громадного коня почти у них над головами.

— Здравствуйте, ваше величество! Добрый день, Эдгар! А не далеко ли вы забрались от лагеря?

— Вы-то, судя по всему, забрались куда дальше! — усмехнулся молодой человек. — И кого это вы притащили?

Он уже рассмотрел то, что издали привлекло острый взор Элеоноры: поперёк седла позади старого рыцаря лежало нечто, напоминающее полосатый вытянутый мешок. На самом деле то был сарацин в полосатом халате и такой же чалме, причём халат был напялен на боевую кольчугу. Руки и ноги его были аккуратно связаны его же собственным поясом, разделённым на две части, а добрая половина чалмы ушла на то, чтобы приторочить пленника к седлу рыцаря.

— Откуда вы его взяли, сир Седрик? — спросила Элеонора, с любопытством рассматривая сарацина. — Вроде бы на мирного купца он не похож.

— Стал бы я таскать в лагерь купцов! — обиделся Седой Волк. — Они и сами всё время вьются вокруг нашего стана, не хуже ос или мух! А это — весточка от Саладина, чтобы мы не забыли о его существовании. Я поехал с утра к реке — захотелось искупаться. Смотрю — а берег-то по другую сторону истоптан лошадьми... Кто-то подъезжал совсем близко к лагерю, и лошади, по следам видно, были не вьючные, а боевые. Поехал по следу. Слышу, птицы за рощей вопят — значит, кто-то есть там. Ну и я решил не таиться — ведь следов было по меньшей мере десяток, не испугаются же они, решил я, одного-единственного рыцаря! Правда, не так давно Эдгар со своим молочным братцем распугали такую же добрую компанию, наскочив на них в чём мать родила, зато с топорами... Ну, эти оказались не из пугливых — все вдесятером на меня и кинулись, прямо из-за деревьев, да ещё вначале выпустили полдюжины стрел — вон, в щите у меня так одна и торчит. Я понял, что это разведчики — они крутились вокруг лагеря, чтобы проверить нашу бдительность, а может, кто знает, у них здесь есть и лазутчики... Поэтому решил одного привезти живым. Пускай наши предводители с ним побеседуют, тем более, и переводчики есть — вон, у Эдгара служит этот парнишка, со стены... Так что моему бедному коню вместе с моей тушей пришлось тащить ещё и этого красавца.

— А куда делись остальные? — спросил Эдгар, усмехаясь, потому что ответ хорошо знал.

— А куда же их девать! — Седрик пожал мощными плечами под сетью толстых железных колец. — Там они и остались. Все девять. Даже отсюда слышно, как радуются вороны!

Элеонора, запрокинув голову, смотрела на гиганта с восхищением, которого и не собиралась скрывать. Даже лёгкое покрывало соскользнуло с её головы, открывая обвившие голову толстые косы. В ярком солнечном свете они отливали старой бронзой.

— Вот! — проговорил Седрик и с юношеской лёгкостью соскочил с седла. — А я-то думаю, куда девать эту штуковину?

И он отцепил от пояса тонкий золотой обруч, украшенный россыпью мелких рубинов.

— Знаете, бедуины обожают таскать на головах платки. А среди этих разбойников как раз было двое бедуинов. И у одного вместо обычного шнура платок был подхвачен этой вот золотой пустяковиной. Я сперва снял её мечом с его подлой башки, а потом снял и саму башку, но обруч остался чистеньким. Думал, ведь и девать-то мне его некуда. А сейчас вижу, что он очень подойдёт к вашим волосам, леди Элеонора. Если только вы не сочтёте это дерзостью с моей стороны.

— Отчего же? — она взяла украшение и подняла вверх, любуясь игрой солнца в алых камнях. — Вас не было на турнире, мессир, — понятное дело, вы боялись перекалечить наших рыцарей. А я, признаюсь по совести, ждала, что вы завоюете какую-нибудь награду и подарите своей королеве. Но теперь вы оправдались. Благодарю!

Элеонора надела обруч и только после этого небрежно поправила своё покрывало.

— Я рад, что угодил вам! — Седрик поклонился, и впервые Эдгар заметил в его громоздкой фигуре, в его всегда таких твёрдых и точных движениях некое изящество, будто вся лишняя тяжесть вдруг слетела с него в это мгновение. — Однако надобно ехать. Боюсь, я слишком сильно скрутил сарацина — не хочу, чтобы он умер, не доехав до лагеря.

Прыжок в седло, и вот уже пыль, заклубившись, осела там, где проскакал Седой Волк на своём огромном коне.

— Видите, кому-то ещё могу нравиться и я! — задумчиво произнесла королева, трогая пальцем подарок рыцаря. — И самое смешное, что мне это до сих пор приятно. Мы, женщины, неисправимы, мессир! Подумайте, прежде, чем навсегда связать себя с женщиной...

— Вы нравитесь, по крайней мере, ещё одному мужчине, которого я хорошо знаю, — улыбаясь, заметил Эдгар. — Если только возможно называть его мужчиной.

— Это вы о ком? — с живостью осведомилась королева.

— О моём оруженосце Ксавье, которого вы, ваше величество, услали на Кипр. Он влюблён в вас и почти этого не скрывает!

Элеонора расхохоталась.

— О, вот тут вы правы, Эдгар... Называть маленького Ксавье мужчиной едва ли возможно. Но я всё равно рада, что он меня любит.

Часть V. ПОРАЖЕНИЕ САЛАДИНА

Глава первая

Кровь правоверных

В синем бархате ночного неба, сплошь исколотого звёздами, пронёсся и пропал огненный след. Потом второй, потом ещё... Некоторые верят, что звёзды падают, когда души людей уносятся, покинув плоть, в иной мир. Отчего же тогда их так мало? Весь небосвод должен быть в этих огненных искрах!

«По крайней мере сегодня!» — подумал султан и отошёл от окна.

Его громадная армия стояла лагерем у подножия Рожковых гор, в пяти переходах от Птолемиады. Здесь находилось большое селение, в котором сто лет назад, до прихода крестоносцев, жили мирные ремесленники. И при крестоносцах они остались здесь жить, но рядом выросло ещё одно, почти такое же селение, — уже христианское, где тоже укоренились ремёсла — жители разводили лён и занимались ткачеством, а также научились у соседей-магометан делать цветную эмаль и украшать ею всевозможные глиняные поделки.

Когда султан со своим войском пришёл в эти места, христиане исчезли. Большинство из них не успели уйти — частью их перебили, частью угнали на невольничьи рынки Дамаска. Но странно — вскоре стали исчезать и жители соседнего селения — правоверные магометане. Они уходили сами, собирая нехитрый скарб и навьючивая его кто на ослов, кто на лошадей у кого что было. То ли их напугали несколько больших сражений, которые произошли, правда, не здесь, а на близлежащей Акрской равнине, но заставили думать, что война подошла очень близко, и это может стать опасным. То ли воины, занявшие все окрестности, слишком донимали собратьев по вере, изымая всё, что ни было у тех съестного и мало-мальски ценного. Так или иначе, за год селение опустело.

Салах-ад-Дин поселился в доме муллы, который, пожалуй, один не ушёл из селения. Вернее, ушёл, но не так: он умер вскоре после прихода сюда армии. Его старуха-мать осталась жить в низкой глинобитной хижине, прилепленной к дому, и каждое утро её заунывный голос прерывал вой шакалов в горных ущельях — она молилась, одновременно оплакивая всех своих умерших близких. Мулла и муэдзин, сопровождавшие армию султана, злились на старуху: приходила пора утреннего намаза, а их призывы к правоверным заглушал этот старушечий плач. Приходилось посылать к ней кого-то из воинов, чтоб настойчиво попросить замолчать.

В опустевших домах жили мамелюки[44] султана, его свита, наиболее отличившиеся в битвах воины. Часть построек отвели для раненых, в некоторых хранили оружие и продовольствие. Вместить всю армию, даже десятую её часть, оба селения не могли, и воины в основном ютились в палатках, густо окруживших каменные и глинобитные домишки. Обычно вечерами почти перед каждой палаткой зажигались костры, с разных сторон доносились звуки песен, где-то заводила плач зурна.

Эта ночь наступила в молчании. Огни затеплились лишь там, где разложили костры караульные, обязанные это делать даже при полной луне. Не было слышно голосов, никто не бродил меж палатками, как бывало всегда. И это глухое, враждебное молчание казалось осязаемо плотным, оно давило, вызывая безотчётный страх и желание закрыться в дальней комнате дома, где вообще не было окон.

Салах-ад-Дин Юсуф ибн Айюб, великий султан Египта, Сирии и Палестины, в детстве боялся таких глухих молчаливых ночей. Он боялся оставаться один в темноте, боялся теней, пляшущих на стене комнаты, когда в лунную ночь за окном метались летучие мыши, иногда шурша кожистыми крыльями по деревянной панджаре[45]. Его пугали чьи-то тихие шаги внизу, под стеной дома, и скрип одинокой телеги, зачем-то влекомой по пустой ночной улице. Ночь представлялась маленькому Салаху живым опасным существом, готовым напасть в тот момент, когда от страха перед нею начинает кружиться голова и ноги слабеют, когда сознаёшь, что убежать невозможно.

Отголоски этих детских страхов жили в его душе и по сей день, хотя он скорее умер бы, чем сказал об этом кому-нибудь. Но иной раз, когда в полной ночной тишине вдруг раздавался какой-то непонятный звук, напоминающий о тех давних ощущениях, он содрогался и весь покрывался холодным потом, так что иногда пот зримо выступал на его висках и на лбу.

Молчание этой ночи казалось Саладину особенно жутким. Потому что на сей раз оно имело причину. Огромный стан его армии молчал, полный укора, а быть может, ненависти...

За дверью прошуршали шаги, и султан поймал себя на том, что наполовину вытащил из ножен саблю. А ведь там уж никак не могло быть никого чужого! Караулы стояли и вокруг его дома, и на всех прилегающих к нему улочках, да и весь лагерь был надёжно охраняем. Чего же он боится? Он знал, чего. Сейчас, сегодня, после того, что случилось, даже самые преданные ему люди, быть может, уже не так стремятся хранить его жизнь! И в палатках, окунувшихся в ночное молчание, тихо-тихо, одними губами люди говорят друг другу:

— Для чего нам сражаться и умирать за того, кто своей волей предал жуткой смерти почти три тысячи правоверных? Если золото султану дороже тех, кто готов был идти за ним хоть в огонь, то для чего нам такой султан?

Шаги за дверью смолкли, и кто-то осторожно в неё постучал.

— Войди! — резко сказал Салах-ад-Дин, огромным усилием заставляя себя оторвать руку от эфеса сабли и перенести на свой шёлковый широкий пояс. (Если что, можно мигом вновь схватиться за саблю, а выходит она из ножен за одну долю мгновения — он долго выбирал для себя именно такую).

В дверях, освещённый небольшим светильником, который он держал в поднятой руке, стоял Асад-Ширали, один из его мулюков. Он был не только одет, но и в боевой кольчуге, которую никогда не надел бы просто ради внушительного вида. Значит, он чего-то опасается.

— Великий повелитель!

Кажется ему или на сей раз традиционное обращение звучит как-то мрачно-насмешливо?.. Конечно, кажется. Асад-Ширали суров и сдержан, если что, он скажет в лицо. А что скажет?

— С чем ты пришёл? — спросил султан.

— Мулюки спрашивают, объявишь ли ты наутро сбор и пойдём ли мы на христианский лагерь?

Салах-ад-Дин с трудом удержал готовые сорваться с губ бранные слова.

— Идти на их лагерь? Сейчас?! Они хотят, чтобы я угробил больше половины армии? Или им это нужно, чтобы потом меня же в этом и обвинить?

Он говорил почти спокойно, и, как обычно, его напускное спокойствие произвело должное впечатление. Если бы он показал одолевший его гнев и тайный страх, Ширали мог возмутиться. Но он лишь покачал головой:

— Великий султан! Минувшим днём ты допустил убийство почти трёх тысяч правоверных. В лагере ропщут. И если мы тотчас не сумеем отомстить за их смерть...

— Мы не сумеем! — твёрдо оборвал мулюка Саладин. — Лагерь христиан хорошо укреплён. Их много, и они успели оправиться после долгих битв за Акру. Вождём войска избран король Ричард, а он умеет побеждать, даже когда их много меньше, чем нас. Но сейчас их не меньше. И я не поведу армию на верную гибель!

Большие чёрные глаза Ширали сверкнули и погасли:

— Но отчего же тогда ты допустил смерть пленных, когда можно было их выкупить?

— Я не верил, что король христиан действительно убьёт их.

Понял ли преданный военачальник, что султан лжёт ему? Нет-нет, Салах-ад-Дин отлично понимал, ЧТО делает. И понимал, что если Ричард Львиное Сердце не совершит последний страшный шаг, то другие вожди христиан заставят его это сделать.

Прошёл месяц с тех пор, как к нему, Салах-ад-Дину, прибыли эмиры из осаждённой Акры и изложили условия сдачи города. И он принял эти условия. Через тех же эмиров пообещал отпустить две тысячи христианских воинов, пленённых им в нескольких битвах, выдать захваченное магометанами Древо Животворящего Креста и выплатить двести тысяч золотых червонцев. Он дал слово, и христиане отпустили эмиров и шейхов Акры, часть её жителей и гарнизона, оставив в заложниках две тысячи семьсот пленных.

Давая обещание, Саладин знал, что не выполнит его. Двести тысяч червонцев? Да на это можно вооружить ещё такую же армию! И отдать их христианам? А пленные? Это ведь не захваченные в городах перепуганные купцы или мастеровые. Тех давно продали на невольничьих рынках. В темницах султана, в крепких цепях ждали своей участи только сильные воины и рыцари, готовые вновь вооружиться и встать против его армии. Люди султана старательно распространяли вблизи захваченных крестоносцами городов вести о том, что многие пленённые Салах-ад-Дином христиане приняли ислам и встали под его знамёна. Это была ложь. За всё время противостояния таких случаев было пять или шесть. Даже в темницах, получая самую скудную пищу и нарочно подсоленную воду, изнывая в тяжёлых цепях, оставлявших кровавые следы на руках и ногах, измученные и истощённые, христианские рыцари смеялись над всеми обольстительными предложениями. И умирали, осеняя себя крестным знамением, со словами: «Господи! Прими душу мою во Царствии Твоём!» Нет, нет, отпущенные на волю, они снова пошли бы воевать с ним, Салах-ад-Дином. Что до Древа Животворящего Креста, то оно почему-то внушало султану особенный гнев и одновременно особенный трепет: он знал, что ничто так не воодушевляет его врагов, как одно только упоминание о Кресте, на котором умер Тот, Кому они молятся...

Месяц султан вёл переговоры с послами Ричарда. Просил подождать, предлагал иные условия, обещал вновь всё обдумать. И снова и снова вопрошал самого себя: обязан ли он сдержать данное слово? И спасти тех, кто, сдаваясь на милость победителей, верили, что он, Салах-ад-Дин, выкупит их жизни?

Чтобы не мучиться сомнениями относительно пленённых христиан, султан вскоре приказал умертвить их. И тогда впервые в глазах некоторых из своих приближённых прочитал изумление и гнев... Отдавая этот приказ, он как бы объявлял смертный приговор и своим единоверцам, оставшимся в руках неверных.

В этот день, в тот день, за которым наступила эта зловещая, полная молчания ночь, на равнину вблизи его лагеря вывели мусульманских пленных. В оковах, под охраной конных христианских воинов, они несколько часов простояли под яростным солнцем. И дважды выезжал герольд и, протрубив в рог, кричал на достаточно чистом арабском языке:

— Султан Египта! Исполнишь ли ты слово, данное христианским королям?

Ответом была тишина.

В час, когда солнце начало нисходить к западу, и тени стали вдвое длиннее предметов, которые их отбрасывали, от стоявшей позади пленных толпы воинов отделилась шеренга лучников. Они остановились в двадцати шагах от обречённых, замерли, ожидая команды, и когда выехавший вперёд рыцарь на коне взмахнул мечом, густой дождь стрел замелькал в воздухе...

Нет, нет, Саладин солгал сейчас Ширали! Он ЗНАЛ, что пленные умрут. И его воины, что встретили эту ночь молчанием и не разжигали костров, тоже ЗНАЛИ это...

— Так что же, великий повелитель? — голос Асада-Ширали был по-прежнему спокоен. — Мы как-нибудь ответим на гибель наших братьев?

Султан, сделав над собою усилие, повернулся к военачальнику спиной и, промерив комнату шагами, снова встал возле окна.

— Сейчас крестоносцы отдыхают, — проговорил он. — После взятия Акры они восстанавливают силы, но потом тронутся дальше. Цель их — Иерусалим, и они пойдут к нему. Значит, их снова ждут длинные переходы, безводные равнины, изнуряющее солнце. А главное: если сейчас они упоены победой и верят в благополучное будущее, то дальнейшие бедствия пути ослабят эту веру. Вожди их вновь начнут ссориться друг с другом. И тогда мы опять станем нападать на их армию, тревожить их на каждом переходе, настигать их обозы и забирать их продовольствие, убивать отставших. Когда же они ослабеют в пути, мы сможем дать сражение, потом, если будет нужно, другое. И постепенно мы разобьём их!

— Ты уверен в этом?

— Да.

— Лгал ли он на этот раз? Быть уверенным он не мог, но за все годы своего правления, своих походов и своих побед не раз убеждался — медленная победа всегда вернее победы скорой...

— Кровь правоверных! На нём кровь правоверных! Смотрите, мусульмане, это он убил ваших братьев!

Салах-ад-Дин вздрогнул и отшатнулся, отпрянул от окна. В свете укреплённого на стене факела по двору метнулась чёрная тень, потом остановилась, и он увидел старуху, мать муллы, вставшую прямо под окном и вскинувшую вверх сухие руки со сжатыми кулаками.

— Вся их кровь падёт на твою голову, нечестивец! — кричала женщина, и её глаза сверкали из глубоких глазных впадин. — Ты предал тех, кто молился тебе, как пророку! Убийца!

— Пойти и унять её? — глухо спросил Асад-Ширали.

Саладин покачал головой:

— Как ты её уймёшь? Не убивать же? Пускай кричит. Устанет и замолчит сама.

Но старуха не умолкала, и в конце концов к ней подошёл один из стражников и схватил за руку, чтобы увести со двора. Она завизжала, вцепившись ему ногтями в лицо. Стражник отшвырнул её, она кинулась снова и... напоролась на выставленную вперёд саблю. Потом воин осторожно вытер помутневшую сталь краем оставшейся в его руках чёрной чадры и, воровато глянув вверх, на окно, наклонился, чтобы поднять съёжившееся возле его ног тело.

— Вот видишь, — сквозь зубы произнёс Салах-ад-Дин, глядя в лицо Ширали. — И у правоверного воина не хватает выдержки. У христианских князей и королей её меньше: наши воины привыкли просто повиноваться и делать своё дело, а этим горделивым властителям всегда хочется больше, чем им дано, и больше, чем им удаётся. Нужно ждать, пока они покинут лагерь и выступят в поход.

Глава вторая

Соблазнитель

Мутный сон овладел султаном только к рассвету. Ему снилось, что он скачет вдоль непрерывной гряды высоких, красных, как песок пустыни, скал. Скачет, что есть силы понукая коня, терзая его бока шпорами. А за ним, воя, мчится старуха в развевающихся чёрных одеждах. Она не просто бежит, но несётся громадными скачками, всё ближе и ближе его настигая. Он оборачивается, видит её оскаленные зубы (Вздор! Мать муллы была совершенно беззубая...), видит, как сверкают волчьи глаза в чёрных глазных впадинах. Конь хрипит, шатается. Вот споткнулся... И Салах-ад-Дин понимает, что страшная фурия сейчас его настигнет.

Струи холодного пота облили его лицо. Он закричал и открыл глаза. За окном звучал монотонный голос муэдзина, призывающий к утреннему намазу.

Султан отыскал и постелил на каменный пол молитвенный коврик, опустился на колени. Но молиться не получалось — холодной волной душу накрывала тень пережитого во сне страха. «Неужто проклятая старуха теперь станет призраком тревожить меня?» — промелькнула неприятная мысль.

Час спустя, умывшись, он спустился в небольшой садик, устроенный между домом муллы и восточной стеной мечети. Там его ждал накрытый для трапезы столик — свежая большая лепёшка, пара испечённых в золе голубей, изюм и кувшин воды. Султан ожидал, что сюда явятся и его военачальники — требовать того же, чего требовал вечером Асад-Ширали, однако никто из них не пришёл. Вместо этого слуга вскоре доложил, что прибыл из Дамаска Муталиб-аль-Фазир, постоянный поставщик оружия, и хочет, чтобы султан его принял. Поскольку Муталиб привозил не только отменные сабли, кинжалы и пики, но и самые последние сведения о настроениях подвластных Саладину эмиров, шейхов и мулюков, его просьбу следовало удовлетворить. Дамасский торговец был опытным шпионом, к словам которого султан всегда прислушивался, тем более, что сейчас он вовсе не был уверен в безграничной преданности своих вассалов.

— Пускай войдёт! — бросил он слуге, брезгливо отряхивая полу халата, хотя на ней не было ни крошек, ни капель воды. — И принеси для него скамейку: когда он пытается сидеть на подушках, они разъезжаются под его задом!

Купец вошёл, по обычаю прогибаясь перед султаном, усердно сложив руки под чёрной метёлкой своей хилой бороды. Но эта угодливая поза вовсе не обманывала Саладина — он знал, что Муталиб на самом деле не испытывает к нему почтения, он никого и ничего не почитает, кроме золота. А золото султана таяло, как сахар на жарком солнце — армия требовала новых и новых расходов. (Как уж тут отдать неверным двести тысяч червонцев?!) И, тем не менее, покуда есть чем платить за дамасскую сталь и за доносы на неблагонадёжных эмиров, этот чернобородый проходимец будет низко кланяться и льстиво улыбаться. А как же иначе!

— Да продлит Аллах твои дни и да пошлёт тебе великих побед, о солнце правоверных!

Эту заученную фразу все повторяют более или менее фальшиво. У Муталиба выходит как раз неплохо: он и не пытается скрыть, что просто говорит то, что говорить положено, чтобы затем перейти на самый естественный тон.

— Здравствуй, здравствуй, купец! — приветствовал Салах-ад-Дин своего поставщика. — Ну, и как довёз ты сюда свой товар?

— О, на этот раз безо всяких помех, великий султан! Неверные разнежились, отдыхают и не спешат перекрывать дороги к этим горам. Думаю, ты будешь доволен.

— Буду доволен, если ты усвоишь наконец, что я именую себя не султаном, а мулюком[46]. Ладно, это не так уж важно. Ты слыхал о том, что учинили неверные?

— Слыхал, слыхал.

Муталиб даже не попытался изобразить на своём лице скорбь. Он знал, что Саладин ему не поверит. Да и к его чертам такое выражение подошло бы меньше всего. Лицо торговца было будто только что вылеплено из светлой глины и не успело высохнуть: оно постоянно блестело — особенно его крупный, крючковатый и толстый нос, так сильно выдававшийся вперёд, что когда купец пил, кончик носа нередко становился мокрым. Глаза у него, напротив, были маленькие, но очень острые и живые — в них то и дело блестели искорки, и взгляд их мог так быстро скользить по лицам и предметам, что за ним бывало трудно уследить. Круглые высоко поднятые брови придавали лицу Муталиба немного удивлённое выражение, а чуть выпяченная нижняя губа делала его недоумевающе-вопросительным. В целом это лицо, хотя и некрасивое, вовсе не казалось отталкивающим: Саладин слыхал, что, приезжая в христианские земли, купец пользуется неизменным успехом у женщин. Может, они и здесь его жалуют, но между правоверными об этом не принято говорить...

— Я знаю, какие условия тебе ставили христиане, — проговорил купец, чуть заметно вздыхая. — И понимаю, как трудно было их принять. Конечно, ты мог бы и не убивать христианских рыцарей. Мог бы даже отдать их в обмен на своих.

В глазах султана мелькнул и погас гнев. В конце концов, Муталиб не мулюк и не воин — пускай его болтает, что захочет!

— И чтобы они снова подняли против меня оружие, да? — усмехаясь, спросил он купца.

Быстрые глаза Муталиба остановились на лице Салах-ад-Дина — в них было сожаление:

— Но ведь среди пленников-мусульман, которых вчера умертвили на равнине, тоже было немало воинов, и они тоже стали бы сражаться против христиан! Или ты ценишь своих воинов не так высоко, как воинов короля Ричарда? Да, впрочем, разве нельзя было вернуть ему рыцарей, которые уже никогда не смогли бы сражаться?

— Что ты хочешь сказать, купец? — резко спросил Саладин.

— Ты отлично меня понимаешь. Или тебе неведомо, как сделать человека неспособным держать в руках оружие? Всего лишь подрезать жилы там, где нужно, сломать ногу в таком месте, где она не срастётся правильно, обрубить несколько пальцев...

Теперь султан не стал сдерживаться:

— Послушай, Муталиб! Ты знаешь, что ради твоих услуг, и не только поставок оружия, я многое от тебя терплю. Но не смей делать меня дураком! Или ты думаешь, что я воображаю дураком Ричарда? Он что же, счёл бы свои условия выполненными, если бы я возвратил ему калек вместо крепких, здоровых мужчин?!

Купец спокойно выслушал и ответил с самым невозмутимым видом:

— А разве в поставленных христианами условиях это было оговорено? Они не смогли бы тебя упрекать. Да и потом, увечия могли быть получены в боях. А кто и что говорит — поди-ка докажи!

— В этом случае Ричард тем более прикончил бы наших пленных. Я слышал, что он сам до последнего момента не желал убивать безоружных — на этом настояли другие вожди христиан. А если бы я перекалечил его рыцарей, взбесился бы и он!

Муталиб согласно закивал:

— Правильно! Но мусульмане уже не смогли бы упрекать тебя в том, что ты ничего не сделал для освобождения пленников! Ты отдал христианам их братьев, а они взяли и перебили наших... Кто тогда был бы в глазах правоверных убийцей и клятвопреступником?

Лицо Салах-ад-Дина омрачилось. Может, Муталиб и прав, давая свои, как обычно, дьявольские советы?.. Но неужто он когда-нибудь станет им следовать?

— Ладно, — усмехнулся султан. — Но выдача пленных была лишь частью договора о сдаче Акры. А деньги? Из каких таких сундуков я платил бы тебе за твои сабли и мечи, если бы отдал неверным собакам сумму, которую они требовали? И ведь эту сумму назвали подлые эмиры, перепуганные до смерти! Им было важно только, чтобы их отпустили из осаждённого города и позволили увезти своё барахло и гаремы! Тьфу! Может, Ричард потребовал бы в два раза меньше...

— Но ты бы всё равно не уплатил, да? — в чёрной бороде купца блеснули мелкие желтоватые зубы. — Денег-то, конечно, жалко. Но для этого нужно научиться делать фальшивое золото. Христиане жадны — они не тратят здесь золотых червонцев, собираясь тащить их в свои страны. Тебе бы надо доставить хорошего алхимика из Дамаска. Глупые алхимики пытаются получить настоящее золото и ищут философский камень, которого нет и никогда не было, а умные алхимики составляют сплавы жёлтого цвета, которые очень даже похожи на золото, очень даже! Конечно, разобраться можно, но ведь если бы король Ричард роздал твоё золото своим князьям и баронам, они, обнаружив обман, скорее всего, Ричарда бы в нём и обвинили.

— Поди вон с такими советами! — закричал Саладин. — Только мне и не хватало заняться подделыванием денег, будто я базарный пройдоха! Да и те такого не делают. Хочешь замарать моё имя перед своими и перед чужими?

— Я только рассуждаю вслух! — спокойно заметил купец, нисколько не испуганный вспышкой повелителя правоверных. — Твоё право выбирать, твоё право. Тут есть и другие возможности. Скажем, уплатить тысяч сорок и сказать, что пока больше нет. А ты, мол, король Ричард, отпусти большую часть наших людей — я ведь стараюсь, ищу деньги, ну так и ты не будь слишком суров... Ведь сам говоришь, что Львиное Сердце не любит быть жестоким с пленными. Опять же, в глазах своих ты тогда был бы не обманщиком, а обманутым, если бы всё же христиане осуществили свою угрозу. А так получается, что они осуществили её законно!

— Я этого и не отрицаю, — Саладин взял себя в руки и уже спокойно встретил очередной колючий взгляд поставщика. — Но ведь было ещё одно требование...

— Какое это? Ах да, да! Древо!

Султан кивнул:

— Да. Древо, будь оно проклято!

Купец непонимающе развёл руками:

— И отчего тебе оно так нужно? Ну и отдал бы...

— Нет! — зло бросил Саладин.

— Хм... Ну... В конце концов, разве в рощах за этими горами не растут подходящие деревья? Что стоило бы сделать такой же крест, запачкать землёй, просушить в большой печи, словом, придать ему вид очень старого?.. И выдать христианам: вот вам ваша святыня, молитесь, сколько вам потребно!

Салах-ад-Дин нахмурился. В своём цинизме купец постоянно переходил границы, и это порой почти переполняло чашу терпения. Чувство меры было совершенно не свойственно Муталибу.

— Крест для них не просто дерево, — ровным голосом, будто учитель нерадивому ученику, объяснил султан. — Он для них действительно творит чудеса. Исцеляет, приносит откровения.

— Я тебя умоляю! — всплеснул руками купец. — Да если они будут верить, что отданная тобою деревяшка — тот самый крест, то он будет их исцелять и приносить всякие дурацкие откровения. Дело ведь только в том, что сам человек себе внушает. Неужто ты, такой мудрый и опытный, веришь, будто две пересекающиеся доски способны творить чудеса?

Саладин расхохотался:

— Тут уже дело не в том, во что я верю! Дело в том, во что, в конце концов, веришь ты... Я знаю, что ислам ты принял только ради выгодной торговли в Дамаске и твоих тёмных делишек, до которых мне не было и нет дела. Знаю, что ты — еврей и не веришь в Аллаха...

— А вот это уже позволь, великий султан! — воскликнул купец, и на этот раз его небольшие глазки загорелись хищными красными искрами. — Я — правоверный магометанин и не нарушаю законов. Ведь ты же принимаешь под свои знамёна христиан, принявших ислам? Правда, слыхал я, что таких находится очень-очень мало... Но отчего же еврею нельзя быть мусульманином? И то, во что или в кого я верю, ведь не смущает тебя, когда ты покупаешь у меня жизни своих подданных? Разве я не помог тебе год назад раскрыть заговор в Рамле? Разве ты не узнаёшь от меня, кто и что говорит о тебе и твоих деяниях в разных городах твоих владений? Когда я доношу тебе на правоверных, ты не думаешь о том, крепка ли моя вера?

— Мне плевать на твою веру! — вырвалось у Саладина. — Верь на здоровье в свои Золотые врата и в мессию, это меня не касается. Но я не хочу, чтобы ты поучал меня, как совершать гнусности, оправдывая это государственной необходимостью.

Он смотрел в небольшие глазки купца и ясно читал в них: «Да-да! И это говорит тот, кто позволил убить на виду у своего войска почти три тысячи правоверных, пожалев золото и побоявшись выдать пленных...»

Но вслух Муталиб сказал совершенно другое:

— Сказать по чести, великий султан, солнце правоверных, я человек маленький, и не моего ума дело, кто прав и кто не прав в своей вере. Вон христиане утверждают, что мессия уже пришёл, потому и поклоняются деревяшке, которую тебе так жаль им отдать.

Салах-ад-Дин снова засмеялся:

— А ты разве не слыхал, что те, кто первыми уверовали в Христа, были как раз евреи? И их было не так уж мало!

На этот раз султан наконец попал в цель. Случилось то, чего ему давно и очень хотелось: лицо купца исказила неподдельная злоба, даже его полные губы задёргались и искривились.

— Те, кто тысячу с лишним лет назад поклонились распятому, перестали быть евреями! — взвизгнул Муталиб. — Мессия не мог прийти сразу ко всем народам — он придёт только к народу избранному. И он не может быть умертвлён вместе с разбойниками — он будет царствовать над миром!

— И это говорит тот, кто по утрам творит намаз и повторяет: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его!»[47] — воскликнул Саладин почти весело. — Так-то ты принял ислам!

Лицо купца тотчас приняло обычное выражение. Он чуть заметно улыбнулся в свою бороду:

— Чем же я плохой мусульманин, о великий султан? — вкрадчиво спросил Муталиб. — Ведь то, что может случиться в будущем, не касается того, что есть в настоящем! И то, что пророки уже пришли, а мессия, вероятно, ещё придёт, разве мешает верить в Аллаха? Ведь это просто имя Бога.

— Единственное имя! — тут в голосе Салах-ад-Дина прозвучала ярость. — И тот, кто лицемерит в угождении ему, подлежит каре! Берегись при мне оскорблять мою веру, собака! Я могу в конце концов найти себе других осведомителей...

— Да сохранит меня Аллах от дерзости в отношении тебя и наей святой веры, повелитель! — на этот раз купец очень убедительно изобразил глубочайшее почтение. — Я, поверь, чту Коран и пророков больше, чем иные, рождённые в этой вере — я куда лучше понимаю, как важна вера...

— Довольно, — резко бросил султан. — Я не хочу говорить с тобой о вещах, в которых ты вряд ли смыслишь больше моего. Но мне кажется, ты приехал с каким-то делом, а не только с новыми саблями и кинжалами.

— Это действительно так. — Муталиб быстро зыркнул по сторонам, будто проверяя, не подслушивают ли их. — Есть люди, которые хотели бы с тобой встретиться, великий султан. Встретиться и предложить хорошую помощь.

— В борьбе с христианами?

— Скажем так.

Губы Салах-ад-Дина вновь брезгливо покривились. Он давно знал, что у Муталиба есть связи с самыми разными людьми, с разными властителями. Но это...

— Ты ведь говоришь об ассасинах? Ведь так? — не скрывая презрения спросил султан.

И был удивлён, услыхав ответ:

— Нет, мой повелитель. Я не заключаю союза с теми, кого считаю неспособными победить. Старец горы, вернее, все поколения старцев ставят себе одну лишь цель: поработить души людей страхом и с его помощью завоевать власть. Но страх в конце концов порождает хитрость, и тот, кто мнит себя всесильным, оказывается обманут. Убийства и устрашение — оружие тех, кто не верит в свою силу. Нет, нет, я говорю о тех, которые могут гораздо больше. И эти люди хотят того же, чего и ты. Вымести христиан из пределов твоих владений. Правда, — и тут Муталиб едва заметно ухмыльнулся. — Эти союзники сами христиане. Вернее, так себя называют.

И тут Саладин наконец понял:

— Тамплиеры!

Купец улыбнулся и наклонил голову:

— Да, мой господин. Тамплиеры. И никто не окажет тебе сейчас столь верной помощи.

Султан нахмурился:

— Я уничтожил не одну сотню рыцарей Храма. Они не могут стать моими союзниками. Жерар де Ридфор ненавидит меня как злейшего врага.

— О нет! — покачал головой Муталиб. — Его злейший враг — король Ричард. И другие христианские короли. Да, среди тех, кто выстроил замок на месте Соломонова храма, есть настоящие христианские рыцари, которые хотят сражаться во имя Креста. Но это воины. Те, кто возглавляет Орден, хотят совсем другого.

Султан вновь сморщился в брезгливой гримасе:

— По-моему, они хотят только золота. В этом-то, как видно, ты с ними и сошёлся!

— Да, повелитель. Потому что золото — это то единственное, что ведёт к власти неограниченной и полной. К власти над миром. Пока люди ещё поклоняются своим дурацким выдумкам — чести, долгу, верности, любви, до тех пор существует сопротивление этой силе. Но со временем выдумкам придёт конец. И тогда будет властвовать тот, кто сможет всё купить. Потому что без этих выдуманных святынь всё станет продаваться! Орден Храма создан ради накопления богатств, и я уверен, что они преуспеют в этом, потому что умеют хранить тайны даже от своих братьев — от тех, кто не понимает истинной их цели и умеет только махать мечом, как все дураки-христиане...

Саладин вдруг почувствовал, как к его горлу приливает та же холодная волна, что накрыла его при утреннем пробуждении. Волна страха. Откуда это? Неужто он боится этого болтуна?

— Я слыхал о тамплиерах и другое, — произнёс он, опуская глаза, чтобы купец не видел их выражения. — Слыхал, что их вожди стремятся к тайным знаниям, учатся колдовству и умеют вызывать дьявола.

Муталиб охотно закивал:

— И я, и я это слыхал! Можно верить в это, а можно не верить. Тайные знания не так просто получить... Впрочем, они в любом случае не обратят их против тебя. Ещё раз говорю — ты им нужен!

— Пока нужен, — морщась от отвращения, воскликнул султан. — Пока. Они хотели бы моими руками истребить как можно больше христиан, а потом, скорее всего, руками христиан — как можно больше правоверных. И вечно сеять вражду там, где надеются получить своё. Для чего им Палестина? У них уже много замков и земель в христианских землях.

— Но здесь особая земля! — тут уже отвёл взгляд Муталиб. — И для них, и для вас, и...

— И для вас! — негромко произнёс Салах-ад-Дин. — И всё-таки, чего же эти люди хотят от меня? Я никому не собираюсь уступать своей власти!

Муталиб вновь заблестел зубами во мраке своей бороды.

— Речь ведь идёт об их власти в будущем, а не в настоящем. Сейчас Жерару де Ридфору нужно ослабить власть христианских королей. Ослабить рыцарство, которое им мешает. И тут — прямая выгода заключить с тобой союз. Если ты согласишься принять послов де Ридфора, я обязуюсь их к тебе доставить.

— Что я, сам не смогу отправить послов к тамплиерам, если надумаю принять их помощь? — резко спросил султан. — И у меня нет нужды торопиться с таким решением. Я буду думать над твоими словами, Муталиб. А сейчас хочу услышать обычное донесение о делах в Дамаске и за его пределами.

Глава третья

Шесть труб

— Я говорил, что к рассвету мы увидим их войско. И я не ошибался. Смотрите: вот они! Они успели занять выгодные позиции, и на этот раз их больше, чем когда бы то ни было. Тысяч двести на первый взгляд.

Действительно, пологие горные скаты, заключённая меж ними равнина, плоская, будто раскрытая ладонь, слабо угадываемые в полупрозрачном утреннем мареве берега реки Рошеталии[48], — всё это было покрыто сплошной тёмной массой — живой массой людей и лошадей. В рассветных лучах показавшегося из-за горизонта солнца искрами вспыхивали наконечники копий и серебряные полумесяцы на шлемах мамелюков.

Для Ричарда эта встреча со всей объединённой армией Саладина не была неожиданной. Он не сомневался, что султан попытается преградить путь крестоносцам именно здесь. Попытается, потому что у него не остаётся иного выхода: христиане, продолжая своё движение по Святой Земле, всё ближе подходили к Иерусалиму, и там, где им ещё оставалось пройти, уже не было подходящего обширного места, где магометане могли бы укрепиться и дать решительный бой.

Вот уже месяц двигалось войско крестоносцев от побеждённой Птолемиады к сердцу Святой Земли. Английского короля единодушно избрали предводителем всех христианских отрядов: его находчивость, мужество и невероятные подвиги при взятии Сен-Жан д’Акры не оставляли иного выбора, даже для тех вождей, кому это решение и было не по душе... А потому армия строго придерживалась пути, который избрал для продвижения Ричард Львиное Сердце.

Крестоносцы направились из Птолемиады сначала вдоль берега, затем, обогнув Каифский залив, двинулись на Капернаум, где сделали недолгую остановку, потом несколько дней шли через скалистые хребты, по узким тропам, проделанным здесь в незапамятные времена. Дальше была широкая безводная равнина, а за ней мелководная, но быстрая река со зловещим названием «река крокодилов», которую никак нельзя было обойти. Воины приготовили копья и сети, чтобы в случае чего расправиться со злобными гадами, давшими название этому потоку. Но ни один крокодил так и не показался из мутных желтоватых вод: то ли тварей устрашило огромное войско, сверкающее сталью и бряцающее оружием, то ли в это время года водяные ящерицы предпочитали низовья реки, где более лесистые берега, водится больше зверья, а значит, попадается больше добычи. Всё это время сарацины то и дело нападали на пилигримов — то пытаясь отсечь арьергард армии и захватить его, то разоряя отставшие обозы, то пытаясь напасть врасплох во время ночных стоянок. Крестоносцы были настороже и успешно отражали эти нападения, но каждый раз в схватках гибли воины, многие получали раны, войско потеряло часть лошадей, а воду приходилось беречь и хранить, как главное сокровище: каждый из встреченных колодцев мог оказаться отравленным, и запасы воды пополняли поэтому только в ручьях и реках, которые попадались на пути не каждый день.

Затем дорога вновь вывела стотысячную армию Ричарда к морским берегам, к живописной Кесарии, окружённой крепостными стенами с высокими башнями. Здесь в изобилии была вода, а местные жители охотно продавали христианам плоды и вино. И все негодовали на Саладина и призывали на его голову проклятия Аллаха! Крестоносцев сначала изумляло такое отношение к великому султану. Ясность внесли переводчики, а их теперь в войске было немало — из числа пленных сарацинов и тех рыцарей, что часто бывали в этих местах и выучили арабский язык. Во многих мусульманских землях и прежде дурно думали о Салах-ад-Дине: во-первых, он был курдом, а многие арабы не жаловали представителей этого племени, во-вторых, и это было главное: отступая на пути христиан, султан теперь безжалостно разорял всё более или менее крупные города и крепости. После падения Акры, которая была одной из самых надёжных твердынь, Саладин более не рисковал организовывать оборону каких-либо укреплений. Он их просто-напросто разрушал, насколько это возможно было успеть, увозил всё ценное, собирал со всей округи продовольствие и даже в иных местах сжигал посевы, уже готовые к жатве. Это страшно обозлило пахарей и виноградарей, ценивших свои плоды куда больше власти правоверного султана, а местные правители пребывали в ужасе: что если христианские короли подумают, будто это они учиняют такой разбой в своих же владениях?

Тем не менее, в Кесарии удалось найти всё необходимое для краткого отдыха — здесь армия остановилась на три дня, чтобы затем двинуться в путь скорее: до сих пор за день удавалось пройти от трёх до пяти миль — мешали плохие дороги, нападения врагов, усталость лошадей и частые поломки телег и колесниц, которые нельзя было оставить — пополнять запасы удавалось редко.

Здесь, в разорённом замке на берегу моря, Ричард сделал последнюю попытку уговорить свою молодую жену и свою неустрашимую мать вернуться с отрядом рыцарей в Англию, чтобы там дожидаться его возвращения из похода. В Кесарии как раз чинили оснастку нескольких купеческих кораблей, и король решил не пожалеть сарацинского золота — купить у купцов три галеры, чтобы отправить женщин домой.

Сопротивления Элеоноры он ожидал и готов был сражаться с её упрямством, опираясь на благоразумие жены. Тяжелейший поход, постоянная опасность, множество лишений должны были настроить избалованную прежней своей жизнью юную королеву нужным образом. Но, к изумлению Ричарда, Беренгария тоже взмолилась и просила позволить ей остаться.

— Я приехала к тебе, чтобы делить с тобой любую опасность, и епископ, когда венчал нас, благословил быть вместе «пока смерть не разлучит нас»! Никто не знает, сколько ещё продлится этот поход. Пожалуйста, любимый, не прогоняй меня!

Что до Элеоноры, то у неё вместо пылких восклицаний нашлись вполне разумные доводы:

— По пути в Мессину на нас уже нападали и уже пытались похитить твою невесту. Кто знает, что ещё придумают тамплиеры, ассасины и вся прочая нечисть, которой так упорно нужно тебя остановить, сын мой? Здесь, в окружении ста тысяч твоих воинов, мы по крайней мере в относительной безопасности. Сон в пыльных палатках и тёплую гнилую воду из здешних речек легче пережить, чем возможное нападение врагов на небольшой отряд. Мне терять нечего, и я совершаю не первый в своей жизни поход. А твою жену надо бы поберечь. И от волнений тоже: сдаётся мне, что в ней уже созревает твоё семя. Если же она не будет знать, где ты и что с тобой, может случиться всякое!..

Эти слова совершенно смутили Ричарда. В битвах с любыми врагами он не знал ни сомнений, ни колебаний, но битву с двумя любящими его женщинами проиграл, даже не дав генерального сражения.

— Взял же вас на свою голову! — рявкнул он, в ярости и отчаянии покидая походную палатку своей супруги.

Через несколько дней крестоносцы миновали Кесарию и вышли к берегам Рошеталии, за которой простиралась равнина Рамлы и начиналась Арсурская возвышенность. Оставалось три-четыре перехода до крепости Арсур, от которой предстояло идти через прежние владения крестоносцев, освобождая их от магометан, добраться до богатой Яффы, где по некоторым сведениям сарацины прятали Животворящий Крест, а затем выступать на Иерусалим.

— Будь я Саладином, я бы постарался именно здесь преградить путь армии и вступить в настоящую битву, — заметил Ричард, совещаясь с другими военачальниками в тот вечер, когда христиане расположились на ночлег возле быстрого потока. — Думаю, султан уже понял, что своими ночными наскоками и грабежом обозов он нас не остановит. Значит, поутру будем ожидать долгожданной встречи!

Как обычно, английский король не ошибся. Едва рассвело, крестоносцы увидели за рекой громадное саладиново войско, освещённое алым заревом восхода.

— Вперёд! — воскликнул, воодушевляясь этим зрелищем, Иаков Авенский, один из друзей английского короля и, пожалуй, один из самых неустрашимых его рыцарей. — Ударим и вышибем их оттуда!

Ричард окинул взглядом равнину Рамлы, уже хорошо освещённую половиной показавшегося из-за гор солнца. Он смотрел нахмурясь на муравьиное скопище сарацин, и постепенно его лицо, как всегда в такие минуты особенно красивое и удивительно собранное, становилось всё более твёрдым.

— Ясно. Ясно, чего они хотят! — проговорил он, слегка улыбнувшись. — И я бы так поступил. Им именно и нужно, чтобы мы сейчас ринулись на них. Они отступят с равнины, и мы окажемся на ней как в ловушке — меж отрогов гор, с которых они пойдут на нас как лавина... Нет, Саладин, нет! Может, я и глупее тебя, но не до такой же полной тупости!

И затем, возвысив голос, король приказал:

— Всем командирам ко мне! Войску стоять. Без сигнала к наступлению ни один отряд не трогается с места! Приготовиться к построению. Сигнал будет подан шестью трубами: по две — во главе, в центре и в арьергарде. Герольды, сюда!

Собрав вокруг себя предводителей армии, Львиное Сердце распорядился разделиться на пять равных отрядов и встать в линию вдоль берега реки, сомкнув ряды так плотно, чтобы сквозь них не мог пройти не только конный или пеший воин, но даже пролететь птица.

— Что бы ни случилось, приказываю никому не выступать из рядов! — проезжая мимо построения, во весь голос воскликнул король. — Они надеются заманить нас в реку, но сначала мы их туда заманим. Сарацины нападут во-о-н оттуда! — взмахом руки Ричард указал на крутой горный отрог, вплотную подходивший к воде в том месте, где, судя по старым следам, был брод. — Думаю, Саладин прикажет им обойти нас и ударить по арьергарду. Поэтому сзади пускай встанут в линию сорок рыцарей Ордена Святого Иоанна, а за ними укроются лучники и метальщики с пращами. После первого удара врагов, когда они отступят и вынуждены будут смешать ряды, мы двинемся вперёд, но только строго в том же построении и не размыкая строя. Как только сарацины снова пойдут в атаку, мы вновь остановимся и встретим их стеной, с сомкнутыми щитами. Все поняли приказ: когда на нас нападают, не двигаться! И будьте готовы к тому, что эти собачьи дети станут испытывать наше терпение — они могут ждать и до вечера...

— Он придумал что-то необычное! — проговорил граф Анри Шампанский, чуть поворачивая голову и обращаясь к Луи, конь которого стоял бок о бок с его конём. — Виданое ли дело — стоять во время вражеского нападения? Не получится так, что нас расшвыряют в стороны и сомнут?

— Нет, — покачал головой Луи. — Он знает, что делает. Я много слышал про военные выдумки Ричарда, и они всегда срабатывают. А это даже и не его выдумка.

— В самом деле? — граф Анри поднял брови, но шлем, надвинутый до глаз, не позволил Луи увидеть этой характерной для него гримасы. — А чья же?

— Александра Македонского.

— Чья, чья?!

Граф Шато-Крайон подавил усмешку.

— Ну, вы же слыхали про великого греческого полководца и величайшего императора древнейших времён. За пять сотен лет до Рождества Христова, а то и ещё раньше, он завоевал все эти места, а кроме них ещё множество земель. Так вот, в Акре, во дворце одного из эмиров, была библиотека, и в ней нашлась книга на старинном греческом языке, в которой описывались египетские походы Александра Великого и некоторые из его сражений.

— Та-а-ак! — не удержавшись, Анри сильно дёрнул поводья, и его конь взбрыкнул, едва не задев копытами стоявшего впереди жеребца. — Тпр-у-у, скотина! Граф Луи, если сейчас вы мне скажете, что Ричард Львиное Сердце ещё и владеет греческим языком, я перестану вам верить!

— Не владеет, само собою. Зато королева Элеонора отлично читает и на древнем греческом и на древней латыни. Она-то и выкопала в библиотеке эту книгу, и, само собою, Ричард очень ею заинтересовался. Королева даже читала её вслух. Эдгар тоже послушал, правда, не всё. А уж его оруженосец Ксавье, любимчик королевы, сидел в её шатре часами и слушал, развесив уши. Не знаю только, что его больше восхищает: военный гений Александра Великого или гениальность королевы, которая столько знает и умеет так вовремя найти в своей голове либо в чужой библиотеке как раз то, что нужно к случаю... Одним словом, в описании одной из битв, произошедшей чуть ли не на этом самом месте, а может быть, на каком-то очень схожем с этим, Македонский применил как раз такой приём: выжидания и сомкнутого строя при нападении врага.

— И?..

— И победил. Он всегда побеждал. В этом отношении они с Ричардом одинаковы.

Часы проходили за часами, солнце поднялось высоко и палило беспощадно, а чёрные ряды сарацин на другом берегу Рошеталии оставались там, где построились вначале. Правда, они временами всё же двигались, перемещаясь с места на место, то размыкаясь, то вновь сходясь, словно замышляли какие-то действия, однако крестоносцы не реагировали на них. Правда, многие из военачальников уже вслух начали возмущаться бездействием Львиного Сердца. Им казалось позорным стоять лицом к лицу с врагом и не нападать на него. Уже не однажды герольдам приходилось успокаивать возникающее среди отрядов волнение криком: «Шесть труб! Помните про шесть труб! Ждите команды!»

Было около трёх часов дня, когда произошло то, что и предполагал Ричард: горный отрог, с левой стороны почти вдававшийся в реку, стремительно покрылся чёрными фигурами. Раздался оглушительный рёв, сопровождаемый нестройным хрипом медных труб и хлопаньем литавр — сарацины уже не впервые использовали этот устрашающий приём, хотя давно поняли, что на воинов Креста он почти не действует — не было случая, чтобы христиане при этом обратились в бегство...

— Стоять! — проревел Львиное Сердце, поднимая коня на дыбы, чтобы лучше видеть происходящее.

Около пяти тысяч магометан, потрясая кривыми саблями, что есть силы понукая коней, обогнули левый фланг крестоносцев и попытались врезаться сзади в их ряды. Их встретили выставленные щиты и копья иоанитов, сомкнувшихся так плотно, что меж ними не могла пролететь даже стрела. Ударившись об эту живую стену, всадники отхлынули, и тотчас рыцари повернули щиты ребром, пропуская кинувшихся вперёд лучников и метателей. Стрелы и камни из пращей густым дождём осыпали нападавших. Те завопили уже не в воинственном порыве, а в отчаянном страхе — их ряды редели на глазах.

Второй атаки не было — сарацины, частью оставшиеся пешими, потому что лошади под ними пали, бросились на противоположный берег, нарушая строй тех, кто ещё не вступил в битву.

— Наступаем? — спросил Ричарда нетерпеливый Иаков Авенский.

— Пора! — подал голос с другой стороны герцог Бургундский.

— Нет! — резко возразил Львиное Сердце. — Они наступали малым числом, и их бегство не отмело основные силы от берега. Ещё час-два терпения: скоро они вновь пойдут в атаку!

Однако терпение было не в натуре многих предводителей крестоносцев. Ричард знал это и опасался этого больше всего. Уже много часов, сидя неподвижно в своём седле, чувствуя, как нетерпеливо вздрагивает под ним благородный конь, он понимал, что в таком же возбуждённом напряжении находятся сейчас почти все его рыцари и воины, и молил Бога укрепить их мужество.

Сарацины, как показалось многим, тоже устали ждать — на противоположном берегу происходило движение, люди и кони то и дело подступали к воде. Было видно, как они черпают воду вёдрами, как пьют с ладони, временами зыркая в сторону христиан, то ли с опаской (расстояние было куда короче полёта стрелы), то ли, как многие думали, с насмешкой.

Крестоносцы испытывали уже настоящие муки в раскалившихся железных доспехах, от жара которых не спасали даже стёганые рубашки. Однако они, по крайней мере, не страдали от жажды: по распоряжению английского короля пять десятков оруженосцев, навьючив на себя кожаные бурдюки, уже несколько раз обходили ряды, и так как пройти меж ними было невозможно, протягивали воинам чашки с водой, которые те передавали стоявшим за ними, те ещё дальше, и так постепенно всем удавалось напиться.

Но куда сильнее жары рыцарей и их вождей изводило бездействие, которое казалось им позорным. Ропот усиливался, то и дело раздавались выкрики, обращённые к предводителю, и в некоторых уже начали звучать насмешки...

Дело решила выходка маленького, чёрного как сажа сарацина, который, подойдя к реке, чтобы зачерпнуть воды, не удержался и, повернувшись к противоположному берегу спиной, приспустил шальвары, выставив напоказ тощий коричневый зад.

В воздухе свистнула стрела и вонзилась как раз меж двумя половинками сарацинского седалища, видимо, достав и до того, что находилось спереди. По крайней мере, наглец испустил страшный вопль и рухнул лицом вниз, корчась и извиваясь, а те, кто вслед за ним шли к воде со своими флягами, опрометью ринулись прочь.

— И мы будем терпеть это, воины Креста?! — прогремел над рядами крестоносцев голос Иакова Авенского. — Над нами издеваются, а мы стоим и выжидаем?! Вперёд! Да спасёт Господь Свой Святой Гроб!!!

Знаменитый полководец дал шпоры коню, и тот устремился к речному броду, а вслед за ним — ещё человек сорок рыцарей и толпа воинов, сразу разрушивших плотное построение.

— Вперёд! — кричали они. — За нашу Святую Веру! Вперёд!

Ричард, умевший оценить происходящее в считанные мгновения, тотчас понял, что этот всё испортивший, но такой понятный порыв остановить уже невозможно. Невозможно было и бросить на произвол судьбы тех, кто, нарушив его приказ, поставил под сомнение успех будущего сражения. Нужно было действовать и действовать немедленно.

— Слушай команду! — крикнул Львиное Сердце, вновь поднимая на дыбы своего коня, на этот раз не для того, чтобы увидеть всех, но для того, чтобы его все увидали. — Трубачи, сигнал! Сомкнуть строй! Все вперёд! Не скачите к броду — река мелкая, мы проверяли! Строем, все вместе — вперёд!

Шесть труб одновременно пронзительно и призывно огласили воздух своим громом. И сверкающая железом громада христианской армии вздрогнула, рванулась, хлынула вперёд.

Глава четвёртая

«Я — король!»

Это было одно из самых страшных сражений, даже для тех, кто пережил их не один десяток. От моря до гор равнина Рамлы кипела битвой. И если бы чей-то взор смог подняться в эти два часа на высоту птичьего полёта, то плоская впадина, спускавшаяся к речному берегу, сам берег и река, пологие отроги гор, — всё показалось бы смотрящему сплошным бушующим морем. Морем железа, крови и ярости. Двести тысяч саладинова войска и сто тысяч крестоносцев смешались в этих страшных волнах. Над ними стоял непрерывный рёв, уже непохожий на слияние человеческих голосов, казалось, что ревёт некое несметноглавое чудовище, вырвавшееся из глубочайших земных недр, прямо из ада, чтобы превратить в ад саму землю. И с этим рёвом смешивался лязг и грохот железа, густой свист сотен тысяч стрел и дротиков, треск ломающихся копий, утробный лошадиный стон.

Прорыв Иакова Авенского с его рыцарями, нарушение строя и крушение первоначального замысла Ричарда Львиное Сердце обошлось крестоносцам дорого — почти все, кто первыми бросились в кровавую гущу сражения, нашли в нём гибель. И остальные, вынужденные рвануться вслед за ними, подставить себя под стрелы во время перехода реки, тоже подверглись огромному риску, и среди них многие были ранены, а десятка три воинов так и остались лежать в мутных волнах Рошеталии. Но затем войско, снова послушное приказам своего великого предводителя, устремилось на сарацинов единой, почти монолитной массой, и численное превосходство не спасло Саладина...

В эти часы те из магометан, кто ещё не видал страшного английского короля в битвах, убедились, что слагаемые о нём легенды не лгут. Прежде всего сарацин поразило невероятное свойство Ричарда: казалось, он способен одновременно появляться сразу в нескольких местах! По крайней мере, всюду, где усиливался натиск неприятеля, где христиане начинали отступать, внезапно являлась его огромная фигура, сверкающая железом, блеск которого вскоре помутнел от крови, почти сплошь залившей доспехи Ричарда.

«Господи, спаси Святой Гроб!» — кричал он, воздевая свой могучий Элистон, и новый взмах окровавленного меча уносил новые жизни его врагов. «Господи, спаси Святую Землю!» — отзывались сотни голосов, и христиане с новым воодушевлением кидались в сражение.

Уже когда громадная армия султана была почти вся размётана по равнине и остатки её бежали к горам, побросав оружие и кидая на ходу даже шлемы и щиты, чтобы легче было уйти от настигающего врага, сам султан с двадцатью тысячами отборной конницы налетел на христиан с левого фланга, пытаясь оттеснить бившихся отчаянно и упорно рыцарей-иоанитов от остальной армии. Он хотел прижать их к горному отрогу, а там было бы уже некуда отступать.

— Ричард! Ричард! — пронеслось над равниной.

И снова мусульмане решили, что король или раздвоился и пребывает в двух местах сразу, или умеет переноситься по воздуху с невиданной скоростью, будто ифрит[49]. Только что он со своей конницей преследовал отступающих к ущелью беглецов, и вдруг возник в противоположном конце равнины, у подножья гор, такой же грозный и неотвратимый, с окровавленным по самую рукоять огромным мечом.

На самом деле король уже прекратил гонку за бегущими от него сарацинами и, предоставив христианским воинам собирать груды раскиданного по земле оружия, поскакал в обход своих флангов, чтобы снова выровнять их построение. Он отлично понимал, что у Саладина наверняка есть что-нибудь про запас... И, как всегда, не ошибся.

— Рыцари, ко мне! — взревел Ричард, увидав, что саладинова конница бешено крушит иоанитов, наступая сразу с двух сторон. — Скорей, или эти сукины дети прольют слишком много христианской крови! Скорее!

В это время возле короля были только двое его рыцарей: преданный Блондель и Седрик Сеймур, с самого начала схватки старавшийся не отставать от военачальника. Однако тому и другому бывало трудно угнаться за Ричардом — тот прорубал себе проходы в сплошной массе сарацин, кидался в самую гущу драки, и живые волны смыкались за его спиной, как настоящая вода за стремительным пловцом.

— Клянусь святыми угодниками, он сумасшедший! — не раз и не два буркнул себе под нос Седрик, наблюдая за Ричардом. — У такой матери только и мог родиться такой сын... В пользу того, что он не сумасшедший, говорит только одно: он всё ещё жив, а помешанный был бы в этой мясной лавке мёртв уже раз пятнадцать!..

Занимаясь этой воркотнёй, старый рыцарь и сам раздавал удары своим громадным топором с быстротой, за которой трудно было уследить, и от него враги шарахались почти с тем же ужасом, что и от Львиного Сердца, с той лишь разницей, что Сеймур всё же уступал ему в быстроте продвижения по кровавому морю сражения.

Настичь короля Седому Волку вместе с Блонделем удалось лишь тогда, когда перед ним почти не осталось живых сарацинов, и он разочарованно повернул назад, не утруждая себя преследованием тех, кто уже не сопротивлялся. И вот тут с противоположного края равнины прозвучало отчаянное:

— Ричард! Ричард! — и полководец в ответ закричал:

— Рыцари, ко мне!

Втроём они одолели почти половину расстояния, покуда до остальных крестоносцев дошло, что происходит, и те, кто успел спешиться а то и снять лишние доспехи, вновь бросились к своим лошадям. Впрочем, лошади уже изнемогали, и некоторые даже не позволили хозяевам вновь сесть в седло, храпя и шарахаясь от них. Многие воины, собиравшие с земли оружие, занятые перевязкой раненых, не нашли в себе сил опять взяться за мечи.

— На помощь королю! — завопил неутомимый граф Шампанский, призывая за собой французов.

Впрочем, Луи Шато-Крайон и его молочный брат Эдгар Лионский (последние месяц с лишним имевший полное право на это имя) уже мчались следом за Ричардом, Седриком и Блонделем к горным отрогам, возле которых с новой силой возобновилась битва. Ещё человек десять рыцарей присоединились к ним, и вот крохотный отряд врезался в гущу сражения, хотя это казалось совершенным самоубийством: иоанитов и воинов арьергарда, на которых напали двадцать тысяч свежих, ещё не бывших в бою сарацинов, оставалось не более полутора тысяч, а поспешивших к ним на подмогу рыцарей, считая самого Ричарда, было пятнадцать человек.

Саладин, вместе со своими всадниками принявший этот бой, потом вспоминал всё происшедшее как кошмарное сновидение, как погоню старухи-призрака с волчьими горящими глазами и белым оскалом зубов...

С громовым криком:

— Господи, спаси Святой Гроб! — страшный всадник в пламенеющей серебром кольчуге, с которой косые лучи вечернего солнца словно бы смыли кровавые пятна, ворвался в ряды султановой конницы. Первый же взмах меча, и сразу двое сарацинов упали в разные стороны, конь одного из них врезался в лошадь эмира Арсура, тот пошатнулся в седле, и тотчас его голова слетела, будто держалась на тонком стебле. Окровавленное лицо было обращено к Салах-ад-Дину, и султан успел с тупым удивлением отметить, что чалма эмира почему-то осталась белой...

Позади короля выросли фигуры его рыцарей, и их оружие произвело в рядах магометан такое же опустошение. Особенно ловко и стремительно орудовал гигантским топором великан в кольчуге, сработанной из таких здоровенных колец, что, казалось, человек не мог бы носить такую тяжесть, а конь поднять человека вместе с этой тяжестью. Но гигант нёс свои доспехи, будто то была парча или шёлк, а здоровенному вороному жеребцу было определённо всё равно, сколько весит сидящий на нём богатырь и вся масса железа, что он на себя надел.

Прошло всего несколько мгновений, и войско сарацинов ринулось прочь от Ричарда Львиное Сердце, будто бы понимая, что столкновение с ним означает неминуемую гибель. Он внушал воинам Саладина мистический ужас, и даже у тех, кто отважно бросался на него с поднятым оружием, лица выражали одну лишь решимость умереть. Увидав его, воспрянули иоаниты и их воины. Повторяя всё те же слова: «Господи, спаси Свой Святой Гроб!», они снова вступили в битву. И вот султан увидел, как его конница, вернее то, что от неё осталось, повернула и во всю лошадиную мочь понеслась к ущелью меж двумя горными отрогами. Там начинался Арсурский лес, и в нём сарацины надеялись найти спасение.

— Скорее, повелитель! — крикнул один из мамелюков, подскакав к султану, которого до сих пор прикрывали щитами несколько воинов. — Или мы уберёмся отсюда как можно скорее, или все неверные подоспеют на подмогу этому шайтану, и тогда нам будет уже не уйти...

— Что, уже некому сражаться?! — в ярости воскликнул Саладин, в душе понимая, что мамелюк прав, но страшась ещё в это поверить. — Ведь не перебили же они все двадцать тысяч конницы?!

— Какая конница? — вскрикнул воин. — Здесь полегло тысяч пять, а по всей равнине и все двадцать, не считая раненых и покалеченных! Проклятый Крест помогает им даже на расстоянии... Едем отсюда, о солнце правоверных, не то мы погубим себя...

Большая часть всадников успела исчезнуть в лесистом ущелье, и хотя почти все оставшиеся в живых христианские воины пустились в погоню, настичь сарацинов уже не смогли. Однако в самой гуще сражения около тысячи магометан ещё рубились отчаянно, с той бешеной яростью, которую даёт только страх. Трудно сказать, поняли ли они в какой-то момент, что сражаются по сути лишь с английским королём и теми полутора десятками рыцарей, что прискакали с ним вместе: иоаниты были частью убиты, частью мчались за убегающими врагами, воины-лучники тоже ринулись в погоню.

Но вот кто-то крикнул:

— Смотрите! Их же мало! Их же совсем мало! Неужто мы не справимся?! В это время Ричард, продолжая свою бешеную рубку, оказался возле груды окровавленных тел, в которой были и рыцари-христиане, и сарацинские воины, и несколько изрубленных насмерть лошадей. В этом месте произошла первая самая страшная стычка иоанитов с внезапно атаковавшими их всадниками Салах-ад-Дина.

— Ричард! Ричард! Отомсти... Отомсти им за меня!..

Этот хриплый не крик, а будто бы вздох раздался почти рядом и, чуть повернув голову, король увидал сквозь прорезь шлема лежащего на руках оруженосца своего друга Иакова Авенского. Вместо правой руки он протягивал к королю окровавленный обрубок, не было и правой ноги ниже колена, но в левой руке полководца был зажат ещё дымившийся меч.

— Иаков! Да чтоб тебя!.. О, Господи, Господи, за что?!

Этот горестный вопль вырвался у Ричарда в то мгновение, когда он снова, в несчётный раз, опустил свой Элистон на чьё-то оскаленное лицо, и оно распалось пополам, будто порванный на лету бумажный рисунок... В то же мгновение кто-то сзади ударил топором, и на миг король пошатнулся в седле: звон в ушах заглушил все остальные звуки. Тут же он понял, что этот удар ослепил его: смявшийся под топором мамелюка шлем лишился смотровой щели.

— Божья кара на ваши души! — взревел Львиное Сердце.

Он сорвал с себя изуродованный шлем и, развернувшись, отсёк руку сарацина вместе с его топором. Тут же сбоку выдвинулось копьё. Королю показалось, что оно лишь слегка коснулось его, но по левому бедру тут же потекла горячая волна крови: наконечник, пропоров кольчугу, глубоко вошёл в бок полководца.

Конь Ричарда обо что-то споткнулся, сделал неверный скачок, увязая копытами в обломках копий и в скрюченных человеческих телах. Львиное Сердце только на миг потерял равновесие, пошатнулся... Рядом вырос граф Анри, тоже без шлема, с окровавленным лицом, и будто бы издали прозвучал его голос:

— Прикройте короля! Он ранен! Прикройте короля!

В это самое время Эдгар дрался по правую руку от графа Анри и хорошо видел всё, что произошло за миг до того, как тот испустил свой крик. Юноша видел сарацина, который ударил копьём Ричарда, видел, как это копьё поразило короля. Видел целую толпу чёрных всадников, навалившихся на их крошечный отряд, и в центре — Седого Волка, крушившего их направо и налево, спокойно и невозмутимо.

«Они убьют короля! Убьют, если поймут, что он сильно ранен... Или уведут в плен, а это ещё хуже... Тогда конец походу, конец всему!» — мысль пронеслась и погасла, заволакивая сознание.

Слева мелькнула фигурка Ксавье («Вот сумасшедший мальчишка! Ведь догнал! Неужели жить не хочет?») Мальчик протянул рыцарю свой щит, видя, что от его щита уже почти ничего не осталось, и ободряюще закричал:

— Рыцари скачут сюда! Сейчас поспеют! Надо только увезти короля!..

«Увезти!» Легко сказать... А как?

И тут точно яркая вспышка: «А я знаю, как!» И вспомнились те арабские слова, которым успел за месяц с лишним научить его Рамиз, юноша, спасённый им и Луи там, в Акре и оставшийся у него на службе...

Шлем с крестообразной прорезью больше не выдавал Ричарда сарацинам — он дрался среди таких же, покрытых кровью, всклокоченных, исступлённых людей. Шлемов не было уже почти ни на ком. С Эдгара он тоже давно свалился, разрубленный пополам. (И как только под ним уцелела голова? Крепче она, что ли?)

Молодой рыцарь рванулся в самую гущу налетевших на их отряд сарацинов. Ударил одного, другого, третьего, выкрикивая: «Спаси, Господи, Твой Святой Гроб!» Его окружили двойным кольцом, мимо его лица свистнула булава, потом что-то острое кольнуло в левую руку.

И тут Эдгар привстал на стременах и закричал по-арабски, во всю силу голоса:

— Не убивайте меня! Я король! Я король Ричард! Пощадите мою жизнь![50]

Сзади его схватили сразу с двух сторон. Мощные руки рванули из седла. Он ещё мог бы ударить и заколоть хотя бы одного сарацина, но не стал. Нет-нет, они хотят его захватить — так пускай и захватят!

— Не убивай его! — прохрипел чей-то сиплый голос над самым ухом рыцаря. — Если мы сумеем прорваться, их лучники не станут стрелять нам вслед — они побоятся убить короля. И султан озолотит нас за этого пленника... Быть может, поражение в битве стоит такой добычи!

Потом новый рывок окончательно вышиб Эдгара из седла. Незащищённая шлемом голова ударилась то ли о землю, то ли о чей-то брошенный щит. И сознание погасло.

Глава пятая

В крепости Арсур

Служба в церкви Пресвятой Богородицы подходила к концу. Этот строгий и величественный храм, выстроенный в Арсуре сразу после Первого крестового похода, вмещал более трёх тысяч человек, но большая часть тех, кто пришёл сюда в этот раз, остались на улице. Вся громадная армия крестоносцев, позабыв о своих внутренних раздорах, о нередких распрях своих вождей, о гоноре англичан, вспыльчивости франков, неуступчивой твёрдости германцев — все вместе в едином порыве скорби пришли проститься с великим воином, великим полководцем, великим задирой и настоящим рыцарем — Иаковом Авенским.

Его любили все. За безмерную отвагу и мужество ему все прощали. Во время похода он совершил уже столько подвигов, столько раз подвергался опасности, что начал казаться рыцарям и воинам неуязвимым, почти как его друг английский король, который в час отпевания плакал, не стыдясь своих слёз. Впрочем, вместе с ним плакали тысячи. Всем было тяжко смириться с мыслью, что знаменитый герой не пойдёт с ними к Иерусалиму и не вернётся домой. Он навсегда останется здесь, под сводами этой церкви, под украшенной серебряным крестом гранитной плитою.

Вместе с Иаковом отпевали ещё девятьсот восемнадцать погибших в Арсурской битве. Их тела на носилках, убранных поникшими цветами, были выставлены перед храмом, не то он вместил бы только мёртвых, для живых не осталось бы места. Это была тяжкая потеря, но всё же те, кто в мыслях заново переживал сражение и оценивал его, изумлялись: как могло в этом кровавом аду пасть ТАК МАЛО христиан?! Сражаясь против армии, превосходившей их более чем вдвое, они не потеряли и тысячи воинов, тогда как мёртвых сарацинов только на равнине насчитали более двенадцати тысяч! Ричарду доложили, что нашли также тела тридцати двух эмиров, а десятеро были взяты в плен.

Всего в этот день крестоносцы захватили восемь тысяч пленных, но их число совсем не радовало английского короля. Он по-прежнему с дрожью вспоминал гибель без малого трёх тысяч безоружных магометан, которых принёс в жертву коварный обман Саладина... Львиное Сердце редко щадил врагов в открытом бою. Но до того дня он никогда не убивал пленных! Если бы султан выполнил хоть одно условие Птолемиадского мира, хотя бы одно! И всё-таки Ричард в последний момент готов был дрогнуть и отменить свой приказ об умерщвлении пленников. Но это означало бы бунт со стороны всех прочих христианских вождей, ему не простили бы такой уступки вероломному султану. И были бы правы! Это означало дать Салах-ад-Дину возможность и впредь нарушать любые клятвы, любые договоры, зная, что христиане не исполняют своих угроз!.. А что если в будущем придётся убивать и тех, кого взяли в плен на берегах Рошеталии? Снова отдать приказ стрелять в безоружных, закованных в цепи людей! Тьфу! И думать-то тошно!..

Конца службы король дождался с трудом. Он был ранен сильнее, чем думал вначале, к тому же сказывалась большая потеря крови, и слабость становилась всё заметнее, всё мучительнее. В ушах нарастал глухой гул, перед глазами плясали цветные пятна, временами сливавшиеся в сплошную густую завесу. «Не рухнуть бы в обморок при всех рыцарях, при Филиппе, при князьях и баронах! — уколола его неприятная мысль, — Вот уж посмеются про себя!.. А то и открыто... Хотя и сами знают, что это такое — тоже ведь не прячутся за чужие спины. Вон, у герцога Леопольда шрам на лбу — видно, мало не показалось. Но стоит, не падает! А я что?.. Нет, нет, бывало и хуже!»

На самом деле сильнее всего Ричарда мучила не рана. Львиное Сердце не мог простить себе, что почти на его глазах сарацины захватили в плен и увезли одного из его товарищей. И кого же! Эдгара Лионского, которого он сам посвятил в рыцари! Это было больше, чем оскорблением его чести... Всё, что произошло с молодым франком, король видел издали. Окружённый толпой сарацин, почти теряя сознание, он дрался из последних сил, как вдруг враги бросились прочь, присоединившись к тем, кто сшиб с коня и тёмной массой окружил Эдгара.

— Все на помощь рыцарю Лионскому! — закричал Ричард, разворачивая коня.

Но конь вдруг захрапел и осел под ним, а в следующий миг завалился на бок, наполовину придавив всадника. Если бы сарацины были по-прежнему вокруг него, они бы не упустили этого мгновения...

— Помогите Эдгару! — снова закричал Ричард, в бешенстве пытаясь высвободить ногу из стремени и вытащить из-под бьющегося в агонии тела лошади.

Собрав все силы, он дёрнулся и потерял сознание: его придавило как раз с той стороны, где была глубокая рана в боку. Когда Львиное Сердце пришёл в себя, рядом были пять или шесть рыцарей. Блондель поддерживал ему голову, поднося ко рту горлышко фляги.

— Вы отбили Эдгара у этих шакалов? — глухо спросил король.

— Нет! — рыцарь опустил голову. — Они умчались, как ураган. Седрик и Луи погнались за ними, но ведь наши лошади уже совсем без сил, а те были на свежих... Едва ли франки смогут догнать саладиновых всадников.

— Почему? — голова кружилась, а звон в ушах заглушал почти все звуки кругом, и Ричард делал над собой страшные усилия, чтобы слышать то, что ему говорят. — Почему, я вас всех спрашиваю, сарацины схватили именно Эдгара? Отчего обратились в бегство, едва он оказался в их руках? Да что вы все молчите?!

— А ты не слышал? — спросил Блондель, почему-то отводя взгляд.

— Я был за двадцать туазов, если не больше! И кругом меня орали сарацины, гремели мечи и щиты, и храпели лошади! Что я мог слышать?! Отвечайте мне! Ну!!!

И тогда Блондель рассказал, как удалось молодому рыцарю отвратить гибель от предводителя Крестового похода...

Несколько мгновений Ричард молчал. Потом обвёл своих товарищей мутным взглядом и спросил почти жалобно:

— Но неужели... неужели сарацины так тупоголовы? Как они могли поверить, что я ПРОСИЛ ПОЩАДЫ?!

И он стиснул зубы, чтобы вновь не потерять сознания.

Мысль о подвиге Эдгара и о той страшной, смертельной опасности, которой он себя подвергает, не оставляла Ричарда. Седрик Сеймур и Луи вернулись на Арсурскую равнину ни с чем. Они пришли пешком — абиссинец графа Шато-Крайона пал, не выдержав бешеной скачки, а могучий конь Седрика к концу её стал прихрамывать и спотыкаться, и Седой Волк спешился, желая сохранить своего жеребца. Оба рыцаря видели только, как увозившие Эдгара сарацины скрылись в Арсурском лесу.

Львиное Сердце не сомневался, что пленника сразу повезли к Саладину. Не сомневался и в том, что султан окажется умнее своих воинов и мигом поймёт, КАК его обманули... Что он сделает? Выхватит в гневе меч и... Нет, нет, всё, что Ричард слышал о Салах-ад-Дине, заставляло надеяться на его благоразумие: для чего убивать пленника, который хоть и не король, но спас жизнь королю, а значит, за него можно взять хороший выкуп. Только вот слишком страшным и позорным для магометан было поражение на берегах Рошеталии, слишком много они здесь потеряли, и не затмит ли их ярость любое благоразумие?.. Ведь если бы они убили или пленили предводителя похода, это оправдало бы ужасные потери и разгром огромной армии. Но юный рыцарь оставил их ни с чем, обманул так дерзко и так нелепо... Смогут ли они с этим смириться? И даже если сможет Саладин, не станут ли его мамелюки настаивать на расправе с находчивым христианином?..

Всё это приводило Ричарда в самое угнетённое состояние. Он приказал выслать разведку, чтобы знать наверняка, в каком направлении отступает султан со своей разбитой армией. Приказал на всякий случай, потому что и так отлично это знал: Салах-ад-Дин бежал в Яффу. Едва ли он там задержится — как ни сильна эта крепость, после Акры сарацины уже не решатся занимать там оборону. Скорее всего, султан лишь передохнет два-три дня, а за это время постарается разрушить дома и крепостные стены, как сделал уже в других палестинских городах — Лидде, Рамле, Аскалоне... Значит, он не верит, что одолеет крестоносцев и изгонит их из этих земель, не то пожалел бы своих крепостей! Однако он умело выигрывает время. И не только время... Ведь чтобы снова стать здесь хозяевами, крестоносцы должны будут восстановить всё разрушенное, а на это нужны время, силы. Наконец, согласие между собой. А Ричард уже не раз и не два слышал от многих вождей похода: «Не будем же мы торчать в каждом разорённом городе и возиться с каменьями, как худородные рабы? Надо взять Иерусалим, а там всё само устроится!» Да уж... У них устроится!.. Или забыли, что Господь карает за лень, как и за трусость?

Он дошёл до своей палатки будто во сне, не слыша приветственных криков воинов, которые, хотя и оплакивали только что отпетых героев Арсура, но не могли не восхищаться новыми подвигами предводителя крестоносцев. Иные, заметив непривычную бледность Ричарда и его лихорадочно блестящие глаза, смущённо умолкали — весть о том, что король получил серьёзную рану, уже облетела войско...

Опустив за собою полог, Львиное Сердце почти упал в объятия вскочившей ему навстречу жены и в этот миг порадовался, что не отослал её в Англию — тёплые слёзы, закапавшие на его шею, и ласковые прикосновения лёгких рук Беренгарии были лучшим лекарством от боли.

— Помоги снять кольчугу! — он опустился на свою постель и понял, что на это ушли последние силы. — И эти железные чулки... Они просто раскалились на солнце. Спасибо... Ну что ты так смотришь, а? И почему плачешь?

— Да ты сам на себя посмотри! — воскликнула Беренгария, уже не плача, а почти рыдая. — Я сейчас за лекарем...

Правый бок и всё бедро Ричарда были сплошь залиты кровью. Рубашка пропиталась ею и прилипла к телу так, что её пришлось отрывать. А ведь там, на равнине, кто-то его перевязал!

— Не надо звать лекаря! — король быстро поймал руку жены и удержал её. — Лекарей осталось только пятеро — двое умерли. А раненых у нас сотен пять-шесть. Настоящих раненых, которым действительно нужно помочь. Ты же всё отлично умеешь сама, моя малышка! Вот и перевяжи своего мужа: не так уж часто в меня втыкают копьё на такую глубину. И как только кишки не достали! Давай, Беренгария... Или позови матушку — она-то точно не побоится.

— Королева-мать ещё не вернулась из храма! — послышался в глубине шатра тихий, почти детский голос, в котором слышались слёзы. — Мож-но... можно я перевяжу вас, мессир?

Ричард обернулся, начиная яснее видеть и слышать. В полутьме проступило бледное лицо, обрамлённое каштановыми завитками. Оно было и впрямь мокрым от слёз.

— Кто это? — удивлённо спросил король.

— Я. Ксавье. Оруженосец сира Эдгара Лионского.

— Дьявол! — сквозь пепельную бледность короля вдруг ни с того ни с сего проступили алые пятна. — Что ты тут делаешь, а? Кто тебя сюда пустил?

— Я его пустила и позволила подождать тебя! — вместо мальчика ответила Беренгария, немного удивлённая реакцией мужа. — А... А что в том? Ты же знаешь, что случилось с рыцарем! И мальчик хотел только предложить помощь. Ведь ты же отправишь посредников к Саладину?

На лице Ричарда сначала отразилось возмущение, потом он вдруг рассмеялся.

— Конечно. Конечно, я отправлю посредников. Но не это же дитя посылать в логово волков! Я думаю, ты здесь по другой причине... Как тебя, а?

— Ксавье, мессир.

— Ах да. Ксавье, так Ксавье. Ты хотел бы увериться, что король Ричард не поступит как неблагодарный мерзавец и не позабудет среди прочих забот предложить султану выкуп за человека, который сохранил его королевскую жизнь? Так ведь, мальчик?

Оруженосец покачал головой:

— Я уверен, что вы не проявите неблагодарности, мессир! Но... Но ведь никто не знает, куда сарацины увезли сира Эдгара.

— Это выяснят разведчики. Хотя я почти уверен, что армия султана отступит в Яффу.

— Да. Но меж рыцарями ходят слухи, что пленных могут отправить дальше. В Дамаск. И если отправят, то с небольшим караваном, который можно будет перехватить.

Ричард улыбнулся:

— Если это так, мы не упустим случая. Только, думаю, что сира Эдгара султан никуда от себя не отпустит. Если... если только...

— Если только не убьёт? Да?

Король отвернулся от пронзительного взгляда Ксавье, но большущие глаза оруженосца смотрели на него, казалось, со всех сторон.

— Я уже приказал сообщить Саладину, что в случае смерти сира Эдгара я никогда больше не стану вести с ним переговоров. И убью его в первом же сражении, даже если он спрячется за целой тысячей копий. Или я не Ричард Львиное Сердце!

Он вдруг понял, что сам впервые произнёс вслух славное прозвище, данное ему уже много лет назад. Именно теперь наставала пора подтвердить его не перед другими, а перед самим собой. И ещё перед этой детской душой, что так свято верит в его способность совершить невозможное — спасти Эдгара, даже если тот уже осуждён на смерть!

Мальчик снова опустил голову и шмыгнул носом:

— Мы... Я и Рамиз, второй оруженосец сира Эдгара, мы могли бы разузнать, куда увезли пленника. Ведь Рамиз сарацин, а я... я выучил немного язык. Сир Эдгар учил его, и я тоже. И у меня лицо такое, что если надеть чалму, то буду как они... ну, почти... Мы бы поехали в Яффу и...

— И проникли бы во дворец султана, да? Выброси это из головы, сумасшедший мальчишка! Ты, кажется, хотел меня перевязать? Вот и перевязывай. Беренгария, помоги ему.

Ксавье опустился на колени, решительно приподнял окровавленную рубашку короля и, вытащив из ножен кинжал, разрезал наспех наложенную повязку.

— Ваше величество, рана очень глубокая, поэтому и продолжает кровоточить. Её надо сперва зашить. Лекарь Леонард, тот, что сейчас возле раненых, учил меня этому. Ещё когда мы стояли лагерем под Птолемиадой. Только для этого нужно прокипятить иглу и нитки.

— Прокипятить? — ехидно повторил Ричард. — То-то сам Леонард их часто кипятит! Чтоб мне тут же откусить себе язык, если я не видел собственными глазами, как он зашивал воину-шотландцу вспоротый живот с помощью иглы, которую вытащил из своего засаленного ворота, и ниткой, выщипанной из подола рубахи, которую он таскает с самого начала похода! Он говорит тебе, как НАДО лечить, а уж как сам лечит... Кстати, шотландец умер. Но не от той раны, а спустя месяц от какой-то дряни, что купил у сарацина и съел. Нечего есть тухлятину! Игла найдётся в шкатулке королевы. Да, Беренгария? И шёлковые нитки найдутся, к тому же чистые, как постель девственницы. Бери и шей. И помни, что через три-четыре дня эти нитки нужно будет вытащить из шва, не то он загноится. Так что не вздумай уезжать в Яффу!

— За три-четыре дня мы как раз и управимся! — прошептал мальчик, с необычайной ловкостью вдевая нитку в ушко поданной королевой иглы и вновь склоняясь над раной.

— Ты ещё упрямее своего сеньора! Ты как моя матушка. Не даром она тебя так любит. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя туда с этим мальчишкой-сарацином?

— Рамиз предан сиру Эдгару. И потом, с нами хотел поехать граф Луи.

— Этого ещё не хватало! Он-то куда со своими светлыми кудрями? Тоже мне сарацин!

Ксавье снова шмыгнул носом:

— Но ведь магометане носят чалмы. Волос-то и не видно. А глаза у него чёрные. Как у сира Эдгара. Ваше величество, вам ведь всё равно нужно знать точно, где он, и... и жив ли он! Саладин уже не раз обманывал вас — ведь он убил христианских пленников куда раньше, чем вам пришлось перебить пленных сарацинов, а мы только теперь об этом узнали от тех, кого сегодня захватили в бою! Об Эдгаре наверняка будут знать многие из воинов и из приближённых султана. Но выведать это у них сможет только тот, кто хорошо знает язык. Рамиз как раз такой человек. А мы с сиром Луи помогли бы ему, если что...

Ричард наклонился и неожиданно, взяв мальчика за подбородок, заглянул ему в лицо. Ксавье вспыхнул, но не опустил глаз. Некоторое время они пристально смотрели друг на друга.

— Слушай, — проговорил вдруг король, — а ты не боишься, что я позавидую сиру Эдгару? А?

— Нет! — голос оруженосца не дрогнул. — Вы в сто раз выше такой ерунды, как зависть. И потом, у вас тоже есть преданные друзья, преданная жена и самая лучшая на свете матушка! И вы не можете завидовать тому, что кого-то любят... Вас любят не меньше, а больше!

— И в самом деле... — Ричард усмехнулся, но тут же сморщился. — Слушай, малыш, ты что — решил вышить на мне герб или ещё что-нибудь? Сколько раз можно тыкать иглой в живого человека? Заканчивай своё рукоделие. Жена, помоги наложить новую повязку и подай-ка мне чистую рубашку. Уже темно, и сегодня я хочу уснуть. А ты, Ксавье, помолись на ночь не только о сире Эдгаре, но, если сможешь, и обо мне тоже.

Мальчик встал с колен и, уже дойдя до полога палатки, обернул к королю бледное лицо с полувысохшими полосками слёз:

— Я каждый вечер молюсь о вас, мессир! И обо всех, кто бьётся во славу Господа Нашего.

Глава шестая

Разделяй и властвуй!

В то самое время, как Ричард Львиное Сердце мучился мыслями о рыцаре, который принёс себя в жертву ради его спасения, и переживал гибель одного из своих друзей, отважного Иакова Авенского, в то время, как герцоги и бароны, покинув церковь Богородицы, вновь принялись обсуждать, так или не так организовал армию перед сражением их предводитель, и не лучше ли было бы организовать её по-иному (но как именно, никто толком сказать не мог!), в то время, как воины перевязывали свои раны и считали оружие, брошенное противником на поле битвы, — в это самое время в одном из шатров, установленных среди развалин Арсура, меж крепостной башней и довольно уютным садиком, где уже по-осеннему буйно цвели розы, помощник великого магистра Ордена и заодно предводитель отряда тамплиеров Ожер Рафлуа ужинал в компании человека, одетого в роскошное платье определённо византийского покроя. Этот человек походил на греческого купца, случайно занесённого в суровое военное время на некогда благословенную землю. Впрочем, вид у него был совсем не удручённый — ловкий купец умеет извлечь выгоду и из войны, а раз так, значит, товар у него как раз для войны и подходит.

И если бы этого человека, удобно расположившегося на пушистом персидском ковре, в тени большой развесистой сливы, увидал сейчас Салах-ад-Дин, то наверняка рассмеялся бы, подивившись его новому превращению. Потому что едва ли мог не узнать своего шпиона. То был Муталиб. Еврей, принявший ислам, а в нужное время надевавший одежду христианина, потому что в иной одежде появиться в Арсуре, только что взятом христианами, было бы попросту неблагоразумно.

Помощник великого магистра встречался с ним не впервые и, в отличие от Салах-ад-Дина, который до недавнего времени не догадывался, что его шпион шпионит ещё и в пользу тамплиеров, отлично знал, что Муталиб служит не только ему, но и султану правоверных. Знал и был этим вполне доволен.

В обществе султана купец всегда подчёркивал, как строго он соблюдает все правила шариата. С Ожером Рафлуа ему не нужно было лицемерить, по крайней мере, в отношении этих самых правил, поэтому он с удовольствием пил вместе с магистром крепкое кипрское вино, привезённое ещё из-под Акры. Правда, к ломтикам свиного окорока он при этом не притронулся, предпочитая закусывать жареными голубями, спелыми фигами и виноградом. За хорошим вином и доброй закуской разговор шёл неспешно, и со стороны казалось, что эти двое говорят о чём-то совсем не таком уж серьёзном. На самом деле они обсуждали то, что было важно для них обоих.

— Так он не согласен? Так тебе кажется? — спросил Рафлуа, задумчиво играя свисавшей с его шеи длинной золотой цепью.

— Он не дал прямого ответа, — стремительные глаза Муталиба, как обычно, скользнули по лицу собеседника и упёрлись в стол.

— Но ведь ты его хорошо знаешь, Муталиб. Его уклончивость означает возможное согласие или наоборот?

— Наоборот, — после небольшого раздумья произнёс шпион. — Салах-ад-Дин слишком дорожит своей властью и слишком хорошо понимает, как она сейчас непрочна. Покуда он выигрывал сражения, покуда отнимал у христиан города и крепости, завоёвывал Иерусалим, до тех пор он был для мусульман живым солнцем, они его обожали и легко прощали ему все его прежние грехи и все пороки. Сейчас Ричард гонит и гонит его по прежним владениям, раз за разом посрамляя былую славу великого завоевателя. Теперь Салаху припоминают всё: и то, что он узурпатор, предавший своего благодетеля Нур-ад-Дина и, как все уверены, убивший законного наследника[51], и то, что он уничтожил многих эмиров и военачальников из одного подозрения в неверности ему, и то, что он курд. А уж тысячи магометан, павших по его вине, да ещё те без малого три тысячи пленных, которых убили из-за его вранья, вызывают на его голову проклятия! Пока что тайные, пока тайные проклятия. Но скоро они зазвучат вслух. Думается мне, битва при Арсуре была последней каплей, мессир!

Ожер Рафлуа удовлетворённо кивнул:

— Так. Так. Но отчего же, в таком случае, Саладин не хочет союза, который мы ему предлагаем? Он так ненавидит христиан?

Купец как-то странно зыркнул на помощника магистра, и в его чёрной бородёнке мелькнула улыбка.

— Не в этом дело. И потом, он догадывается, что вы, хм... хм... не совсем христиане. Но султан знает, что тамплиеры богаты и сильны, и что если делить с ними власть, то делёж может получиться неравный. Кроме того, у него есть какие-то там свои понятия о чести и прочих глупостях.

— И поэтому он не захочет союза с нашим Орденом? — почти смеясь воскликнул помощник магистра. — А я слыхал, он не брезговал прежде даже услугами ассасинов!

Во взгляде Муталиба промелькнуло удивление:

— Ты думаешь, это он затеял покушение на короля Ричарда? То, которое было на Кипре? Я уверен, что нет. Старец Горы ведёт свою игру. И, чуть понизив голос, шпион добавил: — Вот, с кем бы тебе хорошо было вступить в союз... И против крестоносцев, и против Салах-ад-Дина. Ассасины никогда не добьются власти, но могут помочь вам её добиться!

Помощник магистра поморщился:

— Я всё же не до такой степени лишён брезгливости, Муталиб. И не хочу стать заложником сумасшедших... С таким же успехом можно предлагать союз ядовитой змее. А что до Саладина, то он напрасно принимает такое решение. Очень напрасно! Никто не помешал бы ему царствовать здесь, по крайней мере, в ближайшее время. И именно потому, что его власть стала куда слабее, чем прежде.

Шпион закивал головой. На его лице отразилось явное удовольствие — даже огромный нос заблестел ещё сильнее.

— Конечно, конечно. Вы не хотите сильной власти ни христиан, ни мусульман. Вам не нужен такой могучий король, как Ричард Львиное Сердце, но вполне подходят дерущиеся между собой князья и бароны... И Салах-ад-Дин, захвативший полную власть и снискавший любовь всех правоверных, вам тоже не нужен. А вот султан, дрожащий за свой трон и за последнее, что осталось от его владений, был бы кстати. Да?

— Наши желания совпадают. Так? — теперь в голосе тамплиера звучал металл. — Слабые государства и слабые государи — что может быть лучше для тех, кто хотел бы в конце концов установить в мире власть мудрости и справедливости. Не эти же безумцы, поклоняющиеся своим заблуждениям, тщеславные и злобные, должны править миром! Ведь так, Муталиб? Одни думают, что сражаются за Царство Небесное на земле, другие поклоняются пророку, которого даже не могут толком понять... Идиоты! Что может быть глупее — драться из-за Гроба! Чьего бы там ни было.

— Но и тамплиеры пошли в поход тоже из-за него, — вкрадчиво напомнил Муталиб.

Ожер Рафлуа расхохотался:

— Так ведь и нам нужно внушать своим братьям веру в символы. Без них пока не обойтись. Послушай, а кто сможет стать самым вероятным преемником Саладина, если с ним вдруг что-то случится?

Он часто задавал вопросы вот так, без перехода, и шпион знал, что это означает подход к самой важной части разговора.

— Очень возможно, Малик-Адил, брат султана, — с расстановкой начал Муталиб. — Потом эмир Дамаска, как его... И некоторые из нынешних родственников Нур-ад-Дина, само собою. Но исчезни Саладин, все они передерутся между собой, а когда кто-то из них приберёт всё к рукам, остальные станут подкапывать основы его трона. Ведь вы это хотите услышать? Да?

— Да, если это действительно так, — кивнул тамплиер и отпил большой глоток вина.

— Это так. И вы считаете, что пришла пора ускорить эти события? — быстрые глаза Муталиба опять проскользнули по лицу собеседника и спрятались в глубоких глазных впадинах. — Если султан не хочет союза с вами, то он вам и не нужен?

Ожер Рафлуа взял двумя пальцами румяную тушку жареного голубя и повертел её перед собой, видимо, прикидывая, хватит ли у него аппетита съесть птичку, либо лучше завершить трапезу горстью ягод.

— Интересно, — вдруг проговорил он, — а Саладину ты как передашь наш с тобой разговор? И не предложишь ли ему устранить меня, если он не хочет принять моё предложение, и я становлюсь для него опасен? Ведь ты служишь и ему тоже, я не ошибся?

Но Муталиба было трудно смутить.

— Я действую как и все прочие подданные Салах-ад-Дина, — ответил он. — Пока тот был силён, я прощал ему многие его ошибки. Но теперь мне уже невыгодно их прощать. Поэтому вы можете доверять мне. Я ведь служу на самом деле не вам и не ему, а самому себе. И, кстати, — тут он опять почему-то заговорил тише, будто бы кто-то мог их подслушать в этом уединённом месте. — И, кстати, именно сейчас есть удобный повод начать действовать. Сейчас правоверные полны негодования из-за казни пленников, из-за проигранного сражения, наконец, из-за дурацкой ошибки, поставившей султана в смешное положение: ему с торжеством приволокли якобы взятого в плен короля Ричарда, и весь стан вопил от восторга... Пока тут же не обнаружилось, что это никакой не король Ричард! До сих пор султан вызывал просто негодование, теперь же над ним стали подшучивать. И если сейчас с ним произойдёт какая-нибудь нелепая случайность, его подданные скорее всего просто над этим посмеются.

— О какой случайности ты говоришь? — Ожер наклонился над столом и пристально вгляделся в лицо шпиона.

— Да о любой случайности, — ответил Муталиб. — Например, в этой битве у Саладина пал любимый конь. Есть повод подарить ему другого, ведь так? Скажем, от имени короля Ричарда, мечтающего выкупить из плена своего благородного рыцаря. И, возможно... Возможно, есть повод одним махом избавиться и от Ричарда тоже!

— А это как? — теперь в голосе помощника великого магистра была не только заинтересованность.

— Да просто, — Муталиб зевнул и подлил себе вина. — Я узнал, что английский король готов вернуть султану десять захваченных в бою эмиров за одного только храброго рыцаря. Некоторые вожди крестоносцев против: они считают, что такой обмен будет слишком неравным. Но Львиное Сердце не станет их слушать. Сейчас он готовит послов, чтобы отправить их в Яффу, а в случае надобности согласен и сам встретиться с султаном. Конечно, не в его и не в своём лагере. Возможно, Саладин тоже предпочтёт устроить встречу за пределами Яффы и подальше от Арсура. Я не уверен до конца, но думаю, раз ему не улыбается союз с тамплиерами, и раз он больше не может надеяться на своих подданных, у него возникают мысли, а не примириться ли с несокрушимым врагом, не пойти ли на союз с Ричардом Львиное Сердце?

— Чума на его тупую голову! — на этот раз даже невозмутимый помощник магистра не совладал с собой. — Только этого нам и не хватало! Но ведь крестоносцы едва ли смирятся с этим? Они же не смогут сразу понять, как это им выгодно — сохранить за собой Святую Землю и не охранять её, ибо она останется под охраной магометан! Им подавай Иерусалим, а позади пускай остаются чужие города и крепости... Они не позволят Ричарду пойти на такой союз!

Муталиб не без удовольствия созерцал эту вспышку: ему не очень нравилась самоуверенность Ожера Рафлуа. Пускай, пускай позлится! Или он думает, что, соорудив замок на месте Соломонова храма и получив начатки Тайных знаний, можно за какие-то сто лет научиться управлять судьбами людей и стран? И называться Избранными? В какой-то мере, можно, наверное... Всякий, кто мешает воцарению христианства, даже и называясь его именем, уже избран. Но наглость храмовников вечно напоминает: они из того же теста, что и остальные рыцари, им тоже не чужда страсть к власти внешней, их тоже на многое подвигает гордыня, а не мудрый расчёт. Пусть, пусть спотыкаются на своём пути! Может, научатся чаще спрашивать совета у тех, кто всё же умнее...

Чуть выждав, шпион проговорил:

— Я не думаю, что крестоносцы смогут запретить Ричарду поступать так, как он задумает, он слишком силён. Но ты, мессир Ожер, будешь не очень достоин знаков своего Ордена мудрецов, если не сможешь расстроить договор, который захотят заключить меж собой король Англии и султан Египта и Сирии. А для начала, хорошо бы устроить так, чтобы рыцарь, которого взяли в плен вместо короля, не был выкуплен... Уж поверь, его гибели Львиное Сердце никогда не простит Салах-ад-Дину.

Глава седьмая

Неожиданная помощь

— Ох, не нравится мне это! Куда он мог подеваться?

С этими словами Луи тревожно огляделся. Они сидели на берегу неглубокого, искусственно прорытого канала, огибавшего пышный фруктовый сад. Вид созревших краснощёких персиков, склонявших упругие ветви, слив размером чуть не с кулак, гранатов, трескавшихся от зноя так, что их зёрна, будто драгоценные рубины, сверкали на солнце, — всё это вместе с головокружительным ароматом могло бы возбудить аппетит даже у человека, обычно равнодушного к фруктам. Но двоим лазутчикам, устроившимся возле оросительного канала, в тени старой, уже почти осыпавшейся сливы, было не до лакомств. Они слишком волновались. Один за своего друга и молочного брата, другой — за своего господина. А сейчас ещё приходилось волноваться и за нового товарища, обещавшего вскоре вернуться...

Луи и Ксавье нарушили запрет Ричарда Львиное Сердце и проникли в занятую сарацинами Яффу, взяв с собою Рамиза-Гаджи, без которого их затея, и так-то совершенно безумная, была бы вообще чистым самоубийством...

Правда, пробраться в город оказалось гораздо легче, чем им казалось. Некогда мощную крепость никто не охранял. Более того, весь её гарнизон и большая часть войска, которое привёл с собою Саладин, стремительно отступив от Арсура, были заняты разрушением крепостных стен и укреплений и разорением всех городских дворцов и зданий, из которых выносилось и увозилось всё, хоть сколько-нибудь ценное.

Рамиз, обсуждая рискованную разведку с рыцарем и оруженосцем, предложил довольно простой план: выдать себя за странствующих жонглёров, которых каким-то образом занесло в самые неспокойные места. Действительно, хотя жители и покидали обречённый город (втайне, как многие другие, призывая проклятия на голову султана), но в небольших, прилепившихся к Яффе ремесленных посёлках, а также и на окраинах внутри разрушаемых городских стен было ещё немало тех, кто либо не хотел уходить до последнего часа, либо решил остаться, надеясь на «будь, что будет!» В основном то была беднота, для которой утрата дома означала голодную смерть либо нищенские скитания.

На одной из таких окраин «жонглёры» устроили своё представление, воспользовавшись умением Луи метко бросать ножи. Чтобы вызвать восторг двух десятков ткачей и горшечников, понадобилось всего лишь по очереди поставить возле ствола старого тополя одетых в живописные лохмотья Рамиза и Ксавье и всадить клинки у них над головой и подмышками. Затем Рамиз подставил сложенные ладони, и Ксавье, презрев свою хромоту, ловко взобрался на его плечи, после чего водрузил себе на голову небольшой кувшин. Снова свистнул нож, и в стороны брызнули жёлтые черепки, а толпа завопила от восторга. Как ни страшились жители Яффы завтрашнего дня, понимая, что султан собирается уйти, бросив их на произвол судьбы, но можно ли не повеселиться хотя бы уж напоследок. Правда, в брошенный на сухую землю платок накидали не более десятка мелких медных монеток, зато одарили жонглёров парой свежих лепёшек, несколькими смоквами и узелком изюма.

Кажется, никого не смутило, что зазывал жителей и вёл с ними разговоры в основном только бойкий Рамиз (сын эмира так ловко изображал из себя бродягу, что ни у кого это не вызвало сомнений). Метатель ножей и второй его помощник, по словам зазывалы, были родом из Персии и плохо говорили по-арабски, хотя и понимали этот язык хорошо. В Яффе персов видывали редко, да и проявлять любопытство и допытываться, как это их сюда занесло, никто не стал.

К концу представления в толпу затесались несколько воинов, из тех, что занимались разорением города, но устали от этой нелёгкой работы, да двое неплохо одетых людей, возможно даже из свиты султана. Они тоже с интересом следили за представлением, и кто-то кинул в платок Рамиза одинокую серебряную монету. Однако, когда жонглёры закончили свои упражнения, этих людей уже не было — должно быть, они боялись надолго оставлять свои дела.

Фруктовый сад, в котором разведчики решили остановиться, был, судя по всему, брошен — его владельцы решились покинуть опасные места, а значит, здесь христиан вряд ли могли потревожить — даже явись сюда сарацинские воины, у них едва ли вызовут подозрение бродяги, расположившиеся на отдых.

Посовещавшись, все трое решили, что проникнуть в стан сарацинов сможет только Рамиз — он был свой. А узнать что-либо о пленённом под Арсуром рыцаре возможно было только у воинов: жители окраин, с которыми заговаривал юноша, даже не слыхали о пленнике. И вот отважный Рамиз-Гаджи скинул драный халат и заплатанные шальвары и поверх шёлковых рубашки и штанов надел спрятанные в узелке кольчугу и шлем. В Яффе было столько людей, одетых подобным образом, что ни у кого не возникло бы вопроса, откуда взялся ещё один.

— Судя по солнцу, он ушёл часа полтора назад, — воскликнул Луи, убедившись, что они по-прежнему одни на берегу канала, и можно было говорить безо всякого риска. — Что могло с ним случиться?

— Вы подозреваете его в измене, мессир Луи, или думаете, что он мог себя выдать? — спросил Ксавье.

— Чем это он мог выдать себя? — удивился рыцарь. — Он же действительно сарацин. Разве что у кого-нибудь вызвали сомнение его расспросы. А в измене я его отчего-то не подозреваю. Может, он и не так предан Эдгару, как ты, малыш, но он ему благодарен, а для магометанина это много значит.

— Это для всех много значит, — проговорил Ксавье. — Нет, я тоже верю, что Рамиз сделает всё возможное... Но хоть бы узнать, хоть бы только узнать, что Эдгар жив!

Мальчик впервые сказал просто «Эдгар», а не «мессир Эдгар», и в его голосе было столько отчаянной надежды, что Луи, который и сам был в ужасной тревоге, невольно ободряюще ему улыбнулся:

— Перестань! Саладин не такой дурак, чтобы убить пленника, за которого можно получить большой выкуп да ещё поторговаться с королём Англии. Жаль, конечно, что Ричард совершил это сумасшедшее благородство: отпустил ту пленницу.

— Вы о ком? — спросил рассеянно слушавший его оруженосец.

— Да о дочери Саладина, о той красотке, что сидела рядом с королевой Элеонорой на турнире. Тебя там не было, ты ездил на Кипр, но рассказать-то тебе должны были. Девчонку захватили в Акре — её туда выдали замуж, но суженый погиб... Элеонора взяла её под своё покровительство. А Эдгар... Он до сих пор её помнит.

— Правда? — удивлено спросил Ксавье. — Но он же её только раз и видел.

— Ну и что? Иногда этого достаточно. Клянусь моим мечом, братец влюбился в Абризу и влюблён в неё по сей день. Думаю, если Ричард договорится с султаном насчёт обмена, то может потребовать за десяток эмиров не только рыцаря, но и красавицу-принцессу. А что? Коли вдруг дойдёт до мирного договора, то союз султановой дочки и франкского рыцаря будет очень кстати.

Вместо ответа мальчик лишь покачал головой и отчего-то побледнел. Правда, на лице, покрытом густым румянцем, это было не очень заметно.

— Эй, факиры[52]!

Бродяги разом обернулись. Неподалёку от них стоял человек в богатом шёлковом с золотом халате и белой чалме.

Не отвечать было бы неучтиво, хотя Луи очень опасался заговаривать с сарацинами — легко выдавать себя за перса, не произнося почти ни слова, но во время разговора человек более или менее опытный сразу отличит французский акцент от персидского. Тем не менее, молодой рыцарь учтиво поклонился незнакомцу и проговорил по-арабски:

— Здравствуйте, господин! Что вам угодно?

Сарацин подошёл ближе. Его лицо показалось Луи неуловимо знакомым, но где и когда они виделись, француз вспомнить не мог. Между тем магометанин покосился на Ксавье и вдруг спросил на неплохом французском:

— Ты доверяешь этому мальчику?

У Луи хватило присутствия духа не вздрогнуть и не отшатнуться. Вместе с тем он понимал, что глупо будет притворяться, будто он не понимает слов незнакомца. Поблизости явно никого не было, и рыцарь, не раздумывая, одним стремительным движением выхватил привешенный к поясу кинжал (один из тех, что недавно так ловко кидал в цель) и в мгновение ока приставил его к горлу сарацина.

— Мальчику я доверяю! А вот какого дьявола я должен доверять тебе? — воскликнул он, перейдя на родной язык. — Говори, кто ты, и кто послал тебя ко мне?

Казалось, незнакомца не смутило стальное лезвие, упёршееся ему в кадык. Он прямо посмотрел в глаза крестоносцу и сказал:

— Меня никто не посылал. Но я пришёл сюда по просьбе моего сына. Я — эмир Фаррух-Аббас-аль-Малик. Ты и твой названный брат спасли в Акре моего наследника Рамиза-Гаджи. Я был уверен, что он погиб.

— Вот так штука! — ахнул поражённый Луи. — Но мы все были уверены... Да что там, мы твёрдо знали, что это как раз ты погиб в Акре, во время штурма Мушиной башни!

Сарацин улыбнулся:

— Я должен был погибнуть. Меня, раненного в грудь и в ногу, вынес из развалин башни и укрыл в хижине на окраине города один преданный воин. Но за меня приняли моего младшего брата, он попал под копыта коня, его лицо было сильно изуродовано, и потому произошла ошибка... Мне же сказали потом, что Рамиз был на самом верху Проклятой башни, когда она стала рушиться. У меня он — единственный сын, и я долго не мог оправиться от этого несчастья. Но вот час тому назад встретил его здесь, в Яффе!

Луи был уже достаточно искушён, чтобы сразу принять на веру слова эмира, поэтому не проявил бурной радости, но осторожно спросил:

— Отчего же в таком случае он не пришёл сюда вместе с тобой?

Фаррух-Аббас ответил, всё так же глядя в глаза рыцарю:

— Он остался в крепости, чтобы продолжить то, ради чего вы сюда пришли: ему нужно, если удастся, выведать, когда султан собирается покинуть Яффу и думает ли взять с собой пленных христиан. О том, что отважный воин Эдгар жив и находится здесь, я уже сказал ему и теперь говорю тебе.

— Слава Богу! — воскликнул Луи и, вложив кинжал в ножны, перекрестился.

— Слава Богу! — тихим эхом подхватил Ксавье.

— И вы знаете, что Салах-ад-Дин намерен сделать с моим молочным братом? — быстро спросил граф.

И тут сарацин нахмурился:

— Что с ним намерен сделать Салах-ад-Дин, я не знаю, но думаю, могу догадаться: султан, скорее всего, захочет его обменять на нескольких эмиров, которых взяли в плен на берегах Рошеталии. Правда, из-за твоего молочного брата многие правоверные сейчас смеются над своим повелителем: он так ликовал, когда ему сказали, что Ричард Львиное Сердце у него в плену!.. Поэтому он может гневаться...

— Но Эдгар обманул не самого султана, а его воинов, — вдруг решился вмешаться Ксавье. — Это они оказались глупцами, так за что же смеются над Салах-ад-Дином? И если смеются те, кто даже не были на поле сражения, то почему султан может гневаться на Эдгара, а не на них?

Луи лишь досадливо махнул мальчику рукой:

— Да в этом ли дело, Ксавье! Дело в том, что Салах-ад-Дин должен быть всё же умнее... Вы сказали, достопочтенный Фаррух, что султан намерен обменять пленника?

— Я так думаю, — кивнул эмир. — Но... Есть люди, которые этого не хотят.

— Не хотят? Но кто и почему? — спросил рыцарь.

В глазах Фарруха промелькнуло смущение. Казалось, он раздумывает, отвечать ли откровенно. Но, как видно, врать ему не захотелось.

— У Салах-ад-Дин а всё больше и больше врагов, — сказал эмир. — Покуда он побеждал, его слушались. Сейчас готовы нарушить повиновение... И те, кто хотели бы свержения султана, пользуются каждой его ошибкой. После того, как наша армия была разбита под Арсуром, Салах-ад-Дин у ничего не остаётся, как предложить христианам мир. Если он сумеет заключить договор с королём Ричардом, ему удастся сохранить свою власть. Поэтому ему хотят помешать.

— Кто хочет? — вновь, уже почти резко спросил Луи.

— Прежде всего, его брат, мулюк Малик-Адил.

И, помолчав, эмир добавил:

— Я сейчас в его армии и в его свите. После Акры я мечтал только об одном: отомстить убийцам моего сына. Малик-Адил сказал, что будет сражаться с неверными, даже если султан захочет мира с ними, поэтому я пошёл на службу к Малику. Теперь я знаю, что на смерть Рамиза послал шейх аль-Фазир, комендант Акрской крепости, мой враг... А ты и твой брат спасли моего сына. Сейчас Малик-Адил замышляет убить рыцаря Эдгара.

— Чтобы султан не вернул его Ричарду, и Ричард не согласился заключить мир с султаном? — в гневе воскликнул Луи. — Хороший способ! И что же эмир? Ты, как я понимаю, пришёл, чтобы помочь нам? Ты не хочешь смерти Эдгара?

Глаза Фаррух-Аббаса сверкнули.

— Человеку, который сохранил жизнь Рамиза, я готов отдать свою!

— Так помогите ему бежать! — проговорил Ксавье.

Но сарацин покачал головой:

— Это невозможно. Христианин заключён в угловой башне дворца эмира Эффы, и охрана там подчиняется Малик-Адилу. Меня они знают и пропустят туда, но не дадут вывести пленника. Кроме брата султана им может приказывать лишь сам султан.

— Но ты ведь можешь рассказать Салах-ад-Дин у, какую гнусность затеял его братец! — заметил Луи.

— Не могу. Я поклялся Малик-Адилу, что ни один правоверный не узнает о его планах.

— А мы? Ах да! Мы же не правоверные! — рыцарь рассмеялся. — Но тогда я могу рассказать обо всём Саладину. Впрочем, это уже бред! Меня к нему никто не пустит... И что же в таком случае ты собираешься делать, эмир?

Фаррух-Аббас положил руку на плечо крестоносца и понизил голос, будто боялся, что и в этом уединённом месте их кто-нибудь может подслушать:

— Один план у меня есть. Но для исполнения его нужна женщина.

— Женщина? — поднял брови Луи.

— Да. Султан благоволит к пленнику, он приказал привести к нему в башню одну из своих невольниц. Я условился со стражей, что сам приведу её.

При этих словах в душу рыцаря вновь закралось подозрение.

— Ты сказал, что лишь час назад встретился с сыном. До того ты, вероятно, готов был помочь Малик-Адилу расправиться с Эдгаром. Почему же вдруг решил привести ему наложницу?

В чёрных, чуть суженных глазах сарацина на мгновение блеснул хищный огонёк:

— Это как раз был замысел Малика... Дать девушке кувшин с шербетом, а в него подмешать отраву. Она не знала бы об этом и стала бы пить вместе с христианином.

— И тогда в его смерти обвинили бы Саладина! — Луи даже не пытался скрыть своей ярости. — Какие нежные братские чувства живут в душе Малик-Адила... Но теперь, как я понимаю, ты передумал, эмир Фаррух? Так для чего женщина?

Эмир улыбнулся:

— Если она может принести яд, то может принести и спасение. Только тут пришлось бы посвятить её в мой замысел. А доверяться женщине — значит обречь себя на погибель! Но мы должны поспешить: если этой ночью пленника не убьёт отравленный шербет, то утром Малик-Адил может подослать к нему убийцу с кинжалом или удавкой. Всё равно это припишут Салах-ад-Дину.

— Послушайте! — снова заговорил Ксавье, теперь голос его перестал дрожать и звучал твёрдо. — Если нужна женщина, а у нас её нет, так давайте её сделаем.

Луи повернулся к мальчику и посмотрел на него, как на сумасшедшего:

— Хорошая мысль, малыш! Только вот я не понял, кого из нас ты посчитал Господом Богом?

— Но мессир! — оруженосец вспыхнул и тотчас вновь побледнел. — Господь сотворил женщину из ребра Адама и вдохнул в неё душу. А нам-то всего лишь и надо суметь сделать женщину из мужчины. Это же куда легче! По крайней мере, если нет другого выхода, можно попробовать.

Глава восьмая

Гурия для рыцаря

Темница в угловой башне не была обычной мрачной тюрьмой: в ней были побелённые стены, два довольно больших окна, забранных густыми решётками, но пропускавшими достаточно света и воздуха. Даже на каменном полу этой просторной комнаты был постелен ковёр, правда, старый и вытертый, но всё ещё красивый. Поверх брошенного на ковёр одеяла была накидана груда подушек. В эту ночь жара немного спала, и прохлада вошла в темницу. Но она не охладила лихорадочных мыслей Эдгара.

Молодой рыцарь в который раз переживал свой разговор с султаном и не знал, что волнует его сейчас сильнее: то, что Саладин сказал о возможном заключении мира с крестоносцами и о возвращении им большей части Святой Земли, или загадка, связанная с именем царевны Абризы...

Пленника привели к султану этим утром. Привели в палатку, поставленную среди руин, на месте главной крепостной башни. Трудно сказать, отчего Саладин приказал перенести сюда свой шатёр. Возможно, хаотические груды битого камня и кирпичей, над которыми со свистом носились лишившиеся гнёзд стрижи и ласточки, чем-то напоминали султану нынешнее состояние его собственной души? После Арсурской битвы он уже не умел скрывать ни своего смятения, ни своей растерянности, хотя до поры ему ещё удавалось скрывать страх. И самое неприятное заключалось в том, что он не мог понять, кого боится сильнее: Ричарда Львиное Сердце, неумолимо гнавшего и гнавшего его от города к городу, или своих подданных, кажется, уже готовых предать и уничтожить былого кумира!.. Льстивой преданности и угодливым словам Салах-ад-Дин отлично знал цену — он сам стал повелителем правоверных, совершив предательство, и понимал, как легко с ним сейчас может случиться то же, что с наследниками Нур-ад-Дина.

Невероятная радость, охватившая султана, когда ему сообщили, что его всадники захватили в плен короля Ричарда, сменилась страшным разочарованием, едва ли не отчаянием. О том, что рыцарь, назвавший себя королём, никакой не король, стало известно почти сразу, едва пленника привезли в Яффу. Военачальники султана хором смеялись над легковерными воинами: даже те, кто никогда не видели лица английского короля, помнили, что ему никак не меньше тридцати лет, а пленённому храбрецу было на вид двадцать, если не меньше...

Первым побуждением Саладина, когда он увидал перед собой человека, разрушившего его последнюю надежду, было схватиться за саблю. И возможно, он так бы и сделал, прояви Эдгар хоть малейший страх при виде грозного султана. Но в лице и в глазах рыцаря не было не то что страха, но даже напряжения — он смотрел на повелителя правоверных едва ли не с улыбкой... И это, как ни странно, вызвало в душе Саладина не гнев, а примирение.

Он усадил пленного на подушки рядом с собой и заговорил с ним самым дружелюбным тоном. Постепенно, задавая вопросы и слушая, как отвечает на них юный рыцарь, Салах-ад-Дин убедился, что тот умён, и что храбрость его не напускная, а это ещё более расположило его к Эдгару. Причиной тому была вовсе не чувствительность султана — просто он подумал, что этого рыцаря можно, пожалуй, использовать для вероятных переговоров с королём Ричардом, и что непокорный Ричард, возможно, прислушается к словам того, кто спас ему жизнь.

Султан безо всякого лукавства признался юноше, что помышляет сейчас о мире с христианами и хочет, чтобы этот мир был выгоден и тем, и другим. До начала переговоров он хотел бы встретиться с королём, и лучше всего, если бы эта встреча была тайной: не нужно, чтобы его войско до поры до времени узнало о решении своего предводителя.

Эдгар сказал, что готов посредничать между королём Ричардом и Салах-ад-Дин ом, если только тот вскоре обменяет его на мусульманских пленных, и рыцарь получит свободу. Он тщательно подбирал слова, потому что по-арабски говорил ещё из рук вон плохо, однако уроки Рамиза-Гаджи не пропали даром: во всяком случае, француз понимал всё, что ему говорит повелитель правоверных, а отвечая, восполнял нехватку слов жестами.

— Я хочу, чтобы ты доверял мне, — говорил султан своему пленнику. — Мне не выгодна дальнейшая вражда с королём христиан. И я готов заключить с ним самый прочный союз. Мы можем даже, — тут Салах-ад-Дин чуть усмехнулся, хотя его глаза оставались серьёзны, — мы можем даже по обычаю, что существует у вас, христиан, породниться с королём. Если у него есть сестра либо племянница, я был бы рад взять её в жёны. Мне бы тоже хотелось предложить королю какую-нибудь знатную мусульманку, но ведь у вас нельзя взять второй жены, а одна жена у Ричарда уже есть.

И тут Эдгар почувствовал прилив отваги, едва ли не большей, чем на Арсурской равнине, в тот миг, когда он рискнул жизнью, назвав себя именем Ричарда Львиное Сердце:

— Великий султан! — воскликнул юноша. — А что если бы я захотел с тобой породниться? Я — простой рыцарь, но мой прадед — один из самых славных воинов Первого крестового похода, а его жена, моя прабабка — дочь эмира Мосула.

— Рад это слышать, — с некоторым удивлением проговорил Салах-ад-Дин. — А каким образом ты хотел бы установить со мною родство?

Юноша побледнел, но справился с собой и произнёс:

— В Акре, на рыцарском турнире, я увидел твою дочь Абризу. Ведь ты знаешь, что в дни плена ей оказала покровительство королева Элеонора? Так вот, я полюбил эту девушку и хотел бы назвать её своей женой. Только для этого она должна принять нашу веру. Но ведь её мать — христианка! И ты сам сказал, что отдал бы знатную мусульманку за короля Ричарда, а в этом случае её бы обязательно крестили.

В первый момент Эдгару показалось, что султан рассердился на его слова. Тёмные кустистые брови Салах-ад-Дин а поползли на лоб, глаза как-то непонятно сузились, он весь подался вперёд. Но тотчас юноша понял, что всё это — выражение не гнева, а изумления.

— Не понимаю... — Салах-ад-Дин долго пристально смотрел на пленника, потом вдруг странно усмехнулся. — Так ты хотел бы жениться на моей дочери?

— Да. На царевне Абризе.

— Хм! Ну... если у меня и впрямь есть дочь по имени Абриза, и если ты и впрямь её любишь, то, возможно, я отдам её тебе, если только об этом попросит король Ричард! А теперь ступай, воин Эдгар. Сегодня и, вероятно, завтра ты ещё останешься в темнице — мне нужно отправить послов к королю христиан и получить подтверждение того, что передавали его послы: коль скоро он отдаёт эмиров, взятых в плен при Арсуре, то через два дня ты будешь свободен.

Вот эти-то последние слова султана и не давали теперь покоя пленнику: что это, в самом деле, означает: «если у меня есть дочь по имени Абриза»? Она же есть! Он видел её... Или Салах-ад-Дин не хочет этого союза и просто смеётся над дерзким рыцарем, возмечтавшим о родстве с султаном, или... или девушку ему не вернули?! Не может же быть, чтобы Ричард лгал? Стоп! Но о том, что Абризу вернули её отцу, говорил не король. А кто? Элеонора... Однако и она не стала бы обманывать Эдгара. Возможно ли, что правду скрыли и от неё? Но какую правду? Что могло случиться со странной и нежной девушкой, чьи мягкие черты так поразили молодого крестоносца?

До этого момента он даже не думал, какую глубокую рану нанесла ему та встреча на турнире. Он ещё, бывало, спрашивал себя (уже почти шутки ради!), не влюблён ли он ещё в Беренгарию, не щекочет ли порой его гордость мысль о тайном соперничестве с самим королём? Воспоминание об Абризе, так отважно бросившейся на поле ристалища, чтобы защитить его от гнева Ричарда, было скорее игрой воображения, нежели мечтой и желанием.

И вот теперь, осмелившись вслух попросить у грозного султана её руки, юноша вдруг понял, что никогда не сделал бы этого из одной лишь дерзости и честолюбия. Да, то, чего он не понимал и до поры почти в себе не чувствовал, давно уже произошло — он любил юную сарацинку! Но нет, не сарацинку — ведь мать Абризы была француженкой, значит... Стоп! А не значат ли слова Саладина, что он вовсе и не отец девушки? Что если там, в Акре, её спутали с кем-то другим, либо она сама назвалась дочерью султана, чтобы не быть проданной в рабство или отданной в наложницы кому-то из победителей, а выгадать для себя почётный плен? Могла ли такая юная девушка оказаться такой находчивой? А почему нет? Страх и отчаяние иной раз делают изобретательным самого неопытного человека... И если это так, то куда она девалась из лагеря под Акрой, и где её искать? А в том, что найти её теперь для него необходимо, Эдгар был убеждён.

Все эти мысли и царившее в душе смятение привели к тому, что юноша не сумел заснуть, и провёл вот уже половину ночи, шагая взад-вперёд по комнате, то падая на подушки, то вновь вскакивая и принимаясь мотаться без цели по своей темнице.

Светильник, который вечером принёс ему вместе с ужином молчаливый стражник, стал шипеть и погас, однако за окнами висела почти полная луна, и её свет, свободно проходя сквозь витые решётки, рисовал странные узоры на белёных стенах и потолке комнаты.

За дверью послышались шаги, кто-то заговорил по-арабски со стражниками, потом лязгнул засов.

Эдгар быстро обернулся к невысокой двери. Он не был наивен и понимал, что при всём внешнем благодушии, Салах-ад-Дин вполне способен замышлять дурное, а значит, ночью к узнику может проникнуть неслышной тенью убийца, чтобы прервать все его мечты и размышления коротким ударом кинжала. И если убийца будет один, что же, тогда ему вряд ли удастся отсюда выйти: кузнец из Лиона как-нибудь сумеет и без оружия свернуть шею ночному головорезу! Двоим? Двоим, пожалуй, тоже. Ну а приди их больше, они, по крайней мере, получат его жизнь не задаром!

Дверь приоткрылась, затем тёмный проём стал шире. В нём показалась фигура в шёлковом богатом халате. Сарацин вошёл, держа над головой светильник.

— Солнце правоверных, наш великий султан шлёт тебе своё приветствие, христианин! — произнёс вошедший. — Раз сон не приходит к тебе, то, возможно, твои душа и тело нуждаются в успокоении. Чтобы темница не казалась такой уж унылой, повелитель приказал привести к тебе девушку.

— Девушку? — повторил в некотором недоумении Эдгар.

— Да, — человек в халате улыбнулся и протолкнул в комнату фигурку, с ног до головы закутанную в дымчатое золотистое покрывало. — Эта юная гурия была недавно подарена султану дамасским купцом. Она красива и искусна в любви! А чтобы ночь с нею была для тебя ещё слаще, у неё с собою кувшин вишнёвого шербета и свирель.

Теперь Эдгар заметил, что из складок покрывала высовывается рука в тонком серебряном браслете, держащая небольшой поднос, на котором стоял кувшин тёмного серебра и два небольших стаканчика. Рядом лежала небольшая свирель.

«А отчего бы и нет? — подумал с тайным озорством юноша. — В конце концов это вовсе не плохая сторона восточного гостеприимства! Если только девушка и впрямь красива...»

— А можно сперва увидеть её лицо? — спросил он сарацина. — Я уверен, что она хороша, но у нас не принято оставаться с дамой наедине, даже не поглядев на неё.

Сарацин что-то коротко сказал девушке, та сделала неуловимое движение плечами, и золотистая ткань упала к её ногам. Нет-нет, ожидания рыцаря не оправдались: на невольнице были вовсе не прозрачные шальвары и не лиф, который более показывает грудь, нежели её скрывает. (Про такие наряды гаремных красавиц он не раз слыхал от Луи, хотя Луи тоже слышал от кого-то, а сам не видел ни разу!) Девушка была в зелёной просторной рубашке, чуть ниже колен, и шальвары на ней были шёлковые, нарядные, но не прозрачные. Тёмные волосы, расчёсанные на прямой пробор, охватывал широкий витой обруч, позолоченный, а быть может, и золотой. Из-под него скользила тонкая, как дымка, ткань, отброшенная на спину.

И, тем не менее, увидев её лицо, Эдгар вздрогнул, с трудом удержавшись, чтобы не вскрикнуть. Девушка незаметно приподняла левую руку, прижав мизинец к губам. Юноша перевёл дыхание, но вместе со вздохом у него всё же вырвалось:

— О-о-ох!

— А что я говорил? — глаза сарацина так и засияли удовольствием. — Я не сомневался, что она сразу понравится тебе, рыцарь! Но пока ты на неё только смотришь. Думаю, заключив её в объятия, ты испытаешь куда больше восторга. И чтобы не мешать твоему наслаждению, я покидаю эту комнату!

Он поклонился, как кланяются равному, лишь немного согнувшись, но учтиво приложив правую руку к груди, поставил светильник на столик и, пятясь, исчез в проёме двери, которая тут же закрылась за ним. Вновь заскрипел засов.

И тут Эдгар не выдержал.

— Абриза?! — он не крикнул и не прошептал, но будто выдохнул имя, которое жгло его губы. — Абриза! Это ты...

— Это я! — ответила девушка и тихо пошла к нему через комнату, всё так же прижимая к груди поднос с кувшином.

Но как ни медленно она двигалась, Эдгар вдруг заметил, что она прихрамывает на правую ногу, не очень заметно, но ощутимо и при этом привычно. Впрочем, хромота не портила Абризу, она даже как будто шла к ней, добавляя загадочности и беззащитности. При этом теперь, когда её лицо было открыто, а голову не прятала, как в прошлый раз, большая чалма, Эдгару стало казаться, будто он где-то когда-то уже видел эту девушку. Нет, не на турнире, тот раз был не в счёт — будто бы он знал её и прежде. Но откуда?..

— Как ты сюда попала?! — Эдгар говорил по-французски, зная, что она отлично владеет этим языком. — Что это означает? Я говорил о тебе с султаном, и он...

— Постойте, мессир Эдгар! — твёрдо прервала его девушка, и тут ему почудилось, что её голос он тоже слышал когда-то прежде. — Сейчас нет времени отвечать на вопросы. Этой ночью или утром вас должны убить.

— Вот как! — он сразу пришёл в себя. — Значит, обходительность Салах-ад-Дин а была просто ловушкой? Да?

— Нет. Султан искренне хочет вернуть вас королю Ричарду и начать с ним переговоры. Но не все этого хотят. Поэтому вы должны отсюда бежать.

С этими словами девушка поставила на пол поднос и, вытащив из узла своих волос шпильку, быстро согнула её и засунула в высокое горлышко кувшина. Несколько мгновений она что-то ловила этим самодельным крючком, затем дёрнула его кверху, и из горлышка показалась петля тонкой, но прочной верёвки.

— Там же, в кувшине, напильник, — не поднимая головы, продолжая виток за витком извлекать верёвку, сказала Абриза. — Эти решётки, как мне сказали, очень непрочные — вы легко выпилите одну из них. А чтобы никто не услыхал, я буду в это время играть на свирели, а иногда смеяться и говорить громко какую-нибудь ерунду по-арабски. Не обращайте внимания. Через час нас будут ждать внизу. Рамиз-Гаджи сказал, что сумеет отвлечь стражников: внизу их всего двое. Рамиз их заманит в развалины — тут кругом всё в развалинах, а уж там они с мессиром Луи сумеют оглушить и скрутить сарацинов.

— Луи здесь? — быстро спросил рыцарь. — И Рамиз?

— Да. А ещё отец Рамиза, эмир Фаррух, который, оказывается, не погиб в Акре. Это он привёл меня сюда, к вам. И он тоже будет там, под окнами. Он обещал помочь вам выбраться из города.

— А ты? — он перехватил её руку с верёвкой и резко притянул к себе. — Мы уедем, если удастся... А куда денешься ты? Я не хочу больше тебя терять, слышишь!

— Да куда я потеряюсь? — почти обиженно проговорила девушка. — Неужели вы и в самом деле меня совсем-совсем не узнаёте? Королева говорила мне, что платье может совершенно изменить человека, но я ей не верила!

Эдгар почувствовал, будто его окатили волной крутого кипятка. Этот голос, этот взгляд тёмных, будто удивлённых глаз. Густые волны мягких волос с непривычным пробором над овальным полудетским лицом. Густые чуть-чуть лохматые ресницы над большими карими глазами. Но ведь это же... Это... — Ксавье?!!

Маленький оруженосец отступил, видя, что поражённый рыцарь, кажется, готов ударить, так ошеломила и, вероятно, оскорбила его столь внезапно и ещё не до конца открывшаяся истина.

— Так та девушка... Принцесса Абриза... Это что же — шутка?! Это был ты?!

— Это не шутка! И это не БЫЛ... Это БЫЛА Я! Я не мальчик!

В полной растерянности юноша шагнул к замершей перед ним хрупкой фигурке и сделал то, что должен был сделать на его месте любой мужчина, желающий получить доказательство сказанного — обеими руками охватил фигурку выше талии. Послышался отчаянный визг, и «наложница», вырвавшись, отскочила.

— Вы с ума сошли! Что вы делаете?! Если бы я и вправду была принцесса, вам бы голову за это снесли!

Эдгар застонал и отступил.

— А кто ты вправду-то, а?

— Меня зовут Мария.

— Мария? Но ведь именно так окрестили мою прабабку Абризу! Значит, тебя действительно тоже так звали прежде?

Девушка рассмеялась:

— Что вы, сир Эдгар, конечно, нет! Меня Марией так и крестили, как родилась. Я же из деревни, что принадлежит вашему отцу. Нас у матери было одиннадцать детей, и Ксавье был мой брат. Только он умер. А когда собаки барона Раймунда чуть не отгрызли мне ногу, и барон, ваш батюшка, послал сказать матери, что готов взять покалеченного мальчика к себе в замок, мать-то и поняла: там, в поле, сеньор не разобрал, что его псы напали не на мальчишку, а на девочку — ведь все крестьянские дети бегают просто в рубашках и пострижены одинаково... Ну, а мать у меня, у-у-у — хитрая! Она и надумала выдать меня за сына — ведь девочку-то барон едва ли взял бы в услужение — зачем ему девочка! Надела на меня штаны и отправила к мессиру Раймунду. Вот так всё и случилось. И я пять лет жила в замке, а вы туда приходили. И... И... И пилите наконец решётку, не то уже луна начинает бледнеть!

— Постой! — молодой человек снова взял Марию за руку и рассматривал её со всё возрастающим изумлением (Неужели он не мог прежде понять, что это не мальчишка?! И ведь Луи тоже не понял... Ну и дела!)

— И, выходит, ты поехала со мной, потому что...

— Потому что люблю вашего коня! — зло отрезала девушка, — Вы будете пилить или нет?

— Буду, буду! Что это за решётка! Я её за пять минут распилю. Но, выходит, ты всё рассказала королеве Элеоноре, да?

— Да ничего я не рассказывала! Она сама сразу же догадалась, что я — девочка. Она обо всём догадалась. Однажды ночью, в её шатре, я с дуру разревелась и наговорила всяких глупостей. Ну, про вас, и... и вообще! (Эдгар тотчас вспомнил тот невольно подслушанный им разговор. Так вот кто был тогда с Элеонорой!) И королева предложила мне появиться перед вами в женском платье. Я-то не могла поверить, что вы сразу не догадаетесь. А она настояла. И придумала историю с этой принцессой... Иначе как ей было усадить меня рядом с собою на турнире?

— А король? Он-то знал, что никакой принцессы в плен не брали!

— Знал. И ужасно злился, когда королева попросила его никому ничего не говорить. Но он же так любит её...

Эдгар вдруг расхохотался. Скорее всего, это была почти истерика, но истерика весёлая, никакой обиды или возмущения он уже не испытывал. И не знал, кем сейчас восхищается больше: этой неимоверно отважной девчонкой, которая пять лет умудрялась выдавать себя за мальчика, или Элеонорой, снова Элеонорой, сумевшей сделать из крестьянки принцессу, а из него... а из него как-никак рыцаря — ведь если бы не она, едва ли меч Ричарда коснулся бы его плеч. Она же наверняка поняла с самого первого дня, кто он на самом деле!..

Давясь смехом, юноша взял напильник и под пронзительный писк свирели принялся за решётку, которую и впрямь одолел за несколько минут, хохоча при этом, пожалуй, громче, чем Мария играла.

Глава девятая

Сон королевы

Хотя королеву Элеонору постоянно окружало внимание очень многих людей, мало кто видел, как она молится. Из-за этого её и прозвали плохой христианкой, едва ли не безбожницей, когда она была королевой Франции, женой набожного до фанатизма Луи Седьмого.

На самом деле она молилась много и часто и, возможно, более страстно, чем её муж, чем окружавшие её строгие и богобоязненные придворные дамы. Только она не любила делать это напоказ. В храме всегда стояла отдельно от других, скрыв лицо под покрывалом, сложив руки, склонив голову, не шевелясь, ни с кем не обмениваясь взглядом. Никто не видел, двигались ли при этом её губы, шептала ли она молитву, либо была занята своими мыслями... Оставаясь в своих покоях, королева перед вечерней молитвой отсылала прочь даже служанку — с Богом она старалась говорить один на один. И тогда давала волю волнению, слезам, иной раз отчаянию, зная, что Тот, к Кому она обращается, примет её молитву, пускай и полную дерзкой, почти греховной страсти, даст ей облегчение, пошлёт умиротворение. Иногда она молилась ночи напролёт.

Впрочем, очень часто Элеонора обращалась к Богу и среди обычных своих дел, во время ли прогулки, или читая в своей комнате, либо на скамье в саду, во время поездки верхом, даже на охоте... И тогда её молитва, о которой никто из находившихся рядом людей не мог подозревать, делалась особенно искренней — в такие минуты королева признавалась в самых тайных дурных побуждениях, порой терзавших её душу, прибавляя: «Но ведь ты знаешь, Господи, кто мне внушает эти злые и глупые мысли! Умоляю Тебя, прогони его от меня, не дай мерзкому бесу завладеть моей волей!»

Порою она слышала ответ на свои молитвы. То были не слова — просто в глубине сознания она ощущала чью-то Мысль, мысль, полную мудрости и кротости, покоя и терпения, и понимала, что сама бы не нашла её среди бури своей мятущейся души.

Из всех людей, окружавших её, только Ричард знал тайну её молитв, хотя они никогда об этом не говорили. Просто он и сам так молился, и его мать тоже об этом знала.

В тот вечер они с сыном проговорили несколько часов подряд, и королева опустилась на колени перед походным раскладным киотом с фигурками Христа и Богородицы лишь когда начало светать, когда померкла и ушла луна, и одна за другой в матовом бархате неба стали таять звёзды.

Ричарда терзало сомнение: последние события поставили перед ним мучительный выбор. Продолжить войну, дойти со своими победоносными войсками до Иерусалима, либо принять предложение Салах-ад-Дин а, заключить мир, закрепив за христианами завоёванные земли и оставив часть бывших владений крестоносцев магометанам — вот два пути, по которым мог пойти сейчас английский король, предводитель Третьего крестового похода. И большинству тех, кем он сейчас командовал, второе решение представлялось безумием либо откровенным предательством. Армия Ричарда разбила султана во всех сражениях, прошла более половины пути, захватив за несколько месяцев земли, за которые Салах-ад-Дин бился годами. И после этого думать о заключении мира?! Да в уме ли великий воин?! Или его соблазнили предложенные врагом сокровища, и он вздумал изменить делу Креста?

В действительности только сам Львиное Сердце, да ещё его мать понимали, как близки они сейчас к поражению после всех этих триумфальных побед. И поражение крылось не в усталости войска, не в потерях, которые они понесли, не в возможных новых битвах с ещё далеко не разбитым врагом. Но Ричард видел, как на глазах растёт раздражение в душах всех без исключения вождей похода, насколько злит их его боевая слава, до чего страстно они хотят, чтобы он допустил хотя бы одну ошибку, даже пускай это будет проигранная битва... Он не проигрывал, и они всё больше и больше начинали его ненавидеть! И уже не могли сломить свою гордыню, не могли по-старому, как сами же поклялись, повиноваться избранному общим собранием вождю крестоносцев. Протест, неповиновение, возражения, следовавшие почти за каждым его приказом — всё это должно было расшатать и разрушить армию раньше, чем искусные подкопы разрушили некогда Проклятую башню... Одно лишь нежелание восстанавливать снесённые крепости и оставлять позади войска крепкие гарнизоны, одно это могло свести на нет все победы, и тогда окажется, что Крестовый поход был вообще напрасным! А иные из государей уже открыто заявляли, что устали слушаться чужого короля, не верят ему и собираются возвращаться домой!.. Герцог Бургундский уже уехал (отчасти и слава Богу, от него было больше хлопот, чем пользы!), подумывает об отъезде и Филипп-Август, да ещё и всех франков может увести. Почему? Да только потому, что считает, сколько денег вложил в поход, и недоумевает, отчего же его, так сильно потратившегося во имя Господа, воины и рыцари не обожают и не славословят хотя бы наравне с Ричардом? Хотя бы наравне... Господи! Да кто же мешает ему тоже стать героем?! Или что мешает?.. А может быть, всё сложнее? Может быть, он, Ричард, сам во всём виноват? Конечно, нужно искать причину в себе. Наверное, он просто не умеет быть с ними добрее, терпимее. Наверное, он и вправду плохой христианин! И если сейчас он заключит мир с султаном, многие вообще назовут его изменником. А то и безбожником. Хотя не называют же так Конрада, маркиза Тирского, того самого бесстрашного Конрада Монферратского, которому до того опостылело подчиняться Ричарду, что он недавно пытался заключить союз с братом султана Малик-Адилом. Об этом узнали, Филипп-Август был взбешён и кричал, что добьётся отлучения Конрада от церкви, а тот лишь объяснил, что лучше уж союзничать с мусульманами, чем доверять англичанину. И шум понемногу утих. Словно не произошло нечего из ряда вон выходящего!

Значит, или заключение мира, или поражение. И очень скоро это должны понять многие. Но тогда будет поздно. Трон Саладина может рухнуть, а его преемники могут оказаться вовсе не такими хитрыми и осторожными. Они погубят себя, но разобщённая и утратившая повиновение армия крестоносцев тоже погибнет!

Хорошим предлогом для встречи с султаном и обсуждения возможного договора стало, как это ни странно, пленение Эдгара Лионского и обсуждение (пока что через послов) его выкупа. Узнав, что рыцарь жив, Ричард немного успокоился и уже не спешил, желая дать Саладину несколько дней на размышления. И это было единственное, в чём Элеонора не соглашалась с сыном. Она тревожилась и требовала, чтобы молодой француз был вызволен как можно скорее.

— Да ты влюбилась в него, честное слово! — не выдержал король, услыхав в третий раз настоятельную просьбу королевы поспешить с обменом. — Что ты так спешишь? Если уж Саладин не поддался первому порыву гнева и не снёс Эдгару его белокурую голову, едва того привели, то уж теперь опасности нет — султан понимает, что смерти моего избавителя я никогда ему не прощу.

— А ты уверен, что в лагере Саладина всё решает только сам Саладин? — едва сдерживая раздражение, воскликнула Элеонора. — Если здесь, в твоём стане, Ожер Рафлуа настраивает против тебя королей и баронов, ведёт тайные переговоры с мусульманами и подговаривает дурака Конрада продаться Малик-Адилу... Да, да, не смотри так! Я думала, ты знаешь, с чьей лёгкой руки это пришло в голову маркизу Тирскому! Так вот, если уж у тебя под носом твои враги разрушают армию и готовят ей поражение, то неужто того же самого не могут делать и враги Саладина? Непрерывная война нужна тем, кто не хочет видеть сильные государства и сильных государей. Такие силы есть с той и с другой стороны. И если кто-то в лагере Саладина хочет, чтобы он не сумел заключить с тобой мир, он постарается убить Эдгара, чего ты, как сам сейчас и сказал, никогда не простишь! А я не хочу, чтобы тебе помешали.

— И боишься за своего отважного друга, да? — чуть улыбнувшись, спросил Львиное Сердце.

— Боюсь, — спокойно ответила Элеонора. — Разве я не говорила, что чем-то он мне напоминает тебя?..

— Думаю, что даже не меня! — Ричард вдруг в задумчивости посмотрел на свою мать и сам смутился, увидав, как непрошенный румянец вдруг проступает сквозь загар, давно уже прочно окрасивший её лицо. — Ну вот, отчего ты краснеешь? Думаешь, не понимаю? Ведь ты всё ещё любишь того человека? Того рыцаря со светлыми, как лён волосами и карими глазами... Того, за кого тебе когда-то не дали выйти замуж!

Королева отлично умела справляться с собой, и её румянец погас так же быстро, как и появился, будто она стёрла его, взмахнув рукой с невидимым платком.

— Прежде всего, — спокойно сказала она, насмешливо искривив губы, — прежде всего, глаза у него были вовсе не карие, а серые. Я знаю, что менестрели в своих несносных балладах часто поют про карие глаза, но они врут! Больше всего эти глаза были похожи по цвету на лезвие только что выкованного меча, и блестели так же... Может быть, в нём было что-то общее с Эдгаром. Даже скорее всего было... Но с тобой ещё больше. Только он был немножко покрупнее тебя.

— Ещё покрупнее? — ахнул король. — Ну и медведь! А пальцы были тонкие... Это ведь его кольцо?

Он взял левую руку матери и взглянул на перстень с прямоугольным смарагдом, который она, не снимая, носила на среднем пальце.

— Им он со мною обручился. Но он это кольцо носил на мизинце. Видишь, по бокам камня гербы? Гербы его рода. Его отец был бедным, но знатным человеком. А он бастардом, как и наш Эдгар. Только его отец оказался храбрее барона Раймунда — он добился у моего отца, герцога Аквитании посвящения Ричарда в рыцари.

— Его действительно звали Ричард? Здесь менестрели не врут? — голос короля почему-то дрогнул.

Она чуть-чуть помолчала и, как бывало часто, ответила его мыслям, а не его словам:

— Да, ты прав, я назвала тебя в его честь. Так и сказала твоему отцу, что никак иначе просто не дам тебя окрестить!

— Отчего именно меня? До меня у тебя родились ещё два сына. Старшего, наверное, отец потребовал назвать Генрихом. А потом...

Элеонора покачала головой:

— Вовсе не в этом дело, Ричард. Может быть, ты сочтёшь меня сумасшедшей, но... У меня было такое чувство, что я зачала тебя от него.

— О Боже! Как это?

— Я зачала тебя спустя ровно двадцать лет с тех пор, как впервые увидала его. День в день. А родился ты спустя ровно двадцать лет после его смерти. Тоже день в день. И перед твоим рождением я видела его во сне. Я часто его вижу, но так, как в тот раз, было лишь однажды. Он пришёл ко мне, одетый в свою серебристую кольчугу, а на его голове был венок, который я ему однажды сплела. Из перелесков, я хорошо помню... Он протянул мне раковину и сказал: «Вот, я дарю тебе продолжение моей жизни!» А раковина, по представлениям древних философов, знаешь что?

— Символ зарождения живого. Как и яйцо. Ты говорила, — Львиное Сердце смотрел на свою мать уже не с изумлением, а со смешанным чувством нежности и участия. — Но ведь это невозможно! Невозможно родить от человека, умершего двадцать лет назад, мама!

— Почему это? — улыбнулась она, по привычке проводя рукой по его волосам. — Разве не Бог вкладывает душу в младенца? Так не Ему ли решать, на кого эта душа будет походить? Мне рассказывали, будто где-то на Востоке верят в переселение душ — от умершего в рождающегося. Это, само собою, бред. Но разве нельзя передать волю, ум, характер? Может, грех так говорить и так думать? Я уже в этом исповедовалась. И знаешь, что мне сказал епископ Клемент? Помнишь его? Добрый и славный был старик... Так вот он мне сказал, что если в моих мыслях я не грешила совокуплением, но просто молилась об умершем женихе, то, возможно, и он в Царстве Небесном вымолил младенца, душа которого походила бы на его душу.

Ричард ушёл из шатра матери перед рассветом, пообещав тут же лечь в постель. Полученная им тяжёлая рана давала о себе знать, хотя, по его словам, шов был наложен лучше некуда.

— А ты знаешь, — уже уходя, заметил король, — рыцарь Луи и эта сумасшедшая девчонка нарушили мой запрет, и всё же отправились на разведку в Яффу. Видит Бог, если даже самые преданные воины меня не слушаются, с кем же идти в бой?

— Возможно, они поступили правильно! — прошептала Элеонора.

Но Львиное Сердце лишь махнул в досаде рукой и вышел из палатки. И вот тогда королева достала и раскрыла свой складной киот и, установив его на столике, опустилась на колени перед изображениями Господа и Богоматери. Какая-то смутная тревога не оставляла Элеонору. Она молилась, а в её сердце будто дрожала какая-то туго натянутая струна — что-то заставляло её бояться. Она не понимала причины этого страха, но чувствовала, что это не игра воображения — изредка с нею такое уже случалось, и ни разу предчувствие не обманывало её.

Она позвала Клотильду, приказала приготовить постель, однако не сумела заснуть и встала спустя два часа после того, как легла.

Лагерь тоже уже пробудился, и, выйдя из палатки, Элеонора увидала привычную картину: повсюду тянулись дымки костров — многие крестоносцы во время длительных стоянок требовали, чтобы их оруженосцы и утром, и вечером готовили им горячую пищу, это помогало восстановить силы после долгого перехода и, тем более, кровопролитной битвы. В небольшой речушке, одном из притоков Рошеталии, несколько оруженосцев мыли лошадей, выше по течению с криками и хохотом плескались человек пятнадцать рыцарей. Восток делал своё дело — крестоносцам всё больше и больше нравилось менять и стирать свою одежду, а мытьё входило у многих в обиход — пыль и жара вынуждали к этому даже самых равнодушных к грязному телу и запаху пота пилигримов.

Скрип железа и грохот молота, долетавшие со стороны небольшой кузницы, устроенной в развалинах одной из городских башен, дабы перековывать лошадей, вновь напомнили королеве об Эдгаре, и она нахмурилась. Однако сейчас её тревога никак не была связана с молодым рыцарем, это она отлично понимала.

— Доброе утро, матушка!

То была Беренгария, показавшаяся на пороге их с Ричардом шатра. Судя по утомлённым глазам и немного рассеянному виду, молодая королева тоже провела бессонную ночь и тоже находилась не в самом хорошем расположении духа.

— Доброе утро! — Элеонора решила, что должна ободряюще улыбнуться. — Утешаюсь тем, что не мне одной спалось дурно... Надеюсь, хотя бы Ричард спит?

— Что вы! — Беренгария махнула рукой. — Если бы... Он пришёл, когда уже светало...

— Ну да, — подхватила Элеонора, — от меня.

— Да, да, он мне говорил. Мы ещё немного... немного побеседовали, и он было собрался ложиться, но тут явился мессир Блондель. Он, по-моему, вообще никогда не спит! Мне говорили, что ночами он пишет свои баллады. Так вот, Блондель пришёл и сообщил, что некий греческий купец пригнал в лагерь десяток лошадей. Говорит, ужасно плакался и жаловался на судьбу: сарацины ограбили его караван и часть лошадей отобрали. Ну, конечно, нужно иметь охрану, а не шесть-семь лучников, как у него... Вы согласны, матушка?

Элеонора вздохнула. В последнее время молодой королеве ужасно хотелось показать, что она, совершив долгий поход с крестоносцами, стала разбираться в лошадях, оружии, боевых отрядах. Прекрасно! Но из-за этого её рассказы сделались такими длинными...

— Сейчас христианам вообще лучше не путешествовать по этим местам, — заметила королева-мать. — Как только сюда занесло этого грека? И что же?

— А вот что! Граф Анри Шампанский, чтобы утешить беднягу, купил у него всех оставшихся лошадок. Тем более, граф обещал подарить новых коней воинам, вместе с ним поскакавшим на подмогу Ричарду в этой ужасной резне... То есть, в этой битве! Купец растрогался и сказал, что двух коней за это просто дарит — одного графу, а второго, конечно, самого красивого — предводителю похода — вашему сыну и моему супругу.

— Граф Анри, как обычно, в убытке не остался! — рассмеялась Элеонора, хотя её глаза почему-то становились всё серьёзнее. — Хотелось бы, чтоб ему так везло всю жизнь — он очень славный. Пожалуй, самый славный из моих внуков. Правда, он не желает звать меня бабушкой, а зовёт, наглец этакий, «милой леди Элеонорой»! И что, Блондель позвал короля посмотреть на нового коня, а тот, само собою, не устоял и пошёл?

— А вы как думаете? — пожала плечами Беренгария. — Тем более, что его любимый конь погиб в этой битве. Только не он пошёл, а ему привели коня, и Ричард тут же, едва одевшись, вскочил верхом и отправился покататься.

Вот оно! Дрожавшая в душе струна как будто лопнула — острый укол в сердце заставил Элеонору вздрогнуть. Но почему ей кажется, что в этом заключена опасность? Почему?

— Очень умно с его стороны! — пытаясь говорить обычным своим тоном, она с неудовольствием заметила, что её голос всё равно задрожал. — У него едва начала затягиваться рана, а он скачет верхом, да ещё неизвестно, хорошо ли объезжена лошадь... И что его принесло именно сегодня, этого греческого купца!

— Его не сегодня принесло, — заметила молодая королева, кажется, разделявшая тревогу Элеоноры и тоже пытавшаяся этого не показать. — Блондель говорил, что видел его ещё вчера. Купец сперва оказался в стане тамплиеров. Шёл и дружелюбно беседовал с этой лисой Ожером Рафлуа. Но, как видно, купить у него лошадей мессир Ожер не захотел — как ни богаты тамплиеры, щедрыми их уж никак не назовёшь.

— Тамплиеры? — Элеонора вздрогнула, будто её внезапно ударили. — Он был у тамплиеров? О, Господи!

— Ну да! — Беренгария, казалось, не понимала волнения королевы-матери. — Но ведь в последнее время они не враждуют с Ричардом. Или вы всё не можете забыть, как Жерар де Ридфор приказал этому лесному разбойнику меня похитить? Это было ужасно, но с тех пор прошло много времени, и Ричард сумел подчинить себе храмовников, ну... по крайней мере, тех, которые участвуют в походе. Рафлуа вообще не такой уж противный. И... куда же вы, матушка?

Элеонора, уже почти не слушая невестку, стремительным шагом направлялась к палатке Блонделя. Однако того, как назло, не было — то ли он ушёл купаться, то ли отправился обследовать развалины крепости, которую Львиное Сердце собирался восстанавливать, равно, как и другие разрушенные по приказу Саладина города.

— Ваше величество, что-то случилось?

Она опустила полог пустого шатра и обернулась. Позади неё стоял Седрик Сеймур. Несмотря на раннее утро, он был уже в кольчуге и гамбезоне, будто не встал с постели, а слез с седла.

— Я могу чем-то помочь вам? — спросил Седой Волк.

— Можете. Мне нужен конь и немедленно. И если бы вы поехали со мной вместе, я была бы вам благодарна до конца жизни.

— Вашей или моей? — спросил Седрик. — Впрочем, и мне, и вам, вряд ли жить ещё по сто лет. Мой конь осёдлан: я как раз собирался прокатиться и осмотреть окрестности. Второго осёдланного сейчас отберу у оруженосца — прекрасная животина, из сарацинских лошадок, брошенных на поле битвы. Вы ведь умеете ездить в любом седле?

— В любом. И без седла тоже. Скорее, прошу вас. Кстати, ваши друзья не вернулись?

— Луи и Ксавье? Вы правы, миледи, малыш Ксавье — тоже мой друг. Нет, они не возвращались пока. А куда с утра пораньше, да в одиночку поскакал ваш царственный сын?

Элеонора встрепенулась:

— Вы его видели? Слава Богу! Значит, знаете, в каком направлении он поехал.

— Туда, в сторону горных отрогов. Ни разу не видел у вас такого лица. Сейчас я буду здесь с лошадьми. Подождите!

С этими словами старый рыцарь развернулся и, не тратя больше ни секунды, исчез за длинными рядами шатров.

Глава десятая

«Королевский» подарок

Выбраться из Яффы не составило большого труда. Беглецам помогло то, что город лежал в руинах, и армия Саладина собиралась через два дня его покинуть. Занятые разрушением последних ещё уцелевших зданий и сборами в поход, воины мало обращали внимания друг на друга. Поэтому сообразительный Фаррух-Аббас достал для всех троих христиан одежду и вооружение сарацинских всадников. Всадники носили на голове небольшие круглые шлемы, обмотанные светлыми тюрбанами, и при быстрой езде, когда кони поднимают тучи пыли, прикрывали свои лица концами этих тюрбанов. Здешнюю посадку в седле оба рыцаря и «маленький оруженосец» давно уже успели изучить, поэтому внешне не отличались от воинов Салах-ад-Дина.

Ещё не рассвело, когда они выехали за пределы разрушенной крепостной стены.

— А вот здесь нужно соблюдать осторожность! — предупредил Фаррух. — Часть конницы султан разослал с разъездами, чтобы предупредить возможное приближение христианской армии либо только её передовых отрядов. Если вы натолкнётесь на такой разъезд, они непременно спросят, куда вы едете.

— Поэтому я поеду с ними, отец! — заявил Рамиз. — Если что, я-то не вызову подозрений, ни своей речью, ни обликом.

— Но потом ты вернёшься? — с некоторой тревогой спросил эмир.

На лице юноши отразилось сомнение. Он явно колебался.

— Не знаю, что и сказать! — произнёс он наконец. — Я хочу быть с тобой, отец! Но я не хочу расставаться с мессиром Луи и мессиром Эдгаром. И никогда больше не стану сражаться с христианами...

— Возвращайся, — попросил Фаррух. — Кроме тебя, у меня никого не осталось. Клянусь, воевать тебе не придётся. Да и я не хочу. Хватит служить курду... Мы уедем в Дамаск, а оттуда в Персию. Я сумел увезти из Акры немного золота, нам его хватит.

— А вы что скажете мне, мессир Эдгар? — юноша повернулся к молодому рыцарю.

Тот откинул с лица плотную ткань тюрбана и улыбнулся:

— Ты — славный оруженосец, Рамиз. Но ослушаться отца нехорошо. По крайней мере, у нас, христиан, это не принято. Ступай с Богом! Но вначале и вправду — проводи нас, так будет спокойнее.

Они отъехали от города неторопливой рысью, затем, убедившись, что никто за ними не гонится (а значит, побег пленника ещё не обнаружен), поскакали быстрее.

— Как тебе показался Ксавье в девичьей одежде? — поравнявшись с молочным братом, спросил Эдгар.

Луи рассмеялся:

— Я до сих пор в растерянности. Настоящая девчонка, да ещё и красивая. И если бы я не знал, что это невозможно, то принял бы твоего оруженосца за ту самую сарацинскую принцессу, от которой ты в последнее время сам не свой...

Эдгар в ответ засмеялся ещё громче:

— А ты уверен, что это невозможно, дорогой брат?

Граф Шато-Крайон, сощурившись, поглядел в глаза товарищу и мотнул головой, будто прогоняя наваждение:

— Уверен ли я? Да я ни в чём сейчас не уверен, будь я проклят! Может, в таком случае, ты мне объяснишь, в чём дело? Кто скачет сейчас следом за нами, рядом с Рамизом-Гаджи? Мальчик или девочка? Сокольничий твоего отца или принцесса Абриза?

— Принцесса, Луи, принцесса. Хотя зовут её по-другому.

— Да? Но ведь он же... Тьфу! Она же не может быть дочерью Салах-ад-Дина?

Эдгар сильнее пришпорил своего коня и подождал, пока Луи его нагонит. Он не хотел, чтобы их разговор был слышен едущему следом Рамизу.

— Какая мне разница, в конце-то концов, чья она дочь, братец Луи? Разве тебя отвращает от Алисы то, что она — сестра короля?

— Ничуть! — воскликнул граф. — Хотя, скажу по правде, с какой-нибудь дочкой барона или маркиза было бы проще. Но теперь, когда она уехала, я, кажется, по-настоящему её полюбил и всерьёз надеюсь, что там, во Франции, она будет меня ждать. Ну а ты? Теперь ты — рыцарь, и вряд ли тебя поймут, если ты женишься на девушке низкого происхождения!

Эдгар бросил на своего друга взгляд, от которого тому стало не по себе.

— Ведь нам с тобой можно было дружить, когда ты был графом, а я простым кузнецом? Дружба со мной тебя не опозорила? Чем же меня может опозорить женитьба? Разве тем, что моя прекрасная дама спасла мне жизнь, а не наоборот!

— Пожалуй, — согласился Луи. — Эге... А за нами, кажется, погоня!

— Кто-то скачет! За нами кто-то скачет! — закричал в это время и Рамиз-Гаджи.

На горизонте, за спинами беглецов, появилось и стало стремительно расти облако пыли. Судя по всему, это был всё же небольшой отряд, и оба рыцаря, увидав преследователей, не испытали особой тревоги. Тем не менее, они пришпорили лошадей. То же самое сделали Рамиз и Мария.

— Их всего трое! — оглянувшись в очередной раз, воскликнул юный сарацин, — Такой маленький отряд не мог пуститься в погоню. Может, не станем спешить? Если это простой разъезд, то они могут нас ни в чём и не заподозрить. А если уж нападут, то вчетвером-то мы отобьёмся от них!

Рыцари должны были согласиться с Рамизом, хотя оба всё же подозревали неладное: вслед за маленьким отрядом мог в любой момент показаться большой. Однако горизонт позади трёх мчащихся в облаке пыли тёмных фигурок был чист. А вскоре обнаружилось нечто странное: одна из этих фигурок отделилась от двух других и стала всё более и более отрываться от них, будто двое других всадников не могли настичь первого.

— Клянусь всеми святыми, этот, который впереди, несётся с такой скоростью, будто конь под ним взбесился! — воскликнул Эдгар, внимательно наблюдая за скачущим. — Такая езда может плохо кончиться...

— По-моему вы правы, мессир Эдгар! — проговорила, поравнявшись с ним, Мария. — Я вижу, как он едет. Его конь не слушает узды, не слушает всадника. Он, наверное, и впрямь взбесился. Скачут они прямо к горным отрогам — вон, уже показались скалы. Ещё немного, и конь убьёт своего ездока...

— Пускай это и так, — вмешался между тем Луи. — Ну а нам-то что до этого сарацина, а? Расшибёт его конь вдребезги или нет, нам до этого мало печали!

Наблюдая за скачущими, беглецы остановились. И расстояние меж ними и всадником на обезумевшем коне стремительно сокращалось. Вскоре они уже видели его ясно и поняли, что Мария права: великолепный абиссинский жеребец нёсся, не обращая никакого внимания на отчаянные усилия всадника его остановить. Видно было, как летят хлопья пены с оскаленной лошадиной морды, и как наездник из последних сил старается удержаться в седле. Двое скакавших за ним верховых, видимо, поняли, что не сумеют настичь его, но продолжали бесполезное преследование, при этом что-то крича четверым беглецам.

— Наверное, они просят нас как-то вмешаться! — воскликнул Эдгар. — А что мы можем сделать?

— Помогите! — закричал в это самое время и первый всадник. — Во имя Аллаха, остановите коня — убейте его! Он обезумел, я не могу его остановить! Помогите!

— Как его убить-то? — вскричал Луи, обращаясь, разумеется, не к сарацину, а к Эдгару. — Два лука у нас есть, но если свалить коня на таком скаку, то он перекатится через голову и раздавит ездока. Либо шею ему свернёт...

— Да и как бы ещё при такой скачке не попасть в беднягу-всадника! — отозвался Эдгар.

В это время Мария вдруг сорвалась с места и пустила свою лошадь наперерез безумному жеребцу.

— Куда ты, Ксавье, или как тебя там?! — завопил Луи. — Тебе что, не дорога жизнь?!

— Вернись, Мария! — в ужасе крикнул Эдгар и дал шпоры своему коню, кинувшись вслед за девушкой.

Но та, казалось, не слышала их призывов. Вот она уже почти сшиблась с конём-безумцем, однако вовремя развернула своего скакуна, и теперь скакала бок о бок с сарацином. Согнувшись, свесившись с седла набок, девушка вдруг обхватила левой рукой шею чужого коня, и её лицо на несколько мгновений утонуло в густой гриве абиссинца.

— Будь я проклят, если она не нашёптывает что-то на ухо этой взбесившейся скотине! — ахнул Луи. — Но разве можно заговорить лошадиное бешенство?!

Он и Эдгар мчались один за другим, стремясь подрезать дорогу сарацину и Марии, чтобы попробовать как-то вмешаться. Хотя ни тот ни другой не представляли себе, как это можно сделать.

Зато Мария отлично знала, что делает. Она продолжала, рискуя быть зажатой между крупами бешено несущихся лошадей, прижиматься к чужому коню, что-то упорно нашёптывая ему в ухо. И вот отчаянный бег жеребца-абиссинца вдруг стал стихать. Вот он споткнулся, резко скакнул в сторону, так, что девушка едва успела убрать руку с его шеи, чтобы не быть сброшенной с седла. Затем абиссинец рванулся назад, потом завертелся на одном месте, неистово фыркая, разбрызгивая пену, то и дело вздымаясь на дыбы, так, что его ездок удерживался в седле лишь каким-то чудом.

Мария остановила своего коня, спрыгнула с седла и бесстрашно подбежала к бешеному жеребцу. Она ухватила его под уздцы и, заглядывая в безумно выкаченные лиловые глаза, продолжала что-то быстро-быстро говорить.

Абиссинец вновь взмыл на дыбы, вырвав узду из рук девушки, занося копыта почти над самой её головой. Мария быстро перекрестилась и не отступила. Казалось, сейчас конь обрушится на неё всей тяжестью...

Но в этот момент к нему подскочили Эдгар и Луи. Они схватились с двух сторон за узду и что есть силы рванули вниз. Дружный могучий рывок заставил бешеного коня упасть на все четыре ноги, после чего он отчаянно замотал головой, заржал, глухо, утробно и затем стал медленно оседать, храпя и исходя пеной.

Всадник, едва это стало возможно, спрыгнул с седла. То был высокий, крепкий мужчина, одетый в красивое восточное платье. В первый момент оба рыцаря рассмотрели только его роскошную парчовую чалму и чёрную бороду, обрамлявшую потное, красное от усилий лицо. Но уже в следующее мгновение Эдгар так и ахнул:

— Вот так встреча! Ну и лошадку же ты поймала, маленькая Мария! Братец Луи, позволь представить тебе: повелитель правоверных, великий султан Египта, Сирии и Палестины Салах-ад-Дин!

Саладин был изумлён нисколько не меньше, а скорее всего, больше, чем его спасители, однако сумел сохранить достоинство.

— Прекрасная встреча! — проговорил он, постаравшись улыбнуться, хотя его руки слегка дрожали. — Прежде всего, благодарю тебя, рыцарь Эдгар, твоего друга и этого мальчика, который, как видно, умеет колдовать. В жизни не слыхал, чтобы можно было остановить на всём скаку взбесившуюся лошадь!

— Вы не слыхали, а в моём роду многие это делали! — на своём скверном арабском проговорила Мария. — У моего деда был дар отмаливать лошадей. И не только лошадей. Он даже собак излечивал от бешенства, хотя и говорят, что это невозможно. И я умею говорить с лошадьми. И с собаками, и с птицами. Но ваш конь всё равно умрёт — кто-то отравил его.

— Я узнаю, кто это сделал! — мрачно произнёс Саладин. — Хотя догадываюсь уже сейчас... Этого коня мне привели сегодня утром, сказав, что это — подарок короля Ричарда!

— Ложь! — закричал взбешённый Луи. — У нас во всём войске не было такого коня, я бы его запомнил. Вон какая у него белая отметина на лбу, не захочешь, а запомнишь. И Ричард ни за что не устроил бы такой мерзкой западни!

— Я-то это знаю, — ещё больше мрачнея, сказал султан. — Расчёт был на то, что в случае моей смерти вспомнят только о том, чей был подарок... Твоё бегство из Яффы спасло мне жизнь, рыцарь Эдгар. Но отчего ты бежал? Ведь я обещал тебе, что ты будешь возвращён Ричарду Львиное Сердце?

— Ты обещал, султан, но кое-кто другой решил иначе, — спокойно ответил молодой человек. — Я не покинул бы Яффу, если бы не узнал, что прошедшей ночью меня собирались убить. Кто-то ищет твоей смерти, а кто-то моей, чтобы сделать невозможным твой договор с королём Ричардом.

Салах-ад-Дин некоторое время раздумывал. Двое его охранников, подскакавших в то время, как его поверженный конь уже испустил дух, не спешивались, но настороженно оглядывали незнакомцев, явно говоривших по-арабски с франкским акцентом. Луи, в свою очередь, смотрел на них оценивающим взглядом, прикидывая, легко ли будет их одолеть, если начнётся схватка, и спрашивая себя, чью сторону в этом случае примет Рамиз-Гаджи, в некоторой растерянности слушавший весь разговор и изумлённо таращивший глаза на великого султана, которого видел впервые в жизни.

— Убить тебя, рыцарь, скорее всего, задумывал мой брат Малик-Адил, — сказал наконец Саладин, — Я знал, что он не хочет моих переговоров с христианами, но не подозревал его в таком коварстве. Не хочу думать и о том, что он причастен к отравлению коня. Кое-кого я знаю, кто хорошо умеет проделывать такие фокусы... И если это тот, о ком я подумал, то не удивлюсь, коли узнаю, что такой же «подарок» получит вскоре и король Ричард. Если ещё не получил.

— О, Боже! — разом вырвалось у обоих рыцарей.

— По крайней мере, мне кажется, что кому-то очень хотелось бы обезглавить и ту, и другую армии... В этом случае некому будет заключать мир. Но сейчас нам надо решить, что делать? Вчера ты был у меня в плену, Эдгар Лионский. Сейчас этот злосчастный случай свёл нас среди пустынной равнины. Как ты и твои друзья собираетесь поступить? Я полагаю, вы не боитесь двоих моих охранников, но предупреждаю, что и я владею саблей не хуже, чем вы своими мечами, а сабля, как видите, при мне. Ну так что же?

При этих словах Эдгар и Луи переглянулись.

— Какой соблазн! — воскликнул граф Шато-Крайон.

— Какой бы ни был, — отозвался Эдгар, — но я не соблазнюсь. Султан мог отдать приказ меня убить, но не сделал этого, и я тоже не воспользуюсь этим случаем. Мне бы очень хотелось отомстить за убитых и замученных в плену христиан, за разрушение наших городов, за все подлые нападения на нашу армию, пока мы совершали поход, но я не стану этого делать и надеюсь, что ты, братец Луи, тоже этого не сделаешь.

— Как скажешь! — хмурясь, проговорил граф. — Что-то ты уж чересчур рыцарь!

— Уж какой получился... Уезжай назад в Яффу, Салах-ад-Дин! Надеюсь, удержать меня ты не попытаешься. А если, вернувшись, пошлёшь погоню, то она нас уже не настигнет.

Пока они спорили, Саладин делал вид, что рассматривает своего павшего жеребца. На самом же деле он внимательно слушал разговор молочных братьев. О том, что султан с грехом пополам понимает французский язык, знали очень немногие, и он пользовался этим не в первый раз. Слушая, он думал, в какой момент нужно будет выхватить саблю и как верней подать сигнал к нападению своим охранникам, замершим в сёдлах. Саладин был действительно неплохим бойцом, но понимал, что одолеть этих людей сможет, лишь кинувшись на них внезапно. И его не меньше, чем Луи, волновала мысль, с кем будет Рамиз-Гаджи? Последние слова, обращённые уже к султану, Эдгар произнёс, разумеется, по-арабски, и Саладин тотчас обернулся к нему с самой добродушной улыбкой.

— Я так и думал, что ты окажешься благородным человеком. Клянусь, что найду того, кто замышлял этой ночью твою гибель!

С этими словами Салах-ад-Дин подошёл к одному из охранников и быстрым рывком вскочил в седло впереди него. Тучей взвилась пыль и ещё не успела осесть, а всадники уже вновь были чёрными фигурками на горизонте.

— Поехали скорее! — воскликнул Луи. — Думайте обо мне что хотите, но я на пол пальца не верю этому сладкоречивому убийце. Твоё благородство делает тебе честь, Эдгар, а мне так было бы легче, если бы можно было снести ему башку...

— Это мне не надо было останавливать коня! — огорчённо проговорила Мария. — Но можно ли было подумать, что это сам султан... А то ведь, когда зовут на помощь, нужно помогать.

— Знай ты, что это Саладин, было бы то же самое! — рассмеялся Эдгар. — Вот кто из нас всех самый лучший рыцарь, так это малыш Ксавье... Я не прав, а, Луи? Но прав и ты: нужно уносить отсюда ноги. И как можно скорее!

Глава одиннадцатая

Спасение

Элеонора так пришпоривала коня, что даже привычному к долгим стремительным скачкам Седрику было непросто мчаться с нею вровень.

Спустя час после того, как они выехали из лагеря, Седой Волк решился окликнуть королеву:

— Простите меня, миледи, но ещё немного, и ваш конь начнёт спотыкаться, а за ним следом и мой... Мы не догоним короля, если потеряем лошадей. Нужно хотя бы некоторое время ехать тише. К тому же, мы как раз миновали каменистый склон, и сейчас, возможно, сумеем отыскать следы.

— Это вы сумеете, — отозвалась Элеонора, без раздумий натягивая поводья и давая возможность своему взмыленному жеребцу сменить бешеный галоп на спокойный шаг. — Здесь за эти два дня проехали столько всадников, что всё изрыто их следами. Я едва ли смогу различить самые свежие. Глаза стали не те!

— А по-моему, глаза у вас лучше моих! — воскликнул старый рыцарь и тотчас указал рукой на тропу, действительно истоптанную множеством конских следов:

— Кажется, вот он — след, оставленный часа два назад.

— Вижу! — королева наклонилась с седла и поехала вдоль цепочки глубоких полукруглых вмятин, оставленных подковами. — Да-да, земля здесь не подсохла, и трава, вырванная копытами, ещё не завяла. Но... Сир Седрик! Что это значит? Видите?!

Она подняла голову и посмотрела на рыцаря с выражением беспомощного страха. Такого взгляда он у неё ещё не видел, да вряд ли видел когда-либо и кто-то другой. У королевы даже задрожали губы.

— Клянусь сотней дохлых сарацинов! Вижу, конечно. Это не обычный бег лошади... Следы такие, будто конь пытался выскочить из-под седла. И явно не слушался узды: вот здесь он перемахнул через камень, а когда коснулся земли передними копытами, дважды взбрыкнул задом. Чудо, что всадник усидел на нём!

— Ричарду случалось укрощать необъезженных лошадей!.. — проговорила Элеонора, смертельно бледнея, но продолжая владеть собою. — Однако здесь дело хуже, ведь так? Это не дикая, это — бешеная лошадь?

— Сто против одного, что так и есть! — ровные густые брови Седого Волка почти сошлись над переносицей, отчего взгляд его стальных глаз сделался особенно острым и пронзительным. — И чтоб мне больше не натягивать лука, если бешенство не нашло на коня именно здесь... Ведь в самом начале тропы след был обычным, жеребец явно слушался поводьев. Кажется, нам пора снова пустить в ход шпоры, ваше величество! Хотя, что там... Если мы отстали на час, то, скорее всего, всё уже решилось.

Элеонора не спросила, как сделала бы почти всякая другая женщина: «Что решилось?», не вздрогнула, не покачнулась в седле. Она лишь осенила себя быстрым крестным знамением и дала шпоры коню.

В это время они миновали первый пологий горный отрог, за которым, на более крутом холме, курчавилась невысокая рощица, а дальше широкой полосой шли скалы, подступая к ещё более крутому и высокому склону. След взбесившегося коня вёл именно туда.

— Проклятие! — прошептал Седрик, понукая и понукая покрытого пеной коня. — А вот по скалам так лететь уж и вовсе немыслимо... Что это за лошадь, миледи? Откуда король взял её?

— Подарок! — не сбавляя хода, бросила Элеонора. — От греческого купца. Но он не грек! Мне доносили, что у Ожера Рафлуа есть шпион, который рядится купцом, то мусульманином, то византийцем... На самом деле он — дамасский еврей, связанный и с тамплиерами, и с Саладином! Клянусь Богом, если с Ричардом случилась беда, я отыщу эту иудейскую змею!

Они одолели скат холма и на всём скаку влетели в рощу. Но здесь пришлось сдержать коней: густые заросли кизила и граната, росшие меж отдельных невысоких тополей и дикой сливы, в иных местах казались совершенно непроходимыми. Однако, судя по следам, а также изломанным веткам и примятым кустам, взбесившегося коня эта преграда не задержала. На некоторых веточках остались прядки конской гривы, а в одном месте Седрик снял с куста клочок светлой ткани.

— Ещё и в рубашке, без кольчуги!.. — прошептал он так, чтобы не услыхала Элеонора. — Вот сумасшедший!

— Смотрите, мессир! Кровь! — крикнула королева, указывая на следующий куст.

Он тоже был измят, и на тёмных продолговатых листьях тут и там темнели багровые брызги и пятна.

— Разбиться здесь не обо что! — воскликнул старый рыцарь. — Или всадник, или конь могли, конечно, рассадить себе тело ветками, но... Ого, смотрите: вот здесь жеребец осел на задние ноги, похоже, почти упал. И снова много крови.

— Целая лужа! — выдохнула королева. — Что это значит? Что это значит, мессир?!

— Значит, что это кровь лошади, миледи. Человек, потеряв столько крови, уже свалился бы с седла. Вперёд, вперёд! Мы, кажется, уже близко...

Заросли раздвинулись, и всадники вынеслись на прогалину, отделявшую рощу от первых ребристых уступов начинавшихся за нею скал. И здесь Седрик и Элеонора разом осадили коней. Посреди прогалины, на чахлой траве, лежало, распластавшись, тело чёрного, как уголь, коня. И прямо на нём, устало согнувшись, свесив руки меж коленей, сидел человек.

— Ричард! — звонким, как у молодой девушки голосом вскрикнула Элеонора и не соскочила, а рухнула с седла.

Однако Седрик успел спешиться мгновением раньше и подхватил её почти на руки.

— Мама? — Ричард Львиное Сердце поднял голову и, увидав, как обессиленно поникла Элеонора в могучих объятиях Седого Волка, вскочил на ноги. — Мама, ты что?!

Рубашка на нём была в клочья изорвана о ветви, кровавые ссадины алели на руках и на плечах, одна длинная царапина наискось пересекала лоб.

— Мама, я не верю, что ты можешь упасть в обморок! И с чего падать? Всё хорошо!

— Да? — она утвердилась на ногах, медленно отняла свою руку у старого рыцаря. — Это вот называется «всё хорошо»? — она указала на простёртое тело коня, от которого в разные стороны расползались ручейки густой, почти чёрной крови. — Это — обычное дело, скакать на взбесившейся лошади?!

Ричард обменялся быстрым взглядом с Седриком, и в этом взгляде была такая бесконечная благодарность, что сердце Седого Волка впервые за много лет дрогнуло. Он вдруг понял, что случись с этим человеком несчастье, ему было бы от этого почти так же больно, как Элеоноре...

— Конь взбесился внезапно, — устало сказал король. — Уж не знаю, кто приказал купцу сделать мне такой «подарок»? Может, это затея Саладина, но скорее кого-то другого...

— Кого — мы, пожалуй, уже знаем! — сердито хмурясь, отрезал Седрик. — И Саладин тут ни при чём. А вот, как вам, ваше величество, удалось прирезать лошадку так, чтобы она не рухнула на всём скаку?

— Да я просто надрезал коню сонную артерию, и он истёк кровью на ходу, — Ричард взял Элеонору за руку и с какой-то испуганной нежностью привлёк её к себе. — Конечно, была опасность, что бедняга рухнет на всём скаку, но этого не случилось. А ведь ещё немного, и он бы помчался по скалам... Фу-у! Как только поднимается рука у этих негодяев травить таких красивых лошадей?

— Вот лошадь ему жалко! — вскрикнула королева. — Да что ты, и вправду сумасшедший? Даже если бы конь не взбесился... Ты же ранен? А если бы рана открылась?

— Что вы, матушка! — махнул рукой король. — Скорее моё тело треснет в каком-то другом месте — эту рану маленький Ксавье зашил так, что теперь её нипочём не разбередить.

Часа полтора спустя они вернулись в лагерь, застав там необычайное оживление. И вызвано оно было вовсе не долгим отсутствием короля — к его верховым прогулкам все успели привыкнуть. Лагерь гудел, как улей, из-за того, что перед самым возвращением Ричарда и Элеоноры в стане крестоносцев появились Луи, Эдгар и Ксавье.

И Ричард Львиное Сердце вместе с целой толпой рыцарей выслушал удивительную историю бегства из плена бесстрашного воина, накануне принёсшего себя в жертву ради спасения жизни короля.

— А самое удивительное, — закончил свой рассказ Эдгар, — это то, ваше величество, что мне удалось встретить в Яффе прекрасную сарацинскую принцессу, которая пленила меня на турнире под Акрой.

Услыхав это, Ричард разразился хохотом, искоса бросая взгляды на залившегося густой краской маленького оруженосца.

— И как? — с трудом подавляя смех, спросил король. — Саладин согласен отдать вам в жёны свою дочь, сир Эдгар?

Окружавшие их рыцари изумлённо переглянулись, а бывший кузнец, ничуть не смутившись, ответил:

— Саладин сказал, что если у него есть дочь, то он отдаст её мне! Но коль скоро её у него нет, то я прошу об этом вас: отдайте мне в жёны Марию!

— ЕГО зовут Мария? — король посмотрел на свою мать, потом на Седрика, который тоже смеялся — кто-кто, а он, как и Элеонора, с самого начала разгадал тайну «малыша Ксавье». — Мария так Мария. Но отчего ты просишь её у меня? Я ей не отец. Правда, она меня зашивала пару дней назад, но никаких прав на неё это мне не даёт.

— Но разве не вы — предводитель армии и Крестового похода? — вместо Эдгара нашёлся Луи. — И разве не вам мы все поклялись повиноваться? Если вы прикажете, Мария пойдёт замуж за сира Эдгара.

Ричард захохотал ещё громче.

— А если не прикажу, пойдёт всё равно! — воскликнул он. — Будь по-твоему, Эдгар Лионский. После того, что ты сделал, я отдал бы тебе и родную дочь, но у меня её нет. Пока нет. А что ты будешь делать без оруженосца! Рамиз, как я понимаю, остался с отцом в Яффе...

— Я буду по-прежнему его оруженосцем! — решилась вмешаться Мария, — Ведь это же не такой ужасный грех — носить мужское платье? Раз уж я это делала полгода, то всё равно придётся каяться...

Вот тут до окруживших спасённого пленника рыцарей и воинов дошло наконец, что к чему, и толпа разразилась таким шумом и гоготом, что Ричарду пришлось рыкнуть на крестоносцев, чтобы они унялись. Впрочем, Эдгара их смех и шутки нимало не смутили — он выглядел спокойным, будто пережитое испытание совершенно избавило его от былой неуверенности в себе. И когда Львиное Сердце вложил дрожащую руку Марии в его жёсткую от мозолей ладонь, рыцарь благодарно улыбнулся, склонившись перед королём:

— Клянусь, мы и впредь не посрамим вас, ваше величество, и будем сражаться во славу Креста, пока не победим! — произнёс он. — Да, не пристало рыцарю брать жену в боевой поход, но что ж тут поделать — так пришлось. И я благодарю судьбу и вместе с нею моего молочного брата Луи, что всё вышло как вышло!

ЭПИЛОГ

— А я думал, ты вернулся на Афон!

Этими словами Ричард Львиное Сердце встретил подошедшего к нему монаха, облачённого в запылённый подрясник, с небольшой дорожной сумкой за плечами.

То был монах Григорий, тот самый Григорий, которого освободили из темницы под Проклятой башней во время штурма Птолемиады. Вопреки ожиданиям лекаря, чернец не умер. Около двух недель он пролежал в одной из палаток походного госпиталя и благодаря хорошему уходу постепенно выздоровел. Когда и куда он ушёл из лагеря крестоносцев, никто потом не мог вспомнить.

Ричард, на которого произвело глубокое впечатление пророчество Григория, много раз вспоминал о нём, однако был уверен, что освобождённый узник отправился назад, в свой далёкий монастырь, и они уже никогда не увидятся.

И вот монах появился там, где английский король совсем не ожидал его увидеть — на склоне Модинской возвышенности, где Ричард с небольшим отрядом рыцарей остановился, бросив преследовать кучку спасавшихся от него сарацин. Отсюда, с высоты, виднелся на горизонте Иерусалим, светлея неровной линией крепостной стены, маня очертаниями зданий, тающими в дрожащей дымке.

На глаза короля навернулись слёзы. Великий город, город Святого Гроба, его, Ричарда, цель и мечта, был рядом. Он был виден, досягаем. И недоступен! Потому что именно теперь, подойдя к нему вплотную, предводитель крестоносцев понимал: Иерусалимом овладеть не удастся!

* * *

Начавшиеся переговоры предводителя крестоносцев с Салах-ад-Дином несколько раз срывались: мешали и не желавшие мира вожди христиан, и, более всего, — Малик-Адил и другие мамелюки султана.

Из-за этого ещё два месяца армия султана отступала, временами пытаясь вступать в бой и каждый раз стремительно окатываясь под натиском войска Ричарда Львиное Сердце. Преследуя Саладина, крестоносцы дошли до города Вифинополя[53], от которого оставалось пройти семь миль на Восток, чтобы оказаться под стенами Святого Города...

Вот здесь Ричард и понял, что пагубная сила, всё это время разрушавшая его армию ссорами и распрями предводителей, почти завершила свою работу. Армии уже не было — были отдельные отряды, вожди которых ненавидели друг друга и все вместе отчаянно ненавидели английского короля, которому уже почти перестали подчиняться. Многие сблизились с Ожером Рафлуа и твердили, что только рыцарям Храма под силу захватить и защищать Святую Землю, а безумный англичанин приведёт всех лишь к гибели...

Теперь пророчество монаха Григория вспоминалось Ричарду едва ли не каждый день. И его появление показалось неким удивительным знамением здесь, на вершине возвышенности, откуда великий воин с болью и горечью смотрел на близкий и недоступный Иерусалим.

— Я всё время шёл за твоей армией! — спокойно проговорил Григорий, опуская к ногам дорожный мешок и склоняясь перед королём, в то время, как сопровождавшие Ричарда рыцари удивлённо переговаривались, не менее своего предводителя поражённые явлением монаха. — Я знал, что ещё буду тебе нужен. Теперь близок тот час, о котором я говорил. Ты должен сделать выбор.

— Его, верно, уже сделали за меня! — воскликнул Львиное Сердце. — Я знаю, что могу взять Иерусалим. Знаю, что не смогу удержать его... И всю Святую Землю. Потому что, кроме Господа Бога и нескольких десятков преданных рыцарей, мне не на кого больше положиться.

— И тебе этого мало? — в голосе монаха прозвучал укор. — Тот, кто понимает, что Бог на его стороне, обязательно победит! Только тебе предстоит самая трудная победа: ты должен пойти на мир с врагом ради сохранения того, что сумел завоевать. Немногие поймут тебя. И твоя победа не навсегда — я говорил тебе, что война будет на этой земле вечно. Но сейчас ты сделаешь то, что должен сделать.

Ричард покачал головой:

— Но если Святая Земля когда-то вновь окажется под властью врагов Господа, то окажется, что всё было зря! Наш поход, гибель многих тысяч людей... Так для чего же?..

Взмахом руки и суровым взглядом Григорий заставил короля умолкнуть.

— Пойми, Ричард! — в голосе чернеца звучала необычайная сила. — Ты видишь лишь то, что происходит сегодня и здесь. Но посмотри вперёд и оглянись назад. Неужто ты не понимаешь, для чего на самом деле сражался? Ведь враги Христовы не так давно владели лишь ничтожными кусочками земли на Востоке. А сколько у них владений теперь? Неужто ты мнишь, что они не пошли бы за пределы Сирии, Палестины? Что не захватили бы Грецию, затем Италию, что потом не пришли бы во Францию и в Англию? Они напористы и злобны, их вдохновляет слепое желание истребить всё, что устроено не так, как они хотят. Ещё недавно им казалось, что никто и ничто их не остановит. Ты не только остановил их, ты заставил их бежать от христиан! И они поняли: туда, где властвуют такие, как ты, им идти нельзя. Твой поход спас христианские земли от уничтожения... Хотя это вовсе не конец. Война продолжится и будет длиться до Страшного суда.

— Но есть силы, которые хотели бы и нашей гибели, и гибели мусульман! — прошептал Ричард. — И это не только тамплиеры. Кто стоит за невидимками, что пытаются уничтожать нас их руками и их нашими?

— Дьявол! — так же спокойно произнёс монах. — Всё зло мира направляет он. И, заключив сейчас мир с Саладином, ты разрушишь планы врага рода человеческого. Смелее, Ричард! Тебе предстоит ещё много испытаний, но это — одно из самых трудных.

Почувствовав гнев, не на Григория, но на того, о ком он сейчас упомянул, Львиное Сердце отвернулся и, сжав кулаки, снова долго-долго смотрел на подёрнутый дымкой Иерусалим. Когда он обернулся, монаха рядом не было. Нет, он не растаял в воздухе и не исчез. Просто вновь спустился по склону, по которому перед тем взошёл, и отправился обратной дорогой, держа путь в далёкий Афон.

* * *

На другой день Ричард узнал, что король Филипп-Август собирается покинуть лагерь крестоносцев и вернуться во Францию.

А ещё через день послы Саладина снова посетили предводителя христиан и сказали, что султан желает встречи. И готов предоставить христианам право жить в Иерусалиме, молиться в его храмах, готов отдать всё побережье от Яффы до Тира, только если Ричард уведёт свои войска.

— Я готов принять Салах-ад-Дина, — сказал король послам. — И даю моё королевское слово, что здесь, в нашем лагере, ему ничто не будет угрожать.

Вскоре два знаменитых воина и государя встретились. А ещё через месяц мир был заключён, и ворота Святого Города раскрылись для крестоносцев.

Крест короля

Часть первая

ИЗГНАННЫЙ РЫЦАРЬ

Глава 1

Тень от облака

Конь оступился, захрапел, прянул в сторону, будто налетев на незримую стену, и, медленно согнув передние ноги, стал заваливаться на правый бок. Стрела, пронзившая его шею, как раз перестала дрожать, когда он тяжко рухнул, смешав красную кровь с горячим, красным песком.

Всадник успел соскочить с седла, однако не отбежал от умирающей лошади. Видя, что агония будет короткой, и не опасаясь быть подмятым и покалеченным, с хладнокровием опытного воина он распластался позади конской туши, приподнял голову над седлом и деловито скинул с плеча колчан. Стрел в нём оставалось две. Да ещё была та, что торчала из сонной артерии коня: с большим усилием её можно вынуть — наконечник едва ли затупился. Три стрелы! В конце концов это не так и плохо, когда есть укрытие. Да и в колчане преследователя, судя по всему, стрел осталось не больше: лишних он не тратил, но стрелять пришлось много...

Преследователь меж тем подскакал почти вплотную. Настигая Селима-пашу, он отлично видел его висевший за спиной колчан и наверняка сосчитал стрелы. Значит, понимает, что тот будет стрелять лишь наверняка. И уж точно не в коня: это преследователю непременно надо взять Селима-пашу живым, а ему, Селиму, вовсе не нужен живой крестоносец, — мёртвый куда лучше!

Конь под крестоносцем встал смирно, однако пустить стрелу было некуда: грудь и живот всадника прикрыты прочным железным щитом, голову скрывает шлем, который не пробьёшь — сработан отменно, да и надет наверняка на кожаную шапку и кольчужный капюшон. Эх! Если бы не сумасшедшая скачка, что длилась не менее часа, да не солнце, которое, как назло, сейчас против него, Селим-паша постарался бы попасть всаднику в глаз. Шлем был надет до бровей, и нос прикрывала узкая железная пластина, а так лицо открыто, даже бармица едва закрывает подбородок. Выстрел в глаз — и не будет рыцаря, а его конь, крепкий вороной скакун, достанется Селиму-паше и быстро-быстро унесёт предводителя «пустынных волков» за темнеющую вдалеке горную цепь, и ищите тогда! Только вот нет больше «пустынных волков» — проклятый рыцарь, с которым и было-то всего семеро воинов, оставил двадцать шесть лучших бойцов Селима среди этой красной песчаной равнины с редкими пятнами побуревшей от солнца травы. Последние четверо «волков», спасая своего предводителя, поскакали в сторону Кизанского холма, почти на верную гибель: на холме находятся христианские дежурные посты, да и до Птолемиады — нынешней столицы Королевства Иерусалимского, оттуда рукой подать. Преследователи кинулись за «волками», и можно было надеяться, что они не заметят, как один из уцелевших исчез среди деревьев хилой рощицы, где кипел бой. Рыцарь, однако, заметил и отлично понял, что уйти от него хочет сам Селим-паша, которого он обещал живым привезти христианскому королю...

— Лучше не подъезжай ближе! — предупредил Селим, накладывая стрелу на тетиву. — Ты же знаешь, я хорошо стреляю, и сейчас меня защищает труп коня, так что тебе в меня не попасть. А попробуешь объехать сзади, солнце встанет против тебя, да и я успею пустить стрелу, пока ты разворачиваешься. Тебе не взять меня, рыцарь Айдугар!

— Ты и перед смертью не можешь запомнить моё имя? — крикнул всадник и засмеялся. — Я вот помню, что тебя зовут Селим-паша, что твой дядя — эмир Бухары, но ты сам — разбойник и вор. А меня зовут Эдгар, я — рыцарь и сын рыцаря. И если мне очень не повезёт, я сегодня привезу королю твою голову. Только вот копья при мне нет, а меча марать не стану — придётся найти палку, чтоб на ней получше смотрелась твоя физиономия! Ну а если повезёт, я прокачу тебя на своём коне, только не верхом, а как барана — вьюком поперёк седла.

Он говорил на правильном арабском языке, и это почему-то особенно бесило Селима-пашу: мало кто из христиан так хорошо выучил его язык. Но напрасно крестоносец старается вывести его из себя и заставить прежде времени истратить стрелы. Слишком многое сейчас зависит именно от выдержки. Выдержка — это всё, что теперь оставалось Селиму.

— Послушай, Айдугар! — он постарался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — Тебе не взять меня живым, а возьмёшь ли мою голову, мы ещё посмотрим! Давай договоримся меж собой. Ты и я — оба храбрые воины, и нам нужно верить друг другу. Я поклянусь тебе священным Кораном, что уеду из этих мест навсегда и больше не причиню беспокойства королю Иерусалимскому. А ты дашь клятву на своём кресте, что не выстрелишь мне в спину. Но перед тем, как уйти, я укажу тебе место, где спрятаны золото, серебро и драгоценности — их там столько, что хватит и тебе, и твоим потомкам. Разве это не хорошие условия?

Он говорил, а сам неотрывно смотрел на небольшое облако, что ползло от горизонта и собиралось вот-вот поравняться с солнцем. Если оно закроет светило хотя бы на несколько мгновений, можно попытаться. Проклятый рыцарь так близко! Да и дыхание Селима уже стало ровнее — наверняка он сможет пустить стрелу прямо в глаз врагу.

— Ты предлагаешь мне в качестве выкупа те деньги и добро, что забрал у паломников, ехавших ко Гробу Господню? — Рыцарь говорил даже без гнева, с одним лишь презрением. — За год твоя шайка ограбила пятнадцать караванов, вы убили не менее трёх сотен христиан. И это их деньгами ты хочешь заплатить за свою гнусную жизнь? Я всё равно их возьму. Не от тебя, так от твоих трусливых шакалов узнаю, где вы спрятали сокровища. Не забывай: двоих «волков» мы взяли в плен ещё вчера. Но эти деньги поступят в казну короля.

— Ты глупец, Айдугар! — теперь Селим-паша уже не мог скрыть злобы, от которой у него на мгновение даже перехватило дыхание. — Твой король и всё ваше королевство не продержатся и десяти лет! Вы заключили мир с султаном, но султан скоро умрёт, а его брат и все мамелюки давно хотят покончить с вашими погаными гнёздами на нашей земле!

— На вашей? — Рыцарь усмехнулся, и в это время его конь, послушный незаметному движению руки, сделал несколько шагов, став ещё ближе к распластанной на песке лошади и укрывшемуся за нею разбойнику. — Это когда же она стала вашей-то? Это — земля Господа Нашего Иисуса Христа, а владеют ею всякие нечестивцы! Здешний епископ немало рассказал мне об истории этих мест, и я отлично знаю, что ещё триста с небольшим лет назад край этот был христианским. Потом пришёл халиф Омар, но он не трогал Святого Гроба и не запрещал молиться возле него, а великий его потомок Гарун даже прислал ключи от Иерусалима императору Карлу[54]. Несколько раз христиане возвращали себе Святую землю, и вы здесь куда меньше свои, чем мы! Слышишь, Селим-паша?

Облако уже почти коснулось солнца, и взгляд сарацина жадно прирос к тени, неотвратимо наползавшей на его убитого коня. Когда она дотянется до седла, можно будет выстрелить...

— Сколько бы ты ни каркал, будет так, как я говорю! — выдохнул Селим. — Вас разнесут в клочья, и вашими потрохами будут лакомиться собаки и шакалы! Я знаю: у тебя есть жена, а недавно родился сын. Тебе не хочется уехать отсюда, пока не поздно? Лучше принимай моё предложение, Айдугар, или долго не проживёшь.

— Ассасинские шпионы знают всё и про всех? — спокойно спросил рыцарь. — Я не сомневался, что ты — не простой разбойник. Из-за твоей чалмы торчат уши Старца горы[55]!

3Ну что же, тем правильнее я поступил, гоняясь за твоей шайкой три дня и три ночи. Твоих «пустынных волков» больше нет, а кто из нас проживёт дольше, знает только Бог.

— Аллах всё знает! — теперь усмехнулся Селим-паша. — Но и я знаю... Знаю, что твоя поганая жизнь не длиннее этой вот тени!

За мгновение до того, как спустить тетиву, предводитель «волков» мог бы поклясться, что рыцарь сидит в седле неподвижно. И невозможно было сообразить, в какую долю следующего мига проклятый христианин вскинул левую руку, прикрывая щитом голову. Стрела ударила в то место, где только что блестел глаз Эдгара, и где теперь тускло отсвечивало кованое железо. Посланная с близкого расстояния, стрела вонзилась в щит и задрожала.

Селим-паша, выдохнув короткое ругательство, выхватил новую стрелу. Но не успел наложить её и натянуть лук. Эдгар поднял правую руку с давно уже заряженным арбалетом и в свою очередь выстрелил. У разбойника вырвался короткий яростный визг. Нет, рыцарь не стал его убивать, хотя легко мог попасть и в лоб, и в грудь. Железная стрела угодила Селиму в правую кисть и раздробила её, заставив выпустить тетиву и уронить лук.

— Я тоже следил за этим облаком, — усмехнувшись, сообщил Эдгар. — Почему-то сарацины считают нас всех дураками. На этом и горят... Хватит вопить, Селим-паша! Я всего лишь сломал тебе руку, хотя мне так хотелось бы размозжить твою башку! Вставай. Я обещал привезти тебя к королю. Хотя вряд ли его величество сам захочет беседовать с такой тварью, как ты, ночной вор и убийца!

С этими словами Эдгар, уже не опасаясь, подскакал вплотную к туше коня, на ходу снимая с седла и разматывая длинный аркан. Возможно, усталость этой трёхдневной гонки помешала ему заметить неуловимое движение разбойника, или он был слишком уверен в собственной быстроте... Так или иначе, но он опоздал. В левой руке Селима-паши мелькнуло короткое белое лезвие, и кинжал вонзился в шею сарацина, прямо под чёрным клином короткой бороды.

— Ни-че-го у тебя... не вый... дет!

Эти слова Селим выдавил из себя глухо и невнятно, и в горле у него забулькало, засвистело, вместе со струйкой багровой крови вырвался вздох, и тело «пустынного волка» забилось в конвульсиях рядом с телом его коня.

— Проклятие! — крикнул рыцарь, понимая, что добыча, ради которой он рисковал жизнью, безвозвратно потеряна.

Двадцать раз он имел возможность подстрелить Селима во время преследования, но не сделал этого. Конечно, он не был так наивен и не верил, что вожак «волков» действительно знает, где искать нынешнее логово ассасинов. А припрятанные им богатства и в самом деле выдадут христианам схваченные накануне разбойники. Однако Селим-паша мог бы назвать имена ассасинских шпионов, которые под видом мирных купцов или странников появлялись в христианских городах. Ведь не сегодня-завтра сарацины начнут всерьёз готовить новое нашествие на Иерусалимское королевство и на другие государства крестоносцев.

Рыцаря подвела привычка. Обычно приверженцы ислама, как и христиане, не совершают самоубийства, почитая его грехом. Однако у ассасинов всё иначе. И если Селиму было приказано умереть, но не выдать христианам важных тайн, то он обязан был это совершить. И совершил, — хотя и цеплялся за жизнь до последнего мгновения.

Эдгар Лионский, рыцарь Креста, вот уже год жил в Птолемиаде, ставшей ныне столицей королевства Иерусалимского, и нёс службу при короле, хотя всё это время его тянуло вернуться домой, во Францию. С одной стороны, близость святых мест вдохновляла молодого христианина, но с другой — зелёные холмы и рощи его родины были куда милей здешних сухих равнин, каменистых холмов и накалённых солнцем красных песков. Хотелось вновь увидеть отца, который прислал вот уже третье письмо, спрашивая, когда же отважный сын, сумевший так прославить себе в крестовом походе, приедет в родной замок. Когда покажет старому барону Раймунду Лионскому внука и наследника.

Да, теперь старик барон мог спокойно отписать наследство Эдгару и его первенцу. Год назад его сын отправился навстречу подвигам и приключениям, будучи всего лишь бастардом[56], однако меч Ричарда Львиное Сердце сделал его рыцарем, дав право законно носить родовое имя и унаследовать титул отца[57].

Хорошо бы отправиться во Францию! Обнять отца, повидаться с молочным братом, графом Луи Шато-Крайоном, подбившим некогда простого кузнеца из Лиона поехать к святым местам и отвагой своей доказать, что не зря в его жилах течёт кровь прославленного рыцаря, героя Первого крестового похода Эдгара из Оверни...

Луи теперь состоит при дворе короля Филиппа-Августа. Он тоже стал знаменит во время осады Птолемиады, или Сен-Жан д’Акры, как её чаще называют христиане. Однако по мнению надменного Филиппа, этого оказалось недостаточно, чтобы отдать Луи руку сестры короля — принцессы Алисы. Ох, дождётся же Филипп-Август, что вообще ни за кого не выдаст сестрицу! Отказался от неё Ричард Львиное Сердце, предпочтя чернокудрую Беренгарию Наваррскую, не жаждали её руки ни овдовевший недавно герцог Бургундский, ни даже маркиз Тирский. И не потому, что девушка была чем-то плоха (уж в дурнушку или дуру Луи бы нипочём не влюбился!). Но, увы, Алису преследовала худая слава: многие болтали о её незаконном союзе с ныне покойным королём Генрихом Вторым, отцом короля Ричарда. К тому же все понимали, что никакого королевства Алиса не наследует, да и вообще за нею вряд ли стоит ожидать хорошего приданого. И потому для короля Филиппа имело бы смысл выдать её за графа Шато-Крайона — тут тебе и знатность рода, и воинские подвиги, и молодость — Луи, как и его другу Эдгару шёл теперь двадцать второй год. Но главного, что так любил король Французский, у Луи не было: он не нажил себе в крестовом походе сказочных богатств. Так, горсть — другая золота да хорошее оружие, но разве этого хотел бы от будущего родственника златолюбивый Филипп?.. Вот и служит ему Луи, стремясь, всё-таки добиться руки дамы своего сердца. Ну а если уж король вконец заупрямится, тогда (кто-кто, а Эдгар знает своего молочного братца!) можно будет и увезти Алису, чтобы тайком с нею обвенчаться. Принцесса тоже любила графа и не желала слышать ни о каком ином замужестве.

Раздумывая обо всём этом, рыцарь Эдгар неторопливо ехал вдоль Кизанского холма, за которым уже начиналась Птолемиадская долина и шла дорога, ведущая к городу.

Как ни огорчён был молодой воин своей неудачей, он не позволил себе ослабить внимание. Именно здесь промышляла в последнее время зловещая шайка «пустынных волков», опустошавших окрестности столицы. Правда, теперь «волки» уничтожены. Но от шайки мог остаться ещё небольшой отряд, а во-вторых — вдруг тут есть и иные разбойники? Что сарацинам (даже — самым мирным) доверять нельзя, рыцарь понял уже давно. Поэтому он ехал, внимательно оглядываясь и прислушиваясь, а более всего следя за поведением коня. Гнедой красавец по кличке Брандис, подарок старого барона, был очень умён и всегда издали чуял чужих.

За небольшой рощей, куда как раз въехал рыцарь, послышался топот копыт, и Брандис навострил уши, чутко раздув свои роскошные ноздри. Но тут же без понукания перешёл со спокойной рыси на быстрый галоп и весело заржал. Так он всегда встречал хозяйку.

Из-за деревьев между тем показался другой всадник и приветственно помахал рукой. Навстречу рыцарю, на чёрном как уголь, некрупном, но статном арабском жеребце ехал юноша в такой же, как у Эдгара, кольчуге, в таком же круглом шлеме с выступом, прикрывающим переносицу, с таким же арбалетом и мечом у пояса. Из-под шлема весело глядели большие карие глаза, на свежих, как абрикосы щеках играл румянец.

Всадник как всадник. Но и рыцарь, и его конь отлично знали, кто это на самом деле.

— Что случилось, Мария? — воскликнул Эдгар, подъехав к жене и обнимая её. — Куда это ты отправилась одна? Это же опасно!

— Ну что ты! — Она поцеловала рыцаря и залилась краской, будто не была уже больше года за ним замужем. — Дорога отсюда почти что видна. Разбойников вы перебили — твои воины вернулись в город ещё утром. Но они рассказали, что ты в одиночку поскакал за главарём «пустынных волков», и я подумала — тебе может понадобится оруженосец.

— Сумасшедшая! Вот сумасшедшая... Неужто даже после рождения нашего Анри ты не образумилась? Чего ради так рисковать?

Но притворная суровость его голоса не смущала женщину. Она знала, как муж любит её, и нет-нет да пользовалась этим...

— Я волновалась, Эдгар. И вижу, что не зря! У Брандиса седло в крови, и на твоей кольчуге тоже кровь.

— Не моя.

— Слава Богу! Но всё равно мне было не по себе. Что же, ты не догнал этого Селима-пашу?

— Догнал. Но проклятый ассасин предпочёл зарезаться, лишь бы не попасть в наши руки. Послушай, а с кем ты оставила малыша?

Мария улыбнулась, на её щеках мелькнули лукавые ямочки. Когда Эдгар их видел, ему почему-то всегда хотелось тронуть их пальцем. Что он и делал постоянно.

— Анри остался с кормилицей и с королевой. Для Изабеллы он прямо как родной. Поедем домой, да? Не печалься!

Её ласковый голос и взгляд почти совсем сгладили огорчение рыцаря. У Марии был невероятный дар: она умела понимать лошадей, собак и птиц, и они тоже понимали и слушались её. Порой Эдгару казалось, что жена умеет читать и его мысли. Во всяком случае, она часто говорила вслух то, о чём он думал.

— Поедем, — рыцарь отпустил, наконец, талию жены и усмехнулся, подумав, как это выглядит со стороны — объятия двух воинов в кольчугах! Бр-р-р! — Поедем, «малыш Ксавье», мой верный оруженосец. Если твоё чутьё подсказало тебе, где меня встречать, то моё чутьё сейчас говорит, что я вот-вот могу понадобиться королю.

И он вновь пустил Брандиса вскачь, зная наверняка, что Мария от него не отстанет.

Глава 2

Королевство Иерусалимское

К полудню песок так накалился под неистовыми лучами солнца, что стал, казалось, жечь даже копыта коня. Во всяком случае, породистый и рослый рыжий жеребец, хотя и утомлённый двухчасовой скачкой, не сбавлял хода. Когда же в дрожащем сиреневом мареве расплавленного горизонта прорисовались контуры зубчатой стены далёкого города, скакун пошёл ещё быстрее, торжествующе раздувая ноздри и раскидывая вокруг себя клочья пены.

Всадник, уставший почти так же, как его конь, перестал его пришпоривать, доверившись силе и упрямству прекрасного животного — раз тот завидел цель пути, то домчится туда без понуканий.

На коне были простые, но очень добротные, европейской работы седло и сбруя, на всаднике — тонкая, прочная кольчуга, немецкий шлем-шляпа, а на плечах, поверх кольчуги — белый плащ тонкой шерсти. Оружие состояло из привешенного к поясу боевого топора с длинной рукоятью, кинжала в дорогих восточных ножнах и большого лука, притороченного слева к седлу с таким расчётом, чтобы его можно было в одно мгновение отцепить и вскинуть. Колчан был за спиною всадника, и достать из него стрелу он мог с не меньшей быстротой. Размеры лука, его толщина и основательность говорили о силе воина не меньше, чем тяжесть его топора — чтобы натянуть такой лук нужна была по-настоящему могучая рука. Зато щит, что висел на правой стороне седла, был небольшой и не вытянутый, как обычно у рыцарей, но круглый — такие носили простые воины. Подтверждением «незнатности» щита было также отсутствие на нём герба либо какой-то эмблемы.

Всадник приближался к городской стене, зорко всматриваясь в линии стен и в высокие стрельчатые ворота, темневшие в одной из башен.

Эти ворота были великолепным сооружением, похожим на небольшую крепость. Огромная центральная внешняя арка как бы нависала над внутренней, которая была почти вдвое ниже и запиралась мощной дубовой дверью. Две боковые, совсем небольшие арки, такой же стрельчатой формы, как и центральная, тоже были закрыты. Над арками высоко поднималась обзорная площадка, обрамлённая узорчатыми башенками. Дорога, подходя к воротам, не обрывалась возле них, а сворачивала вдоль массивной стены, далее расширяясь и подступая к другой, более высокой и мощной башне, за которой ещё не виднелось, но угадывалось море.

— Остановись, путник! Кто ты такой?

Возглас, прозвучавший с верхней площадки, не заставил всадника остановиться. Тот лишь чуть-чуть натянул поводья, и конь перешёл с галопа на размеренный шаг. Стражник, окликнувший едущего на франкском наречии, видимо, решил, что его плохо поняли, и повторил требование по-арабски.

В ответ всадник расхохотался и ответил по-французски, настолько чисто, что стражники не сразу расслышали едва заметный германский акцент:

— Я что, похож на поганого сарацина, что ты переводишь свои слова на их язык, франк? Я понимаю и так и этак, но не могу понять, для чего мне останавливаться и отвечать на твой вопрос до того, как передо мной раскроют ворота? Это что, теперь такое гостеприимство? Или добрые христиане набрались трусости у сарацин, которые храбры только тогда, когда их в десять раз больше, чем противников? Так я один!

— Но ты с оружием! — возразили сверху.

— А я что, должен тащиться по вашей набитой разбойниками пустыне без лука, меча, топора и в чём мать родила!? Так, по-вашему, было бы лучше? Живо отворяйте или будет плохо! Я прямо из Дамаска, от султана, и у меня письмо к королю Иерусалимскому.

Центральные створки медленно, неохотно раскрылись, как раз в тот момент, когда нетерпеливый всадник уже почти наскочил на них, не желая вновь натягивать поводья. Конь заржал и миновал ворота, сердито грызя узду и вскидывая передние ноги, будто спешил вновь пойти галопом. Однако теперь приезжий остановил его.

Перед ним стояли четверо воинов в простых доспехах, которые отличали, однако, некоторые необычные для христианской одежды особенности. Поверх длинных, до колен, кольчуг были надеты светлые халаты нараспашку. Шлемы, обмотанные тюрбанами, выглядели, по мнению приезжего, ещё смешнее. Однако он отметил, что прикрывающая железо ткань хоть немного, но защищает от солнечных лучей, не давая железякам слишком сильно накаляться.

Стража состояла из восьми человек: ещё четверо франкских воинов — тоже в кольчугах, но без шлемов — сидели на широкой паперти, идущей вдоль внутренней стороны стен. Воины кидали кости, не без любопытства поглядывая в сторону въехавшего в ворота странника.

— Так назови, наконец, своё имя, приезжий! — проговорил стражник, чей шлем с насечкой и меч в более богатых ножнах выдавали старшего. — И, может быть, ты сойдёшь с коня?

— С коня я сойду перед королём, — спокойно ответил приезжий. Я — барон Фридрих Тельрамунд, рыцарь Креста, подданный императора Генриха. Приехал в Дамаск с поручением к султану, а из Дамаска в Акру — с письмом к королю Анри. По сути, тоже Генриху, но ведь по-франкски Генрих звучит «Анри», да? Ведь так, франки?

Начальник караула пожал плечами и промолчал, однако один из игроков в кости, подняв голову и ещё раз оценивающе осмотрев приезжего, небрежно ответил:

— От того, что германцы чихают, называя имя своего императора[58], он, дай Бог, не подхватывает насморк? А кто ты такой будешь? Откуда прилетела столь важная птица?

— Вам-то какая разница? — пожал плечами барон, презрительно не заметив оскорбительного тона француза. — Вас для вида поставили охранять эти ворота — мол, христиане тут хозяева. Это когда по всей Палестине шныряют банды сарацин и чувствуют себя как дома! Их вы небось охотнее сюда пропускаете, да? Вдруг да обидится султан..! Так что вам за дело, кто я такой? Тут у вас и сам дьявол с рогами проедет, а вы своих задов от земли не оторвёте!

Сквозь густой загар всех восьмерых франков проступила багровая краска. Руки сами собой дёрнулись к оружию, но грозный вид всадника не внушал желания ввязываться в драку.

— Я поехал! — бросил он, не спрашивая позволения. И тотчас дал шпоры коню.

Стражники едва успели шарахнуться в стороны, как рыжий жеребец, взметнув тучу пыли, пролетел меж ними и прежним стремительным галопом понёсся по идущей от ворот улице. Спрашивать дорогу приезжий не стал — он и сам догадался, как проехать ко дворцу короля Иерусалимского. От ворот вела только одна широкая и достаточно прямая улица, в конце которой виднелись высокие стены с зубчатыми башнями.

Дворец находился, как ему и положено, почти в самом центре цитадели, однако облик у него был далеко не царственный. Здание было возведено сотню лет назад в достаточно суровом и сдержанном стиле, хотя завоевавшие Палестину крестоносцы тогда ещё имели довольно средств на строительство. Кроме того, дворец сильно пострадал при штурме и захвате Акры войсками Саладина. И почти не был обновлён за последний год, когда королевство Иерусалимское вновь (по крайней мере внешне) стало существовать, и сюда, в Акру, была перенесена из Иерусалима столица. Повреждённые огнём части стен, разрушенные зубцы башен, обвалившийся при пожаре восточный портал так и не были восстановлены. Правда, со стен кое-где свисали полотнища с гербами, а над центральной башней развевался королевский флаг, однако запустение и бедность от этого лишь сильнее бросались в глаза.

Здесь, возле входа, тоже стояла французская стража. Эти воины не бездельничали и не кидали кости. Все были при оружии и в шлемах, хотя немилосердная жара заставила стражников отступить в тень центрального портала, оставив широкую лестницу свободной. Опасаясь вызвать неудовольствие короля, они не посмели накрутить тюрбаны поверх шлемов, а на кольчуги напялить халаты.

Всадник осадил коня и, когда один из стражников подошёл к нему, чтобы задать вполне понятные вопросы, прибывший нетерпеливо бросил ему поводья, точно то был его оруженосец. Растерявшийся француз даже не подумал протестовать, меж тем, как приезжий назвал себя и, не дожидаясь ни ответа, ни позволения, взбежал по ступеням дворца, на ходу отстёгивая ремень под шлемом и стаскивая его вместе с обжигающей подбородок бармицей.

Открывшееся теперь лицо путника внушило стоявшей в портале страже не меньшую осторожность, чем его мощное оружие. Хотя, казалось бы, ничего особо устрашающего, а уж тем более неприятного в его облике не было. Его вполне можно было назвать красивым. Вытянутое, худощавое, так что слегка обрисовывались даже ничуть не выступающие скулы, это лицо было достойно резца древнего скульптора — из тех, что ваяли в то время, когда умели отражение души передавать в мраморе. Высокий, чуть скошенный лоб, густые, но ровные брови, должно быть, от природы тёмные, но сейчас совершенно выгоревшие, отчего ещё выразительнее казались большие карие глаза под неожиданно пышными ресницами. Нос начинался прямо ото лба — почти без переносицы, с точёной небольшой горбинкой. И рот, маленький, волевой, упрямый, над ещё более упрямым, крупным, тяжёлым подбородком. Лицо, в котором воплощалась вся жёсткость и стремительность этой несокрушимой натуры, и взгляд, летящий впереди идущего, стальной и неотвратимый, как лезвие.

— Я приветствую тебя, великий король Святой земли, по которой так нагло ползают сарацины! — проговорил приезжий, выходя на террасу, где расположился король. А затем добавил, уже без церемоний, совсем другим, усталым и тёплым голосом: — Здравствуй, Анри! Ты меня узнаёшь?

Его величество король Иерусалимский Анри, ещё год назад бывший графом Анри Шампанским, сидел в кресле, под полосатым навесом, задумчиво отрывая крупные чёрные виноградины от огромной грозди, свисавшей с серебряного блюда, которое он держал на коленях. Одежда короля вовсе не блистала ни восточной, ни европейской роскошью. На нём, кроме тёмных холщовых штанов, вправленных в короткие сапоги, была лишь простая белая рубашка да широкий без рукавов плисовый кафтан[59], распахнутый на груди. Голова оставалась непокрытой. Густые, светлые, будто лён, волосы, за минувший год заметно отросшие, кудрявились до плеч, обрамляя загорелое лицо, на котором блестели голубые глаза. Рядом с креслом стоял слуга, как показалось вошедшему — мальчик лет десяти, коричнево-смуглый, облачённый в белые шальвары, синий короткий жилет и чалму из драгоценной арабской парчи. Он мерно покачивал над головой короля опахалом из павлиньих перьев.

Увидев приезжего, Анри Иерусалимский вскочил так стремительно, что головой едва не вышиб опахало из рук слуги.

— Вот это да! — завопил он, бросаясь к гостю и без церемоний заключая его в объятия. — Да чтоб у меня глаза полопались! Фридрих! Жив!? Ах ты, старый бродяга!

— Старше я тебя только на пять лет, франкский забияка! — весело отозвался гость, отвечая хозяину не менее крепкими объятиями. — А тебе, вроде бы, в этом году тридцать исполнилось? Но вот ты уже король, а я как бродягой был, так и остался. Даром, что барон. Ну, здравствуй! Как же я рад тебя видеть!

— А я? — Анри чуть отстранил от себя германца и, улыбаясь, рассматривал его. — Мне уж думалось, что тебя нет в живых... А ты такой же, как и прежде. Говоришь, я теперь король? Вроде бы да, но только в этом самом Иерусалимском королевстве я не раз вспоминал свою богатую Шампань, свои прекрасные замки в Труа и в Провансе. Нелегко здесь жить и править, ох, как нелегко, Фридрих!

Что правда, то правда, отважному графу Анри досталось королевство с самой тяжёлой судьбой и, как он отлично понимал — с весьма смутным будущим. Договор, около года назад заключённый между султаном Салах-ад-Дином и предводителем Третьего крестового похода английским королём Ричардом Львиное Сердце, предусматривал сохранение королевства Иерусалимского. Однако сам Иерусалим оставался в руках мусульман, хотя христианские паломники и могли теперь свободно в него въезжать, чтобы поклониться Гробу Господню. Столица, перенесённая в Сен-Жан д’Акру, охранялась мощным гарнизоном, но за её пределами королевство было подобно лесу, в котором рыскали хищники. Многочисленные разбойничьи шайки сразу после отъезда короля Ричарда из Святой земли наводнили её, будто столетие назад, и — то ли с ведома Саладиновых мамелюков, то ли не спрашивая их разрешения, — нападали на оставшиеся за христианами земли, разоряя и опустошая их. Правда, соседней Антиохии доставалось куда хуже, чем Иерусалимскому королевству — король Анри умел внушить страх даже самым наглым сарацинским шайкам, и они не смели вторгаться в города и селения, зная, что непременно поплатятся за это. Но караваны они грабили и здесь, а паломников, посещавших Гроб Господень, обирали и убивали с особенным наслаждением.

Рассудительный Анри Шампанский и не взошёл бы никогда на престол страны, чьё положение было до такой степени неопределённым и где даже бороться с грабителями и убийцами можно было, только испрашивая на то разрешения («А не твои ли, высокочтимый султан, верные слуги, часом, перерезали глотки мирным путникам? А не будет ли твоего милостивого соизволения их за это перебить?»). В душе у Анри было довольно честолюбия, и нельзя сказать, чтобы мечта прибавить к графскому титулу сверкающий королевский сан не щекотала его воображения, но он умел трезво оценивать обстоятельства и понимал, каким беременем окажется иерусалимский венец, а главное — каким двусмысленным будет положение такого монарха.

Однако судьба распорядилась таким образом, что у графа не оказалось возможности отвергнуть предложенную ему честь.

Когда в 1187 году Иерусалимское королевство пало и Святой Город был взят громадной армией Саладина, тогдашний король Гюи де Люсиньян — счастливчик, незадолго перед тем получивший королевский трон в качестве приданого, — оказался пленником султана, вместе со многими христианскими рыцарями и воинами. Большинство этих отважных защитников Иерусалима было жестоко убито по приказу Саладина. Правда, перед тем им предложили принять ислам и спасти себя от гибели, но никто на это не согласился. Пощады удостоились лишь магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор[60] (чьё военное руководство и советы стали основной причиной падения Иерусалима), и молодой король Гюи. Почти все, кому удалось уцелеть в той бойне, были уверены: де Ридфор не оказался военной бездарью — просто он действовал на стороне Саладина. Точно так же все были уверены, что милость к королю Саладин проявил не потому, что тот дрогнул и изменил Святому Кресту (Гюи не отличался отвагой, однако ни за что не опустился бы до предательства своей веры). Решение Саладина было продиктовано простым расчётом — доказать христианам, что он не только победоносный, но и благородный: вот же, отпустил их короля!

Пять лет спустя Ричард Львиное Сердце во главе войска крестоносцев выгнал мусульман почти со всех занятых ими христианских земель, но из-за распрей в собственных войсках вынужден был пойти на мирный договор с султаном. Дольше всего тогда обсуждалось, кому надлежит занять иерусалимский трон. Сам Ричард, узнав, как мужественно вёл себя в плену обычно робкий Гюи, склонялся к тому, чтобы в Иерусалим вернулся именно он. К тому же Ричард опасался сильнее разжечь вражду между вождями Крестового похода: как бы там ни было, а Гюи оставался законным королём. В этом деликатном вопросе стоит посягнуть на закон — и новым тяжбам, притязаниям, соперничеству не будет конца.

Однако французский король Филипп-Август, с которым Львиное Сердце старался по возможности не ссориться, был против Люсиньяна, так же, как и другие предводители войска крестоносцев. И потому Ричард — при всей своей пылкости достаточно разумный и, когда нужно, даже уступчивый — предложил иное решение: пускай Гюи станет королём незадолго перед тем завоёванного Кипра, а короля Иерусалимского изберёт совет христианских вождей.

Выбор пал на бесстрашного Конрада Монферратского, маркиза Тирского[61]. Но короновать избранника крестоносцы не успели. Мусульмане помнили подвиги и отчаянное мужество, проявленное маркизом при обороне Тира, и не допустили его возвышения: Конрад Монферратский был зарезан двумя ассасинами, слугами загадочного и страшного Старца Горы.

Крестоносцам ничего не оставалось, как сделать новый выбор. И на этот раз было названо имя графа Анри Шампанского, героя длительной осады и взятия Акры, а главное — племянника обоих великих королей — и Филиппа-Августа, и Ричарда Львиное Сердце, так что ни один из них никак не мог высказаться против. Что верно, то верно — граф Анри, внук Элеоноры Аквитанской[62], приходился двум королям именно племянником, хотя Ричард был старше его всего на два года, а Филипп — и вовсе пятью годами моложе.

Что было делать отважному рыцарю? Отказаться от великой чести? И это в то время, как жители Тира и Акры оплакивали погибшего Конрада и в тревоге ждали, кого судьба и воля вождей похода сделает их королём? А ведь откажешься — ещё подумают, что испугался ассасинов: а ну как и его достанут их вездесущие кинжалы! Нет, граф Анри их не боялся. Он доказывал это не единожды. Словом, Анри Шампанский посчитал невозможным отвергнуть решение двух королей и всех предводителей крестоносцев.

Под торжественное пение женских и детских голосов, в облаках разожжённого в глиняных сосудах фимиама, новый король въехал в древнюю Птолемиаду, которую крестоносцы звали Сен-Жан д’Акрой, в свою новую столицу. Въехал с тяжёлым сердцем и с душой, полной сомнений. Но выбора у него не было.

Глава 3

Злоключения барона

— Однако, что же ты встал, будто прилип к полу? Садись! Да-да, прямо в моё кресло, мне сейчас принесут ещё одно. Во дворце душно, и я велю подать обед и вино прямо сюда. Ты, судя по пыли на плаще, — прямо с дороги, а стало быть, голоден, как охотничий пёс после гонки за оленем.

— Так и есть, Анри, — кивнул, тоже улыбаясь, Фридрих Тельрамунд. — Однако, если уж ты мне настолько рад, окажи сперва королевскую милость: позволь помыться. Я много дней провёл в пути, иногда почти сутками не слезая с седла, и конский пот въелся мне в шкуру, а не то что в одежду. Я — бродяга, но по старой привычке моюсь, едва подвернётся такая возможность. Таз и губка ведь не роскошь в королевском дворце?

— Таз и губка? — присвистнул его величество. — Всё же ты не знаешь Востока! У меня тут даже бассейн с тёплой водой имеется. Можешь влезть туда хоть вместе с конём. Снимай с себя всё и вперёд!

— Прямо здесь и снимать? — расхохотался Фридрих, однако тут же скинул на перила террасы свой белый, но посеревший от пыли плащ, на котором теперь обнаружился чёрный равносторонний крест — знак Тевтонского ордена. — Ты не меняешься, Анри де Труа, и это, честное слово, здорово! Даже обидно, что я приехал к тебе по делу, а не просто как к старому другу.

Анри Иерусалимский махнул рукой:

— На то я и король. К королям ездят всегда только по делу. Но всё это потом. Лезь в бассейн, а слуги покуда соберут на стол лучшее, что у меня тут есть. Скарлет! — он обернулся к опахальщику. — Быстрее на кухню и скажи, что я оторву ноги повару, если через полчаса не будет готово. Накрывают пускай на террасе, а на вечер приготовят факелы. И ещё: притащи-ка в зал с бассейном лучшую из моих рубашек, камзол и какие-нибудь штаны. Только не шальвары, не то барон тебя убьёт — он не выносит восточного тряпья!

Малыш невозмутимо уложил опахало на балюстраду террасы, поклонился, аккуратно сложив ладони под подбородком, и чуть вразвалку кинулся исполнять приказ. Когда он обернул к приезжему лицо, Фридрих приметил, что слуга короля — вовсе не мальчик, а карлик, и ему, верно, уже лет сорок.

Полчаса спустя Фридрих Тельрамунд возвратился на террасу и остановился на пороге, зажмурившись на миг от удовольствия. Под тем же полосатым навесом, где недавно король Анри нежился, лакомясь виноградом, теперь был установлен стол, накрытый с роскошью, достойной прежних пиров графа Анри Шампанского.

Кипрское вино, которое сюда исправно доставляли, и вино местное, тёмное, как камень гранат, посверкивали в стеклянных графинах, а на полу стояли три или четыре больших глиняных бутыли, из которых можно было тотчас долить вожделенные напитки. Жареный гусь, обложенный дольками апельсинов и фигами; баранина, сваренная в масле, с приправой из острых трав; печёные голуби, рыба в винном соусе, виноград и маслины, персики, готовые лопнуть от собственной спелости, — всё это, поданное на серебряной посуде и нарядно расставленное, могло бы возбудить аппетит и у человека, поевшего не так давно. Барон же утолял голод более суток назад, да и завтраком ему послужила последняя из припасённых на оставшийся переход лепёшек, сухая и твёрдая, как деревянная подошва. Поэтому он, осенив себя крестом, живо уселся за стол и принялся за еду с аппетитом и рвением, достойными молодого здорового мужчины. Однако король Анри, тоже отдавший должное трапезе, заметил, что пьёт его гость мало, чаще наливая себе воды из серебряного кувшина, нежели вина.

— Вижу, — проговорил он наконец, — что у тебя ко мне действительно очень важное дело. И притом неотложное, если ты стараешься остаться трезвым, чтобы приступить к нему сразу же после обеда. Я прав?

— Прав, — кивнул Тельрамунд, отбрасывая доглоданную гусиную кость. — Дело и важное, и срочное. Но не думай, что рассказывая тебе о нём, я не буду пить вина. Как раз буду! Я ведь пьянею, если помнишь, куда медленнее тебя.

— Мне казалось, ты вообще не пьянеешь! — рассмеялся Анри. — А ты так мало изменился за те пять... да нет, уже шесть лет, что я тебя не видел... Сказать по правде, я был уверен, что ты примешь участие в крестовом походе, и когда тебя не оказалось ни среди германцев, ни среди англичан, ни среди французов, мне ничего не оставалось, как поверить, что тебя уже нет в живых.

Тевтонец чуть приметно улыбнулся, задумчиво склонив голову, и король Иерусалимский заметил на его правом виске, в густой массе коротко остриженных каштановых волос, белые искры седины.

— Ты ошибаешься, — произнёс Фридрих, наливая себе наконец полный кубок кипрского вина, но не торопясь его осушить. — Ты ошибаешься, Анри. Я участвовал в последнем крестовом походе. Я дрался в войске Фридриха Барбароссы, а после его смерти дошёл с Генрихом Швабским почти до самой Палестины. Но за пару переходов до неё на наше войско напал большой отряд сарацин. После гибели императора Фридриха они вообще нападали непрерывно. Сперва очень слаженно и очень точно атаковали наши фланги и отсекали по частям отстающие отряды. Можно было подумать, что они наверняка знают, куда мы пойдём, где будем останавливаться, сколько людей в том или ином отряде. Да и проводники вели нас то по высушенной пустыне, где не было ни одного колодца, то по дороге, на которой колодцы почему-то оказывались пустыми. Лошади пали очень скоро. И люди гибли сотнями. Герцог Швабский решил отправить часть войска через Антиохию, уверяя, что там они пополнят запасы провизии и соединятся с основными силами возле Палестины. Но в Антиохии была эпидемия чумы! Почти никто не спасся... Возле самой Птолемиады, когда от стотысячного войска германцев оставалось не более пятнадцати тысяч, сарацины хлынули на нас потоком. Их было тысяч шестьдесят. Они кричали, чтобы мы сдались, тогда всех пощадят. Не сдался никто. Я получил не меньше пяти ранений, но упал лишь тогда, когда сарацинский меч доконал мой шлем и рассёк затылок. Потом можешь посмотреть — волосы у меня густые, но полоска на затылке видна даже сквозь них... Я свалился наземь, а на меня сверху все падали и падали убитые... Видел бы это покойный император! И дёрнуло же его утонуть в какой-то проточной канаве![63]

Гость умолк, неторопливо опрокидывая кубок, и оторвал его от своих губ, лишь когда проглотил последнюю каплю. Анри тоже молчал, не желая торопить старого приятеля и переживая его рассказ. Он неплохо знал историю страшного похода германской армии, когда вначале доблесть и мудрость великого Фридриха Барбароссы обеспечили ей стремительный бросок и успешное преодоление тяжкого пути почти без потерь, а затем гибель императора разом обрекла германцев на поражения и гибель.

— Один из моих друзей, молодой франкский рыцарь, утверждает, будто бы Фридрих Барбаросса не утонул в Салефе, — наконец проговорил король. — Он сказал мне, что императора убили ассасины.

— Правда? — Тельрамунд бросил на хозяина быстрый взгляд, и Анри заметил в его тёмных глазах гневный блеск. — А ведь и я так думал... Но каким образом, дьявол их забери!? Рыжебородый на наших глазах погрузился в воду, и мы своими руками его вытащили.

— А мой друг при этом успел заметить на его шее красное пятнышко — будто укус насекомого.

Анри налил вина и себе, и товарищу и продолжал:

— Рыцарь не придал этому значения, но потом я рассказал ему о тайном оружии ассасинов, которое некогда видел, — о трубках с отравленными шипами. А на Кипре этот рыцарь сумел убить одного из этих шакалов, когда тот готовился из такой вот трубки пустить отравленную колючку в шею короля Ричарда. И тогда мой товарищ вспомнил о пятнышке на шее императора и связал всё воедино. Жаль, не могу тебя познакомить с этим человеком, ты бы ему поверил, потому что это — славный малый и отважный рыцарь. Его зовут граф Луи Шато-Крайон.

Фридрих опустил кубок, который поднёс было к губам, и с сомнением взглянул на короля. Потом расхохотался:

— Ну до чего же тесен наш просторный мир! Ты никогда не сможешь познакомить меня с графом Луи, потому что я давным-давно знаком с ним. И вскоре тебе это докажу. Странно, что при нашей последней встрече он мне не рассказал о своём предположении. Хотя у нас было мало времени... Но если можно, я закончу рассказ о себе, поскольку без этого сложно перейти к делу.

— Давай, давай! — король оторвал часть виноградной грозди и кинул в рот несколько виноградин. — Ты остановился на таком месте, что пока не закончишь, я ни о каких делах слушать не хочу. Что же было с тобой после того, как тебе рассекли затылок, и ты упал?

— Очнулся я ночью. Очнулся от того, что кто-то лижет мне лицо. Это был шакал — он слизывал кровь и, скорее всего, уже подумывал вцепиться в меня. Но я живо разъяснил ему разницу между покойником и живым человеком. Кругом пировали три-четыре сотни таких же тварей, но им хватало добычи. Я сумел перевязать свои раны обрывками одежды и потащился через равнину к горам. Там светились огни селения, однако кто же не знает, что попавшего в плен христианина мусульмане продадут в рабство? У меня было одно желание — уйти подальше от места бойни и либо умереть в одиночестве среди леса и скал, либо как-нибудь добраться до своих. Я верил, что кто-то да уцелел. Иду мимо селения, вдруг слышу отчаянный женский крик. И я, как последний осёл, не смог отвернуться и уйти. Оказывается, стая бездомных псов напала на девушку, что шла к колодцу. Собаки — не шакалы: людей не боятся. Меч был при мне, и я отдал этим псам все долги, что не успел отдать сарацинам.

А девушка не убежала. Она подошла ко мне и заговорила. Но я тогда по-арабски почти ничего не понимал. Понял только, что она меня благодарит. И упал без сознания: крови я потерял уйму, а тут ещё — эти собаки. Девушку звали Зухра. Она как-то умудрилась притащить меня в свою хижинку и вдвоём с матерью стала приводить в чувство. Но у меня началась лихорадка. Словом, я провалялся у них около трёх месяцев. Пока выздоравливал, научился понимать их речь, и мои спасительницы рассказали мне, что множество германских воинов в том страшном сражении были ранены и уведены в плен, а потом проданы в рабство. В их селении таких невольников не оказалось: все здешние жители очень бедны. Зухра с матерью не выдали меня. Наоборот — дали одежду покойного отца девушки, и я в новом наряде вполне сходил за сарацина: лицо загорелое, глаза тёмные... От этих женщин я узнал, что около пяти тысяч наших во главе с беднягой-герцогом дотащились до лагеря крестоносцев под Птолемиадой. Это было уже не так далеко, и я решил туда добраться. Зухра очень не хотела меня отпускать, но у меня и в мыслях не было... Она, конечно, очень славная девочка.

— Но, надеюсь, девочкой не осталась? — с усмешкой спросил король.

Ответом тоже была усмешка:

— Ты всегда пытаешься казаться хуже, чем ты есть, дружище Анри! Думаю, и ты бы не стал губить шестнадцатилетнюю девчонку за то, что она спасла тебе жизнь. Ведь ничего серьёзного там быть не могло. А всё, чего мне не хватало, возместила её матушка. Что так смотришь? Ей было чуть за тридцать, и груди пышнее свежего хлеба. Зухра об этом так и не узнала. Я ушёл от них, едва ко мне немного вернулись силы. Шагал два дня, потом почувствовал, что возвращается лихорадка. А тут на дороге — караван. Сарацины везут в Дамаск всякие товары, и среди прочего — шестерых пленных германцев. Оказалось, парни были ранены в том самом сражении, и их, полумёртвых, держали несколько месяцев в каком-то селении, в зиндане[64]. Из расчёта: умрут — собакам, не умрут — на невольничий рынок. Трудно сказать, что хуже... Семь узников умерли. Эти шестеро выкарабкались. Ну, увидав их, я про лихорадку забыл. И едва кинулся с поднятым мечом на псов-сарацин, как пленники (даром что были в цепях!) тоже на них набросились. Девятерых мы прикончили, человек пять удрали. Кругом — мусульманские селения, полно их воинов. Куда нам деваться? Я сумел разбить цепи на освобождённых германцах. Они были не рыцари, простые ландскнехты[65], однако в один голос заявили, что умрут в бою, но в плен больше не желают. И мы бы умерли скорее всего, как подобает христианам, однако Господь этого не захотел — решил, видно, что ещё пригодимся. Показался другой караван, вернее отряд, притом немаленький. И оказалось, что это возвращаются из плена четыре десятка германских рыцарей, которых жители города Тира выкупили у сарацин.

Тельрамунд на мгновение умолк, вспоминая пережитое. Но тут же продолжил:

— Почти все эти люди были ранены или заболели в неволе, поэтому не могли больше участвовать в Крестовом походе, да у них и не оставалось для этого ни оружия, ни доспехов. Их сопровождала охрана — совсем небольшая группа воинов, а во главе её был... как думаешь, кто? Французский рыцарь Луи Шато-Крайон! Епископ Вильгельм благословил его сопроводить германцев до христианских земель. Я и шестеро отбитых мною пленников попросили позволения присоединиться к отряду. Луи позволил, не раздумывая, хотя продовольствия у них было немного и вблизи не предвиделось места, где бы он мог эти запасы пополнить. Удивительный парень, скажу я тебе, друг мой Анри! Он видел, что мы, все семеро, еле живы от ран, голода, лихорадки, и приказал своим воинам на первый переход отдать нам лошадей. Потом ухитрился купить у сарацин мулов. А по дороге раздавал из своего кошелька золото, что дал ему в награду за подвиги и доблесть герцог Швабский. Осторожно расспрашивал наших рыцарей, ждёт ли их дома родня, да есть ли им, на что жить дальше. И одаривал деньгами. Да как! Со словами: «Не погубите душу бедного рыцаря, дозвольте заслужить Царство Небесное!» Ну как тут не возьмёшь? В благодарность за всё это я научил его тому искусству, которому так и не сумел обучить тебя: метанию ножа. Это не всем удаётся. А у него — просто Божий дар!

— Ещё бы! — воскликнул, невольно прервав рассказчика, король Иерусалимский. — Думаю, ты порадуешься, узнав, что с помощью этого искусства Луи и сумел спасти Ричарда Львиное Сердце. Он метнул кинжал в ассасина, когда тот уже готов был дунуть в короля своей ядовитой колючкой.

Фридрих глотнул вина и улыбнулся.

— Он говорил, что мои уроки ему пригодились, но не рассказал, каким образом. Или поскромничал, или просто не успел. Когда я оказался снова на христианской земле, передо мной опять встал вопрос — куда ехать. Ты же знаешь — я нигде не живу подолгу. И в Германии предпочитаю не появляться. Даже к армии Барбароссы присоединился уже в Венгрии. Кстати, старик меня вспомнил и страшно обрадовался... Бедняга! Но я не об этом. В конце концов мне пришло в голову податься во Францию — там и по сей день живёт одна вдовушка, с которой я нет-нет да проводил свой редкий отдых. Смеёшься? Ну, не мог я ещё сражаться — видел бы ты, каким я вернулся... Только вот на вдовушку и хватало. Ну, пожил у неё немного, потом завербовался в войско герцога Анжуйского. Он как раз вернулся из Крестового похода, в котором ухитрился не разориться, а разбогатеть, и собирался, покуда все добрые христиане воюют за Гроб Господень, потеснить немного соседей. А я хотел только заработать на новые доспехи и коня, чтобы опять отправиться сюда, к Святой земле. В конце концов Германия оставила здесь десятки тысяч не самых худших своих рыцарей и воинов, да и цель, скажу тебе, посерьёзнее крысиной грызни французского герцога с соседним бароном!.. Не обижайся. Ты-то был здесь! На доспехи я заработал. Но в битве меня снова ранили. Под колено. В седле не мог держаться месяца два, думал уже, что останусь без ноги. Ничего, прошло. Дальше было ещё несколько приключений, о которых рассказывать не стану — у нас с тобой такие случались без числа. Одно слово — меч из ножен и вперёд... Ну, услышал, что здесь уже мир. Снова отправился странствовать. Аж до Гардарики[66] добрался. Представляешь? До чего там интересно! Об этом как-нибудь потом расскажу, не то вино у тебя крепкое, а дело ещё впереди. Вернулся во Францию. И тут же встречаю... Правильно — нашего общего друга графа Луи Шато-Крайона. Встречаю и узнаю, что ему нужна помощь. Впрочем, не то, чтобы ему самому, но он ведь жить не будет, если не сумеет помочь тем, кто ему дорог. А теперь скажи: ведь при твоём дворе (если только его можно так пышно называть) служит молочный брат Луи — рыцарь Эдгар Лионский?

— Служит, — кивнул Анри. — Только не при дворе. Он — воин и во дворце сидеть не станет. У нас тут — драка не на жизнь, а на смерть, милый Фридрих. Сарацины наглеют с каждым днём, и на мир, заключённый Салах-ад-дином и королём Ричардом, им ровным счётом наплевать. Тем более что Саладин, говорят, при смерти...

— Так и есть, — кивнул Тельрамунд. — Я только что из Дамаска. Султан почти не встаёт с постели. Кстати, у меня к тебе письмо от него. Вон, в сумке. Но там просто сетования на превратности судьбы, да ещё уверения, что в наскоках его непокорных подданных на твои владения нет его вины. Тем более что Саладин владеет Святой землёй как бы пополам с христианами... Словом, хочешь читай, хочешь нет. Может, там и ещё что-то есть, я ведь говорю по-арабски неплохо, а читаю скверно. Не хмурься: Саладин сам давал мне заглянуть в своё послание.

— Да я не потому вовсе нахмурился, — отмахнулся король. — Думаю, что если султан отправится к своим курдским предкам, то нам здесь, пожалуй, станет ещё тяжелее. Саладин, спору нет, — хитрый мерзавец: ни своих, ни чужих ему не жаль, была бы выгода. Но всю жизнь играет в высокое благородство. Думаю, и перед самим собой тоже. Привык до того, что чуть ли не сам верит! А вот его братец Малик-Адил — тот просто зверюга и не желает быть чем-то иным. А власть-то наследует он. Другое дело что Малик — и полководец никудышный, не в пример Саладину. Да только, чтобы устраивать набеги на наши города и порты, великим полководцем быть не обязательно. А каким образом ты добрался до султана? К нему ведь не всех пускают. И главное — для чего он тебе сдался?

Тевтонский рыцарь поудобнее устроился в кресле и, взяв с блюда персик, осторожно надкусил, наслаждаясь нежным соком, струйкой потёкшим в рот. На его лице впервые появилось выражение блаженства.

— Когда кусаешь спелый персик, ощущение такое, будто целуешь женщину. Правда, только в первое мгновение. Для чего мне сдался Саладин? Да уж не для того, чтобы пойти в армию к сарацинам! Даже если я буду подыхать с голоду, я скорее наймусь к кому-нибудь чистить хлев и конюшню, чем стану заодно с этими... Нет, просто у меня было к нему письмо. Его прислал со мной император Генрих. Воспользовался тем, что я так и так сюда еду. Не знаю уж, что за дела у него с мусульманами: письма я не читал, а Саладин не дал мне ответа. По крайней мере, письмо это до поры помогало мне без особых приключений ехать по сарацинским владениям. Но за три дня пути до Птолемиады на меня напал отряд человек в двадцать. Мне даже показалось, что я узнал наших с тобою общих знакомцев.

— Ассасины? — весь подобравшись, король Анри так и впился взглядом в своего гостя.

— Думаю, они. Все их поганые замашки. Напали на рассвете — когда, по их расчётам, я и мой оруженосец должны были ещё спать. Перед тем дня два за нами ехали, не показываясь. Но я-то видел по реакции лошадей, что неподалёку всадники. И одежда — как обычно у них бывает: никакая, нипочём её не запомнишь. И рожи закрыты до самых глаз. (В пустыне все прикрывают лицо, но не так, чтобы даже щёк не рассмотреть...) Да и выучка отменная. Как ни быстро я соображаю, а едва не попался. Мы сумели занять оборону возле горного распадка, так, чтобы прикрыть себе спину. Однако пришлось туго. Оруженосец погиб. Мне немного задело руку и бедро. Да не бойся, уже затянулось. На мне ведь, что на собаке...

— А сарацины? — небрежно поинтересовался Анри. — Те, что нападали?

— А что сарацины? Четверо удрали, к сожалению. Остальных, уверен, давно уже доели шакалы. А на что ещё они годятся?

Тевтонец нахмурился, ещё раз куснул персик и запил глотком вина.

— Плохо, что похоронил я Юргена прямо там, у пригорка. Завалил камнями и на одном из них выцарапал крест. Шакалы не доберутся, а так... что это за могила! Но сюда всё равно не довёз бы. Кто-то очень не хотел, чтобы я до тебя доехал.

— Но почему? Что за тайну ты мне сейчас откроешь? Тайну, из-за которой могут убить?

Барон пожал плечами:

— Да в том-то и дело, что это на самом деле не тайна. И совершенно непонятно, кто этого так уж боится. Но, как бы там ни было, меня просил об этом Луи Шато-Крайон, а для него я бы сделал и много больше. Ладно, смотри сам! А то я что-то слишком много болтаю...

Глава 4

«Кланяюсь и благодарю...»

После омовения, переодевшись в чистую одежду, Фридрих захватил с собой на террасу только свой кожаный, с серебряными бляшками, пояс, на котором висели драгоценные ножны с кинжалом. Теперь он взял этот кинжал и положил на стол. Ножны были серебряные, кованые, затейливо инкрустированные бирюзой и перламутром. Рукоять казалась чуть ли не одной длины с клинком и была толстой, будто рассчитанной на очень большую руку. Венчавший её неограненный аметист в серебре был величиною с грецкий орех.

— Эта игрушка осталась у меня с тех времён, когда я ещё общался с тамплиерами, — проговорил барон. — Они так привыкли из всего делать тайны, что придумывают их даже там, где можно обойтись без подобных хитростей. Но сейчас этот подарок Парсифаля мне пригодился.

Фридрих осторожно взялся за аметистовый шарик и повернул его. Тот легко отделился, и оказалось, что рукоять представляет собой полую трубку, надетую на стержень. Меж ними оставалось пустое пространство, но сейчас оно оказалось занято — на стержень был намотан кусок бумаги. Барон аккуратно развернул его, разгладил ладонью на столе и протянул своему другу.

— Вот.

— Это от Луи? — спросил король, с любопытством разглядывая необычный тайник.

Тельрамунд улыбнулся.

— Луи кое-как научился читать, но писать пока что затрудняется. Поэтому от него всё — на словах. А это — письмо королевы.

Совершенно озадаченный, Анри Иерусалимский взял свиточек и тотчас ахнул:

— Элеонора Английская!

— Вот именно, — кивнул Фридрих. — Элеонора Английская, она же Элеонора Аквитанская или Гиеньская, или, сколько там у неё ещё титулов? Но она прежде всего, как я понимаю, твоя бабушка?

— Есть немного! — засмеялся король. — Хотя в это никто не верит. Год назад, когда она уезжала отсюда, я не дал бы ей больше пятидесяти, да и то — если уж придираться. Но никуда не денешься: бабушка. А я, кажется, начинаю догадываться, о чём пойдёт речь. Ричард, да?

— Читай! — уже почти сердито бросил Фридрих и допил свой кубок.

Письмо было написано очень мелко, писавшая знала, что её послание придётся прятать. И король лишний раз подивился, как это женщина шестидесяти семи лет ухитряется строчить такими мелкими буквами, и строчки выходят такие ровные...

«Дорогой Анри! Ваше королевское величество! (Верна себе! “Дорогой Анри” — раньше всяких там величеств!)

Прости, что смею обременить тебя лишней заботой — я хорошо знаю, сколь трудным оказалось твоё служение, и как много у тебя дел и без моей просьбы. Я никогда бы к тебе не обратилась, но речь идёт о самом дорогом, что есть у меня и, смею думать, о самом главном человеке для Англии. О моём сыне короле Ричарде.

Ты, конечно же, знаешь, что, отплыв год назад из Птолемиады, Ричард так и не вернулся в Англию. Прошёл слух о его гибели, тем более что в ту пору, как он совершал путешествие морем, несколько раз бушевали шторма. Какое-то время все пребывали в сомнении, затем уверились в том, что короля нет в живых. Мой младший сын, граф Иоанн, тут же объявил, что наследует престол, и принялся везде и всюду об этом трубить. До поры мне удаётся удерживать наших подданных от признания Джонни королём, а Папу Римского — от намерения его короновать. Но долго так продолжаться не будет: этот глупец пытался управлять Англией ещё во время Крестового похода, в отсутствие брата и во время моего отъезда. Он наделал здесь дел... А впрочем, вопрос ведь и не в нём! Я знаю, что Ричард жив, я почувствовала бы, если б он умер. Верь мне, Анри, я не выжившая из ума дура, я действительно всегда чувствовала его и чувствую ныне. Не так давно мне донесли, что тогда, год назад, корабль Ричарда потерпел крушение у берегов Италии, и что оттуда король пытался добраться до Англии через Германию. Там его следы обрываются. Можно предположить, что кто-то свёл с ним счёты. Например — обидчивый гордец Леопольд Австрийский, с которым сын не ладил ещё при осаде Птолемиады. Но — повторяю — я чувствую: Ричард жив. И если материнское чутьё меня не обманывает, то он сейчас в плену, в заточении, и его нужно отыскать.

Преданный ему рыцарь и трубадур Блондель уже не первый месяц бродит по городам, пытаясь хотя бы что-то разузнать о судьбе Ричарда. Но одному с этим не справиться. Недавно ко мне приехал ещё один отважный рыцарь — граф Луи Шато-Крайон. Он тоже не верит в гибель короля и собирается пуститься на поиски вместе с Блонделем. Он же подсказал мне мысль просить помощи у тебя, Анри, потому что при твоём дворе служит молочный брат Луи — рыцарь Эдгар Лионский. Он остался в Иерусалиме на два года, так было условлено. Но я верю, что ради моей просьбы и ради Ричарда ты отпустишь Эдгара к нам. Времени терять нельзя — король может погибнуть! Я редко кого-нибудь молю, кроме Господа Бога, но сейчас умоляю тебя: помоги! Конечно, один человек мало прибавит нам сил, однако если этот человек — рыцарь Эдгар, то всё может измениться.

Обнимаю тебя по праву любящей бабушки. Да хранит тебя Господь! Да придаст тебе сил и укрепит твоё сердце.

Низко кланяюсь и благодарю, ибо не сомневаюсь, что ты исполнишь мою просьбу.

Элеонора».

Опять без титулов, без лишних приписок. Просто «Элеонора».

Король аккуратно свернул письмо. Пальцы выдали его — задрожали.

— Теперь понимаю, для чего ты ездил в Германию, которую обычно избегаешь, — сказал он Фридриху. — Ты хотел спросить императора напрямик?

— Сперва думал так и сделать, — кивнул барон Тельрамунд. — Но понял, что не услышу правдивого ответа. И приехал просто ко двору, будто бы рассказать о своём участии в походе Фридриха Великого его царственному сыну. Генрих принял меня радостно, если не сказать — восторженно, поведал кучу всяческих идиотских легенд о моих подвигах в походе (кто их только понапридумывал?). Ну а когда я перевёл разговор на Англию и подивился, куда же это подевался английский король, император завертелся так, будто ему стул снизу проткнули шилом, да ещё горячим! И стал твердить, что у него нет сомнений в гибели Ричарда.

— Ага! — вскричал Анри с торжеством. — Значит, Элеонора права: король жив! И эта скотина Генрих... О, прости ради Бога! Этот ваш величайший император знает, где он!

— Не уверен. — Фридрих вновь осушил свой кубок и снова наполнил его. — Не уверен я в этом, друг мой Анри. Но он действительно знает, что Ричард жив. Видел бы ты, как у него забегали глазки! Самое странное, что мне во всём этом показалось... Понимаешь... Я знаю, что Ричарда Львиное Сердце ненавидит и Леопольд Австрийский (кстати, мой родственник). Но Леопольд — при всей его тупоголовости, заносчивости и прочем, что делает его похожим на индюка, — очень смел, достаточно прямодушен и не хитёр. И я не могу понять, как он во всё это впутался!

— Во что? — с искренним недоумением воскликнул король. — Королева в своём письме и впрямь предполагает, что Леопольд может быть причастен к исчезновению Ричарда, но она этого не утверждает. Отчего же ты думаешь...?

— Да оттого, — почти резко прервал друга Тельрамунд, — что я ведь был и у герцога тоже. Раз уж Луи попросил меня помочь во всём этом. И я понял: моему троюродному братцу Леопольду известно, что случилось с Ричардом! На его физиономии всё видно, как на раскрытой ладошке. Он даже покраснел, когда я спросил о короле. И особо юлить не стал — не то что Генрих. Говорит: «Услышу, что Ричард умер, только этому обрадуюсь!»

— Вот свинья! — вырвалось у Анри.

— Я подумал то же самое, — усмехнулся Фридрих. — И само собой задал следующий вопрос: «Так, стало быть, ты не знаешь, что случилось с королём?» Леопольд сделался уже неприлично красным, и сказал: «Не знаю и знать не хочу!» Так ошибаются только, когда врут! Только когда врут, Анри! Ведь сам же сказал: «Обрадуюсь, если узнаю», а минуту спустя — «Не знаю и знать не хочу!» Они оба что-то знают — и император, и герцог. Один из них, возможно, знает всё. Но то, как они боятся, пожалуй, подтверждает правоту королевы. Будь Ричард мёртв, им бы уже нечего было опасаться.

Король Иерусалимский задумался. Конечно, до него долетела весть о том, что великий предводитель Третьего крестового похода так и не вернулся в Англию. Действительно, спустя пару дней после его отъезда из Птолемиады на Средиземном море разгулялись шторма, и многие полагали, что корабль короля пошёл ко дну. Несколько других кораблей, на которых плыли его рыцари и воины, добрались до пролива и подошли к британским берегам. Однако никто из уцелевших не мог сказать — куда же девалось судно, на котором был Ричард. Вспоминали только, что в бурю корабли разбросало далеко друг от друга.

Анри Иерусалимский, в отличие от многих вождей крестоносцев, любил знаменитого героя и искренне сожалел о его возможной гибели. Однако ему самому в последнее время приходилось испытывать столько трудностей, так много сил тратить на управление своим беспокойным королевством, — и потому Анри недолго предавался мыслям об исчезнувшем короле.

Теперь королю не то чтобы сделалось стыдно, однако он испытал чувство вины: вот ведь Луи Шато-Крайон, который, как говорят, живёт одной надеждой — получить руку любимой принцессы, сразу отозвался на просьбу Элеоноры Английской и готов всё бросить, чтобы попытаться разыскать её сына. Но он хотя бы многим обязан Ричарду. А Фридрих Тельрамунд ему совершенно ничем не обязан. Его долг перед графом Луи, конечно, значит немало, по крайней мере — для рыцаря. И ничего нет удивительного, что ради этого долга отважный немец пустился в опасное путешествие. Но его визит к своему родичу Леопольду Австрийскому и к императору Генриху, — это уже подвиг самопожертвования! Именно графу Анри была очень хорошо известна причина, по которой барон Тельрамунд избегал вообще приезжать в родную Германию, а уж тем более общаться с людьми, которые некогда стали свидетелями его позора. И всё же упрямый тевтонец сделал это!

— Я пошлю за рыцарем Лионским! — произнёс, поднимаясь, король. — Правда, его уже три дня как нет в городе — гоняется за одним мерзавцем, — то ли просто разбойником, то ли ассасином, от шайки которого в последнее время не стало житья. Но, думаю, сегодня Эдгар Лионский должен вернуться. Его воины прискакали поутру и сообщили, что с разбойниками они разделались — остался только сам Селим-паша, которого Эдгар обещал взять и притащить в город живьём. И я готов поспорить на бочку хорошего вина, что он это сделает!

— Вы проспорили бочку, мой король! Взять-то я его взял, однако поганый ассасин проткнул себе горло кинжалом и ушёл от меня к своим предкам, думаю — таким же разбойникам.

Рыцарь стоял в проёме ведущей на террасу двери, устало прислонившись плечом к каменному косяку. Он уже снял шлем и бармицу, и косые лучи низко повисшего над городской стеной солнца освещали его лицо. Светлые, крупно вьющиеся волосы подчёркивали густоту его южного загара и агатовую черноту глаз. Правильные черты казались бы очень мягкими, если бы не взгляд этих глаз — острый, суровый, пристальный. Взгляд человека, за последние полтора года редко отдыхавшего от железной тяжести кольчуги и оружия. Это был уже совсем не тот простодушный кузнец Эдгар, что не так давно покинул родной Лион, отправившись на поиски своей судьбы. Возможно, появись сейчас здесь барон Раймунд, он не сразу узнал бы своего сына.

— К предкам так к предкам! — воскликнул Анри Иерусалимский, без всяких церемоний подойдя к рыцарю и обнимая его. — Для меня главное, что он не удрал за холмы и не отправился к своему Старцу Горы. Спасибо тебе, Эдгар! Я не сомневался, что ты прикончишь эту змею. А теперь скажи: не хочется ли тебе вернуться в родные места и встретиться с графом Луи, на которого ты так похож, будто вы не только вскормлены одной грудью, но и вышли на свет из одной утробы?

— Я плохо служу вам, государь? — удивлённо спросил рыцарь, подумав про себя, что король каким-то образом прочитал его мысли.

— Отлично служишь и сам это знаешь. Но я просил тебя остаться здесь на год, ты же сам согласился служить и второй, так что с моей стороны не совсем благородно дольше тебя удерживать. И твой отец слишком стар — а вдруг не дождётся? Но дело даже в ином. Вот этот рыцарь приехал за тобой с поклоном от Луи и с письмом от королевы Элеоноры, моей бабушки. А так как ты, не в пример своему другу, обучен грамоте лучше любого учёного монаха, то прочти послание — и сам всё поймёшь.

Эдгар взял поданный королём маленький свиток, развернул и быстро пробежал глазами. Его густые тёмные брови сдвинулись, губы плотно сжались:

— Я так и думал! Я тоже не верил, что короля Ричарда нет в живых.

И тотчас обернулся к барону, всё это время не отводившему от него взгляда:

— Кто вы, рыцарь? Откуда вы знаете моего молочного брата Луи?

— Он если и не спас мне жизнь, то помог её сохранить, — спокойно ответил барон. — А я, как мне сейчас рассказал Анри, оказывается, помог ему сохранить жизнь короля Ричарда. Это от меня Луи научился метать нож. Моё имя — Фридрих Тельрамунд.

Назвавшись, он ещё внимательнее посмотрел на Эдгара. И был приятно удивлён: взгляд молодого рыцаря выразил непритворный восторг:

— Боже мой! Самый знаменитый рыцарь Германии! Какая честь... Я — Эдгар Лионский.

Фридрих постарался скрыть вздох облегчения, но не сумел.

— Я тоже о вас слышал. И не только от Луи. Ну так как? Поедете со мной к старой королеве?

— К старой? — с недоумением переспросил Эдгар. — Ах да! Все, кто её видел, так о ней не говорят, мессир Фридрих. А я... Если его величество меня отпускает...

— Его величество не отпускает, а посылает тебя! — Анри Иерусалимский вернулся к столу и жестом пригласил рыцаря сесть рядом с ним и с его другом. — Я посылаю тебя к моей венценосной бабке и прошу передать ей, что умираю от зависти, потому как не могу поехать вместе с вами. Э-э-эх, всё, в чём я могу упрекнуть короля Ричарда, — так это моё родство с ним. Не будь этого родства, меня бы не сделали королём, и я мог бы, как прежде, делать то, что мне хочется, а не то, что обязан... Ну что ты уставился на кувшин, мессир Эдгар? Вот ещё один кубок — Скарлет, как знал, притащил его сюда. Наливай себе вина и выпьем за ваше предстоящее путешествие!

Глава 5

«Возьми и меня с собой!»

— Но отчего же всё-таки его изгнали? И как можно было изгнать рыцаря, который прославился столькими подвигами? Ведь даже у нас во Франции менестрели выучили баллады о нём! А германские миннезингеры[67], я слыхала, и теперь поют их повсюду. Рыцарь, который победил разбойника Берхольца и спас от него целый город! А ещё изгнал из святой обители нечестивого барона и заставил освободить из темницы монахов. Я слыхала ещё о множестве его подвигов, только не всё теперь помню. И вдруг император Фридрих, — который так ценил мужество и доблесть, — обрёк этого героя на изгнание?

Мария сидела на краю постели, обсасывая персиковую косточку и задумчиво следя за маленькой летучей мышью, которая прицепилась к резному верхнему карнизу окна и, висела вниз головой, время от времени раскрывая свои перепончатые крылья, будто собираясь лететь, но каждый раз вновь их складывая.

Окно было завешено полупрозрачной кисеёй, и сквозь неё проступало тёмное серебро пропитанного лунным светом неба. Сам диск полной луны прятался где-то над крышей и не был виден, но его сияние наполняло мир. И, как бывает ночами, в которых безраздельно властвует луна, всё кругом стихло, заколдованное этим нереальным, призрачным светом. Город замер и молчал. И всё, что виделось за тонкой, чуть колеблемой дыханием ветра тканью, выглядело неживым и ненастоящим. Белые плоские крыши и чёрные силуэты башен крепостной стены. Белая лента улицы, наполовину проглоченная чёрной тенью дома. Даже при самом ярком солнце не бывает такого невероятного контраста белизны и черноты, как в торжественном, магическом свете громадного лунного диска.

Эдгар привстал, откинув простыню, и потянулся, наслаждаясь чистотой постели и своего тела. Три дня, проведённые в седле, среди песков равнины и заросших пыльными рощами холмов, постоянно прилипшая к телу рубашка, сквозь которую ощущалось обжигающее давление кольчуги, терпкий запах конского пота и пота собственного, тяжесть шлема и боль в глазах, уставших от яркого солнца и от проникающего под полуопущенные ресницы песка. Тёплая, с тухлым привкусом вода в разогретой солнцем фляге, которую хотелось осушить двумя глотками, но приходилось с усилием вновь затыкать пробкой — где-то ещё колодец и не пересох ли в такую жару? Всё это было привычно, но утомляло по-прежнему.

И когда, наконец, удалось отлепить от тела одежду и с головой окунуться в большую дубовую бочку, которую Мария предусмотрительно велела воинам поставить в тень, прохладная вода принесла невероятное облегчение. Из неё вообще не хотелось вылезать. Однако тут же подумалось, что после доброго королевского вина неплохо бы и съесть ужин, а там и добраться до кровати, где уже ждёт, свернувшись котёнком, жена.

Лунный свет превратил хрупкую фигурку Марии в мраморную статуэтку. Её кожа блестела и отчего-то пахла жасмином. Тёмными оставались только падающие на плечи кудрявые волосы, задумчиво устремлённые к окну глаза, да кипарисовый крестик, что лежал в ямке меж её маленьких, сочных, как яблоки, грудей.

— Отчего же его изгнали? — повторила Мария чуть слышно.

— Он не выдержал ордалии[68], — ответил Эдгар, поворачиваясь, чтобы обвить руками талию жены. — И у Фридриха Барбароссы не оставалось другого выхода.

— Ордалии!? — почти с негодованием воскликнула Мария. — Но ведь Святая церковь запрещает это испытание, находя в нём глумление над Божией волей! Разве великий Фридрих этого не знал?

Рыцарь пожал плечами:

— Это все знают. И почти все допускают. Потому что так проще — не нужно утруждать себя, разбираться, кто там прав, а кто виноват. Что называется, взять и свалить на Бога! (Господи, прости меня грешного!)

И он осенил себя размашистым крестом, в то время как женщина прильнула к его широкой груди, щекоча ему шею россыпью своих кудрей.

— И всё же... — тихо проговорила она. — Неужели отважный Фридрих Тельрамунд действительно дал ложную клятву? Неужели пытался обмануть императора? Я слыхала, он когда-то жил среди тамплиеров, но ушёл от них именно из-за того, что увидел во всех их обрядах и обетах сплошную ложь. И он смог сам унизиться до лжи?

Эдгар нахмурился.

— Жёнушка, как ты думаешь, — спросил он ласково, — я бы стал уважать человека, который так поступил оттого, что ему захотелось получить женщину и власть? Словом, если он и дал ложную клятву, то совсем по другой причине.

— По какой?

Это становилось уже совсем интересно, и Марии совершенно расхотелось спать. Она уселась на постели поудобнее и ловко перехватила руку мужа, которой тот обвил её сзади.

— Расскажи! Эдгар, милый, ну расскажи пожалуйста! Или это тайна?

— Тайна, наверное. Но я никому не клялся, что буду её блюсти. Ладно уж, малыш Ксавье! Придётся рассказать тебе, но только ты должна обещать, что ни словом не обмолвишься барону. Он ведь даже не знает, что его тайна мне известна.

Мария улыбнулась:

— Разве я когда-нибудь была болтлива? Клянусь — ничего ему не скажу. А ты не говори ему сразу, что я не Ксавье, а твоя жена. Ну хотя бы в первый день. Ладно? Мне интересно, сможет ли он догадаться. Ведь вот сир Седрик догадался, и королева Элеонора тоже. А вы с Луи — нет. Вы бы так и думали, что я мальчишка...

Эдгар опять нахмурился:

— Седрик и Элеонора видят людей насквозь. Чему же удивляться? Ты была отличным оруженосцем, девочка.

— И буду! — пообещала она.

— Всё-таки твёрдо решила ехать с нами? А как же наш маленький Анри?

На её выразительное личико набежала тень. Но тут же Мария опять улыбнулась.

— У него теперь кормилица. Мы можем взять их с собою и оставить в замке у твоего отца. Он ведь писал, что очень хочет увидеть внука! Там нашему малышу будет лучше, чем здесь. А я... Мне так страшно тебя отпускать! Вот уже год с лишним, как ты носишься по этим лесам и равнинам, гоняясь за сарацинскими разбойниками, а я днями и ночами могу только молиться о тебе! Но здесь, по крайней мере, ты возвращаешься домой, и я тебя встречаю. А тут вдруг ты уедешь, далеко, надолго, и у меня о тебе не будет никаких вестей. Нет, Эдгар! Я думала весь вечер, мучилась, плакала, молилась. И наконец поняла, что должна ехать с тобой. И Анри поедет. Он же здоровенький — ему не трудно будет перенести дорогу.

— Ты думаешь? — тревога не покидала лица Эдгара. — Хотелось бы в это верить. У меня тоже тьма сомнений, Мария. И тьма вопросов. Однако твёрдо я знаю одно: не отозваться на просьбу Элеоноры невозможно. Тогда я был бы просто последним подонком!

— Конечно, невозможно, — поддержала Мария. — И ещё мне очень-очень хочется увидеть замок, нашу деревню. И мою мать. Она жива, наверное. А мои братья и сёстры? Прошу, ну прошу тебя: возьми меня с собой!

— Я подумаю до завтра, — он ещё крепче обнял тонкое тело жены и понял, что уже знает свой окончательный ответ. — То есть до завтрашнего вечера. А сейчас, наверное, надо спать.

— Нет! Ты ещё обещал мне рассказать про Фридриха Тельрамунда, про ордалию и императора!

Маленькая летучая мышка сорвалась, наконец, с карниза и ринулась в серебряное небо, настигая невидимую добычу. Ветер чуть сильнее дохнул в окно, и прозрачная занавесь заколебалась, почти коснувшись босых ног Марии, наполовину утонувших в густом ворсе восточного ковра.

— Хорошо, — Эдгар вздохнул, вновь уступая ей, и, разжав свои объятия, опрокинулся на спину. — Только ты уж слушай, не перебивая. Сама знаешь: я не особенно знатный рассказчик. Не то что Луи. Вот тот как разольётся соловьём, так заслушаешься... Фу ты! Как вспомню, что скоро его увижу, так сердце дрожит от радости. Ладно, слушай. Это произошло десять лет назад. И было тогда славному рыцарю Тельрамунду двадцать пять лет. Не так, чтобы и много, но слава у него уже была великая. Как у моего предка Эдгара из Оверни — он ведь был ещё моложе, когда вернулся из первого крестового похода, а о нём тоже слагали баллады... Тельрамунд как раз расстался с тамплиерами, точнее — с колдуном по имени Парсифаль, который объявил себя не больше не меньше как хранителем Святого Грааля[69]. Этот Парсифаль жив и по сей день, и о нём рассказывают много неприятных вещей, только я их повторять не буду — мало ли что болтают. Одно правда — он умеет вызывать у людей видения и внушать им всякие бредни. А ещё умеет подчинять себе животных и птиц.

— Ну и что? — не выдержала Мария. — Это и я умею.

Эдгар покачал головой:

— Ты просто хорошо знаешь животных, их повадки, чувствуешь, что им надо, и умеешь передать им, чего хочешь ты, чтоб и они тебя поняли. А колдун Парсифаль заставляет зверей делать то, чего они обычно не делают. Однажды он заколдовал стаю волков, и те напали на едущих лесом путников и всех загрызли. А ведь летом волки никогда не нападают на людей. И знаешь, кто были эти путники? Злейший враг Парсифаля граф Руперт Монтрей, который некогда обличал его перед императором, друг графа миннезингер Кальверт, да ещё жена Монтрея и его сын.

— Ужас! — вздрогнув, прошептала женщина. — Но может быть, это всё же совпадение? Или просто сплетни. Знаешь, люди любят сочинять всякие ужасы. У нас в деревне чего только не болтали про всяких оборотней, ведьм. А потом оказывалось, что всё это враньё. Может, и эти рассказы — тоже?

— Да нет, не враньё! — вздохнул Эдгар. — Ведь миннезингер тогда остался жив, хотя и был сильно изранен. Он-то и рассказал, как необычно вели себя волки. И ещё во владениях Парсифаля, в озере возле его замка, живут очень большие лебеди, которых тамплиеры приручают, и те служат им. Но я не о том хотел тебе рассказать. С тамплиерами барон Фридрих Тельрамунд водился недолго. Очень скоро ему надоели их тайны, и он снова стал просто воином. И служил тогда при дворе Готфрида герцога Брабантского. Тот его очень любил и уважал. Думаю, и наследником бы своим сделал. Когда бы не две беды. Во-первых, у герцога была дочь по имени Эльза. Говорят, красивая. Не видел сам, но на сей раз верю менестрелям. А во-вторых, порвав с орденом храмовников, Фридрих, всё же, сохранил дружбу с сыном магистра Парсифаля. Я слыхал, что он и впрямь неплохой парень. Однако привязанность к нему сгубила рыцаря Тельрамунда.

— Как это? — спросила Мария, в волнении уронив на постель персиковую косточку. — Как может дружба погубить рыцаря?

— Оказывается, может, жёнушка. А началось всё с того злополучного дня, когда старый герцог умер. И умирая, не успел объявить друзьям, вассалам, а главное, своей взбалмошной дочери, чьей женой хочет её видеть.

Глава 6

Подвиг рыцаря Тельрамунда

Толстые, покрытые лишайниками грабы расступились, за тёмной зеленью и алыми цветами шиповника блеснуло серебро, и могучий Рейн дохнул в лицо прохладой.

Двое молодых людей подошли к берегу. Два друга, два рыцаря, столь же несхожих меж собою, сколь несхожи густой летний вечер и прозрачная утренняя заря. Граф Фридрих Тельрамунд, статный, темноволосый, с карими пронзительными глазами под шелковистыми крыльями густых бровей. И рыцарь Лоэнгрин — гибкий, белокурый и синеглазый, с румянцем свежим, будто у девушки.

— Ну, показывай своего стража! — улыбаясь, проговорил Фридрих, окидывая взором пустынные воды реки.

Лоэнгрин приложил к губам по-особому сложенные пальцы и тонко засвистел. Тотчас в воздухе захлопали крылья. Появившись словно бы ниоткуда, на светлую водную зыбь опустился и поплыл громадный, белый, как снег, лебедь. В великолепных очертаниях его тела, в круто изогнутой шее и удивительном, почти человеческом взгляде виделась сверхъестественная красота, и одновременно ощущалось нечто грозное.

Лебедь подплыл вплотную к берегу и спокойно положил голову в подставленную ладонь Лоэнгрина.

— Совершенно ручной! — изумлённо воскликнул Тельрамунд.

— Только для нас, рыцарей Грааля, — возразил его друг. — Не пытайся его погладить, Фридрих — он так клюнет, что останется рана! Этих лебедей специально выращивают и воспитывают. Когда бывает нужно, они являются и без зова. Если б ты не покинул наш орден, то был бы посвящён и в эту тайну.

— Потому и покинул! — с добродушной усмешкой отозвался темноволосый рыцарь. — Слишком много тайн. Не обижайся, Лоэнгрин! Ведь твой отец не рассердился и легко отпустил меня когда-то. Великий Парсифаль понял, что я не предназначен для столь высокого служения.

Как бы Тельрамунд ни относился к Парсифалю и к ордену, но сын Парсифаля был ему другом.

Белокурый похлопал лебедя по приподнятому крылу и повернулся к Фридриху.

— Да. Ты прежде всего воин.

— А ещё — гуляка, любитель охоты, вина, женщин, покровитель миннезингеров. Да, да, да! И здесь, в Брабанте, при дворе герцога Готфрида, я мог наслаждаться всем этим вдосталь. Однако герцог умер, и трудно сказать, останутся ли нравы двора прежними при его дочери. Знаешь, Лоэнгрин, я всерьёз увлечён ею.

Сказав это, Фридрих улыбнулся, и светлая, юная улыбка сразу преобразила его лицо: чеканные, почти суровые черты сделались мягче, глаза засияли. Все, кто хорошо знал знаменитого рыцаря, удивлялись его умению так радостно, по-детски улыбаться.

Лоэнгрин удивлённо присвистнул.

— Ты?! Ничего себе! Но ты же эту Эльзу знаешь лет этак десять.

— Десять лет назад она была семилетней толстушкой с потешными косицами и веснушками во всю рожицу. А теперь... Больше всего мне бы хотелось к ней посвататься! И ведь старый герцог, умирая, завещал мне по-прежнему защищать пределы Брабанта и быть опорой для его дочери. Он явно хотел завещать мне и её руку, да вот беда: у бедняги отнялся язык, и старик испустил дух, не успев сказать всего, что хотел. А Эльза... Она властолюбива, своенравна, упряма — ей едва ли захочется потерять свободу, по крайней мере так скоро.

— Хотел бы я посмотреть на грозную валькирию, пленившую могучего Тельрамунда! — воскликнул рыцарь Грааля.

— Посмотришь, — продолжая хмуриться, сказал Фридрих.

— Это невозможно! — пожал плечами юноша. — Ты знаешь наши обеты. Я никому не имею права назвать своего происхождения. Только имя, а одного имени мало, чтобы быть представленным ко двору герцогини.

— Будущей, будущей герцогини, Лоэнгрин. Присягать Эльзе Брабантской мы будем завтра. А сегодня она охотится в этом лесу и, если я не ошибаюсь, из чащи уже раза два доносился звук рога. Мне кажется, дичь скачет сюда.

Едва он сказал это, как рог прозвучал уже почти рядом, и лебедь, не ожидая приказа хозяина, проворно отплыл, скрывшись в камышах. А в просветах между древесными стволами, уже окрашенными зарёй в весёлый янтарный цвет, появилась тёмная фигура оленя. Он летел во весь опор, но ещё быстрее мчались, настигая его, три узкомордые красавицы-борзые. Следом за ними показался угольно-чёрный конь под алым седлом и попоной с герцогскими гербами, а на нём — всадница. Белое атласное платье, белая вуаль над островерхой шляпой, волна чёрных, как полночь, волос, яркий румянец на мраморных щеках. И гибкая рука в белой перчатке на спусковом крючке арбалета. Свист стрелы — олень взлетает в прыжке и падает.

— Боже мой! — прошептал Лоэнгрин. Вся краска отхлынула с его лица, будто её впитал багряный разлив рассвета. — Боже мой, Фридрих, кажется, я пропал...

Темноволосый рыцарь глянул на юношу и добродушно усмехнулся.

— Так понравилась? За чём же дело стало? Подари ей парочку таких вот ручных лебедей, увидишь — не устоит. Больше всего на свете женщины любят, когда им дарят что-то такое, чего ни у кого нет.

Фридрих хотел продолжить, но умолк. Выражение лица юноши отбило у него охоту шутить.

— Послушай... — голос Лоэнгрина задрожал. — Она... Это она! Это её я видел во сне, помнишь, я тебе рассказывал? Только она ещё прекраснее! Ты же знаешь: я, как будущий хранитель Грааля, давал обет безбрачия и нарушить его могу только с разрешения отца и только, если совершу подвиг. И даже тогда не должен открыть жене, кто я. И про орден. Поэтому я избегал женщин. Зачем из-за кого-то страдать? А тут... Это не безумие, и я не внушаю себе, что влюбился. Я действительно полюбил. Помнишь старую колдунью Ингрид? Она мне именно это когда-то и нагадала. Встречу в лесу, один-единственный взгляд и любовь на всю жизнь.

— Вот такие из вас, храмовников, христиане! — засмеялся темноволосый рыцарь. — Вместо святых молитв — какие-то талмудические заклинания, вместо исповеди у священника — хождения по гадалкам! Да я и сам бывал у этой старой ведьмы! И знаешь, что она мне напророчила? Изгнание и позор! Спасибо ей за это! Если все тамплиеры обращаются к её услугам, я понимаю, отчего вы такие мрачные. Не помню, когда ты в последний раз смеялся!

Лоэнгрин опустил голову. Звуки охотничьего рожка затихли в чаще. Слышались только шелест листвы и тихий плеск волн у берега. Широкая гладь Рейна была пуста — огромный ручной лебедь не спешил возвращаться. Возможно, звуки охоты испугали его, или он ждал нового зова хозяина.

Тельрамунд заговорил уже серьёзно:

— Вот что, друг мой. Не представляю, как тебе помочь. Не знай я твоего отца, посоветовал бы поговорить с ним серьёзно и объяснить, что тебе вовсе не хочется блюсти все эти дикие обеты и становиться хранителем Грааля, которого на самом деле нет.

Лоэнгрин вздрогнул:

— Фридрих, да как ты...

— Как я смею вслух говорить о том, что знает всякий, у кого есть хотя бы капля разума? Грааль — отличная старая легенда, не более того. В Священном Писании, которое я, как и ты, читал вдоль и поперёк, о нём нет ни слова. И епископ, с которым я однажды беседовал, сказал мне то же самое: легенда, красивая, поэтичная, но и только. Верить в неё и искать этот самый Грааль очень даже красиво. Многие из-за этого и стали рыцарями, и слава Богу! Но вот врать, будто вы храните Грааль, когда его у вас нет, и собирать пожертвования на его защиту, — это уж откровенно по-тамплиерски! Ну что ты так смотришь? Скажи, что я неправ, и что вы не делаете деньги из всего, к чему прикасаетесь? Даже из веры в Бога вы их делаете! Так брось всё это, Лоэнгрин! Пойди к отцу и попроси отпустить тебя. Меня же он отпустил.

Но светловолосый юноша покачал головой и побледнел ещё больше.

— Ты не проходил посвящения, Фридрих. Ты был лишь среди младших братьев. А я посвящённый, и никто не даст мне нарушать обетов.

— Убьют? — Фридрих, сощурившись, глянул на друга.

— Думаю, да, — честно ответил тот.

— Верю. Ну а жениться? Ведь это же разрешено. Какой такой подвиг тебе нужен, чтобы можно было посвататься?

До Лоэнгрина вдруг дошло, к чему клонит Тельрамунд, и он изумлённо спросил:

— Ты что же, советуешь мне посвататься к Эльзе Брабантской? Но... Ты же сам её любишь!

Темноволосый рыцарь весело прищёлкнул пальцами.

— Полно! Разве есть на белом свете такая женщина, которую нельзя было бы позабыть ради друга? Уж если во имя нашей дружбы я терплю твою причастность ко всем бесовским бредням тамплиеров... Не хмурься, не хмурься: шучу! А Эльза... Да, она мне нравится. Очень. Но, кажется, тебе она нужна больше. Я-то уж всяко без неё не умру. Женщин много.

Светловолосый вспыхнул, в порыве благодарности схватил руку товарища, но тут же и выпустил.

— Спасибо, Фридрих. Только твоя жертва напрасна. Говорю же тебе: чтобы посвататься, я должен сделать что-то необыкновенное. Жизнь спасти этой Эльзе, что ли! И всё равно смогу назвать только своё имя. Ни рода, ни родителей... Разве такая, как она, потерпит сватовство безродного, никому не известного человека?

Тельрамунд присвистнул:

— Она и знатных-то держит за слуг! И любит, знаешь ли, только себя одну. Хотя, если бы ты и впрямь её спас, то, думаю, тотчас бы влюбилась. Любая женщина хочет либо сама спасти мужчину, либо чтоб он её спас. Но одни оставляют это в мечтах, другие всю жизнь этого ждут. Эльза — из последних.

— Значит, мне надеяться не на что! — юноша отвернулся и долго наблюдал медленное движение тёмных струй Рейна. — Хотя бы уж отец позволил мне поехать куда-нибудь! Куда-нибудь, где можно погибнуть в сражении. Простые братья ордена бывают в боевых походах. Почему я не могу?

— Брось! — рассердился Фридрих. — Сражаются не чтобы погибать, а чтобы побеждать. И куда тебе в сражение! Ты же, наверное, подзабыл, как это делается.

— Зато ты совершаешь подвиг за подвигом! — глухо бросил Лоэнгрин. — О тебе только и слышно во всех краях. Великий рыцарь Тельрамунд!

Некоторое время оба молчали. Из камышей вновь показался и подплыл к берегу лебедь. Вытянув свою сказочную шею, он тянулся алым клювом к блестящей пряжке на высоком сапоге Фридриха. Тот, презрев предостережение друга, нагнулся и погладил шелковистую голову птицы. И лебедь не клюнул его — лишь удивлённо поглядел круглым глазом.

— Вот! — воскликнул Лоэнгрин. — Никто не отваживается тронуть тебя! Все знают, что ты не проиграл ни одного поединка, ни разу не отступил в битве. Вот за тебя Эльза и пойдёт. А мне остаётся только умереть.

— Из-за юбки? Славное решение!

И вдруг лицо Фридриха приняло странное выражение.

— Слушай... А эта птичка может что-нибудь везти? Вот, скажем, лодку она везти сможет? По течению, конечно!

Лоэнгрин пожал плечами:

— А почему нет? Это очень сильные птицы. Но к чему ты..?

— Так. Ну а мечом ты владеть не разучился?

Белокурый вспыхнул.

— Послушай!..

— Значит нет. Ну что же! Кажется, я знаю выход из положения. Вот только это может плохо закончиться... — И, отвернувшись, Тельрамунд добавил совсем тихо: — Для меня!

Старый император Фридрих уже в который раз посещал Брабантское герцогство. Прежде он очень дружил со старым Готфридом Брабантским, и они немало часов провели в дружеских беседах, а ещё больше — на охоте и рыцарских пирах. Известие о смерти герцога было первой печальной вестью, достигшей ушей короля. И ещё печально ему было узнать, что дочь и наследница Готфрида благородная Эльза призывает его на помощь: один из рыцарей отказался ей присягать! Более того — в письме она писала, что он незаконно требует её руки...

— Клянусь тебе своим мечом и своей честью, мудрый император, что перед смертью старый герцог обещал мне руку Эльзы! — воскликнул Фридрих Тельрамунд.

— Клянусь моим славным именем и подвигами моего отца, этот человек лжёт! — крикнула черноволосая Эльза и гневно топнула ногой.

Барбаросса насупился. Только этого не хватало! Либо один из славнейших рыцарей, либо герцогиня Брабанта... Кто-то из них запятнал себя ложью.

— В таких случаях спор решает только Божий суд! — произнёс император, вставая с походного кресла, покрытого пышной медвежьей шкурой. — Ты согласен с этим, могучий Тельрамунд?

— Согласен, — Фридрих нагло усмехнулся. — Вот только кого изберёт прекрасная Эльза себе в защитники? Едва ли кто-нибудь из рыцарей Брабанта, да из каких угодно земель, решится скрестить свой меч с моим!

Юная герцогиня вспыхнула. Она знала, что рыцарь говорит правду: в последние годы он не знал себе равных во всех сражениях.

И вдруг в толпе собравшихся воинов, рыцарей и слуг произошло замешательство, послушались изумлённые возгласы: «Смотрите, смотрите!»

По светлым водам Рейна, будто белоснежное облако, плыл огромный лебедь. Он влёк за собою ладью, и в ладье стоял воин — белокурый, в белом с алыми крестами плаще, в кольчуге, сверкающей серебром.

— Прекрасная герцогиня Эльза! Я — рыцарь Лоэнгрин. Я пришёл вступиться за твою честь. Признаёшь ли ты меня своим защитником?

Синие глаза юноши лишь на миг встретились с глазами Эльзы, и надменная дочь герцога Брабантского почувствовала, как дрогнуло её сердце.

— Признаю!

— Тогда коня мне! Если он падёт, я за него заплачу!

Трижды сшибались в страшном поединке рыцари. Трижды сталь высекала искры, кони с громким храпом взвивались на дыбы. Наконец они зашатались, и противники спешились.

— Ещё один такой удар, и я не выдержу! — прошептал в лицо Фридриху Лоэнгрин.

— Я же предупреждал, что не смогу драться «понарошку»! — выдохнул Тельрамунд. — Руби, не бойся — мой шлем крепкий, а голова ещё крепче!

И тотчас рухнул под могучим ударом белого рыцаря. Божий суд совершился.

— Как мне отблагодарить тебя, отважный витязь? — прошептала, подходя к Лоэнгрину, Эльза.

— Я люблю тебя, герцогиня! Но знай: орден, которому я служу, запрещает мне открывать своё происхождение и имя моего отца. Станешь ли ты женой того, кто не может назвать себя при всех? Поклянёшься ли до венчания не спрашивать, кто я, а после, когда я тебе это скажу, никому этого не открывать?

Девушка подала ему руку.

— Мне кажется, я знаю о тебе достаточно!

Фридрих Барбаросса смотрел на них, качая головой. Как легко сдалась неприступная Эльза!

— Что с рыцарем Тельрамундом? — спросил император, — Он убит?

— Да жив я! — приподнимая голову и отирая кровь со лба, прохрипел барон. — Не повезло, что поделаешь...

— Ты не выдержал Божьего суда! — воскликнул, гневно сдвигая брови, Барбаросса. — Поражение доказывает, что ты солгал. Солгал, поклявшись своим мечом, а оскорбление меча недостойно рыцаря. Прочь с моих глаз, клятвопреступник! Если захочешь в боях искупить свой позор, я буду рад. Но тебе больше нет места ни на ристалищах, ни при дворе. Прочь!..

— Вот так и стал самый знаменитый рыцарь Германии, герой стольких баллад и преданий, изгнанником и бродягой, — помолчав, закончил Эдгар, поймав в ладонь мелькнувшего перед ним светящегося жучка и тут же снова его выпустив. — Правда, многие, кто знал Тельрамунда, всё равно сохранили к нему уважение. И тот же император Фридрих, спустя восемь с половиной лет, рад был узнать, что воин, которому у него в стране нет равных, присоединился к Крестовому походу германской армии. Правда, они так и не поговорили меж собой — Тельрамунд шёл с войском и сражался как самый обыкновенный рыцарь, не знакомый с императором. Тем не менее после Барбаросса передал барону через своих придворных, что прощает давнюю вину и вновь признаёт его своим вассалом. Однако, как я понимаю, Тельрамунд и по окончании похода не вернулся в родные места.

— Ещё бы! — воскликнула Мария. — После такого незаслуженного позора.

— Да, — кивнул Эдгар. — У настоящих рыцарей это считается несмываемым. Опять же, сама видишь, жена, как благородно он себя ведёт: его гонят из родных мест, предают позору, а он, позабыв зло, идёт со своими в поход во славу Креста. Ведь он не мог быть заранее уверен, что император тоже проявит благородство и объявит ему прощение. Удивительный человек!

— И удивительный друг! — Мария сморгнула слезинку с пушистых ресниц и шмыгнула носом. — Кто бы ещё ради друга отказался от любимой женщины? А он не просто отказался, а ещё и унизить себя дал! И какая же дрянь этот его Лоэнгрин!

— Тамплиер, что с него взять? — Эдгар пожал могучими нагими плечами и отмахнулся от того же светлячка, который упрямо вился возле лица. — Храмовники привыкли ко лжи.

— Послушай, — спохватилась Мария, — а ты-то откуда узнал правду? Если Тельрамунд так никому и не признался, что нарочно затеял всю эту историю?

Молодой рыцарь рассмеялся.

— Это — один из тех случаев, что бывают раз лет этак в сто... Незадолго до Крестового похода в Лионе объявили турнир. Знатный турнир, на него съехалось множество рыцарей. Луи тоже в нём участвовал, а я тогда только смотрел да втайне завидовал, хотя и сам себе в том не признавался. Да ещё работы у меня в те дни хватало! Представь: понаехала куча рыцарей — дерутся, доспехи портят, мечи ломают, шлемы проламывают. И всем им говорят, что лучший кузнец в Лионе — мастер Эдгар. Ну что ты усмехаешься? Знаешь ведь, что я такой и был.

— Я усмехаюсь оттого, что ты мне рассказываешь про турнир, точно я его не видела! — проговорила Мария. — «Малыш Ксавье» три раза отпрашивался у барона в город, чтобы посмотреть на рыцарей и их битвы. Я даже на дерево залезала! И тебя видела, как ты сидел сбоку, среди ремесленников. Смотрела и представляла, что ты тоже — рыцарь, тоже бьёшься на турнире, побеждаешь и награду даришь мне... представляешь? А ведь потом так и случилось!

— Да, — он опустил подбородок на её худенькое плечо и прижался щекой к щеке. — Но я ведь не о себе хотел рассказать. На третий день турнира, вечером, ко мне в кузницу пришёл молодой рыцарь, белокурый, красивый. Говорил с немецким акцентом. И я ещё подивился его щиту: никогда не видел, чтоб на щите рисовали лебедя... А один из моих подмастерьев возьми да скажи мне, что этот парень — известный рыцарь Лоэнгрин, герцог Брабанта. Ему, подмастерью, на турнире это кто-то рассказал. У Лоэнгрина этого щит был продырявлен в двух местах, ну а шлем впору было просто выкидывать! Видать, не очень ему на турнире везло. Ну, пока я работал, он вытащил бутылку рейнского портвейна. Предложил мне. Я говорю, что у меня ещё работы полно, какая выпивка? Стакан выпил... А он прикончил всё остальное. И его развезло. В кузнице-то жарко! Разболтался тамплиер вовсю. Нет, тамплиерских тайн выдавать не стал — побоялся. Зато взял вдруг и по пьяному делу рассказал мне всю историю своей женитьбы на Эльзе Брабантской и как ему всё это устроил Тельрамунд. Я, признаюсь, не выдержал: «И как, — говорю, — вам, мессир, не стыдно? Я — человек простой, но никогда бы такого не сделал!» А он мне в ответ: «Значит, ты никогда с такой силой не любил!» Вот что правда, то правда: тогда я вообще не знал, что значит любить.

— А теперь? — тихо спросила Мария.

— Что теперь?

— Теперь, когда знаешь? Ты бы предал друга из-за любви? Принял бы такую жертву?

Эдгар поцеловал её в шею и осторожно повернул к себе мокрое от слёз личико.

— Теперь? Теперь и подавно не сделал бы так! Разве ты, узнав об этом, простила бы меня? Думаю, Эльза Брабантская, если узнает, тоже не простит.

— Дура она, эта Эльза! — вдруг сорвалась Мария. — Дура и пустышка! Как можно было выбрать Лоэнгрина, когда рядом с ней столько лет был Тельрамунд?!

Эдгар снова засмеялся:

— Я знал в своей жизни трёх умных женщин. Первой была моя матушка. Вторая — королева Элеонора. Эта не просто умна, она, пожалуй, поумней любого мужчины. Третья — ты, малыш Ксавье. А все прочие — дуры. Им так положено. И нечего на это обижаться!

Глава 7

Кормчий Вилли

Если что и сохранилось от прежней роскоши, к которой привык в своих французских замках и владениях богатый граф Анри Шампанский, ставший бедным королём Иерусалимским — так это красота и быстроходность его кораблей. Он перевёл из Франции весь свой небольшой, но надёжный флот — четыре большие, недавней постройки галеры, которые могли ходить и под парусами, три галеры поменьше, зато куда быстроходнее да ещё четыре когга, заказанных и славно сработанных в Германии.

На одном из этих коггов год с небольшим назад граф Анри и прибыл к берегам Палестины, привезя в лагерь под Птолемиадой свою юную родственницу принцессу Алису, на которой обещал жениться, но затем так и не женился Ричард Львиное Сердце, а также молодого графа Луи Шато-Крайона, за время морского путешествия окончательно пленённого рыжеволосой красавицей-принцессой.

То памятное путешествие, как потом оказалось, стало роковым не только для Луи. Вместе с Алисой плыла её служанка Эмма. И ничего в ней, вроде, не было особенного, и её, возможно, никто бы на корабле вообще не заметил, но в один из дней налетел страшный шторм — и обнаружилось, что из всех участников путешествия только трое совершенно не страдают морской болезнью: граф Шато-Крайон, принцесса Алиса и в первую очередь кормчий когга, немец Вильгельм, прозванный Вилли Морским или Вилли Рыжим, хотя волосы у него были вовсе не рыжие, а золотистые. Вилли отстоял у руля когга целые сутки, несокрушимый и неустрашимый, совершенно спокойный среди страшной неистовой бури. Разбушевавшаяся стихия мотала судно из стороны в сторону, вскидывала с одной огромной волны на другую, чтобы затем низринуть в чёрную пропасть меж водяных гор и снова вздыбить к рваным густо-синим тучам, а пенные валы хлестали через борт и порой перекатывались по палубе. Однако кормчий ни на мгновение не усомнился ни в своём корабле, ни в твёрдости своей руки. Он умело перекладывал руль, маневрируя среди окружавшего их дикого хаоса, и шторму не удалось справиться с упрямым коггом.

Матросы, по приказу кормчего привязавшие себя к единственной мачте, мучились морской болезнью, как и большинство пассажиров. Что же касается Луи и Алисы, то они не испытывали ничего, кроме страха перед бурей, который граф, разумеется, стыдился выказать, а принцесса сумела подавить, видя рядом отважного, невозмутимого на вид рыцаря. Они вдвоём вышли на палубу и невольно залюбовались Вилли Рыжим, который был великолепен в мокрой насквозь одежде, с головой, окружённой золотым венцом вьющихся волос, и с руками, будто приросшими к рулевому веслу. Любовалась красавцем-моряком и юная Эмма: служанка принцессы хотя и мучилась морской болезнью, но тоже выбралась на палубу — в каюте ей было ещё страшнее...

На бедняжку Эми жалко было смотреть. Но, когда кормчий попросил зачерпнуть ему воды из привязанной к мачте бочки, именно Эмма отважилась подняться с ковшиком по лесенке на кормовую надстройку. Казалось, Эми вот-вот смоет по дороге одной из сумасшедших волн. И Вилли оценил мужество хрупкой девушки, равно как и прелесть её фигурки, которую прилипшее к телу мокрое платье сделало очень соблазнительной...

Словом, шторм соединил не только сердца Луи и Алисы. Но если графу Шато-Крайон трудно было надеяться получить руку принцессы, сестры французского короля, то храбрый кормчий быстро смекнул, что вполне может посвататься к хорошенькой служанке. Через какое-то время он так и поступил. Благо Алиса довольно долго прожила в лагере крестоносцев под Птолемиадой, и к тому же у неё была вторая служанка, которую принцесса потом увезла с собою во Францию, оставив Эми славному немцу.

Нынче у Вилли, продолжавшего служить королю Анри Иерусалимскому так же честно, как он прежде служил графу Анри Шампанскому, уже подрастала двойня — два мальчишки, в которых и он, и Эми не чаяли души. Впрочем, Вилли, с истинно немецкой трогательностью привязанный к своей семье, продолжал большую часть времени проводить в море. Его когг доставлял в Палестину различные товары с Кипра и Сицилии, раза два побывал и у берегов Франции. Судно всё так же трепали шторма, и его единственный большой парус порою бывал оказывался бурей. Но судно слушалось своего кормчего, а тот, выросший среди волн и штормов, знал, как с ними ладить. Тем более что теперь Вилли было куда и к кому возвращаться.

Преданность и мореходное искусство Вильгельма стали причиной выбора, который сделал король, решая, какое из своих судов снарядить для путешествия Эдгара и Фридриха в Англию. Рыцари спешили, и поэтому отвергли путь посуху. Правда, Эдгар отважился взять с собою жену и маленького сына, и мысль о возможности угодить в шторм очень его пугала. Но Вилли уверил: в это время года сильные бури маловероятны, ну а если и случится ураган, то когг его выдержит.

— Пускай вас не будет испугайт, што с вами етет малэнький ритцарь! — твёрдо заявил капитан. — Отшень часто детки не так боятся буря, как фсрослый, и у деткоф часто нет морской болеснь. А если нет у вас и нет у ваша жена, то отшень фосмошно, таже скорее всего, што нет и у ваш сын.

В плавание они отправились спустя два дня после приезда в Птолемиаду Фридриха Тельрамунда. Барон, который проделал перед тем длинный, опасный и утомительный путь, не пожелал отдыхать дольше, зная, как ждут их приезда в Англии. Он лишь попросил лишь помочь подыскать ему нового оруженосца взамен убитого ассасинами Юргена, и Анри Иерусалимский исполнил эту просьбу в тот же день. Эдгар и Мария тоже не задерживались со сборами.

Сильнее всего их отъездом (вернее — отъездом крошки Анри) была опечалена королева Изабелла, которая и вправду любила малыша, точно родного ребёнка. Она горько плакала, узнав, что мальчика увозят во Францию скорее всего навсегда. Бедняжка Изабелла! Разведённая решением вождей Крестового похода с любимым мужем[70] и потом выданная замуж два раза подряд (сперва за маркиза Конрада Монферратского, а после его убийства — за графа Анри Шампанского), она привыкла к мысли, что служит чем-то вроде венца, который возлагают на голову избранного, не интересуясь, хорошо ей от этого или плохо. И вся-то её вина была в том, что Изабелла родилась сестрой ныне покойного короля, последнего из правивших в Иерусалиме Балдуинов. А значит, к ней перешло право на трон.

Впрочем, в отличие от грубого, невоздержанного Конрада, король Анри был ровен, спокоен и добр, любил пошутить и посмеяться, и всё это быстро расположило к нему королеву. Она не любила его, и он не любил её, оба отлично это знали, а потому решили стать друзьями и поддерживать друг друга, неся нелёгкое бремя власти в такой неспокойной стране. Но Изабелла оставалась женщиной, ей всё равно хотелось счастья и нежности, хотелось любить. И она всей истосковавшейся душой привязалась к сыну Эдгара и Марии, внушив себе, что поможет молодым неопытным супругам его воспитать.

И вот теперь ребёнка увозили. Королева испытывала отчаяние, понимая, что ничего не может изменить.

Сперва она пробовала уговорить Марию, чтобы та оставила малыша на её попечение: ведь брать с собой в далёкий и небезопасный путь полугодовалого грудничка — сущее безумие. Возможно, Мария и согласилась бы оставить ребёнка в более спокойном месте, но Иерусалимское королевство, окружённое свирепыми сарацинами и живущее в постоянном ожидании их нападения, представлялось молодой матери опаснее моря и тревожных дорог Европы. Покуда рядом (или по крайней мере поблизости) был её Эдгар, Мария не боялась ни за сына, ни тем более за себя. Но раз уж мужу приходится уехать, то надёжнее всего, чтобы и сын, и она поехали вместе с ним. А там как Бог сподобит! Мария была искренне набожна и не раз убеждалась, насколько молитва сильнее железа и крепостных стен...

— Што я вам говориль? Море спокойний, как ладошка! И будет такой на весь наш путь. Я только молю Господа Иисуса Христа, штоб не бил софсем-софсем штиль, не то нам будет дольго плыть, а вы говорили, што нато спешить.

Вилли Морской сказал это Эдгару на второй день пути, когда они, пройдя несколько лье вдоль берегов Палестины, вышли в открытое море.

— Да, погода стоит на удивление! — отозвался молодой рыцарь, любуясь игристой гладью воды, которую солнце то там, то здесь зажигало сотнями разноцветных искр.

Эдгар подумал, что совершает морское путешествие далеко не в первый раз, но впервые видит море абсолютно безмятежным. Самый лёгкий ветер, которого едва хватало, чтобы наполнять большой квадратный парус когга, почти не поднимал волн. Они переливались по громадной изумрудной поверхности легко и незаметно, а если где-то и возникало облачко курчавой пены, то его блеск казался одной из солнечных вспышек. Небо, чистое и прозрачное, тоже было напоено покоем, и лишь синяя черта его слияния с морем, густая, туманная, напоминала, что за пределами этого, видимого с корабля мира, есть ещё мир, а там где-нибудь может уже зарождаться более сильный ветер и ожидаться шторм, который вдруг да доберётся и сюда.

— Кароший погода карашо тля ваш путешествий, — кивнул кормчий, как бы отвечая мыслям рыцаря. — Тля путешествий карашо, но плехо тля того, што вы хотийт нахотить.

— То есть? — не понял Эдгар.

— То есть, штобы нахотить, где мог расбиваться корапль король Ричард.

Слова Вилли повернули мысли молодого человека совершенно в другую сторону: это ему как-то не приходило в голову...

— Ты хочешь сказать, — воскликнул он, — что если бы в море начался шторм, то нас могло бы отнести именно туда, куда отнесло корабль Ричарда Львиное Сердце? Но разве шторма одинаковые? Разве ветер дует в одну и ту же сторону? И разве в разных частях моря всё это не по-разному влияет на движение судов?

Вильгельм слушал, кивая и улыбаясь в свою короткую светлую бороду. Когда Эдгар умолк, кормчий проговорил:

— Шторм быфайт разний, да. Но в этот время года он бывайт отшень ретко, я вам говориль. Король отпливаль год назад, но чуть пораньше, когта ещё ветер бывайт чаще, и буря мошет прихотить вот оттуда... — он махнул рукой в направлении востока. — И всегда шторм в этот время тует с восток на запат. Я много-много раз бываль в такой шторм. И мой корапль, где бы он ни плыль, талеко ли от берег или близко, несло пошти одинаково. И сейчас, когта шторм нет, я би мог только отшень неточно просчитайт, кте могло прибить корапль короля. А если бы мы попадаль в шторм, то просчитали бы точнее.

— Но послушай, Вилли! — Эдгар заволновался и даже схватил кормчего за руку. — Выходит, ты уверен, ты тоже уверен, что король Англии не утонул, а добрался до берега?

— Затшем же ему было тонуль? — возмутился Вильгельм. — У него тоше быль кароший корапль, и кормчий там быль не турак, я немношко с ним говориль до того. Я помню, какой тогта быль буря. Сильный, плехой, но не такой, штоб тонуль кароший корапль с кароший кормчий. Лефиафан[71] пусть меня слопай, если это не так!

— Тонут всякие корабли и всякие кормчие, — раздался снизу, с лесенки, ведущей на кормовую надстройку, голос Фридриха Тельрамунда, и барон поднялся к Вилли и Эдгару, держа в руке медную тарелку с парой ломтей хлеба, куском сала и кожаной кружкой.

Первую фразу Фридрих произнёс по-французски, поскольку важно было, чтобы её понял и Эдгар, но затем обратился к своему соотечественнику на немецком, протягивая ему тарелку. Вилли засмеялся и взял угощение, безо всякого опасения передав руль барону.

— Этот сухопутний человек понимайт в корапль как кароший моряк! — сказал он Эдгару, усаживаясь на верхнюю ступень лесенки. — Никому бы не даваль руль, только моряку. А ему даль. Та, я отпускаль матросы отдыхать — в такой погода пускай поспят тольше. А што всякий корапль тонет, госпотин ритцарь не прав. Бывайт шторм, што нишего нелься сделайт, но тогда, год назад это быль не так. Я помню.

Фридрих нахмурился.

— А ведь неплохая мысль! — произнёс он задумчиво. — Просчитать, куда могло принести корабль короля и высадиться на этом месте... Кто-то из местных жителей может помнить, как произошло крушение, кто спасся с корабля и куда направился. Слушайте, Эдгар, а может мне и вправду так сделать? Вы с женой поплывёте в Англию, а я высажусь там, куда укажет Вилли, и попытаюсь что-нибудь разузнать. Потом встретимся в месте, о котором заранее договоримся. Попробуем, а?

— Лучше я отправлю жену с сыном, а сам высажусь с вами, — с сомнением ответил Эдгар. — Сто против одного, что это окажется побережье Франции, а там мне скорее удастся что-то вызнать.

Барон удивлённо поднял брови:

— Почему? Разве я говорю с акцентом?

— Нет. Если только чуть-чуть, но с таким акцентом говорят и иные французы, к примеру жители запада Франции. Просто мне легче будет общаться с жителями прибрежных сёл. Это теперь я — рыцарь, а немного больше года назад был кузнецом в Лионе, так что знаю, как говорить с простолюдинами.

— А то я не знаю! — засмеялся Фридрих. — Меня где только не носило и с кем только не сводило! Хотя тут вы правы, мессир: легче тому, кто с самого начала жил среди простых людей. Рыцарские замашки иногда здорово мешают.

— А легче всех будет мне! Потому что я — крестьянка и потому что умею лечить скот. Вот помогу кому-нибудь вылечить захворавшего осла или принять роды у овцы — и мне расскажут всё и обо всём!

Мария давно уже стояла, прислонясь к борту, почти под самым кормовым возвышением, и слушала доносившийся сверху разговор. Она знала, что муж не станет держать от неё в секрете, если он и Фридрих примут какое-то решение, и потому вмешалась в беседу без всяких сомнений.

— Ты собираешься ехать через всю Францию с грудным ребёнком? — Эдгар был не очень удивлён и не особенно возмущён: это вполне похоже на Марию.

— Но разве из Англии во Францию, в замок твоего отца мы бы не ехали? — парировала молодая женщина. — Всё равно Анри нужно отправить в Лион. А так мы бы высадились, корабль с нашим посланием отправится в Англию, и пока мы будем искать очевидцев крушения в береговых посёлках, Луи и Блондель могут поехать к нам навстречу.

— А неглупо, между прочим! — воскликнул Тельрамунд, нагибаясь над оградой надстройки и с новым любопытством разглядывая Марию, одетую теперь в свой прежний наряд — мальчика-оруженосца Ксавье. — Очень неглупо. Ну и жену вы себе подыскали, мессир Эдгар!

— Это она меня подыскала, — почти сердито отозвался француз.

— Эй, кормчий! — послышался крик с носовой надстройки. — Слева по борту, в паре лье от нас — корабль!

Вильгельм живо отставил тарелку, на которой оставалось лишь немного хлебных крошек, и кружку с последними каплями воды и, поднявшись, всмотрелся в далёкий горизонт, на фоне которого слева действительно появился тонкий тёмный силуэт.

— Галера, — проговорил кормчий. — Идёт быстро и, пускай я не буту больше моряк, если она не ходить за нами.

Эдгар посмотрел на Вилли с некоторым изумлением. Тому, что тот сумел на большом расстоянии распознать тип корабля, молодой рыцарь не удивился. Но вот понять, куда судно держит курс, да ещё сообразить, что следует за их коггом... Или, кормчий просто строит предположения?

— Всякий корапль, когда видит другой, отходит в сторона, — ответил на его недоумевающий взгляд Вилли. — Штобы, если вдруг меняется ветер, их не понесло один на другой. Этот всё наоброт — поворачивайт, штоб идти за нами.

— В таком случае, быть может, эту галеру послал нам вдогонку король Анри? — предположил Эдгар. — Возможно, появились важные новости, либо он решил дать нам какие-то поручения?

Кормчий с сомнением покачал головой, продолжая всматриваться вдаль. Незнакомое судно шло с той же скоростью, заметно нагоняя когг — при слабом ветре вёсла оказывались действеннее паруса.

— Это не есть галера король Генрих! — воскликнул Вилли (при этом его акцент заметно усилился). — Это не есть вообще сутно из Палестина. Оно ходило с тругой сторона. И оно хотеть нас догоняйт.

Фридрих, всё это время не выпускавший руля и спокойно смотревший в том же направлении, что и кормчий, произнёс слово, которое давно уже вертелось в уме у всех троих:

— Пираты.

Глава 8

Погоня

В конце двенадцатого века от Рождества Христова морские страны успели позабыть о страшных временах, когда на морях свирепствовали драккары[72] викингов. Эти быстроходные суда в своё время не давали прохода торговым кораблям, однако вовсе не ограничивались одним только морским разбоем. Собираясь в целые флотилии, они нападали на прибрежные города и селения, брали их штурмом, грабили подчистую, убивали всех подряд, не помышляя о жалости. Кровожадные боги викингов Один и Тор призывали лишь к войне, и суровые ярлы[73] внушали своим воинам: в счастливую Валгаллу[74] попадёт лишь тот, кто умрёт, сжимая в руке меч, окрашенный кровью врага. Какого — неважно. Был бы меч, а врага найти можно!

Но всё это осталось в прошлом. Вторгаясь в богатые европейские земли, морские разбойники всё больше узнавали их обычаи и постепенно решили, что жить так, как живут не только короли христиан, но и их селяне, лучше и спокойнее. Ярлы, а следом и все викинги стали принимать христианство, основывать свои поселения и города. К этому времени уже существовали целые государства бывших викингов — Швеция, Дания, Норвегия, и датчане даже приняли участие уже в двух крестовых походах.

Драккары больше не хозяйничали на морях, наводя ужас на торговцев и путешественников. Однако на смену им появилось немало других любителей кровавой морской охоты — купеческих судов становилось всё больше, а значит, прибавлялось и пиратов. Правда, они уже не нападали на города: те превратились в хорошо укреплённые крепости с сильными гарнизонами. Да и объединяться в большие флотилии морским разбойникам стало невыгодно — зачем выдавать своё присутствие, когда нападать удобнее внезапно? Небольшим прибрежным поселениям иной раз по-прежнему доставалось от набегов с моря. Впрочем, береговое право[75] сделало жителей многих рыбачьих посёлков разбойниками почище пиратов: эти прибрежные грабители были вооружены и воинственны.

На Средиземном море пиратов развелось не меньше, чем в северных водах. Правда иной раз разбойники, вместо нагруженного дорогим маслом, вином или тканями когга, натыкались на судно, везущее паломников к берегам Святой Земли. Этих захватывали и отвозили на невольничьи рынки Дамаска или Багдада: чем же плох заработок работорговца?

Однако в последние два-три года между французским побережьем, Сицилией и Палестиной часто плавали суда крестоносцев, и потому разбойники здесь стали появляться реже. Хотя рыцари Креста и увозили после Крестового похода немало ценностей, но нападать на них считалось опасным: десятки опытных арбалетчиков готовы были встретить стрелами непрошенное судно. Так что пираты предпочитали обходить их стороной — купцов мало, что ли?

Впрочем, собирая рыцарей в путь, король Анри не мог не подумать и об этой опасности, да и о любых неожиданностях на берегу. Вместе с Эдгаром (которого Фридрих решительно признал начальником в этом походе и не желал слушать возражений) плыли двадцать воинов, вооружённых, кроме всего прочего, и мощными арбалетами А на носовой и кормовой надстройках когга сделаны были на этот случай высокие борта со специальными прорезями-бойницами. Имелось оружие и у матросов Вилли Морского, которому случалось уже не раз, пользуясь быстроходностью своего корабля, уходить от подозрительных судов, но случалось пару раз и отбиваться от нападений пиратов.

Поэтому само появление галеры, которая была скорее всего пиратской, не могло особенно устрашить путешественников. Опасения внушали лишь два обстоятельства: очень слабый ветер, который замедлял движение когга и не оставлял ему возможности уйти под парусом от быстроходного гребного судна, а также присутствие на борту полугодовалого Анри, мысль о котором сразу вызвала трепет в душе Эдгара. Лучше всего, конечно, было бы избежать схватки, но что, если это окажется невозможным?

Фридрих Тельрамунд, видимо, почувствовал смятение молодого рыцаря и, слегка улыбнувшись, кивнул ему, не выпуская руля:

— Не беспокойтесь, мессир Эдгар, у нас не так мало сил! Только мы двое, вы да я, стоим двух-трёх десятков трусливых головорезов. Воинов нам король дал отличных, я с каждым поговорил. Ну а за Вилли ручаюсь честью — немец не посрамит немца, да ещё при французе. Верно, Вилли?

— Да я и сам не будет срамиться перед какой-то медузий потроха, перед какой-то поганий пират! — воскликнул кормчий, прибавив затем короткое словцо, которого Эдгар не понял, но по ухмылке Фридриха догадался, что оно вряд ли поддаётся точному переводу. — Пусть меня будет глотайт морской черепах, если я когда-то боялься эти разбойник! Раньше мой парус будет прогнуться против ветер, чем я сдам мой корапль стае взбесившийся акуль!

— Прекрасно! — рыцарь Лионский ещё раз взглянув в сторону галеры, прикинул: ей понадобится никак не меньше часа, чтобы подойти к ним на расстояние арбалетного выстрела. — В таком случае я прикажу воинам надеть доспехи и вооружиться и сам влезу в кольчугу и шлем. А ведь думал отдохнуть от всего этого железа хотя бы на время морского пути.

Он сбежал по лесенке с кормового возвышения и почти налетел на Марию, всё так же стоявшую возле борта и тоже смотревшую на приближающийся корабль. Она, конечно, слышала всё, что они говорили, однако, когда молодой рыцарь заглянул в её лицо, он не заметил на нём никакой тревоги...

— Ступай в каюту, жена! — Эдгар поймал себя на том, что говорит с какой-то деланной суровостью. — Оставайся там и вели Луизе тоже не высовываться на палубу. Возможно, будет сражение.

— Я поняла, — кивнула головой Мария. — Но коли так, то почему же ты гонишь своего оруженосца? Я тоже надену шлем, кольчугу и возьму арбалет. Ты же знаешь, как хорошо я стреляю. Правда, прежде только луком, но когда мы стояли лагерем под Птолемиадой, королева Элеонора научила меня обращаться с арбалетом.

— Я очень этому рад, — едва скрывая напряжение, проговорил Эдгар. — Но не забывай, малыш Ксавье, что у нас с тобой сын, за которым надо будет присмотреть.

— Так Луиза и присмотрит! Ведь для нас главное — защитить его, да?

— Это главное для меня! А для тебя главное — повиноваться мужу.

Теперь его голос прозвучал уже гневно, и Мария не стала спорить. Они вместе вошли в каюту, где молодая кормилица, ещё ничего не подозревавшая, спокойно кормила проснувшегося малыша.

В это время Вилли Рыжий снова встал к рулю и, отдав несколько приказаний матросам, немного изменил направление движения корабля.

Фридрих тоже оставался на корме, не спеша идти за своими доспехами — он умел надевать их очень быстро. Кроме того, действия Вильгельма подсказали Тельрамунду, что у кормчего возник какой-то план.

— Что ты затеял? — спросил он, переходя на немецкий.

— Хочу попробовать обмануть этих уродов, чтоб их Левиафан слопал! — ответил кормчий, усмехаясь. — Было бы чуть-чуть побольше ветра — я бы не сомневался в успехе. Вскоре, думаю, ветер усилится, но до этого времени уже нужно управиться. Будь я проклят! Эти медузы рогатые плывут очень быстро!

— Галера-то сарацинская, — спокойно заметил барон, из-под ладони рассматривая догоняющее их судно. — Теперь я это ясно вижу: и форма кормы, и вёсла, всё их выдаёт. Странно! Сарацинские пираты — народ опытный. По осадке нашего когга они бы должны понять, что он не нагружен товарами — идёт налегке. Для чего же мы им сдались? Рабов заполучить? Так ведь корабль, набравший на борт паломников, тоже сидел бы глубоко. Нас тут раза в три меньше, чем бывает, когда едут пилигримы. Ты как думаешь?

Вильгельм сердито сплюнул себе под ноги, что делал только в самом крайнем раздражении.

— Откуда же мне знать, что на уме у пиратов, а тем более — у нехристей? Моё дело — постараться накормить ими акул.

— И как ты собираешься это сделать? — сощурившись, спросил рыцарь. — От ветра пока и впрямь толку мало, не то твой когг легко ушёл бы от этой гребной лохани. По-моему, драки не избежать.

— Поглядим! — пожал плечами бывалый мореход. — Я никогда не против подраться. Но пиратов наверняка не меньше восьмидесяти задниц, а нас, считая воинов, матросов, вашу милость, господина Эдгара и меня, всего тридцать пять. Оно бы и немало, поскольку морские головорезы горазды только орать, а дерутся так себе. Тем более сарацины. Но вот малыш нашего рыцаря... Не хотелось бы, чтоб ему грозила опасность, а в драке ведь всякое бывает.

Фридрих усмехнулся:

— Ишь расчувствовался! Раз уж они потащили младенца в такое путешествие, то знали, на что идут. С другой стороны, я бы тоже не оставил его в Акре — кто знает, что там будет через год, два, три?

— А у меня там двое остались, господин барон, — спокойно напомнил Вилли.

— Сравнил! — махнул рукой Тельрамунд. — Дети кормчего — и сын рыцаря, да ещё рыцаря, прославившегося в войне с мусульманами! Эти бестии никогда не прощают тех, кто их посрамил. А мстят они (может, ты слышал) до седьмого колена. Так что сын их врага для них — тоже враг. Однако ты мне скажешь наконец, что затеял, селёдка ты белобрысая? Тьфу! Из-за тебя и я стал сыпать всякими мокрыми словами...

Вилли добродушно рассмеялся, кажется ничуть не обидевшись на «селёдку». И указал рукой на темнеющий вдали горизонт.

— Видите?

— Что? — не понял барон. — Место, где небо подходит к земле? Вижу. Всю жизнь не могу понять, почему мир так велик, а до его края, вроде бы, так близко. И что я должен там увидеть?

— Вон те тёмные пятнышки, — ответил кормчий и снова перекинул руль, отчего громадный парус когга вдруг «поймал ветер» и сразу надулся сильнее, а само судно вздрогнуло, будто проснувшись, и резвее заскользило по изумрудной воде.

— Вижу пятнышки, — кивнул Фридрих. — Это что? Острова?

— Да, ваша милость. Всего их четыре. Небольшие такие островки. Но на одном даже есть пресная вода — мне случалось там наполнять свои бочки.

Фридрих видел лукавую ухмылку моряка, понял: Вилли Рыжий рассчитывает уйти от битвы с пиратами, превосходящими их числом. И, при всей своей воинственности, знаменитый рыцарь отлично понимал, что это было бы наилучшим выходом. Раз гонятся за коггом сарацины, то у них наверняка при себе большие мощные луки, которые по дальности боя лишь чуть-чуть уступают знаменитым норманнским лукам. А в этом случае преследователи достанут когг стрелами раньше, чем его арбалетчики, в свою очередь, сумеют обстрелять их. Правда, крепкие борта — неплохая защита, да и щиты у франков надёжные. Но стреляя непрерывно, пираты смогут подойти к парусному судну вплотную, а тогда...

— Так чем нам помогут твои островки? — с прежним недоумением спросил барон. — Не думаешь ведь ты за ними спрятаться?

— Поглядим! — снова ухмыльнулся Вилли. — Только бы до них дотянуть.

Новое движение руля — и снова парус напрягся, ускорив движение корабля.

Галера шла за ними со всей скоростью, на какую была способна. На ней не было парусов, и пираты отлично понимали: стоит подняться ветру — и быстроходный когг станет для них недосягаем.

Спустя час можно было уже хорошо рассмотреть преследователей. Длинное гребное судно было действительно арабское, мощное и достаточно лёгкое на ходу. Вёслами орудовали не менее пятидесяти гребцов, и целый строй блистающих кольчугами лучников виднелся на носу. Если раньше ещё можно было сомневаться в намерениях преследователей, то сейчас сомнений уже не оставалось.

Эдгар, в полном воинском облачении, с мечом у пояса и арбалетом в руке, показался на палубе и вновь поднялся на кормовую надстройку.

— Вилли, как думаешь, они уже услышат меня, если я им крикну? — спросил он кормчего.

— Ветер к нам, так что мы их уже мошем слюшайт, — ответил Вильгельм. — Они нас мошет тоже — это как ви будет кричать. В море тихо-тихо — мошет и услишат?

Молодой рыцарь сложил руки раковиной, поднёс ко рту и гаркнул изо всех сил:

— Эй, на галере! Мы — мирные пилигримы, и на нашем судне нет ничего ценного! Ни денег, ни золота, ни масла, ни вина! Зато есть люди, готовые за себя постоять. Оставьте нас в покое!

Несколько мгновений он и его спутники вслушивались, ожидая ответа. Затем на носу галеры, раздвинув ряды воинов, показался человек высокого роста. На расстоянии можно было рассмотреть только его чёрную бороду и синюю чалму.

Он тоже сложил руки у рта и прокричал на арабском, очевидно уверенный, что его поймут:

— Поворачивайте корабль! Вам всё равно от нас не уйти — ветер до заката не усилится. Нам нужен ваш когг и оружие, что есть на нём! Всех паломников мы высадим на ближайшем берегу!

Услыхав это, оба рыцаря расхохотались. И тот и другой отлично знали, что пираты, тем более — сарацины, никогда не отпустят пленников.

— Ну да! — искренне веселясь, вскричал Эдгар. — Вы высадите нас вблизи одного из невольничьих рынков! Раз так, учтите: живыми вы возьмёте немногих! Здесь люди, которые умеют драться!

Ответ человека в синей чалме поразил путешественников:

— Вас мало, рыцарь Эдгар! Двадцать воинов и не обученные воинскому искусству моряки, которых чуть больше десятка. А у меня восемьдесят шесть человек, они опытны в битвах, как и я сам! Сдавайтесь! В этом случае вы, ваша жена и ваш ребёнок останетесь живы и сохраните свободу! А если попробуете противиться воле Аллаха и силе нашего оружия, то сдохнете и пойдёте на корм рыбам!

— Вот так новость! — выдохнул, немного опомнившись, рыцарь Лионский. — Ничего себе пираты, чтоб у них рога повырастали на пятках! Они, выходит, знают, кто мы, и сколько нас. И наверняка им ведомо, куда и для чего мы плывём. Проклятие! Кто же их послал?

— Видимо, тот же, кто послал людей, что напали на меня по пути в Птолемиаду. Тех ассасинов, которые убили моего оруженосца, — негромко проговорил Фридрих, и на его лице появилось странное выражение. — Кому-то очень нужно, чтобы мы не добрались до цели нашего путешествия.

И, словно отвечая ему, человек в синей чалме вновь заорал сквозь сложенные ладони:

— Великий Старец горы хочет, чтобы вы вернулись в Акру, рыцарь Эдгар! Мы сами вас туда отвезём.

— Катись ты к пиявкам в гнилое болото! — взревел молодой человек, разом припомнив ругательства, которые любил ещё будучи кузнецом в Лионе. — Осёл вислоухий, псина плешивая, дерьмоед вонючий! Кто такой твой Старец, чтобы нам приказывать, куда мы должны и куда не должны ехать!? А ну давай, сунься к нам! Плевать я хотел на восемьдесят с лишним твоих ублюдков! Половина из них выдохнется на вёслах, покуда вы нас догоните. Если Бог на нашей стороне, мы с вами справимся.

Всё это он прокричал уже на французском языке, не сомневаясь, в свою очередь, что ассасин его поймёт. И тот отлично понял. Последовал взмах руки, воины на носу галеры вскинули луки, и десятка два стрел плюхнулись в воду на расстоянии в тридцать туаз от кормы когга.

— Ага, разозлился! — с торжеством пробормотал Эдгар. — Иначе не отдал бы приказ стрелять, видя, что стрелы ещё не долетят. Эй, арбалетчики! Занять позиции на корме и вдоль левого борта! Приготовиться к бою.

Вильгельм, послюнив, поднял палец, и слегка хмыкнул:

— Этот сухопутний собак врёт. Ветер будет сильнэй ещё дольго до закат. Но ми, я так думайт, и без него справляться. Вот ещё немношко!

Глава 9

Глубина осадки

Когг со всей скоростью, какая только возможна при слабом ветре, шёл к группе островков, уже хорошо видимых. Они представляли собою просто крупные утёсы, частью голые, частью покрытые кустарником и деревцами, низкими и корявыми от постоянного сражения с морскими ветрами. Вокруг этих утёсов тучами вились птицы.

Островки находились примерно в двухстах туазах от когга, когда с галеры вновь рванулись стрелы, и на этот раз с десяток их воткнулись в корму и левый борт. Однако и на корме, и у борта уже блистали ряды сдвинутых щитов. Один лишь Вилли стоял у руля, ничем не прикрытый, всё с той же невозмутимостью управляя кораблём.

— Воины! Закрыть щитом рулевого! — приказал Эдгар.

— Не надо! — возразил Вильгельм. — Щит будет мне мешайт. Если я не так хорошо видеть всё, ми будем погибать.

— А если тебя подстрелят? — спросил молодой рыцарь.

— А если мачта будет падать мне на голова? Бог не захотейт, мне ничего не будет! Бог решайт, чтобы Вилли Морской пошель кормить акуль, значит так и станет.

— Сдавайтесь, рыцарь Эдгар! — вновь прозвучало с галеры, и снова стрелы полетели густо и мощно, и некоторые, перелетев борт, застучали по сдвинутым щитам воинов.

В этот момент Эдгар вспомнил, что так с ним уже было. Так было почти полтора года назад, когда он вёз принцессу Беренгарию Наваррскую и королеву Элеонору Английскую в Мессину[76], к Ричарду Львиное Сердце. Они ещё ехали по дорогам Франции, и когда пришлось скакать сквозь густой лес, их отряд вдруг остановили разбойники. По крайней мере, сперва Эдгар так подумал. Но предводитель разбойников неожиданно обратился к нему по имени. Правда — по имени его друга: главарь лесной банды назвал его Луи Шато-Крайоном. И ведь в действительности сопровождать венценосных дам должен был именно Луи! Потом оказалось, что этот главарь был тамплиером и что его послал магистр Жерар де Ридфор с целью захватить Беренгарию и таким образом получить власть над королём Ричардом, безумно любившим свою невесту.

Теперь всё повторялось. Загадочный ассасин оказался необъяснимо осведомлённым.

— Арбалетчики! — крикнул молодой рыцарь. — Давай!

Двадцать стрел из-за зубцов кормовой надстройки ринулись навстречу галере, и двое сарацин, как тряпичные куклы, рухнули головой вниз.

Преследователи этого не ожидали. До Эдгара и его спутников донеслись бранные выкрики, над бортом галеры тоже появились щиты. Однако она сидела в воде ниже когга, и поэтому её было удобнее обстреливать. Новые потоки стрел понеслись с той и с другой стороны. На паруснике был ранен один из воинов, с галеры упал ещё один лучник.

— Они догоняют нас! — произнёс Эдгар, тоже выпуская стрелу и с удовлетворением замечая, что она попала в плечо гребцу.

— Отшень карашо! — воскликнул Вилли Рыжий. — Тэперь они уже не станут меняйт направлений! Пускай так и идут.

Лёгкий когг достиг островков. Он вошёл в пространство меж самым большим утёсом и самым маленьким, который был просто высокой скалой, издали напоминавшей по форме сжатый кулак. Островки отстояли друг от друга примерно на полсотни туаз.

Стрелы, тучей посыпавшиеся с галеры, на этот раз ранили двоих французов. Но арбалетчики, выдвинув оружие из-за щитов, прицелились уже тщательнее, и их выстрелы свалили сразу четверых пиратов, после чего остальные поспешно укрылись щитами.

— Послушайте, Эдгар Лионский! — снова закричал человек в синей чалме, и теперь его было уже хорошо слышно. — Давайте обойдёмся без драки. В конце концов, мне нужен только один из вас — рыцарь Фридрих Тельрамунд! Старец горы хочет говорить с ним. Пускай рыцарь Тельрамунд высадится на одну из этих скал, и мы его подберём! После этого можете плыть, куда вам вздумается!

— Вот оно как! — тихо проговорил Фридрих, кажется даже не очень поражённый словами ассасина. — О чём же таком я знаю, что за мной началась настоящая охота, а?

— И я бы тоже хотел понять, что вы такое знаете, мессир! — Эдгар посмотрел на своего спутника и вдруг улыбнулся. — Странно иногда судьба сводит людей, ей-богу!

— Я не хочу терять моих людей и не хочу перебить всех вас! — продолжал взывать человек в синей чалме. — На что вам сдался этот немец? Высадите его или скиньте за борт — и мы отстанем от вас!

— На что мне сдался этот немец!? — теперь уже Эдгар совершенно разъярился. — Ты будешь решать, крыса сарацинская, кто мне нужен, а кто нет!? Это ваш Старец, змей подколодный, вампир ночной, учит вас натравливать христиан друг на друга! Ему нужно, чтоб мы друг друга ненавидели! Ах ты, потрох гусиный, сучья блевотина! Давай-давай, догоняй нас! И посмотрим, как вы умеете драться!

С галеры снова стали стрелять, на этот раз беспорядочно. Две стрелы воткнулись возле самой руки Эдгара, которой тот опирался о борт. Рыцарь Лионский расхохотался и выстрелил в ответ. Вновь, как всегда бывало в мгновения битвы, в нём ожил легендарный предок — Эдгар из Оверни, прославленный рыцарь и неустрашимый воин. Он не думал ни о чём, кроме битвы, и не боялся ничего и никого, кроме Бога.

В это время за его спиной раздался отчаянный вопль. Вопил Вилли Рыжий:

— Держите его, рицар! Держите! Мне надо держайт руль, или ми пойдём к акуль! Што он такой придумаль!?

Эдгар, швырнув арбалет на палубу, вцепился в плечи Фридриха, который уже успел вскочить на борт приготовился прыгнуть в воду.

— Пустите! — Тельрамунд ударил Эдгара с такой силой, что молодой человек едва не потерял равновесие. — Пустите! Это — моё дело!

— Здесь командую я! — заорал Эдгар. — И я не разрешаю вам покидать отряд! Раз они так хотят вас уничтожить, значит, вы можете нам в чём-то очень сильно помочь. Или что-то другое можете и знаете, что послужит делу Господа и помешает Его врагу! Не сходите с ума, Фридрих!

— У вас ребёнок, Эдгар! Малыш, который ко всему этому не имеет ровно никакого отношения! Убирайтесь, дьявол вас забери!

— Если вы покинете корабль, он заберёт вас, потому что это — самоубийство! Выкиньте из головы свою идиотскую затею, или я буду думать, что все прирождённые рыцари — недоумки, кроме моего братца Луи и короля Ричарда Львиное Сердце! Хватит! Я — не ваш тамплиерский приятель Лоэнгрин, чтобы принимать такие жертвы!

Последние слова вырвались у Эдгара Лионского против воли, но он понял, что попал в цель.

— Что!? Да ты-то откуда знаешь, мальчишка!? Что тебе за дело!? Пусти или я убью тебя!

Тельрамунд схватился за меч и готов был обнажить его, но в это время с палубы послышались крики матросов и воинов:

— О-о-о! Что это с ними!?

— Вот это да! Ха-ха! Да они влопались!

Разом обернувшись к галере, о которой они в пылу перепалки позабыли, оба рыцаря увидали, что гребное судно уже не плывёт за ними. Оно беспомощно торчало, именно торчало посреди пролива, разделявшего маленькие острова, причём нос галеры задирался всё выше, а корма на глазах уходила вниз, погружаясь в воду. Сарацины, сразу не понявшие, в чём дело, теперь принялись отчаянно вопить.

— Отлишно! — воскликнул Вилли, прищёлкивая пальцами свободной руки и расплываясь самой лучезарной улыбкой. — Просто отшень карашо! Постреляли, а теперь мошно и поплавайт!

— Ничего не понимаю! — Фридрих, моментально опомнившись, поднялся к кормчему и ошеломлённо смотрел на тонущую галеру. — Вилли, ты что, умеешь колдовать? Они сели на подводную скалу в том самом месте, где только что преспокойно прошёл наш корабль!

Вильгельм заулыбался ещё шире:

— Правильно! Только они сидели в воде почти вдвое глубже нашего. Надо знать разницу в осадке когга и галеры, да ещё когда на ней в два с лишним раза больше людей и в три раза больше железа — оружия-то они всегда возят на две таких банды! Ну что же, скорее потонут! Мне доводилось видеть, как на этот камень вот так же напарывались корабли с большой осадкой, а негруженое судно однажды прошло невредимым. Тогда-то я решил нырнуть, чтоб посмотреть, на какой глубине находится скала.

И, заметив подошедшего и тоже совершенно ошеломлённого Эдгара, кормчий перевёл свой ответ на французский, ещё смешнее, чем обычно, коверкая слова.

Галера, которой подводный риф вспорол днище от носа до середины корпуса, быстро погружалась. Сарацины прыгали с неё в воду, пытаясь добраться до островков, однако сильное течение тащило их в море. Многие, не умея как следует плавать, стали тонуть под тяжестью своих доспехов, других на плаву подстреливали арбалетчики с когга. К пиратам ни воины, ни моряки не питали ни малейшего сочувствия, и никому не пришло в голову спасать барахтавшихся в воде разбойников.

Человек в синей чалме всё ещё стоял на палубе, вцепившись в борт, и смотрел на ускользающую добычу. Его глаз нельзя было разглядеть, но Эдгар был уверен, что они полны не страха, а ярости.

— Надо бы было достать его оттуда! — произнёс Фридрих. — Иначе мы так и не поймём, кто и почему охотится за нами. За мной... А это и в самом деле может иметь отношение к исчезновению Ричарда. Но ведь ублюдок не дастся живым, даже рискни мы приблизиться к галере.

— Будь ты проклят, Тельрамунд! — завопил вдруг ассасин. — Тот, кто изменил обетам, не получит прощения ни у нашего, ни у своего Бога!

— Я никаких обетов не давал! — крикнул Фридрих.

Ответом был взмах руки, которую человек в чалме до сих пор держал опущенной.

— Осторожно — арбалет! — воскликнул Эдгар.

Когг был всего в полутора десятках туаз от галеры, и пущенная с такого расстояния стрела наверняка достигла бы цели, а у Тельрамунда не было щита и уже не хватало времени, чтобы отпрянуть за выступ кормовой надстройки.

Но тетива прозвенела возле самого уха немецкого рыцаря, — и раньше, чем ассасин успел выстрелить, стрела пробила его горло. Он широко разинул рот, выронил свой арбалет и рухнул с высоко задравшегося носа галеры головою вниз.

— Вот тебе, дурак! — звонко воскликнул рядом с Фридрихом почти детский голос. — У-у-у, как ты меня напугал! А у Луизы, кажется, со страху молоко пропало.

— Мария! — ахнул Эдгар. — Почему же ты меня не слушаешься?

— Так ведь вроде бы уже всё кончилось? — она жалобно заморгала пушистыми ресницами. — А там, в каюте, ничего не видно и та-ак страшно...

— Кажется, вы спасли мне жизнь, маленький Ксавье! — задумчиво проговорил Фридрих.

Она нахмурилась:

— А не надо было! За что вы ударили моего мужа?

— А, правда, за что? — Эдгар посмотрел на барона, едва удерживая улыбку.

И невозмутимый Фридрих вдруг до самых ушей залился алой краской:

— Простите, мессир! Но вас никто не просил мне мешать, равно, как и вспоминать всякую ерунду из моей прошлой жизни. Кстати, откуда вы это взяли?

— Потом расскажу, — отмахнулся молодой рыцарь. — А пока что, думаю, нам не мешает вдвоём обнять нашего Вилли. Я и представить себе не мог, что он может такое выдумать!

— О, только не обнимать меня втвоем! — завопил храбрый кормчий, прячась за руль. — Ви два, если обнять, то ломать мой бедний кости! Или ломать борт, и ми все падайт в воду. А там сейчас будет много-много акуль. Потому что акуль ошень любит кушайт морской разбойники...

Пока он говорил, когг миновал, наконец, опасный проход между скалами, и чёрный силуэт разбитой галеры почти скрылся из глаз.

Часть вторая

БРОДЯЧИЕ ТРУБАДУРЫ

Глава 1

Седой Волк возвращается

Летом Лондон делался тесным и шумным. Частые в это время года ярмарки порождали непрерывный поток ползущих по главным улицам повозок, малейший ветерок разносил вокруг целые облака пыли, загоняя их в окна домов, а прохожих заставляя кашлять и зажимать носы. Там же, где улицы были мощёные, подкованные копыта лошадей, ослов и волов[77] нередко выворачивали из земли камни, ломали деревянные настилы, и в дождливую погоду в выбоинах собиралась, а после застаивалась вода.

Королева Элеонора, никогда не любившая Лондона, последние год с небольшим жила в нём лишь по необходимости: волею своего сына короля Ричарда королева-мать в его отсутствие была оставлена править Англией, а значит — должна была хотя бы какое-то время находиться в столице. Но даже если бы ей здесь нравилось, обстоятельства всё равно вынуждали её то и дело уезжать, посещая разные графства[78] страны: едва Ричард Львиное Сердце отправился в Крестовый поход, его младший брат граф Иоанн начал поднимать смуту, пытаясь восстановить Англию против её государя. Когда же стало известно об исчезновении короля, малоумный граф и вовсе взбесился — он бросился уверять своё окружение и всех вассалов, подданных Ричарда, что того уж точно нет в живых, что нельзя оставлять страну без твёрдой власти, что нужен новый монарх.

Правда, Иоанн по старой привычке и в силу удивительной слабости характера всё так же боялся своей матери. Поэтому стоило Элеоноре появиться там, где он мутил народ, готовя бунт, как всё очень быстро успокаивалось. Сам возмутитель порядка мигом признавал свою неправоту, а жители городов и сёл тут же спешили забыть его призывы: во-первых, взбалмошного графа никто не любил, а во-вторых, англичане не хотели верить в гибель своего легендарного короля. Люди всегда доверяли Элеоноре, которая клялась Божиим именем (и при этом ничуть не лукавила!), что чувствует близкое возвращение Ричарда. Доверяли — и потому не желали слушать истеричных возгласов Иоанна, уверявшего, будто не раз видел во сне гибель старшего брата.

В несчастье, которое постигло её любимого сына, отважная королева отчасти винила себя. Ведь это она, Элеонора, поддавшись, как ей казалось, слабости, отправила Ричарду в Палестину тревожное письмо, извещая, что Иоанн поднимает против него север Англии, что к бунтовщику-графу готовы примкнуть некоторые вассалы, и очень опасно полагаться на небольшие военные силы, которые оставались в её распоряжении, пока основная армия билась с мусульманами вдали от родной земли. Возможно, это письмо стало одной из причин, побудивших Ричарда не довести до конца столь успешно проведённый им Крестовый поход, не захватить Иерусалим, преждевременно заключить мир с Саладином и объявить о своём возвращении в Англию.

Конечно, Элеонора знала, как тяжко было её великому сыну справляться со строптивостью других вождей крестоносцев, как их распри и своеволие развалили некогда сплочённое войско, как жестоко было разочарование короля-героя в искренности христианского порыва всех этих королей, герцогов, баронов... Да, Ричард заключил мир не потому, что сознавал невозможность победы, но потому, что видел: её не удастся сохранить. И всё-таки, если бы он мог задержаться, если бы всё же взял штурмом Святой Город, то, может быть, и договор был бы суровее в отношении Саладина, и результаты победы убедительнее для христиан. А раз так, то это она, Элеонора Английская, виновата в том, что героические подвиги её сына во многом оказались напрасны. Могла бы и сама продержаться, могла бы не писать того письма. Другие писали? Писали, да. Преданные королю графы, даже шериф[79] одного из графств, где Иоанн едва не поднял восстание городской гильдии[80]. Но их страхи не могли встревожить Ричарда так, как опасения матери. Он ведь знал, что она ничего не боится. А тут испугалась!

«Старая клуша! — бранила себя Элеонора. — Никуда ты уже не годишься, если скисла перед таким дураком, как твой младший сын. И подвела Ричарда...»

Когда бывали спокойные дни и недели, королева уезжала из столицы. Правда, ей уже не удавалось уединяться в каком-нибудь из своих замков, чтобы, как бывало, встречаться с учёными людьми, часами читать, спрятавшись в укромном гроте, или же самозабвенно охотиться и вечерами, сидя на сложенном плаще, возле костра, пить вместе со своими охотниками горячее вино и, обжигаясь, стаскивать с вертела хрустящие кусочки оленины или кабанины и осторожно откусывать румяную корочку под смех и песни ловких загонщиков и стрелков.

Теперь она выезжала в какое-то из графств, якобы, чтобы там отдохнуть, на деле же следя за настроениями властей и народа и стремясь, в случае чего, предотвратить смуту.

Поджидая новых известий от рыцаря Блонделя и графа Луи Шато-Крайона, вновь пустившихся на поиски Ричарда, Элеонора решила впервые за долгое время навестить свою родину, богатую и счастливую Аквитанию. Всю жизнь она любила эти прекрасные места, всю жизнь ей хотелось бывать здесь как можно чаще, но удавалось это, напротив, очень редко.

Путь в Аквитанию не занял много времени, даже переправа через Ла-Манш на сей раз обошлась без приключений, ну а странствие верхом по английской части Франции королева всегда очень любила. Королеву помнили и чтили и в графстве Тулузском, и в Пуату, где ей приходилось бывать и где каждый её приезд вызывал целое нашествие местных менестрелей и поэтов. Правда, на этот раз Элеонора и её свита почти нигде не задерживались дольше, чем того требовали отдых, перековка лошадей и самый краткий сон путников. Жизнь в седле всегда нравилась королеве, а её по-прежнему железное здоровье позволяло пренебрегать лишней заботой о себе.

«Почему я так спешу туда? Почему?» Она хотела и не могла себе признаться в нежданной слабости. Сейчас, когда судьба послала ей новое, пожалуй, самое страшное испытание — не просто ежечасный страх за жизнь любимого сына, но ежечасное сомнение в том, жив ли он вообще, — именно сейчас у королевы вдруг появилось горькое и жестокое чувство невозвратности прожитого, невозвратности многого, что осталось в долгой-долгой жизни, которая сейчас казалась краткой, будто пронёсшейся на взмыленном коне. Правда, Элеонора никогда не посмела бы сетовать, что жизнь промелькнула мимо — она всегда неслась вместе с нею, всегда была готова опередить события и, пренебрегая риском, рвануться в неизвестность. Неистовая королева действительно ничего не страшилась, и всё, что можно было взять в этой бешеной гонке, не поступаясь Божьими Заповедями и не роняя себя, она взяла и ни о чём теперь не жалела.

Ей было не жаль даже тех пятнадцати лет, что пришлось провести, по сути дела, в заключении, под самым строгим надзором в одном из замков южной Англии. Туда её отправил муж, король Генрих, уязвлённый тем, что она возражала против его открытых любовных интриг с кем попало, но гораздо более — тем, что его придворные и знать уважали мнение королевы больше мнения самого Генриха. Он, возможно, даже опасался заговора с её стороны. Глупец! Кто, как не она, знал, что бунты и заговоры никогда не приносят удачи. Рано или поздно их зачинщикам приходится платить более дорогую цену, чем жертвам этих заговоров и бунтов.

В те годы, когда вокруг было очень мало людей (из всех близких один только Ричард навещал её постоянно, чем вызывал гнев отца), Элеонора как никогда много читала, как никогда, много молилась, как никогда много думала. И многое из того, что прежде казалось ей непонятным, вдруг представилось ясным и простым. Правда, возникли новые вопросы, и ответить на них можно было, только прожив ещё немало лет. Она тогда особенно сблизилась с Ричардом, особенно много сумела ему дать, не говоря уж о том, что научила его бегло читать и писать без ошибок, обучила латыни и ещё некоторым наукам, которые, что бы ни говорили его рыцари, были вовсе не лишними для короля.

Но что же тогда происходит с нею сейчас? Она никогда не думала о том, что уже стара — просто знала это и принимала как должное. Хотя ни здоровье, ни отношение окружавших людей ей об этом не напоминали. Даже зеркало до поры было милосердно — лицо, которое она в нём видела, вряд ли сильно огорчило бы даже пятидесятилетнюю даму, а уж доживая седьмой десяток, можно было только изумляться, как мало росчерков оставила на этом лице жизнь.

Так в чём же дело? Что за странная тоска о невозвратном толкает её под зелёные сени Аквитании, к стенам родового замка, где сейчас живёт один из её двоюродных братьев, и где она ни за что на свете не остановится? Внешне Элеонора была в ровных отношениях со своей аквитанской роднёй, встречалась, когда нужно поддерживала, однако... Никто этого не знал. Никто, кроме епископа Бернара, теперь уже почившего в бозе, которому однажды она исповедалась в том жгучем гневе, почти ненависти, которые питала к своим родным. Питала после рокового утра, когда они отняли у пятнадцатилетней Элеоноры её счастье.

Взмахом руки королева отпустила от себя сопровождавших её придворную даму, семерых воинов и двух пажей.

— Я прокачусь по лесу одна, — сказала она, привычным жестом касаясь арбалета. — Может, подстрелю фазана или пару куропаток. На ужин хочется дичи. А вы пока поезжайте к замку шерифа Роальда. Шериф хотя и предупреждён, что я буду жить у него несколько дней, наверняка не ожидал, что мы прибудем так скоро. Пускай прикажет на завтра подготовить охоту, уж здесь-то я отведу душу! А ты, Кло (это относилось к Клотильде, как обычно, сопровождавшей королеву в её путешествии), напомни, пожалуйста, слугам в замке, что ванну я люблю не очень горячую, и что вместо всяких масел в воду лучше всыпать розовых лепестков — так я привыкла мыться в детстве.

— Но, миледи, — Клотильда понимала, что возражать Элеоноре бесполезно, однако её к этому понуждал долг, — всё же этот лес удалён от герцогского замка и от города. Быть может, хотя бы двух воинов охраны вы с собой возьмёте?

— Чтобы они лязгом щитов и мечей распугали всю дичь в окрестностях? — голос королевы был спокоен, но так холоден, что придворная дама покорно опустила глаза. — Если мой полоумный сынок Иоанн задумает меня убить (чего, надеюсь, не придёт даже в его голову), то пошлёт для этого не двух воинов и не два десятка, а уж точно человек пятьдесят. Меньшего я в его глазах не стою. Так чем тут помогут два воина? Поможет только конь, если окажется проворен. Если же здесь водятся разбойники, то от них тоже можно либо ускакать, либо перестрелять их. Все, Кло, не утомляй и не раздражай меня. Поезжайте!

Убедившись, что стук копыт её небольшого отряда смолк в отдалении и никто не решился, вопреки приказу, тайно следовать за нею, Элеонора развернула коня и углубилась в лес. Это была одна из её любимых некогда пышных дубрав. Здесь она когда-то подстрелила первую в своей жизни дичь — крупную фазанью курицу, которую с гордостью показала отцу, а он одобрительно кивнул: «Подбить дичь на лету — честь и для опытного охотника!»

Здесь прошло немало замечательных дней — она охотилась, собирала цветы, сбежав от свиты, тайком купалась в ледяном ручье, что тёк из небольшого озерца, сливаясь затем с большой рекой. Здесь она сидела в траве, скинув башмаки и упоённо вдыхая пронзительный запах мхов и нагретой солнцем коры, мёда и воды. Здесь же, на большой поляне, под длинной-длинной веткой большого дуба, Элеонора остановила коня в тот день. И на другом конце поляны тоже появился конь. Она ещё решила, что это ей кажется. Конь был такой красивый и всадник тоже! И много-много раз потом она вспоминала, как прозвучал его голос: «Вы кто? Как вас зовут?» — «Я — Элеонора. А вы?» (Ей и в голову не пришло, что учтивый рыцарь должен был назвать себя первым, да и он об этом не подумал — они оба молчали целую вечность, и он просто первым решился заговорить). «Я — Ричард. Ричард Грей». — «Ричард! Какое у вас красивое имя... Вы тоже красивый!» — «Что вы, леди! Разве что-нибудь или кто-нибудь смеет быть красивым рядом с вами?»

Вот она, эта поляна. И дуб. Как здорово, что дубы так медленно растут и так долго не старятся! Прошло пятьдесят три года, а дерево совершенно не изменилось. И эта ветка точно так же нависает чуть не над всей поляной. И шиповник вокруг цветёт так же пламенно. А поляна точно так же покрыта пятнами света и тени, и они колышутся, меняют форму, и лучи солнца, пронизывая дубовые кроны длинными золотыми мечами, падают, вонзаясь в траву. А по ту сторону поляны — будто ворота, сплетение лиан и вьюнов над широкой тропой, и свет, входя под эту загадочную сень, призрачно тает, вызывая ощущение, будто сейчас, сию минуту, кто-то возникнет в таинственном проёме.

Там он тогда и возник. Её рыцарь. И сколько раз потом она ждала этого таинственного мгновения, когда силуэт коня и всадника прорисуется в полутьме тропы. И злилась, если Ричард приезжал на свидание раньше неё — из-за этого терялось мгновение столь желанного чуда. Но как однажды ей стало страшно, когда он совсем ненадолго опоздал!

— Боже мой! — прошептала Элеонора и даже осенила себя крестным знамением. — Неужели я до сих пор этого не пережила? Неужели я хотела сюда вернуться только из-за этого!? Господи, я же не девчонка! И я не сумасшедшая. Что со мной? Господи Иисусе Христе, прости меня, грешницу! Спаси, сохрани и помилуй!

Её губы твердили молитву, меж тем она, не думая и почти не чувствуя того, что делает, послала коня вперёд и натянула поводья точно в том самом месте, прямо под ветвью, простёртой, будто крыло, над поляной.

Они стояли, окаменев, не двигаясь. Конь и всадница. И ждали. Хотя конь совершенно не понимал, чего она хочет, а она отлично знала, что ждать нечего. Время не поворачивает вспять, и там, под зелёной аркой тропы, уже никто не появится.

Негромкий шорох, хруст, птица, внезапно выпорхнувшая из кустов, как раз с той стороны поляны. Что бы это означало?

Рука Элеоноры скользнула вдоль седла, коснулась арбалета. Что-то внутри подсказывало: не стоит его снимать — опасности нет. Однако сердце женщины вдруг заколотилось, словно бешеное. Показалось, что у неё кружится голова, а это было уже из ряда вон — она не испытывала головокружений даже при самой сумасшедшей скачке, даже когда смотрела вниз, стоя над пропастью. Как же это понимать?

В тёмном проёме тропы появилась, очерченная тонким контуром света, фигура. Конь и всадник. Бесшумные и нереальные.

Элеонора снова перекрестилась.

— Я не сойду с ума! — вслух сказала она. — У меня просто нет на это времени. Я должна помочь сыну. А прошлое умерло.

Всадник тронул поводья, и конь медленно выступил на свет. Его мощная фигура была под стать фигуре всадника. Блеск кольчуги, шлем, рука, лежащая на крестообразной рукояти меча... Нет, этого не может быть!

— Ричард! — крикнула Элеонора, не узнавая своего голоса — звонкий и молодой, он прозвучал из той немыслимой бездны, которую только что, казалось, переступил конь неведомого всадника.

— Как вы меня назвали!?

Этот изумлённый вопрос, как и этот голос — мощный и звучный, но другой, не юный, не трепещущий, сразу вернули Элеонору в действительность. Совпадение было пугающим и невероятным, но лишь совпадением. И она сейчас далека от того, чтобы упасть в обморок из-за несбывшегося чуда. Бог творит чудеса. Но не такие.

Кроме того, королева почти сразу узнала ехавшего ей навстречу человека. И, поняв, кто это, вскрикнула от радости:

— Вот так встреча! Сир Седрик Сеймур, наш исчезнувший рыцарь!

Да, то был герой Крестового похода Седрик, рыцарь, который полтора года назад, будучи семидесяти пяти лет от роду и проживши уже долгий срок полным отшельником, пустился в опасное путешествие. Он помог юному Эдгару Лионскому довезти мать и невесту Ричарда Львиное Сердце до Мессины, а затем принял участие в штурме Птолемиады. Именно Седрик Сеймур придумал, как, соорудив подкоп, сокрушить стены Проклятой башни — главной твердыни неприступного города, и благодаря этому город был взят. Он совершил ещё немало подвигов, и Ричард готов был наградить его, как одного из главных героев похода. Однако сир Седрик уехал из Палестины, едва король заключил договор с Саладином. Уехал ещё раньше, чем сам Ричард, и с тех пор о нём не было известно ровным счётом ничего.

Элеонора вернулась в Англию вскоре после знаменитой Арсурской битвы[81], вернулась потому, что об этом просил король. Во-первых, он хотел, чтобы мать увезла подальше от опасности его беременную жену, во-вторых, чтобы она и сама оказалась вдали от сражений, а главное — чтобы Англия не оставалась слишком долго без королевского правления: на Элеонору он вполне рассчитывал, но вот остававшийся на родине братец Иоанн внушал всяческие опасения, которые и подтвердил вполне... Королеве, само собою, хотелось, чтобы Седой Волк (так прозвали сира Седрика, отважного охотника и беспощадного истребителя разбойничьих шаек, местные жители) перебрался в Лондон и оказался в её свите. За то время, что они провели бок о бок в лагере Львиного Сердца, королева успела почти сдружиться со старым рыцарем, а его воинское искусство и мудрость внушали ей особенное доверие. Она посылала в долину под Кентербери своих слуг, даже и сама туда съездила, разыскивая Сеймура, однако его домик в долине лесной речушки нашла заброшенным.

Местный корзинщик, которому рыцарь оставил на содержание своего громадного пса, дав при этом целый кошель серебра, сказал, что старый отшельник, по его словам, решил ещё попутешествовать, но куда отправился, не сообщил. Это опечалило Элеонору. Особенно когда стало известно об исчезновении Ричарда — ах, как мог бы помочь в его поисках умный, сообразительный и невероятно опытный человек! Но его рядом не было...

— Это вы, королева?! — Седой Волк казался изумлённым ничуть не менее Элеоноры. — Как же это вас сюда занесло?

— Я родом отсюда. И приехала, чтобы в родных местах хоть немного отдохнуть от государственных дел. Но куда пропали вы? И каким образом появились именно сейчас и именно здесь?

Он улыбнулся в свою короткую серебристую бороду, отчего его крупное, будто отчеканенное на старой бронзе лицо стало мягче и как бы ещё моложе, хотя и так казалось, что ему лет на двадцать меньше, чем было на самом деле:

— Представьте, ваше величество, что я тоже родился неподалёку отсюда. И мне тоже захотелось на старости лет взглянуть на эти места, которые я давным-давно покинул. А куда я девался? Видите ли, после того, как мой молодой друг сир Эдгар подбил меня очертя голову кинуться на поиски подвигов и славы, я, старый дурень, вообразил себя прежним. И уж не смог жить, как раньше, в моём логове, с конём, собакой и воспоминаниями. Вот мне и пришло в голову постранствовать ещё, хотя, уж кажется, настранствовался. Я отправился в Италию, повоевал там с прибрежными разбойниками, которым береговое право вбило в черепушки, что можно заманивать на скалы корабли и убивать ни в чём не повинных мореходов. Потом отправился на Сицилию и много, где ещё побывал.

— А почему возвратились?

Она спросила это, откуда-то зная, что он ответит. И не удивилась, услыхав ответ:

— А до меня, ваше величество, дошла весть, что ваш царственный сын не вернулся из Крестового похода. Говорили, будто его корабль потопила буря, и он утонул. Только я в это не верю: не мог утонуть Ричард Львиное Сердце! Может, я дурак, но я уверен — он жив! И, думается мне, вы тоже не сидите, опустив руки, а ищете его. Вот я и решил, что, может, ещё пригожусь своей королеве.

Элеонора улыбнулась, хотя губы всё же её выдали, задрожали:

— Никого, пожалуй, я так сильно не хотела бы сейчас видеть рядом, как вас, мессир!

Он покачал головой:

— Однако, увидав меня, вы позвали кого-то другого. С кем-то меня спутали?

— Да, — ответила королева, глядя ему прямо в глаза. — Моя память сыграла со мной шутку. Это бывает. Но тот человек, как бы я ни желала, уже никогда не придёт. Едем, мессир! Я представлю вас шерифу Роальду, у которого собираюсь пожить дня три-четыре, а за это время мы с вами многое должны обговорить.

И, не дожидаясь ответа, зная, Элеонора резко развернула коня.

Глава 2

Надпись на рукояти меча

Граф Луи Шато-Крайон не любил постоялых дворов. Из-за грязных постелей, чада и вони, из-за потных толстух, что подносили постояльцам еду и вино и норовили задеть сидящего крутым бедром, а то невзначай выгрузить на деревянный стол полунагую грудь, похожую на пару спелых тыкв. Правда, если вместо толстухи по просторной комнате с кружками и мисками сновала ловкая и востроглазая красотка лет восемнадцати, то еда становилась аппетитнее и даже постель вроде бы опрятней. Но в таком месте всё равно могли обокрасть (этого особенно боялись оруженосцы: а ну как украдут коня — хозяин голову снимет!), могли затеять драку из ничего, и если столь непристойно вели себя проезжие рыцари, то всегда был риск в такую драку затесаться, чего Луи тоже не любил: если уж драться — так надо знать, за что. И наконец, на постоялые дворы часто совершали набеги лихие люди, мастера «лесного промысла», а уж в этом случае схватка бывала всегда жестокой и смертельной.

Правда, Луи никогда не боялся драться один против нескольких противников — тем более, если то были люди, не слишком хорошо вооружённые и не особенно искусные в битве. Но одно дело — когда в бродячей шайке человек пять-семь, ну а коли десять-двенадцать? Тут уже неизбежно отступление, а отступать рыцарю перед каким-то сбродом...

По всем этим причинам Луи обычно предпочитал ночлег на огороженном крестьянском дворе, где всегда находил прикрытое навесом сено, либо, если не было дождя, устраивался под открытым небом. Платить за это нужно было совсем немного. Ему не раз говорили, что иные рыцари и вовсе не платят: будь, мол, счастлив, деревенщина, что у тебя заночевал благородный человек! Однако графу такое бесстыдство претило. Здесь же всегда можно было за простые медяки купить хлеба (если он у хозяина был) и вина, а если хозяйка попадалась молодая, смазливая и шаловливая, то она обычно приносила и горшочек варёных бобов, а иногда (если двор был позажиточней) и кружок деревенской колбасы, которую Луи обожал.

В крайнем случае можно было заночевать среди поля или в лесу, но это было уже совсем небезопасно (Луи помнил рассказ Эдгара о первом подобном ночлеге новоиспечённого рыцаря), и молодой граф, при всей своей отваге достаточно рассудительный, не злоупотреблял в этом смысле стараниями своего Ангела-хранителя...

На сей раз остановиться пришлось всё же на постоялом дворе. И дело даже не в том, что другого места для ночлега в этой деревушке не нашлось (лачужки здесь были одна беднее другой — какие там дворы и хозяйства!), а в уговоре, который был у них с Блонделем: рыцари условились встретиться именно здесь.

Луи побывал в герцогстве Штирия, где провёл всего четыре дня, потому что на него не стоило тратить больше времени. Среди всех тех мест, где, по мнению разведчиков, мог быть спрятан пленённый король (Луи, как и Блондель, как и королева Элеонора, не сомневался, что Ричард попал в плен к кому-то из своих многочисленных врагов), Штирия представлялась наименее для этого подходящей. Здесь располагалось всего несколько крупных старых замков, способных скрывать такую тайну. Правда, из них только два годились для этой цели в настоящее время: остальные были разорены и преданы запустению — недавняя война герцога Штирии со своим соседом заставила нескольких баронов покинуть фамильные владения. Впрочем, Луи в неполные двадцать два года был достаточно умудрён опытом и потому не стал легкомысленно обходить стороной цитадели, в которых, судя по виду, уже два-три года никто не живёт. Он побывал и в них, и если там ещё обитали прежние слуги, либо ловкие бродяги, занявшие до поры до времени пустующую твердыню, то странствующий рыцарь, выставляя кувшин вина и запросто напрашиваясь на ночлег, легко вызнавал об этом замке всё, что ему было нужно. И всякий раз убеждался, что тайных подземелий тут нет и никого не прячут.

Два замка, которые по-прежнему занимали их хозяева, граф Шато-Крайон, разумеется, посетил также. Здесь он не называл своего имени и не говорил, что он рыцарь. В ход шла давно придуманная Блонделем уловка: плащ, шлем и кольчуга исчезали в дорожном мешке, взамен на голове появлялась войлочная шляпа, а за плечами — лютня. И вот уже не странствующий рыцарь, а странствующий трубадур проезжал под стенами цитадели, развлекая обитателей замка музыкой и обещая спеть самые новые баллады, если только его впустят, накормят и позволят переночевать.

Блонделю в этом смысле было легче — он был и вправду трубадуром, на лютне играл не хуже любого музыканта, а баллад и песен знал такое множество, что мог петь их сутки напролёт — лишь бы не надоели.

Луи тоже знал пять-шесть последних сочинений и разучил несколько песенок, которые появились на свет в лагере под Птолемиадой. При этом слух у него был далеко не безупречный, да и на лютне он умел скорее бренчать, чем играть: Блондель показал ему основные переборы струн, и смышлёный рыцарь их запомнил.

Тем не менее у него всё получалось. Луи здраво рассудил, что в Германии, где бродячие миннезингеры появились менее сотни лет назад[82], а тем паче в таком диковатом месте, как Штирия, сыщется не так уж много знатоков и ценителей музыки. А значит, его скромное умение что-то сбренчать и потихоньку, изображая непрошеную простуду, спеть пару песенок будут приняты за истинный талант.

В обоих замках жили женатые бароны, а у второго барона к тому же имелись целых четыре дочери, так что появление красивого белокурого музыканта (да ещё из Франции, которая, как все знали, и научила немцев петь баллады) было встречено с восторгом. И никто не воспрещал Луи бродить по всем галереям и закоулкам. Напротив, ему с гордостью показывали всё, чем он интересовался. Владельцы попались явно не из тех, кто скрывает тайны, и уж подавно — не из тех, кому их доверяют. И слуги здешние оказались достаточно болтливы. Правда, по-французски они совсем не понимали (их хозяева, по крайней мере, могли связать вместе пару-другую фраз), зато жестами изъяснялись красноречивее любого итальянца.

Нет, появись в Штирии загадочный пленник, о нём знали бы и говорили бы. Это стало ясно Луи уже на второй день путешествия по скромному герцогству.

Другое дело Австрия, вотчина и цитадель главного недруга Ричарда Львиное Сердце — герцога Леопольда Австрийского. Луи с Блонделем вначале бродили по ней вдвоём и удачно выдавали себя за трубадуров, тем более что Блондель даже знал немного по-немецки. Потом было решено, что Луи отправится в Штирию, а после вернётся к границе двух герцогств, и в небольшой деревушке, расположенной на склоне горы с заносчивым названием Штольцберг[83], будет ждать появления своего товарища.

И вот Луи торчал на постоялом дворе уже третьи сутки, а Блондель пока не появлялся.

В это утро графа разбудил крик петуха. Петухов здесь жило несколько, и они орали, как им положено, с рассвета чуть ли не до полудня. Но к таким воплям Луи привык — в замке Шато-Крайон петухи были, пожалуй, даже поголосистее. Однако в этот раз настырная птица взлетела на крышу приземистого деревянного дома, который при большом воображении можно было назвать двухэтажным (его первый этаж попросту врос в землю, а окна второго прятались под свисающей с кровли соломой), с крыши перелетела на распахнутый ставень окна (окна как раз той комнаты, в которой ночевал Луи!) и заорала таким дурным надсадным голосом, что молодой человек буквально вылетел из постели.

Прерванный сон как будто ещё продолжался — рыцарь протянул руку к мечу и уже схватился за рукоять, готовый вырвать оружие из ножен, но сообразил, что биться не с кем: он находился в небольшой комнатушке под низкими стропилами, крытыми жердями, и сквозь щели между этих жердей повсюду торчала всё та же солома. Кроме убогой, но опрятной кровати, тут имелся сундук, внушительных размеров, но со сломанным замком, и табурет, такой прочный и надёжный, словно он достался хозяину постоялого двора ещё от давних-давних предков. Обычно в этой комнате на этой кровати спали двое-трое постояльцев, а четвёртый, видимо, довольствовался сундуком, но сейчас путников было мало, и молодому рыцарю повезло. Зато не повезло хозяйке — ещё накануне она сама ночевала в этой комнате, отдыхая от пропахшего чадом и потом нижнего помещения. Возле кровати стояла плошка с водой и торчала лучина на подставке, а на окне, позабытый в спешке, лежал клубок толстых синих ниток с воткнутыми в него спицами.

На массивном табурете были сложены куртка, плащ и шляпа «трубадура», рядом валялась сумка и стояла аккуратно прислонённая к ней лютня. Что до меча, то у Луи были сперва большие сомнения, брать его или нет: всё же бродячему музыканту меч вроде не полагался. Но Блондель убедил товарища: времена теперь неспокойные, и многие странствующие трубадуры, менестрели, миннезингеры, где бы и как бы они ни назывались, носят при себе не только лютню, но и оружие. Правда, меча с рыцарским девизом «Сражаюсь во славу Креста!» граф, само собой, в дорогу не взял. Меч при нём был простой, короткий, с широким плоским клинком — такие носили и люди из простонародья — ремесленники, которым случалось везти свой товар из города в город на ярмарку, воины из рыцарских дружин, разбойники на лесных дорогах... У этого меча имелась лишь одна особенность, которую невнимательный взор нипочём бы не выделил: рукоять была обшита мягкой замшей, по краям украшенной шёлком, а посреди очень мелкими буквами была вышита надпись: «Да хранит Бог того, кто рискует во имя справедливости!»

Луи поднёс меч к лицу, взглянул на эту надпись и осторожно коснулся её губами.

Обшивку рукояти сделала Алиса, с которой он простился две недели назад, отправляясь с Блонделем на поиски исчезнувшего короля.

— Когда ты вернёшься, мы обвенчаемся, — просто сказала она, протягивая ему меч, как некогда их протягивали жёны древним героям. — Если Филипп не исполнит моей просьбы, я не буду больше обязана исполнять его приказания! Я — твоя, и если ты по-прежнему хочешь назвать меня женой перед алтарём, нам ничто не может помешать.

Хотел ли он назвать её женой? Хороший вопрос! Да он бы отдал всё на свете, кроме своей чести и кроме дружбы с Эдгаром, — лишь бы эта девушка наконец пошла с ним под венец! Тем более теперь, когда именно честь рыцаря обязывала его к этому.

Это случилось месяц назад. Во время одного из их последних свиданий она налила ему очень крепкого вина и, когда он осушил кубок, вдруг взяла его за руки.

— Луи! — её голос был горячим и срывался. — Уходи!

— Почему?

— Уходи, прошу тебя...

Рыцарь видел, как дрожат её губы. Дрожь была и в руках, сжавших его пальцы.

— Алиса, что такое? Почему я должен уйти? Ты кого-то боишься? За тобой стали следить?

— Нет. Но... Я не хочу, чтобы это было против твоей воли!

— Что было против воли? Я не понимаю...

Принцесса медленно опустила голову. Потом, не поднимая взгляда, кивнула на опустевший кубок.

— Луи... Я... Я влила тебе в вино приворотного зелья!

— Что-о-о!?

Он расхохотался бы, но она готова была заплакать, и рыцарь сдержал смех.

— Алиса! Ты веришь в эту собачью чушь?

Девушка отчаянно замотала головой:

— Луи, это не чушь! Я давно хотела, чтобы мы с тобой стали... стали, как муж и жена. Чтобы ты захотел жениться на мне во что бы то ни стало, а не только если позволит король! Я знаю: ты ничего не боишься, но ты слишком честный, ты слишком рыцарь. А я... Я тебя не стою, и ты мог это в конце концов понять. Это зелье я взяла у колдуньи. Настоящей. Пять лет назад я с помощью такого зелья соблазнила короля Генриха, отца Ричарда. Я думала... Думала, он разведётся с Элеонорой, раз уж давно с ней не живёт. Мне было шестнадцать лет, и я так хотела стать королевой! Только не презирай меня, пожалуйста...

— Я тебя не презираю.

Луи смотрел на девушку и понимал: если сейчас скажет какие-то ненужные слова, то потеряет её навсегда. Она любит его, да. Но ни за что не простит, если он покажет себя такой же свиньёй, какой, скорее всего, тогда показал король Генрих...

— Это действует примерно через полчаса, как его выпьешь. Поэтому уходи! Уходи скорее! Я не хочу, чтобы ты был моим с помощью колдовства!

— Да какое там колдовство! — Луи спокойно улыбнулся. — Сказал бы я тебе, что это такое... В наших деревнях это быкам дают, чтобы они были побойчее с коровами. А когда оно перестанет действовать, твоя ведьма не сказала?

— Утром. Ну... У кого как. Но это всего на несколько часов.

— Тогда до завтра! И не думай, что я побегу искать первую попавшуюся юбку. Как-нибудь переживу.

На следующий вечер они смеялись, вспоминая этот разговор. Алиса показала пустую бутыль, признавшись, что сразу всё вылила и долго потом читала молитвы, чтобы Бог простил ей эту выходку. А когда за окном её комнаты ночь опустила свой непроницаемый полог и дворцовая стража, шумя трещотками, прошла под стенами замка, Луи сказал:

— Боюсь, сегодня я просрочил свой уход: меня уже не выпустят. И, не дай Бог, поймают. Что скажет король? Придётся остаться! Надеюсь, ты не думаешь, что до сих пор действует бычья закваска?

Вот так они стали и в самом деле мужем и женой. Только под венец пойти не успели. Если б не его отъезд, Луи уж сумел бы устроить это. Но Алиса понимала его и не упрекала. Она действительно любила и готова была ждать, как ждала его возвращения из Крестового похода.

Луи ещё раз поцеловал надпись, вышитую её руками, и встал с постели. Он спал в штанах и рубашке, сняв лишь верхнюю одежду. И на сей раз не из-за брезгливости — на этом постоялом дворе постель оказалась удивительно чистой. Но ездить в одиночку небезопасно, а оруженосцев на сей раз взять было нельзя — разве бродячим трубадурам полагаются оруженосцы?

В сумке, поверх свёрнутой кольчуги, аккуратно засунутые в шлем, лежали кожаная фляга и мешочек с несколькими ломтями хлеба, оставшимися от ужина. Луи не хотелось лишний раз спускаться в общую комнату и звать хозяйку, поэтому он уже подумывал откупорить флягу, глотнуть вина и, закусив хлебом, пойти проведать свою лошадь. Само собою, он путешествовал не на прекрасном арабском жеребце, привезённом из крестового похода, — такой конь выдал бы его получше меча с девизом. Красивую краковую кобылу ему подобрала в своей конюшне Алиса, и молодой рыцарь согласился, что на такой лошади вполне может странствовать и небогатый рыцарь, и разжившийся некоторыми деньгами трубадур. Теперь они всё чаще попадались верхом: опять же, уж больно неспокойное время!

Однако едва граф поднёс к губам горлышко фляги, как снизу послышался шум: сперва громкий топот копыт (причём слышно было, что скачет примерно с десяток лошадей), затем высокий, но определённо мужской голос по-немецки окликнул хозяина. Тот, видимо, выбежал навстречу приезжим и что-то затарахтел, пыхтя и часто повторяя одни и те же слова. Ещё один голос, низкий и грубый, отдал какие-то приказания, и, судя по фырканью коней, всадники начали спешиваться.

Луи, за годы боевых походов привыкший не доверять случайным встречным, осторожно подошёл к окну и выглянул так, чтобы полуотворённый ставень скрывал его от тех, кто находился внизу.

На дороге перед постоялым двором топтались девять лошадей, но всадников оказалось восемь. Пятеро уже соскочили с седла и привязывали лошадей к специально вбитым неподалёку от колодца столбам. Трое ещё были верхом, и один из них держал в поводу невысокого гнедого коня с заботливо расчёсанной светлой гривой. Увидав этого конька, граф Шато-Крайон вздрогнул и напрягся: — именно на нём отправился в путешествие Блондель!

Опытный взгляд воина тотчас скользнул по седлу и бокам лошади. Так и есть! В нескольких местах на тёмной шерсти выделялись ещё более тёмные пятна. Кровь! Её было немного, но это ни о чём ещё не говорило. Всадник мог получить рану и сразу упасть с седла. Возможно, мёртвый, возможно — тяжело раненный. А, может, на его коня брызнула кровь раненного или убитого им врага. Так или иначе, Блондель с кем-то сражался...

Что до всадников, то это были определённо воины: все в кольчугах и в немецких шлемах-«шляпах», надетых на кольчужные капюшоны. Плащи тёмные, без крестов или каких-то других знаков отличия. Старшим среди них казался тот, кто отдавал приказания низким грубоватым голосом — мужчина лет сорока, густобородый, бровастый, крепкий, одетый в кольчугу более тонкой работы, чем у остальных.

Луи внимательно рассматривал небольшой отряд, стараясь понять, откуда они приехали. Скорее всего, не с той стороны, с какой он ожидал Блонделя. Стук копыт донёсся из-за леса, который накануне вечером миновал сам Шато-Крайон, а вовсе не со склона горы Штольцберг. Как же попал к этим людям конь рыцаря-трубадура, и куда девался он сам?

Ответ на свой второй вопрос Луи получил немедленно. Двое всадников, ещё сидевших в сёдлах, тоже спешились, и, взяв лошадей под уздцы, повели к колодцу. Когда кони отошли друг от друга, открылось то, что они загораживали: за спиной у одного из них оказался человек со связанными впереди руками, прикрученный короткой верёвкой к седлу. Его простая кожаная куртка была порвана на плече, рукав рубашки висел, почти совершенно отодранный, обнажая окровавленное плечо. В крови были и лицо, и свалявшиеся, потемневшие от пыли волосы — беднягу тащили на верёвке за лошадью и, когда недоставало сил бежать, тот падал и волокся по дороге.

Все эти злоключения, конечно, изменили облик пленника. Но не до неузнаваемости. И Луи сразу узнал в нём своего спутника. Да, это был Блондель!

Глава 3

Спица, кинжал и арбалет

— Вот так история! — прошептал молодой рыцарь.

Несколько мгновений он ломал себе голову: как хотя бы дать знать Блонделю, что он здесь? С одной стороны, тот наверняка помнит, где они должны встретиться. Но показаться нужно обязательно — вдруг бедняга решит, что Луи уехал или тоже попал в беду? А ему нужно приготовиться бежать: Луи не сомневался, что сейчас обязательно что-нибудь придумает.

Выручил тот же самый петух, который недавно своим бесцеремонным воплем прервал сон рыцаря. Оказывается, дурная птица всё ещё торчала на ставне окна. И, очевидно решив покрасоваться перед вновь прибывшими, опять заорала своё сиплое: «Ки-ки-ре-ке-е-е!»

Воины глянули на петуха, но не особенно им заинтересовались — они явно спешили напоить коней и, вероятно, перекусить, чтобы продолжить путь, не задерживаясь.

Зато Блондель весь содрогнулся от петушиного вопля и поднял голову, ища глазами источник этого жуткого звука. Никакие страдания, никакая боль не могли заставить настоящего музыканта пропустить мимо ушей это немыслимое надругательство над всеми канонами пения!

Луи тотчас шагнул к самому окну и появился перед товарищем, на всякий случай прикладывая палец к губам.

Блондель, к его чести, ничем не выдал волнения, только чуть-чуть сощурил глаза. Вернее — левый глаз, потому что правый совершенно затёк и был полностью скрыт лиловым синяком.

Граф меж тем внимательно наблюдал за действиями немецких воинов. Пятеро из них вошли в дом — наверняка чтобы поесть, двое поили коней, один стоял почти вплотную к пленнику, должно быть получив приказ его охранять. Что-то они узнали! Что-то такое, что заставило их ни с того ни с сего захватить простого трубадура. А ведь Блондель, в отличие от Луи, даже не брал с собой кольчугу и шлем — при нём был только простой меч, который уж никак не мог выдать своего владельца.

Но во всём этом предстояло разобраться после. Сейчас нужно было действовать, и действовать немедленно: если воины тронутся в путь, отбить у них пленника станет куда труднее.

Луи отошёл от окна и проворно оделся. При этом ухитрился заправить кольчугу в штаны (неудобно, зато не видно!) и так ловко надел поверх неё куртку и короткий пилигримский плащ, что откинутым на плечи капюшоном плаща напрочь прикрыл железный капюшон кольчуги. Шлем приходилось оставить, но его в конце концов можно напялить очень быстро. Теперь всунуть ноги в короткие сапоги, сумку на плечо — и всё.

Молодой человек, не таясь, прицепил меч, а вот лютню аккуратно спрятал в сумку — раз эти воины поймали одного бродячего трубадура, то могут заинтересоваться и вторым. Стоп! А чего наговорил им хозяин постоялого двора? Если они уже знают, что бродячий музыкант остановился здесь на ночлег, то не выпустят его, не допросив!

Опасения Луи тотчас подтвердились. Дверь его комнаты без стука распахнулась, и на пороге, пригибаясь под низким косяком, появились двое немцев. Мысленно рыцарь поблагодарил Бога за то, что успел собраться.

— Далеко пошель ехать? — на ужасном французском спросил один из воинов.

— Домой, добрые люди, домой! — радостно улыбаясь, сообщил трубадур и шагнул навстречу.

Эта улыбка и то, что он вовсе не прикоснулся к рукояти меча, даже руки к ней не протянул, ввело кнехтов[84] в заблуждение. Один из них просто выставил вперёд ладонь, жестом приказывая Луи остановиться. И в то же мгновение, не успев ахнуть, и только дико выпучив глаза, начал сползать вдоль косяка на пол. Его товарищ, стремительно обернувшись, так и не понял, что же произошло — он не успел заметить торчащей между петель кольчуги, как раз против сердца, ещё одной петли — головки обыкновенной вязальной спицы. В следующий миг кулак рыцаря обрушился на его голову, и воин рухнул поперёк тела мертвеца. Ему повезло: торопясь, Луи так и не стал обнажать меч.

Граф быстро втащил обоих в комнату, затворил дверь и вновь пожалел, что на ней нет даже простой задвижки — ох уж эти постоялые дворы! Но он не собирался здесь задерживаться.

Опять выглянув в окно, молодой человек увидел почти ту же картину — двое у колодца, один рядом с лошадьми и пленником, которого никто не собирался хотя бы ненадолго отвязать от конского седла.

Теперь времени вовсе не оставалось: старший вот-вот заметит отсутствие тех двоих, что вошли вслед за хозяином в дом. Заметив — позовёт. А не получив ответа, уже не сунется к «странствующему трубадуру» так беспечно.

Быстрым движением Луи вытащил из-за голенища сапога вправленный туда кинжал, прицелился, метнул. Кнехт, стоявший возле Блонделя, всё же успел вскрикнуть. Но в это самое время заржала его лошадь, и тихий крик боли не был услышан ни у колодца, ни в доме. Охранник упал лицом вниз, и рукоять воткнувшегося ему в глаз кинжала, сразу погрузилась в вязкую лужицу крови, смешавшейся с пылью.

Луи выхватил меч, согнувшись, пролез в окно и соскочил во двор. Те, что возле колодца, не заметили его, зато увидел хозяин, как раз выходивший из низких дверей, с корытом помоев в руках. Он застыл на пороге, оторопело разинув рот, но медлил подавать голос: Луи был от него в двух десятках шагов — вроде бы и далеко, но кто ж их знает, этих франков...

Верёвку, стянувшую руки Блонделя, граф разрезал одним движением меча, кажется, как следует порезав товарища, но выхода не было — коли попался, пускай уж терпит.

Краковую кобылку из конюшни не вывести: не успеть. Однако лошади кнехтов, кажется, тоже не плохи. Особенно конь их начальника — рыжий с белым лбом, гривастый крупный жеребец.

— Скорее, Блондель! — прошептал Луи, отцепляя от пояса убитого охранника меч и привешивая его к поясу трубадура. — Давай в седло! Ты как? Не ранен? Сможешь ехать?

— Вполне, — отозвался Блондель, подходя к своему коньку.

Луи тем временем перерезал подпруги у двоих ближних к нему лошадей, жалея, что не достать остальных, и одним движением взлетел в седло рыжего. Под этим седлом болтался арбалет, что было очень неплохо, только вот зарядное устройство у этой штуковины дурное: вместо обычного оттяжного крючка — здоровенная немецкая катушка[85]. Стреляет далеко, но заряжать долго, да и не зарядишь одной рукой. Луи, однако, проверил, на месте ли колчан и есть ли в нём стрелы. На сёдлах остальных воинов тоже висели арбалеты, а раз так, то неуклюжесть зарядного устройства, пожалуй, на руку беглецам — по крайней мере, не получишь стрелу в спину.

— Вперёд! — скомандовал Луи и дал шпоры коню.

Вслед раздались сразу три вопля: закричал, наконец, хозяин, и эхом отозвались двое кнехтов, толкавшихся возле колодца. Покидав вёдра, они бросились к лошадям, по пути пихнули ошалевшего крестьянина, который, шлёпнувшись в дверях, окатил себя всем содержимым корыта и тем самым лишил завтрака своих свиней.

Воины оказались верхом, когда беглецы уже мчались по дороге во весь дух. Правда, Блондель и Луи далеко уехать ещё не успели, но и преследователи не смогли пуститься в погоню: у обоих сразу же съехали набок сёдла. Кнехты, изрыгая крепкую немецкую брань, покатились в пыль, только теперь приметив своего убитого товарища, лежащего головой в луже крови.

Тем временем «трубадуры» неслись к лесу, к тому самому лесу, который вчера проехал граф Шато-Крайон, надеясь, что деревья скроют их от погони.

Оглянувшись, Луи с тревогой заметил, что Блондель всё больше отстаёт. То ли он был слишком измучен, чтобы как следует понукать коня, то ли в предшествовавшей гонке слишком измучился сам конь. Так или иначе, гнедой скакал чересчур медленно.

Граф натянул поводья и подождал, пока Блондель поравняется с ним.

— Скачи вперёд, — ответил он на вопросительный взгляд товарища. — Вон по той тропе.

— А ты? — выдохнул Блондель, в возбуждении забывая о своей куртуазной манере выражаться и запросто переходя с графом на «ты».

— Скачи, я сказал! — рявкнул Луи. — Здесь удобное место, чтобы остановить их. Быстрее, ради Бога!

К счастью, хотя Блондель и был трубадуром более, чем рыцарем, он всё же бывал в сражениях и умел, когда нужно, исполнять приказ.

Луи проводил его взглядом и прислушался. Всадники, — судя по всему, их было трое, — приближались. Из-за деревьев доносились фырканье коней и брань бровастого начальника отряда.

Шато-Крайон ещё раз навострил уши, дабы убедиться, что едут воины именно по той тропе, по которой проскакали сейчас они с Блонделем. И, дёрнув поводья, заставил рыжего жеребца отступить за ствол громадного вяза, наполовину закрывающего тропу. После этого молодой человек снял с седла арбалет и, наложив стрелу, тщательно натянул тетиву, что есть силы закрутив тугую катушку.

Едва он это сделал, в просвете зелени показались силуэты всадников.

Бровастый был, видимо, человеком искушённым. Увидав пустую тропу и громаду дерева, за которым мог притаиться враг, он поднял руку, приказывая двум другим остановиться, и сам тоже осадил коня. Больше всего в этот момент Луи боялся, что рыжий жеребец, почуяв хозяина, заржёт и выдаст присутствие беглеца. Но рыжий молчал, прядая ушами и переступая с ноги на ногу.

Бровастый что-то крикнул. Молодой рыцарь на этот раз ясно разобрал слово «арбалеты». Так! Значит, он приказал зарядить оружие. Медлить нельзя — как ни туго крутятся катушки, у него в запасе всего несколько мгновений.

Луи послал рыжего вперёд. Солнце, пронизавшее кроны деревьев косыми утренними лучами, светило в глаза преследователям, и те не сразу поняли, на каком расстоянии возник перед ними всадник. Звон тетивы прозвучал одновременно с их криками — и бровастый, согнувшись пополам, стал медленно сползать на землю.

«Кажется, я его всё же не убил! — успел подумать Луи. — Ну и железячина — даже не прицелиться как следует... А впрочем, пусть его живёт. Лишь бы отвязался!»

Кнехты что-то орали, лихорадочно заряжая арбалеты. Они ждали, что француз, подстреливший их предводителя, вновь обратится в бегство, однако Луи, напротив, дал шпоры коню и поскакал навстречу преследователям.

Зарядить арбалет успел только один из них. Но пущенная в спешке стрела лишь чиркнула рыцаря по плечу — точнее по железу его кольчуги, не причинив ему никакого вреда. Меж тем второй кнехт лихорадочно крутил катушку, словно не видя налетающего на него врага. И опомнился, лишь когда широкое белое лезвие сверкнуло ему прямо в глаза. Больше он уже ничего не увидел.

Его товарищ решил не испытывать судьбу. Развернув коня, он бросился наутёк, и вскоре стук копыт рассыпался среди шелеста листвы и гомона птичьих голосов.

Луи соскочил с седла. Держа оружие наготове, подошёл к бровастому. Тот лежал, всё так же сжимая поводья, и конь, которому он из-за этого низко пригнул к земле голову, нетерпеливо дёргал повод, стараясь освободиться. Стрела вошла немцу в бок, но, как и предполагал Шато-Крайон, не убила его — услышав шаги, бровастый повернул голову и открыл до того болезненно зажмуренные глаза.

— Кто вы такие? — спросил Луи. — Для чего вам понадобилось брать в плен мирного трубадура?

Раненый не понимал по-французски, но, видимо, догадался о смысле сказанного. Однако лишь качнул головой и, заметив склонённую к нему голову коня, выпустил поводья, давая тому свободу.

— Я сам объясню тебе, для чего они это сделали! — послышался за спиной голос Блонделя. — Едем отсюда скорее — мы должны спешить. А этот человек, возможно, и сам не знает, почему получил такой приказ. Знал тот, которому ты вогнал в глаз кинжал. Это он бил меня и допрашивал. Едем, Луи!

Молодой человек опять прислушался. Издали донеслись голоса — должно быть, двое остававшихся возле постоялого двора, теперь, сев на лошадей своих убитых товарищей, пустились вдогонку за остальными и, скорее всего, столкнулись со спасавшимся бегством арбалетчиком.

— Думаю, они найдут этого молодца, — Луи кивнул на бровастого. — И если ему ещё можно помочь, сделают это. Раз не он разукрасил вашу благородную внешность, мессир Блондель, то у меня к нему больше нет вопросов. Да и вообще добивать раненых не в моих правилах. Сто против одного, что ваши друзья втроём не станут продолжать погоню. Вперёд! До вечера будем за тридцать-сорок лье отсюда. И остановимся, когда найдём безопасное местечко, чтобы поужинать и переночевать.

— Да, — заметил трубадур, вновь вскакивая в седло. — Это смешно, но спать мне сейчас хочется больше всего.

— Лишнее доказательство вашего природного мужества, мессир! — улыбнулся Луи. — Но только предупреждаю: где бы мы ни расположились, будь там хоть перины из лучшего фламандского полотна, набитые чистейшим пухом, я не засну, покуда не услышу, что с вами приключилось, и каким образом вы угодили в западню.

Глава 4

Третий куплет

— Неподалёку от Вены расположен очень красивый замок. Его лет двести назад построили. Он называется Дюренштейн. В последние годы Леопольд Австрийский очень часто и подолгу в нём бывает. И у меня с самого начала родилось подозрение, что там он и мог бы укрыть короля Ричарда. Ещё когда я был здесь полгода назад, мне именно так и подумалось. Хотя и не было доказательств, что его величество попал в плен именно к Леопольду. А вот на этот раз мне довелось в одном венском трактире услыхать беседу двух солдат. Один рассказывал другому, что в Дюренштейне усилили охрану, потому как там содержат какого-то очень знатного пленника.

Блондель говорил, стоя на коленях возле небольшого ручейка и старательно умываясь. Шагах в двадцати от воды, среди группы невысоких, нарядно распушившихся сосенок, были расстелены плащи путников и сложены их дорожные сумки (благо сумка Блонделя так и осталась притороченной к седлу его гнедого конька, а потому не пропала).

В небольшом очажке, сооружённом из четырёх положенных крестообразно камней, трещали сухие сучья, а на деревянном вертеле аппетитно румянилась тушка тетерева, которого графу повезло подстрелить, едва они устроили привал. Если бы не эта удача, на ужин у бедных менестрелей остались бы только ломти хлеба да полфляги вина, которое так и не успел выпить Луи Шато-Крайон. Правда, молодые люди тревожились — а не устроили ли они запрещённую охоту на земле какого-нибудь барона и не грозит ли им лишиться глаз за такую дерзость[86], однако лес казался достаточно диким, да и бояться здешней стражи после уже пережитой погони и схватки казалось смешно.

— Оказавшись в Вене, я узнал, что герцог Леопольд сейчас вновь в Дюренштейне, и что не так давно его посетил гонец от императора Генриха, — продолжал Блондель свой рассказ. — Это меня насторожило, и я решил попробовать проникнуть в замок.

— Пожалуй, это было слишком рискованно! — заметил Луи, поворачивая вертел над огнём и на всякий случай прислушиваясь: ему сейчас очень не хотелось неожиданных встреч и драк.

— Да, я понимал, что рискую... Но, как выяснилось, рисковал я не зря!

Рыцарь-трубадур встал и, отряхивая воду со своей куртки, подошёл к костру. Теперь, когда на его лице не было запёкшейся крови, ещё заметнее стали багровые кровоподтёки и длинная ссадина, прочертившая правую щёку. Левый глаз почти не видел, распухла и верхняя губа.

— Мессир! Я бы не советовал вам в ближайшую неделю попадаться на глаза вашей даме сердца, — усмехнулся Луи. — Дамы любят перевязывать боевые раны, но совершенно теряются, когда видят синяки. Им не втолкуешь, что стерпеть зуботычину иной раз — больший подвиг, чем получить удар мечом. Но я хочу услышать, что было дальше.

— А эта птица ещё сырая? — голодный взгляд правого глаза Блонделя алчно скользнул по тетеревиной тушке.

— Боюсь, ей ещё надо подрумяниться. — Луи снова повернул вертел. — Пока глотните вина и закусите хлебом. Ну так что же в Дюренштейне? Неужто вы и вправду туда пробрались?

— Нет, — покачал головой Блондель. — Там глубокий ров, всегда поднятые мосты и надёжная стража, которая бдит и днём, и ночью. И «всяких там бродяг-миннезингеров», как выразился начальник стражи, они не пускают — потому как дескать их милость господин герцог такого сброда не любит. Я не стал спорить и принялся слоняться вокруг замка, будто бы подыскивая место для ночёвки, но на самом деле рассматривая стены и бойницы.

С восточной стороны ров совсем узкий, зато стена высотой не менее двадцати туаз. Клянусь, — такие высокие стены я видел только в Птолемиаде, да ещё в Аскалоне[87]. И над стеной чуть-чуть виднеется башня — не донжон, а, скорее, более старая часть замка. Бойниц в стене я не приметил, но когда стемнело, увидел, что на чёрном фоне башни как будто колышется пятнышко света. Значит, там есть небольшое окно, и за этим окном, наверное, горит свеча. Тут меня обуяла дерзость — я достал свою лютню и заиграл. Поиграл-поиграл и стал слушать. И... Нет, вы не поверите!

В волнении Блондель умолк, взял из рук Луи флягу и отпил ещё несколько глотков. Шато-Крайон молчал, ожидая, пока трубадур справится с собой.

— Я бы и сам не поверил! — воскликнул трубадур. — Было совершенно тихо. И вот я услыхал, как сверху, прямо из той бойницы, где был виден свет, донёсся голос. Он пел песню... песню, что сочинил Ричард там, в Палестине! Песню, которую мы с ним пели вдвоём.

Луи так и подскочил:

— Ты... Вы... Ты уверен!?

— Ещё как! Да я её узнаю из сотни песен. Вот послушай!

Подтащив к себе сумку, молодой человек вытащил оттуда свою лютню, быстро её настроил, и его пальцы скользнули по струнам.

— Хочешь ли злата, рыцарь мой милый,

Чтоб не потратить до самой могилы,

Чтоб унести не было силы,

Хочешь иль нет?

— Что мне твоё хладное злато?

Счастлив ли всякий сильно богатый?

Прочь уходи, искуситель рогатый -

Вот мой ответ!

Блондель пропел эти слова и вновь пришёл в волнение, но на этот раз тотчас взял себя в руки.

— Я узнал не только слова, мессир граф! Я узнал голос, понимаете? Это был голос моего короля! Голос Ричарда!

— Так мы нашли его! — закричал Луи. И, тревожно оглянувшись, зажал себе рот ладонью. — Дальше, дальше, Блондель! Что было дальше!?

— Я запел второй куплет той же песни. Как можно громче запел:

— Хочешь тебя властью одарим?

Всем королям стать государем,

Миру всему стать государем

Хочешь или нет?

— Высшая власть только у Бога,

Жизнь на земле — просто дорога,

Власть на земле — смерть у порога -

Вот мой ответ!

Замолчав, я снова напряг слух. И ждал долго.

— И ничего не услышали? — дрогнувшим голосом спросил Луи.

— Услышал. Сверху вдруг прозвучал третий куплет песни. Третий, понимаете?

— Чего же тут не понять! — граф Шато-Крайон почти разозлился: ну что за люди эти поэты — надо о главном, а они — всё о своём! — Вслед за вторым куплетом всегда звучит третий.

— Да нет! — покачал головой трубадур. — Дело в том, что третьего куплета у этой песни не было. Понимаете? Не было и всё. Обычно в конце мы повторяли в два голоса последние четыре строки второго куплета. Их я и ожидал услышать. Но услышал совсем другое.

— Вот как! И что же пропел король? Если только вы не ошиблись, и это был действительно он.

— Это был он! У меня ведь музыкальный слух, мессир, и я никогда не путаю голоса. А голос Ричарда вообще нельзя спутать ни с каким другим. Он пропел... Я запомнил:

— Рыцарь, страшись! Скоро погибнешь!

В тесных сетях неведомо сгинешь,

Если меня снова отринешь!

Лучше смирись!

— Что мне с того, бес-искуситель?

Вечно со мной Ангел-хранитель,

Силы мне даст Бог Мой Спаситель.

Враг, отступись!

— Может быть, слова были немного иные, но именно такой. Я подумал, что, быть может, Ричард хотел поведать мне об опасности, которая ему угрожает.

— И не мог вас окликнуть, потому что либо был в комнате не один, либо под дверью стояла стража. А, возможно, он боялся за вас.

Луи опустил голову и нахмурился, обдумывая рассказ трубадура. Конечно, Блондель — человек с пылким воображением, но такое нельзя придумать. Замок Дюренштейн... Ничего себе! Луи никогда там не бывал, но слышал про эту неприступную твердыню. Туда не проникнешь незаметно и уж точно нечего думать взять его штурмом, даже будь у них армия.

— За меня он и боялся, — продолжил Блондель. — И, выходит, не зря. Поняв, какую важную тайну узнал, я решил немедленно отправиться назад, чтобы поскорее рассказать обо всём сперва вам, а потом нашей королеве. Конь ждал меня в роще неподалёку, но едва я только сел в седло, как появился конный отряд, и мне приказали спешиться. Я понял, что был замечен под стенами Дюренштейна, что, возможно, кто-то услышал, как я пел вместе с пленным королём. И если эти люди возьмут меня, всё будет кончено. Поэтому дал коню шпоры и помчался лесом во весь дух. Уже настала ночь, и я толком не знал, правильно ли выбрал направление. Конь устал, начал спотыкаться, но устали и лошади моих преследователей. В какой-то момент я даже решил, что они отстали, но они вскоре опять показались на дороге. Так мы скакали до самого рассвета. Когда вдали замаячили очертания Штольцберга, стало ясно, что я не ошибся и еду к той самой деревне, где мы с вами условились о встрече. Но тут до меня дошло, что я выдам им и вас, если прискачу прямо туда. И я направил коня в сторону, мимо деревни, и въехал в лес. В тот самый, что мы с вами сегодня миновали. Вот тут эти люди и настигли меня. Сперва я хотел обнажить меч и положиться на Волю Божию. Но их было восемь человек, они бы убили меня, и никто не узнал бы, где находится наш король. Я решился сдаться: ведь тогда оставалась хоть какая-то надежда убежать.

Этот их начальник с толстыми бровями стащил меня с седла. А второй — у которого такой отвратительный высокий голос... я хочу сказать, был такой мерзкий голос, — этот стал меня избивать. Когда я упал, он бил меня ногами. И всё спрашивал — кто я и что мне было нужно под стенами замка. Говорил по-немецки, но, думаю, он сразу понял, что я не немец. Я же твердил, что пришёл из Франции, что я простой трубадур. В конце концов ему надоело, и он сказал: «Ладно. Калёное железо развяжет тебе язык, как и всякому другому!» После этого меня привязали к седлу, и я удивляюсь, почему не расшибся до смерти о землю — ехали они довольно быстро. Ну а дальше мы оказались на том самом постоялом дворе, только подъехали к нему с другой стороны. Я ломал себе голову, как дать вам знать, — ведь проклятый хозяин тут же сообщил воинам, что у них ночует французский трубадур! И вдруг вы появились в окне. Вернее, сперва этот петух заголосил так фальшиво, что у меня чуть оба уха не отвалились, а после я увидал вас. Господи, но как же ловко вы всё это проделали! Вот уж — настоящий рыцарь! Не то что я.

— Убивать — не самое великое искусство, Блондель! — Луи снял с огня вертел и ножом сковырнул тетеревиную тушку на большой, заранее промытый в ручье, лопух. — Прошу к столу, мессир! Мы с вами заслужили свой ужин и то, что ещё осталось в моей фляге. Теперь бы только добраться до Элеоноры, а уж она сумеет придумать что-нибудь. Вы — хороший поэт и музыкант, я — хороший рубака, а она — хорошая королева И иногда мне кажется, что я променял бы половину своего умения владеть мечом и арбалетом на одну четвертушку её ума...

Глава 5

«Не пристало герцогу!..»

Зал, в котором был накрыт пиршественный стол, озаряло лишь пламя очага да слабый свет, сочившийся из окон, несколько факелов, принесённых слугами и вставленных в специальные кольца на стенах. Эти факелы зажигались не так уж часто, и тем не менее своды зала — довольно низкие, укреплённые горизонтальными деревянными балками и такими же мощными кронштейнами, — были в нескольких местах густо покрыты копотью. Светлый камень стал совершенно чёрным, и эти причудливые пятна придавали помещению сходство с просторной пещерой. В зале имелось шесть высоких узких окон, расположенных по бокам. Их украшали цветные стёкла, выложенные в виде цветочного узора и вставленные в мелкие свинцовые переплёты. Но это были не те великолепные витражи, которые уже научились изготовлять в Кёльне или Вормсе. Австрия до поры переняла лишь начатки нового прекрасного ремесла. Однако свет, проходя даже сквозь этот примитивный цветной узор, всё равно оживлял огромную комнату — огненные зайчики прыгали с её стен на покрытый свежей травой каменный пол, превращая его в лесную поляну, а в тонких лучах клубилась лёгкая пыль, казавшаяся дымком неведомого фимиама.

Часть стен внизу покрывали прекрасные восточные ковры с развешенными на них (тоже на восточный манер) щитами и колчанами. Ковры лежали и на деревянных ларях, стоявших в нескольких стенных нишах.

Но наряднее всего в зале был стол — длинный, дубовый, изукрашенный массивной резьбой, с ножками, сделанными в виде львиных лап. По обеим сторонам вдоль него были расставлены две дюжины стульев, также мастерски выполненных. Их высокие спинки имели ту же стрельчатую форму, что и окна, и с каждой спинки смотрела оскаленная львиная морда.

Стол выглядел внушительно, даже когда бывал пуст. Но сейчас, когда на нём громоздились высокие серебряные кувшины и массивные золочёные кубки, стояли большие блюда, полные дичи и фруктов, когда на узких подносах лежали розовые ломти тушёной форели и зеленоватые змеи копчёных угрей, когда на полированную поверхность невзначай капал ароматный сок с печального пятачка зажаренного на вертеле молочного поросёнка, — сейчас, при всём этом великолепии, стол просто поражал воображение, а заодно будил аппетит. Казалось, что облизываются даже плотоядные львиные морды на спинках стульев.

— Нет, это уже невыносимо! — закричал в негодовании герцог Леопольд, в пятый раз проходя вдоль этого съедобного изобилия и в пятый раз отрывая крылышко от ещё одной жареной куропатки, чтобы тут же отправить его в рот. — Сколько можно ждать? Герольд[88] приехал час назад, сказал, что император в получасе езды от Дюренштейна. Но до сих пор даже труб не слышно, и стражники с башен не видят никого! Что могло отвлечь Генриха?

Герцога Леопольда Австрийского трудно было упрекнуть в угодливости. Он никогда не трепетал перед королями, не стремился лишний раз предстать перед германским императором, чтобы уверить того в своей преданности.

Хотя когда был жив могучий Фридрих Барбаросса, Леопольду случалось не раз и не два бледнеть под его взором, добро — если гневным: хуже приходилось тем, на кого Фридрих смотрел спокойно и холодно, как на что-то, чего уже просто не существует. Правда, он никогда не срывался до полного помрачения, и если вассал, вызвавший монаршее возмущение, находил себе оправдание, то император всегда его выслушивал. Но была ещё одна напасть: Фридрих мог объявиться в любой части Германии совершенно неожиданно. Он не обосновался в столице (каковой, собственно, и не стал себе заводить!), а «правил в седле», объезжая графства и герцогства, когда и как ему вздумается. Свою клятву, данную при коронации, — «защищать вдов и сирот», — Фридрих исполнял честно, зато многие обещания, розданные вассалам, забывал тотчас, если только вассал проявлял непокорность.

Правда, Леопольду везло. Хотя как правитель он иной раз бывал не менее дерзок, чем в своё время злополучный Генрих Лев[89], разве что не стремился к столь обширным завоеваниям. Однако у него, в отличие от Льва, всегда хватало ума, чтобы поддерживать, людьми или деньгами, военные походы Фридриха. И поэтому император закрывал глаза на его честолюбие и вечную привычку по поводу и без повода задирать соседей.

Везло герцогу и с преемником Фридриха. Генрих Шестой, не обладая ни крутым нравом отца, ни его необычайным хладнокровием, ни громадным талантом полководца, унаследовал от покойного любовь к путешествиям и объезжал вассальные земли лишь немногим реже, чем это делал Барбаросса. Однако в гости к Леопольду Австрийскому до поры до времени император не спешил. И когда в середине августа тысяча сто девяносто третьего года от Рождества Христова герцогу сообщили, что его величество находится в одном дне пути от Вены и собирается посетить Леопольда в его любимом замке Дюренштейн, хозяин замка встревожился, а быть может (в чём никогда не признался бы себе) — даже испугался. Более всего мучил вопрос: почему именно Дюренштейн? Ведь были вблизи Вены и другие цитадели, не менее удобные для приёма императора, и в них герцогу Австрийскому тоже случалось порой жить подолгу. Так почему же — Дюренштейн?

Конечно, Леопольд догадывался, что Генрих давным-давно проведал о его тайне. Однако, во-первых, у императора не было доказательств (болтать-то могут что угодно!), а во-вторых, даже если предстоял разговор об этой самой тайне, то так ли уж необходимо обсуждать это прямо в Дюренштейне? Да ещё — сейчас, когда у Леопольда появились веские основания думать, что в его дела сунули нос люди, которых он предпочёл бы держать за тысячу лье от себя!..

— Вот если ты, милостивый мой, отщипнёшь ещё пару таких крылышек, то император, воссев за стол, непременно решит, что в твоих лесах завелись бескрылые куропатки! Он подумает: «Как же так!? Моим охотникам нужно расставлять силки, стрелять из луков, чтобы добыть к моему царственному столу этих вкусных птичек, а охотники хитрого герцога Лео просто ходят по лесу и собирают их в мешки!» И непременно потребует, чтобы ты ему прислал таких пять-шесть сотен — для разведения. А как же? Нехорошо! У императора — нет, а у какого-то там герцога — есть... Я не хочу сказать, что ты какой-то там. Но Генрих непременно так подумает!

Герцог слушал болтовню своего шута Клюгхена с раздражением. Иногда шут умел удивительно угодить ему своими наглыми речами и идиотскими выходками. Но в этот день его бесконечные рассуждения казались совершенно не к месту.

— Если тебя одолела зависть, оторви и ты ножку куропатки и съешь, я разрешаю! — досадливо воскликнул Леопольд.

— О, не-ет! — Клюгхен скорчил трагическую физиономию, хотя шёл позади герцога, и тот не мог видеть его мины. — Если я слопаю одну ножку, то захочу и вторую, а там и — третью. И в конечном счёте мне захочется умять больше, чем съела ваша милость! А разве я успею за вами? Да ни за что! Лучше уж я оторву ухо у этого поросёнка! Поросячьи жареные уши ещё вкуснее куропаток, и тут уж императору не будет обидно: никому не захочется разводить в своих владениях одноухих свиней...

— Вот я сейчас самому тебе откручу ухо, и ты дашь начало породе одноухих шутов! — рявкнул Леопольд, оборачиваясь и замахиваясь на Клюгхена кулаком.

— Эй, эй, эй, Лео! Да ты спятил! — завопил шут, живо ныряя под стол и с ловкостью кошки выскакивая по другую его сторону. — Во-первых, я буду не одноухим шутом, а четырехухим: вон у меня ещё три уха на шапке! А во-вторых, неужто ты станешь есть моё ухо? Ведь это дойдёт до нашей Святой Церкви, и папа Целестин тебя от неё отлучит. Ибо каннибальство осуждается если и не так, как ересь, то чуть-чуть поменьше. Людей, как я понимаю, пожирать можно, но — только по большим праздникам и так, чтоб никто не видел. А ты хочешь открутить моё ухо перед самым появлением его величества!

Леопольд уже собирался швырнуть в назойливого шута кубком, но тут с одной из башен Дюренштейна донёсся протяжный звук сразу двух труб.

— Едет наконец! — прошептал герцог и ощутил, как по его спине ползёт противная струйка пота.

Но, взяв себя в руки, тут же постарался изобразить полное спокойствие. Надо сказать, его лицо довольно легко если не становилось, то казалось спокойным. Крупные, тяжёлые черты, малоподвижность глаз и рта, бычья шея, которая делала внешне неповоротливой и саму голову герцога, — всё это вызывало ощущение, будто Леопольд достаточно медленно соображает и почти равнодушно отзывается на большую часть событий. Правда в тех случаях, когда он выходил из себя (а это с ним случалось не так уже редко), с его лицом происходила невероятная перемена: черты словно бы менялись местами, и казалось, что рот разрывается в крике прямо под бровями, а глаза лезут из орбит где-то над подбородком.

В остальное же время он выглядел хотя и не красивым, однако по-своему привлекательным — близко посаженные большие голубые глаза создавали впечатление добродушного упрямства, а роскошные рыжеватые волосы, длинные, как у древнего варвара-германца, и чуть более тёмная борода, как ни странно, делали его лицо моложе. Ему исполнилось тридцать пять, но выглядел он обычно на тридцать.

Леопольд подавил желание встретить императора возле подъёмного моста, за пределами замка, это было бы уже открытым подобострастием. Он лишь спустился во внутренний двор и встал напротив ворот.

Генрих Шестой въехал под массивную арку ворот. Протяжённость этой арки показывала огромную толщину внешней стены и, казалось, удивила императора. Он поднял глаза, осматривая твердыню, слегка покачал головой и соскочил с седла, с приветливой улыбкой шагнув к своему вассалу. Свита — шесть человек придворных, трое пажей, пятеро рыцарей и отряд из двух десятков воинов — застыла за спиной своего господина, ожидая, когда он прикажет им спешиться.

Император на первый взгляд представал полной противоположностью своему отцу. Фридрих был довольно высок ростом и крепок торсом, рыжеволос, синеглаз, точен в движениях, невозмутим лицом. Леопольд видел его уже очень немолодым, под шестьдесят, однако не заметил в нём не то что дряхлости, но и просто признаков усталости или упадка сил. Генрих же в свои двадцать девять лет успел располнеть, его походка была тяжела, белое безбородое лицо рыхло, движения довольно медлительны. Тёмные волосы делали его бледную кожу ещё бледнее. Казалось даже, что она имеет нездоровый оттенок.

Он был одет в длинный зелёный бархатный кафтан с разрезами по бокам, из-под которого виднелась тонкая, расшитая золотом рубашка. Небольшая бархатная шапочка с золотой пряжкой была немного сдвинута набок. И в довершение кокетливости наряда грудь императора украшало ожерелье из оправленных в золото изумрудов.

«Фридрих Барбаросса нипочём не напялил бы на себя такое! — с невольным раздражением подумал герцог. — Итальяшки — и те так не рядятся. Вот петух-то!»

— Я счастлив видеть в этом замке моего императора! — произнёс он, кланяясь и чуть отступая, чтобы пропустить царственного гостя во двор и указать дорогу к центральной башне, где в нижнем зале ждал давно приготовленный стол. — Прошу не отвергнуть моего гостеприимства!

— Не отвергну, не отвергну, герцог! — голос у императора был тоже совсем не как у отца: приятный, но слабый, даже чуть-чуть с хрипотцой (или это в дороге его продуло?). — Какой, однако, замок, этот ваш Дюренштейн! Давно же мне хотелось его посмотреть.

«Давно хотелось — так давно бы и приезжал! — вонзилась в сознание Леопольда ещё одна неприятная мысль. — Вот нагоняет тумана! Можно подумать, я не знаю, для чего ты сюда притащился!»

Обежав глазами свиту Генриха, герцог задержал взгляд на одном из придворных: где-то он его уже видел!

Это был мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти, высокий, очень сухощавый, с вытянутым лицом, на котором заметнее всего были глаза. Они были чёрные, но сверкали так, словно в пронзительные зрачки были вправлены два алмаза. Тонкий нос с трепетными ноздрями сильно выдавался вперёд, зато большой тонкогубый рот аккуратно прятался под чёрной ровной линией усов. Борода была тонкой чертой, обрамляющей острый подбородок. Общее впечатление совершенно нарушали брови. Густые, кустистые и бесформенные, они, пожалуй, не портили незнакомца: их своеобразие придавало ему какую-то загадочность.

Облачён он был в широкий и длинный коричневый кафтан без рукавов, отделанный по проймам чёрным мехом и надетый на короткую узкую блузу из мягкого шелковистого полотна. Чёрный берет, надвинутый почти до лохматых бровей, украшали забавные металлические и костяные бляшки. Но то были не образки, какие любили носить иные богобоязненные люди, — бляшки изображали странных животных, а на некоторых были начертаны то ли знаки, то ли буквы незнакомого алфавита.

«Где же я его видел?» — лихорадочно пытался вспомнить Леопольд, почему-то испытывая трепет перед этим человеком и злясь на себя за неожиданную робость.

В зал вместе с герцогом и королём вошли лишь придворные, рыцари и пажи, а также небольшая свита герцога. Места за столом хватило как раз всем. Один стул, правда, остался пустым, и на него тотчас плюхнулся Клюгхен.

— Вот! И про меня не позабыли. Спасибо тебе, Лео! Леопольд, великий герцог! Как приятно посидеть за столом с великими! Или я занял чужое место, а, ваша милость? Может, вы хотели ещё кого-то пригласить на свой обед?

Леопольд невольно вздрогнул, а Генрих тотчас подхватил вопрос шута:

— А в самом деле — возможно, здесь должен сидеть ещё один гость? У вас никто больше не гостит, дорогой герцог?

— Нет, я никого больше не приглашал, — почти резко ответил хозяин.

— Вы не приглашали или вашего приглашения не приняли? — ещё мягче спросил император. — Бывают августейшие особы, которые не всегда расположены к дружеской беседе и не всегда желают разделить стол с другими августейшими особами. Тем более — если их звание выше. Так вы бы сказали, что ждёте в гости меня. Император — достойный сосед королю.

— Что вы хотите сказать этим, ваше величество? — Леопольд сам удивился, что его голос не дрогнул.

— Он хочет сказать, — неожиданно подал голос сухощавый придворный, — что не пристало прятать такого гостя, как ваш.

Дольше лгать и притворяться было бессмысленно, однако Леопольд решил проявить упрямство.

— От моих приглашений обычно не отказываются, — сказал он, делая вид, что не слышал замечания придворного.

— Да уж! В особенности — если вы приглашаете без согласия приглашённого! — уже совсем другим, холодным тоном произнёс Генрих и осушил кубок. — Опасный вы человек, герцог Австрийский! Видите, какую большую свиту и сколько охраны я сюда привёз. Потому что опасаюсь — а вдруг вы и меня захотите сделать своим пленником!

— Вы не оскорбляли меня ничем, ваше величество, — спокойно произнёс Леопольд. — И у меня нет причин желать вам зла.

— Ах вот как! — почти весело вскричал Генрих. — Значит, вы сами решаете, кому и за что должно отвечать? А вам не кажется, — тут он понизил голос, чтобы всем сидящие за столом было слышно, — вам не кажется, любезный мой вассал, что герцогу не пристало держать в плену короля?

Над столом повисло тяжкое молчание. Потом подал голос Клюгхен:

— Говорил ведь я, что лучше не рвать куропаткам крылышки! Если на столе чего-то недостаёт, всегда кажется, что в доме что-то прячут...

Никто будто и не заметил возгласа шута. Все молчали и смотрели на герцога.

Леопольд встал.

— Чего вы от меня хотите? — спросил он и против воли посмотрел не только на императора, но и на узколицего придворного.

— Его величество хочет, чтобы вы, герцог, передали ему вашего пленника, — не замедлил ответить узколицый. — Тем более что несколько дней назад его пребывание в Дюренштейне было раскрыто. Те, кого упустили ваши воины, расскажут королеве Элеоноре, что король Ричард заключён в вашем замке.

Глава 6

Правда шута

Леопольд Австрийский с огромным трудом подавил приступ бешенства.

— Не понимаю, к чему вашему величеству... — он старательно подбирал слова. — К чему вам такой неудобный пленник? С ним очень много хлопот. А у меня есть право удерживать его в заточении — за время войны он не единожды меня оскорбил!

— Вы хотите вызвать его на поединок? — быстро спросил Генрих. — Но прошёл уже год. Отчего вы этого не сделали до сих пор?

— Да вот именно оттого и не сделал, — к своей досаде Леопольд залился краской: — он король, а я — герцог!

— Так предоставьте решать судьбу Ричарда тем, кто имеет на это право!

Так сказал узколицый, и от этих слов, вернее от того, как прозвучал его голос, у герцога вдруг выступил по всему телу пот. Леопольд весь передёрнулся, испытав непередаваемый и ничем не объяснимый ужас.

— Я вас откуда-то знаю, — он заставил себя посмотреть в глаза странному гостю, но тут же быстро отвёл взгляд. — Мы виделись прежде?

— Один раз при дворе императора Фридриха, — ответил тот уже другим тоном. — Я — глава одного из братств ордена тамплиеров.

— А, да, конечно! — Хотя Леопольд совершенно ничего не помнил и, более того, готов был поклясться, что этот человек никогда не был в обществе Фридриха Барбароссы. — Да, да, помню. Ваше имя...

— Парсифаль, — напомнил узколицый.

— Хранитель Святого Грааля, — сказал император так, будто то была обычная придворная должность. — Но я хочу услышать ваш ответ, герцог. Мне нужно увезти отсюда короля Англии.

— Сегодня? — спросил Леопольд, чуть приподняв брови. — Тогда, может быть, и вправду я зря не пригласил его к этому столу?

Спокойный, чуть насмешливый голос герцога Австрийского ввёл в заблуждение императора Генриха, но не магистра Парсифаля. Сдавленная ярость, затаённая в этом голосе, заставила хранителя Грааля насторожиться.

— Вам так жаль будет расстаться со своим пленником? — спросил он негромко. — Но раз уже стало известно, что он здесь, у вас могут возникнуть осложнения с Англией. И не только...

— Не надо так тревожиться из-за моих осложнений, магистр! — воскликнул, уже почти не скрывая неприязни, хозяин замка. — Я и прежде понимал, на что иду, когда приказал захватить этого человека. У него немало долгов передо мной, но, клянусь славой моих дедов и прадедов (а они у меня были не хуже, чем у любого другого рыцаря!), я бы без помехи пропустил Ричарда через мои земли. Ей-богу, пропустил бы — не пожелай он проехать тайно, как воришка!

— Его можно понять, — с ироничной улыбкой проговорил Генрих Шестой. — После Крестового похода у короля Англии врагов стало ещё больше, чем было до того. Как я слышал, при кораблекрушении он потерял почти всю свою охрану и свиту, и ему, должно быть, неуютно показалось среди чужих владений, да ещё там, где многие его не любят. Право, удивляюсь людской неблагодарности! Ведь по крайней мере половина крестоносцев должна благодарить Ричарда за то, что они вообще остались живы!

— Многие, но только не я! — ещё более резко парировал герцог. — Я и мои воины и сами были не так плохи в тех битвах, хотя вся слава и впрямь досталась англичанину! А уж оскорбления австрийского знамени я никак не мог ему простить[90].

— А как вы вообще узнали, что Ричард Львиное Сердце высадился, вернее — оказался после крушения на германской земле? — спросил магистр.

— Да не оказывался он на германской земле! Само Провидение, если хотите, отдало его в мои руки. Мне сообщили, что его корабль разбился у берегов Франции, и я было обрадовался: утонул, туда ему и дорога! Как вдруг узнаю, что человек, дьявольски похожий на английского короля, остановился в каком-то захолустье неподалёку от Вены, и кто-то из его слуг покупал коня у местных жителей за арабское золото! Причём отвалил столько, что у купца глаза едва не выпали наружу. Ну, само собой: как же, Ричард ведь щедр и расточителен![91]

Особенно сразу после того, как взял хорошую добычу. (К слову, большую её часть он всё равно утопил!). Я смекнул, что его величеству через Францию-то ехать не захотелось — ведь там — Филипп-Август, у которого с ним свои счёты. А главный счёт — родственники они, и смерть Ричарда Филиппу была бы как нельзя на руку. Потому как младший Ричардов братец — осёл ослом! Вот и решил его промокшее величество ехать через Германию. Но опять же не стал называться величеством. Выплыл-то он всего с тремя слугами и с одним-единственным мечом. Правду сказать, когда мои воины его окружили, он и одним этим мечом перекрошил восемь человек. Пришлось в сеть ловить, как рыбку!

Леопольд усмехнулся, как ни в чём не бывало подлил себе вина и продолжал, уже не глядя на Парсифаля и обращаясь только к Генриху:

— Так вот, ваше величество, эта самая рыбка мне досталась дорого, и я действительно не спешу с ней расставаться.

— И что вы намерены делать с королём Англии? — выказал некоторое удивление император. — На поединок его вызывать не решаетесь, а выкупа за него не возьмёте, даже если и наберётесь дерзости объявить его своим пленником: просто у Англии сейчас нет казны! Разве только королева Элеонора отыщет, что продать. В любом случае, это вызовет гнев Папы Римского и недовольство иных ваших же соседей: каков бы ни был Ричард, но многие почитают его как героя.

— Только не в Германии! — с яростью возразил герцог.

— И в ней тоже, — покачал головой Генрих. — Слава есть слава. Так вы мне не ответили: на что вам сдался король Англии?

— Я ещё не решил, — отрезал тот. — Просто мне приятно сознавать, что он в моей власти. И хотелось бы дождаться того дня, когда англичане уверятся в его смерти и передадут корону глупцу Иоанну. А я с радостью сообщу эту весть Ричарду и посмотрю на его лицо!

— Этого не случится, пока нет твёрдой уверенности в смерти короля, то есть пока он не предан земле, — вновь заговорил Парсифаль. — Такого не допустит Элеонора Английская. Она слишком сильна. Среди гороскопов, которые я составлял недавно, её гороскоп выделяется твёрдостью знаков. Её звёзды самые сильные. А всего несколько дней назад к ней прибавился ещё один очень сильный знак — знак другого человека. И сделал её просто несокрушимой. Не усмехайся, герцог! Ты думаешь, королева стара и скоро умрёт? Смотри — сам не умри раньше! Звёзды сказали, что она проживёт ещё не менее десяти лет[92].

Леопольда передёрнуло. Он не решился спорить с магистром, тем более в том, что касалось астрологии, перед которой он всегда испытывал трепет. Герцог ограничился тем, что пробурчал под нос:

— Грааль, Грааль, а сам всякой чертовщиной занимается... Хорош христианский рыцарь!

— Тамплиеры — не христиане! — встрял вдруг шут Клюгхен, неизвестно как ухитрившийся услышать шёпот хозяина. — Они же построили замок на месте Соломонова храма, синагогу себе построили, Лео, дурачок! И каббалу[93] изучают, и гаданиями занимаются. А ещё они за столетие насобирали столько золота, сколько и за пятьсот лет не накопать во всех рудниках Германии, Италии и Франции! А кто может дать людям так много золота, да ещё так быстро? А? Бог, что ли?

— Ты позволяешь своему шуту оскорблять рыцарей? — резко спросил Генрих, в то время как Парсифаль лишь пристально из-под своих лохматых бровей поглядел сперва на шута, затем на покрывшегося пунцовой краской Леопольда.

— Да кто же слова шутов принимает за оскорбление?! — воскликнул герцог. — Я кормлю и пою этого дурака именно за то, чтобы он мне дерзил и говорил всякую чушь. Не знаю, что там сказали звёзды господину хранителю, но мне они, как видно, говорят, что зря я привёз свою добычу в Дюренштейн. Слишком заметное место! Так что, пойти пригласить его английское величество разделить с нами трапезу? Если я пошлю за ним кого-то из придворных, он ведь и не явится — гордый! Надо это сделать самому. Если уж император повелевает своему вассалу передать пленника в более надёжные руки, то вассал не смеет противиться. Однако я бы хотел тогда выпить на прощание с Ричардом. Он тут уже чуть ли не год, а мы так ещё и не пили вместе. Я схожу за ним?

Леопольд не без удовольствия заметил, что Генрих слегка побледнел.

«Ага, боишься Ричарда! — злорадно подумал он. — И безоружного боишься... Тебя бы в лагерь под Птолемиадой или на стены Мушиной башни, когда там шла крепкая бойня! Это тебе не бабские побрякушки на шее таскать!»

— Не будем торопиться! — примирительным тоном заметил император. — Вы принимаете меня с таким радушием, с такой роскошью и с таким вкусным столом, что я не хотел бы спешить с отъездом. Предпочту задержаться здесь дня на три-четыре. И за это время мы бы обо всём договорились. Я вовсе не стремлюсь ущемлять ваших прав вассала, и в обмен на пленника готов выполнить какие-либо ваши пожелания, предложить новые привилегии вашему герцогству. Мы обсудим это, скажем, завтра, после охоты. Вы ведь любите охотиться?

— Люблю, ваше величество.

Леопольд перевёл дыхание, понимая: следует успокоиться и смириться с волей сюзерена. А если он и впрямь предложит выгодный договор, то, в конце концов, пускай сам возится с Ричардом и навлекает на себя гнев Папы! Всё равно тайна раскрыта. Ладно, охота так охота. Только хорошо бы, чтоб Генрих не брал с собой охотиться проклятого колдуна! От одного его взгляда мороз продирает по коже. И от взгляда, и от голоса, и от всех его разговоров про звёзды, гороскопы и прочую чертовщину! Как ни велика была дерзость шута, но Клюгхен, как видно, прав: какими-то не сильно христианскими делами занимаются братья-тамплиеры!

Глава 7

«Мне нужно сердце героя!»

Обед закончился спокойно. Придворные мирно беседовали между собой, а император как ни в чём не бывало расспрашивал хозяина о его любимых охотничьих угодьях и обсуждал, что предпочесть — взять гончих или устроить соколиную охоту. Магистр молчал, изредка бросая взгляды на герцога, но тот старался их не замечать.

Что до Клюгхена, который, по мнению не только самого герцога, но и всей его свиты, в этот раз наглостью превзошёл сам себя в несколько раз, то он благоразумно исчез из-за стола, и до конца дня его так и не видели.

Витражи в узких окнах совсем потускнели, стали тёмными — вечерело. Слуги зажгли ещё несколько факелов и принесли пару глиняных чаш с горячим вином.

Однако продолжать застолье никому уже не хотелось, и вскоре император поднялся, давая понять: трапеза окончена.

Леопольд сам проводил его величество на второй этаж донжона, где в просторной комнате, сплошь увешанной коврами, были приготовлены ванна и постель.

Но спать Генриху, как видно, ещё не хотелось. Скинув верхнюю одежду и набросив парчовый арабский халат, который он, не стесняясь, носил иногда и в своём дворце, император спустился во двор. И, не позвав с собою ни пажей, ни воинов, направился к воротам. Впрочем, выйти из замка он мог, лишь окликнув стражу: мосты у всех трёх ворот были подняты.

Однако Генрих не думал покидать цитадель. Он прошёл под длинной широкой аркой, что так поразила его ещё при въезде в замок, миновал поднятую наполовину массивную бронзовую решётку и, не доходя до моста, свернул на узкую тропу, проложенную вдоль полного до краёв рва. В темноте тут можно было легко оступиться и полететь в воду, но вверху, на стене стража уже зажгла факелы, и в их свете кромка рва проступала достаточно чётко. Не так давно прошли дожди, поэтому вода лишь немного не доходила до тропинки и до растущих вдоль неё то там, то здесь кустов шиповника, по-летнему покрытых большими огненными цветами. В этих кустах проснулись цикады, их задумчивые песни нарушали воцарившуюся вокруг замка тишину, но от этого она была ещё глуше и тревожней.

Император шёл, осторожно ступая по тропе, стараясь не задевать колючие ветви. Вдруг какая-то птица с треском взметнулась из куста, оглушительно, как показалось Генриху, захлопала крыльями и, тёмной тенью промчавшись над водой, исчезла.

— Тьфу! Т-в-варь!

— Все мы твари, — раздался негромкий голос. — Вопрос в том, чьи мы твари. Я уж думал, ты лёг и заснул.

Магистр Парсифаль сидел прямо на траве, укрывшись в тени куста, так что заметны были только его яркие глаза, в темноте особенно сильно блестевшие (некоторые, кому случалось видеть его ночами, уверяли, будто глаза эти светятся, как у волка).

— Уснёшь тут, провались оно всё в Преисподнюю! — бросил в сердцах император и, неловко подобрав полы халата, уселся рядом с хранителем Грааля. — Я уже жалею, что ввязался во всё это. Мало мне, что болван Леопольд не сумел уничтожить шпионов Элеоноры, и теперь всем станет известно: Ричард вовсе не утонул. Сам герцог, похоже, упрям, как мул, и его ещё придётся уламывать. И это — после того, как английским лазутчикам удалось разузнать, что король Ричард в Дюренштейне.

— Тише, брат Генрих, тише! — хранитель Грааля не понизил голос, но заговорил по-французски, при этом безо всякого акцента. — Лучше давай сменим язык: стража франкского наречия не понимает, и так будет спокойнее. Стены высоки, однако ночью тихо, а у кого-нибудь из стражников может оказаться хороший слух. Ты ведь тоже говоришь на этом языке свободно?

— По крайней мере, отлично понимаю и франков, и англичан. На франкском, так на франкском... Не понимаю я другого: что всё-таки собирается, точнее — собирался делать Леопольд со своим пленником?

— Он сам этого не понимает, — холодно произнёс Парсифаль. — Мысли Леопольда двигаются по замкнутому кругу, который не шире его ладони. Но тебе-то какая разница, что он собирался? Твоё дело — взять у него пленника и увезти.

— И повесить на свою шею папу Целестина с его гневом, с возможным отлучением от Церкви! — воскликнул Генрих и в сердцах плюнул.

— Отлучением? — магистр говорил с нескрываемой насмешкой. — Ты что же, боишься этого отлучения? Твоему отцу некогда это было безразлично, хотя он, как мне думается, всю жизнь оставался добрым христианином[94]. Но неужели же этой папской болтовни с выкриками и воздеваниями рук боишься ты? Ты, посвящённый в тайные знания?

— Тайные знания ты мне пока только обещаешь, мастер Парсифаль! — резко возразил император. — Обеты я дал, а к познанию Власти не приблизился пока ни на волос. Ты только и твердишь мне, какое великое могущество даёт каббала, как важно отрешиться от страха за свою душу, но возмещения я пока что не вижу. И сейчас решаюсь, следуя твоему призыву, на то, чего уже не простит не только Бог, но и люди, если вдруг всё выйдет на свет. А что мне за всё это будет, убей, не понимаю.

— А что ты понимаешь в проповедях попов? — сухо усмехнулся Парсифаль. — Или ты так уж свято веришь, будто прожив жизнь скучнее подвальной крысы, не позволяя себе никаких радостей, которые они именуют грехами, винясь в каждом лишнем вкусном куске и в каждом совокуплении, ты и впрямь за это обретёшь рай? А ты хоть думал, что это за рай, а? Какой он? Что ты в нём будешь делать целую вечность? Вечность, только представь! Будешь объедаться всякими персиками и абрикосами, слушать, как поют птички, и без конца славить Бога, который для тебя ничего веселее не придумал? Вот у мусульман хотя бы в раю гурии, и их можно употреблять, как на земле. Уж куда интереснее абрикосов с птичками! Но мне бы за целую вечность и гурии надоели.

— А может, рай совсем другой? — с невольным содроганием выслушав тамплиера, прошептал император. — Мы-то откуда знаем?

— Вот-вот! Ну так как можно желать того, чего не знаешь, да ещё ради этого всё время жить не так, как тебе хочется? А откуда ты знаешь, какой ад? А!? И почему полагаешь, что там так уж плохо? Попы так говорят? А они там были?

— Блаженный Августин видел и рай, и ад!

Парсифаль расхохотался, и от его неожиданно высокого надрывного хохота умолкли цикады и настороженно затихли шуршавшие на лёгком ветру кусты.

— Блаженный! Ну да, ну да... А может, он придумал это? Кто докажет, что это не так? Ты скажешь, существуют — чудеса, явления святых? Ну а если и это обман? А если не обман, то, может, у наших попов свой рай, у мусульман — свой, а у тебя будет вообще третий? И ад тоже. Тайное знание для того и нужно нам, чтобы выбирать. И выбирать, не жертвуя, не унижая себя, не распинаясь, будто ты червяк, но наоборот — возвышаясь, царствуя на земле и получая после жизни награду. Но только не от Того, Кто хочет, чтобы ты был рабом!

Генрих слушал, ощущая холод, словно блистающая в свете далёких факелов вода достала его ноги и студила их, а от них ледяная волна поднималась к сердцу. Парсифаль говорил так убедительно, что император не мог привести возражений, — он и сам хотел бы думать так, как думает магистр, но отчего-то за этими словами открывалась бледная, пугающая пустота.

— Ладно, не убеждай, я тебя понял! — с деланым раздражением сказал Генрих. — Только мне непонятно, отчего тебе непременно нужен Ричард Львиное Сердце?

— Ты сам ответил, назвав его прозвище, — сказал магистр. — Мне нужно не просто сердце, но сердце героя.

— Разве на свете мало героев?

Вот теперь глаза Парсифаля и впрямь сверкнули в темноте двумя зелёными огоньками, и Генрих вздрогнул, с трудом подавив желание отодвинуться в сторону.

— Ты не понимаешь, брат Генрих! Такие, как Ричард, рождаются раз в тысячу лет. И, кроме того, мало, чтобы родился такой: нужно, чтобы он был рождён царём, чтобы на нём лежала печать миропомазания. Только тогда он годится для нашей цели. И ещё: звёзды при этом должны оказаться в определённое время в определённом месте своего пути.

— А это-то зачем? Твоему... нашему покровителю разве не безразлично, где будут звёзды?

— Князю именно это и не безразлично! — Парсифаль продолжал в упор смотреть на императора, и тот всё же начал отстраняться, ощущая даже не страх, но что-то вроде отвращения, в котором не мог себе признаться. — Звёзды — это тёмная сторона неба, это силы, которые властвуют во тьме. Да, они тоже были созданы Богом, но их взаимодействие между собой может оказывать влияние на людские судьбы. Влияние, которое бывает то сильнее, то слабее. Когда пересечение их сфер создаёт силу, благоприятную для нас, мы можем нанести удар и оказать сопротивление Промыслу. Я говорил тебе, что такой день и час должен вскоре наступить. Мы должны быть готовы.

— И ты уверен, что нужен именно Ричард?

Магистр странно посмотрел на императора, потом вздохнул:

— Ещё два года назад у меня были в этом сомнения. Но тот, кого звёзды могли бы выбрать вместо Львиного Сердца, умер по-другому. Старец Горы поспешил. Хотя не поспеши он, перевес сил на земле мог измениться ещё хуже, чем из-за подвигов Ричарда. Мусульмане стали бы во много раз слабее христиан, а это — худший расклад. Если б наоборот — ещё куда ни шло. Приверженцы Магомета опасны нам лишь тем, что их сложно направить в нужную сторону и очень трудно придержать, когда они прут не совсем туда, куда нам надо. Но с этим можно мириться — в любом случае у нас пока нет другой достаточно мощной силы, противопоставленной христианам. Так что Старцу не стали мешать, и он остановил героя на полдороге.

— Ты говоришь о...? — голос Генриха прозвучал хрипло, и Парсифаль вновь засмеялся своим высоким, холодным смехом:

— Да, да, да, мой бедный сомневающийся брат! Я говорю о твоём отце, императоре Фридрихе Барбароссе. И не убеждай меня, а главное — не пытайся убедить себя, что ты не был рад его смерти! Ты хотел стать императором. Ты мечтал об этом. Ты проклинал железное здоровье старика и его могучую волю. Другое дело, что, получив желанную власть, ты ею ничуть не утешился! Казалось: вот венец украсит твою голову — и величие снизойдёт на тебя, как манна на евреев[95]. Но всё вышло наоборот. Венец лишь подчёркивает разницу: кто велик, а кто мал, теперь только виднее.

— Это тебе, что ли, виднее? — почти грубо спросил император, жалея, что с ним сейчас нет ни меча, ни даже просто увесистой палки. А много ли надо тощему тщедушному магистру? Хороший удар — и утром туша колдуна будет плавать во рву!

Желание обожгло и пропало. Генрих отлично понимал, что всё равно ни за что не сделал бы этого.

— Увы, не только мне! — печально проговорил Парсифаль. — Мне-то — это ещё полбеды. А то ведь все видят. Вот поэтому тебе и нужны тайные знания, нужна наша Власть! Она делает высоким того, кто без неё никогда бы не возвысился. Много ли чести быть великим, отважным, умным, красивым? Ведь это всё — не твои заслуги! Это даёт Бог. И заметь — даёт, требуя за это платить! Мы же достигаем величия сами! Сами делаем себя такими, какими хотим быть, и за это мы никому ничего не должны...

— А Князю? — устало спросил Генрих.

— Так ведь он и сам желает, чтобы тайная Власть делала сильнее тех, кто с ним заодно. Чем сильнее мы — тем сильней и он. И потому...

Магистр вдруг резко оборвал речь и вслушался. Странный шорох послышался ему с другой стороны рва, среди невысоких кустов.

Кусты раздвинулись. Две белые, как клочья облаков, козочки подбежали к краю рва и стали тянуться к воде бархатистыми губами. Их скудно освещала половинка луны, как раз в это время показавшаяся на небе.

Вслед за козами появилась девушка-крестьянка, одетая, как большинство местных селян, в белую домотканую рубашку и широкую юбку чуть ниже колен. Помахивая длинным прутом, она стала отгонять коз от воды: должно быть, боялась, что они не удержатся на крутом скате. Козочки легко от неё удирали, тем более что пастушка немного прихрамывала — возможно, в темноте наступила босой ногой на колючку.

— Как её сюда занесло? — недовольно произнёс Генрих. — Что за наглость — пасти скотину под самыми стенами замка?

— Они, должно быть, убежали, — пожал плечами Парсифаль. — Не то девчонка давно пригнала бы их домой. Ведь уже ночь. Эй, девушка! Эй!

Но она даже не повернула головы, продолжая отталкивать упрямых созданий от опасного края рва. Можно было подумать, что она не слышит окрика.

Так оно и оказалось. К берегу, появившись из темноты, подступил мужчина в обычном для пастухов овчинном плаще, серых холщовых штанах и шляпе, похожей на дождевой гриб. Лица его в полутьме было не рассмотреть, но судя по движениям, он был ещё далеко не старик, хотя и шёл, опираясь на суковатую палку. Он сердито ухватил девушку за локоть и, мотая головой, указал в сторону невидимой в темноте дороги. Затем, тихо бранясь, двумя крепкими пинками отогнал от воды коз, сразу вприпрыжку ринувшихся прочь.

После этого крестьянин глянул на противоположный берег — должно быть, до него долетел окрик Парсифаля. Трудно сказать, что сумел он рассмотреть, однако махнул рукой людям на той стороне рва и крикнул:

— Зря вы звали её, стражники! Лоттхен глухая. Ори хоть в ухо — ничего не услышит.

И он исчез в темноте, откуда некоторое время доносилось только удаляющееся блеяние коз.

— И всё же, — негромко заметил Генрих, — ты был прав, решив говорить по-французски. Человек с хорошим слухом на таком расстоянии мог бы услышать наш разговор.

Парсифаль не ответил. Он, казалось, продолжал напряжённо вслушиваться, хотя теперь стало совершенно тихо, только цикады возобновили свою песню.

— Голос... — наконец глухо, почти с досадой прошептал магистр. — Не знаю почему, но у меня такое ощущение, будто я уже слышал голос этого человека... Но, возможно, я ошибаюсь.

Глава 8

Нужно спешить!

— Я не решился подойти к самому рву — они бы меня заметили. Поэтому ничего не услышал. А Мария ухитрилась загнать коз прямо в кусты возле воды. Правда, кусты низкие, но и она невысока ростом. Прямо невероятно — до чего козы её слушаются! И добро бы свои, а ведь только сегодня куплены. Я ещё говорил ей, чтобы не рисковала: всё равно по-немецки не поймёт ни слова. А она мне: «Хотя бы имена разберу и, может, какие-нибудь названия!» И ведь оказалась права, что пошла! Парсифаль с императором (чтоб у них вечно чесалось там, где не достать!) болтали-то по-французски! Не иначе как опасались, что их подслушают стражники на стене. Решили проявить осторожность. Ну вот и проявили! Право слово, Эдгар, Бог послал тебе не жену, а просто одного из своих ангелов!

Сказав это, Фридрих Тельрамунд хлопнул молодого человека по плечу, и тот ответил ему таким же хлопком. Они уже давно перестали испытывать друг перед другом стеснение, а теперь и вовсе поняли, что становятся друзьями. Истинно рыцарское преклонение, которое Фридрих выказывал его жене, ничуть не раздражало Эдгара и не вызывало в нём ревности. Он свято верил Тельрамунду, помня, насколько высоко тот ставит мужскую дружбу и честь. Кроме того, у Эдгара не было даже крошечного повода не доверять Марии.

— Ангелы не бывают хромыми! — воскликнула молодая женщина. — Хромает другой бесплотный дух, но на него я совсем не хочу быть похожа!

— Ну, тот, кого ты упомянула, хромает по собственной дурости, а не по милости чересчур ретивых гончих псов! И потом, именно с помощью этих глупых собак Господь в конечном счёте и послал тебя Эдгару. Так что грех тебе сетовать на хромоту, которой даже не заметно почти! — улыбнулся Луи.

Они сидели на лавках за низким дощатым столом, уписывая луковую похлёбку с ячменным хлебом и зелёными бобами. Стол и лавки помещались в просторной, почти пустой комнате с земляным полом и очагом, сложенным возле самого входа из крупных, грубо обтёсанных камней. Очаг ещё тлел, и дым сизыми клочьями вылетал через отверстие, проделанное в травяной кровле, но отчасти оставался и в комнате, отчего путники временами морщились и чихали: для жару и из жадности хозяин добавлял к хворосту воловий навоз.

Встреча крестоносцев произошла совершенно неожиданно: бежавшие от погони Луи и Блондель столкнулись с Эдгаром, Фридрихом и Марией, когда те, проехав часть Франции, начали углубляться в германские земли.

Спасшись от сарацинских пиратов, посланцы Анри Иерусалимского решили осуществить свой замысел и предложили Вилли Морскому привести свой когг именно к тем берегам, куда обычно шторма прибивали суда, терпящие бедствие. Вилли, не раздумывая, выбрал южное побережье Франции, неподалёку от Марселя. Там двое рыцарей и «малыш Ксавье» высадились, переодевшись небогатыми купцами и решив получше разузнать у местных жителей обо всех кораблях, что приставали сюда в прошлом году.

Им повезло. В гавани, где их высадил Вилли рыжий, уже назавтра появилось греческое судно, которому потребовалась основательная починка: его кормчий, следуя вдоль берега, в темноте натолкнулся бортом на выступающую из воды скалу. Общительный Эдгар, знавший к тому же некоторое количество греческих слов, разговорился с кормчим, который оказался не только владельцем судна, но и владельцем груза, то есть купцом. Он, в свою очередь, достаточно владел французским.

Среди прочих товаров грек, конечно же вёз и десятка три бочек дорогого кипрского вина. И один бочонок решил за небольшую плату уступить понравившемуся ему молодому французу. Они, разумеется, откупорили этот бочонок, чтобы снять пробу, и тут уже Эдгару не составило труда направить разговор в нужное русло. Он не стал бы особенно приставать к купцу, но тот в самом начале беседы обмолвился, что как раз год назад угодил тут неподалёку в отчаянный шторм, но ему повезло сохранить своё судно целым, тогда как немало кораблей прибилось к берегу, лишившись мачт и со сломанным килем.

Сидя возле полупустого причала, на влажных от брызг прибоя камнях, странники попивали кипрское и рассуждали о превратностях судьбы и об изменчивости моря. Эдгар сам удивлялся, как ему удаётся изображать купца перед купцом: кто ж их знает, какие разговоры они любят вести между собой? Однако оказалось, что, изъясняясь на смеси греческого с французским и находясь у морского берега, можно легко говорить только о море, обходя стороной цены на товары, а также скупость и неуступчивость покупателей.

В конце концов, сочинив пять или шесть историй про кораблекрушения и выслушав от купца столько же ответных историй (как он надеялся — не выдуманных), молодой рыцарь услыхал то, что его сразу насторожило. Грек вспомнил, как в то злополучное прошлогоднее плавание вынужден был причалить к безлюдному берегу, неподалёку от какого-то рыбачьего посёлка. Он приказал своим матросам вооружиться (благо, у них всегда было с собою оружие), а девятерым воинам охраны спрятаться на берегу и наблюдать за деревушкой. Однако она оказалась мирной. Поутру к морякам подошли несколько женщин и предложили им купить жареной рыбы, а также козьего молока и овощей. Шторма бушевали уже пять-шесть дней, и жители посёлка решили подзаработать на путешественниках, которым волей-неволей довелось здесь пристать, а таких за эти дни оказалось немало. Два потрёпанных бурей корабля уже стояли в бухте за мысом и чинились. Ещё один прибило к берегу тем же утром, что и судно греческого купца. Этот корабль был без мачт, со сломанным рулём и покорёженным о скалы бортом, однако каким-то чудом сохранил плавучесть. С него долго никто не сходил на берег, однако в конце концов показались четверо людей, по внешности которых было видно, что бешеные волны носили их не одни сутки.

— Они говорили по-французски, — сообщил грек. — Сказали, что паломники и возвращаются из Святой земли. Оттуда, как видно, и плыли, это было заметно по их загару и по арабским монетам, которые у них водились. Только простые паломники выглядят иначе! А это были воины, крестоносцы, скорее всего. Тот, что казался у них главным, — совершенно необыкновенный человек. Высоченный, могучий (хотя он и выглядел не лучшим образом). Говорил, как обычно говорят люди, которых все привыкли слушаться. Когда я спросил, отчего же на корабле осталось так мало народу, этот, высокий, рассказал: во время ужасного шторма их судно перевернуло волной. Смыло почти всех, только он да трое его спутников сумели удержаться, вцепившись в канаты и в борта. А корабль каким-то невероятным образом опять встал на киль! За всю жизнь я слыхал такое лишь дважды. Как видно, Господь Наш хранит этого воина...

Эдгар с большим трудом не выдал волнения. Всё сходилось! Сходилось даже по числам (купец в точности запомнил день, когда их корабль пристал к французскому берегу: двадцать четвёртое июня)!

— В этот день как раз чтится память Иоанна Крестителя, Предтечи, — уточнил грек. — Ну а меня-то как раз Иоанном и окрестили! И я весь день читал благодарственные молитвы своему небесному покровителю за избавление от гибели в морских волнах. А на другой день аккурат франков прибило... Если только они франки.

— И куда же они отправились, ничего при себе не имея? — как можно небрежнее спросил молодой рыцарь. — Правда, вы говорили, что у них вроде бы с собой было золото?

— Ну да, было, то, что оставалось в кошелях у пояса. Как раз у их предводителя, да ещё у одного франка. Остальное-то потонуло. Ну, они долго сидели с нами у костра и совещались, что им делать. Я бы взял их с собой (право — взял бы, хоть бы даже они были и вовсе без денег!), но мой-то путь лежал уже домой, в Грецию. Это меня шторм загнал обратно к франкским берегам. Два других корабля, что в бухте стояли, должны были тоже плыть за море, то ли на Сицилию, то ли ещё куда. А те четверо собирались... а вот куда же? Этот высокий почему-то поминал Ла-Манш.

— Ла-Манш!? — теперь Эдгар не сумел справиться с дрожью в голосе, но, к счастью, кипрское вино уже ослабило наблюдательность доброго купца-кормчего.

— Да-да, Ла-Манш! Может, они из Англии? И ещё высокий сказал своему товарищу либо слуге, я уж не знаю (правда, тихо, чтобы никто не слышал, но так уж получилось, что я услыхал): «Во Франции слишком многие могут меня узнать. Лучше будет, если мы поедем через Германию. Лошадей, думаю, удастся купить в ближайшем же городе».

— Странные речи! — воскликнул рыцарь, мысленно благодаря Бога за дарованное ему чудо: ведь надо же было им встретить здесь этого греческого купца!

Таким образом, Эдгар и Фридрих узнали почти наверняка, что во-первых, Ричард Львиное Сердце жив, а во-вторых, добираться до Англии он собирался не через Францию, а через Германию. Значит, предположение Тельрамунда скорее всего верно: виновник исчезновения короля — либо герцог Леопольд, либо император Генрих, а может — они оба...

Последний совет путники провели на своём когге в тот же день. Теперь им уже не надо было решать, какой выбрать путь. Оставалось лишь придумать, за кого удобнее себя выдавать, чтобы, не вызывая подозрений, обследовать германские герцогства и графства, а также куда отправить маленького Анри — в Англию ли, под надёжную защиту королевы, или, быть может, в Лион, к старому барону Раймунду.

Эдгар предложил «пойти путём Блонделя» — изображать либо жонглёров, либо бродячих трубадуров. И те и другие, как известно, бродяжничали, не ведая границ, их появление в любом месте никого бы не удивило. В конце концов решили стать именно трубадурами. Тем более, что на корабле нашлись две лютни — одну везла с собой кормилица Луиза, другую захватила Мария, которая всё последнее время училась на ней играть.

Вилли Рыжему было наказано продолжить морской путь к берегам Англии, куда отправлялся весь отряд охраны, а также Луиза с сынишкой Эдгара и Марии. Рыцарь здраво рассудил: пусть лучше его отец подождёт встречи с желанным внуком несколько лишних месяцев, чем узнает об опасностях, которым по легкомыслию родителей подвергался малыш...

...Итак трое трубадуров двинулись навстречу двоим, и ни первые, ни вторые об этом не подозревали. Однако судьба устроила так, что их пути пересеклись. Причём пересеклись как раз в тот момент, когда им было важнее всего объединиться.

Ну а дерзкий замысел подобраться к стенам Дюренштейна, обрядившись в крестьянскую одежду и якобы гоняясь за сбежавшими козами, родился, само собой, в голове Марии. Все пятеро после нежданной встречи отыскали пристанище в доме австрийского крестьянина, чья гуфа[96] располагалась всего в четырёх лье от замка. Крестьянин охотно приютил музыкантов и даже не удивился, когда они выразили желание купить у него пару козлят и кое-что из одежды. У него были два сына, пять дочерей, зять и четверо внуков, так что отыскать лишние штаны, рубашку и юбку оказалось нетрудно.

— Я только не понимаю, о каком таком князе два раза упоминал герцог, — задумчиво произнесла Мария, когда друзья вновь принялись обсуждать всё, что им удалось узнать. — Если речь о ком-либо из здешних германских герцогов...

— Вовсе нет! — прервал её Фридрих, и в слабом свете, исходившем от угасающего очага, все увидели, как внезапно помрачнело и напряглось его лицо. — Речь о совсем нездешнем князе!

— Ты хочешь сказать, что?.. — голос Эдгара дрогнул.

Собственно, он не ждал ответа: он уже знал его.

— Да, — кивнул Тельрамунд. — Во всяком случае, Парсифаль служит именно этому князю. Кто-кто, а я это знаю!

— И поэтому они уже дважды пытались тебя убить? — предположил Луи. — Ну там, в Палестине, на пути в Птолемиаду, и потом, когда пираты преследовали ваш когг. Ты знаешь, кто они, и из-за этого...

— Ну, кто они, то бишь тамплиеры, знаю не я один, — покачал головой немец. — Правда, справедливости ради стоит сказать, что и среди братьев этого ордена попадались действительно рыцари. Ведь иные из них сражались во имя Креста, защищали Иерусалим и другие города Святой земли, когда их брала штурмом армия Саладина. Это те, кто до сих пор нужен ордену как герб на щите: вот, мол, мы такие! Но таких-то совсем мало, если вообще осталось ещё хоть немного. В основном тамплиеры — чернокнижники и каббалисты, хотя их золото и жуткая слава заставляют об этом помалкивать. Они сказочно богаты, владеют десятками замков в самых разных странах, имеют влияние на многих герцогов, королей и даже — на иных епископов. Что же до Братства Святого Грааля, то это — самое тайное и самое закрытое ответвление ордена, и о нём известно больше легенд, чем правды. Равно, как и о самом Граале. Пятнадцать лет назад я мог стать членом Братства — мне это было предложено. Но я отказался и никаких обетов не приносил (тот пират, которого Мария отправила кормить акул, либо солгал, либо слышал обо мне чью-то чужую ложь). Поэтому мне не ведомы сокровенные тайны Братства. Ничего такого, что о тамплиерах не знали бы десятки непосвящённых, я не знаю и выдать не могу. Так что понятия не имею, почему они так стремились убрать меня и почему именно сейчас...

Он умолк, всё так же хмурясь и напряжённо думая. Видно было, что вопрос Луи заставил его снова и снова перебирать в памяти события прошлой жизни, пытаясь найти связь между неосторожным юношеским знакомством с опасным орденом и тем, как эти события, возможно, отозвались сейчас.

— Послушайте, мессир Фридрих! — не выдержала Мария. — А я всё-таки так и не понимаю: что такое этот самый Грааль? Я ведь грамотная, читала книги, там про него много чего написано. Но её величество Элеонора, которая была ко мне очень добра, когда мы жили в лагере под Птолемиадой и все думали, что я — мальчик-оруженосец, а она с самого начала обо всём догадалась... Так вот, она мне говорила, что в Священном Писании про Грааль нет ни слова, что не было на самом деле никакого сосуда, в который собирали кровь Спасителя, и всё это — только легенды. Однако что же за священный сосуд хранят Братство тамплиеров и этот самый Парсифаль?

Барон усмехнулся:

— Об этом могу сказать только одно: я никогда не видел Грааля, не знаю, что хранит в своём замке магистр Парсифаль и хранит ли вообще что-нибудь, или же это очередная выдумка тамплиеров. Хотя легенды о Граале куда древнее самого ордена... Парсифаль обожает создавать впечатление, что вокруг него сплошные тайны, и очень любит ими пугать.

— О да! — Мария даже поёжилась. — Муж рассказывал мне ужасные вещи. Будто бы этот магистр может заколдовать волков, чтоб те нападали на опасных для него людей.

— Это, скорее всего, правда, — подумав, ответил Тельрамунд. — Было много совершенно необъяснимых случаев, которые это подтверждают. Но ведь мы здесь — не ради того, чтобы разбираться в колдовской кухне Парсифаля...

— Да-да! — вмешался Блондель, до того сидевший с краю стола и молча настраивавший струны на своей лютне. — Главное — что мы узнали о планах императора Генриха и теперь должны им помешать. Нельзя, чтобы короля увезли в другое место: мы можем вновь потерять его след!

— Да главное даже не в этом! — покачал головой Луи. — Потерять-то мы его не потеряем. Так или иначе — проследим их путь. Но то, что рассказала Мария о разговоре императора с магистром, наводит на страшные мысли. Что эти мерзавцы собираются сделать с королём? К чему Парсифаль говорил о звёздах, о каком-то особом дне, к которому они должны быть готовы, и для чего ему, как он заявил, нужно «сердце героя»?

— Думаю, мы поступим правильно, если постараемся освободить Ричарда, когда они станут его увозить! — решительно сказал Эдгар. — В замок не проникнуть, но когда пленный король окажется за его пределами...

— Хм! — Луи посмотрел на молочного брата с лёгкой усмешкой. — Да ты за эти полтора года и впрямь стал настоящим рыцарем. Готов один идти на целую армию! Наш хозяин видел, как проезжал император Генрих, — с ним было, не считая колдуна и прочей свиты, пятеро рыцарей и двадцать два воина. А если ещё Леопольд даст ему в сопровождение свой отряд? А нас — всего четверо... то есть, я хотел сказать пятеро. Правда, мы не последние рубаки, один Фридрих стоит десятка, но всё же слишком рискованно. Если мы погибнем, не сумев помочь королю, всё будет потеряно.

— Но мы должны спешить, — заметил барон Тельрамунд. — Насколько я знаю Парсифаля, он зря ничего не говорит. Всей кожей чувствую — готовится что-то ужасное! Не смотрите так на меня, я ведь давно уже не впечатлительный мальчик, если когда-то таким и был. Но всё, что они там говорили, наводит на самые гнусные догадки.

Дощатая дверь заскрипела, и в комнату вошла жена крестьянина, дородная, румяная женщина лет сорока. Она несла в одной руке глиняный подсвечник с зажжённой свечой, а в другой — солидных размеров кувшин.

— Клаус велел принести вам вина, добрые люди! — весело проговорила хозяйка. — Верно, вы хорошие миннезингеры, если вам так щедро платят. Мы и раньше пускали на постой жонглёров или музыкантов, а бывало — и пилигримов, но обычно они серебром не расплачивались и коз не покупали. Вот вам свечка — очаг-то догорает. А может, принести ещё хлеба?

— Спасибо, добрая женщина! — отозвался Фридрих, поскольку он один до конца понял речь крестьянки и один мог ответить на чистом немецком языке. — Мы уже сыты. А вина, само собой, охотно выпьем по стаканчику. Верно, день-два мы у вас ещё поживём.

— Да хоть месяц, если будете так платить! — она расплылась в улыбке, явно довольная. — Еды мы вам продадим, сколько пожелаете. В этом году, даст Бог, неурожая не будет. Правда, муж говорит, что завтра в ночь, судя по небу, налетит гроза. Но это ничего — лишь бы не было града! И потравы... А то герцог с императором утром затевают охоту, и кто знает, куда их понесёт. Могут и поле потравить, особенно если с собаками, да дичь погонят. Правда, всё-то не потопчут, гуфа у Клауса большая — целых шестнадцать моргенов[97].

Продолжая без умолку болтать, она поставила кувшин и свечу на стол, старательно взбила разложенные на земляном полу тюфяки, набитые свежей, ароматной травой, потом проверила, не тлеют ли кровельные жерди над очагом. И, видя, что все молчат, явно ожидая её ухода, деловито выплыла за порог.

— Охота! — задумчиво прошептала Мария, отлично понявшая по-немецки это слово, равно, как и слово «утро». — Охота, охота... Эдгар! — она повернулась к сидевшему рядом мужу. — Ты ведь любишь короля Ричарда?

— Да! — не задумываясь, от всего сердца ответил молодой человек. — И не только за то, что он сделал меня рыцарем, имея право за мой обман снести мне башку. Это лучший воин, лучший полководец и, по-моему, лучший человек, какой мне встречался!

— Значит, ты согласился бы ради него рискнуть тем, что тебе дорого? Очень-очень дорого? Да?

— Что ты задумала? — резко спросил рыцарь, крепко взяв жену за локоть. — Говори!

Но она молча смотрела на него из-под своих пушистых ресниц, тем самым взглядом, который когда-то привёл в смятение отважное сердце могучего Эдгара.

Глава 9

Глухая Лоттхен

— Послушай, откуда ты её взял?

— Откуда-откуда! Собаки... Вот откуда!

Герцог Леопольд был уже основательно пьян — он начал пить ещё на охоте, прямо из походной фляги, как только ему удалось первым подстрелить оленя. Фляга опустела ко второй добытой дичи — это оказалась свинья. Правда, потом охотники разобрали, что свинка вовсе не дикая — должно быть, удрала далеко от своего хлева и, напуганная собачьей сворой, помчалась через поле и рощу резвее косули, покуда её не остановили стрелы. Ну что же, решили загонщики, какому-то крестьянину не повезло! Не ездить же теперь по дворам и не спрашивать — какой олух упустил свинью? О том, что его светлость собирается на охоту, да ещё вдвоём с самим императором, крестьяне знали, вот и надо было держать свою живность на запоре!

На привале откупорили прихваченный из замка бочонок рейнской мальвазии, и всем стало по-настоящему весело. Стрелы после этого летели куда ни попадя, но охотники всё же добыли ещё нескольких фазанов, пару косуль и ещё одну свинью (на сей раз действительно лесную).

— Так что такое натворили собаки, Лео? Скажи, будь милостив? И что нам делать с этой твоей добычей, которая кажется мертвее всех прочих свиней и фазанов? — настаивал Клюгхен в то время, как его господин, кое-как вернувшийся в замок, лишь отмахивался, доканчивая здоровенный кубок вина. — Не тащить же её на кухню, к поварам?

— Дур-рак! — откликнулся герцог, дохнув на шута таким букетом, что привычный ко всему Клюгхен слегка попятился. — К... какая кухня? Какие, к лешему, повара! Эт..та девчонка попалась на дороге моим пёсикам, вот они её и потрепали... Н... на самом деле, только кусанули за ногу, н... но как следует! У неё эта нога и так уже в... вся в шрамах... Н... не знаю, откуда. Ну я подъехал, от-тогнал собак. А она лежит без памяти! Кровь... и всё такое... А император... тоже хорош — нализался... ты бы видел, как!

— Ещё хуже твоей милости! Это-то я видел! — вздохнул шут. — И не понимаю, как ещё он мог куда-то подъехать: его самого привезли, поддерживая с двух сторон. Может, и верно говорят, что яблочко от яблони падает неподалёку, только иное яблочко, как упадёт, так сразу и гнить начинает. Это я к тому, что его покойного отца, Фридриха Рыжебородого, вашей мальвазией было не взять. Правда, он её столько и не кушал...

— Так вот! — продолжал Леопольд, почти не слушая шута. — Значит, подъехал он и г... говорит, что, мол, видел вчера эту девчонку н... на той стороне рва — она там гу-сей... Э, нет! Свиней, что ли? А! Коз! Коз пас-ла... Она глу-ха-я. Я и сам уже вижу: глаза-то открыла, вроде видит, а что ей г... говорят, не слышит ни-че-го. Только м... мычит и головой мотает. Ей охотники вина вливают, по щекам бьют, а она опять — хлоп! И в об-мо-рок! Ну что мне, искать было, от-ку-да она взялась? Их тут живёт, зн... знаешь сколько, крестьян этих? Я посмотрел — оч-чень даже хорошенькая. Императору говорю: «М... мо-жет вы, ваше величество, хотите?» Н-ну! Чего он в таком состоянии м... может хотеть, а? Я приказал привезти девчонку в замок. Её лекарь смотрел уже, но он ещё пьянее меня, поганец этакий! К... кто ему-то позволил? А... А если что будет нужно? Сказал, что эт-то она с испуга в об-мо-ро-ке... Отойдёт. Я думаю — как отойдёт, можно немножко повеселиться, а там её и отвезти до-мой. Ей же лестно будет... — сам герцог! Ха-ха-ха!

— Уж куда как лестно! — Клюгхен подхватил хозяйский хохот и тут же его оборвал. — Сперва её погрызли герцогские собачки, а потом помнёт и сам герцог! Но сейчас-то, сейчас, куда её девать? И она в обмороке, бревно бревном, и ты, милый Лео, вот-вот также свалишься. Император храпит так, что стены трясутся. Только колдун бродит по донжону, точно привидение. Может, он уже привидение и есть, а Лео? Может, он помер лет этак сто назад, а притворяется, будто живой?

— М... Мол-чать, дурак! — рявкнул Леопольд. — Ч... чтоб я не слыхал больше про этого гнусного колдуна. Пус-кай забирают, что хотят, и проваливают из мо-е-го замка! А девчонку не смей тро-гать. Она м... мне нравится. До утра пускай ле-жит прямо здесь, а... а утром я сам всё решу! Про-во-ди меня, шут!

Пьяный голос герцога Австрийского продолжал ещё какое-то время доноситься до опустевшего зала, потом смолк.

Но Мария продолжала всё так же лежать, не шевелясь, на разостланном поверх сундука ковре, который герцог сам сорвал со стены, чтобы слуги уложили на него раненную его гончей крестьянку.

Сердце молодой женщины колотилось уже не в груди, а, как ей казалось, прямо в горле. Мысли мешались, и всё существо холодной липкой массой наполнял ужас.

Она ещё не верила, что её план удался. Почти удался, не до конца, но в основной своей части: произошло то, на что было очень мало надежды, — Марию не кинули в роще, наспех перевязав рану, а привезли в замок.

От хозяев гуфы Фридрих узнал, а потом рассказал своим спутникам, что такое уже случалось — несколько раз весёлый Леопольд, во время охоты неизменно опустошавший с загонщиками и стрелками бочонок-другой вина, ловил вместо дичи приглянувшуюся ему крестьянку и увозил в замок. Крестьянки, правда, не жаловались — если их светлость и бывал грубоват, то это как следует окупалось: он одаривал «дичь» серебром, а то и золотом, к которому всегда добавлял какую-нибудь богатую побрякушку. Ну а если успевал наутро протрезветь и всё ещё помнил о своём приключении — то награждал лишним наделом или сбавлял подать семье красотки (если та была достаточно умна, чтобы вовремя напомнить, из какого она селения, и кто её родня).

Своим слугам и охотникам герцог строго запрещал трогать его добычу, так что опасности стать жертвой подвыпившей свиты не было.

И спутники «малыша Ксавье» скрепя сердце согласились осуществить дерзкий замысел.

Когда-то, без малого семь лет назад, десятилетняя Мария попалась на дороге своре борзых барона Раймунда Лионского, и псы искалечили её. Но с той поры, как ни странно, она начисто перестала бояться собак. Более того — научилась их понимать и говорить с ними, как ещё раньше умела разговаривать с лошадьми, козами, птицами... Животные слушались «малыша Ксавье», которого старый барон взял тогда в замок и вскоре сделал своим сокольничим, не подозревая, что это не мальчик, а девочка.

И теперь Мария впервые использовала свою необычную способность, чтобы заставить собак вновь напасть на неё. Она сумела уверить Эдгара и его друзей, что риска никакого нет. Но те всё равно сидели в кустах, держа наготове арбалеты. Впрочем, оружие не понадобилось. Повинуясь неслышному зову женщины, собаки наскочили на неё, повалили и... остановились. Лишь одну из них Мария заставила укусить себя за ногу — для пущего правдоподобия ей потребовались рана и кровь. Но это были просто царапины, и окажись герцог и его лекарь потрезвее — они могли заподозрить притворство: вряд ли «глухонемая Лоттхен» лежала бы так долго без памяти, получив столь пустяковую ранку.

Дело было сделано. Но дальнейшее представлялось куда более опасным, почти неразрешимым. Да, они знали, где находится пленённый Леопольдом король. Но как пройти по замку? Как проникнуть в башню? Как убрать охрану? Наконец — как выйти оттуда и суметь вывести Ричарда?

Мария дала слово друзьям, что если осуществить её замысел окажется невозможно, она просто-напросто убежит — переплывёт ров и скроется в кустах, где Эдгар и Луи будут её поджидать. Но удастся ли убежать? Если ночью и впрямь разразится гроза, то луны не будет, и стража со стены не увидит женщину. Но что если над аркой ворот опустят решётку, и станет невозможно вообще выйти за стены замка? Тогда, конечно, можно дождаться утра, а там Фридрих в крестьянской одежде явится в замок и начнёт требовать пропавшую жену, которую увезли охотники. Однажды, как со смехом рассказывал крестьянин Клаус, такое уже приключилось. И Леопольд повёл себя «благородно» — отдал похищенную красотку, пальцем её не тронув. (Правда, через несколько дней земельный надел не в меру ревнивого мужа урезали на восемь моргенов! А что такого? Тебе жалко жены, а мне — земли. Всё по-честному!)

Герцог, родственник барона, конечно, знал его в лицо, но с утра Леопольд будет спать как убитый, а слуги, даст Бог, предпочтут избавиться от похищенной женщины.

Вот только одно осложнение: здесь же находится проклятый Парсифаль, который тоже может вспомнить Тельрамунда, хотя не видел его много лет, и тогда...

В зале было совершенно темно и совсем тихо. Кажется, пир закончился, и все, кто мог добрести до своих постелей, заснули. А кто не добрёл — тот свалился, где пришлось. Тишину не нарушал даже собачий лай: борзые, во время застолья носившиеся по залу и рвавшие друг у друга куски дичи, что им бросали со стола, теперь были изгнаны на псарню, и, как видно, тоже предавались сну — в этот день им задали работы.

Мария ещё раз вслушалась. Приподнялась, села на сундуке и подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Постепенно перед ней прорисовалось пустое пространство, узкие, чуть более светлые силуэты высоких окон, тёмная масса стола, на котором ещё громоздились остатки снеди, опрокинутые кувшины, блюда и кубки.

Она приподняла подол крестьянской юбки, тронула повязку на ноге. Кровь давно остановилась, и боли не было никакой — собака и вправду лишь слегка куснула женщину.

Теперь нужно было как можно бесшумнее сползти на пол и медленно, почти на ощупь, добраться до двери. Никого. Из зала вела всего одна дверь, за ней открывалось широкое пространство крепостного двора. Там наверняка светлее. Но там же может быть стража. Эти-то не напились! Конечно, пока и тут нет никакой опасности — ну, очнулась бедная, покусанная крестьяночка, увидала себя в совершенно незнакомом месте. Перепугалась. А кто бы не перепугался? Вот и решила поскорее добраться до дому, кинулась из зала во двор. Если остановят, то отведут обратно, либо на всякий случай запрут где-нибудь до пробуждения хозяина. А утром, даст Бог, Фридрих её вызволит. Но тогда задуманное пойдёт прахом, и нужно будет выдумывать что-то другое. Скорее всего, мужчины решат напасть на отряд императора, чтобы отбить пленного короля. И могут все погибнуть! Нет, нет... Она сумеет... Она должна!

Двор оказался совершенно пустым. И тёмным. Высоко на стенах горели факелы, но их свет был далеко. А небо было совершенно тёмным, затянутым чёрными тучами. Где-то вдалеке глухо рокотал гром.

Мария снова огляделась, определяя направление, в котором нужно идти. Башня вон там. Вперёд! Пока всё получается. Даже трудно в это поверить. Но ведь сначала она не верила, что её привезут сюда. Привезли. Потом не верила, что оставят одну. Все ушли. Дальше она не верила, что во дворе не окажется стражников. Их не оказалось. Но не может же быть, чтобы ход в башню был открыт и чтобы там тоже отсутствовала стража!

Башня, из которой до Блондель донёсся голос пленённого короля, была самой старой частью замка Дюренштейн. Ей насчитывалось не меньше трёхсот лет, и старые камни её кладки местами так густо покрылись лишайником, что походили на массивные куски древесных стволов. Толстое тело башни лепилось к западной стене, поднимаясь над нею широкой верхней площадкой, обнесённой парапетом с массивными, частично уже искрошившимися зубцами. Вход был сбоку, почти возле самой стены. Круглая арка оказалась закрыта решёткой — кованые бронзовые прутья толщиной напоминали деревянные колья. Но приглядевшись, женщина заметила одну особенность: наверху решётка не доходила до арки примерно на локоть. Конечно, взрослому мужчине там не пролезть. А ей?

Мария перекрестилась, осторожно сняла юбку, скинула пояс и просунула всё это сквозь решётку. Затем с мальчишеской ловкостью вскарабкалась по идущим параллельно прутьям, обвивая их ногами, как в детстве лазала по двум стволам тонких деревьев. Изогнувшись, осторожно стала протискиваться в отверстие. Мелькнула мысль, что можно застрять и не двинуться ни туда, ни сюда. Где-то подмышкой затрещало полотно рубашки. Вот порвётся — и ходи тогда голышом! Верхняя щель была узкой, очень узкой. Но худенькая и гибкая женщина постепенно проталкивалась в неё. Правда, рубашка снова где-то затрещала, и Мария уже пожалела, что не сняла её тоже. Всё равно ведь никто не видит!

Наконец она пролезла в щель целиком, перевернулась вниз головой и, как ящерица скользнула по прутьям вниз. Сорвалась, упала, но ударилась не сильно. Или так показалось с перепугу?

Некоторое время молодая женщина сидела на холодном камне, слушая сумасшедшее биение своего сердца. Потом подобрала и надела юбку с поясом. Встала, пошла вперёд и... Ну, конечно, так и должно было случиться! Перед нею оказалась ровная, на ощупь деревянная поверхность. Дверь! Да и как ей могло прийти в голову, что башню, где содержится такой важный пленник, запирают всего лишь этой дурацкой решёткой?..

Нужно было возвращаться, лезть обратно и идти к воротам, чтобы, как условленно, переплыть через ров, а там уже мужчины будут решать, что делать дальше. Если только поднята решётка ворот... И если стража сверху не заметит Марию. Нет, стража не заметит. Темно.

За деревянной дверью вдруг что-то заскрипело, лязгнуло, и дверь толкнула Марию в грудь. Женщина отпрянула, всей спиной прижавшись к стене прохода.

— Пресвятая Матерь Божия, помоги мне! — не шепнула, а прошевелила она губами.

За полуотворённой створкой мелькнул тусклый свет, пахнуло теплом и плесенью. В открывшемся проёме появился силуэт человека, который лениво протолкнул вперёд грузное тело и направился к решётке. Свет отразился от железных петель кольчуги, от гладкой поверхности шлема и от наконечника пики.

Стражник доплёлся до решётки, поскрипел в ней ключом, отворил и вышел. Ушёл он, должно быть, совсем недалеко. И вскоре стало ясно, для чего он выходил: на страже ты или нет, а бывают потребности, которых никак не отложить до окончания дежурства!

Мария не стала ждать, пока караульный вернётся. Не рассуждая, она проскочила в отворённую дверь и, подхватив края юбки (и без того достаточно короткой), кинулась вверх по крутой винтовой лестнице. Ступени были очень высокие, приходилось сильно задирать ноги, и тут хромота о себе напомнила. Но молодая женщина привыкла не обращать на неё внимания. Она поднималась, то и дело оглядываясь. На стене внизу был укреплён факел. Откуда-то сверху сочился свет второго.

Мария взбиралась по ступеням, чутко вслушиваясь и пытаясь понять, где сейчас находится второй стражник. Что есть и второй, она не сомневалась.

Мелькнуло воспоминание, как более года назад она помогла Эдгару бежать из темницы Саладина, в которую рыцарь попал, выдав себя на поле боя за Ричарда Львиное Сердце и тем сохранив свободу и, скорее всего, жизнь короля Англии. Тогда её будущий муж жертвовал собой. Сейчас же ему очень не хотелось приносить такую жертву. Пришлось напомнить, чем он обязан Ричарду!

Второй стражник обнаружился на самом верху, на довольно широкой площадке с очень низким потолком и одной-единственной дверью. Почему-то Мария была уверена: эта дверь — та самая.

Стражник — крепкий, высокий мужчина в кольчуге до колен — сидел на скамье, прислонив к себе пику, и мирно дремал, надвинув шлем почти на самые глаза. Должно быть, им не разрешают снимать шлемы во время дежурства.

Самое главное, во что сразу упёрся и от чего уже не мог оторваться взгляд отважной лазутчицы — большая связка массивных бронзовых ключей, лежащая на коленях спящего. такое везение бывает только в сказке! Но ведь Мария молилась Пресвятой Деве, а Дева может сделать всё, что угодно — если только молитва искренняя. Да, это была та дверь и те ключи!

Впрочем, ключи нужно было ещё взять. Но всё до сих пор складывалось таким непостижимым, совершенно волшебным образом, что Мария потеряла осторожность. В душе понимая, что совершает чистейшее безумие, она протянула руку и взялась за широкое кольцо от связки.

Стражник дёрнулся, отвалился от стены, к которой его, казалось бы, намертво приклеил сон, и открыл глаза. Несколько мгновений он ошалело смотрел на возникшую перед ним хрупкую фигурку, потом тихо спросил:

— Ты кто?

— Тсс!

Она поднесла палец к губам, затем схватила связку, весившую, наверное, как небольшой боевой топор, и со всего размаху двинула по шлему, там, где должен был находиться висок.

Голова стражника мотанулась в сторону, он, тихо охнув, запрокинулся и пошатнулся на скамье, будто собираясь упасть. Мария взглянула на скважину в массивном бронзовом замке, стараясь по её форме угадать ключ. Выхватила первый попавшийся:

— Дева Мария, Матерь Божия, помоги мне!!!

Ключ вошёл в скважину, повернулся, заскрежетал и... толстая, обитая медью створка подалась!

— Ты что делаешь, а!!? Ведьма!

Крепкая рука очнувшегося от мгновенного обморока стражника больно стиснула ей локоть. Мария рванулась, отчаянно пытаясь освободиться. Это казалось бесполезным, но у неё не оставалось иного выхода: только рваться из этих крепких лап, рваться до последних сил.

— Гляди, Марк, тут к нам птичка залетела! И смотри-ка, чуть мне мозги не отшибла, даром что мала...

Эти слова были обращены ко второму стражнику, который как раз поднялся на площадку и уже спешил на подмогу первому. Правда, тот и один отлично справился бы с юной преступницей — оставалось только вывернуть ей кисть и вырвать связку ключей.

Но тут дверная створка резко отворилась внутрь, на пороге, занимая весь дверной проём, показалась могучая фигура. Затем две железные руки разом схватили обоих воинов за кольчужные складки капюшонов и, разведя в стороны, столкнули лбами с такой силой, что железные козырьки их шлемов погнулись.

Стражники рухнули на каменный пол, даже не вскрикнув.

А в следующий миг те же сильные руки обхватили Марию — не грубо, а с удивительной нежностью, и хорошо знакомый голос воскликнул:

— Вот наваждение! Или я спятил, или это ты — малыш Ксавье? Ну здравствуй!

Глава 10

Вспышка молнии

Мария, наверное, ещё ни разу в жизни так не ревела. Она просто зашлась рыданиями, забившись в истерике, да так, что удержать её стоило труда даже Ричарду Львиное Сердце.

Ему случалось видеть женские истерики, и он знал, что лучшее средство от них — хорошая пощёчина. Но никакие силы на земле не заставили бы его ударить Марию.

Поэтому он просто подхватил её на руки, внёс в свою темницу и осторожно опустил на постель, с которой сам только что поднялся, услыхав шум за дверью. Затем, разорвав на несколько кусков грубую холщовую простыню, король вернулся на площадку и тщательно связал бесчувственных стражников, не позабыв воткнуть им кляпы, чтобы, очнувшись, те не вздумали поднять крик.

— Ну вот! — произнёс он, вновь входя в комнату и с радостью убеждаясь, что «гостья» уже почти пришла в себя, хотя и продолжала ещё всхлипывать, ладонью размазывая по щекам слёзы. — По крайней мере, на первых порах нам не помешают. Ты что же, одна?

Этот спокойно и деловито заданный вопрос заставил Марию окончательно взять себя в руки. Переведя дыхание, она в нескольких словах рассказала Ричарду об их поисках, и о том, что предшествовало её безумному поступку.

— Честное слово! — воскликнул король, нахмурившись. — А ещё говорят, что у меня нелады с головой! По-моему, с головой неладно у твоего Эдгара — да не в обиду это будь тебе сказано, малыш, — и у его приятелей тоже... Я бы ни за что не позволил тебе всё это проделать!

— Но ведь получилось же! — прошептала она и опять всхлипнула.

Всё это время молодая женщина осматривала помещение башенной темницы, но куда внимательней смотрела на короля, которого не видела больше года и которого уже почти потеряла надежду увидать.

Комната была под стать всей башне — небольшая, почти круглая, со стенами из плохо обтёсанного камня и с очень низкими сводами, которых высоченный Ричард почти касался головой. В стене оказалось узкое окошко, забранное толстой решёткой. Из мебели имелась дощатая лежанка, покрытая тонким тюфяком, с простой и грубой постелью, да столь же простая лавка, придвинутая к окну.

Что до короля, то в нём не было заметно слишком больших перемен (пылкое воображение Марии до того рисовало облик измученного заточением узника). Львиное Сердце и прежде вёл жизнь, почти начисто лишённую отдыха, покоя и удобств, поэтому новое испытание не могло сломить его.

Правда, он осунулся. Но от этого тонкие, правильные черты короля сделались ещё чётче — лицо будто обрело законченность. Тёмные глаза, которые казались то карими, то тёмно-серыми, то почти чёрными, смотрели теперь пристальнее и строже, в них реже вспыхивало пламя, но глубже тлел упрямый огонь, и взгляд, который прежде так пугал робкие души, сейчас мог устрашить и самое отважное сердце. То был взор человека, до конца осознавшего свою колоссальную духовную силу и научившегося ею владеть.

Точней и ещё стремительней сделались движения Ричарда. Хотя, казалось бы, вынужденное бездействие должно было притупить его реакцию, но он словно весь собрался, скрутив свою волю и свои мышцы в мощную стальную пружину.

И наконец, последним изменением стала седина, лёгкая, как пух весеннего тополя, случайно застрявший в нескольких завитках его густых каштановых волос.

— Надо идти, Мария! — с непривычной лаской в голосе проговорил король, взяв руку женщины. — Ты говоришь, прошлой ночью решётка ворот была поднята?

— Да. Император и магистр Парсифаль вышли и затем вошли обратно, не вызывая стражу. Значит, здесь не всегда опускают решётку.

Ричард покачал головой:

— Думаю, что всегда. И готов поспорить, что она опущена и сейчас. Вчера её наверняка оставили поднятой именно по просьбе то ли императора, то ли этого вашего колдуна. Но проверить нужно.

— У нас ведь есть ключи! — Мария указала глазами на тяжёлую связку, которую Ричард высвободил из её отчаянно стиснутых пальцев и кинул на лавку. — А вдруг один подойдёт к решётке ворот?

— Сомневаюсь. Но даже если так, нам это не поможет. Решётка ворот подъёмная, механизм подъёмника наверняка — в сторожевой башне на стене, и его охраняют. Конечно, можно попытаться... Но если через ворота не пройти, то придётся искать другой выход. Думаю, верёвку ты как-то ухитрилась сюда пронести? Пронесла же ты её в темницу к Эдгару, там, в Яффе! Помнишь?

— Как раз вспоминала! — Мария попробовала улыбнуться, но она всё ещё не до конца пришла в себя. — Даже не знаю, когда было труднее: тогда или сейчас... Вот, держите, ваше величество!

Она сняла широкий кожаный пояс и вытащила шнурок, которым был прошит его край. Пояс оказался двойной: в него Мария аккуратно вшила сложенную в несколько рядов тонкую, но прочную верёвку.

Ричард растянул часть верёвки и с силой дёрнул.

— Пожалуй, двоих выдержит. Ладно, идём. Не хочешь надеть кольчугу? Помню, она тебе шла.

Но молодая женщина покачала головой:

— В кольчуге я не переплыву ров.

— И то правда! А я — переплыву.

Перед тем как связать караульных, Ричард стащил с обоих кольчуги и снял пояса, к которым были привешены мечи. При его силе он ворочал бесчувственные тела, точно это были вязанки хвороста. Теперь король преспокойно надел кольчугу одного из стражников и опоясался его мечом. Второй он протянул Марии:

— Куда ни шло без кольчуги, но меч возьми обязательно. И пошли. Я давно высчитал — караул здесь меняется через каждые четыре часа. Эти сменились часа три назад. Значит, у нас час или чуть больше. Вперёд!

Когда они, спустившись по крутой винтовой лестнице, оказались во дворе, в лицо им ударил влажный порыв ветра, и густые капли дождя хлестнули по щекам. На миг небо косо прочертила оранжевая вспышка, и раздался грохот.

— Плохо как! — шепнула Мария. — Из-за этих молний нас могут увидеть.

— Хорошо! — так же тихо отозвался Львиное Сердце. — То есть что увидеть могут — это, конечно, плохо. Но ты представь себе, что больше года не могла выйти из каменного мешка и дышала воздухом только через узкое окно, а тут — открытое небо, ветер, да ещё и гроза. Люблю грозу!

Стражи во дворе замка по-прежнему не было, и беглецы пересекли его без всякой помехи. Однако решётка ворот, как и предполагал Ричард, оказалась опущена. Никакого замка на ней не обнаружилось. Король снова был прав: вздумай они поднимать решётку, пришлось бы добираться до подъёмного механизма. Но предпринять такую попытку — означало сразу же выдать себя. И Ричард, подумав, отказался от этой мысли:

— На стену, скорей! Лестница как раз возле башни, где меня держали. Я видел её через окошко!

Лестница Была каменная, проложенная вдоль массива стены, причём она шла вверх очень круто. Заметив, с каким трудом Мария взбирается по высоким ступеням, Ричард обернулся и протянул руку:

— Давай помогу!

Но она замотала головой:

— Не беспокойтесь, ваше величество. «Малыш Ксавье» справится сам!

Когда его голова поравнялась с кромкой стены, король остановился, вслушиваясь. Дождь шёл всё сильнее, но его шум не заглушал гулких шагов ног, обутых в железные чулки.

Двое стражников совершали обход. Осторожно выглянув, Ричард при очередной вспышке молнии увидел две приближающиеся неуклюжие фигуры. Защищая от дождя свои доспехи, воины набросили длинные плащи с капюшонами и походили теперь на привидения, которым вздумалось в грозовую ночь прогуляться по крепостной стене. Дождь давно погасил факелы, и один из воинов нёс фонарь, прикрывая его полой плаща, чтобы капли не добрались до свечи. При этом стражники видели лишь очень небольшое пространство. И когда новая молния вдруг обрисовала в трёх шагах от них высокий человеческий силуэт, оба невольно замерли, издав изумлённые восклицания. Всё, что они успели заметить — это синеватый блеск поднятого им навстречу меча. Из двоих лишь один успел в ответ выставить пику, но мелькнувшее в воздухе лезвие рассекло её пополам. Второй стражник не успел уже ничего...

— Быстрей! — Ричард, обернувшись, просто-напросто выдернул Марию на верхнюю площадку стены. — Теперь надо найти, к чему бы привязать верёвку. Если обмотать вокруг одного из защитных выступов, то не хватит её длины. Бери фонарь!

Сделав несколько шагов, Львиное Сердце остановился. Он заметил довольно глубокую щель между каменными плитами, как раз между двух выступов. Взяв обеими руками прихваченную с собой пику стражника (ту, что осталась целой), Ричард вставил её остриё в этот узкий промежуток и что есть силы надавил. Пика глубоко вошла в щель и прочно там застряла. После этого король аккуратно привязал к толстому древку конец верёвки и замер, ожидая очередной молнии. Ждать пришлось всего пару мгновений — гроза была уже прямо над Дюренштейном, и новый громовый раскат прозвучал одновременно с ярчайшей вспышкой. Глянув вниз, король оценил высоту стены. Она была велика — около двадцати туаз. Верёвка, как Ричард и ожидал, примерно на два туаза не доставала до земли. «Это даже хорошо! — подумал он. — Если внизу сейчас пройдёт кто-то из стражи (а они должны там дежурить, раз на стенах не горят факелы!), то уж точно не заденет и не заметит верёвку».

— Верёвка тонкая, Мария, — прошептал король, наклоняясь к своей спутнице. — Боюсь, двоих она может и не выдержать, тем более что будет тереться о край кладки. Безопаснее спускаться по одному. И первым придётся мне. С виду это не по-рыцарски, но во-первых — придётся прыгать с солидной высоты, и лучше, если я спрыгну, а после подхвачу тебя. И второе — внизу может появиться стража. Твои муж и его друзья близко?

— По другую сторону рва, в роще. Они ждут нас. С Богом, ваше величество!

Ричард ловко протиснулся в промежуток между выступами, ухватился за верёвку и, упираясь ногами в кладку, начал спуск.

Но не успела его голова скрыться за кромкой стены, как неподалёку раздались шаги, бряцание оружия, и вдруг пронзительный крик разорвал тишину, глухую и тревожную, как бывает всегда между раскатами грома:

— Сюда! Двое наших убиты! Враги! Измена! Сюда!

Эти слова понял только Ричард, но догадаться об их смысле ничего не стоило и Марии. И оба тут же убедились, как надёжно охранялся Дюренштейн (по крайней мере, пока в нём находится император). Со всех сторон на стене замелькали языки пламени, послышались крики, грохот обутых в кольчужные чулки ног.

— Ничего не поделаешь, — сохраняя абсолютное хладнокровие, произнёс Львиное Сердце. — Придётся вдвоём. Давай за мной!

И он продолжил спуск, стараясь двигаться быстрее. Можно было бы и просто соскользнуть вниз — Ричард отлично умел это делать, и такой спуск занял бы куда меньше времени. Но, во-первых, верёвка была очень тонка и оставила бы глубокие раны на не защищённых перчатками руках, а во-вторых, в этом случае она приняла бы на себя всю тяжесть двоих человек и действительно могла не выдержать. Поэтому король продолжал отталкиваться от стены ногами и руками, быстро перебирая кручёный шнур.

Он одолел примерно половину спуска, когда небо треснуло и разорвалось прямо над его головой. Молния невиданной величины вспыхнула, казалось, от одного края горизонта до другого, и одновременно раскатился грохот такой силы, что могучие стены Дюренштейна содрогнулись. Ричард поднял голову: спускается ли следом Мария, и не обнаружила ли пока стража двоих беглецов, повисших над пропастью? Тонкую фигурку женщины он увидал прямо над собой. Мария тоже спускалась, однако сильно мешала её хромота: нога то и дело скользила по неровной, мокрой от дождя кладке. Отважная жена рыцаря оставалась в каких-то пяти-шести таузах от верха стены.

Вспышка этой молнии оказалась не только самой яркой, но и самой продолжительной. Гигантская огненная трещина долго не гасла, и в ярком зареве мир будто застыл, трепеща перед могуществом высшей, непостижимой силы.

Если бы не эта длительность вспышки, через несколько мгновений могло произойти самое худшее. Глядя вверх, Ричард хорошо различал тёмную кромку каменной кладки и светлую полоску туго натянутой верёвки на её фоне. И очень хорошо увидел, как на глазах растягиваются и, одно за другим, медленно лопаются волокна шнура. Произошло то, чего он боялся: верёвка не выдержала тяжести двух человек!

Решение пришло мгновенно, как в бою.

— Мария! Верёвка рвётся. Спускайся, как можешь, скорее! — спокойно сказал Ричард и разжал руки.

Его успел догнать короткий, полный ужаса крик. Потом король ощутил удар страшной силы — просто удар, никакой боли. Это было последним ощущением — вслед за ним глухой мрак поглотил сознание Ричарда.

Глава 11

Надежда и упование

Смысл слов, произнесённых королём, дошёл до Марии лишь спустя несколько мгновений. А в тот миг, когда Львиное Сердце, выпустив верёвку, рухнул с высоты десяти с лишним туаз, в её сознании запечатлелся только дикий, непередаваемый ужас. Прежде чем блеск молнии угас, молодая женщина успела увидеть, как облитое кольчугой тело в стремительном падении коснулось земли.

Дальше Мария действовала только под влиянием этого ужаса, желая как можно скорее спуститься туда, к Ричарду, и помочь ему, если это было ещё возможно. Она оторвала ноги от каменной кладки, охватила ими верёвку и скользнула вниз. За несколько мгновений она одолела спуск, затем конец верёвки вырвался из рук. Мария упала с высоты в две туазы, мягко согнув колени, ткнулась ступнями в землю, опрокинулась на спину и вскочила, не чувствуя боли ни в ногах, ни в ободранных о верёвку ладонях.

— Ваше величество! — отчаянно закричала она.

Новая вспышка — и женщина увидела тело, распростёртое совсем рядом с нею. Голова Ричарда была запрокинута, глаза закрыты. Он не слышал её крика, не почувствовал, как она схватила его за руку, как приложила щёку к его груди. Марии показалось, что она ощущает под железом кольчуги слабые толчки, но, возможно, ей мешало вслушаться бешенное биение собственного сердца.

На стене пылали уже десятки факелов. Дождь почти прекратился и потому не гасил огня. Крики, звон оружия, пронзительный вопль сигнального рога...

Вот пятна факелов замелькали и внизу, у ворот. А вскоре — и там, где были вторые ворота. С обеих сторон к беглецам спешили вооружённые люди, их было не менее трёх десятков.

— Мария! — донеслось с другого берега канала, а ей показалось, с другого конца земли. — Быстро в воду и сюда! Ему ты не поможешь, только погубишь и его, и себя! Скорее!

Она узнала голос мужа и повиновалась, уже не думая, просто по привычке повиноваться ему. Вода глубокого рва сомкнулась над ней в тот миг, когда факелы стражи осветил недвижное тело лежащего навзничь Ричарда. Кто-то успел заметить и мелькнувшую на краю берега светлую фигурку, вслед ей чиркнули две или три стрелы, однако они не догнали Марию.

Проплыв, сколько возможно, под водой, женщина вынырнула чуть не посредине канала и что есть силы поплыла к противоположному берегу. Позади раздались крики, в неё снова начали было стрелять, но с противоположной стороны из кустов, поднялись во весь рост Эдгар, Фридрих и Луи. Выпущенные ими стрелы свалили троих стражников, и внимание остальных сразу перешло на новых, куда более опасных противников. Правда, рыцари тут же вновь скрылись за зелёной завесой, однако стрелы буквально осыпали кусты густым дождём.

Подъёмный мост центральных ворот с грохотом опустился, на нём показались два десятка всадников.

— Вот они! Вон там! — кричала им стража. — Они пытались проникнуть в замок!

— Быстрее! — Эдгар выхватил Марию из воды, убедившись, что ни одна стрела в неё не попала, вскинул хрупкое тело на плечо. Затем бросился вслед за Луи и Фридрихом, которые вновь выпустили стрелы и устремились к роще, где всех ожидал Блондель с лошадьми.

Всадникам, выехавшим из ворот, нужно было время, чтобы обогнуть ров и замок. Поэтому беглецы значительно опередили их, однако приходилось прилагать все усилия, чтобы уйти от погони как можно дальше.

Гроза заканчивалась, молнии сверкали всё реже, а скакать что есть духу через рощу, почти в полной темноте, было опасно. И всё же выбора не оставалось.

Крики и мелькание факелов за спиной беглецов говорили о том, что скрыться от погони не удалось. Ко всему прочему усилился ветер, клочья туч быстрее понеслись в сизом небе, а это означало, что вскоре может показаться луна. Вчера она позволила Марии и Фридриху рассмотреть сидящих у канала заговорщиков. Но теперь луна окажется вовсе не союзницей...

— Быстрее скачите к дороге, затем по ней до мельницы, а дальше — через холм вправо! — крикнул своим спутникам Тельрамунд. — А я немного задержусь.

— Задержимся вместе! — Луи тоже развернул коня. — Что-то у меня руки зачесались порубиться...

— Почему это только вы? — обернулся Эдгар, всё так же прижимавший к груди полубесчувственную жену. — Погодите, я только пересажу Марию на лошадь к Блонделю!

— Я могу ехать сама, — слабым голосом отозвалась женщина. — И драться тоже смогу!

— С тебя на сегодня довольно! — отрезал Луи. — И ты останься с ней, братец Эдгар. Ещё неизвестно, сумеем ли мы отвлечь на себя всех этих немцев, или некоторые всё же кинутся за вами.

— Я тоже немец! — напомнил Фридрих, хладнокровно заряжая и натягивая арбалет.

— А я сказал «этих»! — возразил Луи. — Надо было сказать «этих паршивцев» — так что виноват! Скачи, Эдгар. Мы не станем сильно рисковать, честное слово!

Рыцарь Лионский, как ни досадно ему было признать правоту молочного брата, вынужден был согласиться. Конечно, он мог бы и поступить по-своему, однако какое-то совершенно незнакомое до того чувство остановило Эдгара: он безумно испугался, что придётся выпустить из рук лёгкое тело жены, оставить её сейчас, когда она так в нём нуждалась, — это он ощущал всем своим существом...

— Мы скоро вас догоним! — пообещал Фридрих.

— Ну что? — спросил Луи, когда сквозь тьму ночной рощи яснее проступили огни факелов. — Сколько их, а, барон?

— Человек пятнадцать будет, — отозвался Тельрамунд. — Хотя из замка выехало больше. Побоялись уезжать все. Там ведь их любимый император, чтоб ему всю жизнь надевать штаны через голову! И треклятый колдун, который куда храбрее, когда вокруг него штук сорок копий. Вот они, Луи! Внимание!

Меж рваных туч вновь мелькнула ломаная дуга молнии. Гром не спешил — гроза ушла уже далеко, да и сама вспышка была достаточно слабой. Однако в её неверном свете рыцари увидали, как из-за деревьев вырвались и устремились к ним человек семь всадников — остальные ещё не подоспели.

— Передний мой, второй — твой! — шепнул Фридрих.

Струны арбалетов нежно зазвенели — и двое воинов рухнули под копыта своих коней. Кони вздыбились, заметались. На одного из них с разгона налетел третий всадник, не удержавшись, упал с седла, уронил факел. У остальных не было огня, а поскольку краткий свет молнии тоже исчез, они разом перестали видеть преследуемых. Те же тотчас развернули лошадей и помчались наискосок вдоль рощи, уводя противника прочь от дороги.

— Быстрее, пока не вышла луна! — крикнул Луи. — Сейчас они ещё не поняли, что нас всего двое.

— А они вряд ли успели сосчитать нас и возле замка, — Фридрих ухитрился на всём скаку вновь зарядить арбалет. — Посмотрим, как скоро они опомнятся. Если мне не изменяет память, вон за тем лесистым бугром — река, а после дождя она наверняка несётся, как сумасшедшая. Готов поспорить на свой замок, если бы он у меня был, что через реку они за нами едва ли погонятся!

Когда рыцари достигли вершины бугра, произошло то, чего они опасались: сквозь последние лохмотья туч проступила луна, и воины Леопольда Австрийского увидали их. Правда, Фридрих и Луи мчались через негустую поросль кустарника, и едва ли преследующие поняли, скольких врагов они догоняют. Так или иначе, австрийцы начали стрелять, и одна стрела чиркнула Луи по плечу. Но не ранила, а скользнула вдоль кольчуги. Шато-Крайон обернулся и выстрелил в ответ. Мимо! Фридрих остановил коня и, спокойно прицелившись, тоже спустил тетиву. Конь ближайшего воина взвился на дыбы и тут же рухнул, придавив своего всадника.

— Дьявол меня забери, я целил в человека, а не в коня! — возмутился барон. — Или это он, падая, сильно натянул поводья?

Переглянувшись и без слов поняв друг друга, рыцари разъехались в стороны, поджидая преследующий их отряд. Теперь они видели, что в нём осталось не более десятка человек — кто-то был убит, кто-то, возможно, отстал. Хуже всего — если часть отряда всё же погналась за Эдгаром и Блонделем. Впрочем, вряд ли их много, так что рыцарь Лионский справится с ними.

Зарядить арбалеты уже не успевали ни те, ни другие. И всадники с криком ринулись навстречу друг другу.

— Слава Ричарду Львиное Сердце! Позор предателю Леопольду! — во весь голос закричал Луи.

— Делай как надо, а там, что будет![98] — прогремел Тельрамунд. — Честь и победа!

Лязг мечей разбил на куски лунное молчание ночи. Конский храп сливался с воплями и бранью, к острому запаху человечьего и лошадиного пота примешался душный запах крови. Она брызнула на покрывавшие поляну белые звёздочки цветов, окропила кусты.

Преследователей было вдвое больше, и они рассчитывали быстро одолеть врага, но очень скоро поняли, что ошиблись. Первым же ударом Фридрих свалил наскочившего на него громадного воина. Причём удар этот был так силён, что, разрубив тело, меч достал до седла. Второй всадник в страхе отпрянул, но из-за него выдвинулся третий, успевший всё же зарядить арбалет, и выстрелил почти в упор. Стрела попала в цель, но тевтонский рыцарь лишь выругался в ответ и взмахнул левой рукой. Зажатый в ней кинжал воткнулся в лоб стрелявшему. Тот ахнул, заваливаясь набок, и мешком повис поперёк седла.

Луи дрался если не с тем же хладнокровием, то с такой же яростью. Из кинувшихся на него троих противников один упал с надрубленной шеей, другой лишился правой руки и тоже рухнул наземь.

Уцелевшие пятеро воинов отступили, пытаясь обойти опасного врага сзади. Но Луи с Фридрихом ринулись за ними, и те позорно ретировались, изо всей силы пришпоривая коней.

— К реке! — прокричал Тельрамунд. — Они опять поскачут следом, но теперь уж точно в реку не сунутся.

Когда рыцари, понукая коней, едва удерживаясь в сёдлах, завершали переправу через стремительно несущийся поток, вслед им полетели стрелы леопольдовых воинов. Одна из них задрожала, воткнувшись в седло Луи, вторая застряла меж сапогом Тельрамунда и стременем.

В ярком свете луны Фридрих, покрытый кровью, спокойный и грозный, развернул коня, встав лицом к другому берегу и крикнул, потрясая мечом:

— Эй вы, позор германской славы! Передайте Леопольду Австрийскому, что он — презренный трус и изменник! Моё имя — Фридрих Тельрамунд, рыцарь Тевтонского ордена, воин Святого Креста Господня. Скажите, что я презираю его и передам всем немцам, которых встречу, что теперь он достоин только презрения! И ещё: подлый поступок императора Генриха освобождает меня от присяги ему, которую я давал, лишь помня, что он — сын Фридриха Великого. Я больше не считаю себя его вассалом!

Они отъехали от реки и свернули к холму. Позади было тихо.

— Отстали, — сказал Луи, ещё раз оглядываясь. — Совсем отстали. Ты ранен?

Фридрих показал товарищу стрелу, окровавленную почти до самого оперения.

— Только что вытащил. Раньше не хотел — думал, может она всё же задела сердце. В таком случае, вынув её, я бы тут же и свалился. Но нет, обошлось. Сейчас догоним наших, сделаем привал, и ты прижжёшь мне рану. А у тебя как?

— Скользящая на ноге, выше колена. Думаю, можно не прижигать. А вот и Эдгар!

Внизу, под холмом, на фоне тёмного силуэта мельницы, показались три конные фигуры. Мария тоже сидела верхом, но когда граф и барон подъехали ближе, их испугала восковая бледность её осунувшегося личика.

— Это я виновата во всём! — повторяла она. — Я выбрала эту верёвку только потому, что она хорошо помещалась в поясе...

— Но другую бы заметили, — резонно возразил Луи, обменявшись взглядом с Эдгаром, который только безнадёжно махнул рукой: он всю дорогу пытался и не мог успокоить жену. — Ты бы просто не пронесла её в замок.

— И не твоя вина, что вас заметили и поэтому пришлось рискнуть — спускаться вдвоём! — добавил ехавший позади Блондель.

— Он разбился из-за меня. Из-за меня! — прошептала она, пытаясь не разрыдаться. — Он видел, что если верёвка оборвётся, то я упаду с большой высоты и расшибусь насмерть... А я копалась там, наверху, всё из-за моей ноги! Что, если Ричард погиб!?

— Он не погиб, — вмешался Фридрих. — Я видел, как он падал, видел его лежащим. По всему было видно, что он жив — просто потерял сознание от сильного удара. Да и не такая там высота, чтобы разбиться насмерть. Вот вы были куда выше, Мария, и точно расколотились бы в лепёшку. Конечно плохо, что мы не могли поспеть на ту сторону канала: вздумай мы туда поплыть, прямо в лапы страже и угодили бы...

— Я уже чуть не кинулся в воду, — признался Эдгар, — да они с Луи меня удержали. Какой прок был дарить Леопольду ещё одного пленника? Что ж, придётся всё начинать с начала.

— Придётся, — как эхо отозвался Блондель. — Но по крайней мере его величество теперь знает, что мы — с ним и не отступимся, пока не доведём дело до конца.

Проехав ещё немного и окончательно уверившись, что погони больше нет, путники остановили измученных лошадей и спешились. Нужно было прижечь и перевязать раны Тельрамунда и Шато-Крайона, сменить повязки, наспех наложенные на содранные ладони Марии, наконец — просто прийти в себя и хотя бы несколько часов отдохнуть.

После грозы воздух был свеж и прохладен. От некрутого пригорка, возле которого друзья устроились на короткий ночлег, пахло цветами и разнотравьем, тянуло медовым запахом лета. Половинка луны висела над этим пригорком, будто приклеенная к чёрному непроницаемому бархату неба.

— Ты тоже думаешь, что король жив? — тихо спросила Мария, приникнув растрёпанной головкой к плечу мужа и в который уже раз смазывая со щеки солёные дорожки слёз.

— Я уверен в этом! — сказал Эдгар. — Господь сбережёт его.

— Лишь бы Он сберёг Ричарда не для той цели, для которой тот нужен Парсифалю и его ублюдку-князю! — прошептал Фридрих. И, передёрнувшись, осенил себя крестом.

— Да-да! — будто самому себе проговорил Блондель. И уже громче, обращаясь к своим спутникам: — Вот это нам и нужно сейчас. Нужно вспомнить, что все мы — рыцари Креста. Побороть уныние и свято поверить в Божью помощь, в Его всемогущество. Как верит Мария, не то разве смогла бы она проникнуть в змеиное гнездо врагов, добраться до короля и почти вырваться с ним на свободу? Если что и мешает нам, так это — наши с вами сомнения, братья! Мы должны верить — как верили там, в Палестине, когда шли ради Гроба Господа Нашего на верную смерть и оставались живы! Царство Небесное ожидает только того, кто непоколебим в своей вере, как бы много уловок ни применял против него враг!

Луи медленно привстал на колени и тоже перекрестился:

— Я думаю, нам сейчас всем нужно помолиться. Очень крепко помолиться, потому что все мы здесь, кроме нашего «малыша Ксавье», и впрямь маловеры, недостойные Божьей помощи. А она нам будет ой как нужна!

Примеру графа последовали остальные путники. Встав на колени, сложив руки, склоня головы, они стали вслух читать молитвы, вспоминая все, какие знали, и со стыдом понимая, что знают их не так уж много...

Потом, когда все умолкли, Эдгар поднял взор к востоку, к медленно проступавшей в сумраке утренней заре.

— Господи! — прошептал он. — Прости нас! Как бы мы ни были грешны, Ты знаешь, что сейчас мы кладём жизнь свою не за себя. Помоги нам! Не дай Твоим врагам торжествовать!

— Смотрите! — вдруг вскрикнула Мария.

На востоке, там, где розовая полоска нарождающегося рассвета растопила темноту, медленно, но всё яснее проступали контуры лёгких перистых облаков. И над самой чертой горизонта две светлые облачные линии, пересекаясь, чётко образовали крест.

Часть третья

ПЯТИКОНЕЧНАЯ ЗВЕЗДА

Глава 1

Герой баллады

Герцогиня Брабантская Эльза вызывала зависть у большинства благородных дам как в самом Брабанте, так, пожалуй, и во всей Германской империи.

Хоть само герцогство и не было ни большим, ни уж точно богатым, однако скудным оно тоже не считалось. Располагаясь на самом севере Германии, на берегах могучего Рейна с выходом к Германскому морю[99], оно наладило очень выгодные торговые связи. Тем более что с запада граничило с обширной и богатой Фландрией, а с востока примыкало к Лотарингии с её железными рудниками и развитыми городскими ремёслами.

Выстроенный на Рейне город Гент имел прекрасный порт, приносивший герцогству неизменные доходы. Здесь постоянно устраивались ярмарки. Да и как их было не устраивать, если купеческие корабли круглый год доставляли сюда самые разные товары, как французские, так и германские. В Генте были и свои ремесленные цеха, изделия которых пользовались спросом в других герцогствах и графствах.

Прочие города Брабанта не пользовались такой же известностью, зато герцогство славилось своими лесами и охотничьими угодьями. Поохотиться сюда нередко приезжали знатные рыцари из соседних земель, а раз так, то устраивались и турниры, и состязания миннезингеров, особенно любивших эти места за их загадочную красоту.

В самом деле — первобытная мощь Рейна, густые леса, подступающие к его берегам, древние замки, спрятанные среди чащ и порою пустующие, будто некая колдовская сила, запретила людям жить в здешних замшелых стенах, — всё это вызывало в возвышенных сердцах поэтов и музыкантов восторг. А множество легенд, что были сложены о происходивших здесь удивительных историях, пробуждали вдохновение. За сто лет существования германских миннезингеров именно в Брабанте сочинили и пропели, пожалуй, больше баллад, чем во всех остальных землях Германии вместе взятых.

Всем было известно, что герцогиня Эльза искренне покровительствует миннезингерам, а они платят ей обожанием и посвящают свои сочинения, соревнуясь в самых красочных восхвалениях её красоты, добродетели и мудрости.

И если во всех этих восхвалениях встречались преувеличения, то лишь самые небольшие. Даже лютая зависть не могла бы заставить благородных дам назвать Эльзу Брабантскую некрасивой, а о мнении мужчин нечего и говорить!

Высокая, статная, полногрудая, с белой, как свежее молоко, кожей и угольно-чёрными волосами, с ярким румянцем, будто нарисованным кистью, и с серыми озорными глазами, которые умели быть и суровыми, и надменными, — эта женщина нравилась всем. У неё была плавная, горделивая походка, и что бы она ни носила, все наряды шли ей. Ну просто на удивление!

Однако больше всего окрестные дамы завидовали Эльзе из-за её мужа, очень подходившего Брабанту с его таинственностью. Правда, её муж был нездешним, но это только добавляло ему загадочности, а история его появления и женитьбы на Эльзе сделала его легендарным. О Лоэнгрине (его странное имя вызывало у местных красавиц дрожь восхищения!) сложили уже не одну балладу, а много ли есть рыцарей, которые могут похвалиться балладами, сложенными о них ещё при жизни?

Да и герцогом он был неплохим, по крайней мере им оставались довольны и мелкие вассалы, за то, что Лоэнгрин не ущемлял их права, и свободные крестьяне, которым при нём не увеличивали дани, и крестьяне зависимые, потому что оброк не возрастал. А о том, что это было вовсе не заслугой герцога, а лишь следствием нескольких подряд хороших урожаев, владельцы мелких гуф даже не задумывались.

Единственным человеком, который, кажется, питал к Лоэнгрину неприязнь, был Антверпенский епископ Доминик. Всех это удивляло: Доминик — вовсе не из тех священников, кто порицает в мирянах малейшую любовь к развлечениям или пристрастие к искусству. Напротив, он слыл человеком просвещённым, любителем музыки и даже рыцарских турниров (в которых, разумеется, не участвовал, но охотно на них приезжал). Этот жизнерадостный благообразный старик шестидесяти пяти лет, подвижный и добродушный, пылкий проповедник и добрый самаритянин, не уставал собирать пожертвования, на которые при антверпенском монастыре уже была построена больница, а в Генте, с помощью монахинь обители святой Екатерины, основан сиротский дом. Отец Доминик был добр и приветлив со всеми. Казалось — он искренне любит всех ближних, как самого себя.

Но именно он выказывал странную нелюбовь к герцогу. Это никогда не проявлялось явно, однако в присутствии Лоэнгрина епископ вдруг становился замкнут и скуп на слова, а в лице его появлялась несвойственная ему обычно аскетическая суровость. Он, охотно принимавший (а нередко — просивший) от всех богатых рыцарей и баронов приношения для храмов и монастырей, никогда ни о чём не просил герцога, и если даже тот сам жертвовал на нужды церкви, то отец Доминик присылал за его даром кого-либо из монахов, сам же под любым предлогом отказывался от визитов в замок Лоэнгрина. За десять лет правления герцога эту странность замечали не раз и не два, но никто не решался прямо спросить у всеми любимого епископа, чем вызвано такое отношение.

Эльза была счастлива в замужестве. Безоблачная жизнь рядом с красивым и добрым мужем, трое детей — две дочери и сын — чего ещё может желать любая женщина, будь она хоть двадцать раз герцогская дочь? (Покойный отец Эльзы, герцог Готфрид Брабантский, мечтал сам выдать свою любимицу, единственную наследницу замуж, но нежданная болезнь и кончина помешали ему.)

Лишь немногие, с завистью взиравшие на безоблачное счастье прекрасной пары, подметили труднообъяснимую метаморфозу: до замужества красавица Эльза была хоть и надменна, однако весела — умела шутить и часто смеялась. За последние десять лет её смех слышали всего несколько раз, а шутки она, казалось, и вовсе позабыла. И больше уже не ездила на охоту, которую прежде так любила...

...В то утро герцогиня проснулась раньше обычного. Это было воскресенье, она собиралась в церковь и надеялась, что муж отправится вместе с нею. Лоэнгрин, как и подобает благородному рыцарю, иногда посещал храм, хотя в воскресные дни предпочитал часовню замка и ходил туда один — жена не решалась мешать его молитвенному уединению.

Но в минувшую субботу, услыхав, что из Антверпена приезжает сам епископ Доминик, дабы отслужить мессу в Гентском храме, Эльза настоятельно попросила мужа сопроводить её в город и пойти на службу. Втайне она всё время надеялась: странное отчуждение, которое благочестивый священник питает к герцогу Брабантскому, постепенно пройдёт, если Лоэнгрин будет появляться на церковных службах и выказывать перед епископом настоящее христианское рвение.

Белокурый рыцарь встретил просьбу жены, более похожую на требование, без особой радости. Однако уступил, как это делал обычно, если видел, что Эльзе очень чего-то хочется.

Служанки принесли своей госпоже воду для умывания и подали одежду. У себя в замке она одевалась всегда просто, но когда случалось куда-то ехать, выбирала туалет тщательно. Тем более что рождение третьего ребёнка заметно изменило её фигуру: Эльза похудела, а худоба не шла ей, и нужно было по возможности скрывать эти изменения.

На тонкую, сшитую из лучшего голландского полотна алую камизу[100] Эльза надела белое атласное платье, чуть не достающее до пола спереди, но более длинное сзади. Оно было нарядно расшито золотистым шёлком — рисунок в виде небольших роз шёл по подолу, вороту и по краям широких рукавов, из которых изящно выступали узкие рукава камизы. Поверх платья красовалась короткая, немного ниже колен котта[101] — бардовая, расшитая золотым шнуром и украшенная жемчугом. Головной убор молодой женщины был изыскан и достаточно смел: маленькая шапочка из бардового бархата оставляла открытыми виски и шею, не скрывая уложенных валиком справа и слева роскошных чёрных волос герцогини. Но сзади из-под шапочки спускался длинный шёлковый рукав, в котором, словно меч в ножнах, пряталась толстая, свисавшая едва не до пят, коса.

Посмотрев на себя в зеркало, Эльза осталась довольна. Целый год, с тех пор как родился её маленький сынишка, она чувствовала себя неважно, была бледна, словом — имела повод себе не нравиться. Но сейчас её лицо как будто вернуло былую округлость, а на щеках вновь расцвёл её знаменитый пламенный румянец. Пускай попробует Лоэнгрин заупрямиться и остаться в замке, пускай только помыслит отказать такой красивой жене!

Эльза спускалась по узкой каменной лестнице, ведущей со второго этажа угловой башни, где были устроены её покои. И тут снизу, из зала, до неё долетели голоса. Один принадлежал её мужу, второй... Она вздрогнула и остановилась. Эльза пыталась себя убедить, что ошиблась. Но нет, слух у неё хороший! С Лоэнгрином говорил его отец.

Парсифаля молодая герцогиня видела всего дважды. Первый раз даже не на своей свадьбе: магистр почему-то не приехал в Брабант, чтобы присутствовать на венчании сына. Он появился спустя почти полгода, и сразу Эльза ощутила, что нестерпимо боится этого человека. В первый момент её поразило несходство сына и отца. Трудно было вообразить, что стройный, белокурый и синеглазый Лоэнгрин родился от этого тощего, узколицего, горбоносого человека, с пронзительными чёрными глазами, от взгляда которых в первое мгновение юная Эльза едва не потеряла сознание: казалось, они сейчас пронзят её насквозь и вынут из неё душу. Потом она поняла, что боится не только взгляда Парсифаля, но и его голоса, его странной вкрадчивой улыбки, его движений, даже, казалось, его мыслей. Их молодая герцогиня не знала, но чувствовала, как они давят её, сжимают, окатывают холодом. Самый сильный ужас она испытала, представив, что он поцелует её, как и должен был любящий отец только что женившегося сына поступить в отношении своей невестки. Эльза подумала, что тогда, наверное, тотчас умрёт. Но Парисфаль лишь коснулся её лба своими холодными сухими пальцами, не благословив, а будто бы поставив печать.

Во второй раз герцогиня увидела его спустя почти восемь лет. У них с мужем уже росли две дочери, герцогство процветало, супруги жили в довольстве. Эльза знала, что время от времени (правда, нечасто) Лоэнгрин навещает отца, но он так и не говорил жене, куда именно к нему ездит. Он и вообще только после свадьбы признался Эльзе, что состоит в ордене тамплиеров, и что его отец — очень важный человек в братстве. Уже потом она от кого-то услыхала, кто такой Парсифаль и какая слава о нём идёт.

Тогда, во второй раз, магистр приехал в Брабант накануне Третьего крестового похода. Лоэнгрин (над которым окрестные рыцари потихоньку подшучивали, называя белокурой девицей, избегающей настоящих сражений) собирался отправиться в этот поход вместе с армией Фридриха Барбароссы. Не то чтобы ему этого хотелось, но насмешки стали слишком задевать благородного герцога. Особенно задевала одна: «И как же он мог победить в поединке самого рыцаря Тельрамунда, если и оружие-то в руки не берёт? Папаша наколдовал, не иначе!»

Навестив тогда сына, Парсифаль долго о чём-то говорил с ним. Ставни на окнах были раскрыты, и Эльзе сверху было слышно, как громко и сердито звучал необычный голос свёкра. Магистр не остался на ночлег и в тот же день исчез.

В Крестовый поход Лоэнгрин не поехал.

И вот снова этот человек — в их замке. В замке её отца. На Эльзу вдруг накатило глухое, невнятное бешенство. Как смеет мерзкий колдун приезжать в её родовую цитадель?! Что ему здесь надо?! Она тут же опомнилась — ведь сама, соглашаясь стать женой Лоэнгрина, клялась ему, что не спросит до венчания, кто он и кто его отец. Тогда ей это было всё равно. Да и после венчания признание мужа её не так уж и испугало. Ну, магистр, ну тамплиеры! В семнадцать лет она о них и не слыхала почти ничего. Сомнения и страх пришли позже — когда она впервые увидала Парсифаля.

Осторожно подбирая подол платья (хотя до того спускалась по лестнице и не думала о возможности оступиться), Эльза сошла в зал. На деревянной скамье, покрытой шкурами рыси, сидели рядом Лоэнгрин и его отец. Но был в зале и третий человек. С первого взгляда незаметный, потому что он притаился (именно притаился!) в глубокой нише, позади скамьи. Там стоял стул, и этот третий сидел на нём, немного согнувшись, опираясь локтями о колени, а подбородком — на сложенные кисти рук. Сперва Эльза разглядела лишь большой чёрный берет, свисающий по обе стороны головы, да необычайно крупный, толстый крючковатый нос, сильно выступающий вперёд и блестящий, словно его специально намазали маслом. Одет человек был в широкий кафтан из дорогого зелёного сукна и длинный чёрный камзол, несмотря на летнее время, подбитый мехом.

— А вот и Эльза! — преувеличенно бодрым голосом воскликнул Лоэнгрин. Но не встал, как обычно, при появлении жены. — Доброе утро, моя милая герцогиня! Приветствуй гостей: к нам приехал мой отец и с ним — один из друзей ордена.

Как ни наивна была Эльза, она хорошо знала, что обычно говорится «брат ордена», а не «друг ордена». Значит, человек с толстым носом — не тамплиер, но имеет к ним какое-то особое отношение — ведь, не будучи посвящённым, называться «другом ордена», то есть вообще быть с ним как-то связанным, никто не имел права.

Молодая герцогиня низко поклонилась. Парсифаль остался на своём месте, лишь улыбнулся и наклонил голову. За десять лет, что она его знала, магистр ничуть не переменился — то же длинное бледное лицо, те же кустистые брови с искрами седины, те же жуткие, пронизывающие глаза, взгляд которых — острее меча.

— Здравствуй, Эльза! — произнёс Парсифаль, скользнув глазами по статной фигуре герцогини. — Ты стала ещё красивее. Хотя с чего тебе дурнеть? Насколько я знаю, у вас здесь живётся спокойно. А я приехал навестить сына.

Она даже не заметила этого оскорбительного «навестить сына» — как будто ни её, ни детей, его внуков, вообще не существовало, они были совершенно безразличны. Эльзе хотелось лишь скорее избавиться от общества свёкра, больше ни о чём она не думала.

— Ты куда-то собралась? — спросил между тем Лоэнгрин, наконец встав и подходя к жене.

Она даже вздрогнула от неожиданности:

— Но... Ты же знал... Мы... Я собиралась в храм. В Гент.

— Ах, ну да. Конечно! Там сегодня старый епископ Доминик будет служить, а потом целый час говорить, как важно помогать бедным, и как много страстей и страданий на нашей грешной земле! Поезжай, милая, поезжай.

Обычно он никогда так не отзывался о священниках, о службе и проповедях. Впрочем, он вообще не говорил на эти темы, избегая их, — словно боялся сказать что-то не то. И эти слова, произнесённые деланно-шутливым тоном, покоробили Эльзу. Впервые за десять лет супружества она испытала к нему нечто похожее на недоумённое презрение. И впервые осмелилась твёрдо возразить:

— Но ведь и ты собирался поехать со мной, милый. Я даже приказала оседлать коней для нас обоих.

Краем глаза Эльза заметила злобный взгляд Парсифаля, в этот раз устремлённый на его сына. Лоэнгрин смешался и опустил голову.

— Да, я хотел было тоже послушать. Но видишь, обстоятельства изменились. Поезжай без меня. И надеюсь, к ужину ты вернёшься.

Она почти выбежала во двор замка, не понимая, какое чувство в ней сильнее: прежний страх перед магистром или негодование из-за трусости мужа. И что же? Выходит, Парсифаль запрещает ему бывать в храме?! Но ведь тамплиеры везде заявляют, что они тоже — рыцари Креста!

— Лошади ждут, герцогиня! — доложил конюх Хельмут. — Ваши пажи уже в сёдлах. А где же герцог?

— Он не поедет! — не скрывая злости, отрезала Эльза. — Прикажи опустить мост.

— Слушаюсь. — Хельмут или не удивился, или очень хорошо скрыл своё удивление. — Деток, стало быть, вы тоже не берёте?

— Дети с кормилицей будут на службе в здешней церкви. С ними нужно тоже отправить двух-трёх пажей.

— Слушаюсь.

Старый конюх, хорошо зная привычки хозяйки, оседлал для дальней поездки её любимого коня — серого в яблоках жеребца Либена. Либену было уже двенадцать лет, но он и не думал стареть — стройный, гладкий, удивительно спокойный, и в то же время необычайно резвый, — это был лучший конь в конюшнях замка. Некогда серого годовалого жеребёнка подарили ей на шестнадцатилетие. Подарил рыцарь, который верно служил её отцу и прославил его. И которому, как все тогда поговаривали, старый Готфрид Брабантский непременно отдаст в жёны свою красавицу-дочь...

— Фридрих! — прошептала Эльза, обнимая шею ласково потянувшегося к ней коня и окуная лоб в пушистую белую гриву. — Фридрих Тельрамунд! Если бы ты сейчас был здесь! Как всё было бы просто и спокойно!

Она сама испугалась этих невольно вырвавшихся слов. Никогда ещё герцогиня так не думала. И никогда не вспоминала Фридриха. Или думала, что не вспоминает...

Либен смотрел на хозяйку большим чёрным глазом и тёрся горячей щекой о её руку.

Эльза тряхнула головой, перевела дыхание. Затем повелительно кивнула пажам и вскочила в седло.

Глава 2

Старый Муталиб в новой роли

Парсифаль прислушался к удаляющемуся стуку копыт и снова устремил насмешливый взгляд на смущённо молчащего сына:

— Ну что же, Лоэнгрин? Я вижу, за десять лет ты очень даже свыкся с обликом доброго христианского правителя. Ты уже и на службы в храм ездишь!

Молодой герцог резко поднял голову.

— За всё время раз пятнадцать и ездил, либо ходил в здешнюю церковь, — раздражённо произнёс он. — А так провожу некоторое время в часовне замка, и этим все удовлетворяются. А как бы ты хотел, отец? Ты же сам позволил мне стать тем, чем я стал. Герцог Брабанта не может позволить, чтобы его заподозрили в ереси и даже в недостаточно усердном исполнении христианских обязанностей. Кроме того, — тут он слабо усмехнулся, — наши обеты разрешают внешне действовать по чужим правилам.

— Разумеется, — кивнул магистр. — Надеюсь, ты делаешь всё это действительно ради соблюдения тайны. Но, судя по всему, ты до сих пор влюблён в эту женщину.

Лоэнгрин вспыхнул.

— Это тем более не запрещено!

В глазах Парсифаля на мгновение мелькнул и тотчас погас опасный огонь. Затем он посмотрел на сына с недоумением:

— Не всё облекается в форму закона и запрета. Странно, что ты так и не понял этого! Любовь нельзя запретить, это то же самое, что запрещать кошке входить в дом — так или иначе она туда пролезет. Но если кошку никак не удаётся выгнать, а быть в доме ей нельзя, то хозяину придётся убить её.

Магистр увидел смятение и ярость, которые так явственно отразились на лице герцога, что их невозможно было скрыть. Да Лоэнгрин и не скрывал. Залившись пунцовой краской, он вполголоса бросил:

— Если это о моей жене, и если ты так пошутил, отец, то шутка была слишком неудачной!

Парсифаль расхохотался:

— Перестань! Это не об Эльзе, а всего лишь о твоём к ней неумеренном чувстве, которое начинает мешать тебе. Я не уверен, что орден может полагаться на тебя, как прежде. Впрочем, я приехал к тебе не с этим. Мы приехали... Я так и не представил своего спутника. Но лишь от того, что ещё не уяснил, под каким именем он пребывает на сей раз. Итак?

Магистр повернулся к сидевшему в нише человеку, который всё это время молчал, не выказывая, казалось, никакого интереса ни к разговору Лоэнгрина с женой, ни к резкой беседе отца и сына. Теперь он чуть привстал, в знак приветствия наклонив голову в большом берёте. Его лицо, лоснящееся, словно постоянно покрытое потом, с небольшими, острыми глазками, под высоко поднятыми бровями, выразило сомнение.

— Право, вы поставили меня в тупик, великий магистр! — проговорил он глуховатым голосом, на достаточно правильном немецком языке, но с каким-то гортанным акцентом. — За долгие годы я менял имя столько раз, что мне уже трудно вспомнить, какое же наверняка моё...

— А ты хочешь назвать настоящее имя? — Парсифаль развеселился ещё больше. — Ну, это уже смахивает на чудеса! На моей памяти (а я тебя знаю ведь никак не меньше двадцати лет, да?) ты ещё ни разу не назывался тем именем, что тебе дали родители. Дай-ка вспомнить... Ты был Рупертом Можеле — это когда выдавал себя за звездочёта при дворе Людовика Седьмого. (Неплохо врал, кстати говоря, но Элеонора поймала тебя, заметив, что ты путаешь названия созвездий. Беда, а не баба, эта Элеонора!) Ещё ты был Жильбером Куртуа, ювелиром, а негласно — шпионом герцога Бургундского. Причём герцог не подозревал, что ты столь же хорошо выведываешь и его дворцовые тайны — уже для нашего ордена. Ты представлялся Лоуренсом Шелтоном, лондонским купцом, а что ещё ты делал, кого обманывал, кому какие секреты продавал в Англии — верно, не вспомнишь и сам! На Востоке ты назывался Али ибн-Сулейманом, продавцом верблюдов, потом купцом Сеидом-Абдуллой-Гази аль-Мухаммадом, затем, когда стал доносить Салах-ад-Дину на его эмиров и мулюков, опять же выдавая себя за поставщика оружия, — взял имя Муталиба аль-Керима. Тогда ты даже ислам принять не поленился, не то бы Саладин не стал тебе доверять.

— А он всё равно мне не доверял! — лицо шпиона изобразило печальную покорность. — Он догадывался и о моей связи с тамплиерами и о том, что я бываю у Старца горы. Но султан не мог обойтись без меня: заговоры зрели вокруг него, как спелые груши в саду у хорошего хозяина... Да, Муталибом аль-Керимом я был ещё совсем недавно. Но вы позабыли назвать не менее десятка других моих имён, высокочтимый магистр!

— Да не позабыл, не позабыл. — Парсифаль поморщился. — Просто иных из них и не выговоришь, не вывернув язык наизнанку. Да и слишком их много, я не хочу утомлять благородный слух герцога. Зато могу напомнить тебе твоё настоящее имя — раз уж ты решил сегодня побыть для разнообразия самим собою. В самом начале ты звался Шмуль бен-Рувим. Я правильно выговариваю?

— Правильно, — кивнул тот, почему-то вздыхая. — Вы всё и всегда делаете правильно, магистр.

Лоэнгрин невольно поморщился. Он без того уже догадывался, что незнакомец — еврей, и не был этим удивлён. Отец и прежде говорил о связях Братства Грааля с некоторыми евреями-ростовщиками, помогавшими на выгодных условиях умножать богатства тамплиеров, и о том, что на службе у великих магистров бывали даже раввины, которые способствовали толкованию тёмных мест каббалы, хотя евреям категорически запрещено открывать свои тайные знания гоям. Но бен-Рувим определённо очень близок к Парсифалю, и двадцать лет его службы шпионом наверняка связаны с тайными нуждами тамплиеров. Значит, он — если и не посвящённый, то, по крайней мере, знает об ордене больше, чем многие братья первой степени посвящения. И в Брабант Парсифаль наверняка взял его тоже для выполнения какого-то тайного поручения. До сих пор — хотя бы внешне — Братство Святого Грааля состояло лишь из рыцарей, и вдруг...

— Итак, моего доверенного зовут Шмулем бен-Рувимом, — проговорил магистр, от взора которого не укрылась гримаса Лоэнгрина. — Он мастер засовывать свой большущий нос в самую узкую щель и вынюхивать всё, что должны знать мы. Хотя иной раз работает и не только на нас. Вернее — зарабатывает не только на нас. Но с этим уж ничего не поделаешь — такова его природа. А приехали мы с очень важным делом, сын.

— Я слушаю, отец, — проговорил молодой герцог. — Но, быть может, ты и твой... доверенный хотите позавтракать? Я позову слуг.

— Пока не нужно, — покачал головой Парсифаль. — Ты начинаешь забывать мои правила: до полудня я только пью. Голова яснее, когда в желудке пусто. Так вот, я не привлекал тебя к делам ордена десять лет, понимая, что ты должен прижиться в Брабанте. Теперь настала пора использовать твоё положение и этот прекрасный замок. Он отлично обустроен. И так хорош внутри! Я заметил, что в его внутреннем дворе даже посажены цветы и фруктовые деревья. Как изысканно! Верно, это всё твоя Эльза старается.

— Цветы и деревья росли здесь ещё при её отце, — заметил рыцарь.

— Отлично. Но главное то, что старый герцог сумел сделать замок настоящей крепостью. И при этом у него добрая слава. Вот этим мы и воспользуемся.

— Каким образом? — спросил Лоэнгрин.

Чувствуя себя неловко под пристальным взглядом отца и ещё более — от колючего взора бен-Рувима, молодой человек чуть отступил и, стараясь выглядеть уверенным, уселся на покрытый ковром сундук. В руке он держал яблоко, которое как раз успел сорвать с дерева, когда заскрежетали цепи подъёмного моста и во дворе замка показалась свита магистра. Плодовые деревья здесь действительно росли давно, но не одичали — приносили крупные и сладкие плоды. Лоэнгрин надкусил яблоко, словно намекая, что он, в отличие от магистра, не прочь позавтракать.

— Нам необходимо в ближайшее время укрыть в надёжном месте одного узника, — сказал Парсифаль. — А поскольку есть люди, которые будут его искать, и они достаточно сильны, то следует выбрать такое место, которое едва ли вызовет их подозрения.

— Ты говоришь об английском короле?

Казалось, магистр удивился проницательности сына:

— Однако, ты не разучился быстро соображать, мальчик!

— Я с самого начала думал, что его похитили и спрятали тамплиеры.

— Хм! Ты произносишь «тамплиеры», а не «братья ордена» и не «мы». Возможно, ты так привык, живя вдали от нас. А что до похищения, тут ты как раз ошибаешься. Это сделали не мы, иначе друзья Ричарда едва ли смогли бы разнюхать, где он находится. Они, скорее всего, были бы уверены, что его нет в живых. Нет, эту промашку совершил один круглый идиот, оплошность которого мне теперь приходится исправлять.

Молодой герцог усмехнулся:

— А ты не боишься привезти своего пленника в Брабант, да ещё в мой замок? Ведь многие знают, что я — сын магистра Братства Святого Грааля.

Парсифаль кивнул:

— И именно по такой причине не подумают, что я выбрал это место. А главное — никто не заподозрит тебя в тайных замыслах, Лоэнгрин. Ты снискал на редкость добрую славу. Просто диву даёшься, как тебе это удалось. Конечно, есть тут заслуга и твоей набожной дуры.

Герцог дожевал яблоко и швырнул огрызок в открытое окно.

— Теперь я понимаю, почему мне не запретили жениться и жить здесь! — воскликнул он, за усмешкой пряча злость. — Я бы мог догадаться: ведь Братство никогда ничего не дозволяет просто так. Что же, я рад, что мой поступок оказался полезен ордену! Но ещё один вопрос, отец: что ты намерен делать со своим пленником? И вообще, для чего он тебе? Убить Ричарда было бы проще.

Парсифаль сверкнул волчьими искрами своих странных глаз:

— Разве проще значит лучше? В своё время ты всё узнаешь. А пока мы оборудуем как следует несколько помещений. Потом приедет моя стража, а ты устроишь всё так, будто просто нанял в Генте воинов для лучшей охраны. Чтобы снять возможные подозрения, я устрою нападение разбойников на два-три купеческих обоза: тогда все поймут, что бдительный герцог Брабанта не зря усиливает стражу.

— И когда пленник будет здесь?

— Примерно через месяц. Недавно его друзья пытались устроить ему побег, но звёзды не допустили этого. Ричард упал с крепостной стены и сильно разбился. Сейчас он уже поправляется, но ему ещё нужно отлежаться, прежде чем можно будет везти его через всю Германию.

— А тебе важно, чтобы он был в добром здравии?

— О да! — Парсифаль поднялся и сделал знак бен-Рувиму. — Идём, Шмуль! Или, Муталиб, как тебе будет угодно. Кстати, надо придумать, каким именем ты станешь называться здесь. Боюсь, для герцогини Эльзы ни Муталиб, ни Шмуль не подойдут — она будет в ужасе.

И, встретив вопросительный взгляд сына, пояснил:

— Я завтра уеду, у меня много дел, которые нельзя откладывать. А он останется. Его (точнее — того человека, в которого он на сей раз превратится) ты тоже наймёшь в Генте и сделаешь управляющим в своём замке. Мне нужен здесь самый надёжный человек.

— Но управляющий в замке уже имеется, и у меня нет повода на него жаловаться, — заметил герцог.

— Нет повода, так найди! — резко проговорил Парсифаль. — Мне кажется, этому тебя уже не нужно учить, сам справишься. — И тут же обернулся к своему шпиону: — Так ты придумал себе новое имя, Шмуль? Только не вздумай изображать немца: произношение выдаст тебя в два счёта.

— Я буду греком, — с усмешкой сказал бен-Рувим. — Это избавит меня от подозрений. Никто не станет ломать себе голову, отчего это я не хожу в здешнюю церковь. Греков я изображал не раз, и получалось просто отлично. Имя... Ну, пускай будет Паулос Аристарх. Люблю звучные имена!

— Запомнил? — Парсифаль кинул быстрый взгляд на сына. — Ну вот, теперь ты завтракай, а мы побродим по твоим владениям — нужно ведь всё как следует осмотреть.

По одной из внутренних лестниц магистр и новоявленный грек поднялись на стену замка. Отсюда открывалась изумрудная гуща леса, вплотную подступающего к широченному размаху Рейна. Вода огромной реки сияла тысячами искр, её стремительное движение было почти незаметно. Казалось — она не течёт, а, согревшись на солнце, замерла в задумчивости.

— По-моему, вы рискуете, господин магистр! — проговорил Шмуль, рассматривая раскинувшееся перед ними великолепие. — Ваш сын слишком долго прожил без вашего мудрого влияния.

— Ты думаешь, он может встать на сторону наших врагов? — резко спросил Парсифаль.

— И вы так думаете, — вздохнул шпион. — Иначе сказали бы ему, кто именно пытался освободить короля Ричарда. Вы опасаетесь, что, услыхав имя своего друга, Лоэнгрин не пойдёт против него.

— Они давно уже не дружны с Фридрихом Тельрамундом! — ровный голос колдуна задрожал, выдавая бешеную ярость. — Да, тот оказал ему огромную услугу. Но именно за это Лоэнгрин его ненавидит. Разве можно любить человека, который унизил тебя таким идиотским великодушием?

Бен-Рувим вздохнул ещё тяжелее:

— Право, господин магистр, я начинаю сомневаться: кто из нас двоих еврей? Все считают (и отчасти так оно и есть), что евреи не всегда добиваются своего, потому что обо всех судят по себе. Вы уверены, что ваш сын ненавидит бывшего друга за то, за что его ненавидели бы вы сами. Но разве вы, к примеру, любили бы одну и ту же женщину целых десять лет? Это же только представить — одна и та же женщина около вас так долго! тут полезешь на стенку!

— Да ну! — фыркнул Парсифаль. — То-то евреи живут с одной женой всю жизнь, равно, как и христиане. А если поглядеть, какие красавицы ваши жёны, так и подавно позавидуешь такой терпеливости...

— Опять же, бывают всякие! — вкрадчиво возразил шпион. — Встречаются и очень даже красивые. Но дело ведь не в том, что живёшь в одном доме. Можно жить и каждый день пользоваться, но не придавать этому значения. Вы же не думаете о том, что много лет спускаетесь по одной и той же лестнице, открываете одну и ту же дверь. Но любить десять лет одну женщину — это не у каждого получится. Поэтому Лоэнгрин может и к тому самому Тельрамунду относиться иначе. Вы так не думаете?

— Думаю, — магистр пожал плечами. — Я никогда не забываю просчитать все возможные ходы. Но для чего же я тебя-то здесь оставляю?

— Ну, это уж понятно! Раз понадобился старый Муталиб, то есть, простите, старый Шмуль... Видите, ведь и сам путаюсь! Словом, раз я понадобился, значит, нужен глаз да глаз!

— Вот-вот, — кивнул магистр. — И не только за герцогом. За герцогиней — прежде всего. Я назвал её дурой, и она действительно дура, раз таскается в церковь, да ещё в Гент, когда тут поблизости есть церквуха, поменьше только, в которой нагородят точно такой же ерунды. Но при этом Эльза может оказаться наблюдательной, вдруг да заметит перемены в муже. Да и замок она знает неплохо, и это может оказаться опасным. С неё ты должен глаз не спускать в первую очередь!

— И если что, то у неё тоже должна заболеть лошадка? — блестящая физиономия шпиона расползлась в улыбке. — Ну да, ну да! Лошадка понесёт, слуг рядом не окажется...

— Э, нет! — сердито одёрнул бен-Рувима Парсифаль. — Такие фокусы Лоэнгрин тоже знает. Во всяком случае, о них слышал. Нет, тут лучше будут твои травки или что-нибудь в этом роде. Ну, за остальными, кто здесь живёт, — за слугами, охранниками — ты тоже станешь приглядывать. В этом случае я пожалуй что буду спокоен.

— Я сумею угодить вашей милости! Но что делать, если опасен станет сам герцог?

Магистр бросил через плечо короткий жёсткий взгляд.

— В этом случае решать буду я.

И, отвернувшись, он зашагал по стене к лестнице.

Глава 3

Помыслы и поступки

— С ума она сошла, что хочет видеть меня в такую рань? Конечно, ей и пора бы уже выжить из ума, но вроде раньше заметно не было! А вы всё что же — не могли сказать, что я ещё сплю?

Его величество Филипп-Август, король Франции, в гневе едва не позабыл, что сидит в своей ванне нагишом, и хотел уже вскочить во весь рост, но заметил смятение, появившееся на лицах двух молодых придворных дам. Они только что внесли в комнату одна — королевское платье, другая — поднос с кувшином вина и кубком: его величество любил, принимая ванну, выпить несколько глотков, это его освежало. Уйти дамы не успели, а теперь уже побоялись — вдруг Филипп сочтёт это оскорблением? Надо же было королевскому пажу войти с неожиданным сообщением как раз сейчас!

Остальные пажи и слуги тоже растерялись: а ну как под горячую руку попадёт и остальным?

— Ступайте, ступайте! И отведите её в какую-нибудь приличную комнату, вина подайте, что ли... И скажите, что часа через два я её с удовольствием приму.

— Через два часа? Вы два часа собираетесь сидеть в своей бочке[102], Филипп? За это время вы размокнете и расползётесь, как хлебный мякиш!

Голос, произнёсший эти слова, прозвучал так спокойно и уверенно, словно женщина, без раздумий переступившая порог королевской спальни, имела на то полное право и была тут хозяйкой.

— Господи помилуй! Ваше вели... Элеонора!

За полтора года, прошедшие со дня взятия Птолемиады, французский король успел немного подзабыть об отчаянном нраве и вольных замашках английской королевы. Вот так вот, без позволения, взять и войти в его покои, будто он — пятилетний малыш, а она — его кормилица! Увидеть, что он принимает ванну и не только не исчезнуть за дверью, но ещё и подойти чуть не вплотную!.. Да она и вправду выжила из ума! Хотя на вид не скажешь...

Облик Элеоноры Аквитанской, до сих пор поражавший воображение её любимых трубадуров и менестрелей, вновь удивил французского короля. Как и все, кто давно её знал, он привык, что королева выглядит много моложе своих лет. Но сейчас ожидал всё же другого: у этой женщины, которой было теперь под семьдесят, год назад пропал любимый сын. Год неизвестности, непрерывной тревоги, а иногда и отчаяния — такие испытания состарят даже молодую женщину!

Но Элеонора совсем не выглядела убитой горем старушкой. Та же гибкая, статная фигура и лёгкая походка. Та же гордо вскинутая голова под венцом бронзовых волос, украшенных прозрачным, как дымка, покрывалом. Высокий чистый лоб, тонкие стрелы бровей, огромные зелёные глаза в густом рисунке морщин, твёрдый маленький рот и чёткий мужской подбородок. И удивительное выражение — воля, властность, уверенность... Впрочем, нет, не уверенность. Вера.

Молодой она не казалась и не пыталась казаться, она вообще никогда не скрывала своего возраста. Но старость не приставала к ней, как не пристаёт сухая листва к первому, ещё не присыпанному снегом льду — ветер сносит её, и поверхность замёрзшего озера остаётся чистой и гладкой, будто зеркало. Замороженная красота. Красота, которой никто так и не сумел овладеть.

Под стать была и одежда королевы. Тёмно-голубое платье тонкого сукна, смело обрисовавшее высокую грудь, синий с серебряным шитьём пояс, небрежно накинутый на одно плечо синий шёлковый плащ. Под дымкой покрывала — золотой тонкий обруч, тонущий в массе роскошных волос. И никакой седины. Но не красит же она их?

Все эти мысли суетливо теснились в голове французского короля, пока он, испуганно вытаращив глаза, по самый подбородок окунулся в бочку, радуясь, что слуги так густо накидали в воду лепестков жасмина и листьев мяты. Его бы ничуть не смутило в такой ситуации присутствие любой знатной дамы, — даже, пожалуй, наоборот... Но Элеоноры он отчего-то стеснялся и сам не мог понять, что с ним происходит.

Между тем она слегка улыбнулась, остановившись в нескольких шагах от ванны и будто бы не замечая застывших у себя за спиной пажей, которые не знали, на что решиться: потребовать ли, чтобы она удалилась, или же поскорее убраться восвояси самим.

— Я рада видеть вас, ваше величество, великий король! От имени вашего вассала[103], моего сына короля Англии Ричарда, оставившего меня править страной в его отсутствие, выражаю почтение к блистательной французской короне! Не хотела отрывать вас от государственных дел и мешать вам, но обстоятельства сложились так, что приходится просить вашего внимания и вашей могущественной помощи.

Филипп-Август понимал: лучше всего было бы рассмеяться в ответ на эти слова, произнесённые так серьёзно, что при всей нелепости положения они никак не могли быть шуткой. Смех отнял бы у этой дьяволицы её превосходство. А ещё лучше — и впрямь подняться и вылезти из проклятой бочки, чтоб отучить отчаянную аквитанку от таких вот вольностей. Хотя её этим, пожалуй, не смутишь...

— Я тоже рад вам, благородная королева! — торчащее из бочки лицо, окружённое взлохмаченными волосами, осветилось благожелательной улыбкой. — И понимаю: если вы оставили Англию, где у вас сейчас так много хлопот, и приехали сюда, да ещё пришли к королю в столь ранний час, то дело действительно важное. Я охотно вас выслушаю. Но...

— Но? — переспросила Элеонора.

— Но хочу прежде выйти из ванны и хотя бы что-то на себя надеть! — Филипп, наконец, решился рассмеяться. — Король, принимающий своих вассалов нагишом, это уже достойно осуждения. Ну а если в роли вассала — ещё и благородная дама...

— О, мне нужно было сразу об этом подумать! — воскликнула королева Англии. — Простите глупую старуху! Но я так боялась, что у вас с утра уже полно дел и вы не сможете принять меня сразу же... Я подожду в соседней комнате.

Она вышла и не подумав затворить за собою дверь.

«А ведь я бы её действительно сегодня не принял, если б она, как положено, велела о себе доложить и стала ждать приглашения! — подумал король, знаком приказывая дамам уйти, а пажам подать себе простыню для вытирания и одежду. — Ведь догадаться, с чем она явилась, легко. Или станет жаловаться на очередное своеволие младшего сынка, или, что вернее, начнёт просить помощи в поисках сынка старшего. По мне — так если бы он не нашёлся, было б куда как спокойнее!»

Однако Филипп тут же и усомнился в своих соображениях: не похоже на Элеонору ни жаловаться, ни просить помощи у тех, кто помогать не расположен. Во всяком случае, если она на это решилась, повод должен быть очень важным.

— Итак? — спросил его величество, усаживаясь спустя полчаса в кресло, которое слуга принёс и поставил против кресла королевы Англии. — В чём же понадобилась моя, как вы изволили сказать, «могущественная помощь»?

Она подняла на него тот же спокойный взгляд изумрудных глаз, но на этот раз острые морщины вокруг них показались глубже и темнее:

— Я еду в Рим. К его святейшеству Папе. Еду с жалобой на преступление, совершаемое герцогом Леопольдом Австрийским и императором Германии Генрихом Шестым.

— Вот как! — если и не изумлённо, то озадаченно воскликнул Филипп. — И что же это за преступление?

Ответ он, пожалуй, уже знал. Удивила его уверенная решимость Элеоноры.

— Герцог Леопольд захватил в плен и более года насильно удерживал у себя в замке Дюренштейн короля Англии Ричарда, — королева говорила, играя концом своего драгоценного пояса, и это было единственное, что выдавало её волнение. — Меньше месяца назад герцога посетил император и увёз моего сына с собой. Генрих тоже не собирается возвращать ему свободу, хотя не имеет на то никакого права. С этим я и еду к его святейшеству.

— Вот так история! — ахнул король Франции. — Все гадают, куда подевался Ричард Львиное Сердце, болтают, что его давно нет в живых, а эти два германских гуся, выходит, просто-напросто держат его взаперти! Ничего себе, христианские рыцари!

Элеонора кивнула, и улыбка чуть тронула её твёрдые губы.

«Возможно, она думала, что я знаю!» — мелькнула у него невольная мысль.

Но женщина покачала головой:

— Нет, нет, Филипп! Я верю, что вы ни о чём не подозревали. Только спрашиваю себя — чему вы сейчас возмутились? Тому ли, что германцы лишили свободы вашего вассала, английского монарха, или тому, что они его не убили? А?

На этот раз он не успел возмутиться. Королева со свойственной ей непосредственностью рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Попался! Вы даже покраснели, дорогой сюзерен! Нет, я пошутила. А теперь спросите то, что должны спросить: как вы можете мне помочь в этом деле?

Филипп отлично знал как. И понимал, что эта дьявольски проницательная женщина, которая прочитала его мысли так легко, будто он написал их на листе бумаги, читает их и дальше. И поэтому знает, что он ей ответит.

— Вы, должно быть, пришли просить, чтобы я отправился с вами, мадам? — сказал король. — Да, это ужасное преступление, и мне до сих пор трудно понять, как мог поступить подобным образом император Генрих. Ну, с Леопольда что и взять — если бы в один прекрасный день под его шлемом не оказалось головы, это вряд ли сразу бы заметили! А Генрих казался мне и умнее, и честней. Видно, правду говорят, будто он связался с Братством Грааля, во главе которого стоит колдун Парсифаль.

— Правду, — подтвердила Элеонора. — Вы не спросили, каковы доказательства моих утверждений, и я не успела вам рассказать: есть люди, которые видели Ричарда в замке Леопольда. Они же оказались свидетелями, как, попытавшись бежать, он едва не погиб. Эти люди видели и императора, там же, в Дюренштейне. И тот, кого вы сейчас назвали, был с ним вместе. Парсифаль, магистр Братства Грааля.

На этот раз Филипп действительно вполне искренне поёжился и перекрестился:

— Тьфу! Христианский император якшается с чернокнижником! Слыхал я разные слухи об этом Братстве. Да, вы поведали мне о печальных событиях, ваше величество. Печальных и тревожных. И, конечно, вы правы: мне, как близкому родственнику короля Ричарда, следовало бы поехать в Рим с вами, чтобы...

— Нет, — прервала его королева. — Ехать в Рим я вас не прошу.

— Вот как?

— Да, Филипп, — снова прямой взгляд странных глаз, таких красивых, но всё равно больше мужских, нежели женских. — Не придумывайте, как лучше мне отказать! Я никогда не попрошу того, в чём мне откажут.

Невольно он сделал протестующее движение, и она вдруг жёстко взяла его за руку:

— Вы не любите Ричарда, я это прекрасно знаю. Вы его даже ненавидите. Там, в лагере под Птолемиадой, я всё отлично видела. Вас коробило, когда все рыцари и воины — англичане, французы, датчане, даже германцы — кричали «Слава Ричарду Львиное Сердце!». Вы недоумевали: отчего вас, который вложил в Крестовый поход больше всех денег и привёл самое большое войско, не славят хотя бы так же, как моего сына? Вы негодовали, узнавая, как Ричард совершает подвиг за подвигом, как он сметает на своём пути армии Саладина, как неверные бегут при одном упоминании его имени, сдавая города и крепости. Вы не понимали, как это получается, что он бросается в бой, имея за спиной всего двести рыцарей, и сокрушает несколько тысяч противников![104]

Вы привыкли верить только в то, что может сделать человек. А в то, что Бог делает руками человека, когда человек верит в Него и не боится идти против зла, вы не верили никогда. Долгие месяцы величие Ричарда мучило вас, как незаживающая рана.

— Для чего вы мне это говорите? — отстраняясь, будто под градом пощёчин, спросил король Франции. — Какое вам дело, что за чувства я испытываю? Я тоже не выглядел трусом в Крестовом походе!

— Нет, — она опять покачала головой. — Вы просто были, как все остальные: там не было трусов. Многие отважные воины и рыцари, понимая, что им не достичь славы Ричарда, не завидовали ему, а любили его. Многие, но далеко не все. Поэтому и не удалось взять Иерусалим. Поэтому пришлось заключить договор с Саладином на несколько месяцев раньше, чем следовало бы. А говорю я всё это к тому, что вы меня не обманете! Вы радовались, думая, что мой сын утонул во время шторма год назад. Вы опечалились сейчас, узнав, что он жив.

Филипп-Август опустил голову, кусая губы и в ярости размышляя, как спровадить наглую аквитанку, не выходя за пределы куртуазного обращения. А то ведь все поймут, что она вывела его из себя!

— Но вы король, — вдруг совершенно другим тоном, с незнакомым прежде пылом произнесла Элеонора. — Вы — не сумасбродный Леопольд Австрийский и не чванливый герцог Бургундский. И не водитесь с колдунами, как император Генрих, верно, умирающий от зависти к своему отцу, великому Фридриху Барбароссе. У вас хватает и мудрости, и совести вести себя достойно, даже если вас посещают недостойные мысли. Вы могли пожелать смерти Ричарда, но вы не приказали бы убить его из-за угла или захватить на вашей земле, когда он, потерпев кораблекрушение, остался с тремя воинами и вынужден был тайно добираться до Англии. Я уверена, вы не сделали бы этого!

Сам Филипп вовсе не был в этом уверен, однако слова королевы заставили его вскинуть голову и распрямить спину. Думает она так или нет, но сказала настолько убедительно, что настроение короля разом изменилось.

— Право, а я думал... — начал он.

— Да кому какое дело, что мы думаем! — так же пылко прервала его Элеонора. — Только Бог вправе читать наши мысли и судить их. Поэтому простите меня: у всех нас бывают порывы, за которые Господь мог бы разом отправить нас в ад, не будь Он так бесконечно милостив. Человек хорош или плох не своими хорошими или дурными помыслами, а тем, каким из них он следует. Дурным намерениям следовать куда легче, так стоит ли удивляться поступку Леопольда или Генриха? Тем не менее я была бы глупа и наивна, если бы подумала, что вы оставите свою страну и отправитесь в Рим, чтобы присоединиться к моей жалобе. Я прошу вас только написать письмо его святейшеству.

— Написать письмо Папе?

Невольное облегчение, прозвучавшее в голосе короля, сказало Элеоноре, что она добилась своего. Заговори она сразу о письме, франкский хитрец сумел бы уйти от этого разговора и, напротив, стал бы обещать, что лучше сам отправится в Рим. А вот теперь ему некуда деваться!

— Напишете? — она улыбнулась. — Знаю, что напишете.

— Да, — он тоже постарался растянуть губы в улыбке. — Разумеется. Завтра же. Сегодня у меня действительно много дел. Да и своего писца я отпустил, а диктовать письмо столь важного содержания кому попало...

— Я и забыла, что вы не любитель сами писать послания! — воскликнула королева.

— О, только не думайте, что я не умею писать! — Филипп нахмурился, вспомнив, как в лагере под Птолемиадой Элеонора, будто бы невзначай, указала ему на ошибку, которую он сделал в письме, присланном Ричарду. — Но куда лучше, если это письмо будет написано красивым почерком и ровными строками.

Королева Англии опять наклонила голову, и он почти с торжеством заметил, наконец, пару седых волосков среди массы бронзовых прядей.

— Я тоже так думаю, — сказала она мягко. — Поэтому письмо привезла с собой. Вам осталось только подписать его, ваше величество.

Тройной хлопок в ладоши и точно из-под земли возле кресла королевы вырос юный паж, протянул плоский ларец. Элеонора вытащила из ларца аккуратный свиток. Там же лежали маленькая бронзовая чернильница, пара перьев, песочница[105], огниво, свёрнутый моточек бечевы и кусок сургуча.

«Предусмотрела всё! — почти с трепетом подумал Филипп. — Ведь в самом деле ведьма!»

— Могу я хотя бы прочитать? — спросил он, не сумев скрыть раздражения.

— А как же можно подписывать то, чего вы не читали? — изумлённо подняла брови женщина. — Так вам могут и чей-нибудь смертный приговор подсунуть, а вы возьмёте, да и подмахнёте.

Развернув свиток, король пробежал его глазами.

— Да, разумно и справедливо. Как бы вы ни думали обо мне, мадам, но я действительно возмущаюсь тем, что вытворили эти наглые германцы! И буду очень рад, если его святейшество накажет их.

«А хорошо бы было, если б Целестин отлучил Генриха от церкви! — мелькнула у него новая мысль. — Вот бы и повод появился отхватить у него Бургундию. Герцог-то Бургундский ни за что и никому не позволит усомниться в том, что он добрый католик! Ух, как можно сыграть на этом!»

Он улыбнулся такой приятной мысли, обмакнул перо в чернила и уверенно вывел на желтоватом листе свою подпись.

Глава 4

Признание герцогини Эльзы

— Не следует так говорить, дитя моё! Если ты дала обет перед алтарём Господа Нашего Иисуса Христа, что будешь верной женою этому человеку, то грех даже и думать о нарушении обета. Выходя замуж, любая девушка мечтает, чтобы её брак был безоблачным, но так почти никогда не бывает: всегда случаются какие-то трудности и беды. Их нужно уметь выдерживать. Ты вот богата, ты не ведаешь, что такое тяжкий труд, постоянная усталость, голод. А знаешь, каково приходится женщинам в бедных семьях? Я слышал — ты часто помогаешь беднякам. Может, даже заглядываешь в бедные хижины, но только видишь ты лишь одну сотую того, что там происходит. У иной крестьянки жизнь — сущий ад! Нищета, болезни, недужные дети, половина которых умирает, не дожив до десяти лет. Да ещё муж, который от дурной пищи и тяжёлой работы в тридцать лет выглядит стариком, а своё горе срывает на жене! Каково такой женщине всё терпеть и остаться доброй и преданной своему супругу? А знаешь, какие великие долготерпицы есть среди них? Так не грех ли роптать тебе?

Епископ Доминик говорил без укора — ласково и мягко. При этом лицо его, округлое, с большущим лбом, тонкими волевыми губами и детскими голубыми глазами, излучало такую неподдельную доброту, что в его присутствии делалось легче.

— Я не ропщу, святой отец! — прошептала Эльза и вновь провела рукой по лицу, сгоняя слёзы. — И я не собираюсь нарушать обеты. Дело вовсе не в том, что я разлюбила моего мужа. Хотя...

Она запнулась и быстро опустила глаза под взглядом старого епископа.

— Хотя что? — так же мягко спросил отец Доминик.

Эльза набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выговорить всё разом, и воскликнула:

— Наверное, я несу наказание за свой собственный грех! За свою гордыню, за своеволие. Я ведь с самого детства мечтала, чтобы у меня был необыкновенный жених. Самый необыкновенный!

— Об этом мечтают все девушки, — улыбнулся епископ.

— Да, я понимаю. Но мне-то казалось, что я больше других достойна такого жениха. Я — и красивая, и благородная, и богатая. И мне всё было мало, мало... Ко мне многие сватались. Знатные рыцари, графы. Я не хотела замуж, и отец не неволил меня. А потом всё это случилось, и... Это ведь было, как чудо. Как то самое чудо, о котором я так мечтала! Эта лодка посреди Рейна, огромный лебедь, который её будто бы тащил. Теперь-то я понимаю: она сама плыла по течению вслед за лебедем. Ещё меня поразила красота Лоэнгрина. И то, что он тогда за меня вступился и победил на поединке... До сих пор ума не приложу, как он мог одолеть Фридриха, которого никто никогда не побеждал? Ведь с тех пор муж несколько раз ездил на турниры и чаще всего проигрывал. Я ещё подумала — это любовь ко мне сделала его таким могучим! И согласилась на все его условия. Не спросила ни о родителях, ни откуда он родом. Ах, какая я была глупая! Какая глупая... Но мне и вправду тогда показалось, что я полюбила Лоэнгрина.

— Показалось? — епископ наклонился к стоящей на коленях женщине и постарался заглянуть в её опущенное лицо. — Значит, на самом деле ты не любила его?

— Значит — нет! — устало вздохнула Эльза. — Странно, но я это осознала очень быстро.

— Что ж поделать, — теперь голос епископа Доминика сделался почти суровым. — Любишь ты мужа или нет, но ты обвенчана с ним.

— Но я же не об измене говорю! — снова, на этот раз почти с отчаянием, проговорила Эльза. — Я ни разу и не подумала об этом, святой отец! Просто Лоэнгрин так страшно изменился. Особенно в последние дни. Я не понимаю, что происходит, но происходит что-то гнусное! Приезд его отца и этого ужасного грека... Они всё изменили в замке, всё! Теперь в нём бродят какие-то чужие люди, охрана поменялась, и стражники такие мрачные, такие страшные! У меня всегда были ключи от всех покоев, от всех подвалов — я ведь хозяйка. А теперь Лоэнгрин отдал половину ключей Паулосу, и тот запретил мне ходить в западную часть замка, самую старую. У меня чувство, будто они там что-то прячут. И Лоэнгрин стал совершенно другой. Он все эти годы делался дальше и дальше от меня. Но это происходило постепенно. А теперь словно ураган налетел и унёс моего мужа на другой конец земли!

Последние слова герцогини Брабанта старый епископ слушал, нахмурясь, бессознательно перебирая свои чётки. Правда, признания Эльзы не очень его удивили: он многое знал о самой тайной ветви ордена тамплиеров — Братстве Грааля. Слышал и рассказы о загадочном магистре Парсифале, которого иные наивные люди полагали едва ли не святым отшельником, но многие тайком величали дьяволом и сплёвывали через левое плечо, упоминая о нём. Когда десять лет назад прелат Доминик, в то время ещё не получивший сан епископа, узнал о браке дочери герцога Готфрида с сыном могущественного тамплиера, то первым его чувством была горечь. Доминик не заблуждался относительно таинственного ордена и сразу же не поверил в грядущее счастье Эльзы, которую хорошо знал и любил. А когда священник впервые увидел Лоэнгрина, ему показалось, что внешность прекрасного юноши — поддельная, и её можно стащить с молодого герцога, будто перчатку.

— Ты думаешь, дочь моя, что эти люди творят нечто противное Господу? Говори прямо!

— Я не знаю! — почти с отчаянием воскликнула Эльза. — Но если в их делах нет тёмного смысла и тайного зла, тогда зачем они прячутся, как кроты в землю? Что такое они устроили в замке моего отца? Ах Боже мой! Если бы здесь был Фридрих, он бы никогда не позволил этому мерзкому Паулосу ползать по моим владениям и готовить какие-то пакости!

Последние слова вырвались у молодой женщины нечаянно, и она сама их испугалась, но было поздно.

— Фридрих? — переспросил епископ с едва заметной улыбкой. — Да, я помню этого рыцаря. Он верно служил твоему отцу. И он действительно не дал бы творить дурное в вашем добром замке. Жаль, что тогда всё так вышло.

Закрыв лицо руками, Эльза разрыдалась:

— Он любил меня! А я... Я...

— Скажи, Эльза! — уже совсем строго спросил епископ Доминик. — Тогда, десять лет назад, Фридрих Тельрамунд на самом деле солгал? Твой отец не давал ему слова, что ты выйдешь за него замуж?

— Я не знаю, — герцогиня пыталась перевести дыхание и успокоиться. — Я правда, не знаю. Отец перед смертью лишился дара речи, он не смог сказать всего, что хотел, ни своим вассалам, ни мне. Может... может, он что-то в самом деле обещал Фридриху? До того Фридрих никогда не лгал!

Старый епископ сокрушённо покачал головой.

— Тогда зачем же ты обвинила его в клятвопреступлении? Ты совершила ужасный поступок!

— За который теперь и несу кару! — она подняла голову, её наполненные слезами глаза ярко блестели. — Я ведь была такая дура! Мне не хотелось выходить замуж по воле отца, да ещё — по воле, которой я сама не слыхала. К тому же я была оскорблена отказом Фридриха присягнуть мне. Словом, решила, что умру, но не пойду за него!

— И теперь жалеешь об этом?

Эльза отвернулась.

— Я любила его, — прошептала она наконец. — Я любила его ещё маленькой девчонкой. Любила и став взрослой. Я и теперь его люблю!..

... Из города она возвращалась уже вечером. Это была последняя поездка герцогини к епископу Доминику.

Исповедав её, он уехал назад, в Антверпен.

— Помни, дитя, — сказал старик, благословляя Эльзу. — Всё можно пережить и всё простить — непростимо только предательство Господа. Но ты тем не менее связана священными узами брака и не можешь самовольно решать, как поступить в отношении мужа. Если случится что-то совсем страшное или непонятное, приезжай ко мне, в Антверпен. В детстве ты стала моей духовной дочерью, и я несу за тебя ответственность перед Богом. К тому же у меня много опыта, и я наверное смогу тебе помочь. По крайней мере советом.

И он благословил её, положив на склонённую голову обе руки, и прошептал молитву.

Глава 5

Опасное решение

Солнце садилось, опускаясь к резной кромке леса, из которого герцогиня выехала, торопя коня, спеша добраться до деревни, за которой на холме возвышался её замок. Её разгорячённое скачкой лицо издали ощущало прохладное дыхание Рейна. Поднявшийся ветер холодил колени: садясь в седло, Эльза подвернула подол узкого в бёдрах платья, и ноги прикрывала лишь тонкая льняная рубашка.

Выехав на дорогу, которая шла прямо к воротам замка, герцогиня заметила, что мост через ров почему-то опущен. Что бы это означало? Эльза пришпорила коня, но в тот момент, когда она была в нескольких туазах от ворот, мост начал вдруг подниматься.

— Эй, стража! — в гневе крикнула герцогиня. — Вы там что, сошли с ума!?

— Простите, ваша светлость! — донёсся со сторожевой башни испуганный голос старого стражника Вернера. — Простите, ради Бога! Я не услышал стука копыт.

Мост упал обратно, и Эльза во весь дух проскакала по нему, натянув поводья лишь за аркой ворот. Смущённый стражник тут же скатился со стены вниз и вместе с подбежавшим пажом схватил коня под уздцы. В душе герцогиня порадовалась, что дежурство несёт именно Вернер, а не один из новых воинов, нанятых Паулосом. Этих людей она ненавидела и боялась. Бывало, ей казалось, будто их боится и Лоэнгрин.

— Что случилось, Вернер? — резко спросила молодая женщина. — С чего это мост был без всякой нужды опущен, а когда я подъехала, ты вздумал его поднимать?

Стражник виновато опустил голову.

— Видите ли... Конечно, я должен быть порасторопнее. Но... К господину герцогу утром приехал его отец.

— Парсифаль снова в замке? — на этот раз Эльза вместо обычного страха вдруг испытала бешенство: что ещё нужно здесь проклятому колдуну? Ему мало, что за последние дни они с мужем стали окончательно чужими друг другу?

Впрочем, нет — не стали: на самом деле их отчуждение длится уже многие годы.

— Господин Парсифаль приехал с двумя какими-то людьми, — отчего-то шёпотом сообщил Вернер. — Они привели в поводу двух мулов, нагруженных большими мешками. Это всё разгрузили возле западной башни. Господин управляющий... господин Паулос Аристарх сам следил за тем, как мешки заносят в подвальную дверь. И что только они в этой башни делают? Она ведь такая старая, для жилья — самая плохая. Там до сих пор только дрова хранили зимой, да в верхней части башни пажи держали голубей. Господин Паулос и их оттуда выгнал. То есть и пажей, и голубей.

— А теперь где они? — голос Эльзы против воли задрожал.

— Кто, ваша милость? Голуби?

— Да нет! Парсифаль где? И где мой муж?

— Господин герцог и их милость его отец полчаса назад уехали куда-то в сторону реки.

— А управляющий?

Вернер передёрнул плечами и неопределённо хмыкнул. Трудно сказать, чего при этом было больше в его лице — страха или отвращения.

— А кто ж его знает, где он может быть? Он — как летучая мышь: шныряет везде бесшумно и незаметно. Думаешь, что он далеко, а он — шасть, и чуть не рядом вылезает. И во всё носищу свою суёт, чтоб ему эту носищу подъёмным мостом отдавило!

— Ясно! — Эльза сделала над собой усилие и усмехнулась. — Люди, что приехали с Парсифалем, тоже ещё здесь?

— Нет, они уехали вместе с господином герцогом и его отцом. Уж не знаю, как господин Парсифаль, а эти-то приезжие совсем убрались — мулов с собой забрали, и на их сёдлах были свёрнутые пустые мешки.

— А в подвале западной башни весь день горел свет, — добавил совсем тихо мальчик-паж, выглядывая из-под шеи коня. — Там ведь только одно окошечко, совсем маленькое и высоко над землёй: не заглянуть. А то бы я подсмотрел. Ведь интересно, что можно делать столько времени в дровяном подвале?

Эльза соскочила с седла и отдала мальчишке поводья:

— Отведи коня в стойло, Бруно. И не шатайся там, где бывают эти люди. Что бы они ни делали, тебя это не касается!

Покои герцогини находились в двух верхних комнатах донжона — над спальней располагалось помещение, в котором вместе с кормилицей жили её дети. Они, впрочем, нечасто засиживались в доме. Обычно кормилица, цветущая сорокалетняя женщина, днём гуляла с маленьким Эрихом во внутреннем дворе, среди яблонь, а девочки — девятилетняя Лорхен и шестилетняя Гретхен — там же устраивали шумные игры.

Правда, в последние дни они редко выходили из дома. Ингеборг, так звали кормилицу, с первого взгляда возненавидела нового управляющего, зато он, напротив, стал открыто выказывать к ней интерес. Правду сказать, при всей своей некрасивости, Паулос обычно нравился женщинам, поэтому привык легко их добиваться. Но Ингеборг он внушал лишь брезгливую неприязнь, и она теперь старалась как можно реже покидать донжон, потому что «грек» никогда не поднимался в верхние покои. Что до девочек, то они ужасно боялись и этого человека, и новых стражников, а потому их стало трудно выманить во двор — они гуляли чаще всего на верхней площадке башни.

Там их и отыскала Эльза, возвратившись из своей поездки.

Девочки сидели на скамье, заботливо принесённой сюда кем-то из прежних охранников, и разыгрывали между собой какую-то куртуазную сцену. На голове у Лоры, изображавшей рыцаря, красовалась латунная чашка, действительно похожая на шлем, а Грета (благородная дама) украсила свою светлую головку венком из цветов плюща. Эти цветы можно было рвать, не спускаясь во дворик: плющ полз по стене донжона до высоты аж третьей площадки, и его ветви приветливо заглядывали в небольшие окошки.

Неподалёку от скамейки стояла люлька, прикрытая тонкой кисеёй. Эрих, по случаю тёплой погоды одетый только в льняную рубашечку, безмятежно спал, и потому Ингеборг позволила себе присесть на парапет площадки и предаться беззаботной беседе со стражником (Эльза потребовала от мужа, чтобы её и детей охраняла только старая стража, и Лоэнгрин, смущённый её решительностью, выполнил это условие).

— Мама, мама! — завопили девочки, вскакивая со скамьи и кидаясь навстречу герцогине.

Кормилица укоризненно всплеснула руками, но, по счастью, у маленького братца Лоры и Греты сон был крепкий, и звонкие крики сестёр не разбудили его.

— Мамочка! — скороговоркой проговорила Лорхен, хватая Эльзу за рукав. — А тут снова был магистр... Ну... который вроде наш дедушка. И отец нас снова заставил здороваться. А мы не хотели. Он... он так смотрит на меня, будто хочет съесть!

— И на меня, и на меня тоже! — подхватила маленькая Грета. — Он стра-а-ашный! И глаза у него, как у волка.

— Перестаньте! — Эльза погладила по голове ту и другую, наклонилась, расцеловала их. — Нельзя так много выдумывать. У человека не может быть волчьих глаз — он же не оборотень.

— Оборотень! Оборотень! — хором закричали девочки.

И Лора очень серьёзно добавила:

— Он нас всех не любит. И мы очень боялись, пока ты не вернулась.

— Но ведь он уехал. — Эльза пыталась говорить ласковым, успокаивающим тоном, однако понимала, что у неё это неважно получается. — Отец проводит его, вернётся, и всё будет хорошо.

— Парсифаль тоже вернётся, фру Эльза, — возразила подошедшая Ингеборг. — Он не надел плаща и не взял свою дорожную сумку. Правда, у них были факелы. Думаю, они возвратятся только ночью или утром. Я сверху смотрела, как они уезжали. И эта крыса Паулос, да хранит нас Господь от его сглаза, провожал их к воротам и всё что-то тараторил, тараторил... Никакой он не грек, уж вы мне поверьте! И не пристало господину герцогу доверять ему свой замок!

Молодая герцогиня опустила глаза, избегая взгляда кормилицы. Ингеборг умна и о многом уже догадалась. Но не хватает только признаться ей, что Лоэнгрин больше не волен поступать в собственном замке по своей воле и выполняет лишь волю отца-тамплиера!

— Ты весь день здесь, на площадке? — спросила Эльза кормилицу.

Та кивнула.

— Тогда, может, ты видела, что там делалось? Ну, возле западной башни? Что такое они туда привезли?

Голос герцогини против воли дрогнул.

Ингеборг пожала плечами.

— Втащили туда шесть больших мешков и ещё какие-то свёртки. В двух мешках, похоже, было железо, они скрежетали, как цепи нашего моста. И потом из башни доносился стук и звон, будто били по железу. Не знаю уж, что они там обустраивают. Но уверена, — тут тёмные глаза женщины недобро блеснули, — ничего хорошего они не затеют, фру Эльза.

— Мама, мамочка! — Лорхен снова дёрнула Эльзу за руку. — Я думаю, Парсифаль будет там колдовать. В подвале.

— А ночью летать на чёрном козле! Вот! — опустив головку в увядающем венке, добавила Грета.

Страх, уже давно поселившийся в душе прежде отважной Эльзы, теперь совершенно овладел ею. Она вспомнила предупреждение епископа Доминика и его совет: если случится что-нибудь совсем ужасное, ехать к нему в Антверпен. И у неё родилась мысль: бежать! Взять детей, двух самых верных пажей, Ингеборг и мчаться поскорее к своему доброму духовнику. Она знала: в Антверпене под покровительством епископа процветает монастырь Святого апостола Петра, который дважды посещал сам Папа. Отец Доминик, конечно, не откажется укрыть там герцогиню с детьми.

И тут же она опомнилась и едва не рассмеялась. От чего укрыть, от кого? От отца собственного мужа? И... от него, от Лоэнгрина, который вроде бы ничего дурного им не сделал. Да и Парсифаль никак не проявлял дурных намерений. А в таком случае, что она расскажет епископу? Что в замке хозяйничает ненавистный ей управляющий? Что какие-то люди привезли непонятные мешки и что-то мастерят в западной башне замка? Что дети, наслушавшись всяких жутких легенд, воображают о своём дедушке бог весть какую чушь? И что на это ответит епископ?

Да и как они поедут? Верхом, через достаточно дикие места, по дорогам, на которых не редкость — разбойничьи шайки, а главное — через большой дремучий лес. Ночь вот-вот настанет, и в любом случае, до Антверпена и за сутки не добраться, если везти с собою маленьких детей. Нет, это просто безумие!

Герцогиня успокаивала себя, старалась удержать своё смятение, но оно лишь становилось сильнее. Вот если бы она наверняка знала, что такое привезли люди Парсифаля и чем они гремели там, в запущенной старой башне! Но ключи от башни, как и от большей части покоев, теперь хранились у Паулоса.

— Ключи, — проговаривая вслух свои мысли, пробормотала Эльза. — У меня нет ключей. А запасные куда-то пропали ещё в прошлом году.

— Да никуда они, ваша милость, не пропали, — вмешалась Ингеборг, догадавшись, о чём говорит госпожа. — Просто осёл-конюх уронил их в колодец. И умолил меня никому не рассказывать. Он ведь уже старый, вот и боится, что герцог его в деревню отправит.

— Что ты говоришь? — встрепенулась Эльза. — Конюх уронил ключи в колодец? А в который? У нас в замке два колодца.

— Да в старый — что возле восточной стены, где прежде, при вашем покойном отце, была оружейная мастерская. При мне они туда и плюхнулись! А я, грешница, пожалела Зибеля. Ну, конюха. Он тогда решил найти для коня господина герцога новые стремена. Чтобы не заказывать кузнецу и оставить себе герцогские деньги. А в бывшей мастерской, в сундуке, много чего осталось. Когда старик-кузнец умер, и ваш супруг решил, что в замке кузница не нужна, там просто всё свалили куда попало. Но дверь-то всё же заперли. Вот Зибель и взял запасные ключи. Они тогда хранились в большом ларе, в донжоне.

— Ну да! Я их там и искала, когда у меня Паулос забрал связку ключей, — сказала Эльза. — Я думала, он их и утащил, грек этот.

— Утащил бы, — кивнула Ингеборг, — кабы бы они там были! В ларе он рылся, я сама видела. Копал, ровно жук навозный! Но только ключики-то уже лежали на дне колодца.

Тут она глянула на девочек, слушавших её историю с разинутыми ртами.

— А вы чего ж так ушки-то развесили? — воскликнула кормилица. — Уж не хотите ли, чтоб они у вас стали, как у ослика Мего? Ну-ка живо вниз, в комнату! И когда я приду вас мыть и укладывать, чтоб вы уже сидели в одних рубашках! Живо!

— Ну-у, кормилица! — попробовала было заканючить Лорхен.

Но тут уже вмешалась герцогиня:

— Сейчас же марш, куда вам сказано, непослушные девчонки! Вот-вот сядет солнце, а хорошие дети на закате уже должны быть готовы ко сну. Иначе я не разрешу Ингеборг рассказать вам вечернюю сказку. А если будете хорошими, на праздник Успения возьму вас в Гент, на торжественную службу.

— Мы хорошие, мы хорошие!

С визгом подхватив свои подолы, Лорхен и Гретхен кинулись к лестнице, чтобы побыстрее оказаться в комнате.

— Итак Ингеборг? Продолжай! — приказала Эльза. Весь её страх сразу прошёл.

— Ну так вот, я и рассказываю, — продолжила кормилица, на всякий случай оглянувшись и убедившись, что стражник стоит далеко и не услышит её. — Взял Зибель ключи, открыл кузницу. Рылся-рылся в ларе, нашёл ведь стремена! Только они оказались грязные, хотя и почти новые. Верно, их принесли для заточки, да старый кузнец не успел наточить. Ну и конюх ничего умнее не выдумал, как взять и помыть стремена! Я как раз доставала из колодца ведро, а тут и идёт Зибель. Говорит: «Ингеборг! Дай в ведре промыть эти штуковины!» Я ему: «Да ты в уме? Я же в этой воде буду детей мыть, а ты туда грязные железяки сунуть хочешь! Сейчас перелью воду в лохань, тогда и набери себе ещё ведро». И что бы вы думали, фру Эльза! Он тут же спустил ведёрко в колодец, наклонился, а ключи с его пояса сорвались да и плюх вниз! Бедняга аж побелел весь.

Эльза задумалась:

— Но вытащить-то их как? Колодец у восточной стены глубокий.

— Был глубокий, — кивнула кормилица. — Только в последний месяц с ним что-то поделалось: вода опустилась не меньше, чем на туазу. Я недавно опустила туда ведро, так оно, как ушло по самые дужки, тут же и чиркнуло по дну! Если послать кого-то из пажей, вот Бруно, к примеру, то он сможет спуститься по верёвке, пошарить там и вытащить связку. Тогда мы сумеем попасть в башню и узнать, что такое туда понавезли и что затевает колдун.

— «Мы сможем»? — Эльза с тревогой поглядела на кормилицу. — Ты что же, хочешь пойти со мной?

Обычно весёлое лицо женщины приняло вдруг суровое выражение:

— Голубушка моя, фру Эльза! Я понимаю: вам очень надобно узнать, какие козни затевает этот негодник Парсифаль. Но одну я вас в их ведьмино логово не пущу. Вы вот не знали, а ведь я и вас тоже выкормила.

— Меня!? — ахнула Эльза. — Не может быть!

Кормилица понимающе улыбнулась:

— Да, когда вы родились, мне исполнилось всего тринадцать годков. Но я уж была замужем. У нас в деревне, случается, очень рано выдают, если жених выгодный, из семьи побогаче. У меня хороший был муж, только убили его — он с вашим отцом как раз в поход отправился. И у меня ребёночек, первенец мой, тогда же помер. Ваш отец взял меня в замок: у вашей матушки молока не стало уже в первую неделю, как вы родились. Она ведь и умерла очень скоро. А я так в кормилицах и осталась. Вас до двух годочков выкармливала, потом одного за одним сынков Клемента, командира отряда рыцарей, потом... Да что вспоминать! Я к тому это говорю, что вы мне не чужая. А значит, мне Господь велит вас беречь. Ведь у вас, получается, никого больше нет.

Эти страшные слова были сказаны служанкой так просто, что растерявшаяся Эльза ничего не смогла возразить. Да, у неё, замужней женщины, про мужа которой пели баллады, теперь не было опоры и защиты. Ей и её детям только и оставалось, что уповать на Бога и полагаться на помощь сорокалетней кормилицы!

Герцогиня обняла и поцеловала Ингеборг.

— Ладно, — сказала она строго. — Возьми колыбель и ступай вниз. Уложишь девочек — зайди за мной, я буду у себя. А перед тем пошлю за Бруно. Он верный паж и славный мальчик, ты права. Но что ещё нам будет нужно, так это фонарь, который не давал бы много света, — не приведи Господь, этот проныра Паулос приметит, что мы проникли в его владения!

— Постараемся, чтоб не приметил, — глаза Ингеборг сверкнули. — Если герцог с отцом и впрямь хотят вернуться поздно ночью либо к утру, то этой крысячей морде придётся особенно аккуратно проверять посты на стенах и возле моста. Вот когда он поднимется наверх, нам и надо успеть.

Она подхватила колыбель, в которой безмятежно сопел носиком маленький Эрих, и, осторожно ступая, начала спускаться по лестнице.

Эльза подошла к парапету. Солнце, алое и тревожное, висело низко над чёрной бахромой леса. Ветер сник, было тихо. Только птицы ещё подавали порой голоса в зарослях по берегам Рейна, но их отрывистые крики лишь усиливали ощущение тревоги.

— Господи Иисусе Христе! Спаситель Наш! Помоги мне ради Пресвятой и Пречистой Твоей Матери и всех святых! — прошептала Эльза и трижды осенила себя крестом.

Глава 6

Капище

— Право, всё это похоже на сказку о Синей Бороде! Только бы у неё не оказалось такого же страшного конца...

Эльза попыталась усмехнуться, но безуспешно. Краем плаща она прикрыла фонарь и, оглядевшись, повернула ключ в замочной скважине. Ей казалось, что скрип разносится на весь замок.

— Вы забыли конец сказки, — за спиной герцогини отозвалась Ингеборг. — Он как раз не страшный, а очень справедливый: Синяя Борода получает по своим гадким заслугам. Ну что, этот ключ подошёл? Открылось?

— Открылось, открылось! Только сама дверь очень тяжёлая. Помоги!

Вдвоём они навалились на створку, и та наконец повернулась. Вход в западную башню начинался в стене, и пришлось пройти по узкому низкому коридору, а затем отпереть ещё одну дверь. Эта подалась легче. Эльза перевела дыхание: по крайней мере, здесь никого нет! Если бы Паулос или его слуги ещё оставались в башне, уж две двери запирать за собой наверное не стали бы!

Герцогиня подняла над головой фонарь. Они с Ингеборг стояли на узкой площадке перед ведущей вниз лестницей. Когда-то, ещё девчонкой, Эльза любила играть здесь с сыновьями рыцаря Клемента, за что им не раз попадало от старого герцога. Она помнила, что лестница короткая, всего пятнадцать истёртых каменных ступеней. А дальше — снова коридор и по обе его стороны — две низкие каменные кельи. Давным-давно это помещение служило темницей, в одной из стен даже сохранились кольца, к которым когда-то крепились цепи. За коридором была каменная арка, от неё вверх шла винтовая лестница — она вела на три подряд площадки, верхняя из которых до недавнего времени использовалась под голубятню. Вниз тоже спускалась лестница, довольно крутая и длинная. И заканчивалась она в глубоком подвале, как ни странно — сухом: грунтовые воды так и не нашли брешей в прочной каменной кладке. Этим подвалом уже лет сто не пользовались вообще — отец как-то говорил Эльзе, будто прежде то было тайное убежище, на случай, если враги захватят замок. Ход вниз был тщательно замаскирован, а из самого подвала шёл подземный коридор, который теперь осыпался, но прежде вёл чуть не до берега реки. В детстве, играя с мальчишками, Эльза всё время надеялась отыскать этот ход. Ей не хотелось верить, что по нему уже нельзя пролезть! Однако они не нашли даже признаков потайного лаза.

— Идём!

Она шагнула по неширокому проходу, поднимая фонарь так высоко, как только позволял свод (человеку повыше ростом тут пришлось бы идти, пригнувшись).

— О Боже Святый, что это!? Смотрите-ка, фру Эльза!

Ингеборг указывала на вход в одну из келий, до которой они как раз дошли. Невесть откуда здесь появилась толстая решётка, перегородившая входное отверстие. На петлях висел новенький замок.

Эльза просунула руку со светильником сквозь решётку и тоже ахнула. Фонарь осветил небольшое пространство кельи целиком. И женщины увидели, что к одному из намертво вделанных в каменную стену колец теперь прикреплена цепь. Совершенно новая, как и решётка — она блестела свежей ковкой тёмного железа. Цепь была очень толстой, такая легко удержит и медведя. Но ошейник на её конце на медвежью шею никак не налез бы. А чуть в стороне лежали ещё две цепи, почти такие же толстые. То были ручные и ножные кандалы.

— Что это значит, Ингеборг!? — с ужасом прошептала герцогиня. — Прежде этого здесь не было...

— Да и откуда бы могло взяться? — так же тихо ответила служанка. — Железо новёшенькое, будто вчера ковали. Не преступников же сюда собрались привозить! А если бы и преступников, то к чему такая тайна?

— У нас в замке давно не было тюрьмы, — растерянно проговорила Эльза. — Для того хватает других мест. Я ничего не понимаю.

— Идёмте, посмотрим, что здесь ещё появилось! — позвала кормилица. — Для тех здоровенных мешков, которые сюда везли, железа пока что маловато. Может статься, мы тут ещё и не такие диковины увидим!

Однако вторая келья оказалась пуста и так же запущенна, как прежде. Не задерживаясь возле неё, женщины прошли до конца коридора.

— Вверх или вниз? — спросила Ингеборг.

— Сперва вверх.

Спуск по узкой и крутой каменной лестнице отчего-то казался сейчас Эльзе страшным, и она решила оттянуть тот момент, когда придётся спускаться.

На первой площадке башни не обнаружилось ничего особенного. Правда, теперь там стояли деревянные лари, в каких обычно хранят оружие, и валялось несколько свёрнутых тюфяков. Скорее всего здесь оборудовали помещение для стражи. На двух верхних площадках вообще ничего не было. Там, где прежде пажи держали клетки для голубей, сейчас на деревянных стропилах сидели и мирно ворковали лишь несколько птиц.

— Теперь спускаемся! — скомандовала Эльза. — Скорее всего эти помещения освободили только для того, чтобы никто не мешал Парсифалю и его людям. Не знаю, как тебе, Ингеборг, но мне отчего-то жутко идти в подвал!

— Признаюсь, фру Эльза, мне тоже. Однако выхода-то у нас нет: поглядеть всё равно надо.

Лестница была очень крута, и женщинам пришлось высоко поднять подолы, чтобы невзначай не наступить на них. В башне, несмотря на летнее время, казалось прохладно, а из подвала тянуло настоящим холодом, будто там хранили лёд. Ингеборг была обута в деревянные башмаки, подошвы которых она подклеила войлоком — чтобы не стучали. Такая обувь, по крайней мере, защищала её ступни от прикосновения к ледяным, влажным ступеням. Но на ногах у Эльзы были мягкие кожаные чулки без твёрдой подошвы[106], и холод пробирал её до костей. Она сжимала зубы, чтобы не стучать ими — тем более что вместе с холодом в её душу всё глубже входил страх. В какой-то момент она ощутила желание повернуться и что есть духу кинуться назад. Не будь с нею кормилицы, герцогиня именно так бы и поступила...

Лестница кончилась. Фонарь, в котором огонёк свечи дрожал и метался, будто бы тоже испытывая ужас, выхватил из темноты часть широкого пространства.

Эльзу поразила вдруг окружившая её чернота. Словно серый камень стен и пола внезапно покрылся густым слоем копоти. Потом герцогиня различила странные отблески и поняла, что и пол и стены сплошь затянуты плотным чёрным шёлком. К полу он, возможно, был приклеен: плотная ткань не собиралась складками под ногами, но лежала ровно, похожая на застывшую воду омута. По сводчатому потолку тянулись складки, переходя в сборчатые занавеси, опускавшиеся по стенам. Черноту нарушала алая краска огромного рисунка, нанесённого по шёлку в самой середине пола.

Эльза осветила его фонарём.

— О, Боже! — прошептала кормилица. — Да что же это такое?

Рисунок представлял собой громадную звезду с пятью острыми лучами и кругом, начертанным в центре, по точкам пересечения линий, образующих эти лучи. Посредине круга, в свою очередь, поблёскивал какой-то предмет. То была небольшая чаша — также пятиугольной формы, пустая, но покрытая внутри жирной копотью, будто в ней постоянно что-то жгли.

Остальное пространство большого подвала поглощала темнота, особенно густая оттого, что стены с другой стороны, очевидно, тоже были затянуты чёрным. Во мраке удалось, правда, различить смутные очертания чего-то громоздкого, находившегося там, куда указывал острый луч звезды, противоположный входу. Там тоже что-то поблёскивало, ловя тусклые лучи фонаря.

Нужно было подойти ближе, но ни Эльзе, ни Ингеборг отчего-то очень не хотелось наступать на рисунок: у той и у другой возникло абсурдное, но неотвязное ощущение, что в эту звезду можно провалиться, как в гибельную черноту болота.

Вдруг кормилица, обернувшись, заметила укреплённый на стене факел.

— Ну-ка дайте! — проговорила она. И, взяв из дрогнувшей руки Эльзы фонарь, вытащила оттуда свечку и поднесла к смоляной головке.

Факел вспыхнул, разом осветив всё помещение. И обе женщины в ужасе ахнули.

Перед ними, за начертанной на полу багровой звездой, находилось возвышение, представляющее некое подобие алтаря. Алтарь этот был сложен из гладких чёрных камней и украшен накладными металлическими звёздами, каждая тоже с пятью лучами. Звёзды располагались с переднего торца тремя рядами, по шесть в каждом ряду. А над этим прямоугольником поднимался, доставая почти до свода, громадный крест, выкованный из тёмного железа. Крест, перевёрнутый перекладиной вниз...

— Они тут... — наконец выдавила Ингеборг, пытаясь прийти в себя. — Да они тут, выходит, сатане молятся! Либо собираются молиться... Ну, слыхала я про тамплиеров всякое, но чтоб такое!..

— А цепь-то с ошейником к чему? — слабым голосом спросила герцогиня. — Она... оно с этим как-нибудь связано?

В её голосе прозвучала надежда. Эльза надеялась, что два их жутких открытия всё-таки могут не иметь прямой связи. Но она не хуже, чем Ингеборг, понимала: это не так. И почувствовала, что её сознание начинает мутиться.

— Идёмте отсюда! — верная служанка схватила руку герцогини. — Вот только ещё тут в обморок падать! Пошли, пошли!

И бормоча молитву, потащила Эльзу к лестнице.

Они до конца опомнились, лишь добравшись до донжона, затворив за собою двери и поняв, что оказались в относительной безопасности. Ни та, ни другая не сомневались: застигни их в потайном капище Паулос либо его стража — ничего хорошего ждать бы не приходилось. У Эльзы даже мелькнула мысль, что и Лоэнгрин не смог бы её защитить в этом случае. Не смог бы или не стал бы?..

— Что же делать? — прошептала она, падая в кресло и бессознательно принимая из рук кормилицы чашку с горячим вином. — Что мне теперь делать?

— Бог ведает! — Ингеборг перекрестилась, пальцы у неё дрожали. — Теперь тут опасно. Не знаю, что они затеяли, однако мы обе видели, для кого они стараются!

— Я не буду участвовать в этом! — крикнула Эльза, ощутив в себе силу, которую даёт только отчаяние. — Епископ Доминик сказал, что простить можно всё, но не измену Господу. Раньше, пока я не знала, я имела право всё терпеть, но теперь... Послушай, кормилица, мне нужно ехать в Антверпен, к епископу. Только он сможет разобраться в том, что тут творится. А если нужно, он известит об этом церковь и Папу. Я бы увезла и детей, но с ними быстро не доберёшься, а если медленно, то меня догонят. Я даже думаю — стража бы не выпустила нас, вздумай мы тронуться в путь с детьми. И оставить их нельзя: Парсифаль на всё способен. Что нам делать? Посоветуй!

Ингеборг задумалась. На её лице читалось сомнение.

— Говори, кормилица! — взмолилась Эльза. — Не молчи!

Та посмотрела ей в глаза и улыбнулась.

— Ладно. Кажется, я придумала. В Генте у меня живёт двоюродный брат с семьёй. Он — кожевник, человек небедный. А детей у него — куча, жена их ему нарожала четырнадцать душ, и можете себе представить: все выжили! Старшему уже двадцать три, А последней дочке вроде бы сейчас четыре. И младшие двенадцать детей живут в доме родителей. Ну, где двенадцать, так и ещё троим место найдётся, а соседи и не приметят. Вот к ним-то я и поеду. Двоюродный брат — хороший человек, не откажет принять нас. А если вы ещё и дадите мне с собой денег...

Эльза бросилась к шкатулке:

— Золота очень мало. Почти всё у Лоэнгрина, но ключа от его ларца у меня нет. Возьми, что есть! И ещё вот это.

Она подала кормилице длинную золотую цепь, серьги с изумрудами и большой золотой перстень с крупным рубином.

— Вот. Остальное заберу с собой — мне тоже может понадобиться. Скажи своему брату, что я его озолочу, когда всё закончится. Если закончится хорошо. Но как ты уйдёшь с детьми незаметно? Кругом стража проклятого грека!

— Какой он грек, такая у него и стража! — презрительно хмыкнула кормилица. — Дураки они. Я придумала кое-что. На рассвете мост опустят — из деревни должен приехать воз с оброком. Зерно. И ещё придут крестьяне с птицей и яйцами. А с возами и крестьянами — всегда много детворы: вдруг господа чем-нибудь угостят. Я и думаю: если девочкам постричь волосы да переодеть в простые рубашонки, сойдут за таких ребятишек и они. И я под крестьянку оденусь, наверчу на голову какое-нибудь тряпьё да как следует выпачкаю лицо и ноги. И малыша возьму — простолюдинки всегда с собой таскают сосунков: куда ж их девать? Ну а за пять-шесть золотых монеток возчик вывезет отсюда не только что нас — хоть коня его милости вывезет! Вот вы — другое дело, вам придётся уехать самой. Стража Паулоса не очень знает в лицо меня, а с чумазой рожей не узнает вовсе. Но вас они отлично помнят, и им наверняка приказано следить пуще глаза, чтоб вы никуда не девались.

— Но меня же не запирают! — возразила Эльза. — Я вот в Гент на целый день уехала, и ничего... Значит, могу просто отправиться верхом — будто бы на прогулку. Тоже на рассвете. Теперь только нужно молиться, чтобы до рассвета не вернулись Парсифаль с Лоэнгрином.

— Не до рассвета, — вздохнула Ингеборг. — Надо ведь ещё, чтоб оброк сосчитали, раньше крестьяне не уйдут. Но будем надеяться. Девочки ваши умницы, играть любят пуще всего, я им скажу, что это — игра такая, и они всё, как нужно, сделают. А уж мне совсем легко, я же и так деревенская. Если будут свои и признают меня — так тем паче не выдадут.

Эльза рассмеялась. Теперь, когда нужно было действовать, ей сделалось легче. Да, то, что они задумали, было очень опасно. Но сейчас она понимала: оставаться, когда здесь, в её родовом замке, затевалось нечто чудовищное, ещё опаснее. Даже если ей и детям пока ничто не угрожает, кто знает — что произойдёт завтра, послезавтра? Нет, прочь отсюда, прочь!

Мысль о муже, воспоминание об их любви пронеслись тенью и пропали. И Эльза ощутила: ей стало настолько легче от того, что теперь у неё есть право не любить его...

Глава 7

Сила ненависти и сила любви

Либен шёл уверенной рысью, словно и не обращая внимания на скверную дорогу. Накануне пролились дожди, и хотя вода во впадинах и рытвинах уже почти высохла, земля оставалась рыхлой, а местами даже скользкой. В лесу, где солнечные лучи не пробивались сквозь громадные кроны вязов и дубов и почти всюду царила тень, оставались ещё большие лужи, которые фонтанами разбрызгивались из-под копыт.

До вечера было далеко, но и до большой проезжей дороги, вдоль которой уже не тянулась густая чаща, а шли поля и встречались редкие посёлки, тоже оставалось не менее двух часов езды, поэтому Эльза радовалась быстроте своего коня. Либен к тому же отличался спокойным нравом. В лесу многие лошади начинают вести себя нервно: шорохи, запахи, крики птиц, — всё это тревожит их и порой заставляет плохо повиноваться всаднику, особенно если его руке не хватает мужской твёрдости. Но Либен скакал через чащу невозмутимо и ровно, будто вокруг простирались окрестности родного замка.

Выехав утром, герцогиня Брабантская, как и надеялась, за день одолела большую часть пути до Антверпена. Можно было выбрать людную окружную дорогу, но это было бы куда дольше. А ей хотелось ещё до заката оказаться за надёжными стенами монастыря.

В душе Эльза не переставала радоваться выдумке Ингеборг, которой удалось благополучно уехать на крестьянской телеге вместе с детьми. Сельской ребятни действительно явилось много, и стража совершенно не обращала на неё внимания.

Повезло и самой Эльзе. Едва она отъехала от замка и повернула в сторону заросшего лесом холма, как на дороге, со стороны реки, показались всадники. По развевающемуся белому плащу и облаку светлых волос она узнала Лоэнгрина.

Будь он один, возможно, чувство долга толкнуло бы Эльзу вернуться, остановить его, объясниться. Но рядом с герцогом скакал его отец, и у молодой женщины не шевельнулось даже тени сомнения. Поговорить с Парсифалем? Только не это!

Теперь они знают, что её в замке нет. Придворным дамам герцогиня сказала, что вновь едет в Гент, в церковь. Кроме Ингеборг, она не доверяла никому из женщин: две дамы из четырёх, входивших в её свиту, открыто любезничали с Паулосом, две другие намекали Эльзе, что он вовсе не плох. Конечно, они уже передали её мужу, что хозяйку вновь потянуло послушать проповедь епископа Доменика (к счастью, в замке ещё не знают о его отъезде!). Но вечером Лоэнгрин наверняка захочет повидать детей — и тогда обнаружится исчезновение малышей. И станет ясно, что Эльза тоже сбежала. Слава Богу! Пускай думают, что она увезла дочерей и сына с собой. Тогда кормилица успеет их укрыть.

Косые лучи солнца, проникая сквозь зелёную завесу, временами попадали Эльзе в глаза, ей приходилось заслоняться: всадница боялась на миг ослепнуть, не заметить нависающую над тропой дубовую ветку и, ударившись об неё, выпасть из седла.

Обширная дубовая роща сменилась бором, но меж сосен мелькали осины и липы. Липы в это время года цвели, распространяя кругом пьяный запах тонкого медового настоя.

Внезапно Либен коротко заржал. Его уши нервно шевельнулись, он вскинул голову, и Эльза заметила, как раздулись резные ноздри коня. Это было совсем на него не похоже.

— Что случилось, мой дорогой? — спросила всадница, проводя рукой в тонкой шёлковой перчатке по светлой гриве скакуна. — Что такое ты услышал или учуял?

В ответ конь вновь издал глухое резкое ржание и остановился, мелко переступая ногами, фыркая и храпя.

— Да что с тобой происходит? Либен, мне это не нравится! Вперёд!

Эльза дала коню шпоры, что делала редко, щадя своего любимца. Тот рванулся с места, проскакал немного, вновь встал и вдруг, захрапев, поднялся на дыбы. Каким-то чудом всадница удержалась в седле, что есть силы сжав поводья. Она знала: её конь не мог просто взять и взбеситься. Значит, рядом затаилась какая-то опасность.

И почти сразу поняла какая. Недалеко, в расплывчатом полумраке чащи, послышался тонкий протяжный вой. И сразу семь-восемь голосов ответили таким же воем.

— Матерь Божия! Волки! — прошептала Эльза.

Волков в этом лесу водилось много. Но с другой стороны, летом они редко бывают опасны. И ещё реже нападают на человека днём. Но герцогиня была дочерью страстного охотника, часто охотилась и сама. И она знала, что означает этот одинокий призыв вожака стаи и её многоголосый ответ: стая шла по следу добычи. А реакция коня очевидно показывала, кто был сейчас избран добычей...

Переведя дыхание, Эльза попыталась взять себя в руки и определить, с какой стороны послышался вой. Вроде бы, сзади. Но если так, отчего Либен отказывается скакать вперёд?

Вой повторился, и теперь стало слышно, что долетает он слева. Ответили ему уже не семь-восемь, а не менее двадцати голосов, причём звучал этот хор и слева, и справа и... неужели впереди? Выходит, идя по следу всадницы, волки обогнали её?

Плохо понимая, что делает, Эльза развернула коня. Либен, на этот раз послушный посылу, помчался по дороге вихрем, его не нужно было погонять. Но вот он опять шарахнулся, замер, и герцогиня увидела, как в густой тени, снова впереди неё, сверкнули зелёные вспышки голодных волчьих глаз.

Волки вели себя странно. Если бы она могла думать спокойно, то поняла бы это. В лесу, где летом так много добычи, они выбрали человека, да ещё скачущего верхом на коне, с которым так просто не сладишь. И шли они не просто по следу, а окружая со всех сторон, словно бы зная, как может повести себя всадница.

Эльза вновь развернула вспять коня, который всё ещё слушался её, хотя мощное тело Либена напряглось и дрожало под седлом. Теперь она поскакала уже не по дороге, а прямо через чащу, не разбирая пути и низко припав к конской шее, чтобы ветви не хлестали по лицу, не выбили из седла.

В лесу темнело. Темнело быстро, будто и солнце, сговорившись с волками, быстрее обычного опускалось к горизонту. И всё отчётливее в обступающей тьме, с разных сторон изумрудными вспышками возникали волчьи глаза.

«Может, это оборотни?» — мелькнула у Эльзы жуткая мысль. Вскоре она поняла, что преследующая её стая растёт. Волков становилось всё больше. Кругом выли уже не менее полусотни зверей. Должно быть, к одной стае присоединилась вторая, потом третья. Но ведь волки так не охотятся!

Похолодевшими губами Эльза твердила молитву и продолжала понукать коня, который невероятным образом пока что находил дорогу среди сплошных зарослей.

Но вот он споткнулся один раз, второй.

Потом внезапно Либен снова взвился на дыбы: ехать было уже некуда. Впереди громоздился завал, образованный несколькими давным-давно упавшими деревьями, на которые ветер нанёс землю, ветки и сухую траву, возведя крепостную стену перед тем, кто вздумал бы проникнуть в самое сердце леса. И над этой стеной, на фоне просвета между кронами, показались несколько серых силуэтов с полыхающими зелёным пламенем глазами.

Эльза обернулась. Позади такими же огнями вспыхивала вся чаща. И отовсюду слышался пронзительный вой. Он смолк лишь на миг. И герцогине Брабантской явственно послышался смех — пожалуй, ещё более жуткий, чем голодные голоса волков. В этом смехе как будто звучал ехидный вопрос: «Ну что? Ушла?»

В сознании молнией пронеслось: «Парсифаль! Ведь про него говорили, что он умеет зачаровывать волков!»

Либен захрапел, шарахнулся, опять взвился на дыбы, и теперь всадница на нём не удержалась. Удар о землю был не особенно сильным, лишь какая-то ветка больно царапнула щёку. Но поднявшись, Эльза увидела в нескольких шагах от себя серые тени. Они приближались.

— Боже Святый, прости мои прегрешения!

Герцогиня успела перекреститься. Тут же большой поджарый волк прыгнул на неё, растопырив в воздухе лапы и раззявив пасть с белыми остриями клыков. Но одновременно раздался короткий звон. Стрела пронзила хищника в тот миг, когда его лапы коснулись плеч жертвы. Зубы клацнули перед лицом Эльзы, и туша уже мёртвого зверя скользнула к её ногам.

Остальные преследователи отпрянули, но не убежали. Какой-то полуторогодовалый волчонок дёрнулся было обойти Эльзу и напасть сзади. Его тут же уложила вторая стрела. Затем между деревьев метнулось рыжее пламя факела, сверкнул меч, и фигура мужчины, в неверном свете показавшаяся громадной, выросла среди окруживших прогалину волков. Меч чиркнул вправо, влево, раздалось рычание, потом хриплый визг. Волки шарахнулись в стороны, не уходя, не отдавая добычи, но отступая перед силой, с которой не могли совладать сразу.

— Целы? — не оборачиваясь, спросил незнакомец, ловя поводья Либена. — Кто вы такая? Как вас занесло одну в лес?

Эльза ахнула, взмахнула руками. В её голове не осталось никаких мыслей, в душе — никаких чувств. Кроме одной мысли, одного чувства, одного имени... Она узнала голос того, кто сейчас, рискуя жизнью, заслонял её от взбесившейся стаи.

— Фридрих! — закричала женщина, чувствуя, что готова сойти с ума. — Фридрих!

— Эльза!?

Он не поднял, а бросил её в седло, вскочил туда сам, развернул коня.

— Вперёд!

Либен поскакал прямо на сгрудившуюся среди сосен группу волков, и те бросились врассыпную. Один не успел отскочить — меч Тельрамунда рассёк его пополам.

— Эльза, милая, ради Бога... Только держитесь. Хорошо?

— Фридрих, Фридрих! — повторяла она, вцепившись в его плечо, захлёбываясь слезами. — Мой Фридрих!

Он сунул ей факел.

— Держите. Я не могу и управлять конём, и рубить этих псов, и освещать дорогу. Нам надо прорваться. Потому что они не отстанут от нас.

— Почему? Это не волки?

— Это волки. Но они не в себе. На них наведены чары. Но почему — вы?.. Почему — вас?..

— Потому что я стала им опасна. Фридрих, послушай!

— Потом. Главное — выбраться отсюда.

Они вырвались из чащи на дорогу, но стая, наступая со всех сторон, не отставала. Либен успокоился, подчинившись непреклонной воле всадника, и уже не шарахался в стороны. Когда сзади нагонял волчище и, клацая зубами, в прыжке пытался вцепиться в конский круп, Фридрих точным ударом срубал его, а один раз Эльзе удалось ткнуть горящим факелом прямо в оскаленную пасть.

Впереди раздались звук рога, ржание коней.

— Это мои друзья! — крикнул Фридрих. — Я ушёл от них, чтобы проверить тропу через лес. Эй, Луи, Эдгар! За нами волки! На коней, скорее!

— Мы на конях! — отозвался из темноты густой голос Седрика Сеймура. — Вы что, собрали всех волков этого леса, мессир? А вам не кажется, что это многовато?

— Мне вас одного вполне хватало! — отозвался Тельрамунд. — Вы — отличный Волк. Остальные мне уже не нравятся. Но не я их собрал: это — фокусы Парсифаля, чтоб у него рога выросли из задницы!

Ещё несколько мгновений — и весь небольшой отряд стоял полукругом меж стволами сосен, а перед всадниками, тоже образовав полукруг, но куда более широкий, застыло сотни полторы ощерившихся зверей.

— Ничего себе! — воскликнул Эдгар, натягивая арбалет. — Просто море волков! Я о таком даже не слышал.

— Ну, я-то слышал! — бросил Седрик. — И видывал однажды стаю немногим поменьше этой. Но что верно, то верно: ведут они себя странно.

— Как будем действовать? — спросил Луи, обращаясь именно к Сеймуру. — Поскачем от них? Или сперва постреляем?

— Если они попытаются напасть — стреляем, и потом — вскачь! — Седрик, не торопясь, заряжал второй арбалет, положив первый, уже заряженный, поперёк седла.

— Я не очень-то разбираюсь в заколдованных волках, граф. По мне, обычные лучше, и я бы... Эй, эй, малыш, а стоит ли так рисковать? Вдруг не сработает?

Этот возглас заставил всех остальных обернуться. И тут же все застыли в ужасе. Мария, одетая по-прежнему «оруженосцем Ксавье», неожиданно соскочила с седла и ровным шагом, почти не прихрамывая, пошла по направлению к стае.

— Эдгар, только не мешай мне! — не оборачиваясь, проговорила она. — Если сейчас кинешься за мной, они могут напасть. Не бойтесь, я не подойду к ним вплотную, а если что, вы успеете помочь.

Рыцарь Лионский, который действительно уже готов был броситься вслед за женой, остановился, направив арбалет на волков и следя за каждым движением стаи.

Зрелище было невероятное. Среди стройных, будто мачты, сосен, стволы которых в свете факелов казались золотыми, замерла, сгрудившись, огромная волчья стая. И по тёмной траве, медленно и спокойно к ней двигалась маленькая человеческая фигурка. Кольчуга Марии ловила отблески огня, но куда ярче сверкали десятки зелёных глаз.

Пройдя шагов сорок, Мария остановилась. Вытянула руки. И тихо-тихо заговорила. Её сидящие верхом спутники вслушивались, стараясь понять, что она говорит. Вот, кажется, прозвучали слова молитвы. Потом — снова неразборчиво. Затем Мария сунула руку под кольчугу, что-то нашла у себя на груди. Вновь подняла обе руки, но теперь в правой что-то блестело. Женщина продолжала говорить, так настойчиво и горячо, будто волки действительно могли понять её...

— Эй, посмотрите-ка! — вдруг прошептал поражённый Тельрамунд, по-прежнему сидевший верхом на Либене, прижимая к себе Эльзу.

В волчьей стае произошла перемена, которую нельзя было не заметить. Поднятая дыбом шерсть хищников медленно опадала, челюсти смыкались, умолкал глухой рык. И внезапно нарушился плотный строй, которым ещё мгновение назад стояли волки. Они начали разбредаться, разбиваясь на группы. Казалось, они сами не понимали, как оказались в этой части леса, что здесь делают и отчего их так много. Несколько зверей даже устроили грызню друг с другом, рыча и ошалело кидаясь на чужаков. Это были разные стаи, обычно охотившиеся далеко друг от друга, и вместе им вдруг стало неловко и скверно...

Ещё немного, и волчий строй окончательно рассыпался, точно порванное ожерелье, а затем серые силуэты смешались с темнотой, исчезли в ней.

— Вот так штука! — Фридрих посмотрел на Эдгара и с изумлением увидел, что тот улыбается, хотя по его лицу ещё течёт струйками пот. — А она... она что же?..

— Она не ведьма! — покачал головой Эдгар. — Это совсем другое.

— Да я и не говорил... И не думал... Но как?!

— Да просто вообще-то, — ответил уже Седрик Сеймур. — Сказал когда-то Господь: «имейте Веры с горчичное зерно»? Сказал. И мы всё это знаем. А вот не имеем горчичного зерна-то! Поэтому горы двигать и не умеем. И силу свою показать не умеем, иначе как взять да убить. Так и живём... А эта девочка научилась разговаривать со зверьём и птицами. Она поговорила с волками и убедила их на нас не охотиться. Всех можно убедить разумными словами. Иногда даже людей.

— Но ведь на этот раз хищники не просто охотились. Это же было колдовство! — растерянно проговорил Луи. — Волки действовали не сами, их заставляли так действовать. И всё же каким-то образом они услышали призыв Марии. Как она это сделала? Чем пересилила чары?

— Вот этим.

Мария стояла уже возле своих спутников, так же протягивая к ним правую руку, как недавно простирала её к волкам. В пальцах был зажат снятый с шеи нательный крест.

— Я бы не справилась, — её голос звучал невероятно устало. — Я бы ни за что сама не справилась. Я говорила, и они понимали, но не могли преодолеть безумия. Это было видно по их глазам. И тогда я просто стала молиться за них...

— За волков? — уже совершенно потерянно спросил Фридрих.

— Да. Они ведь тоже твари Божии. И потом... — Мария смутилась, будто опасаясь, что её обвинят в хвастовстве, но продолжила: — И потом, после того как однажды псы моего теперешнего свёкра чуть не отгрызли мне ногу, я совсем перестала бояться собак. А сейчас вдруг поняла, что и волков не боюсь. Ну... вот и они это поняли!

Глава 8

Рассказ крестьянина

В том, что маленький отряд Эдгара Лионского неожиданно появился под Антверпеном, не было никакого чуда. Разве что чудесным оказалось совпадение во времени: не вздумай барон Тельрамунд поискать другой, более неприметной дороги через лес и не наткнись он в чаще на непроходимый завал, который заставил его повернуть и пойти в обход, — Эльзу ждала бы верная гибель.

Многоголосый волчий вой путники слышали, ещё проезжая по большой дороге. Опытный Седрик сразу отметил: волков, судя по голосам, что-то уж очень много, а раз так, то ехать лесом, возможно, и не стоит. Хотя хищники скорее всего гнали оленя или кабана, однако в таком количестве они всё равно могли оказаться опасны. Эдгар согласился, и было решено с наступлением темноты остановиться на ночлег подальше от чащи.

И вот тут-то Фридрих, испытывая совершенно необъяснимое беспокойство (он ни за что никому не признался бы, но это было даже не беспокойство, а настоящий страх), и захотел обязательно проверить, не найдётся ли всё же дорога через лес. Он резонно убеждал своих спутников, что за ночь волки разберутся с добычей, и днём они уже разбредутся, а не разбредутся, то не нападут же на целый отряд всадников! И, пока ещё не стало темно, Тельрамунд отправился на разведку (к счастью, не забыв прихватить факел). Он пошёл пешком, понимая, что лошадей не тянет в чащу, откуда слышится вой огромной стаи.

Таким образом, его вечная страсть к риску оказалась на этот раз спасительной.

Что же до пути, по которому они ехали, то это был путь, заранее продуманный.

Несмотря на изрядную опасность, друзья следили за замком Дюренштейн весь месяц, пока Ричард Львиное Сердце ещё находился там. Они узнали, что при падении со стены король сломал левую ногу, но разбился совсем не так страшно. Тем не менее долгое время его нельзя было никуда везти, и это оказалось на руку посланцам Элеоноры Аквитанской. Во-первых, они успели сообщить обо всём её величеству, и королева, не теряя времени, отправилась в Рим, по пути заполучив столь важное письмо Филиппа-Августа. Во-вторых, по просьбе Элеоноры к ним присоединился Седрик, а это сделало маленький отряд куда сильнее. Правда, Блонделя Элеонора забрала с собою, чтобы он подтвердил перед Папой Римским немыслимый поступок Леопольда Австрийского и германского императора Генриха. И этот выбор был тоже не случаен: ведь именно Блондель первым обнаружил место заточения короля Англии, и именно он как опасный свидетель был захвачен воинами герцога. Впрочем, рыцарь-трубадур добавил, собираясь в дорогу, что обменять его на Седрика Эдгару куда как выгодно:

— Со мной у вас может быть больше неприятностей, мессир! — сказал он Эдгару. — А вот с Седым Волком вы устроите больше неприятностей нашим врагам.

Через месяц после той грозовой ночи, когда друзья попытались, но не сумели освободить пленённого короля, из Дюренштейна выехал большой отряд рыцарей и воинов. Они отправились за полночь, всего с двумя факелами, тщательно скрывая и свою численность, и направление, в котором двигались.

Поскакав наперерез отряду, Луи с вершины ближайшего холма сумел его рассмотреть. Вышла луна, и в её свете граф увидел главное: между тремя рыцарями ехал человек, закутанный в плащ, с опущенным на лицо капюшоном. На большом расстоянии можно было ошибиться, но Шато-Крайон почти не сомневался, что руки этого человека связаны спереди и прикручены к седлу.

Рыцарей он насчитал пятерых, воинов оказалось шестнадцать. Посовещавшись, крестоносцы решили напасть и отбить пленника. Как они и предположили, отряд ехал в глубь Германии, скорее всего направляясь к одному из замков Баварии или Франконии.

Они настигли преследуемых назавтра, когда те, миновав два селения, расположились стоянкой возле небольшой речки. Укрывшись в рощице на берегу, ещё раз оценили силы противника и постарались определить, в какой из шести палаток содержится пленный король.

Первым сомнения испытал Седой Волк.

— Что-то мне всё это перестаёт нравиться! — буркнул он, рассматривая разбитый немцами лагерь.

— А что? — быстро спросил Эдгар, зная, что старый рыцарь обладает невероятной наблюдательностью, и к любому его замечанию стоит прислушаться.

— Посмотри, как они расставили караулы, — ответил Седрик.

Эдгар смутился. За прошедшие полтора года он стал куда опытнее, чем был, простившись с лионской кузницей и надев рыцарские доспехи. Однако перед Седым Волком по-прежнему чувствовал себя почти мальчишкой.

— Объясните, — сказал он, постаравшись скрыть свою досаду.

— И мне, — честно подхватил Луи. — Я тоже не понимаю, что особенного в их постах.

— А вы? — повернулся Седрик к Тельрамунду. — Может, я просто уже глупею?

Фридрих, нахмурившись, покачал головой:

— Нет. Кажется, вы правы. А я-то сразу и не подумал!

— Да кончатся ли эти загадки? — вспылил Эдгар. — В чём там дело?

— Прежде всего, — пояснил Седрик, — караульные стоят только вокруг палаток со стороны дороги, а со стороны реки никого нет. Но ведь реку-то можно переплыть, и она не защитит стоянку, вздумай кто напасть.

— Ловушка? — догадался Луи.

— Возможно, — вздохнул Седой Волк, — возможно. И хорошо бы так! А теперь второе. Вон, возле той палатки, стоят аж трое караульных. Значит, Ричард, надо думать, именно в ней?

— Конечно, — согласился Эдгар.

— Прекрасно! А где, в таком случае, начальник отряда? Мы же не можем предположить, что император отправил такого важного пленника, не поручив его сопровождение кому-то из очень преданных рыцарей! Между тем охраняется только одна палатка. Начальника, выходит, не охраняют?

— О, Боже! — простонал Эдгар, хватаясь за голову. — Вы хотите сказать, что этот отряд послан только ради того, чтобы заморочить нам голову? И с ними нет короля?!

— Тамплиеры дьявольски хитры, — проговорил сир Сеймур, продолжая наблюдать за немцами, деловито разводившими костры и готовившими ужин. — Я не сомневался, что Парсифаль выдумает какой-нибудь отвлекающий манёвр, и понимал, что нам бы надо оставить кого-то возле Дюренштейна. Но нас и так страшно мало. Да и подвоха я ожидал не в этом. А кстати, подвох может быть и совершенно обратный: возможно, они так нелепо выставили стражу именно для того, чтобы мы решили, будто Ричарда с ними нет, а он-то как раз там и находится.

— Ну последнее маловероятно, — заметил Шато-Крайон. — Для этого Парсифаль должен был знать, что среди нас есть человек, не менее хитрый, чем он сам. Но он же не подозревает о вашем присутствии в отряде, мессир.

— О моём — нет. Но вот Тельрамунда они видели. Да он и сам не пожелал скрывать, что бьётся за освобождение короля. Не в обиду вам, мессир Эдгар, и вам, граф, будь сказано, но ведь у Фридриха опыта тоже куда больше, чем у вас, и о нём ходят легенды. Так или иначе, гнусный тамплиер — чтоб ему поскорее провалиться в Преисподнюю! — поставил нас в почти безвыходное положение. Мы обязаны убедиться, там король или нет. То есть обязаны напасть. И коли у нас возникли сомнения, то тем более мы не можем ни ждать удобного случая, ни сопровождать отряд до окончания его пути. Ведь если Ричард остался в Дюренштейне, то его или вот-вот увезут оттуда, или уже увезли, а мы потеряем бездну времени, гоняясь за пустышкой, как котёнок за своим хвостом.

Вот тут крестоносцы пожалели, что с ними нет теперь верного Блонделя. Он мог бы, укрывшись в лесу, снова спеть одну из баллад, которую знал король Англии. И тогда Ричард, если он здесь, конечно, ему ответил бы. Да и голос короля его друг знал лучше, чем все остальные. Хотя, с другой стороны, молчание тоже не докажет наверняка отсутствие короля: он мог быть ещё слишком слаб и болен, или, как ни противно предполагать такое — ему могли завязать рот. Нет, Седрик был в любом случае прав: если этот отряд — ловушка, то она сработает. Крестоносцам придётся нападать!

Впрочем, всем пятерым (включая и Марию!) очень хотелось этого. Они приходили в бешенство при мысли, что хитроумный магистр обманул их, будто малых детей, а потому у всех руки чесались наказать тех, кто помог совершить подлый обман.

План нападения придумали сообща. Само собой не стали идти в обход и переправляться через реку — именно с той стороны их, конечно, и ждали. Фридриху припомнился старый сарацинский приём, который воины меж собой называли «лошадь без всадника».

Перед закатом из рощи с громким ржанием вылетели и помчались по равнине пять скакунов. Они были осёдланы, но без седоков, поэтому из лагеря с любопытством следили за конями, верно, предположив, что в лесу с их хозяевами произошла какая-то беда. Никто из германцев не заподозрил подвоха, и когда на них вдруг дождём посыпались стрелы, многие из стражи не успели даже схватиться за оружие.

Искусству ездить, повиснув на боку коня и держась за седло и подпругу, Тельрамунд обучился ещё в юности у пленного сарацина, которому он сохранил жизнь. Седрик владел этим приёмом с детства, додумавшись до него сам. Что же до Луи, Эдгара и «малыша Ксавье», то им помогла ловкость, а старшие быстро растолковали, как нужно держаться, чтобы их не было видно, и они тем не менее могли управлять лошадьми. Потом оставалось лишь зарядить все имевшиеся девять арбалетов и приделать их к сёдлам так, чтобы те не бросались в глаза и чтобы их можно было в мгновение ока отцепить и пустить в дело.

В лагере началось смятение. Воспользовавшись им, маленький отряд, будто ураган, налетел на германцев. Те тотчас обратились в бегство, и тут уже всё стало ясно: будь с этим отрядом царственный пленник, немцы не отдали бы его так просто.

По крайней мере, обманщики поплатились за свой обман: из двадцати одного человека шестеро были убиты и восемь человек ранены. Троим раненым всё же удалось ускакать, а пятерых крестоносцы взяли в плен. Однако их допрос, как и следовало ожидать, ничего не дал: это были простые воины, которые даже не знали, что за узника прятали такое долгое время в Дюренштейне.

Эдгар, перенявший правило сира Седрика не добивать раненых, отпустил всех пятерых. Поблизости была деревня, где им могли оказать помощь. Правда, двое потеряли много крови и не могли идти. Но Фридрих, припомнив все известные ему бранные слова, всё же довёз соотечественников на их же лошадях до посёлка и заплатил крестьянам, попросив позаботиться о воинах.

— А за свои раны и за смерть своих товарищей благодарите императора Генриха! — сказал на прощание Тельрамунд. — Он послал вас на верную гибель, просто использовал, как охотники используют козлёнка, чтобы подманить медведя. С тем и оставайтесь!

После этого крестоносцы со всей возможной быстротой вернулись к Дюренштейну. Они, разумеется, не надеялись, что Ричард Львиное Сердце всё ещё там: Парсифаль не зря отманил их от замка. Но можно было попытаться напасть на след.

Помог тот самый крестьянин по имени Клаус, у которого друзья останавливались на пару дней перед своей первой попыткой вызволить короля Англии. Понимая, что идёт на отчаянный риск (шпионы Парсифаля давно могли разузнать, в какой усадьбе скрывались посланцы Элеоноры), Фридрих навестил почтенного земледельца, и тот принял его с прежним радушием.

— О да, у нас были люди герцога! — сообщил он. — И очень интересовались, кто тут жил, сколько вас было, о чём вы говорили. Ну, я, как мог, запутал их: сказал, что сперва вас было трое, потом приехал четвёртый, потом опять уехал. А о чём вы говорили, я, мол знать не знаю. Откуда же знать, коли все разговоры вы вели по-франкски? Ведь так оно и было.

— Почему же ты решил нам помочь? — улыбнувшись, спросил Тельрамунд. — Я слышал, что герцог Леопольд не обижает своих ландскнехтов.

— Это верно, — кивнул крестьянин. — По крайней мере, что касается оброка и всяких там повинностей, тут всё по-людски, не жалуемся. Герцог наш, да пошлёт ему Господь долгих дней, человек не вредный. Только вот если бы к его смелости да невредности ещё бы капельку ума! Оно, конечно, ваша милость может оскорбиться, что я смею говорить такое о рыцаре...

— Ничего, ничего! — теперь Тельрамунд уже едва удерживал смех. — разумеется, ты ведёшь себя дерзко, но со мной можно: я считаю, что уважение надо заслужить, будь ты хоть рыцарь, хоть король.

— Так ведь о чём и речь! — обрадовался Клаус. — А наш бедолага-герцог из-за своей, хм... малость скудноватой головы вечно связывается со всякими делами, от которых потом сам же бывает в накладе. Вот три года назад, почти что перед самым Крестовым походом, ввязался в войну с баварцами, притом из-за сущей ерунды — кто-то там по ошибке поохотился в его лесу. Ну так и получилось, что в самый пахотный месяц пособирал людей от земли, да ещё скольких угробил! Я-то в тот раз откупился зерном и свиньями. А кончилось всё тем, что пришлось Леопольду с соседями мириться, потому как иначе затеялась бы длинная война, а тут бы император приехал. Ведь покойный Фридрих, Царство ему Небесное, был крут по части непослушания. За междоусобицу мог и наказать как следует!

— Что верно, то верно, — согласился рыцарь, умевший слушать терпеливо, если надеялся в конце концов услыхать нечто важное.

— Ну вот! — Клаус почесал поясницу и ухмыльнулся. — А теперь он навязал себе на голову этого пленника — уж не знаю, кто он там, знаю только, что из-за него охрану Дюренштейна усилили в три раза, а воинам ведь платить надо! А рыцарям! Да ещё и императора принесло, не к ночи будь помянут. И с ним — колдуна этого. Император-то Генрих тоже не так просто приехал и понатащил целый отрядище рыцарей и своих ландскнехтов. Из-за них мы второй месяц кряду по два оброка платили. Им, значит, на прожор!

— А теперь они, наконец, убрались восвояси? — вставил Фридрих вопрос, который давно собирался задать.

— Да вот только позавчера, — охотно ответил Клаус. — Сперва-то (четыре дня назад) уехали человек двадцать. Сам не видал, косари рассказали. Они припозднились, да так, возле дороги, на лугу и заночевали — благо при них собака была. Костёр развели, луковой похлёбки наварили и сидят себе. И тут — глядь едут по дороге, впотьмах, всего с двумя факелами! Тихо, будто что худое затевают. Крестьяне, однако, узнали рыцаря, что ехал впереди: он с Леопольдом на охоте был да ухитрился спьяну подстрелить домашнюю свинью. И не рыцарь он никакой, а простой охотник! Наши и зачесали репу: что ж такое — простолюдин, а в рыцарском плаще, да герб на щите? Факел-то как раз у него и был.

Фридриха не удивило такое сообщение. Про этот отряд он знал достаточно и давно догадался, что рыцари там были «ряженые». Ни Леопольд Австрийский, ни император не решились посылать своих приближённых на убой, выставляя их как приманку для Эдгара Лионского и его товарищей.

— Но, как я понимаю, был и второй отряд? — спросил Тельрамунд. — Ведь с императором приезжало куда больше двадцати человек, да и у Леопольда, сам говоришь, стража была усилена втрое.

— Ну да, — отозвался Клаус. — Второй отряд выехал тоже вечером, почти что затемно, позавчера. С ним укатил Генрих Шестой, дай ему Бог... Ну, в общем, чего там даёт, то пускай и даст! И восемь рыцарей с ним, и сорок человек воинов, и придворные. Да и колдуна, наконец, унесло от нас, чтоб он всю жизнь путал свои дьявольские заклинания! И теперь в замке тихо.

— А герцог?

— А герцог, говорят, пьёт два дня подряд, не просыхая. У нас в деревне бывает его шут. Вот головастый парень! Его и прозвали Клюгхен[107], хотя крестили-то, помню, Акселем. Ну так этот Клюгхен и рассказал, что у герцога, видать, душа не на месте. А отчего — молчок: он хозяина не выдаст, потому как тот всё же не вредный. А что про пьянку его разболтал, так это уж почти все в округе знают — слуги в замке ведь не без языков!

— Значит, — небрежно заключил Фридрих, — шут не сказал и куда направился император со своим отрядом?

— А вот это как раз сказал! Хотя и сам сомневается. Но вроде бы герцог упомянул, что его люди проводят их величество до замка Гогенау. Я про такой слыхал, это возле Антверпена.

— Знаю. А что пленник? Его они увезли с собой?

— Думаю, ваша милость, что точно увезли, — закивал крестьянин. — И охрана теперь в Дюренштейне прежняя, и с отрядом, как приметили наши пастухи, ехал какой-то человек, вокруг которого воины сгрудились целой кучей, да с пиками наперевес! Я Клюгхена-то спросил. А он только плечами пожал и рукой махнул: мол, хоть одна печаль с герцога свалилась!

Фридрих задумался. Если шут участвует в игре, затеянной Парсифалем, то нарочно наводит друзей короля Ричарда на неверный след. Если же он, напротив, враг колдуна и хочет расстроить его планы, тогда... Что делать? Попробовать выманить шута из замка и расспросить? Нет, рискованно: как раз на это их враги и могут рассчитывать — лучшей ловушки не придумать, а использовать для этого простодушного Клауса было проще простого.

Щедро наградив крестьянина, Тельрамунд вернулся в рощу, где поджидали его друзья.

Посовещавшись, они решили не тратить времени и не рисковать ради встречи с Клюгхеном, который в любом случае не выболтает лишнего. Проверить, в каком направлении движется большой отряд, тем более возглавляемый самим императором, не составило бы труда. А что до того, остался ли пленник в замке, сомнения уже почти иссякли — его там нет. Конечно, всё могло быть и подстроено: второй мощный отряд, охрана вокруг какого-то человека, слух, что они направляются в Гогенау — мощную и неприступную крепость. Но вот непробудное пьянство герцога Леопольда ясно говорило о том, что он пребывает в гневе и раздражении. Значит, девяносто девять против одного: у него отобрали добычу, пленника увезли. И герцог теперь, с одной стороны, злится из-за потери выкупа, на который втайне всё же рассчитывал, а с другой — испытывает угрызения совести. Это — если он хотя бы догадывается, что именно собираются сделать с пленником колдун и послушный ему император.

Дальнейший план друзья составили быстро: они едут вслед за отрядом, по пути выясняя, не изменил ли он направления и не направляется ли в какое-то другое место. Ну а всё остальное можно будет продумать по пути и по мере того, как прояснятся до конца намерения Парсифаля.

Глава 9

Число зверя

Эльза проснулась от тёплого прикосновения к её щеке и тотчас, улыбнувшись, открыла глаза. И поняла, что прикоснулся к ней луч солнца, ловко пробравшийся под откинутый полог палатки.

Герцогиня лежала на охапке душистой травы, заботливо укрытая плащом. Рядом, тоже зарывшись в траву, спал человек, в котором Эльза узнала вчерашнего мальчика-оруженосца, сумевшего каким-то образом усмирить и прогнать волков. Собственно, после этого момента она уже ничего не могла вспомнить — пережитое потрясение отняло все силы. Осталось лишь ощущение неимоверного облегчения и память о бережно обнявших её руках — руках рыцаря, который её спас.

Теперь, всмотревшись в спящего подле юношу, Эльза вдруг с изумлением поняла, что это — женщина. Мария сняла кольчугу и верхнюю стёганую рубаху, а тонкая ткань нижней рубашки откровенно обрисовывала контуры небольшой упругой груди. Густые каштановые локоны окружали запрокинутое юное личико.

Почувствовав взгляд Эльзы, Мария пробудилась.

— Доброе утро! — сказала она.

Эльза неплохо понимала язык франков и даже могла на нём говорить, но от удивления несколько мгновений молчала. Потом выдохнула:

— Здравствуйте! А... Кто вы?

— Мария. Жена рыцаря Эдгара Лионского, командира отряда. Жена и оруженосец. Так получилось.

— Я думала вы — мальчик. А где?..

Герцогиня осеклась и смешалась, залившись краской, будто молоденькая девушка. Но «малыш Ксавье» отлично её понял.

— Где Фридрих, да? Наверное, там, возле лошадей. Кажется, ему выпало последним охранять нашу стоянку. А меня они освободили от караула. Эдгар сказал, что у меня на волков ушло слишком много сил. И правда, знаете, меня словно всю выжали!

— Но вы же не колдовали? — не без испуга спросила Эльза.

— Что вы! Конечно нет! Только молилась. Ой, а вот и мой муж!

Эдгар остановился возле палатки, однако не стал в неё заглядывать, чтобы не смущать герцогиню.

— Мария, все уже проснулись, — сообщил он. — И нам бы очень хотелось услышать историю её светлости. Вчера она что-то пыталась рассказать, но никто толком ничего не понял, даже Фридрих на своём родном языке. Если мадам Эльза проснулась...

— Я проснулась, мессир! — отозвалась герцогиня. — И сейчас выйду.

— Вот ваше платье, — проговорила Мария. — Я вчера помогла вам его снять и потом зашила — подол был порван в двух местах.

Эльза поблагодарила, поспешно оделась и заплела в косу свои роскошные чёрные волосы. Однако головного покрывала отыскать не смогла — скорее всего, потеряла его в лесу. Заметив её беспомощный взгляд, Мария засмеялась:

— Полно! Никто вас не осудит. А у меня ничего подходящего нет — я же «мальчик». Пошли!

Все четверо мужчин сидели у костра, над которым с утра разогрели ломтики копчёного мяса — небольшой запас оленины, оставшийся от недавней охоты. Маленький лагерь располагался на берегу речки, через которую путники на всякий случай переправились уже затемно: хоть волки и разбрелись по лесу, но лучше всё же держаться от них подальше.

Совсем рядом проходила дорога, и на рассвете оттуда доносились голоса и скрип колёс — скорее всего, кто-то вёз товар в Антверпен, до которого было отсюда уже недалеко.

Эльза нашла глазами Тельрамунда. Он ответил на её взгляд и сквозь густой загар на лице рыцаря проступил румянец. Луи, заметив это, слегка усмехнулся, но Фридрих посмотрел на него с таким бешенством, что веселье шутника тотчас улеглось.

Покончив с завтраком, путешественники принялись обсуждать свои дальнейшие планы. Однако вначале Эдгар попросил герцогиню рассказать, но теперь спокойно и внятно, что же с ней приключилось в Брабанте. И Эльза поведала рыцарям о капище, устроенном под старой башней, о келье с приделанными к стене кандалами и о том, как они с Ингеборг решились на бегство. Про волков можно было не рассказывать — их все и без того видели, а пережить ещё раз, хотя бы и мысленно, те жуткие мгновения у герцогини не было сил.

Когда она умолкла, остальные обменялись выразительными взглядами и некоторое время тоже молчали.

— После того, что мы узнали, — заговорил наконец Луи Шато-Крайон, — можно сделать два предположения: или нас (с помощью герцогского шута, либо, может быть, крестьянина Клауса) ввели в заблуждение, и Ричарда увезли вовсе не в Гогенау, а прямо в Брабант, или же замок близ Антверпена — временное место заключения.

— Я думаю — первое можно отбросить, — подумав, заметил Седрик. — У Парсифаля не могло быть уверенности в том, что мы вновь встретимся с Клаусом. А вот второе предположение я бы принял: капище нужно тамплиерам ненадолго, скорее всего, ради одного какого-то дня, о котором тогда, возле Дюренштейна, говорили император с колдуном. И, возможно, они хотели сразу туда и повезти пленника, даже темницу с цепями приготовили. Но наша настойчивость их насторожила — они наверняка знали, что мы не убрались из Австрии и по-прежнему наблюдаем за замком герцога Австрийского. Вот Парсифаль и решил не только сбить нас со следа, послав вначале обманный отряд, но и запутать подлинный след. Точно, как заяц!

— Но теперь, — вставил Луи, — мы хотя бы знаем, где этот след должен закончиться. И уже нет сомнения в том, что они собираются сделать с Ричардом. Они его убьют!

— Это мы все и прежде понимали, — Фридрих говорил глухо, будто сдерживая ярость. — Но теперь ясно — не просто убьют, а принесут в жертву. Я и раньше был почти уверен. Братья Грааля приносят жертвы сатане.

— Будь они прокляты! — взорвался Эдгар. — И как теперь быть?

— Прежде всего убедиться, что в настоящее время король действительно в замке Гогенау, — Седрик Сеймур один из всех казался совершенно спокойным. — Если это так, тогда главное — не допустить, чтобы его оттуда увезли. Взять цитадель мы не сможем — я знаю эту твердыню, там целая армия понадобится.

Снова наступило мрачное молчание, во время которого каждый придумывал какой-то план освобождения узника и тотчас его отбрасывал — все понимали, насколько это трудно.

— Хорошо во всём этом лишь одно, — продолжил Седой Волк. — А именно то, что они ни в коем случае не убьют Ричарда до наступления того самого дня, о котором говорил Парсифаль. Поэтому нам так необходимо знать, что же это за день. И очень возможно, один из нас мог бы это вспомнить.

— Я? — Фридрих посмотрел на старого рыцаря и покачал головой. — Полжизни отдал бы за то, чтобы прояснить свою память! Но в годы моего общения с тамплиерами всё это казалось такой чепухой... Я думал, они просто бредят!

— Но из-за этого бреда, который вы слышали и могли запомнить, вас уже не раз пытались убить, — напомнила Мария. — Значит, вы им очень опасны, господин барон! Попытайтесь, а! Хоть бы знать, сколько времени у нас ещё в запасе.

Тельрамунд покачал головой:

— Если бы я мог, я бы вспомнил.

— А мне всегда казалось, что вы вообще ничего не забываете! — вдруг молвила Эльза и, покраснев, опустила голову.

Тевтонец усмехнулся:

— Вы не совсем правы, герцогиня. У меня дурная память: я прекрасно помню то, что всеми силами желал бы забыть, а то, что сейчас так нужно вспомнить, стёрлось, как старый след.

— В любом случае, — снова заговорил рыцарь Лионский, — мы продолжим наш путь к Гогенау.

— И будем соблюдать самую большую осторожность, — добавил Седрик. — Не сомневаюсь, что лазутчики Парсифаля сумеют проследить наш путь, однако нужно сделать так, чтобы у них не возникло возможности с нами разделаться.

— Ну-у! — возмутился граф Шато-Крайон. — Мы всё же не женщины, как фру Эльза! Конечно, их много...

— Да не в том дело, сколько их! — вырвалось у герцогини Брабантской. — Но у этого страшного колдуна наверняка есть в запасе и другие заклинания. Не только для волков. Может быть, он умеет подчинять своей воле и других зверей. Даже змей! И что тогда?

— Мария поговорит со змеями, и они уползут! — усмешка Эдгара немного разрядила общее напряжение. — А что? Или змеи — не твари Божьи?

— О, Господи! — прошептал Фридрих и вскочил на ноги. — Змеи... Звери... Число Зверя! Я — полный идиот!!!

— Вспомнил?! — закричал Седрик, разом утратив своё напускное спокойствие.

Тельрамунд закрыл лицо руками и вдруг расхохотался:

— Ах, сюда бы Блонделя! Вот бы он сочинил балладу о самом тупом рыцаре Германии! Как можно было забыть это?! Раз в жизни я был на торжественном сборище «братьев Грааля». Нет-нет, не на Чёрной мессе, упаси Бог! Просто на празднике принятия в братство новых членов. И Парсифаль говорил о священном жертвоприношении, о сердце героя... Я тогда ничего не понял. Но число запомнил. Он назвал именно этот год: одна тысяча сто девяносто третий от Рождества Христова. И дальше сказал так: «В шестой час, в шестой день шестого месяца Сириус войдёт в созвездие Змееносца!» Шестьсот шестьдесят шесть — число Зверя, символ сатаны!

Спутники тевтонца ошеломлённо молчали. Наконец Мария прошептала:

— Ничего не понимаю! О числе Зверя я тоже слыхала, но что ещё за Змееносец? В книгах написано про двенадцать созвездий Зодиака. И никакого Змееносца среди них нет!

— Есть созвездия и не входящие в Зодиак, — заметил Эдгар.

— Это созвездие в него как раз входит, — Фридрих с трудом поборол охватившее его возбуждение. — Змееносец обозначался на древних картах Зодиака, затем с них исчез. Но он существует и находится между Скорпионом и Стрельцом, а для всех служителей сатаны это — символ тёмной стороны неба. Я помню ещё одну фразу Парсифаля: «Змей пожрёт сердце героя...» А как же дальше?..

— Да уже не так важно, какие ещё богомерзкие слова говорил поганый колдун! — вскричал Эдгар. — Важно то, что мы знаем число: шестое июня. И время: шесть часов. Утра или вечера, неизвестно, но это — не самое главное. Фридрих! Сказал бы, что ты — просто золото, но чего стоит обычный блестящий металл в сравнении с великим рыцарем?

— И великим тупицей! — скрипнул зубами Тельрамунд. — А за моё «прозрение», друзья, поблагодарите герцогиню Эльзу: не начни она говорить о зверях и о змеях, я бы мог вспоминать до конца жизни.

Молодая женщина посмотрела на барона и впервые за всё время робко улыбнулась ему. При этом её бледные щёки окрасил румянец, почти такой же яркий, каким ещё недавно она злила всех без исключения красавиц Брабанта.

Часть четвёртая

СУД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Глава 1

Молитва узника

О том, что наступило утро, можно было догадаться по тусклой полоске света, появлявшейся на противоположной стене. Влажные камни ловили этот слабый отблеск, и те недолгие два часа, когда солнце стояло низко и посылало свои лучи прямо в узенькую бойницу, на сером фоне даже вспыхивали одинокие искры. Потом блеск тускнел, но на протяжении всего дня светлая полоска оставалась напоминанием, что за пределами четырёх каменных стен, влажного пола и низкого свода существует другой мир — полный шелеста листьев, птичьих голосов, порывов ветра и тяжёлых облаков в тёплом летнем небе. Через щель бойницы, чья ширина была куда меньше, чем толщина стены, невозможно было увидеть небо. Ветер сюда не проникал и вовсе — бойница выходила в простенок, и даже сильная буря едва ли могла потревожить мёртвый покой каменного склепа. Птиц порой было слышно, но только не жаворонка и не синиц — тем не нравилось угрюмое серое ущелье. Иногда ранним утром очень слабо доносился свист ласточек, а потом весь день — истеричное карканье ворон. Они гнездились в одной из бывших сторожевых башенок внутренней стены, выстроенных, когда внешней стены ещё не было, и теперь пустовавших.

В пасмурную погоду можно было и вовсе не заметить прихода дня. Полоска света на стене тогда была совсем тусклой. К тому же в разное время суток жара и прохлада не сменяли друг друга: в склепе всегда было сыро и душно. Это летом. Зимой, наверное, холодно до ломоты в костях.

В это утро вопли ворон раздались почти возле самой бойницы. Должно быть, в простенок свалился кусок добычи, и птицы из-за него дрались, бранясь и взвизгивая, будто рыночные торговки.

Ричард открыл глаза и, зевнув, потянулся. Болью отозвалась не только всё ещё не до конца поправившаяся левая нога, но и спина. Всё оттого, что он спал слишком крепко и не менял позу. Каменная лежанка наказывала за неподвижность — тюфяка не было, тело затекало и начинало ныть уже через пару часов.

Король привстал, глянул на светлый узкий прямоугольник, извещавший о наступлении дня, перекрестился и одними губами прошептал утреннюю молитву. Потом заставил себя размять затёкшие мышцы и встать.

Жёсткая тяжесть железа и новая резкая боль, на этот раз в щиколотках и запястьях, заставили его пошатнуться, но Ричард выбранил себя за малодушие. В конце концов, сам виноват. Во-первых — приняв год с лишним назад глупое решение ехать после кораблекрушения через Германию, а не через Францию. Сам пошёл навстречу опасности, а Филипп-Август не тронул бы его. Но уж очень не хотелось оказаться в роли просителя и быть потом обязанным чванливому родственнику. Гордость! Хуже: гордыня. А за гордыню Бог наказывает всегда. И хорошо, если так, а не хуже. Ну а во-вторых — кто же перед спуском со стены по тонкой верёвке влезает в железную кольчугу? Да ещё — немецкую, которая в полтора раза тяжелее английской или французской (любят германцы таскать на себе вериги!). Не будь кольчуги, они с Марией могли бы спуститься и вдвоём. Хорошо ещё, что он вовремя заметил опасность — не хватало только, чтобы из-за него погибла эта чудесная девчонка! Да нет, уже не девчонка. И не «малыш Ксавье». Теперь она — жена рыцаря, и у неё растёт ребёнок. О том, что супруга Эдгара Лионского беременна, Ричард успел узнать перед самым отъездом из Птолемиады. Тем более надо благодарить Бога, что Мария осталась жива и, судя по всему, сумела бежать. Если б стража тогда её захватила, болтливый Леопольд уж не вытерпел бы — похвалился!

Мысль о ребёнке Эдгара и Марии мучительно напомнила про Беренгарию, про её округлившийся упругий живот, который король поцеловал, прощаясь с женой, когда та отправилась наконец из Палестины в Англию. Она уж год как родила! Кто у него? Сын? Ричард верил: да, сын. Ему страстно этого хотелось. Каждый раз, опускаясь на колени, чтобы помолиться, он дольше всего молился именно о сыне. Уже потом о матери и о жене. И совсем потом о себе. Для себя он просил одного — сил душевных.

Правда, силы его не оставляли. И душевные, и телесные. Ни жестокая боль от перелома, которая стала притупляться лишь теперь, спустя три с лишним месяца, ни раны, появившиеся на щиколотках и запястьях, там, где их стиснули тяжеленные кольца кандалов, ни душная сырость каменного склепа, ни скудная и грубая пища — ничто не сломало пока ещё крепкого здоровья Ричарда Львиное Сердце. Нога срослась быстро и не искривилась, хотя герцогский лекарь не слишком заботился, чтобы правильно сложить кость. Почти не ослабли и могучие мышцы короля. Непомерно толстые цепи на него надели, едва привезя в новую темницу, хотя тогда он ещё почти не наступал на повреждённую ногу. Тем не менее Ричард не раз и не два в день заставлял себя становиться в позицию и, воображая в руке то меч, то копьё, упражнялся, используя всё пространство склепа, который был в длину и в ширину по четыре шага. Этому занятию он уделял по нескольку часов, хотя порой от усилий у него начинала кружиться голова: два куска хлеба и миска кислой похлёбки не утоляли голода, а голод — плохой помощник в военных упражнениях. Но пленник не сдавался, и его руки, привыкая к тяжести оков, стали за эти месяцы ещё твёрже, чем были прежде.

Но главное, за что он постоянно благодарил Бога, — это отсутствие уныния и отчаяния в душе. Ему было тяжко думать, что унизительный плен может продлиться долгие годы, что за это время может умереть его несокрушимая мать, и тогда младший брат растеряет все его завоевания, обескровит Англию, осчастливит её землями сильных соседей. Он тревожился о молодой жене и ребёнке, которого мог пока только представлять. Наконец, короля терзал настоящий страх за своих безумно храбрых друзей, что рисковали жизнью ради его освобождения и наверняка продолжали попытки до него добраться. И всё-таки Ричард не испытывал больше отчаяния, которое временами посещало его в первые месяцы плена в Дюренштейне. Тот плен был неизмеримо легче: там узника, хотя и содержали строго, но прилично кормили, не унижали ни тяжкими цепями, ни лишением света. Но именно нынешние тяготы укрепили Ричарда. Он был воин до кончиков пальцев, воин до самой глубины души, поэтому когда становилось тяжко, будто в бою, его сердце загоралось, дух твердел, и он уже ни перед чем не мог дрогнуть.

Кроме того, король унаследовал от своей матери настоящую, ненапускную веру в Бога. Он умел молиться не менее пламенно и искренне, чем это делала Элеонора, верившая в господа всеми силами своей неудержимой души. Молитвам Ричард посвящал теперь долгие часы, принося покаяние во многих угнетавших его грехах и получая неизменное утешение. Потому, несмотря на боль и пытку жёсткой и узкой каменной скамьёй, спал он неплохо. Когда же сон всё-таки не шёл, пленник начинал вспоминать уроки Элеоноры, повторяя про себя латинские или греческие корни и словосочетания. Это занятие развлекало его час или два, но затем быстро усыпляло.

Он знал, что Леопольд передал его «из рук в руки» императору Генриху. Вроде бы император имел куда меньше причин ненавидеть английского короля, чем австрийский герцог, но отнёсся к узнику куда хуже. Самого Генриха Ричард видел издали, во дворе Дюренштейна, когда его оттуда увозили. Потом не видел более ничего — с самого начала пути ему на глаза опустили капюшон, который снимали лишь в палатке, на кратких ночных остановках. Судя по времени, который занял путь, можно было предположить, что отряд не покинул Германию (да и как это могло бы случиться, раз пленником завладел германский император?). Однако, скорее всего, они уехали далеко от границ герцогства — дорога продолжалась десять дней, хотя ехали достаточно быстро и останавливались ненадолго. И, как определил Ричард, двигался отряд всё время на северо-запад: солнце пробиралось и под капюшон, подсказывая, с какой стороны оно восходит.

Так где же он теперь? Король размышлял об этом не ради праздного любопытства. Вдруг представится случайная возможность передать весточку матери или друзьям, и тогда нужно будет указать место, где его содержат. (Ведь рыцарь Эдгар мог потерять след пленника после той злосчастной грозовой ночи.) Судя по времени, что его сюда везли, и по направлению движения, это может быть Лотарингия, Фрисландия либо Брабант. Ричард хорошо помнил карты всех стран Европы. А ведь в своё время он спорил с матерью — на что сдались эти знания? Во время боевого похода всегда найдётся, у кого спросить, как ехать туда-то или туда-то. В ответ Элеонора насмешливо напомнила ему, как начался сто лет назад самый первый крестовый поход. Первой, воодушевившись мыслями не столько об отвоевании Гроба Господня, сколько о возможности нажить богатство, в поход двинулась французская беднота. Шли и ехали на телегах, запряжённых ослами или быками, тащили скарб, гнали коз и гусей. И в каждом встреченном на пути городе задавали жителям один и тот же вопрос: «Скажите, а это не Иерусалим?» Смешно? Было бы смешно, не завершись этот поход так плачевно: большая часть этих охотников за лёгким богатством нашли смерть, не одолев и десятой части пути, даже не представив себе, как далёк на самом деле Святой Город. Да, лучше уж знать эти проклятые карты, как ни тупо они выглядят и как ни много в них ошибок[108]. Элеонора была права. Как всегда!

Король вспоминал, какие старые замки находятся в Лотарингии, Брабанте и Фрисландии, кому они в последнее время принадлежат и как выглядят. Впрочем, полуподземный склеп мог оказаться в любом из них.

Как обычно, сотворив утреннюю молитву, Ричард принялся за свои воинские упражнения и с удовлетворением отметил, что уже почти безболезненно опирается на левую ногу. Завтрака ему здесь не приносили, а обед (миска капустной похлёбки или просяной болтушки с куском хлеба) будет много позже полудня, так что покуда придётся терпеть самый острый в течение дня голод. А раз так, надо занять себя как можно больше, чтобы не думать о еде. Это он умел и прежде, тем более что голодать случалось нередко. Правда, не по два месяца кряду, но в условиях боевого похода бывает всякое — опыт есть.

Упражняясь, Львиное Сердце вспомнил песню, которая в Дюренштейне позволила ему подать весть верному рыцарю-трубадуру Блонделю. И теперь, не переставая делать выпады воображаемым мечом, он запел эту песню, вовсе не надеясь, что её и здесь кто-нибудь услышит. Внешняя стена поднимается высоко над внутренней, а его склеп — под землёй, так что никакие звуки не выберутся отсюда на волю. Но пение тоже укрепляет, да и упражняться так легче.

Пропел первые два куплета. Умолк, переводя дыхание, потому что «меч» в руке показался вдруг слишком тяжёл — цепи были куда весомее самых тяжких доспехов и оружия. Поправил железное кольцо на правой руке, чтобы не съезжало с повязки и не растирало кожу (на эти повязки Ричард извёл уже рукава своей рубашки, но тряпки рвались, пропитывались кровью и сукровицей, и раны, оставленные кандалами, всё равно не заживали). Затем несколько мгновений вспоминал третий куплет. Король сочинил его именно тогда — услыхав донёсшийся издалека знакомый голос Блонделя. Сочинил, повинуясь какому-то нежданному вдохновению, и сам удивился словам и их смыслу.

— Рыцарь, страшись! Скоро погибнешь!

В тесных сетях неведомо сгинешь,

Если меня снова отринешь.

Лучше смирись!

— Что мне с того, бес-искуситель?

Вечно со мной Ангел-хранитель,

Силы мне даст Бог Мой Спаситель.

Враг, отступись!

Почему тогда ему пришла мысль о гибели? Ричард знал, что находится в опасности, что герцог Леопольд мстит ему и просто так не отпустит из плена. Знал, что у него немало и других врагов. Леопольд, при всей своей злопамятности, вряд ли совершит откровенную гнусность — убьёт пленника, оказавшегося в полной его власти. Но мало ли, что изобретут друзья и вассалы герцога, проведай они о пленении короля? Но Ричард не думал тогда о скорой гибели. И вдруг — эти странные, так внезапно родившиеся в сознании слова... Теперь он пропел последний куплет и подумал: «Ну а если и в самом деле со мной собираются поступить так подло? Тем более нужно, чтобы до конца были силы. Только не сломаться, не дрогнуть. Устоять!»

В глубокой чёрной нише, где пряталась низкая, вся покрытая плесенью дверь, послышался скрежет и лязг засова. Ричард не перестал упражняться со своим воображаемым мечом, однако покосился в сторону двери с удивлением. Что бы это означало? Утро едва наступило, а в его темницу кто-то собирается войти? Или ему решили сделать подарок и накормить пораньше? Не похоже на строгих тюремщиков. Тогда в чём дело?

Дверь заскрипела и стала отворяться. Пригнувшись, вошли двое стражников, как обычно — в кольчугах и при полном вооружении. Они, как видно, боялись его и закованного в цепи. Но на этот раз позади виднелось ещё несколько фигур — их освещал факел.

Король опустил свой «меч» и спокойно повернулся к вошедшим, однако ничего не спросил. Он говорил только тогда, когда заговаривали с ним, а это случалось редко. Вероятно, безмолвие тоже было частью задуманной Генрихом пытки: скорее всего, он хотел, чтобы у пленника сдали нервы. Вопрос — для чего ему это нужно?

Несколько мгновений длилось молчание, потом один из стражников произнёс:

— Выходите и ступайте за мной.

Второй занял место за спиной Ричарда, умудрившись протиснуться в оставшееся позади узкое пространство.

Не проронив ни слова, Львиное Сердце шагнул к двери, в которую уже вышел первый стражник. За дверью был небольшой коридор, дальше начиналась лестница — короткая, но узкая и крутая. Когда его сюда привезли, Ричард ещё не мог как следует наступать на левую ногу и едва не скатился с этой лестницы вниз. На сей раз он её одолеет. Но до чего тяжёлое железо! Такое ощущение, что тащишь по ступеням самого себя. Ладно, бывало и хуже...

Впереди, перед стражником, двигались ещё четверо воинов — тот, что с факелом, и трое с обнажёнными мечами. О, Господи! Даже лестно.

Ричард шёл, подхватив рукой ножную цепь, чтобы не запутаться в ней, и ему приходилось делать очень небольшие шаги. Поэтому он не спешил, заставляя идти медленно и свою стражу.

Они миновали ещё один, уже верхний, коридор. Здесь к конвою примкнуло шесть каких-то фигур, без доспехов, но тоже с обнажёнными мечами. И вдруг распахнувшаяся дверь вывела их во двор замка.

Ричард пошатнулся, едва не лишившись сознания. Так подействовала волна ослепительного солнечного света, хлынувшего, как ему показалось, со всех сторон. Король зажмурился и подумал, что если не ослепнет, то уж наверняка задохнётся. Вдохнув полной грудью свежий, не настоянный на плесени воздух, он ощутил, что этот глоток до отказа переполнил лёгкие. На мгновение у него так закружилась голова, что понадобились все силы и вся воля, дабы не грохнуться навзничь.

— Дурно? — спросил рядом чей-то голос, не участливый и не насмешливый — ничего, кроме любопытства, в нём не слышалось.

Ричард открыл глаза, которые постепенно привыкали к яркому свету, и повернул голову к говорившему. То был тощий мужчина, одетый в чёрное, со странным, прожигающим насквозь взглядом. Король Англии ещё ни разу не видел колдуна Парсифаля, только много слышал о нём. Но Ричарда поразило ощущение неведомой, глухой угрозы, которое исходило от этого человека.

— Кто вы такой? — ответил Львиное Сердце вопросом на вопрос.

— Рыцарь Храма и слуга императора, — проговорил тёмный человек тем же вкрадчиво-ровным голосом.

— Тамплиер! Ну так я и думал! — воскликнул Ричард почти весело. — По-моему, более преданных врагов у меня не было и нет.

— Приятно, когда твою преданность ценят.

В это время пленник увидел, что на другом конце крепостного двора, возле опущенной решётки ворот, стоят несколько осёдланных лошадей и рядом — восемь всадников в боевых доспехах, при оружии.

— Прошу вас, король! Прошу! — теперь Парсифаль говорил куда твёрже и жёстче. — Нам пора ехать.

— Вот как? — ни в лице, ни в голосе Ричарда не было и тени тревоги, что, кажется, злило колдуна. — Пора так пора. Куда вы меня повезёте?

— Пока вам предстоит недалёкий путь, ваше величество. Но затем, — жгучие глаза Парсифаля вспыхнули ещё ярче, — затем вы отправитесь гораздо дальше.

В выражении этих глаз, в голосе, в смысле гримасы, исказившей сухое лицо хранителя Грааля, невозможно было ошибиться. Он и говорил с одним лишь желанием — устрашить, привести в смятение, заставить ощутить жуткую власть неведомого, перед которой содрогаются даже самые сильные сердца.

Отчасти он достиг цели. Сердце Ричарда, доселе бившееся лишь чуть сильнее обычного, теперь вдруг замерло, затем сильно заколотилось. Он очень хорошо понял Парсифаля. Но у него и на этот раз хватило воли ничем не выдать себя.

— Мне кажется, — сказал король с улыбкой, — что в своё время вы, мессир тамплиер, отправитесь куда дальше меня. И у меня не будет возможности встретить вас в конце долгого пути. Мы говорим об одном и том же, не так ли?

Парсифаль тоже не изменился в лице. Лишь вытолкнул коротко и зло:

— Если даже и так, мы всё равно не можем друг друга понять. Прошу в седло.

— Вот в этом? — король снова засмеялся и тряхнул в воздухе ножной цепью, которую по-прежнему придерживал рукой. — Вы что же, полагаете, что в этом возможно сесть верхом?

— Это сейчас снимут, — спохватился колдун и махнул рукой стоявшему в стороне человеку. — Но цепь на руках, не обижайтесь, придётся оставить. Вас очень трудно удержать в неволе, ваше величество. Очень трудно!

Когда пленник и двенадцать человек охраны оказались в сёдлах, сел на коня и сам колдун. По его знаку тотчас поднялась решётка, открывая проём ворот, и почти сразу же опустился подъёмный мост. Ричард в первый момент удивился, что ему не попытались, как в прошлый раз, закрыть лицо капюшоном, но потом подумал: «Лишнее доказательство! Скорее всего, меня увозят туда, где всё должно окончиться».

Эта мысль почему-то принесла спокойствие. Он ещё не понимал, да и вряд ли мог понять, что именно ему угрожает. В любом случае это была угроза смерти, а со смертью Львиное Сердце встречался так часто, что отвык придавать ей слишком большое значение. Страшило только одно: опасность умереть, не исповедовавшись и не причастившись Христовых Тайн. Тамплиеры — не сарацины, но мало кто, хорошо зная храмовников, считал их добрыми христианами. Значит, вполне могут его лишить права на исповедь и причастие. Однако на всё Божья Воля!

Конный отряд неторопливой рысью миновал мост. Проезжая под аркой, Ричард поднял голову и понял, где же он был заточён. Под полукруглым сводом арки, на вделанном в камень железном кольце висел старый проржавевший меч. По преданию — меч первого владельца замка, отвоевавшего окрестные земли у врагов и этим же мечом убитого здесь, под этой самой аркой. Кажется, его предала жена в угоду любовнику, но сыновья отомстили за отца. Гогенау! Замок Гогенау... Впрочем, какое это теперь может иметь значение?.. Вряд ли он сюда вернётся!

Глава 2

Кровь и колокольчики

За мостом, опустившимся не надо рвом, а над естественным руслом неширокой, но глубокой реки, открывался пригорок, сплошь заросший колокольчиками, так что почти не было видно травы — он был весь синий, как отражение неба. И среди этой синевы темнели фигуры ещё двадцати с лишним всадников, среди которых выделялись трое рыцарей в белых плащах с красными крестами тамплиеров. Заметен был и ещё один человек, которого Ричард узнал даже издали.

— Приветствую вас, ваше императорское величество! — крикнул он, продолжая веселиться. — Вот так встреча двух могущественных монархов! Вы что, кажется, тоже в плену у тамплиеров?

Будь в руках у Львиного Сердца заряженный арбалет, он и то не смог бы выстрелить точнее. Генрих Шестой, германский император, подскочил в своём седле, от ярости став белее, чем плащи его спутников. Да, Ричард не просто попал, он попал в самое уязвимое место.

— И я приветствую вас, король Англии! — хрипло прорычал Генрих. — Вижу, вы не отвыкли от своих походных шуточек, которые, может, уместны среди напившихся воинов, но не меж рыцарями.

— А я думал, что рыцари — как раз и есть воины, да притом самые лучшие! — отозвался Ричард.

— Рыцарь должен обладать не только умением рубить направо и налево, — произнёс Генрих. — И разговор не о тамплиерах. Это я забрал вас у герцога Леопольда, потому что герцогу не пристало держать в плену короля. Теперь вы — мой пленник. В замке Гогенау вы находились, пока я был в отъезде и не мог оказать вам достойного приёма. Теперь вы поедете в другое место, которое я сам для вас выбрал.

— Вы? — король пожал плечами. — А мне казалось — за вас выбирает тот тамплиер, у которого глаза блестят так, будто он всё время хочет есть. Вон он, позади моей охраны.

— Это Парсифаль, хранитель Святого Грааля. — по голосу Генриха было слышно, что он предпочёл бы не говорить об этом человеке, да приходится. — Но дело и не в нём.

— Парсифаль? Вот как?

Зловещее имя колдуна, о котором рассказывали столько страшных историй, окончательно открыло Ричарду всю опасность его положения. Элеонора, хорошо знавшая тамплиеров, говорила, что все они — кроткие ягнята и добрые христиане по сравнению с членами отделившегося от них таинственного братства, которое приписало себе обладание мистическим Граалем. И если император (о котором поговаривали, что он — тайный тамплиер) связался именно с этими «братьями», то от него можно ожидать чего угодно. «Как бы и в самом деле не остаться без исповеди и причастия! — не без содрогания подумал король. И тут же утешил себя: — Но если так, то это — бой. Да ещё с таким противником, гибель от лап которого сразу отправляет христианина в рай. Главное — их не бояться!»

Но он испугался и, как ни стыдился этого, с отвращением думал, какие мерзости ему, возможно, предстоит увидеть, прежде чем с ним будет покончено.

— Кажется, имя нашего магистра отбило у тебя охоту шутить, герой? — с ухмылкой спросил один из тамплиеров.

Ричард тотчас узнал его. Это был громадный и мощный детина лет тридцати, с неохватными плечами и шеей куда шире головы. При этом он обладал длинными руками и довольно гибким торсом, так что в бою казался иногда легче и проворнее двадцатилетних воинов. Звали его, это Ричард запомнил, Гансйорк Бык. Последнее, конечно, было прозвищем рыцаря, пришедшего два года назад к стенам осаждённой Птолемиады вместе с Леопольдом Австрийским, но затем очень быстро оказавшегося в стане тамплиеров.

Когда город был сдан и на основании заключённого с эмирами договора мусульманские жители в большинстве были отпущены победителями (за исключением тех заложников, число которых было оговорено), некоторым из рыцарей и воинов взбрело в голову обобрать тех, кто поспешно уносил своё добро из Птолемиады. Этот самый Гансйорк с приятелями, среди которых было трое франков, двое германцев, два шотландца и два англичанина, захватили нескольких торговцев. И, хохоча во всё горло, стали раздевать их, потроша пояса и шальвары, в которые бедняги понасовали свёртков с монетами и побрякушками. Оголяли и мужчин, и женщин, на глазах друг у друга. Те только кричали, не в силах сопротивляться банде пьяных головорезов.

Их вопли были, однако, услышаны, и из разбитого поблизости лагеря прискакали караульные, среди которых, на беду мародёров, оказался старый Седрик Сеймур. Увидав всю картину, он даже не стал ничего спрашивать... Из девятерых бегством спаслись трое — Гансйорк и оба англичанина. Однако стража их перехватила, и Ричард, едва ему обо всём доложили, приказал тут же повесить всех троих. Вождю крестоносцев не осмелились перечить, однако когда очередь дошла до немца, явился предводитель отряда тамплиеров Ожер Рафлуа и обратился к королю с просьбой отпустить Быка восвояси.

— Если я повесил своих подданных, то отчего же не стану вешать подданного герцога Леопольда или вашего, кто он там? — гневно спросил Львиное Сердце.

— Но вы повесили простых воинов, а он — рыцарь, — напомнил Рафлуа. — К тому же он рыцарь Храма, и все наши братья готовы поклясться честью, что он никогда более не опозорит креста на своём плаще. А я от себя готов внести за него богатый выкуп. Если нужно, то заплачу и тем купцам из города, что пострадали от той пьяной выходки.

— Их уже след простыл, — возразил английский король. — А я ни за что не простил бы человека, позволившего себе так унизить христиан перед сарацинами, если бы вы, мессир Рафлуа, не ручались за него честью ордена.

На самом деле Ричардом двигало совсем не уважение к ордену, который был ему враждебен и уже не раз пытался нарушить планы короля. Просто не хотелось лишний раз затевать ссору в лагере, где и без того страсти были накалены. Он отпустил Гансйорка, посоветовав ему никогда больше не попадаться на его пути.

Теперь Ричард встретил этого человека во второй раз.

— Вижу, цепи поохладили твою отвагу! — проговорил тамплиер, разевая в улыбке рот, в котором не хватало двух передних зубов. — Значит, всё зависит от того, кто у кого оказался в руках. Э-эх, хотелось бы мне самому поглядеть, что у тебя там в груди! А ну как окажется, что сердчишко-то не львиное, а козлячье?

— Не окажется! — спокойно ответил Ричард, которому насмешка врага сразу вернула всю твёрдость. — А ты никогда не посмеешь подойти ко льву и на сотню шагов и не сможешь увидеть, какое у него сердце. Тебе дай Бог решиться козла зарезать — а то ведь и козлиного сердца не увидишь!

Широкоскулое лицо рыцаря налилось краской, и он выдохнул в бешенстве:

— Будешь подыхать, скотина, не проси, чтоб я тебя прикончил. Ноги себе лизать заставлю, английский ублюдок!

— В самом деле? А ещё чего ты хочешь? А?!

Ричард видел: оба рыцаря, державшие под уздцы его коня, следят за перепалкой, совершенно потеряв бдительность. Он повернулся в седле и с разворота ударил локтем в лицо одного из стражей, а затем, стремительным движением вырвал поводья у другого. Шпор на короле не было, да не было и сапог — когда опухоль на ноге спала, он смог натянуть старый кожаный чулок, ранее разрезанный лекарем и болтавшийся теперь как тряпка. Впрочем, второй был не в лучшем состоянии. Но Ричард и без шпор так стукнул коня пятками, что тот вихрем помчался вперёд.

Генрих Шестой ахнул и дёрнул своего дестриера[109] назад, заставив шарахнуться за спины тамплиеров. Остальные его спутники, равно как и воины, сопровождавшие пленника, ничего не успели предпринять. Ричард вихрем подлетел к оторопевшему от неожиданности Гансйорку, за полкорпуса от него осадил коня и со всего маха впечатал правый кулак в широкое лицо рыцаря храма Соломонова.

Тот нелепо взмахнул руками и вылетел из седла, перевернувшись так, что в воздухе мелькнули ноги в кольчужных чулках со шпорами. Затем раздался грохот, вызванный соприкосновением шлема-«шляпы» с землёй, и здоровенный рыцарь растянулся лицом вниз среди синего моря колокольчиков.

Больше ничего нельзя было сделать. Львиное Сердце понимал, что ускакать, воспользовавшись замешательством своих тюремщиков, не сможет. Окажись поблизости лес, можно было бы попытаться. Но они так и так успеют убить под ним коня — у пятерых Ричард заметил заряженные арбалеты. Пленник им явно пока нужен живой, значит, рассчитывать на смерть в бою тоже не приходится. Да и какой тут бой? Без оружия, без доспехов, в ручных кандалах... Нет, бегство невозможно. Однако какой трус Генрих! И это сын Фридриха Барбароссы, который не боялся никого, кроме Бога!

Ричард опустил поводья, и конь под ним стал смирно. Уже через несколько мгновений вокруг выстроились всадники, направив на пленника кто арбалет, кто остриё обнажённого меча. Генрих, позеленевший от злости, тоже подъехал ближе и прохрипел:

— Знаете, ваше величество... Если бы только я... если бы вы...

— Не забывайте, что его нельзя убивать, мой император! — воскликнул из-за спин воинов Парсифаль. — И прикажите последить за этим детиной: он приходит в себя.

Гансйорк в это время приподнял над примятыми стеблями физиономию, измазанную кровью и облепленную голубыми лепестками. Вид был настолько дикий и нелепый, что находившиеся возле незадачливого тамплиера воины не удержались — покатились со смеху.

Рыцарь рукой в кожаной перчатке размазал по лицу кровь и цветочки, затем привстал на колени, будто проверяя, целы ли у него кости. Кости, судя по всему, были целы. Через несколько мгновений Гансйорк вскочил и с рёвом бросился к сгрудившимся вокруг пленника воинам.

— Пустите! Пу-у-усти-те, вам говорят, чтоб мне всю жизнь не жрать мяса, а живьём глотать лягушек!!! Дайте мне этого мерзавца-а-а!

— Остынь, Ганс! — костлявые пальцы Парсифаля стиснули плечо громилы с такой неожиданной силой, что тот скривился. — Остынь, я тебе сказал. Ты забываешь о наших обетах.

Гансйорк резко обернулся к магистру. Его лицо выражало в этот момент настоящее безумие.

— Я помню об обетах! Я не зарежу этого английского негодяя, хотя ужасно этого хочу. Просто поврежу как следует его наглую рожу да, может, руки вывихну, чтоб меньше ими махал.

— Ты его пальцем не тронешь, ясно? — приказал магистр. — Сам виноват, что получил оплеуху — для чего было болтать? А наболтал ты много лишнего. Оч-чень много, и об этом я поговорю с тобой отдельно.

Последние две фразы Парсифаль произнёс совсем тихо — так, чтобы мог слышать только Гансйорк. И тот, от этих ли слов, или от колючего взгляда колдуна, вдруг сник, попятился и медленно отошёл назад, пробормотав только:

— Ладно! Только бы увидеть, как он сдохнет!

Пришёл в себя и император. Всё ещё бледный, с нижней губой, дрожащей от гнева, а ещё больше — от пережитого страха, он отдал несколько распоряжений и, отъехав, долго говорил о чём-то с Парсифалем.

Выполняя его приказ, охранники связали спереди руки короля, и без того скованные цепью, и прикрутили их к седлу. Ричард не сопротивлялся. Его потешала эта лихорадочная возня трёх десятков человек вокруг безоружного пленника. И более всего забавляло воспоминание об ужасе, исказившем лицо германского императора, когда конь короля нёсся прямо на него. Привычный, почти мистический трепет, который внушал всем на поле боя Ричард Львиное Сердце, жил не только в душах сарацин...

Глава 3

Добыча ускользает

Спустя некоторое время они снова двинулись в путь. Опять двое воинов вели под уздцы коня, на котором ехал пленник, но теперь ещё двое — позади, приблизившись вплотную, остальные, кроме тех, кто сопровождал короля с магистром, — скакали по бокам.

Отряд выехал на дорогу.

— Ваше величество! Впереди облако пыли! — предупредил один из рыцарей. — Большое облако — скачет много людей. Если это отряд воинов, то он больше нашего.

— Только этого не хватало! — прошипел под нос Генрих и на всякий случай велел рыцарям обнажить мечи, а воинам приготовить арбалеты.

Неизвестный отряд двигался, впрочем, не навстречу, а наперерез императору и его спутникам. Он приближался быстро, и вскоре стало видно, что скачут человек пятьдесят, в полном боевом облачении и вооружении. Один из всадников держал высокое древко, над которым, полыхая золотом и багрянцем, развевалось знамя.

— Это ещё кто? — не без удивления проговорил Парсифаль, вновь подъехавший к императору. — Откуда они взялись?

— Не знаю, — предчувствуя неладное, отозвался Генрих. И, видя, что встречи не избежать, скомандовал своим: — Стой! Пленника в середину. Кто же это, в самом деле, такие?

Очень скоро он получил ответ на свой вопрос. Вот из густого пыльного облака вырвался крупный мужчина в алом длинном гамбезоне, надетом поверх великолепной, тонкой работы кольчуги.

— Я приветствую моего императора! — зычным голосом воскликнул он. — Как удачно, что мы поехали именно этой дорогой!

Генрих от изумления едва не рухнул со своего седла, а Парсифаль со всей поспешностью отъехал от императора и оказался в самом конце отряда.

— Леопольд Австрийский! — наконец сумел выдохнуть Генрих. — Любезный герцог, дьявол вас забери! Что вы тут делаете?

— Я ехал, чтобы встретиться с вами, — ответил герцог, бросая выразительный взгляд в середину отряда — туда, где рыцари и воины сгрудились вокруг пленника. — И мне важно было увидеть вас именно здесь. Хотя, по правде сказать, я думал застать вас в замке Гогенау, да вы там не задержались.

— Но для чего я вам понадобился?

Леопольд слегка усмехнулся:

— Два с половиной месяца назад вы увезли от меня пленённого мною английского короля. Вы сказали тогда, что хотите справедливого суда над ним. И я поверил моему императору. Но, как я узнал, вы заключили Ричарда в подземелье, заковав к тому же в цепи, чего не подобает делать в отношении короля и героя Крестового похода.

— Вы будете мне указывать, чего я не должен делать?! — от гнева Генрих снова побледнел.

— Не я, — покачал головой Леопольд. — Вот у меня в руках письмо его святейшества. Папа Римский Целестин Третий, узнав о пленении короля, повелевает поступить с ним по закону, в противном случае грозит ослушнику отлучением от церкви. Я же со своей стороны не хочу и думать, что участвую в возможном убийстве короля!

Эти слова хлестнули Генриха будто пощёчина. Откуда это может знать Леопольд?!

Заметавшийся взгляд императора застыл на одном из рыцарей, остановивших своих коней позади Леопольда. Это был мужчина лет тридцати пяти, с лицом, тёмным от загара, с блестящими карими глазами, спокойно и насмешливо глядевшими из-под выступа шлема.

«Фридрих Тельрамунд! — подсказала память. — Это же он выспрашивал меня о судьбе Ричарда полгода назад! Когда-то он и сам был тамплиером... Значит, догадался?»

— Да, это я рассказал герцогу о ваших планах, император! — сказал тевтонский рыцарь, отвечая на взгляд Генриха. — Я вспомнил о Дне жертвоприношения и высчитал, когда он должен наступить. Шестой час, в шестой день шестого месяца, час, когда Сириус войдёт в созвездие Змееносца. «Змей пожрёт сердце героя, и его сила окрепнет, чтобы он мог встать на пути Сына Человеческого», так?

— Бред какой-то! — холодея, прохрипел Генрих Шестой. — Вы сошли с ума, Тельрамунд! Я не имею к этой чертовщине никакого отношения. Я действительно собирался предать суду Ричарда Английского, потому что многие рыцари и государи обвиняют его в самых гнусных преступлениях, но...

— Мне не предъявили ни одного обвинения! — крикнул Ричард, отлично слышавший весь разговор и успевший заметить, как Парсифаль и трое тамплиеров незаметно отъехали от основного отряда и с показной неторопливостью удалялись в сторону замка.

— Чтобы судить кого бы то ни было, нужно представить его суду, а не держать закованным в подвале без света, — сказал, выезжая вперёд и становясь рядом с Фридрихом, молодой рыцарь на красивом абиссинском коне. — Мой государь — король Франции Филипп-Август, близкий родственник короля Ричарда — просил передать, что изумлён и возмущён вашим поступком. Это его письмо, вместе с жалобой королевы Элеоноры Английской, заставило Папу Римского расследовать исчезновение Ричарда Львиное Сердце. Я — граф Луи Шато-Крайон, в настоящее время — посол его величества.

Генрих понял, что сейчас он потеряет своего пленника и придётся как-то объясняться с Парсифалем, а потом вынести гнев Целестина Третьего.

— Обвинения должны быть рассмотрены! — вскричал император. — И никто не может мне в этом воспрепятствовать.

— Я воспрепятствую, — твёрдо заявил Леопольд Австрийский. — Мой родственник Фридрих разъяснил, какой бесовщиной занимается ваш этот Парти... сифаль, и у меня волосы встали дыбом! Да пускай у меня вырастут ослиные уши, если я позволю сделать это с Ричардом, который оказался в ваших руках по моей вине! Хотите вы или нет, я забираю его назад!

— Да как вы?! — вырвалось у Генриха.

Но Леопольд окончательно вошёл в раж:

— Что до суда, то суд должен быть законным. Через два месяца в Вормсе собирается сейм[110], вот и отлично! Привезём туда нашего пленника... моего пленника, ибо это я его захватил! И уж там умнейшие и знатнейшие мужи Германии и других земель смогут решить, виновен в чём-либо король Англии или нет. А до того времени я увезу его назад, в Дюренштейн.

— Вы связаны со мной вассальной клятвой! — в бешенстве бросил Генрих.

— Да, — ничуть не смущаясь, согласился Леопольд. — И она обязывает меня платить дань, предоставлять людей в ваше войско и участвовать в ваших войнах. В ваших войнах, но не в ваших подлостях, мой император! Ни один христианин не может в силу вассальной клятвы служить сатане!

— Да что вы все, взбесились?! — страх окончательно обуял Генриха, и он сдался. — Какой там сатана? Я такой же добрый христианин, как вы все. Угодно вам везти пленника на сейм? Ваше право. Но откуда я знаю, правду ли вы говорите? Может, хотите получить за него выкуп, не имея на то прав?

Герцог Австрийский гневно вспыхнул, однако сдержал готовые вырваться резкие слова. Перекрестившись, он приложил левую руку к сердцу, а правую поднял к небу:

— Беру в свидетели Господа Нашего, вас, мой государь, и благородных рыцарей, которые нас слышат, что имею именно то намерение, о котором сейчас сказал. И клянусь моей честью, знаменем, что сейчас развевается над моей головой, моим родовым гербом, который у меня на щите, что привезу короля Англии в Вормс ко дню сейма! Вам не в чем меня обвинить и не в чем заподозрить, ваше величество!

В это время рыцари и воины императора, видя его нерешительность, а также перевес сил со стороны герцога, разъехались в стороны, и несколько рыцарей, прибывших с Леопольдом, подскакали к королю.

— Ваше величество, простите! Мы никак не могли раньше! — воскликнул Эдгар, одним движением меча разрезая верёвку на руках узника и с содроганием глядя на его израненные кандалами запястья.

— Рад вас видеть, мессир Эдгар! — улыбнувшись, Ричард подал руку молодому рыцарю. — Это сколько же раз вы ещё намерены меня спасать? Так у меня, пожалуй, не хватит на вас никаких наград и титулов... Здравствуйте, граф Луи. Спасибо. О Боже! Сир Седрик Сеймур! Вы всегда появляетесь там, где нужно разобраться с какой-нибудь нечистью? А вот барона Тельрамунда я вижу первый раз в жизни. Так вы и есть тот самый легендарный герой?

— Не знаю, про какого вы слышали, — покачал головой Фридрих, и на его губах появилась улыбка, которой прежде его друзья не видели — открытая и радостная. Она сразу сделала жёсткое лицо германца очень молодым и очень красивым.

— Я слышал про самого знаменитого рыцаря Германии и не думаю, что есть ещё такой же! — Но тут в глазах короля появилась тревога. — Сир Эдгар, а где же ваш оруженосец?

Молодой рыцарь рассмеялся:

— Не сомневался, что вы про него спросите. Не тревожьтесь, государь, «малыш Ксавье» жив-здоров. Благодаря вам! Сейчас ему поручено, — тут он понизил голос, — отвезти в безопасное место одну даму. Но о ней я не хотел бы говорить, пока нас могут услышать чужие уши. Позвольте, я помогу вам сойти с седла!

Ричард с облегчением перевёл дыхание. Для него едва ли не главным сейчас было узнать, что Мария в ту роковую ночь не погибла и не попала в плен.

— Сейчас, мессир, одну минуту!

Львиное Сердце подъехал к герцогу и тем же царственным жестом, каким подавал руку рыцарю Лионскому, протянул её Леопольду. Лязг железной цепи и кровавые пятна на истрёпанной повязке вокруг запястья придали этому жесту ещё больше величия.

— Я должен извиниться перед вами, Леопольд. Не за что-либо, произошедшее между нами: тут и я вам, и вы мне насолили одинаково. Но мысли тоже бывают греховны. Я считал вас заодно с Генрихом, а недавно подумал, будто вы заодно и с Парсифалем. Поэтому прошу прощения.

На мясистом лице Леопольда появилось выражение, какое бывает у шкодливого кота, которого поймали за непростительной выходкой, но не наказали, а отчего-то, наоборот, приласкали. Он даже расплылся в улыбке, но в следующий миг опомнился и горделиво вскинул голову:

— Принимаю извинения, ваше величество. И коль скоро вы остаётесь у меня в плену, обещаю доказать, что вы были не правы, особенно — в отношении этого поганого колдуна. Жаль, что он смылся! Однако цепочки они вам понавесили... Точно с подъёмного моста сняли! Кто-нибудь может убрать эти железяки, а?

Воины переглядывались, пожимая плечами. Кузнец остался в замке Гогенау.

— Сейчас всё сделаем! — заверил Эдгар Лионский, спешиваясь и подавая руку королю, чтобы помочь сойти с седла. — Найдётся у кого-нибудь молот? Нет? Ну тогда топор, что ли? Что, и топора нет? Все с мечами?

В это время со стороны холма к двум уже наполовину спешившимся отрядам стремительно приблизился всадник. Шлем и бармица почти совершенно скрывали его лицо. Оказавшись в полутора десятках шагов от герцога, всадник развернул коня, точно собираясь в обратный путь, и вдруг крикнул:

— Погибни, предатель!

Молниеносным движением он раскрутил над головой боевой топор, и тот полетел прямо в голову Леопольда. Герцог едва заметил сверкнувшее в воздухе лезвие и уж конечно не успел бы увернуться. Но перед самым его лицом мелькнула рука, и могучие пальцы стиснули древко топора, остановив его в полёте так легко, точно он был не тяжелее соломинки.

— Тамплиерская свинья! — взревел Седрик Сеймур и что есть духу пустил коня наперерез обратившемуся в бегство убийце.

— Стреляйте! — опомнившись, завопил Генрих.

Несколько воинов вскинули арбалеты, и всадник, даже не вскрикнув, рухнул с седла.

— Быстро вы сообразили, ваше величество! — усмехнулся в лицо императору Фридрих Тельрамунд. — Ну что же, на вашем месте я бы тоже так сделал. Теперь он уже ничего не скажет.

Седрик подскакал к упавшему, и рукоятью топора сдвинул его бармицу.

— Лицо незнакомое, — крикнул он товарищам. — Да это и понятно — он просто пешка, или как там называют самые простые фигуры в той занимательной восточной игре! Парсифаль сделал правильный ход: умри сейчас герцог — и его величество вновь получил бы права на своего пленника. Тогда нам пришлось бы драться.

Он вернулся к отряду и выразительно глянул на Генриха, лицо которого от этого взгляда стало серым, как пепел. Гнев, который сверкал в глазах человека, легко поймавшего на лету громадный боевой топор, заставил императора принять верное решение.

— Я рад, что вы не пострадали, Леопольд! — сказал он, наблюдая, как тупое изумление сменяется на лице герцога запоздалой яростью. — Я узнаю, что это был за человек, и если это тамплиер, то клянусь, Парсифаль мне ответит! Надеюсь, вы сдержите слово и привезёте Ричарда в Вормс ровно через два месяца. Я пришлю к вам воинов, чтобы сопровождение было более надёжным. Прощайте.

И, не глянув более ни на кого, Генрих развернул коня. Его отряд столь же поспешно перестроился и пустился вслед за своим государем.

А Седрик, повернув топор, протянул его Эдгару:

— Такой тебе подойдёт, сынок?

— Ну да. Спасибо, мессир! Ваше величество, можно вас попросить? Положите руки вот сюда, на камень.

— Вы же его изувечите, рыцарь! — ахнул Леопольд. — Я так полагаю, лучше найти кузнеца.

— Не волнуйтесь! — Ричард подмигнул герцогу. — У этого рыцаря я сам учился кузнечному мастерству. Давайте, Эдгар!

Молодой человек широко взмахнул топором. Удар, ещё — и оба толстых кольца кандальной цепи, распавшись, свалились с рук короля.

— Первый раз вижу такое! — признался Леопольд. — Впрочем, я прежде не видал и чтоб такую топорину запросто поймали в воздухе. Я вам обязан жизнью, мессир...

— Сеймур. Седрик Сеймур, рыцарь его величества. Ведь так, государь? — повернулся Седой Волк к Ричарду. — Вы признаёте меня своим вассалом и рыцарем?

— Ещё бы! Хотя, если уж говорить по совести, вы скорее рыцарь королевы. О Боже, никак вы покраснели, а? Зря. Моей матушке почитают за честь служить и молодые рыцари, такая уж она дама и такая королева! Ну так что же? Едем в Дюренштейн?

Это было произнесено не с вопросом, а скорее — как приказ. Леопольд, слегка растерявшийся, кажется, готов был произнести покорное «да». Но Фридрих протестующе взмахнул рукой:

— До Дюренштейна даже самым быстрым ходом добираться неделю. А наш «друг» Парсифаль постарается помешать нам доехать туда. У него здесь могут найтись достаточные силы — отыскал же он так быстро этого метателя топора! Шестое число — через три дня, и колдун не захочет упустить этот день.

— Да что он такое затеял, кто-нибудь мне объяснит? — в недоумении воскликнул Ричард Львиное Сердце.

— Потом, государь, потом! — отозвался Эдгар Лионский и вопросительно поглядел на Тельрамунда. — Тогда что нам делать, Фридрих?

— Ехать в Антверпен, в монастырь. Там ему нас не достать.

— Хорошенькое дело! — опомнился Леопольд. — Это мой пленник, и я не позволю вам им распоряжаться. Неужели мой отряд не справится с горсткой поганых тамплиеров?

— Поганых тамплиеров могут явиться и сотня, и две, — заметил Тельрамунд. — И я бы на твоём месте не рисковал, Лео. Поедем с нами, так оно будет спокойнее. Шестое число минёт, тогда мы окажемся в относительной безопасности: они нас не тронут. Пока не тронут. Потому что, — лицо тевтонского рыцаря вновь помрачнело, — я уверен: есть у них в запасе и другая дата...

Глава 4

Мечты магистра

— Они всё-таки обыграли нас! Обыграли, это надо признать. Будь двадцать раз проклят тот день, когда я подпустил так близко к нашим тайнам треклятого Тельрамунда, и сто раз будь проклят каждый из дней, когда посланным мною людям не удалось его уничтожить! А Генрих-то, Генрих — какое ничтожество! Трус, предатель и мерзавец!

Окончательно выйдя из себя, Парсифаль запустил в стену кубком, и по светлому ковру расплылось рубиновое вино.

Шмуль бен-Рувим (он же Муталиб, он же грек Паулос) с почти нескрываемым удовольствием наблюдал за истерикой магистра. До сих пор тот всегда сохранял если не полную невозмутимость, то абсолютную уверенность в себе. Такое проявление слабости со стороны свято уверовавшего в то, что тайные знания дают ему неограниченную власть, веселило шпиона тамплиеров до глубины души.

— Скачи, скачи! — еле слышно прошептал он себе в бороду на языке своих предков. — Так ли вы всё ещё запрыгаете, когда лет через тысчонку поймёте, для кого на самом деле старались! Избранства ему захотелось!.. Избранными не становятся, избранными рождаются, глупец!

— Ты что там бормочешь?! — резко обернулся к нему колдун. — Какие-нибудь свои иудейские заклинания?

— Так разве я их знаю? — безмятежно улыбнулся Шмуль. — Заклинания — это по части вашей милости, а я не умею колдовать. Да и к чему мне такое опасное искусство? Только я бы на вашем месте не огорчался столь сильно. Разве всё потеряно?

— Потерян день! День, понимаешь? Я послал пять отрядов, чтобы перехватить ублюдка Леопольда и этих франкских скотов, но те точно провалились! И только сегодня утром я узнаю, что они в Дюренштейн не поехали, а кинулись в Антверпен, в монастырь апостола Петра, к епископу Доминику. Знали куда! Монастырь так же неприступен, как Дюренштейн. Да и не стану же я его осаждать: тут уж всё вылезет с потрохами, и сам великий магистр ордена меня не одобрит — мы же не можем ссориться с церковью.

— Ну да, ну да, только с Богом! — охотно поддакнул бен-Рувим. — А отчего же ты не попытался удержать пленника и увезти назад, в Гогенау?

Парсифаль метнул в шпиона один из самых страшных своих взглядов, чем, впрочем, ничуть его не напугал.

— Во-первых, их было больше, и эти франкские рыцари... Я же видел, чего они стоят. Во-вторых, ещё Тельрамунд, который у меня на глазах некогда в одиночку разделал полтора десятка разбойников. А в-третьих — Генрих, который не стал бы сражаться с войском герцога.

— Понимаю, — кивнул шпион. — Ещё и как понимаю! Но в таком случае нужно дождаться, пока они покинут монастырь и уедут. Может, в Дюренштейн, может, ещё куда.

Магистр братства Святого Грааля в досаде махнул рукой и нервно пошарил по столу в поисках другого кубка. За высокими окнами угасал вечер, и в зале становилось всё темнее. Огонь же в очаге едва начал разгораться, неохотно взбираясь на серые ольховые поленья, и низенькие язычки рыжего пламени освещали пока только чёрное жерло самой печи.

Парсифаль наконец отыскал кубок, наполнил до краёв и поднёс к губам. Однако не выпил залпом, а сделал лишь пару глотков. Теперь его голос прозвучал уже спокойно:

— Никакого смысла сражаться и отбивать у них Ричарда, когда они уедут из Антверпена, не будет. Ясно, что Тельрамунд вспомнил о «числе зверя» и сумел высчитать, когда оно настанет. Или, скорее, Элеонора сумела: она наших тайн не знает, но знакома со многими науками. Думаю — с астрологией тоже. Они отсидятся за стенами монастыря, а потом отправятся в замок герцога. А то ведь могут и прямиком — в Вормс!

— Думаете, герцог Леопольд действительно повезёт короля на этот ваш сейм? — и без того высоко поднятые брови бен-Рувима поднялись ещё выше. — А если он вас обманет?

Магистр досадливо поморщился:

— Нет. Он поклялся Богом, дал слово рыцаря. Словом, вся эта чепуха для него имеет значение. Тебе этого не понять.

— Ну что вы, что вы, как же не понять? Как раз понятно. Потому вы, рыцари, так часто оказываетесь побеждёнными, что для вас имеют значения всякие слова, клятвы и прочий подобный вздор. Вот бред-то!

В глазах колдуна мелькнуло что-то вроде усмешки, и он, сделав ещё глоток, заметил:

— «Вы, рыцари», ко мне не относится. Я, как ты знаешь, всему этому значения не придаю. И легко нарушу клятву, данную при совершении крестного знамения. А вот ты, если считаешь его просто жестом, ни к чему не обязывающим, выходит, легко можешь себя им осенить. Да? Ну так осчастливь меня — перекрестись! Докажи, что и вправду не боишься креста, равно как и я его не боюсь!

На лоснящемся лице бен-Рувима появилось выражение, которое можно было бы принять за угрозу, если б само лицо не казалось таким забавно-недоумённым. Да и выражение это лишь промелькнуло и тут же сменилось прежним — спокойно-равнодушным:

— Я не боюсь креста. Но не стану осквернять себя жестом, который вы придумали, чтобы притворяться, будто сами себя распинаете! Вы играете в это распятие, хотя вам надо бы касаться вовсе не лба, плеч и чрева, а ладоней и ступней. Распинали ведь, прибивая за эти места, или я не прав? Для чего же мне уподобляться этой вашей игре и этой вашей лжи?

Парсифаль засмеялся:

— Ты ещё и пытаешься извратить смысл крестного знамения? Ну-ну! А наложить на себя крест ты не можешь потому, что вам, евреям, это делать запрещено, не так ли? Поэтому не изображай передо мной человека, свободного от каких бы то ни было условий!

Шпион, в свою очередь, захихикал, но тотчас снова стал серьёзен.

— Всему своё время, магистр, всему своё время. Когда-нибудь нам можно будет делать и это. Когда в этом будет смысл. Когда мы... мы с вами сможем править миром открыто, а не с помощью всяких там императоров Генрихов или султанов Саладинов.

— Не узнаю тебя! — удивился Парсифаль. — Ещё недавно тебя корёжило, стоило только упомянуть о том, что первыми, кто поклонился Распятому, были именно евреи.

— Это совсем другое! — сказал бен-Рувим тихо. — Это совсем-совсем другое, высокочтимый магистр. Те были не евреи. То есть они стали не евреями: их так уже нельзя называть, и они куда хуже всех остальных. Нет, я говорю о том, что кому-то, возможно, придётся называть себя христианином, исполняя при этом все правила. Но это будет возможно лишь в те времена, когда для большей части людей христианство станет внешним украшением, когда его постараются приспособить к своим надобностям, а молиться будут одному лишь золоту. Я говорил об этом там, в Палестине, с помощником великого магистра ордена, с Ожером Рафлуа. Он не понял меня. Даже он!

— А я, ты считаешь, пойму?

Магистр братства Святого Грааля подошёл к очагу, поворошил поленья длинным железным прутом. Огонь, лениво ползавший по обрубкам осины, целиком охватил одно из поленьев и взметнулся высоким языком, бросив дрожащий свет на сухое лицо колдуна. Оно как будто ещё сильнее заострилось, а взгляд устремлённых на шпиона глаз вновь наполнился зловещим зелёным блеском.

— Вы поймёте, вы как раз поймёте, — кивнул Шмуль бен-Рувим. — Рафлуа всё же пытается быть и тамплиером, и рыцарем, и слугою Князя Тьмы, и блюстителем внешних законов. Он разборчив в выборе средств. Например, его покоробило моё предложение заключить союз со Старцем горы. А вот вы на это пошли. Ещё бы не пойти, раз на Востоке Старец и его слуги обладают таким могуществом!

— Видел я их могущество! — презрительно бросил Парсифаль. — Они не сумели справиться с одним-единственным рыцарем-бродягой, с этим самым Тельрамундом. А я немало уплатил твоему Старцу. И помню об этом.

— И я помню. Но тут уж не моя вина. Придётся ассасинам в следующий раз помогать нам бесплатно. Я позабочусь об этом. До меня дошло, что Саладин умирает. Думаю, после его смерти там настанут весёлые времена, и нам надо будет постараться подольше продлить войну мусульман с христианскими странами, чтобы хорошо попало и тем и другим. Ну а когда мусульмане выживут христиан оттуда, мы напишем историю Крестовых походов, в которой докажем, что Бог, кто бы и как бы Его ни называл, был вовсе не на стороне крестоносцев. Век за веком мы будем переписывать эту историю, внушая презрение к алчным рыцарям, которые пошли воевать не за Святую землю, а, как мы напишем, только ради богатства и власти! Мы заставим смеяться над ними, а смех убивает лучше ваших мечей. Куда лучше! С рыцарством надо кончать, магистр. Вы-то это отлично понимаете. А ещё нужен страх! С теми, кто живёт в страхе, ничего не стоит справиться. Вот для этого и нужны ассасины, которые являются из-за угла ночью и днём, посреди толпы, в городе и в пустыне. Их кинжалы достают воинов и герцогов, отравленные шипы впиваются во всякого, кто мешает Старцу горы. Так пусть ему мешают те же, кто мешает нам!

Парсифаль продолжал крутить железным прутом в очаге, с кажущимся невниманием прислушиваясь к бесконечной болтовне бен-Рувима. Тот говорил о том, о чём колдун давно думал и сам, но воодушевление шпиона тревожило магистра. Колдун отлично знал, что Шмуль работает на самых разных хозяев, выбирая, кто в какой момент ему выгоднее. Правда, с тамплиерами он был связан уже много лет, и у ордена не было случая усомниться в преданности «оборотня», как звали его меж собой великий магистр и его помощники. Братство Грааля какое-то время относилось к бен-Рувиму осторожно, однако его широчайшие возможности, возникшие благодаря налаженным связям в самых различных странах, заставили Парсифаля приблизить его к себе. Сейчас тамплиер доверил опытному шпиону то, что полагал важным, может быть, самым важным в делах братства. И в этот момент вдруг усомнился: а считает ли сам бен-Рувим, что задуманное ими жертвоприношение действительно имеет такое огромное значение?

— Но ты не веришь, что принесение жертвы приблизит нашу власть? — спросил магистр.

Однако смутить бен-Рувима было сложно.

— О, я верю, что эта жертва нужна! — воскликнул он. — Другое дело, для чего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да то лишь, что мы с вами по-разному понимаем, что значит наша власть. Я верю, что она будет нашей (а, значит, и моей), когда меня уже давно не будет на земле. А вам хочется огромной власти при вашей земной жизни, потому что вы ведь не верите до конца в бессмертие души? Тайные знания именно этим и искушают: кажется, что становишься всесильным, и вдруг в ужасе понимаешь, что при этом ты смертен! А вы хотите бессмертия здесь, на земле, потому что Князь властвует здесь. Так ведь?

Огонь наконец охватил дрова целиком, и алые сполохи заиграли на каменных стенах и на коврах, на дубовой столешнице, забрызганной вином, будто кровью.

Парсифаль отставил железный прут и повернулся к бен-Рувиму:

— Я знаю, чего я хочу, Шмуль. И более того — знаю, чего хочешь ты. Да, мне нужно ускорить приход Князя Тьмы, и я верю, что смогу до этого дожить. Я не собираюсь умирать в шестьдесят или семьдесят лет, потому что знания дадут мне возможность пробудить во плоти древнюю силу. Ведь библейские патриархи жили по восемьсот-девятьсот лет, верно? Ной, к примеру...

Шпион устало вздохнул:

— Ах, до чего вы любите верить тому, что написано! Ведь это всё — притчи. Библия вообще такая книга, где одни притчи. Кто сможет сейчас доказать, сколько лет жил Ной? И вообще, жил ли? Мало ли что там понаписали!

— Ах, вот как! — засмеялся Парсифаль. — Ты не веришь Ветхому Завету? Впрочем, я отлично знаю, что Ветхим Заветом иудеи лишь прикрываются. Талмуд — вот ваша священная книга.

— И ваша, — смиренно напомнил бен-Рувим.

— Да, и моя. Но Священное Писание нельзя отрицать, иначе против чего, то есть против Кого, мы боремся?

Шмуль не ответил, глядя на пляшущее в очаге пламя. Сумей Парсифаль сейчас увидеть выражение его глаз, он бы легко прочитал мысли шпиона. Но тот знал, что его взгляд не так легко поймать.

— Вы должны теперь надеяться на второе сочетание звёзд, — сказал он. — И тут уже нельзя ошибиться.

— Ещё бы! — кивнул магистр. — Следующее подобное сочетание будет лишь через семьсот двадцать пять лет![111]

За это время власть христиан станет прочнее, и одолеть её будет куда трудней.

— Вы ошибаетесь. Очень ошибаетесь. За сотни лет её ослабят распри внутри самой церкви. Ведь вот она уже раскололась пополам[112]. И будет ещё хуже: пока что раскол не коснулся сути этих ваших таинств и прочей чуши, которая так примазывает глупцов к их глупой вере. А потом наверняка найдутся раскольники, которые пойдут дальше и назовут бредом поедание хлеба под видом плоти собственного Бога и отвергнут большую часть обряда. Да мало ли что ещё произойдёт! И главное — будет натиск Востока, который может и вовсе за эти сотни лет уничтожить христианские страны.

— А вот тут ошибаешься ты! — возразил колдун. — Так и было бы, но помешал проклятый Ричард. Если б он не гнал целый год ранее непобедимую армию Саладина, побеждая малым числом несметные толпы сарацин, не внушил им ужас перед своим именем, не научил бояться христиан, сарацины сейчас уже мечтали бы о захвате здешних земель. И нам пришлось бы их останавливать, чтоб слишком много не сцапали прежде времени! Но этого не случилось. Они поняли, как страшны бывают христиане, и теперь натиск Востока на Запад отложен на сотни лет. Гороскопы предсказывают появление новой силы, через столетие с лишним эта огромная сила двинется от границ Китая. Но ей суждено увязнуть и затем погибнуть в просторах Гардарики. Сюда она не дойдёт.

— Как вы любите далеко загадывать! — вздохнул бен-Рувим. — То на семьсот лет вперёд, то хотя бы за сто с лишним. Давайте уж решим наши дела здесь! Вот слышите — мост опускают? Не иначе как возвращается ваш сын!

Действительно, за окнами вскоре послышался стук копыт и голоса стражи, и вслед за этим Лоэнгрин влетел в зал, на ходу срывая мокрый от росы плащ.

— Отец! — крикнул он, не замечая управляющего замка и, кажется, не видя ничего, кроме освещённого пламенем лица Парсифаля. — По следам подков я нашёл путь Эльзы! Я видел в лесу следы волков. Они гнались за ней!

— И что с того? — удивлённо подняв брови, спросил магистр. — В лесу такое случается. Я так и не понимаю: куда и зачем понесло твою жену, да ещё — вместе с детьми? Но раз уж так случилось, стоит ли удивляться всяким неприятностям? Надеюсь, волки её не догнали? В конюшне сказали, что она уехала на Либене, а это хороший конь.

Искажённое страхом, белое лицо Лоэнгрина вдруг потемнело, и он как-то странно посмотрел на отца:

— В чаще следы потерялись. Волков было много, несколько сотен. Такое само по себе не случается. Значит... это ты?!

Парсифаль молчал, пристально глядя в глаза сыну. Но этот змеиный взор, обычно лишавший Лоэнгрина собственной воли, на сей раз не оказал действия. Молодой герцог не проронил больше ни слова и, повернувшись, медленно вышел из зала.

— Ну что? — бен-Рувим метнул быстрый взгляд на магистра. — Вы довольны? Нам нечего опасаться Эльзы.

— Да, — не без облегчения перевёл дыхание Парсифаль. — Это хорошо. Пускай, по крайней мере, франки и их дружок барон Тельрамунд думают, будто всё должно произойти в Гогенау. Сюда они не сунутся. А Эльза... Я не сомневаюсь, что Эльза проникла в башню. Она могла нас выдать.

— Да, да! — закивал шпион. — Женщинам никогда нельзя доверять. Однако здесь есть ещё один человек, который теперь может выдать нас, магистр.

И так как Парсифаль не ответил, Шмуль уточнил:

— Ваш сын.

Глава 5

Заговор любви

— Это бесполезно, Луи. Ты можешь убеждать его, можешь стыдить, но всё равно он не поедет.

— Но он же написал письмо Папе Римскому!

— Если это называется — написал! Письмо было уже составлено, и королева Элеонора привезла его с собой. А потом, говорят, стояла над ванной, в которой сидел голый Филипп, и ждала, покуда он не подпишет послания. Не то бы она его из этой ванны не выпустила! Конечно, это — преувеличение, но было что-то очень похожее. И только такая женщина, как королева Англии, могла добиться подписи моего лицемерного брата под письмом в защиту Ричарда. Великолепная женщина!

— А я думал, ты в обиде на неё.

— Я?! За что?

— Ну, это ведь она расстроила твою помолвку с Ричардом и приехала к нему в Мессину с Беренгарией.

— О-о-о! Да за это я ей по гроб жизни обязана: ведь иначе я бы не узнала тебя...

Принцесса Алиса сидела, подобрав ноги, на шёлковом восточном покрывале, среди раскиданных подушек. Возле неё, свернувшись, тоже на манер подушки, но сшитой из меха, расположился серый усатый Саладин. За полтора года, прошедшие со дня первой встречи графа Шато-Крайона и Алисы, котище успел подрасти, набрать веса, а заодно и самодовольства. Впрочем, к Луи он благоволил, а потому милостиво позволял почёсывать себе шею и при этом урчал так громко, что порой мешал разговору влюблённых. Тогда Алиса брала его на колени и утыкала мордой себе в грудь, отчего урчание не умолкало, но делалось глуше.

Луи, как и полагается влюблённому рыцарю, расположился у ног возлюбленной, на густом восточном ковре. Бояться им было нечего — обе служанки принцессы были ей преданы, ни одна не проболталась бы о проникновении графа в покои госпожи, а стража в замке знала, что Шато-Крайон прибыл по делам к королю и ожидает его возвращения с турнира. Разве только кому-то показалось бы странным, что отважный рыцарь, известный задира, сам сейчас не на турнире.

— Послушай, Луи! — вдруг проговорила Алиса, запуская пальцы глубже в пушистую шерсть Саладина. — А что если с тобой в Вормс поеду я?

От неожиданности молодой человек едва не поперхнулся шербетом. (Обычай приготовлять этот восточный напиток появился здесь после возвращения короля Франции из Крестового похода и укоренился прочно.)

— Ты? — переспросил Луи, совершенно растерявшись. — А... как это может быть?

— А что? — она отбросила с груди толстую рыжую косу, в которую Саладо уже не раз пытался вцепиться лапой. — Но я ведь — сестра короля! Король не может поехать: государственные заботы и всё прочее. И посылает сестру вместе со своим придворным. Вот Ричард, отправляясь в Крестовый поход, оставил править страной свою мать. Почему же на сейм, который должен решить участь нашего с Филиппом родственника, не могу поехать я?

— Да потому, что Филипп-Август тебя никогда туда не отправит!

Молодая женщина наклонила голову и посмотрела на рыцаря тем задумчиво-лукавым взглядом, который всегда приводил его в смущение, а в первые дни знакомства вообще заставлял отводить глаза.

— Но, Луи, я же хочу помочь вам! И Ричарду, которому благодарна за то, что он от меня отказался. Филипп-Август тогда обошёлся со мной как с рабыней. Просто отправил в Палестину: на вот, братец Ричард, женись! А если бы он взял да и женился? А я уже любила тебя... Подумать страшно! Ну а теперь я обойдусь с Филиппом точно так же. Письмо к Целестину Третьему он действительно подписал. На это можно сослаться. И уж конечно, появись Филипп на этом самом сейме, он бы осуждать короля Англии не стал: как бы они ни ссорились, но всё равно были заодно. Так вот, я поеду в Вормс, попрошу слова на сейме и передам мнение моего царственного брата — что герцог Леопольд и император Генрих поступили против всякого закона, что они гневят Бога и что должны тотчас освободить Ричарда.

Луи, не сдерживая восторга, захлопал в ладоши и, привстав на колени, с жаром расцеловал принцессу. При этом он невольно придавил Саладина, и тот в гневе зашипел громче любой кобры.

— Прости, Саладо! — граф подхватил пушистого громилу и бесцеремонно откинул в ноги кровати, тут же заняв его место возле Алисы. — Любовь моя, это чудесно! Но как ты после этого сюда вернёшься?

— А я не вернусь.

Он посмотрел на неё вопросительно. От этой девушки можно было ожидать чего угодно, и Луи отлично это знал.

— Что ты хочешь сказать, Алиса?

— Хочу сказать, что тебе пора бы позвать меня под венец. Или ты передумал? А может, боишься Филиппа?

Он так и подскочил:

— Если я не боялся сарацин, то уж твоего братца не испугаюсь и подавно! Я — потомок одного из древнейших рыцарских родов, а коли небогат — так в том вина Филиппа — за мои подвиги в Крестовом походе мог бы наградить и получше. От Ричарда я получил больше, чем от него. Что же до венца, то мы ведь так и хотели. Я готов. Однако, если ты проявишь такую прыть (я не про венец, а про поездку в Вормс)... Он... Филипп может всерьёз разгневаться.

Алиса махнула рукой:

— Мне всё равно! Когда, ты говоришь, нужно выехать, чтобы успеть вовремя?

— Да уже завтра, моя любимая. Или можно не успеть. Разве что гнать во весь дух.

— Отлично! — она обвила руками шею графа и на миг коснулась губами его губ, сразу ставших горячими. — А Филипп может вернуться послезавтра. Или даже через три дня. Если ты будешь ждать его, то, чего доброго, сам опоздаешь. А толку всё равно не будет, поверь. Ну а если же завтра с тобой уеду я, то это будет совершенно законно. Короля в Париже нет, ты приехал просить его помощи, и я, сестра короля, оказываю эту помощь вместо него, потому что не сомневаюсь в его воле. К чему здесь можно придраться?

Луи, в свою очередь, поймал губами её губы и долго не отрывался от них.

— Алиса, я люблю тебя! И прошу — если только ты не пошутила, стать моей женой. А если понадобится благословение родственников, то вот Ричард тебя и благословит. Он ведь тоже твой брат! Правда, не родной.

— А это неважно! Как же я сама не подумала? Луи, дорогой мой!

На этот раз поцелуй оказался настолько бурным, что влюблённые, сплетясь клубком, упали на серого Саладина, задремавшего было между двух подушек. Такого оскорбления котище уже не снёс — завопил самым дурным голосом, какой только может вырваться из кошачьей глотки, а потом, в гневе цапнув Луи за плечо, ринулся в окно. Покои принцессы были на втором этаже, однако Саладо это не смущало. И самое невероятное: он умел не только выскакивать из окна, но и вскакивать обратно, что вызывало у графа неподдельную зависть — для него это было бы прекрасным выходом из положения в дни, когда король упорно торчал в замке.

— Итак? — спросила Алиса, когда влюблённые в изнеможении оторвались друг от друга.

— Итак, завтра нужно отправляться. Но что ты скажешь?

— Кому? Придворным? Так и скажу — еду от имени брата в Вормс, чтобы защитить честь рода Плантагенетов.

— Браво! А если Филипп приедет, разгневается и пожелает нас догнать, чтобы вернуть тебя?

— Ну, он вряд ли догонит нас. И уж точно не явится за мной в Вормс. Кем-кем, а дураком он себя выставить не позволит! Но на всякий случай надо бы нам завтра же утром и повенчаться, чтоб не он имел на меня права, а ты. Ты не передумал?

— Нет. А ты?

— Нет.

И они снова обнялись.

Глава 6

Откровения епископа Доминика

В то время как двое влюблённых, благодаря столь несчастливым обстоятельствам, так счастливо решили свою судьбу, два других, столь же сильно любящих друг друга сердца, по-прежнему были разлучены. Хотя те, кому эти сердца принадлежали, тоже находились рядом друг с другом.

Герцогиня Эльза Брабантская и барон Фридрих Тельрамунд оставались вместе с Ричардом Львиное Сердце, Эдгаром Лионским, его юной женой и старым рыцарем Седриком Сеймуром в Антверпене, за надёжными стенами монастыря Святого Апостола Петра.

Герцог Леопольд Австрийский не пожелал прятаться от «поганых тамплиеров» и покинул монастырь, едва сопроводив туда своего царственного пленника и оставив при нём охрану из двенадцати воинов. Правда, Леопольд объяснял это опасениями: а не попробует ли всё же император Генрих добраться до вырванного из его рук узника, применив силу. В благодарность за столь своевременное появление его отряда Ричард дал герцогу слово не пытаться бежать ранее, чем сейм в Вормсе вынесет своё решение. И австрийский забияка полностью этому слову доверял. Но на всякий случай заставил друзей короля тоже поклясться, что они не попытаются увезти Ричарда, перебив оставленную охрану. По правде сказать, Леопольд не сомневался в способности одного только Седрика легко разделаться с двенадцатью ландскнехтами! А ко времени отъезда в Вормс герцог обещал вернуться с большим и сильным отрядом, чтобы самому сопровождать пленённого короля.

В тот день, когда Алиса Французская приняла своё отчаянное решение и стала вместе с возлюбленным готовиться к отъезду и к венцу, Эльзу Брабантскую тоже ожидало радостное известие: в монастырь приехал из Гента второй сын кожевника Рудольфа, двоюродного брата славной Ингеборг. Аксель, так звали юношу, сообщил герцогине, что обе её девочки и маленький сын живы и здоровы. Отважная кормилица сумела добраться до города, и Рудольф с женой приняли её и детей.

— Девчушки играют с моими сёстрами, а у меня их шесть, — сообщил Аксель, сгружая с запряжённой осликом повозки кожаные фляги и кружки, привезённые вроде бы по заказу монастыря, чтобы его приезд не вызвал подозрений у возможных соглядатаев. — Дом у нас большой, да и у соседей детей много, так что никто из чужих ничего не заподозрит. Двоих соседей, гончара Хуго и бондаря Йохана, отец предупредил, чтоб ни они, ни их жёны не заикались с другими горожанами о нашем прибавлении. Эти-то, само собой, заприметили, что детей стало больше, а мать у нас уже три года как никого не рожала. Да они не болтуны и в крепкой дружбе с отцом. Ингеборг от девочек не отходит, и малыш у неё всегда при себе. А уж до чего он хорош: румяный такой, весёлый! Моя матушка вся так и цветёт, как его видит. Дай Бог здоровья вашим деткам, госпожа!

Эльза одарила Акселя парой золотых монет из своего совсем отощавшего кошеля. И тут же побежала к Марии, с которой за эти дни сдружилась, чтобы всё ей рассказать, а заодно — в который уже раз — перевести разговор на Фридриха.

Мария искренне обрадовалась известию о детях. Хотя ей самой это лишний раз напомнило, что её малыш сейчас так далеко, в Англии, и трудно сказать, когда она сможет его увидеть. Правда, Эдгар получил сообщение от Элеоноры, в котором королева писала и о маленьком Анри. Он был здоровёхонек и жил, окружённый заботами не только кормилицы и самой Элеоноры, но и Беренгарии. Жена Ричарда тоже родила сына, и теперь оба малыша ползали и возились в покоях молодой королевы, вызывая всеобщий восторг. Однако разве это письмо могло быть утешением для юной матери? Она добровольно решилась на разлуку, понимая, что мужу будет сейчас нужна больше. Но сердце болело всё сильнее: как там Анри, хорошо ли ему? Узнает ли он отца и мать, когда вновь их увидит?

Прогнав эти мысли, Мария от души обняла Эльзу и принялась рассказывать ей о приготовлениях к отъезду. Дорога до Вормса не должна была занять более четырёх дней, но предусмотрительный Эдгар собирался выслать вперёд разъезды, чтобы предупредить возможные засады и нападения в пути.

— Завтра ждём герцога Леопольда с его отрядом, а через три дня уже отправимся. Его преосвященство епископ тоже хочет поехать на сейм, и мой муж очень этому обрадовался. Отец Доминик умён и речист, он уж скажет так скажет. Верно?

— Ещё бы! Но отчего мессир Эдгар не хочет, чтобы я тоже поехала? А, Мария?

Та покачала головой:

— Но вы же понимаете — Парсифаль и его люди не должны знать, что вы остались в живых. Пока колдун думает, будто вас разорвали волки, он чувствует себя спокойно. Если же проведает о вас, то надумает какие-то новые пакости.

Эльза невольно содрогнулась:

— Но ведь время, установленное для жертвоприношения, прошло! По крайней мере, Фридрих в этом уверен.

— Он уверен и в том, что есть второй срок — зеркальный, так это у них называется. Иначе Парсифаль не дал бы нам уйти от него так легко. И Эдгар считает, что они опять попытаются...

Герцогиня Брабантская вспомнила чёрный подвал башни, кровавую звезду в его середине и страшные очертания перевёрнутого креста. Ей стало холодно, будто она вновь стояла на том каменном полу в тонких кожаных чулках.

— Мария... — её голос охрип, и она вдруг перешла на шёпот, хотя в уютном монастырском садике, где они беседовали, перебирая собранные к обеду сливы, их никто не мог подслушать. — Отчего же им так непременно нужен для жертвы именно Ричард Львиное Сердце? Да, я помню: их этот... зверь должен получить на съедение сердце героя. Но разве мало других героев?

— Много, — кивнула Мария. — Может, я — хвастливая дурочка, но, по-моему, Эдгар — тоже герой. И Луи. Что сир Седрик — герой, уж никому не надо доказывать. А Фридрих?

— Ах! — Эльза всплеснула руками, и её побелевшее лицо выражало в это мгновение: «Нет, нет! Только не Фридрих!»

Мария засмеялась:

— Ага! Понимаю: кто угодно, но не он пускай станет жертвой, да?

— Я этого не говорила, но...

— Да полно, Эльза! Я ведь думаю то же самое: «Кто угодно, но не Эдгар! Пускай он лучше не будет героем!» Только нам нечего бояться, милая. Зверь требует в жертву не просто героя, а миропомазанного. Царя.

— Зачем?!

— Я не знаю. Но твой... Я хотела сказать — но Фридрих Тельрамунд говорил именно о таком жертвоприношении.

— Для чего им нужно именно такое жертвоприношение, могу объяснить я.

Раздавшийся почти рядом голос доказал молодым женщинам, что их беседу всё же возможно было услышать — открыв небольшую дверь, выходившую в садик из южного крыла длинной монастырской трапезной. Сейчас на её пороге показались двое: шедший первым епископ Доминик и за ним — старый рыцарь Седрик (которому пришлось не только сильно согнуться, но и развернуть плечи боком — дверь была ему отчаянно мала). Марию не удивила эта компания: с первых дней, едва они оказались в монастыре, Седой Волк привлёк внимание доброго епископа, они уже не раз и не два вели долгие беседы. Наблюдательному «малышу Ксавье» даже показалось, что, быть может, эти двое знали друг друга ещё раньше.

Епископ осенил благословением поднявшихся со скамьи и склонившихся ему навстречу женщин. Затем опустился на скамью, что стояла напротив, и жестом пригласил Седрика сесть рядом.

— Вы заговорили о том, чего женский ум не должен бы касаться, — мягко произнёс его преосвященство. — Но уж коль скоро вам пришлось вместе с мужчинами вступить в эту жестокую борьбу, я расскажу и вам о том, что мы уже обсуждали с королём Ричардом и храбрыми рыцарями. Чтобы понять, отчего братьям Святого грааля нужно принести в жертву героя, непременно облечённого царской властью, надобно уяснить — к чему они в конечном счёте стремятся. Вот сир Седрик кое-что знает о тамплиерах и о том, как они выстроили свой первый замок на месте храма царя Соломона в Иерусалиме.

— Куда более моего знает об этом королева Элеонора, — заметил Седой Волк. — Её величество в своё время беседовала о тамплиерах с самим святым Бернаром[113], очень много изучала историю. Ну а мне просто приходилось сталкиваться с этими людьми, и я понял, как они опасны.

— О да! — мягкое лицо старого епископа сделалось неожиданно суровым. — Я думаю, они ещё опаснее, чем вы себе представляете. Место для первого замка они избрали не случайно. В храме Соломона иудеи совершали жертвоприношения, и с его потерей они утратили возможность приносить жертвы. Ибо по иудейскому закону их допустимо совершать лишь на его алтаре, расположенном против Золотых Врат, ныне тоже разрушенных. Согласно вере иудейской, через эти врата и должен войти Мессия — тот, кого они ждут и по сей день, отринув и распяв явившегося в мир Господа. Мы, христиане, должны понимать, кто такой этот Мессия. Это — Антихрист, приход которого был заранее предрешён и явление которого будет предшествовать Концу Света.

— Но чтобы он пришёл, — заметил Седрик Сеймур, — храм и врата должны быть восстановлены, ведь так?

— Так веруют иудеи, — кивнул епископ. — И считают, что явится он только к их народу. Потому им так важно, чтобы на Святой земле не укоренилось христианство: иначе храма и врат им не восстановить никогда. И даже не в этом дело: если в этом месте будут постоянно твориться молитвы, место утратит свою магическую суть. Я не знаю, какие именно силы действуют там, но коли храм нигде больше не может быть восстановлен, значит — в этом есть некий жуткий смысл. В этот смысл за долгие столетия пытались проникнуть многие, желающие получить здесь, на земле, власть чёрной магии. Да — собственно — просто магии: она — всегда чёрная, колдовство не может твориться с помощью Неба, ему всегда способствует не Бог, а сатана. Колдуны и чернокнижники изучают каббалу — особое учение иудеев, где у каждого слова не один, а три смысла, пытаются понять таинственную связь между движением звёзд и явлениями на земле. Что до тамплиеров, то они вначале, должно быть, верили, будто, выстроив замок там, где стоял таинственный храм, они получат в наследство и силы, которые сосредоточены в этом месте. А заодно в полной мере овладеют тайными знаниями, дающими земную власть. Не всё, но многое из этого им удалось. Во всяком случае, они добились того, что в первую очередь дарует сатана вступившим на путь служения ему: научились добывать богатства. Золото течёт к ним реками, за сто лет они стали немыслимо богаты. И тайными знаниями они владеют. Возникновение Братства Грааля — доказательство тому.

— Так Грааль существует или нет? — спросила Мария, жадно слушавшая епископа.

— Святая Церковь не может отрицать, что таковой сосуд мог бы быть, — сказал его преосвященство задумчиво. — Но Евангелие ничего о нём не рассказывает. Значит, для нас это — лишь легенда. Но ею многие умело пользуются. Парсифаль заявляет, будто его рыцари нашли Грааль, и теперь они его оберегают. Не знаю уж, что они там отыскали, знаю (вот теперь ещё и со слов Эльзы!), чем они занимаются на самом деле! Стремятся ускорить приход Антихриста.

— На коего... О, простите, святой отец! Для чего им это понадобилось? — зло сплюнув, спросил Седрик Сеймур. — Зачем им сдался Антихрист?

— Они убеждены: если помочь ему прийти как можно скорее, то он (а вернее — тот, кто породит его, то есть сатана) сможет победить Господа.

— Они сумасшедшие?! — ахнула Мария, в то время как Эльза испуганно перекрестилась.

— Всякий, кто отрицает Бога, безумец, — сказал преосвященный. — Но таких, увы, много. Путь в Царство Небесное — путь страданий и смирения, и не все решаются идти по нему, дети мои... Вера этих безумцев опирается на простое соображение. В день Страшного Суда произойдёт последняя битва меж силами Добра и Зла. Но ряды Воинства Небесного пополняются каждый день, и потому приспешники Князя тьмы вынуждены спешить.

— Может, я чего-то не понимаю?.. — Седрик задумчиво вертел в пальцах спелую сливу, взятую из стоявшей на скамье корзины. — Ведь растут и те, ну то есть тёмные ряды. Так почём эти уроды поганые знают, что именно сейчас дьяволовых приспешников оказалось бы больше? Они же не могут заслать разведку туда и туда. Уж в рай-то точно не могут, если даже порой и шляются в ад, чтоб они там и остались!

Епископ улыбнулся горячности старого рыцаря и продолжал, погладив по голове Эльзу:

— Хотят они или нет, но христианство распространяется по земле. И пускай не все, кто принимает святое крещение, оказываются затем достойны его, но мир всё же озаряет Христова Истина. Как-то один старый священник сказал: «Не может быть, чтобы на земле жили лишь те праведники, которых потом канонизировала Церковь. Ради столь малого числа не стоило бы Господу совершать свой подвиг. На самом деле праведников — сотни и сотни тысяч!» И вот эти-то сотни тысяч ежедневно вступают в Небесное Воинство, делая его всё более несокрушимым. Поэтому враги Господнии и торопятся — им, глупцам, кажется, что возможно изменить Волю Божию, избегнуть Его Суда. Для того они и пытаются принести Антихристу свою жертву.

— Но... — начала было Мария.

— Не спеши, дитя, — остановил её епископ. — Я знаю, что ты скажешь. Если они сражаются с Царём Небесным, для чего им кровь царя земного? Дело в том, что сама идея Царства учреждена на Небе. Не случайно мы совершаем миропомазание того, кто призван царствовать на земле: он становится как бы Божиим наместником. И слугам Антихриста необходимо принести в жертву помазанника Божия на земле, чтобы, низринув таким образом идею земного царства, посягнуть на идею Царства Божия. Понимаете?

— Да! — сказал Седрик.

— Да, — испуганным эхом отозвались женщины.

— И ещё им нужен царь-герой, потому что они верят в перевоплощение силы. Им кажется — что если, совершая свою чёрную мессу, они предадут мучительной смерти государя и великого героя, то его сила перейдёт в того, кого они ждут. Так, по крайней мере, написано в свитках, которые я читал.

— Вы сказали «мучительной смерти»? — дрогнувшим голосом спросила Мария.

Епископ Доминик опустил глаза:

— Не хотелось бы говорить так. Но многое на это указывает. А всё потому, что слуги сатаны тесно связывают свою магию с каббалой и традициями иудеев. Те, совершая свой ритуал, всегда умертвляли жертву очень страшным способом — выпускали ей кровь капля за каплей, делая небольшие надрезы и уколы по всему телу. Для этого использовали ягнят, птиц. Мало кто знает, но и сейчас в канун праздника иом-кипур — День отпущения, каждому еврею полагается таким способом умертвить петуха, а каждой замужней еврейке — курицу. И при том они читают молитву: «Это — моя жертва, это — моё замещение. Этот петух пойдёт к смерти, а я доживу этот год в мире»[114].

— Тьфу! — не сдержался Седрик. — Просто зарезать им мало — замучить, значит, вернее? Но всё же это — ягнята и куры. А люди? Я слыхал, в канун еврейской пасхи пропадают христианские младенцы?

— Пропадают, — подтвердил епископ, — увы! Но никто не может доказать, что их похищают иудеи. А вот приспешники сатаны, предшественники тамплиеров по служению чёрной мессы, бывали неосторожны и попадались на этом. Не буду долго рассказывать, скажу лишь, что судам разных стран пришлось несколько раз судить детоубийц, приносивших отроков в жертву Князю тьмы. Причём именно так: прокалывая жилы в разных местах тела и в течение многих часов отнимая их кровь и их жизнь. Это — страшные мучения.

— О, Боже! — вырвалось у Марии, а ещё более впечатлительная Эльза заплакала.

— Святой отец! — не выдержал Седрик. — И у меня-то мороз по коже, ну а женщин вы так до обморока доведёте. Ну, правда, «малыша Ксавье» едва ли — это одно из самых отважных сердец, какие я видывал. Но всё же хватит про этих сумасшедших! Для меня ясно одно: они выбрали Ричарда Львиное Сердце потому, что это — великий король и великий герой, который в наше время более всего послужил делу Креста. Ведь не будь его подвигов в Палестине, наши христианские страны и впрямь могли скоро заполонить сарацины, как саранча, чтоб им, как саранче, пойти на корм скотине![115]

О Парсифале говорить нечего — видел я его штучки с волками, и лучшего доказательства не нужно. Но неужели с ними заодно император Генрих?

Тут у епископа Доминика вырвался глубокий вздох, и он отвернулся. Доброму священнику явно не хотелось отвечать на вопрос сира Сеймура, однако промолчать тоже было невозможно.

— Думаю, виной всему его слабость, — проговорил наконец преосвященный. — Он не унаследовал ни отважного и благородного сердца, ни сурового разума своего отца. Всю жизнь прожил, завидуя славе Фридриха Барбароссы и мечтая о такой же великой славе и о великой власти. Вот, должно быть, и попался в ловушку Парсифаля! Если он участвует в заговоре колдуна и если это подтвердится, я не буду молчать и Папа Римский — тоже. А пока посмотрим, в чём Генрих собирается обвинить Ричарда на сейме. Тогда и будем думать, в чём нам обвинить Генриха.

Глава 7

Суд над победителем

Пожалуй, ещё никогда германский сейм не собирал такого количества людей. В огромном зале городской ратуши, который обычно бывал наполовину пуст, в этот день сделалось тесно. Кроме присутствующих обычно герцогов, маркграфов[116], баронов и предводителей городских гильдий, епископов и знатных рыцарей со всей Германии, на этот раз сюда приехали немалым числом герцоги и бароны из Франции, Шотландии, Италии, — те, кто принимал участие в Третьем Крестовом походе, либо те, кто давал деньги на его осуществление.

Однако более всего в просторном амфитеатре ратуши собралось всякого люда среднего и низкого званий: безземельные рыцари-наёмники, воины из ландскнехтов, ремесленники, монахи, купцы и корабельщики. В верхних рядах уселись, тесно набившись, женщины и пришедшие с ними слуги — те, кого обычно на заседаниях сейма не бывало. Император Генрих, имевший в Вормсе особенно сильных сторонников[117] и потому возлагавший на нынешнее заседание большие надежды, приказал допускать в зал всех, кто пожелает.

Правда, всех допустить не получилось: весть о том, что сейм будет решать судьбу знаменитого английского пленника, за два месяца самым непостижимым образом облетела всю Германию, достигла Франции и Англии, дошла до Италии. В Вормс ринулись десятки людей, знавших Ричарда Львиное Сердце либо слышавших о нём. А уж из жителей самого Вормса не пожелали прийти в ратушу разве что самые нищие, которым стыдно было показаться на людях в своей жалкой одежде, беременные женщины да дряхлые старики.

Кончилось тем, что за два часа до объявленного открытия заседания страже пришлось оградить часть площади и прекратить допуск людей к зданию. Теперь пропускали лишь тех, кто явился по приглашению императора либо самых уважаемых и известных рыцарей или священников.

Все эти два месяца множество людей, специально нанятых посредниками Генриха, распускали повсюду известия о жутких преступлениях пленённого короля. Более всего, конечно, было сочинено сказок о крестовом походе, в котором Ричард якобы показал себя тираном и злодеем, убивая воинов и даже рыцарей за малейшее неповиновение, отнимая у отважных крестоносцев их законную боевую добычу, то и дело верша неправедный суд. Говорили и о его непомерной жестокости с пленными, но поскольку сарацины ни в ком из добрых христиан особого сочувствия не вызывали, эти разговоры велись как бы между прочим. Ещё Ричарда называли предателем, оставившим поле битвы, предавшим дело Креста и чуть ли не заключившим с Саладином тайный союз против христиан. Припоминали убийство герцога Конрада Монферратского, которого на глазах у всех зарезали двое ассасинов, однако уверяли, будто их нанял король Ричард, враждовавший с Конрадом и не желавший видеть того на Иерусалимском престоле.

Эти россказни звучали в церквах, на постоялых дворах и в лавках ремесленников, куда наёмные болтуны заглядывали якобы что-то заказать или купить, звучали в богатых домах из уст «миннезингеров», приходивших развлечь знатных дам, но не умевших извлечь из лютни двух складных нот.

— Ах, мало этого, мало! — вздохнул Парсифаль, посетивший императора незадолго до сейма. — Конечно, они внушают твоим подданным нужные мысли, но ведь хватает и тех, кто может внушить мысли обратные... Сколь немного всё-таки может моё колдовство! Вот если бы я мог сделать так, чтобы мой голос каждое утро и каждый вечер звучал в любом доме, давая добрым христианам советы и объясняя, как им думать и как поступать, — тогда бы я добился неограниченной власти над ними!

— Ну ты и замахнулся! — поморщился в ответ Генрих. — Такого, насколько я мыслю, даже Бог не может.

— Бог-то, положим, мог бы! — вырвалось в досаде у магистра. — Да только Он-то как раз и не станет — Он ведь дал людишкам свободу воли: нате, мол, выбирайте сами! А мне бы у них эту самую свободу отнять и заменить моей волей! Вот это была бы власть!

Император тогда ничего не ответил: в такие моменты ему искренне казалось, что Парсифаль спятил...

Сейм открылся не в двенадцать, как намечалось, а почти на полчаса позже. В зале стоял шум и гвалт, и покуда страже и глашатаям удалось всех урезонить, покуда с первых рядов выгнали незаконно усевшихся там горожан, чтобы освободить места для опоздавших рыцарей, пока все вновь расселись, а оставшиеся без мест втиснулись в проходы между рядами — прошло немало времени.

Императорский герольд объявил о цели собрания, едва не позабыв про земельные споры. Да о них никто и не услышал: как только прозвучало имя Ричарда Львиное Сердце, зал снова взорвался шумом.

Этот шум перерос в настоящий рёв, едва ряды воинов расступились, и появился герцог Леопольд Австрийский, вслед за которым в окружении стражи вошёл английский король.

И тут императора Генриха, восседавшего на своём почётном месте, под вырезанным на спинке высокого кресла гербом и короной, поджидала первая неприятная неожиданность. Он знал, что несколько десятков опять же заранее нанятых крикунов при появлении пленника должны заорать во всю глотку: «Будь проклят предатель Креста! Смерть злодею!» Но с одного из центральных рядов, перекрывая рёв толпы, прогремел вдруг могучий голос:

— Слава герою, победителю сарацин, сокрушителю армии Саладина, королю Ричарду! Слава!

И несколько таких же сильных голосов подхватили:

— Да здравствует великий король и великий воин! Ричард! Ричард!

Теперь уже из разных концов, с разных сторон по залу прокатилось волной, загремело, зазвенело:

— Слава герою! Ричард! Ричард! Ричард!

Это было невероятно! Конечно, нетрудно предположить, что, заранее зная о суде над королём, в Вормс приедут и его сторонники, но кто же мог подумать, что их окажется так много? Первый из прозвучавших голосов Генрих даже узнал — это определённо крикнул тот громадный рыцарь, что сумел поймать на лету брошенный в герцога Австрийского боевой топор. Его друзья, разумеется, подхватили клич. Но откуда взялись остальные, да ещё — в таком количестве?

Нанятые крикуны, испуганные таким началом, уже не посмели выкрикнуть свои проклятия. Лишь один выпустил петушиный вопль: «Позор предателю Креста!», но прозвучало это скорее жалобно, чем гневно. К тому же крикун, на своё несчастье, оказался рядом к Эдгаром, занявшим место неподалёку от Седрика. Молодой рыцарь повернулся к «обличителю» и, взяв того за плечо, медленно и внятно проговорил:

— Одно из двух — или ты выползешь отсюда, пока я считаю до десяти, или на счёт «одиннадцать» я пригну твою дурную башку к сиденью и как следует придавлю!

Трудно сказать, понял ли немец эту произнесённую по-французски фразу. Но в выражении лица рыцаря он ошибиться не мог, а сила сжавших плечо пальцев бывшего лионского кузнеца заставила наёмника скривиться от боли. Крикун «выполз» из зала куда раньше, чем Эдгар успел бы сосчитать до десяти. Да тот и не считал!

А по рядам всё ещё гремел клич, который ещё не так давно вызывал ужас в рядах сарацин и заставлял трепетать даже самые отважные сердца воинов Аллаха:

— Ричард! Ричард! Ричард!

Пленный король улыбнулся и поднял руку.

— Тише! — крикнул он. — Тише!

Его мощный голос и повелительный жест сразу заставили громадную толпу утихнуть. Необъяснимая власть, которой обладал этот человек, власть великой духовной силы, как всегда, подчинила его воле всех — даже и тех, кто пришёл сюда, чтобы осудить пленённого героя.

За два месяца, проведённых в монастыре Святого Петра, Львиное Сердце успел оправиться от перенесённых невзгод. Раны, оставленные тяжёлыми цепями на запястьях и щиколотках, зажили, оставив лишь постепенно бледнеющие алые полоски. Пропала смертельная бледность, сменившись свежим румянцем. Напрочь исчезла лёгкая хромота — король теперь свободно ступал на недавно сломанную ногу.

На Ричарде была обычная его одежда, только кольчуги он в этот раз не надел. Простая холщовая рубашка, кафтан без рукавов, свободно распахнутый на груди, штаны из плотного, но тонкого сукна и мягкие кожаные сапоги. И — что сразу же вызвало глухое бешенство императора Генриха — венец на роскошных каштановых кудрях: кованый тонкий золотой венец, украшенный изумрудами. Королевский венец на голове пленника, обвиняемого германским сеймом! Но кто мог бы запретить королю его надеть?

— Ричард Плантагенет! — прокричал глашатай, когда шум совершенно стих. — Вы обвиняетесь в преступлениях противу Господа и дела служения Его Святому Кресту. В тайном и преступном сговоре с магометанами, в договоре с их султаном именем Саладин, коему вы оставили земли христиан на попрание и поругание! В оставлении армии рыцарей и воинов христовых в Палестине, где вы были избраны предводителем всего войска. В убийстве избранного королём Иерусалимским маркиза Конрада Монферрата. В присвоении большей части богатств, добытых подвигами христианских рыцарей. В незаконных расправах с теми, кто выказывал вам недовольство. В связи со Старцем горы и подчинёнными ему ассасинами, которым вы и поручили убийство короля Конрада. В жестокостях и несправедливости по отношению к другим вождям Крестового похода. В глумлении над знаменем герцога Леопольда Австрийского. И в несоблюдении данных вами клятв и обещаний, коим нет числа! Что можете вы сказать высокому сейму в своё оправдание?

Теперь в зале стало так тихо, что стало слышно, как мечется над рядами случайно залетевший в одно из высоких окон толстый рыжий шмель.

Ричард Львиное Сердце стоял перед возвышением с креслом императора и несколькими креслами, которые заняли герцоги и маркграфы. Он чуть наклонил голову, приветствуя их как равных, потом обернулся к огромному залу и низко поклонился.

— Да будет Господь свидетелем моих слов и моей клятвы — не произнести ни слова лжи! Хотя я не признаю ни за императором Генрихом, ни за Германским сеймом права меня судить, на все предъявленные мне обвинения я отвечу, потому что признаю своими судьями собравшихся здесь благородных рыцарей и горожан: они имеют право узнать — правда или клевета те обвинения, что сейчас здесь прозвучали. Я, увы, плохо говорю по-немецки, однако если какие-то мои слова прозвучат неправильно, надеюсь, меня всё-таки поймут.

Голос Ричарда, всегда мощный и твёрдый, сейчас звучал необычно: сохранив всю свою силу, он сделался мягок, из него исчез металл, исчезла резкость. Казалось, король совсем не стремился говорить громко, однако его услышали даже те, кто сидел на самом верху громадного амфитеатра.

— В этом зале, — продолжал Львиное Сердце, — есть люди, которые были со мной в Крестовом походе, и они засвидетельствуют правдивость всего, что я скажу.

Итак, устами глашатая император Генрих Шестой обвинил меня в измене делу Святого Креста Господня и в сговоре с мусульманами и с султаном Саладином. Я прощаю ему эту ложь, потому что он сам не был на той войне и говорит лишь с чужих слов. Значит, он и сам обманут.

Лишь несколько голосов взметнулись возмущённым ропотом, но их почти никто не услышал. Большинство собравшихся в зале немцев даже не заметили, что их императора прилюдно назвали лжецом. Речь пленного короля словно заворожила их, а звучавшие в ней уверенность и спокойствие внушали доверие.

— Я провёл в Палестине полтора года, — произнёс Ричард. — За это время армия крестоносцев, избравшая меня своим предводителем, взяла приступом пять городов, которые считались неприступными крепостями. Остальные Саладин разрушил сам, отступая под нашим натиском. Мы выиграли несчитанно сражений, но будут помниться в веках битва при Арсуре, где нам противостояло более двухсот тысяч сарацин, нас же было вдвое меньше, а также битва вблизи Яффы и сражения под Птолемиадой. Кто видел и участвовал в этих битвах — тот скажет, чего стоили наши победы. Но великий султан Саладин, который до того много лет разорял христианские владения, который захватил все христианские крепости, уничтожив государства крестоносцев, теперь бежал от нас, будто собака, которую разгневанный хозяин пинками гонит из дома. Почти всё, что было им завоёвано, Третий Крестовый поход возвратил. Правду ли я говорю? Ответь, герцог Леопольд Австрийский! Ты был в походе почти от начала до конца.

— Свидетельствую, что всё это правда, — сказал Леопольд, привставая с места.

Зал загудел, но Ричард заговорил снова, и все умолкли.

— Теперь подумайте, благородные рыцари, священнослужители и горожане: какой же сговор с Саладином можно предположить, когда мы наносили ему раз за разом такой страшный урон? И что могло быть причиной этого сговора, если мы без конца гнали его по Святой земле, внушая врагам такой страх, что порою они бежали от нас, едва завидев? Да, поняв, что войну он проиграет, султан захотел вести переговоры. Однако каждый раз ему выставляли условия освободить Иерусалим и вернуть Древо Животворящего Креста. Он не хотел выполнять таких условий, вернее — боялся своих же сподвижников, которые бы ему этого не простили. И порою, когда мы, дабы избежать лишних жертв, шли на уступки сарацинам, они нарушали свои же обязательства. Из-за этого приключилось то, что я до сего дня считаю позором для себя и всего христианского войска. Когда мы, в тяжелейших боях захватив Птолемиаду, отпустили её эмиров, военачальников и почти всех жителей города, Саладин поклялся через определённое время вернуть Святой Крест Господень, выплатить двести тысяч золотых червонцев, а также освободить две тысячи пленников-христиан. Но он ничего этого не сделал! И нам пришлось, выждав ещё довольно времени, убить три тысячи пленных мусульман. Это единственное, что я считаю недостойным поступком своим и своих воинов во всей той войне. Но у нас не было выбора. Так ли я говорю, рыцари?

— Так! — раздался под сводами зала мощный голос Седрика Сеймура.

— Так! Так! — закричали другие участники похода.

— О каком это позоре ты говоришь, король? — взвился со своего места герцог Леопольд. — Поганые сарацины к тому дню уже перебили всех наших пленных, мы это только потом узнали. И отдавать они нам ничего не собирались, а из-за своего золота Саладин скорее удавился бы, чем расплатился бы им. Слышите, благородные рыцари? Ричард ещё спорил, он ещё не хотел убивать этих самых пленников. Стыдно ему, видите ли! А султану не стыдно было нас обмануть?! Да поделом им! Поделом! И после нашего ответа магометане поняли, каков их хвалёный повелитель. Так что вы поступили правильно!

Зал зашумел, явственно послышались смешки и шутки. Горячность герцога, возмущённого излишней, на его взгляд, совестливостью английского короля, явно сыграла в пользу пленника. Император Генрих помрачнел.

— Мы старались во всём следовать законам чести, — твёрдо продолжал Ричард. — И никто из тех, кто воевал со мною бок о бок, никогда не скажет, что я пытался вести какие-либо переговоры с султаном, не извещая о том остальных вождей похода и всех рыцарей. Что до присвоения большей части боевой добычи, это проверить легко. Я отплывал от берегов Палестины на глазах у половины армии, которая ещё там оставалась, и все видели, что грузили воины на мои корабли. Я взял не больше того, что доставалось другим королям, герцогам и даже простым рыцарям, если в бою они были отважны. Ведь делить добычу мы всегда старались прилюдно, отдавая преимущество тому, кто более других способствовал победе. Может, я не имел права на свою долю? Может, я проявлял трусость в бою? Кто упрекнёт меня в этом?

Теперь в зале раздался откровенный хохот. Глашатай замахал руками, призывая к тишине, но рыцари унялись не скоро.

— Ещё одно обвинение, — голос Ричарда звучал спокойно. — Поругание австрийского знамени. Да, такое произошло, что мне весьма неприятно, но я не имею к этому отношения. Знамя герцога Леопольда сорвал с одной из башен Птолемиады и сбросил в ров подвыпивший английский воин, он решил, что над взятым нами городом может развеваться только английский стяг. Самое обидное — потом даже не удалось узнать, кто именно это сделал. Признаюсь: я тоже не был доволен тем, что Леопольд водрузил своё знамя самовольно, однако срывать его не стал бы и не позволил бы другим, если бы только присутствовал при этом.

Леопольд Австрийский слушал, насупившись, однако ничего не сказал.

— Ну а относительно тайных связей со Старцем горы и его ассасинами, услугами которых я якобы пользовался, — Ричард усмехнулся, — здесь я ничего не могу доказать. Эти нелюди орудуют так осторожно и скрытно, что обнаружить их действия редко когда удаётся. Другое дело, что никто не может предоставить никаких доказательств моей с ним связи. А находящийся здесь граф Луи Шато-Крайон подтвердит их враждебность в отношении меня: он своей рукой убил ассасина, который уже готовился выпустить в меня отравленную колючку. Это было на Кипре, и свидетелями тому стало множество людей. Я прав, мессир граф?

— Клянусь в том моей честью! — отозвался молодой француз.

— Убийство Конрада Монферратского, — продолжал король, — потрясло всех нас. Я был против его избрания на престол Иерусалимского королевства, потому что этот рыцарь, в бою отважный и искусный, не отличался сдержанностью и рассудительностью. Ему было бы трудно стать мудрым правителем страны, положение которой оказалось таким сложным. Но я подчинился выбору большинства вождей похода, и у меня даже в мыслях не было поднимать руку на героя наших общих битв. Хотя я знал, что он сколачивает против меня заговор, ведёт переговоры с Малик-Адилом и настраивает против меня рыцарей и воинов. Не хочу винить мёртвого, однако здесь находится немало людей, которые могут это подтвердить. А насчёт смерти маркиза Конрада, тут всё яснее ясного: сарацины не могли простить ему многих подвигов и его дерзости в бою. А главное — им важно было перессорить между собой нас, вождей похода, а такое убийство стало отличным предлогом для подозрений. Ну а теперь — самое основное: отчего я не взял Иерусалим, не освободил Честное Древо Животворящего Креста, не изгнал мусульман со всей Святой земли. В этом я виновен полностью.

Зал, слушавший короля со всё большим напряжением, после этих слов онемел. Несколько удивлённых восклицаний взлетели и растворились в ошеломлённой тишине.

— Да, я виновен в том, что не смог завершить полной победой поход, который стоил стольких жертв! — воскликнул Ричард, и его голос вдруг сломался и задрожал. — Я верил, что наше общее дело сплотило всех, что все глупые распри, зависть, соперничество умрут перед великим долгом, ради которого все мы вынесли такие испытания, так спокойно шли на смерть. Я не мог допустить мысли, что для кого-то важнее его доля добычи, а не прикосновение к камням, по которым в последний день земной жизни ступал Спаситель, не молитва у Его Святого Гроба. Мне казалось, пройдя такой путь, мы оставили в песках Палестины шелуху злобы и гордыни. Я ошибался. К тому времени, как наше войско прошло большую часть пути, и до Иерусалима оставалось, казалось бы, лишь несколько переходов, войска уже не было. Злоба и ссоры съедали армию, как ржавчина съедает меч, не защищённый ножнами. Мы больше не могли побеждать, мы побеждали до поры лишь потому, что враги уже привыкли нас бояться. Когда Филипп Французский увёл своё пятидесятитысячное войско, составлявшее основные наши силы, и спокойно уплыл с ними во Францию, я подумал, что сошёл с ума! Задолго до этого моя мудрая мать сказала, что Филипп никогда не простит мне любви и преклонения воинов, их приветственных криков под стенами Птолемиады. Я не верил... Но уход Филиппа, а потом — герцога Бургундского, постоянные обвинения с их стороны в чём угодно, лишь бы только обвинить меня и друг друга... Наверное, хороший полководец увидел бы всё это вовремя, вовремя сумел бы найти нужные слова, совершить нужные поступки. Я не смог. Я виноват. И когда мы подошли вплотную к Иерусалиму, мне стало ясно: я смогу его взять. Но не удержу. А значит, те, кто, пойдя за мной на штурм, положат там свои жизни, погибнут напрасно. В то же время до меня дошло известие, что Саладин не вернёт нам Крест Господень потому, что более им не обладает. Его увёз в Дамаск брат и враг султана Малик-Адил, поклявшись уничтожить нашу святыню, если только султан пообещает вернуть её нам.

Что было делать? На тот момент, когда я увидел вместо победоносной армии толпу, ослеплённую ненавистью, мы в глазах сарацин ещё были победителями. И удержать их страх перед нами, удержать победу можно было, лишь остановившись на достигнутом и заключив мир, который бы сохранил то, что мы отвоевали, открыл для паломников ворота Иерусалима, сохранил жизни пленных (их Саладин в обмен на заключение мира обещал вернуть). Я пошёл на это, потому что это был единственный выход. Но я не увидел вовремя опасности, разъедающей изнутри, и дал на глазах моих разрушиться нашей армии. Я виноват. Виноват перед Господом, виноват перед людьми. Храбрые рыцари и воины! Все, кто проливал свою кровь во имя дела Креста Господня! Простите меня!

На глазах у всех король Англии повернулся лицом к окаменевшему залу и медленно опустился перед ним на колени, склонив голову, так что его волосы коснулись каменных плит пола.

Несколько мгновений длилось молчание. Потом в воздух взметнулся громовой рёв:

— Не ты виноват! Это мы виноваты!

— Героя и победителя нельзя обвинять в измене!

— Пускай отвечают те, кто сбежал!

Зал бушевал. Рыцари повскакали с мест. Священники, горожане, правители маркграфств и герцогств тоже что-то кричали, размахивая руками, будто мальчишки. У многих текли по лицу слёзы, и никто их не стыдился.

Ричард Львиное Сердце одержал в этот час ещё одну, самую тяжкую свою победу.

Часть пятая

СУД БОЖИЙ

Глава 1

Сомнения императора

Его императорское величество Генрих Шестой не мог понять, за что больше зол на себя. За то ли, что не восстал всеми силами против затеи герцога Леопольда и не помешал тому привезти пленённого короля Ричарда на Германский сейм? (Хотя, с другой стороны, как он смог бы помешать? Не войну же устраивать со своим вассалом!) А может, его бесило множество сделанных ошибок? Он же, готовясь к сейму, вроде бы продумал, как превратить собрание в грозное судилище над пленником, а оно переросло в триумф прославленного героя Крестового похода.

Генрих боялся признаться себе, что на самом деле причина его злости не в том и не в другом. Втайне, ещё не позволяя себе думать об этом открыто, он проклинал свою связь с Парсифалем и Братством Грааля, связь, толкнувшую германского императора на слишком опасную игру.

Результаты сейма оказались не просто роковыми. Они стали сокрушительными для Генриха! Почти в один голос собравшиеся в Вормсе правители, священники, горожане признали Ричарда Львиное Сердце невиновным во всех выдвинутых против него обвинениях и потребовали его освобождения. А антверпенский епископ Доминик (вот кого и допускать нельзя было на сейм, да поди-ка не допусти!) выступил с пламенной речью, в которой едва ли не прямо обвинил своего императора в пособничестве тамплиерам и в возможном союзе с чернокнижниками. Мало того, проклятый Доминик ещё и зачитал обращение Папы Римского Целестина, который ни мало ни много объявил, что отлучает Генриха Шестого от церкви, если тот тотчас не освободит незаконно захваченного в плен короля и не принесёт церковного покаяния[118].

Сбылись самые мрачные предположения германского императора, и это, судя по всему, было только началом! Целестин, если что, на отлучении не остановится: он в силах поднять против Генриха всех епископов Германии, а их владения составляют огромную часть земель, так что потерять дань с этих наделов будет просто убийственно.

«Ублюдок Парсифаль! — думал Генрих, испытывая уже почти отчаяние и проклиная себя за слабодушие. — Сам в тени, а меня подвёл, можно сказать, к пропасти! Сейчас бы и порвать с ним, отказаться от участия в его гнусных делишках. Да ведь он же — колдун. Мало ли, что тогда может со мной произойти? Лошадь взбесится, собственные собаки загрызут... К тому же Парсифаль связан с этим сарацинским Старцем горы и его ассасинами. А те появляются где угодно — не в одних только восточных землях. Значит, если я порву с магистром, то могу получить пару ударов кинжалами, как Конрад Монферратский. Он-то как раз за это и поплатился: сперва заключил союз с Малик-Адилом против Ричарда Львиное Сердце, а после, как замаячило самому стать Иерусалимским королём, порвал с мусульманами. Вот они и не простили. А может, то были не мусульмане, а тамплиеры, которым костью в горле Иерусалимское королевство, сохранённое Ричардом».

Папская угроза дамокловым мечом нависла над императором, как и возмущение жителей Вормса, одного из его основных городов-данников, на поддержку которого Генрих всегда рассчитывал. Горожане тоже требовали освободить героя, их крики в зале ратуши раздавались громче всех: у народа глотки крепкие.

В довершение провала прозвучало последнее подтверждение того, что Генрих остался один против всех. Он был уверен, по крайней мере, в трусости французского короля. Филипп Ричарда не любит, но, связанный с ним кровным родством, обвинять, само собой, не станет. Но не станет поддерживать, то есть попросту не приедет на сейм, хотя друзья Львиного Сердца уж конечно постараются его уговорить. Филипп и не приехал. Однако, когда епископ Доминик зачитал папское послание, в третьем ряду амфитеатра вдруг поднялась молодая дама и отбросила с лица покрывало.

— Я должна, — произнесла она среди наступившей тишины, — поддержать требование об освобождении незаконно пленённого короля от имени моего брата, его величества короля Франции Филиппа-Августа. Моё имя — Алиса, принцесса Французская, графиня Шато-Крайон. Филипп-Август обращался к его святейшеству Папе с письмом, в котором высказывал своё возмущение по поводу пленения нашего родственника короля Ричарда Плантагенета. Мне же поручено присоединить голос Франции к голосам тех, кто сейчас единодушно вынес своё решение.

В тот момент Генрих едва не лопнул от злости! Он и прежде слыхал о самовольстве и дерзости французской принцессы, обладавшей весьма скандальной репутацией, но чтоб она вытворила такое... Ведь нет сомнений: ничего ей Филипп не поручал. Но король Франции не будет выставлять себя идиотом и оспаривать заявление родной сестры. К тому же она, выходит, — уже не только принцесса, но ещё и графиня Шато-Крайон, супруга одного из друзей Ричарда. Что теперь трусишка Филипп может ей сделать? Да ничего!

В душе германский император и сам хотел сбросить ношу с плеч — избавиться от проклятого английского короля и как можно скорее. Само собою — получив за него выкуп, который его преданные друзья и несокрушимая матушка в любом случае сумеют собрать. Выкуп, увы, пришлось бы разделить с Леопольдом, хотя кого-кого, а австрийского герцога Генрих лучше задушил бы собственными руками: сам всю кашу заварил, захватив Ричарда в плен, а потом сам же всё и испортил!

Да, прекрасно было бы, если б Ричард исчез с глаз долой, папа Целестин не исполнил своей угрозы, и всё вернулось на круги своя. Но только вот куда девать Парсифаля? И эти самые обеты, которые тот лестью и невероятными посулами вырвал некогда из уст Генриха... Магистр не допустит отступничества! И у него достанет власти и средств посчитаться с непокорным императором, как посчитались тамплиеры с отцом Генриха, использовав помощь ассасинов. Куда как силён был Фридрих Барбаросса, не чета сыну! Но крошечная колючка от кактуса остановила его блистательный Крестовый поход, прервала его полную борьбы и побед славную жизнь. Так на что надеяться Генриху, если он вызовет ненависть Братства Грааля?

Нет, он не может освободить Ричарда. Вернее — допустить, чтобы короля освободил Леопольд. А тот явно собирается это сделать.

Больше всего Генрих опасался, что герцог Австрийский велит страже отпустить пленника тут же, в зале сейма. Тогда пришлось бы отдавать нужные приказы своим воинам, и это обрушило бы на императора уже всеобщее возмущение. Да ещё — эти рыцари, друзья короля, с которыми было бы непросто справиться даже шести десяткам воинов, которых Генрих поставил охранять ратушу.

Но, к счастью, благородство, пробудившееся в Леопольде, всё же не до конца вытеснило из его сознания здравый смысл. Получить выкуп он всё равно хотел и тоже был уверен: этот выкуп ему заплатят. (Впрочем, у Леопольда имелись и другие соображения, о которых император не знал.)

Заверив сейм, что он сам давно понял свою ошибку и сожалеет о ней и что гнев Папы Римского печалит его до глубины души, герцог тотчас прибавил:

— Но тем не менее, поскольку я вассал его императорского величества, то не могу освободить короля Англии, не оговорив этого с ним... то есть с императором.

Возмущённого рёва зала Генрих не слушал. Он постарался как можно скорее покинуть ратушу. Но стражникам на площади приказал присоединиться к воинам Леопольда Австрийского, которые будут сопровождать Ричарда.

Час спустя император не без облегчения узнал, что Леопольд решил не уезжать сразу после сейма в Дюренштейн и не увозить туда своего пленника (теперь уже скорее — своего гостя), а остаться в Вормсе до утра. Здешний епископ Валентин, недавний участник Крестового похода и близкий друг Доминика, пригласил антверпенского епископа и герцога со всей свитой остановиться в его доме.

Этот дом был настоящим замком, и места в нём хватило для всех. А тратиться на приготовление трапезы доброму священнослужителю даже не пришлось: восхищённые решением сейма, жители города встретили епископа и его гостей у ворот замка, привезя туда несколько телег всяческих даров.

Эдгар Лионский и его друзья, присоединившиеся к свите герцога Леопольда, признались друг другу, что слышанные ими легенды о немецкой прижимистости — чистейшие враки! На телегах красовались с десяток бочонков лучшего рейнского вина, корзины яблок, абрикосов и винограда, не менее трёх десятков упитанных поросят, тушки гусей и уток, сосчитать которые было уже затруднительно, а также — короба свежеиспечённого хлеба и корзинки с зеленью. Словом — всё, что нашлось у добрых бюргеров, которым очень уж хотелось засвидетельствовать своё почтение великому герою и полководцу, а заодно — и похвалиться перед соседями, что им довелось принимать в Вормсе самого Ричарда, угощать его и доказать ему свою дружбу. Излишне говорить, что Леопольду Австрийскому и всему его отряду, а заодно — самому епископу Валентину, хозяину замка, пришлось целый час топтаться перед воротами. Толпа горожан числом около двух тысяч окружила их и не пропускала, покуда Ричард, ехавший в окружении своих друзей, не поговорил со старшинами местных гильдий, не помахал рукой десяткам женщин, не ответил на множество вопросов.

Это был настоящий триумф! О чём соглядатаи тотчас донесли императору, окончательно испортив его и без того прескверное настроение.

Генрих собирался тоже уехать утром, но ему даже не захотелось ночевать в Вормсе: император был бесконечно зол на этот непокорный город, а потому приказал раскинуть шатры за его стенами. И отправил герольда к герцогу Леопольду, приказывая тому тотчас прибыть к своему сюзерену. По крайней мере, император надеялся испортить проклятому австрийцу ужин: там, в замке епископа, небось, все уже садятся за роскошно накрытые столы, а Леопольд будет вынужден опоздать к трапезе.

Герцог подчинился приказу и явился. Правда, прихватив два десятка воинов и таким образом дав своему сюзерену понять, что не слишком ему доверяет. Генриху пришлось проглотить это оскорбление. Он встретил Леопольда, сидя перед шатром на двух положенных одно на другое сёдлах, с кубком вина в одной руке и с полуобглоданной ножкой ягнёнка — в другой. (Герцог очень любит поесть, сейчас он голоден, так вот пускай и поглотает слюни! Угощать его здесь никто не станет).

— Долго вы, однако же, едете, любезный Леопольд! — воскликнул император. Между тем его вассал, спешившись, кинул поводья воину и подошёл к Генриху, ища глазами, куда бы сесть, но обнаруживая, что сесть ему явно не на что. (Это — в добавление к вину и ягнячьей ножке!)

— Я так и думал, что вы ещё не отобедали, и не хотел вам мешать, ваше величество, — ответил герцог, отвешивая поклон. — Впрочем, кажется, ваш обед был не очень обильным, и вы успели с ним почти покончить. Мне же, боюсь, сегодня придётся провести за столом весь вечер. Видели бы вы, мой император, чего только не навезли здешние жители в замок епископа! Точно это не горожане, а жители богатой деревни, где на каждую гуфу по десяток моргенов надела. Поросятки розовые, как щёчки наших крестьянок, гуси размером с бочонок! А вина-то, вина! У-у-ух! Я и у себя в Дюренштейне давненько так не пировал, как попирую нынче.

Генрих подивился — отчего до сих пор считал Леопольда полным дурнем? Он вовсе даже не дурак — вон как поддевает, мстит за дурной приём. Ну, пускай болтает! Окончательно с ним ссориться нельзя. Сейчас — никак нельзя...

— Рад, что жители Вормса так любят своего епископа, — подавив раздражение, проговорил император. — Но, кстати, о Дюренштейне: вы ведь собираетесь отсюда двинуться именно туда?

— Я собираюсь в Австрию, — ответил Леопольд. — А в какой из замков, решу по дороге.

Теперь Генрих не стал сдерживаться и гневно нахмурился:

— Но мне нужно знать, куда вы увезёте короля Ричарда! Вы ведь понимаете, что, независимо от решения сейма, он пока ещё в плену?

Леопольд вздохнул:

— Понимаю, что могу быть вот-вот отлучён от церкви за свой поступок, и меня это вовсе не радует. Одно утешение — меня отлучат вместе с вашим величеством!

«Ах ты свинья! — в бешенстве подумал Генрих. — Вот ты как заговорил! Понял, что сейчас всё не в мою пользу, и начал наглеть. Тупоголовый пьяница! Жирный обжора! Не рано ли стал огрызаться на своего императора?»

Однако вслух Генрих произнёс спокойно:

— А меня утешает, что я буду отлучён лишь из-за вас. Не я же, в самом деле, захватил короля в плен — я только увёз у вас пленника, на которого вы не имели прав. Ну а если вам так страшно церковное отлучение, то верните Ричарда мне и пошлите в Рим гонца — сообщить, что лишь подчинились моему приказу.

Генрих отлично знал, что этого требования Леопольд не исполнит. Императору было интересно, как тот станет выкручиваться. Но дерзость ответа заставила его вздрогнуть.

— Я уже сказал, — голос Леопольда был очень твёрд, — мне вовсе не хочется участвовать в тёмных делах, что затевают ваши друзья-тамплиеры, ваше величество. И я намерен подчиниться указу его святейшества Папы Целестина Третьего и освободить короля Ричарда. Правда, не за просто так. У меня всё же есть право... Ну если не право, так повод требовать с него выкупа. Вот пускай его друзья и королева-мать покрутятся и соберут мне этот выкуп, а тогда я отпущу их героя на все четыре стороны. И точно знаю, какую сторону выберет — он тотчас помчится в Англию.

— Ну, право на выкуп имею я, а не вы! — уже почти не сдерживая ярости, воскликнул Генрих. — Я пока что ваш император — надеюсь, вы не забыли?! А потому хотел бы сейчас решить с вами, какую сумму и к какому сроку мы потребуем предоставить. Мне тоже кажется, что это хороший выход — взять деньги и избавиться от такой обузы, как сумасшедший король. Только учтите: я возьму две трети, а треть будет вашей.

— Вот как? — с лёгкой усмешкой переспросил Леопольд.

— Именно так должен поступать верный вассал! — отрезал император. И, проглотив слишком большой кусок бараньей ноги, закашлялся. — Я готов удовольствоваться ста тысячами серебряных марок. Значит, вам предстоит потребовать у друзей короля сто пятьдесят тысяч.

— Хм! — герцог был слегка ошеломлён названной суммой. — Боюсь, таких денег англичанам не собрать.

— Соберут, если захотят помочь великому полководцу, которого сегодня народ чуть не на руках выносил из зала ратуши. Пускай вон у жителей славного Вормса попросят взаймы, коли уж те так любят Ричарда Львиное Сердце! И срок назначьте не близкий: до весны, скажем. Тогда будет время собирать, занимать, продавать всякие побрякушки, которые наверняка имеются у королевы Элеоноры. А до того, как выкуп будет собран, пленник должен оставаться либо у меня, либо, раз вы так хотите, — у вас. И я настаиваю, чтобы вы увезли его назад, в Дюренштейн. Так надёжнее!

Герцог Австрийский вновь почтительно поклонился. Однако затем, не дожидаясь позволения, направился к своему отряду, который ожидал Леопольда, так и не спешившись, будто воины опасались какого-то подвоха.

— Я передам королю и его друзьям ваши условия, — воскликнул герцог, уже сидя в седле. — Доброй ночи и счастливого отъезда, мой император.

Глава 2

Сколько весит душа?

— Он аж подавился своей бараниной, так разозлился! «Я, — говорит, — твой император! А ты, — говорит, — об том забыл и меня не слушаешься!» И от бешенства едва не плачет... Вот вам крест — у него даже слёзы в глазах блестели. И рука так дрожала, что вино чуть из кубка не пролилось. А я перед ним сижу прямо в седле, точно это он — мой вассал, и смотрю сверху вниз, как его корёжит.

— В первый раз ты рассказывал, что сошёл с седла, и тебе не предложили сесть, Лео! С каждым новым кубком твоя история становится всё красочней и красочней.

Фридрих Тельрамунд произнёс эти слова вполголоса и самым невинным тоном, однако собравшиеся тотчас ответили дружным смехом.

Впрочем, Леопольд Австрийский, обычно вспыльчивый и гневливый, на этот раз и не подумал обижаться: он был слишком весел и доволен. К тому же его троюродный братец Фридрих — не тот человек, с которым Леопольду, при всей его отваге, хотелось бы ввязаться в ссору. И герцог поддержал шутку рыцаря, вместе с остальными закатившись хохотом.

— Клянусь моим лучшим мечом, я именно так и говорил с самого начала! Просто позабыл добавить, что сошёл с седла на несколько мгновений — у меня была слабовато натянута подпруга, я это заметил по дороге и боялся, что седло натрёт спину лошади. Покуда оруженосец подтягивал подпругу, я поклонился этому надутому мерзавцу Генриху и увидал, что около него даже сесть не на что! Он и сам-то пристроился на двух сёдлах — одно под другим. Стоило бы выдрать верхнее из-под его задницы да и расположиться рядышком. Но мне и подходить-то противно стало. Ну, подпругу поправили, и я снова сел верхом. А что? Он меня оскорбляет, а я не могу ответить тем же?

— Боже мой, дорогой братец! Да кто ж это выдумал, будто ты туго соображаешь? У тебя и соображение, и воображение, как у десятка миннезингеров вместе взятых. Надо же — целую балладу сочинил! Блондель, скорее беги за пером и чернильницей — надо это тут же записать!

— Вы обижаете меня, мессир! — отозвался трубадур. — Такую историю я отлично запомню и уже завтра к вечеру буду петь о ней балладу. А вы все послушаете.

— Только не забудь про лошадь! — не отставал тевтонец. — Постарайся описать страдания благородного скакуна, коему седло, ёрзая под величественной тушей моего родственника, оставило немало волдырей на шкуре. Да бедной коняге ещё и не дали отдохнуть, потому что Лео водрузился верхом почти сразу, как слез. Это будет вызывать слёзы не только у дам. Клянусь!

Фридрих продолжал веселиться, а герцог — делать вид, что его это нисколько не обижает. В сложившейся ситуации ему хотелось насколько возможно загладить всё ранее случившееся, да ещё и остаться при своей выгоде. И хотя хмель всё больше туманил его сознание, Леопольд старался держать себя в руках. К тому же в этой компании отпор ему мог дать далеко не один Тельрамунд.

За большим дубовым столом в доме епископа Валентина собралась целая толпа. Сам добрый епископ, его товарищ антверпенский предстоятель Доминик, король Ричард Львиное Сердце со всей компанией своих отважных друзей, герцог Леопольд и восемь прибывших с ним рыцарей. А также три дамы, присутствие которых особенно воодушевляло пирующих мужчин (за исключением, само собою, Божиих служителей), хотя и несколько сдерживало бесстрашных крестоносцев в их красноречии. Её высочество принцесса Алиса, графиня Шато-Крайон, скромно сидевшая рядом с мужем, и юная жена Эдгара Лионского вызывали общее восхищение, и уже не раз кубки поднимались в их честь.

Третья женщина, расположившаяся поодаль, была одета в такое же скромное дорожное платье, как и две первые, а держалась так застенчиво и молчаливо, что её сочли придворной дамой принцессы. Правда, двоих сопровождавших её дам Алиса на ужин не пригласила, но лишь потому, что обе они были молодыми незамужними девицами и сами побоялись веселиться среди двух десятков рыцарей. Эта, третья, казалась чуть старше, хотя определить её возраст, да и разглядеть как следует лицо мешало густое покрывало, которое она так и не откинула на спину, доказав мужчинам, что дамы отлично умеют есть и пить вино, оставаясь под покровом.

Подобная скромность, впрочем, никого не удивила: так вели себя в мужском обществе многие женщины, и никто из рыцарей (тем более — в присутствии двух епископов!) не посмел проявить излишнее любопытство.

Эта «придворная дама» на самом деле была герцогиней Эльзой Брабантской, которую Эдгар, собираясь с отрядом в Вормс, не решился оставить в Антверпене даже за надёжными стенами монастыря. Они все уже многократно убедились в сообразительности Парсифаля и не могли уповать на то, что он твёрдо поверил в гибель Эльзы. Поэтому решили, что герцогиня станет «придворной» Алисы: в конце концов, в свите принцессы Французской может пребывать и очень знатная дама.

Что до самой Эльзы, то ей было всё равно — лишь бы отправиться в путь вместе с Фридрихом. Правда, с того памятного утра они почти не общались: рыцарь оставался неизменно почтителен, подчёркнуто учтив и явно старался держаться на расстоянии от спасённой им женщины. Она видела это и не пыталась что-либо изменить. Казалось, ей довольно того, что он так близко, что она каждый день видит его, слышит его голос, любуется его улыбкой.

Некогда эта улыбка, невзначай сверкавшая над стальной бармицей знаменитого рыцаря, ранила сердца многих красавиц. А его заразительный смех очаровывал всех, кому доводилось оказаться в обществе Тельрамунда. Но в последние десять лет Фридрих улыбался редко, да и прежнего блеска в его улыбке уже не было. А смех Тельрамунда слышали лишь немногие.

И вот в эти дни он вдруг стал прежним Фридрихом — научился улыбаться, как раньше, а в этот вечер зазвучал и прежний смех германского рыцаря. За столом в доме епископа он шутил и смеялся больше всех, поражая Эдгара, Луи и Блонделя своей искренней весёлостью и озорством. Вся его суровость исчезла начисто.

Эдгар шепнул сидевшему рядом Седрику:

— Об его мрачную твёрдость, кажется, скала могла бы разбиться. И вдруг он хохочет и шалит, точно мальчишка! Неужели из-за Эльзы?

— Да нет, — покачал головой Седой Волк. — Эльза с нами не первый день. Главное — то, что мы уже почти вырвали у них короля. И ещё, мне думается, этот парень, пообщавшись с нами, убедился, что на свете достаточно настоящих рыцарей. Не знаю, что в своё время произошло между ним и его приятелем герцогом Лоэнгрином, но уверен: этот белобрысый красавчик, сын колдуна, не мог победить Тельрамунда в честном поединке. А раз так — значит, тогда, десять лет назад, он предал Фридриха, могу поспорить на что угодно!

— Спорить не стану, поскольку знаю: всё так и было, — кивнул Эдгар. — Но однажды я чуть не стал Фридриху врагом, сказав, что проведал его тайну.

В это время Ричард Львиное Сердце, сидевший рядом с епископом Валентином и деливший с хозяином замка первенство за столом, стукнул своим кубком о серебряное блюдо, чтобы заставить пирующих поутихнуть.

— Верные мои друзья! — воскликнул он, перекрывая своим мощным голосом нестройный гомон. — А не позабыли ли мы всё, для чего, собственно, здесь собрались? Уж наверное — не только затем, чтобы отдать должное гостеприимству жителей прекрасного Вормса и нашего доброго хозяина. Я, между прочим, всё ещё в плену у отважного герцога Леопольда, и он привёз мне и всем вам довольно неприятное условие, выставленное императором Генрихом. Генриху нужны сто пятьдесят тысяч серебряных марок.

— Сто, — поправил Леопольд Австрийский. — А пятьдесят он готов уступить мне. И, видит Бог, я бы от своих пятидесяти тысяч мог и отказаться, но...

— Но твоя совесть наступает на грабли твоего корыстолюбия, так, Лео? — сверкнул улыбкой Фридрих Тельрамунд. — И ты рад бы раскаяться в совершённом и заслужить Царство Небесное, но легко ли взлететь, когда на тебе висит серебро? Пятьдесят тысяч сребреников — это слишком тяжко!

— Прекрати зубоскалить! — не выдержал Леопольд, покрываясь пунцовыми пятнами. — И как только тебе в стольких драках не повыбили твои роскошные зубы?

— В меня трудно попасть! — спокойно парировал Тельрамунд. — Так как же с сребрениками, Лео?

— Какую-то часть выкупа я хотел бы получить, — заявил герцог, насупившись. — Пускай не пятьдесят, но хотя бы двадцать пять тысяч. И я готов освободить короля хоть прямо сейчас, если его величество даст слово к марту выплатить всё требуемое. А императору уже я поручусь моим честным словом.

Собравшиеся утихли, во все глаза глядя на Леопольда. Хотя за последние месяцы он уже не единожды доказал своё благородство, но такого отчаянного великодушия от него всё же не ожидали.

— По-моему, ваша светлость, вы превзошли самого себя! — в некоторой растерянности произнёс Ричард. — Право, вы — не совсем тот человек, с которым я когда-то расстался в Палестине. Ну а если я дам слово и не сдержу его? Вы же первый уверяли всех крестоносцев, что мне свойственно нарушать клятвы!

— Я был не прав! — зло крикнул Леопольд. — Признаю это, но извиняться не стану. С меня хватит! И повторяю ещё раз: если вы поклянётесь заплатить выкуп, то можете уезжать. От вас одни неприятности, а я хочу жить спокойно!

— А если меня убьют? — не отставал Ричард. — Вы же знаете, что тамплиеры объявили мне войну. Да у меня и без них врагов хватает. Кто вам тогда заплатит?

— До сих пор же не убили, хотя вы и лезли всегда в самое пекло, — угрюмо бросил герцог. — Так что извольте сначала уплатить, а потом можете себе умирать! А я не желаю больше терпеть насмешек моего троюродного братца, за которые любого другого тотчас вызвал бы на поединок. Но его не стану — из всех, кто с ним дрался, ни один не остался в седле. И добро бы он добивал, а то ведь чаще всего щадит поверженного противника! А кому охота так осрамиться?

Фридрих Тельрамунд поднялся и, подойдя к герцогу, с самым серьёзным видом поклонился:

— Прости меня, Леопольд! Я тоже был не прав. И повторю вслед за его величеством: ты стал другим, не таким, как раньше!

— Станешь тут другим! — буркнул тот. — Станешь другим, когда вдруг окажется, что чуть не сделался слугой рогатого!

— И если хочешь, — добавил Фридрих, — то можешь съездить мне по зубам. Не обижусь, даже если парочку выбьешь. Но вообще-то они крепкие. А в отношении поединков ты был неточен: однажды я вылетел из седла, и после этого мой тёзка, великий Фридрих Барбаросса, отправил меня в изгнание.

Последние слова Тельрамунд произнёс уже другим тоном, нахмурясь и опустив глаза. Однако тут же поднял голову, обведя стол быстрым взглядом и успев уловить протестующее движение Эльзы. Она даже хотела уже отбросить своё покрывало и что-то сказать, но сникла, заметив нахмуренные брови Фридриха.

— Хватит вам! — прервал герцога и барона Ричард Львиное Сердце, повелительным тоном показывая, что он, хоть и пленник, но не меньший хозяин за этим столом, чем епископ Валентин. — У вас ещё будет время припомнить былые подвиги, а сейчас, уж простите, но все только вас двоих и слушают. Я готов дать клятву, любезный Леопольд, но не хочу такой жертвы с вашей стороны: император Генрих никогда вам не простит, если вы отпустите меня под честное слово! Поэтому, как ни страшно для меня оттянуть ещё на какое-то время возвращение в Англию, но, как видно, придётся. Мои друзья сообщат королеве Элеоноре условия выкупа, и она постарается собрать сто тысяч серебром. А уж потом я сам как-нибудь добуду остальные пятьдесят.

— Не сомневаюсь, — отозвался герцог. — Значит, вы всё же поедете со мной в Дюренштейн?

— Поеду. Так легко вам от меня не избавиться!

— Очень жаль. А то ведь и вправду, как только я решил поверить вам на слово, ваше величество, так душа стала лёгкой, словно пёрышко! — вздохнул Леопольд и вновь наполнил кубок, который за этот вечер опрокидывал уже раз десять. — Как сбросил с себя эти самые сребреники, так и понял, что сама по себе душа ничего не весит.

— Тут вы ошибаетесь! — заметил епископ Доминик. — Мне доводилось читать один древнегреческий манускрипт, так там утверждалось, что какой-то учёный, то ли греческий, то ли персидский, изготовил некогда точнейшие весы и поместил на них умиравшего человека. Так вот, когда тот испустил дух, тело его, как сказано в манускрипте, стало легче. Правда — на такую ничтожную долю веса, что заметить это было трудно. И всё же, если это правда, то опыт доказывает: у души есть вес, хотя и очень малый[119].

— Простите, друг мой, но вы, как мне кажется, искусились какой-то ересью! — возразил епископ Валентин. — Душа бесплотна и бестелесна, как же может она что-то весить? Утверждения язычников не должны смущать нас, христианских пастырей.

— Я лишь рассказываю об интересном исследовании, — улыбнувшись, ответил антверпенский предстоятель. — Нам многое неведомо в тонком мире, добрый мой Валентин, и то, что мы чего-то не знаем, никак не может поколебать нашей веры в Господа Иисуса Христа. Хотя, возможно, и не стоило бы мне говорить среди мирян о вещах, смущающих даже богословов. Тут вы правы!

— Слава Богу! — прошептал Ричард. — Не то прямо как в покоях моей матушки. Она обожает собирать у себя учёных мужей и участвовать в их перепалках. Послушайте, ваши святейшества! — вновь возвысил он голос. — Вес души и впрямь — слишком тонкое дело. Но у меня уже слишком много стала весить утроба, чтобы я был в силах дольше есть и пить. Думаю, ужин пора заканчивать, а если кому охота, те могут остаться за столом — лишь бы не надоесть нашему доброму хозяину.

Король встал, и вслед за ним поднялись остальные, исключая священнослужителей.

— Утром мы отправимся назад, в Австрию, — сказал Львиное Сердце, допивая последний кубок. — Я полагаю, герцог не будет возражать, если мои рыцари поедут со мной вместе.

И тут же, обернувшись к Луи, Ричард тихо добавил:

— А пока хотелось бы кое-что с вами со всеми обсудить. Идёмте, мессир. И скажите своим друзьям, чтоб собрались в нижнем помещении донжона. А если согласится прийти святейший Доминик, я буду ему признателен не меньше, чем за его блестящую речь в сейме.

Глава 3

Феи прилетели

Ричарду было что обсуждать с преданными ему людьми. Как ни ликовали они после сокрушительного поражения императора Генриха на заседании сейма, всё же до настоящей победы было ещё далеко.

Король понимал: Генрих Шестой назвал огромную сумму выкупа с единственной целью — удержать его в заточении как можно дольше. А именно до того дня, когда вновь станет возможным осуществить дьявольский замысел Парсифаля.

Конечно, Генрих не мог предположить, что Леопольд Австрийский проявит совсем уже сказочное благородство и согласится освободить пленника, полагаясь лишь на его слово. А раз так, то и воспользоваться жертвой герцога невозможно. И дело даже не в императорском гневе, который неминуемо постигнет ослушника, а в неизбежной мести тамплиеров. Кто-кто, а уж они-то не простят Леопольду, если он поможет жертве вырваться из их когтей. И уничтожить герцога не составит труда — он любит выпить, целыми днями охотится, не пропускает ни одного турнира, обожает щегольнуть своей отвагой. Словом, возможностей «случайно погибнуть» у него сколько угодно! Ричард чувствовал себя не вправе подвергать смертельной опасности человека, который сумел преодолеть свою сумасшедшую ненависть к королю и с таким бесстрашием спасал его жизнь.

Решение вернуться в Дюренштейн и постараться как можно скорее собрать сто тысяч серебряных марок было единственно правильным. Однако где их взять, эти сто тысяч? Из писем королевы Элеоноры, которые Ричард получил, находясь в Антверпене, он знал, как трудно обстоят дела в Англии.

Боевая добыча, завоёванная королём в сражениях во время Третьего Крестового похода, далеко не столь велика, как, скажем, доля Филиппа-Августа, ловко сумевшего урвать себе лучший кусок. К тому же часть добычи Ричарда утонула вместе с двумя погибшими кораблями. Да и остальное почти целиком разошлось по чужим рукам. Королева, как и обещала сыну, возвратила его долги вассалам, помогавшим снаряжать поход, выдала вознаграждение особенно отличившимся в битвах рыцарям, которым почему-либо не удалось привезти с собою ни золота, ни драгоценностей. Кроме того, она помогла вдовам и детям тех, кто из похода не вернулся.

А добрая половина палестинских сокровищ вообще попала не к Элеоноре: этим богатством завладел граф Иоанн, младший брат короля, уже видевший себя на троне. Всё, что он обманом смог захватить, «принц Джони» использовал для подкупа вассалов и для организации смут и восстаний по всей стране, которые с таким трудом удавалось подавлять Элеоноре.

Так страна, чей монарх проявил самую большую отвагу и героизм в Крестовом походе, оказалась разорённой.

Всё это друзья короля в той или иной мере знали, однако Ричард рассказал им все подробности и прибавил: дабы исправить положение, ему нужно как можно скорее вернуться в Англию, но вернуться он сможет, лишь найдя деньги, которых негде взять.

— Прямо будто в какой-то сказке! — нарушил молчание Блондель, когда король умолк и в просторной комнате под каменными сводами повисла тяжёлая тишина. — Словно некая фея даёт принцу приказ принести ей к такому-то дню то, чего и на земле-то нет.

— Вот-вот! — подхватил Фридрих Тельрамунд. — Но в сказках должна появиться добрая фея, чтобы тут же наделить принца «тем, чего нет». Добрая фея, где ты? Ау!

— Я здесь! — послышался ответ.

Все обернулись и невольно рассмеялись. «Фея» отозвалась густым и мощным басом и оказалась «она» не кем иным, как старым рыцарем Седриком Сеймуром.

— Клянусь, такой фее, если бы мне случилось быть героем сказки, я бы скорее доверил свою жизнь, чем какой-нибудь порхающей красавице! — вскричал Эдгар.

— Спасибо, мой мальчик! — Седой Волк подошёл к столу, возле которого сидел король, задумчиво передвигая шахматные фигуры по клеткам оставленной кем-то шахматной доски. — Видит Бог, порхать я не умею — тяжеловат. И феей назвался шутки ради. Фея-то не я. Но она существует. И поручила мне исполнить её волю, если дело дойдёт до выкупа. А до того молчать о том, что она дала мне с собою, поэтому я и веду об этом речь только сейчас.

— Клянусь Небом, это вы о моей матушке говорите! — Ричард вскочил на ноги, и костяные всадники, башни, короли покатились с чёрных и светлых клеток на полированную столешницу. — Но неужели она взяла последнее из того, что ещё оставалось в нашей казне? Такую жертву принять нельзя! Если я, правитель Англии, сейчас отниму последние скудные средства у её народа, то буду не королём, а свиньёй!

Седрик невозмутимо покачал головой:

— Ну да, я говорю о её величестве Элеоноре Английской. И не беспокойтесь, мой король, она не прикоснулась к государственным средствам. Но вот это принадлежало ей самой.

Седой Волк положил на стол небольшой кожаный мешочек, развязал шнурки и вытащил на свет объёмистую плоскую шкатулку.

— О, Господи! — вырвалось у Ричарда. — Я помню её... Но ведь это последнее, что осталось у Элеоноры!

— Неправда! — неожиданно резко возразил старый рыцарь. — Ваша мать богаче нас всех во много раз. У кого ещё есть столько любви в душе, столько веры в Бога, столько друзей? Хотя бы и в двадцать лет, не говоря о семидесяти? Наконец, у кого ещё есть такой сын, какого она родила и вырастила на славу и на радость всем христианам? А? И что такое, в сравнении со всеми этими сокровищами, те побрякушки, которые звякали в моей сумке все эти месяцы? Вот, смотрите. И, может быть, кто-нибудь сможет оценить их стоимость в серебре. Я в этом смыслю мало.

Собравшиеся встали со скамеек и кресел и сгрудились у стола. И все разом невольно ахнули, когда крышка шкатулки поднялась.

Плоский ящичек был полон великолепных украшений, выполненных лучшими ювелирами Франции, Англии, Италии. То были подарки, полученные прекрасной королевой за долгие годы. Подарки от её первого мужа короля Луи Седьмого, от второго мужа, бывшего сперва наследным принцем, а после королём Англии, а также подношения восхищённых вассалов и влюблённых рыцарей. Золото и жемчуг, кораллы и рубины, эмаль и чеканка. Изящнейшие ожерелья, кольца со вспыхивающими в трепетном пламени свечей алмазными росинками, браслеты, серьги самой различной формы. Огромный смарагд с вырезанной на нём головкой какой-то языческой богини и филигранной цепью, продетой сквозь просверлённое прямо в камне отверстие...

— Ой, какое чудо! — не воскликнула, но простонала Алиса, протолкавшаяся к столу ближе мужчин и даже воздевшая руки к небу.

— Да-а-а! — протянул Луи, ошарашенно глядя на «побрякушки». — Вот это я понимаю! Решиться отдать такое — это же просто подвиг для женщины.

— Для женщины — да, — спокойно сказал Седрик. — Но не для Элеоноры. Она всегда была такая.

— Всегда, — эхом отозвался Ричард.

И быстро посмотрел на старого рыцаря, вдруг поняв смысл того, что сказал Седрик. Но больше никто не понял — все заворожённо смотрели на раскрытую шкатулку.

— Мессир Эдгар! — глухо проговорил наконец король. — Вы же наверняка знаете толк в ювелирных штуковинах. Можете всё это оценить?

— Я? — бывший кузнец смутился. — Ну ювелиром-то я никогда не был, ваше величество. Правда, кое-что смыслю, конечно — приходилось и общаться с ювелирами, и кое-что из таких вещиц чинить. И потом, я разбираюсь в стоимости металла и самой работы. Попробую.

Он сел за стол рядом с королём и принялся перебирать вещицы, одну за другой вынимая их из шкатулки и складывая на шахматную доску. Драгоценные камни вспыхивали и гасли, ловя рыжие язычки пламени. Переливалось и мерцало золото. Мужчины и женщины, встав плечо в плечо, наблюдали за этой игрой света и за выражением лица Эдгара Лионского, перебиравшего драгоценности, которые великая английская королева бережно хранила всю жизнь и так легко отдала старику рыцарю, отправившемуся искать и спасать её сына.

Эдгар попросил кусочек угля, который тут же извлекли из давно угасшего очага, и стал что-то записывать прямо на крышке стола. Наконец он перевёл дыхание.

— Я могу ошибаться, но ненамного... Тут добра примерно на пятьдесят тысяч марок. Ну, может быть, чуть-чуть поменьше. Но это всё — очень ценные вещи.

— Ничего себе! — радостно ахнул Фридрих Тельрамунд. — Половина того, что нужно отдать Генриху, чтоб ему каждое утро садиться на заточенные стремена! Однако где вторую-то половину взять?

— Значит, нужно собрать эту вторую половину! — воскликнула принцесса Алиса. — У каждого из нас что-то есть, правда? Я, к счастью, взяла с собой все мои драгоценности. Ведь может так случиться, что в Париж я уже и не вернусь, а что ж мне: дарить это всё моему жаднющему братцу? Я сейчас принесу! Луи, — она умоляюще посмотрела на мужа. — Можно?

— И ты ещё спрашиваешь! — граф Шато-Крайон обвёл глазами собравшихся, даже не пытаясь скрыть обуявшей его гордости. — Вот какую жену я себе взял, друзья мои! Ну что же ты встала? Неси!

Графиня убежала, подхватив подол платья, а Ричард Львиное Сердце, вдруг залившись румянцем, — что с ним случалось крайне редко, — подмигнул Луи.

— Выходит, ваша жена, граф, на меня не в обиде?

— Мы говорили об этом, ваше величество. Алиса счастлива, что вы от неё отказались. Не то мы с ней не смогли бы... Ого, как ты быстро!

— Вот!

Молодая женщина, запыхавшись, протянула над столом руки и высыпала поверх Элеонориных сокровищ свои драгоценности: золотое ожерелье с рубинами, три пары серёжек, пять золотых браслетов, три кольца с рубином, сапфиром и жемчугом, великолепный пояс, расшитый бирюзой, опалами и аквамаринами и, наконец, — роскошную золотую цепь. Это была половина той драгоценной цепи из сокровищ Акры, что некогда вручили Луи Шато-Крайону за победу на турнире. Молодой рыцарь разорвал тогда эту цепь на две части, и одну надел себе на шею, а другую на конце копья, как велит обычай турнира, преподнёс французской принцессе.

— Боже мой! — огорчился Луи. — А мне-то пришлось мою половинку продать. Не то нам с Блонделем не на что было бы снарядиться в поход на поиски короля. Но ничего! Я думаю, мой пояс тоже чего-то стоит! — И Луи бросил на шахматную доску кованый пояс с золотыми насечками.

— А у меня — вот... — Протиснувшись к столу, юная Мария присоединила к собранному кольцо с изумрудом и своё жемчужное ожерелье, полученное так же, как золотая цепь Алисы: на турнире от выигравшего поединок Эдгара. Эти маленькие богатства они с мужем собирались отправить в Англию, но, по счастью, решили, что ценности могут понадобиться. Рыцарь зашил их в своём поясе, но в этот вечер извлёк, чтобы жена могла появиться за праздничным столом в красивом наряде.

Сам Эдгар высыпал на чёрно-белые шахматные квадратики лишь несколько золотых монет. Больше у него ничего не было.

Седрик Сеймур только развёл руками:

— В моём кошельке только чуть-чуть серебра. Будет надобность — я и это отдам. А пока...

Старый рыцарь запустил руку под кольчугу и вытащил шнурок, на котором висел массивный серебряный крест. И вместе с крестом — кольцо, явно старинной работы. Как видно, оно хранилось на груди рыцаря очень давно: даже ободок его в одном месте истёрся о шнур. Большой, почти чёрный гранат, вделанный в тёмное золото, не вобрал отблесков огня, не засветился в ответ. Но когда Седрик поднёс кольцо к лицу, камень вдруг сверкнул неведомым пламенем так же ярко, как глаза Сеймура.

Ричард Львиное Сердце, пристально следивший, как Седой Волк снимает кольцо со шнурка, заметил, что при этом пальцы старого рыцаря непривычно задрожали.

— Память о женщине? — тихо спросил король.

— Да, — ответил Седрик.

— Она умерла?

— Нет. Умер тот, кому она это подарила. Я просто унаследовал. Так что могу отдать. Оно очень дорогое.

— А на руке не носили потому, что пальцы с тех пор стали шире? — снова спросил Ричард.

— Ну да. Чем больше машешь мечом, тем крупней становятся руки. Уже и на мизинец не налезло бы.

— У меня только это, — подойдя к столу, Фридрих Тельрамунд положил поверх всей груды свой драгоценный кинжал с тайничком в рукояти.

Ричард опустил голову. Он, как любой человек, испытавший на своём веку всё, кроме смерти, умел сдерживать чувства. Но горячая волна всё ближе подкатывала к его сердцу. И голос короля прозвучал вдруг хрипло и слабо:

— Я никогда не забуду этого дня! Я никогда этого не забуду. Господи! Если когда-нибудь я предам кого-то из этих людей, пусть моя душа тут же окажется в аду!

— Что за ерунду вы говорите, государь? — Эдгар Лионский засмеялся и выловил в своём кошельке ещё один, последний золотой. — Разве вы хоть раз кого-нибудь предали? Ну и мы вас не предадим!

Не замеченный никем, в комнату возвратился отец Доминик, тихо удалившийся и так же тихо вновь подошедший к столу. В его руках был ларчик, который епископ поставил рядом с шахматной доской:

— Это от его святейшества Валентина. Он не любитель копить деньги, всё раздаёт бедным. Но кое-что нашлось и у него. Я не брал с собою ничего, однако собираюсь, вернувшись в Антверпен, послать вам в Дюренштейн несколько золотых крестиков, пожертвованных нашему монастырю верующими. Думаю, в нашем случае это не будет кощунством.

Эдгар Лионский снова принялся чертить угольком на столешнице, остальные считали: кто — загибая пальцы, кто — беззвучно шевеля губами.

Фридрих Тельрамунд подмигнул Блонделю, не нашедшему у себя ничего ценного и оттого совершенно удручённому:

— Не грустите, трубадур! Вы же подарили самое главное — весть о том, где искать короля. А то, что мы с вами небогаты... Вздор, честное слово! Вон сколько «прекрасных фей» слетелись на мой призыв. Надеюсь, вы сочините об этом балладу?

— Обязательно, — отозвался Блондель и отвернулся, чтобы тевтонец не заметил слёз на его лице.

Глава 4

Встреча друзей

Эльзе Брабантской тоже почти нечего было положить на шахматную доску. Сбежав из замка, она отдала припасённую горстку золотых монет кормилице Ингеборг, а с собой прихватила только несколько серебряных марок. Однако на её пальцах поблёскивали два золотых колечка, а в ушах — золотые серьги, и герцогиня, не раздумывая, присоединила их к собранному.

Когда все разошлись, оставив Ричарда в отведённом ему покое, Эльза вышла во двор, кутаясь в наброшенный на плечи тонкий шерстяной плащ. Днём было почти жарко, но вечер дохнул прохладой и сыростью. Тем не менее герцогине не хотелось подниматься в верхнюю комнату донжона, где ей предстояло ночевать вместе с придворными дамами графини Шато-Крайон. Её тянуло выйти в город, но ворота были закрыты, а кроме того, уже сделалось темно. Оглядевшись, молодая женщина заметила лестницу, ведущую на одну из стен. «Пойду, посмотрю сверху на город!» — подумала она, понимая, что скорее всего ровно ничего не увидит: луна на ущербе, а факелы, которые стража зажгла на стенах, освещают лишь кусочек небольшой площади, примыкающей к замку.

Тем не менее герцогиня взобралась по лестнице на стену. Стражник, удивлённо покосившись на неё, даже не стал спрашивать «Кто идёт?», по платью и плащу признав одну из приехавших с епископом дам. Здесь никто не мог узнать её, и Эльза откинула с лица покрывало.

Пройдя по стене совсем немного, она в неверном свете факела увидела ещё одну фигуру, тускло поблёскивающую кольчугой. Не сомневаясь, что это тоже кто-то из стражи, герцогиня почти поравнялась с этим человеком, как вдруг тот обернулся.

— Эльза? — ахнул он.

— Фридрих! — она смешалась, вспыхнула, неловко отступила, едва не запутавшись в широком подоле своего плаща. — А... а я хотела прогуляться. В замке отчего-то сыро.

— Сейчас уже разожгли очаги, а в верхние комнаты принесли жаровни с углями. Хотите, я вас провожу?

— Нет, — Эльза смутилась ещё больше. — Я не хочу спать. Фридрих, скажите: когда это всё закончится?

— Что? — спросил он, глядя ей в лицо тёмными, усталыми глазами. — Что закончится?

— Весь этот ужас с колдовством и убийством, которое готовят тамплиеры. Когда-нибудь ведь этому должен прийти конец!

Рыцарь улыбнулся, но уже не той сияющей улыбкой, которая в последние дни ожила на его лице. Теперь улыбнулись только его губы.

— Мы не дали им совершить жертвоприношения шестого июня. Но есть ещё одно число, тоже связанное со звездой Сириус и с загадочным созвездием Змееносца. Скорее всего — тоже шестое. Только какого месяца? Вторая цифра «шесть» — не месяц, а что-то другое, но что именно, мы не знаем. Да и третья может оказаться уже не часом дня, а чем угодно. Пока мы с этим не разберёмся, король в опасности. И быть может, даже хорошо, что он не принял великодушия Леопольда — не уехал. В Дюренштейне крепкие стены, много воинов, а если бы Ричард вздумал сейчас отправиться в Англию, то его защищали бы только мы — Эдгар, Луи, Седрик, Блондель, я... Можно сосчитать и Марию, вы сами видели — она тоже немало умеет. Итого, вместе с королём нас семеро. А у Парсифаля не менее трёх сотен воинов, не говоря о силах самого ордена.

Эльза содрогнулась:

— Но... тогда как же мы можем быть уверены, что Ричард окажется в безопасности, добравшись до Англии? Ведь тамплиеры могут появиться и там!

— Они там уже есть, герцогиня. Они, увы, есть повсюду. Но если им не удастся принести свою жертву в ближайшие месяцы, в это самое второе число трёх шестёрок, то Змееносец потеряет силу, и жертвоприношение окажется бессмысленным.

Молодая женщина стояла, опустив голову, не говоря более ни слова, и Фридрих вдруг угадал её мысли:

— Я знаю, о чём вы сейчас думаете. О том, когда же вам можно будет не скрывать, что вы остались в живых, да?

— Я бы очень хотела снова увидеть моих детей! — едва слышно прошептала Эльза.

Тельрамунд с трудом удержался от желания взять её за руку, повернуть к себе, обнять. Он даже отступил на пару шагов, словно прогоняя безумное наваждение.

— Вы их увидите, — сказал он, не глядя на Эльзу. — Когда мы разгадаем замысел тамплиеров и убережём от них короля, приготовленное капище станет ненужным. И то, что вы знаете об этом капище, перестанет таить для вас опасность.

Молодая женщина вскинула голову. Её глаза как-то странно сверкали в свете горевшего неподалёку факела. Слёзы? Гнев?

— Я всё равно никогда не вернусь в Брабант! — с неожиданной силой произнесла герцогиня. — Я не буду больше жить с этим человеком! Он — убийца. Они все — убийцы. Фридрих! Боже мой, Боже мой! Почему, ну почему вы тогда отдали меня ему?!

Этот отчаянный возглас прозвучал так резко, что рыцарь отшатнулся, будто от удара.

— Вы ведь любили меня! — задыхаясь, срываясь, захлёбываясь, кричала Эльза. — Отчего вы мне этого не сказали? Отчего не удержали меня, когда я... когда он... Ах, что же вы наделали, Фридрих! Что вы наделали!

Она поперхнулась криком и вдруг, уронив руки, тихо, беспомощно заплакала.

Обида, волной поднявшаяся в душе рыцаря, тотчас и угасла. Он взял её руки в свои и проговорил, заглядывая в залитое слезами лицо:

— Да, я виноват перед вами. Простите меня, ради Бога!

В следующий миг её руки обвились вокруг шеи Тельрамунда, и Эльза прижалась к нему, уткнувшись лицом в плечо, облитое холодным металлом кольчуги.

«Боже Святый, я не выдержу! Спаси меня, удержи!» — в отчаянии подумал Фридрих, понимая, что помимо воли всё сильнее сжимает прильнувшее к нему упругое тело.

— Господин рыцарь, вы здесь?

Спасение пришло в облике пожилого стражника, взобравшегося на стену с факелом в руке.

— Господин Тельрамунд, мне сказали, что вы пошли сюда.

— Да, я здесь! — возвысил голос тевтонец. — Кто меня зовёт?

Эльза поспешно отпрянула, опуская на лицо покрывало. Стражник неспешно подошёл, держа факел на уровне груди:

— Там к воротам подъехал какой-то путник. Мы, как нам и велено, не пускаем — господин епископ сказал не пускать никого. Но этот человек заявляет, что должен поговорить с рыцарем Фридрихом Тельрамундом. У него будто для вас что-то очень важное. Ну я и решил всё же передать. Только вам придётся к нему выйти или спросить разрешения у их милости епископа, чтоб впустить приезжего. Без этого мы перед ним ворота не откроем.

— Путник не назвался? — спросил Фридрих.

— Не назвался. По выговору наш. Немец.

— А каков из себя?

— Да никаков. Не разглядеть ничего. Капюшон до подбородка. Взяли тоже моду носить такие капюшоны! И самим ведь ничего не видать, и другим даже носа не рассмотреть. Конь у него обычный, конь как конь. А стремена дорогие. Так что прикажете? Гнать его отсюда?

Несколько мгновений рыцарь раздумывал.

— Нет. Я к нему выйду. Дай-ка мне факел.

— А вы уверены, что это не опасно? — встрепенулась Эльза. — Что если это — ловушка? Вас уже столько раз пытались убить!

Тевтонец лишь пожал плечами:

— Разве это не обычное дело, когда воина пытаются убить? Их дело пытаться, моё — остаться в живых. А что, если у приезжего действительно важное сообщение? Нам нельзя пренебрегать ничем, что хоть как-то может помочь делу. Послушай, — это относилось уже к стражнику, — проводи даму к донжону.

Однако герцогиня решительно возразила:

— Никуда я не пойду! Я тоже хочу знать, кто приехал и для чего зовёт вас, Тельрамунд.

— Но вас никто не должен видеть, — напомнил Фридрих.

Он почувствовал нечто вроде облегчения, вдруг узнав прежнюю Эльзу: властную, уверенную, непреклонную. В его памяти все эти годы она оставалась именно такой. Такой, какой он её когда-то без памяти полюбил...

— Я не пойду к воротам, — сказала герцогиня. — Я здесь, на стене, подожду. А вы потом вернётесь и всё мне расскажете. Да?

— Да, ваша светлость. Верный вассал сделает всё, как вы приказали.

В голосе Фридриха не было насмешки, но Эльза знала его слишком хорошо. По старой памяти она хотела было надуть губы, но вспомнила, что под покрывалом рыцарь всё равно не увидит её лица.

— Пожалуйста, Тельрамунд, вернитесь! — попросила она.

— Да куда я денусь?

И, взяв поданный стражником факел, он спустился во двор и направился к воротам.

Замок епископа, хотя и стоял прямо посреди города, но был, как и положено, окружён рвом, наполненным водой. Надо рвом опускали массивный мост, а ворота замка закрывала внушительная решётка.

Когда столетие назад жители Вормса поссорились с посягнувшим на их права бароном и тот захватил город, защитники Вормса укрылись в епископской цитадели. Тогдашний епископ пригрозил барону отлучением от церкви, если тот посягнёт на дом служителя Божия. Барон, правда, оказался богохульником и всё же осадил замок, однако взять его не сумел, а тут подоспели императорские войска. Свободолюбивые горожане были вознаграждены за своё упорство: на их права с тех пор никто из сеньоров не посягал.

Сейчас мост надо рвом поднимали лишь на ночь, однако решётка оставалась опущенной всегда, и стража бдительно охраняла ворота.

При всей своей невероятной отваге Фридрих на самом деле никогда не был беспечен. Поэтому, пройдя под решёткой и миновав мост, он остановился, желая сперва рассмотреть приезжего.

Тот был действительно один. На первый взгляд один, потому что вокруг уже сгустилась тьма, и узкие улицы, выходившие на маленькую площадь, превратились в чёрные щели — в них ничего нельзя было увидеть. Тонкий серп луны блёкло освещал открытое пространство, но пробраться меж каменными стенами его лучам не удавалось.

Тевтонский рыцарь вышел из тени, которую отбрасывала крепостная стена, и приблизился к незнакомцу, который стоял, держа в поводу своего коня. По тому, как конь переминался с ноги на ногу, фыркал, прядал ушами, Фридрих понял, приезжий испытывает смятение, и оно передаётся лошади.

— Это я — Фридрих Тельрамунд, — произнёс тевтонец, останавливаясь в трёх-четырёх шагах. — Впрочем, думаю, вы знаете меня в лицо. Я готов вас выслушать, но не раньше, чем вы себя назовёте.

— Мне нет нужды называть себя, — прозвучал ответ, — ты тоже меня знаешь. Здравствуй, Фридрих!

Капюшон был откинут, и слабый свет ущербной луны отразился в густом облаке светлых волос, волнами падавших на плечи молодого человека.

— Лоэнгрин?

Тельрамунд постарался не выдать своего изумления. Он готовился к любым неожиданностям, но не мог предполагать, что увидит былого друга, с которым расстался десять лет назад.

Герцог Брабанта сильно изменился за эти годы. Впрочем, всматриваясь в его отяжелевшее и постаревшее лицо, Фридрих вдруг понял, что все изменения произошли в самое последнее время. Словно красивое мраморное изваяние, долгое время бережно хранимое, поставили в раскалённую печь — и благородный камень сразу начал разрушаться. Красота Лоэнгрина померкла, но он стал от этого будто бы даже привлекательней — незнакомое прежде страдание сделало выразительнее его черты и глубже взгляд.

— Я приехал, чтобы рассказать тебе о замыслах моего отца, Фридрих, — без предисловий начал герцог. — Не сомневаюсь, что ты и сам уже многое понял, кое-что ты знал о тайнах тамплиеров, но знал не всё. Я хочу, чтобы вы разрушили их замыслы!

— Войдём в замок, — предложил Тельрамунд. — Только мне нужно сперва послать стражу к епископу: без его позволения тебя не впустят.

— Не надо, я и не войду, — покачал головой молодой человек. — Поговорим здесь. Клянусь, я — один, и тебе ничто не угрожает.

— Разве я когда-нибудь боялся? — с удивлением спросил рыцарь. — Не в этом дело. Ведь ты приехал издалека и, наверное, устал.

— Это не имеет значения. Выслушай всё, и я уеду. Парсифаль хотел принести Ричарда Львиное Сердце в жертву сатане, чтобы подготовить приход Антихриста. Ты скорее всего вспомнил о числе шестьсот шестьдесят шесть и о дне, когда Сириус должен войти в созвездие Змееносца. Вспомнил, да? Из-за того, что ты знал эту дату, тебя пытались уничтожить. Но шестое июня этого года — не единственный день, когда Змееносец под влиянием Сириуса обретает наивысшую магическую силу и может открыть Врата ада на земле.

— Это я тоже знаю, — поморщился Фридрих. — Такую бесовщину я слыхал не раз и многое запомнил. Вот мерзость-то! Второе число, как говаривал Парсифаль, должно прийти в нынешний же год, так? И оно будет «зеркальным». Но что это значит, я не понимаю. И астролог, у которого мы спрашивали, не мог нам ничего объяснить.

— И не смог бы. У тамплиеров есть древние карты созвездий, составленные ещё жрецами Египта, которые тоже чтили тёмную половину неба больше, чем светлую[120]. Зеркальный день наступит шестого декабря, когда Юпитер встанет в один ряд с Сириусом позади Змееносца, отразит и усилит свет Сириуса, и луч их силы достигнет Небесной Змеи. Кроме Сириуса и Юпитера, ещё четыре звезды будут в том же ряду, итого шесть. И шесть комет сразу в этот день окажутся вблизи земли, хотя увидеть удастся только одну. Так утверждают расчёты наших... тамплиерских астрологов. Но если Братство Грааля не воспользуется этим моментом, то новой силы Змееносца придётся ожидать семьсот двадцать четыре года.

— Многовато для Парсифаля! — усмехнулся Тельрамунд. — Не дотянет, пожалуй. Ну, спасибо тебе, Лоэнгрин. Однако один вопрос: почему ты мне всё это рассказал? Тебе наконец опротивел этот ведьмин вертеп под названием Братство Грааля?

— Опротивело мне это давно, — не меняя выражения бледного и будто окаменевшего лица, ответил герцог. — Я, как и ты, не верил до конца, что всё это богохульство способно призвать Антихриста. Однако теперь думаю — а вдруг может...

— И поэтому ты приехал?

— Не только поэтому.

Тевтонец молчал, не задавая нового вопроса, и молодой человек закончил:

— Думаю, тебе это тоже добавит желания положить конец дьявольскому братству. Они убили Эльзу.

Глава 5

Воздаяние

Несколько мгновений Тельрамунд боролся с собой. Когда-то в прежней жизни — где Фридрих умел солнечно улыбаться, радоваться каждому дню, вызывать на поединок за случайную грубость и играючи прощать тяжкие, казалось бы, обиды, Лоэнгрин был самым близким его другом. Ради него Тельрамунд принёс в жертву свою единственную настоящую любовь и то, что было несравненно дороже, — свою честь. (Или всё-таки ради Эльзы?) Друг на это согласился и, не раздумывая долго, обрушил меч на подставленную под удар голову рыцаря. То было жестокое потрясение: редкая дружба выдерживает такое предательство.

Но теперь, услышав в голосе молодого тамплиера жуткую, пронизывающую боль, Фридрих в одно мгновение всё ему простил, и с его губ уже готовы были сорваться слова, которых он не имел права произносить. Слова, которые открыли бы Лоэнгрину правду.

Усилием воли Тельрамунд сдержался. Нет, он не сомневался в искренности тамплиера — за долгие годы скитаний, сражений и разных встреч рыцарь научился узнавать притворство под любым прикрытием. Но кто знает, что будет дальше? Не выдаст ли себя Лоэнгрин при встрече с «братьями»? Не вырвут ли у него признания?

— Эльза узнала, где устроено капище для назначенного братством жертвоприношения — оно в самой старой башне нашего замка, в подземной её части. Герцогиня могла выдать тамплиеров. Видимо, ради этого она и убежала из Брабанта. Но мой отец заколдовал огромную стаю волков, и они напали на Эльзу, — продолжал сухим, мёртвым голосом герцог Брабанта. — Не спас даже конь, которого ты подарил. Но она успела где-то спрятать детей. Послушай, Фридрих! Если что-то случится со мной, ты ведь о них позаботишься?

— Конечно, — отозвался тевтонец. — Но лучше ты сам. Как тебе удалось обмануть тамплиеров и приехать сюда? Добром они бы тебя не отпустили.

— Я несколько раз менял лошадей и одежду. Это наш старый приём. Теперь вы предупреждены. А со мной кончено — изменивший обетам в любом случае жить не будет.

— Так оставайся с нами! — Тельрамунд едва удержался, чтобы не схватить товарища за руку.

Лоэнгрин покачал головой:

— Бесполезно. Опасно для вас и совершенно бессмысленно для меня. Я оторвался от них дай Бог на полдня пути — они так и так знают, куда я поехал.

— Господи! Но ведь Парсифаль — твой отец. И он тебя убьёт?

Молодой человек засмеялся:

— Он — колдун, служитель тёмных сил. Я не рассказывал тебе... Когда-то очень странно умерла моя мать. Говорят — утонула, но когда её подняли со дна реки, она была вся изранена и в синяках. Думаю, на неё напали наши учёные лебеди. Но ведь не по своей же воле они это сделали! Мать не раз обвиняла Парсифаля в его сношениях с бесами. Поэтому её обрекли на смерть. Мне тогда было девять лет, и я чуть не сошёл с ума. Потом решил, что должен достичь могущества, научиться всему, что они знают, унаследовать власть отца, а тогда уже изменить цели братства.

— И ты думал, — прошептал поражённый Фридрих, — что дьявол позволит использовать против него его же оружие?! Да ты с ума сошёл!

— Теперь я это понимаю. Когда женился на Эльзе, я был так счастлив! Думал — сумею вообще отойти от всего этого, жить как захочу. Идиот!

Тельрамунд взял под уздцы коня:

— Я никуда тебя не отпущу, Лоэнгрин. Ты сможешь быть нам полезен.

— Если я останусь, они поймут, что вы знаете все их тайны. И о дне жертвоприношения.

— Они и так это поймут. Ты же сам говоришь, что твой путь им известен. Значит, и наша встреча не останется тайной. Любой олух догадается, для чего мы встречались. Ты останешься. Ясно?

Герцог не успел ответить. Тончайший слух Фридриха уловил едва различимый звук, короткий железный лязг и тотчас — лёгкий звон. Тевтонец, не думая, не рассуждая, прыжком кинулся на Лоэнгрина и сшиб с ног, накрыв своим телом.

Он опоздал на долю мгновения. Одна из двух пущенных в них стрел достигла цели. Правда, она вонзилась не в спину герцога Брабантского, куда метил невидимый во тьме стрелок, но пронзила насквозь его шею. А та, что должна была поразить Тельрамунда, лишь скользнула по его локтю, не пробив кольчуги.

Фридрих различил чёрное жало стрелы в горле Лоэнгрина, видел в тусклом свете луны, как восковая бледность заливает лицо упавшего.

— Проклятые выродки! — закричал рыцарь, вскакивая и бросаясь к коню, чтобы тот заслонил его от нового выстрела.

Тельрамунд повернул голову к воротам, из которых за ним и приезжим наблюдала стража, и резко махнул рукой:

— Поднять мост! Опустить решётку! Передайте епископу: шестое декабря! Шестое декабря! Зеркальный день!

Сохранять тайну не было смысла — те, кто преследовал Лоэнгрина, и так уже поняли, что их замысел раскрыт. Теперь им оставалось лишь уничтожить изменника-тамплиера и единственного чужака, до конца узнавшего об их планах. Значит, оставалось предупредить друзей и драться. Если убийц только двое, темнота их не спасёт. Но скорее всего врагов много и важно не дать им ворваться в замок.

Слева снова железно щёлкнул крючок арбалета. Значит, убийцы переместились ближе к крепостному рву, чтобы обойти рыцаря сзади.

Фридрих резко обернулся, одновременно его рука скользнула к поясу. В этот миг то ли луна, то ли пламя горевшего на стене факела искрой вспыхнуло на кончике стальной стрелы. Но этого было достаточно: стрелок не успел спустить тетиву. Короткий кинжал Тельрамунда, свистнув в воздухе, пронзил его кадык, хотя рыцарь бросал почти вслепую, целясь в точку над самым арбалетом.

— Вперёд! Бей проклятых тамплиеров! — прогремел крик со стороны замка.

Боковым зрением Фридрих увидел, что никто и не подумал поднимать мост. Напротив, по мосту бежали со всех ног Эдгар Лионский и Луи Шато-Крайон, оба с обнажёнными мечами и факелами. А за ними колебалась целая стена огня — факелов было не менее двадцати. На фоне пламени вырастали, будто по волшебству, чёрные силуэты всадников.

Нападавших, как и предположил Фридрих, оказалось немало. Пламя выхватило из темноты сперва пять фигур, подступавших с разных сторон к укрывшемуся за крупом коня рыцарю. Затем в чёрных щелях улиц проступили ещё с десяток силуэтов.

— Вам что тут надо, свиньи поганые, ублюдки недоделанные?! — взревел Эдгар, срезая ближайшего к нему врага, который впопыхах выстрелил мимо.

— Вот вам, уроды, антихристовы шавки!

Это крикнул Седрик Сеймур, с высоты седла выпуская одну за другой две стрелы из своего большого лука. И двое, выронив заряженные арбалеты, без крика рухнули лицом в землю.

Ещё один всадник, выехавший из ворот замка, ничего не кричал. Без доспехов, в светлой рубашке и наспех наброшенном гамбезоне, с развевающимися тёмными волосами, он промчался мимо простёртого в луже крови Лоэнгрина, мимо Тельрамунда, гнавшегося за вторым арбалетчиком, и налетел на тамплиеров, которые спешили исчезнуть среди ночной черноты улиц. Несколько взмахов меча — и скорченные в пыли тела отметили стремительный путь мстителя. Наконец он остановил коня:

— Всё, кажется?

— Я вам покажу «всё»!

Рядом, едва втолкнувшись в узкое пространство улочки, явился сир Седрик и без всяких церемоний ухватился за уздечку коня короля Ричарда.

— Что же вы делаете, а?! — старый рыцарь забыл обо всяком почтении. — Для чего мы тут все рискуем жизнью?! Для кого? А ну давайте — в замок или я при всех назову вас сумасшедшим, невоздержанным мальчишкой!

— Уже назвали, — Ричард рванул кольцо узды из руки Седого Волка, но тот не разжал пальцев. — Мессир, вы забываетесь! Вы пользуетесь тем, что совесть не позволит мне наказать вас за дерзость. Немедленно отпустите моего коня, или мы оторвём ему челюсть!

— Отпущу, если вы тотчас вернётесь! — с тем же яростным выражением ответил Сеймур. — Здесь вам не Палестина, и ваш героизм никому не нужен. Глядите, я обо всём расскажу вашей матушке!

Ричард Львиное Сердце от смеха едва не грохнулся с седла.

— Вот это да! Вы ни дать, ни взять — старая кормилица при непослушном сосунке. Нечего доглядывать за мной, сир, не рыцарское это дело! Едем! И отпустите уздечку, чтоб вам подковы прибили задом наперёд!

В это время, убедившись, что живых врагов вблизи замка уже не осталось, Эдгар и Луи не без сожаления вложили мечи в ножны и подошли к Фридриху, стоявшему на коленях возле своего друга.

— Он мёртв? — спросил Шато-Крайон.

— Умирает, — отозвался Фридрих, не поворачивая головы. — Не знаю, придёт ли в себя, но всё же, ради Бога, пошлите кого-нибудь за священником. Может, епископ Доминик придёт сюда. Нести Лоэнгрина в замок нельзя, он тотчас испустит дух. А откуда вы узнали, что мне угрожает опасность?

— Герцогиня прибежала и подняла тревогу. Она со стены увидела какое-то движение в темноте улицы и испугалась за вас, барон, — ответил Эдгар, с сожалением глядя на умирающего. — Вот бедняга! Занесла его нелёгкая на такую кривую дорожку...

Фридрих хлопнул себя по лбу.

— Боже мой! Эльза! Позовите Эльзу! Скорее!

— Я уже здесь.

И герцогиня, сдерживая слёзы, опустилась на колени рядом с Фридрихом.

— Лоэнгрин! Ты меня слышишь! — позвал Тельрамунд. — Эльза рядом с тобой. Она жива. Очнись! Посмотри на неё.

Но подёрнутые синевой веки тамплиера так и не поднялись. Только губы задрожали и беззвучно прошептали имя жены. Услышал ли он слова друга, понял ли их? В следующее мгновение лежащее на земле тело изогнулось дугой, пальцы сжались в кулаки, из уголка приоткрытого рта медленно потекла густая струйка крови.

— Кажется, я опоздал? — епископ Доминик подошёл к сгрудившимся возле умершего рыцарям. — Исповедовать его уже не придётся.

— Теперь остаётся только отпеть его, — перекрестился Тельрамунд.

— А ты уверен, сын мой, что я имею право это сделать? — нахмурился епископ. — Человек, который столько лет служил нечистой силе...

— Я — свидетель его покаяния! — Фридрих, не вставая с колен, повернулся к святейшему и с мольбой протянул руки. — Он раскаялся в прежних заблуждениях, он их проклял! И сюда приехал, чтобы исправить зло, в котором участвовал. Спасите его! Или в его гибели буду виновен я один: узнай Лоэнгрин сразу, что его жена жива и находится в замке, он не медлил бы пойти туда со мною.

— Я слыхал от матери, а она будто бы слышала от самого святого Бернара, что покаяние может снять любой грех, даже если человек раскаялся в последний миг перед смертью! — проговорил Ричард Львиное Сердце, стоявший позади всех.

Епископ с едва заметной улыбкой посмотрел на короля:

— Ну, если ваше величество тоже меня просит...

— Да, прошу. В конце концов, я сам — жуткий грешник и удивляюсь, как до сих пор Господь спасает меня и хранит. Не иначе — ради этих вот удивительных людей, что за меня молятся и сражаются. И если мне после смерти будет даровано прощение и отпущение грехов, то я затрудняюсь сказать, кому же их уж совсем нельзя отпустить.

— Пожалуй вы правы! — вздохнул епископ и опустил руку на голову Эльзы. — Не плачь, дитя моё. То, что случилось, много лучше того, что могло бы быть с твоим мужем. Ну, где же воины? А вот и они! Нужно отнести тело в часовню. Убитых пускай отвезут на городское кладбище, а отпевать ли их — это уж будет решать епископ Валентин. И пойдёмте отсюда — время за полночь. Храни нас всех Господь!

Глава 6

«Кто, если не я?»

«Здравствуй, мама! Здравствуй, моя любезная жена и королева! Здравствуй, мой дорогой сын, которого я не видел, но так люблю, что, кажется, сердце моё согревается этой любовью, как бы далеко мы ни были друг от друга. Наконец-то у меня явилась возможность написать вам. Столько событий произошло, и хотелось бы обо всём рассказать подробно, но в том нет нужды — мои посланные это сделают лучше, чем способно написать перо. Тем более что поедет в Лондон Блондель, а уж у него воображение и красноречие — не чета моим. Скажу лишь, что и в боевых походах мне не случалось переживать столько волнующих событий за столь краткое время.

В твоём письме, матушка, ты выразила беспокойство о моём здоровье. Вот так новость! Когда же это оно у меня было плохим? Здоровьем я в тебя и молю Бога, чтоб ты и впредь подавала мне в том благой пример. Что до сломанной ноги, то я, по правде сказать, уж позабыл, которая была сломана. Это, само собой, шутка, однако нога действительно давным-давно не болит и даже не напоминает о переломе.

Беренгария! Что же ты так мало написала мне о мальчике? Я хочу о нём знать всё: каковы у него глаза, волосы, что любит он есть и часто ли плачет. (Матушка говорит, что до двух лет я был плаксой! И не хотелось бы верить, да она не мастерица привирать).

Знаю, что сильнее всего вас волнует, когда же мы увидимся. Надеюсь, ждать уже куда меньше, чем мы ждали до сих пор. А большего пока сказать не могу.

И последнее. Мама! Передай разлюбезному братцу Иоанну, что моё терпение истощилось! Если ещё хотя бы раз он посмеет до моего возвращения устроить смуту в какой-либо из частей королевства, если не выполнит хотя бы одного твоего приказа или будет вновь распускать гнусные слухи (не важно — о мнимой ли гибели короля, или о чём-то ином, подрывающем спокойствие в народе), то клянусь моим мечом — я вскоре заставлю его пожалеть обо всех прежних выходках сразу! Не буду грозить ему смертью, потому что он — твой сын, в нас течёт одна кровь. Я не убью его. Но он потеряет всё и не будет прощён, если только теперь же не образумится.

Это всё. Надеюсь, что Господь пошлёт нам скорую встречу и молюсь о ней, потому что знайте: скучаю не менее вашего. Хотя женщины обычно не верят мужчинам, когда те признаются в своей тоске по ним и по дому. Вы все уверены, что нам по душе лишь походное седло. А я так мечтаю взять на колени сына и долго-долго играть с ним, слушая его лепет, не думая ни о каких битвах, ни о каких победах!

Сердце моё с вами, как и всегда, любимые мои!

Обнимаю и молюсь за вас.

Ричард»

Король отложил перо, долго искал глазами песочницу, а найдя, щедро и густо присыпал написанное.

На самом деле ему хотелось написать много больше. Но нельзя. Нельзя доверить бумаге замыслов, от исполнения которых сейчас так много зависит.

В очаге медленно разгорались, треща и слегка дымясь, влажные ольховые дрова. Комнату наполнял их сочный запах, но тепла они давали покуда мало, и у Ричарда явилось желание взять с постели свой плащ.

«Ого! Я становлюсь неженкой! — с досадой подумал он. — Вот они — пять месяцев относительного покоя, стоит только привыкнуть! А ведь на самом деле здесь совсем не холодно».

Но озноб тотчас проник ему под рубашку и мурашками пробежал по спине. Ричард невольно поёжился, стряхивая с письма просохший песок.

И тотчас чьи-то ласковые руки осторожно набросили на его плечи нечто мягкое и тёплое. Пушистый мех приятно защекотал шею.

— Спасибо, Блондель! — проговорил король, не сомневаясь, что в комнату никто не мог войти без стука, кроме его верного друга, и что одному только Блонделю могло прийти в голову принести подбитый мехом плащ, дабы Ричарду было поуютнее в непротопленной комнате. Да и набраться дерзости не подать плащ, а просто так вот накинуть его на короля мог, пожалуй, тоже лишь рыцарь-трубадур.

— Блондель ещё видит десятый сон! Вообще чуть не весь замок спит, будто на всех так подействовало приближение зимы. А ты по-прежнему встаёшь рано!

Голос, произнёсший эти слова, заставил Ричарда взлететь из кресла, в душе изумляясь собственной тупости: только одни руки на свете могли коснуться его с такой нежностью, а он не понял! Однако как это может быть?!

— О, Господи! Мама! Но как ты сюда?..

Элеонора Аквитанская расхохоталась. И тут же, залившись слезами, которых, против обыкновения, даже не пыталась сдержать, кинулась на грудь сыну:

— Глупый мальчик! Больше двух лет не видеть тебя, не слышать твоего голоса... И что же — я могла ждать дольше? Прости, я прочитала твоё письмо, когда стояла у тебя за спиной. А ты и не услышал, как я вошла.

— Я не слышал даже, как опускали мост и как ты по нему проехала. Оглох я, что ли?

Ричард крепко прижал к себе королеву, потом слегка отстранил и всмотрелся в её лицо. Нет, вроде бы не постарела. Те же удивительные изумрудные глаза, украшенные тонкой сеткой морщинок, те же твёрдо сложенные, по-прежнему сочные губы, тот же бронзовый венец волос, сколотых черепаховыми гребнями. Только тончайшая розовая каёмочка вокруг глаз выдаёт и бессонные ночи, и тайные слёзы, которых она за это время пролила бог весть сколько.

— Всё просто, дорогой мой. Я приехала ещё вчера вечером. И встретилась с охотниками, которые поздно возвращались в замок. Сир Эдгар первым меня узнал да так заорал от радости, что у меня конь вскинулся на дыбы. Хорошо, что я не разучилась держаться в седле. Когда прибыли сюда, мне сказали, что ты уже лёг. Наверное — с досады, коль скоро не отправился со всеми на охоту.

— Ну да! — Ричард тоже рассмеялся и поцеловал Элеонору. — Я и не мог поехать. Во-первых, матушка, я здесь в плену — разве ты забыла? А во-вторых, все мои друзья считают, что покидать цитадель для меня опасно, и они трупами лягут на дороге, вздумай я сделать такую попытку. Но скоро это должно закончиться: декабрь не за горами.

— Знаю, — нахмурилась королева. — Знаю про декабрь. Мне уже рассказали. Да я и сама догадывалась. Оттого и приехала: наверное, вам не помешает ещё одна неглупая голова. Так, сын?

Он кивнул и снова, на этот раз ещё крепче, прижал её к себе. Вот уже три месяца Ричард Львиное Сердце снова жил в австрийском замке Дюренштейн. Только теперь его плен больше походил на пребывание в гостях, хотя гостеприимный хозяин, недавний враг короля Леопольд Австрийский, больше всего на свете мечтал, чтобы венценосный гость поскорее убрался восвояси.

За сокровища королевы Элеоноры, привезённые из Англии Седриком Сеймуром, и за то, что удалось собрать друзьям Ричарда, купцы Вормса выложили шестьдесят две тысячи серебряных марок, уверив, что платят самую высокую цену. Очевидно, они не лгали: жители прекрасного города искренне полюбили английского короля.

Чтобы уплатить выкуп императору Генриху, оставалось найти ещё тридцать восемь тысяч, и рыцари не сомневались, что добудут эти деньги. А Ричард клялся после своего освобождения достать и пятьдесят тысяч для Леопольда — хотя тот, кажется, уже готов был уплатить сам, чтобы только отпустить своего пленника и забыть о его пребывании в Дюренштейне.

Однако думать сейчас приходилось не только о выкупе.

В то утро, когда Элеонора Аквитанская так неожиданно появилась в комнате сына, остальные обитатели Дюренштейна поднялись с постелей и впрямь очень поздно. Вчера охота оказалась удачной, добыча — богатой, а морозный воздух, бурная скачка и выпитое напоследок хорошее вино пробудили у всех аппетит. Поэтому ужин затянулся.

Ричард и его мать не стали завтракать вдвоём. Они отправились на прогулку по крепостным стенам (Элеоноре непременно хотелось увидеть то место, откуда её сын полгода назад упал и сломал ногу), а за стол уселись уже далеко за полдень, когда поднялись из постели рыцари и сам хозяин замка.

После всех приветствий и восторгов, прозвучавших в адрес английской королевы, она попросила собравшихся немного утихнуть и сообщила то, о чём успела уже рассказать сыну: ей удалось, посетив нескольких преданных королю английских и французских рыцарей, графов и баронов, собрать денег и драгоценностей.

— Мне сложно самой всё это подсчитать, — закончила Элеонора, — однако по моей просьбе предварительный подсчёт сделал один лондонский ювелир. Он оценивает собранное в двадцать пять тысяч серебряных марок. Значит, теперь остаётся добыть ещё тринадцать. Сумма не маленькая, но уже и не такая великая.

— Сдаётся мне, настала пора потрясти моих обнаглевших баронов! — вдруг изрёк герцог Леопольд, дотоле молчаливо тянувший вино. — Кто и сколько должен мне дани, я сам уж и не вспомню, но надеюсь, что подскажет управляющий замка. А если сюда ещё прибавить одолженные и не возвращённые мечи, кольчуги, коней, сбрую — получится очень даже немало. Завтра же прихвачу хороший отряд рыцарей и воинов и наведаюсь к любезным вассалам. То-то радости будет! Они, верно, решили, что я тут последнюю память пропил и все долги их позабыл. Так пускай теперь почешут задницы! То есть... я не хотел обидеть дам. Словом, пускай потрясут свою мошну и рассчитаются, как положено добрым христианам. А не то я, как добрый сарацин, пройдусь по их угодьям, загляну в конюшни и навещу пастбища. Со времён моего деда герцога Вильгельма они такого не видывали! Думаю, тринадцать тысяч я как раз и натрясу. А при удачном раскладе выйдет, даст Бог, и поболее — ещё и мне самому кое-что достанется. К декабрю успею. Ведь нужно именно к декабрю?

— Спасибо, Леопольд! — только и сказал Ричард Львиное Сердце. — Честное слово, я начинаю жалеть, что мне, скорее всего, недолго остаётся пребывать у вас в плену.

— Вежливости ради скажу: хоть от вас и одна морока, ваше величество, но в последнее время вы тоже начинаете мне нравиться! — отозвался герцог. — Похоже, там, в Палестине, я чего-то в вас не заметил. Ещё год назад удавил бы вас своими руками, а теперь думаю, что буду без вас скучать.

— Так исправь положение, Лео! — встрял неугомонный шут Клюгхен, успевший стать любимцем для Ричарда и всех его друзей. — Пускай теперь король Англии возьмёт тебя в плен, и ты годика два посидишь у него в одном из замков. Вот и будете дальше привыкать друг к другу. А потом кто-нибудь за тебя тоже соберёт выкуп. А можно и не собирать: вдруг тебе понравится быть в плену? Герцогом можешь, к примеру, меня оставить. Хлопотно и противно, но я справлюсь, наверное!

Хохот, волной прокатившийся над столом, долго не давал никому заговорить.

Наконец Эдгар Лионский, которого собравшиеся тут рыцари всё так же признавали своим предводителем, поднялся с кресла и обратился к Ричарду Львиное Сердце:

— Но если выкуп будет готов до декабря, то мы должны знать ваше решение, государь. Если вы намерены отправиться в Англию сразу, едва деньги будут переданы императору, то нам нужно будет заранее собрать большой отряд для вашей охраны. В том, что тамплиеры попробуют напасть, сомнений нет, и нас шестерых окажется мало. Может быть, безопаснее переждать в замке? Не станет же Генрих осаждать Дюренштейн!

— Пускай попробует! — вконец распетушился Леопольд. — Вот тогда повеселимся! Только как он объяснит это? Если ему заплатят сто тысяч поганых марок, то чего ещё этот индюк будет требовать от меня? А?

Элеонора Аквитанская, обменявшись взглядом с сидевшим напротив неё Седриком, заметила:

— Генрих Шестой не похож на человека отважного. Думаю, он уже перетрусил, когда его отлучили от церкви. Вероятно, успел пожалеть о своём опрометчивом союзе с Братством Святого Грааля. И если мы уплатим ему выкуп, то император постарается устраниться от дальнейшей борьбы.

— Но он боится Парсифаля! — напомнил Фридрих Тельрамунд.

— Да! И потому, может быть, только и мечтает, чтобы мы с этим Парсифалем покончили! — откликнулся Седой Волк. — Значит, готов своего колдуна предать. И ещё. Германский император хоть и самый завалящий воин, но отлично понимает, сколько сил нужно положить, чтобы взять такой замок, как Дюренштейн. А если выкуп будет уплачен к декабрю, то до этой их сатанинской даты, когда всякие там Сириусы будут торчать в созвездии небесного аспида, останется всего неделя или чуть больше. За неделю овладеть Дюренштейном? Чушь собачья!

— Я тоже об этом думаю, — заметил граф Луи. — И уверен, что Парсифаль просчитывает такое развитие событий. Он и Генриха знает получше нашего. Скорее всего, колдун придумает какой-нибудь неожиданный ход, чтобы либо выманить нас отсюда, либо запустить в замок своих шпионов и попытаться захватить короля. Но, конечно, ему было бы удобнее, окажись его величество вне этих стен. Сил-то у тамплиеров хватает и без армии императора. Странно только, что до сих пор они нас здесь не осадили: ведь для них это — последняя возможность.

— Для нас это тоже последняя возможность, — задумчиво произнёс Ричард Львиное Сердце.

— Что ты хочешь этим сказать? — быстро спросила Элеонора.

— То, что сказал, мама. Мы все знаем, сколько уже зла совершило это самое братство, даже если оставить «славные» дела ордена в целом. Хватило бы только смерти Фридриха Барбароссы и Конрада Монферратского, чтобы объявить этих мерзавцев врагами всех христианских государств. Но за Братством Грааля числится и ещё немало «подвигов». Последний — убийство герцога Брабантского, их же бывшего сообщника. Мы имеем полное право объявить им войну. И не можем.

— Почему это? — взвился Леопольд Австрийский. — Ну, ладно, вы не можете — их осиное гнездо находится не в Англии. А я-то почему не могу?

— Мне плевать, где они находятся! — голос Ричарда прогремел прежним густым рыком, наводившим ужас на врагов. — Не единожды я бил недругов в странах, которые за тридевять земель от Англии. Но ведь мы ничего не знаем о Парсифале и его присных. Не знаем, где их убежище. Не знаем, сколько их, как они вооружены. Не знаем, чем может грозить нам колдовская сила Парсифаля, помимо его гнусных фокусов с волками. Нам не ведомо, кто из сильных и богатых людей поддерживает их, если не считать труса императора. А главное — у нас нет никаких доказательств, что они замыслили человеческое жертвоприношение. Кто видел, как они совершают Чёрную мессу, призывают сатану? Лоэнгрин. Но он уже не засвидетельствует этого. Тельрамунд только кое-что слышал и о чём-то догадался. Итак, мы не можем их обличить. А если не можем, то по какому праву с ними расправимся?

— Вас это очень волнует? — герцог Леопольд привстал с места, залившись алой краской. Его глаза сверкали яростью. — Эти ублюдки гробят людей, ссорят между собой государей, занимаются гнусной чертовщиной, а вы мучаетесь вопросом, докажете или нет, что они — твари подколодные?! Да плевать на это! Выследить их в этом самом капище и переколотить к растакой-то матери!

Ричард внимательно посмотрел на герцога:

— Леопольд, а вы когда-нибудь пытались сосчитать, скольких людей убили за свою жизнь? Что морщитесь? Никак?

— М-м-м... Я не силён в счёте.

— Я тоже. И мне тоже не сосчитать. А как вы полагаете, сколько из этих людей, по нашей вине угодивших в ад, могли бы ещё спасти свою душу? Молчите? Ладно, не отвечайте. Как бы там ни было, мне нужно остановить слуг сатаны. Нужно расплатиться за тех, кого они уничтожили, и не дать далее творить подобную мерзость. Кто это сделает, если не я? Но сперва нужно получить доказательства.

— Уж не собираешься ли ты, — в наступившей тишине неестественно громко спросила Элеонора, — полезть к ним в руки, чтобы попасть в сатанинский вертеп и убедиться?.. Ты что, с ума сошёл?

Ричард обошёл стол, взял руку матери, заглянув в побелевшее, искажённое беспомощным гневом лицо:

— Они ведь не знают, что нам известна дата жертвоприношения. Мы тогда перебили всех лазутчиков Парсифаля, которые следовали за Лоэнгрином. И если мы, уплатив выкуп, покинем Дюренштейн, тамплиеры уверятся в сохранности своей тайны. И постараются отыграться.

— Но чтобы вас захватить, им придётся перебить весь мой отряд! — напомнил Эдгар. — Так что если уж вы решили устроить собственное похищение, ваше величество, то будьте готовы для достоверности принести нас в жертву.

Ричард даже не подумал обижаться. Он рассмеялся:

— Нет, мессир, не мечтайте! Так легко вы в Царство Небесное не попадёте. Да и я туда не тороплюсь. У меня теперь, как и у вас, растёт сын. Но главное не в этом. Кто, как не вы, поможет мне захватить всю эту свору на месте преступления? Так что будьте готовы не умирать, а драться.

— Мы готовы. — рыцарь Лионский обвёл взором лица друзей и жены и улыбнулся. — Мы готовы как никогда, потому что на сей раз враг ещё страшнее и ещё отвратительнее, чем сарацины. Но это ведь и очень хитрый враг! Значит, нужно прибегнуть к уловке, на которую бы он попался. И по лицу сира Седрика я вижу, что он уже что-то придумал.

— Наверное, я глупею! — проворчал под нос старый рыцарь. — Прежде по моему лицу нельзя было читать мыслей. Но как бы там ни было, мне ещё нужно всё обмозговать. И кое с кем посоветоваться.

— Со мной, да? — почти сердито спросила королева. — И много вам проку от советов глупой старухи? Впрочем, один могу дать прямо сейчас: не верьте, что Парсифаль поймается в вашу ловушку, как бы вы хитро её ни устроили. Этому мерзавцу помогает сам дьявол!

— Вот я и думаю, — задумчиво процедил Седрик. — А не воспользоваться ли и нам самую малость его услугами?

— Что-о? — ахнул поражённый Эдгар, в то время как остальные в немом изумлении уставились на Сеймура.

— Я, помнится, рассказывал вам, — продолжил Седой Волк, будто не замечая всеобщего потрясения, — как, уехав из Палестины после окончания Крестового похода, почти два года путешествовал. Не скажу, что добрался до Китая, однако в одном из странствий повстречал старика китайца и сумел оказать ему услугу. Словом, выкупил из плена. И он подарил мне одну штуковину, которую я нынче прихватил с собой. Не хотел брать, но подумал, да и взял. И чтоб у меня конь захромал на все четыре ноги, если к созданию этой штуки не причастен сатана!

— Да что же это такое? — не без дрожи в голосе спросила королева.

— Пока могу только показать.

Он поднялся из-за стола и через некоторое время возвратился с походной сумкой, из которой осторожно достал кожаный мешочек, развязал его, развернул тряпичный свёрток и уже оттуда извлёк глиняную флягу с широким горлышком, плотно заткнутую пробкой. Седрик очень аккуратно вытащил пробку и чуть-чуть наклонил флягу. Его друзья сумели разглядеть внутри что-то вроде густого тёмного порошка.

— Да это ведь простая земля! Или нет?

Желая лучше рассмотреть порошок, Луи Шато-Крайон хотел поднести к фляге свечу.

— А вот огонь держите подальше от этого, если хотите жить! — предупредил Седрик. — И вообще, до поры я лучше уберу своё зелье. Но если окажется, что, кроме него, нам ничто другое уже не поможет... Что ж, тогда я рискну спасением души и пущу его в ход!

Глава 7

Запоздалое покаяние

Герцог Австрийский сдержал слово — недостающие тринадцать тысяч марок ему удалось добыть задолго до конца ноября. Засидевшись в своём замке, неистовый вояка с особенным рвением ринулся опустошать вотчины непокорных баронов. Напуганные вассалы благоразумно согласились вернуть всё, что были должны, и ещё приплатить сверх того — лишь бы Леопольд, в котором взыграл боевой дух, побыстрее от них отвязался.

Собрано было (деньгами, оружием, лошадьми и зерном) даже вдвое больше, чем требовалось, но об этом герцог, само собою, распространяться не стал. В конце концов, какое дело Ричарду Львиное Сердце до того, что былой враг немножко нажился на нём? Неизвестно ведь ещё — уплатит ли король Леопольду обещанные пятьдесят тысяч, когда получит свободу?

Выкуп герцог Австрийский отвёз императору сам. В это время Генрих находился в Кёльне — там собирался большой турнир, куда съехались лучшие рыцари со всей Германии. Этот турнир проводился всегда с первого по четвёртое декабря: им отмечалось начало зимы. Строгость Рождественского поста не позволяла рыцарям предаваться веселью и разгулу в честь своих побед либо заливать вином обиду поражений, поэтому Кёльнский турнир проходил особенно торжественно и достойно. На этих боях всегда присутствовал, а лет пятнадцать назад — ещё и участвовал в них Фридрих Барбаросса, вызывая шумный восторг собравшихся.

Сын великого воина император Генрих на ристалище не сражался, однако смотреть битвы любил. А потому приезжал в Кёльн неизменно, и Леопольд Австрийский мог не сомневаться, что застанет там своего сюзерена. Там он его и застал, отыскав в жарко протопленной комнате ещё недостроенного замка, — Генрих строил этот замок для себя и каждый раз, посещая, страшно злился, что работы идут так медленно.

Монарх принял привезённую ему огромную сумму не без удивления (ему не верилось, что Элеонора с друзьями в столь короткий срок сумеют собрать так много денег), однако с заметным облегчением, которого почти не пытался скрыть.

— И когда же Ричард покидает ваш замок? — спросил он.

— Да уже покинул! — с самым беспечным видом отвечал герцог. — Вы же дали слово, что после внесения выкупа король будет освобождён. И я, полагаясь на это слово, едва получил деньги, тотчас освободил его величество из-под стражи. Да и сил моих уже не было — до чего же надоел! А его прожорливые рыцари, которых пришлось тоже держать в Дюренштейне, слопали половину лучшего стада моих свиней!

— Вот как! — теперь императору стоило большого труда скрыть волнение. — Ричард уехал... И где же он теперь? Вы не знаете, каким путём он двинулся?

— Знаю, — улыбнулся Леопольд и сделал паузу, любуясь нетерпением своего сюзерена.

А в голове у Генриха теснились мысли, одна мрачнее другой. «Не может быть, чтобы шпионы Парсифаля прозевали отъезд короля! Значит, подлый колдун нарочно ничего не сообщил мне. Он перестал мне доверять! Ну что ж, тем лучше. Или?.. Ведь Кёльн всего в трёх днях пути от Брабанта. А коли постараться — так до замка и за два дня доскакать можно. Что, если они мне велят прямо с турнира ехать туда, на это их жуткое действо?! Велят?! Мне, императору? Но ведь Парсифаль давно уже мне приказывает, как своему слуге. Старый мерзавец! А король? Где он сейчас? Возможно, тамплиеры его уже захватили. И сейчас он там...»

— Его величество поехал в Англию, как и собирался два года назад, через Германию, — пояснил наконец герцог. — Он отбыл со мной вместе, а по пути уж никак не мог не заглянуть на Кёльнский турнир.

Генрих едва не свалился с кресла:

— То... то есть? Он сейчас здесь, что ли?

— Ну да. Здесь. И хотел бы поучаствовать в поединках. Только вот найдётся ли рыцарь, достойный скрестить с ним копьё? Я бы не прочь, да боюсь — король всё же таит против меня зло за свой долгий плен. А раз так, то ведь и убить может! Вашему величеству я бы тоже не советовал с ним связываться.

Эта уже совершенно явная издёвка вывела Генриха из себя.

— Я у вас не спрашивал совета, герцог! — закричал он, вскакивая. — Вы исполнили мой приказ — получили и привезли выкуп, и более мне не нужны. Ступайте!

Обычно гневливый Леопольд на этот раз, кажется, обрадовался вспышке императора.

— Благодарю, я как раз спешил встретиться с купцом. Мне нужен новый конь — мой что-то прихрамывает и может подвести меня на турнире.

«Да, Парсифаль темнит со мной! — мрачные мысли Генриха мешали ему даже по-настоящему злиться на очевидную наглость вассала. — Колдун унюхал мои сомнения и решил всё проделать без меня. А мне через кого-то из братьев пришлёт своё повеление явиться в капище. Окончательно повяжет со своим рогатым покровителем, а взамен не даст ни обещанной великой силы, ни долголетия. Так с чего же я буду его слушаться? Из одного страха, что мне всадят в шею ядовитый шип, как моему отцу? Но есть ли уверенность в том, что этого не случится и так? Может, я больше уже не нужен Парсифалю?»

— Постойте, герцог! — император остановил Леопольда на пороге комнаты. — У меня ещё будет поручение для вас.

«Я бы тебе показал поручение, приспешник чернокнижников! — чуть было не сорвался австриец. — Кабы не дал бы слова быть с тобой шёлковым, так уже послал бы в болото, где тебе и место!»

— Всегда готов послужить моему сюзерену! — возможно, в голосе Леопольда снова была издёвка, но Генрих предпочёл её не расслышать.

— Отсюда ведь очень недалеко до герцогства Брабантского, — небрежно проговорил император, натягивая на ноги пушистое лисье одеяло, хотя в комнате стояла духота от жарко пылавшего очага. — Вы, возможно, слышали, что там произошло несчастье — полгода назад погибла герцогиня Эльза. А совсем недавно мне сообщили и о смерти её супруга. Кажется, его убили в Вормсе, вскоре после моего отъезда?

— Да, прямо у ворот замка тамошнего епископа, — невозмутимо подтвердил Леопольд. — Он приезжал повидать своего друга, одного из рыцарей короля Ричарда, да они и двух слов сказать не успели, как беднягу кто-то подстрелил. Но ведь у него есть наследник.

— Есть. Однако никто сейчас не знает, куда он делся и где дочери герцога Лоэнгрина. Их, всех троих, то ли похитила, то ли увезла куда-то по приказу самой герцогини нянька-кормилица, которую нигде не могут отыскать. Замок стоит пустой, там хозяйничает управляющий, некий грек, который, как уверены многие из слуг, нечист на руку. Так вот, мой верный герцог: я хочу, чтобы вы после турнира, а ещё лучше, — тут голос Генриха сделался особенно твёрдым, — за день до его окончания поехали в Брабант и посетили замок. Можете сказать, что вас просил об этом, умирая, сам герцог. (Насколько я слышал, вы в тот злополучный день были в замке епископа Валентина.) В Брабанте сами всё проверьте, убедитесь, что этот грек по крайней мере не распродал имущество герцога и герцогини, да заодно попробуйте разузнать, куда могли подеваться дети. Если их не удастся отыскать, мне ведь придётся кому-то передать владение и замком, и самим герцогством. Поедете?

— Как будет угодно вашему величеству. — В глазах Леопольда вспыхнули и погасли насмешливые огоньки. — Как вы прикажете, так и будет сделано.

«Этим он облегчает дело рыцарям короля! — думал, садясь в седло, герцог. — И явно делает это нарочно. Ну и человек! И кого же он только ещё не успел предать!»

«Если что, я всегда смогу доказать колдуну, что не отдавал Леопольду такого приказания! — в свою очередь, прикидывал Генрих. — С эдакого дурня сталось бы безо всякого приказа сунуть нос не в своё дело. Допустим, Парсифаль покончит с Леопольдом. Неплохо — после всего случившегося герцог стал для меня опасен. Ну а если вдруг обжора Лео снесёт башку моему чернокнижнику и разгонит его сатанинскую свору, это будет просто великолепно! О том, что я был среди них, знают немногие, да и кто в это поверит? Нет, так или иначе, я поступил правильно. Теперь бы ещё доказать папе Целестину Третьему мою непричастность к пленению Ричарда! Но это уж едва ли удастся. Хотя, с другой стороны, ведь я и не брал его в плен. Правда, три месяца продержал в Гогенау, да ещё в кандалах, зато теперь выпустил. Нужно только придумать, чем смягчить церковь. Другое дело, что для этого в любом случае придётся избавиться от Парсифаля».

Рассуждая таким образом, император всё больше приходил к мысли об опрометчивости своего союза с приспешниками сатаны. Его робкое сердце и прежде ёжилось в груди, когда он представлял, чем всё может обернуться ещё при жизни. А уж после смерти!.. Даже и думать не хочется!

Когда за окном смолк стук копыт герцогского дестриера, Генрих отбросил своё лисье одеяло, поднялся из кресла и подошёл к установленному возле постели распятию.

— Господи! — воскликнул венценосный тамплиер, рухнув на колени и с искренним рвением трижды осеняя себя крестом. — Прости мне мои заблуждения! Клянусь славой отца, я просто влип, как муха, в сети проходимца-колдуна. И если ты поможешь мне теперь от него избавиться, помириться с Папой Римским и оказаться возвращённым в лоно Твоей Церкви, даю слово всю оставшуюся жизнь каяться в принесённых ужасных обетах... Хотя, по правде сказать, что такое обеты? Просто слова, притом — ещё и глупые. Я буду также приносить щедрые жертвы церквам и монастырям, заботиться о монашествующих, помогать пилигримам. Даже стану, как мой отец, император Фридрих, защищать вдов и сирот[121], буду помогать им. Другое дело, что после ужасного Крестового похода, в котором погибли десятки тысяч германцев, вдов и сирот развелось столько, что всех не прокормишь. (Хорошо было отцу давать свой обет, когда их было куда меньше!) Но я не отступлюсь от своих слов, Господи! Только ты уж прости меня и устрой так, чтоб колдун сгинул, а я бы остался в живых. Спаси мою жизнь и мою душу, Господи!

Некоторое время Генрих продолжал набожно креститься, заискивающе глядя на распятие, потом понурил голову и прошептал:

— Понимаю, понимаю: чтобы получить прощение, надо бы предупредить короля Ричарда о том, какую участь ему готовят. Но как это сделать? Он же меня ненавидит! И наверняка не поверит. Да и потом, это выдаст меня с головой! Я же направил в Брабант Леопольда, и как тот ни глуп, но, думаю, расстроит замыслы Парсифаля. А если всё же... Ведь Ричард и сам — первый богохульник и еретик. Ну нет: не еретик, конечно, но и особого благочестия в нём не замечали. Что ж, мне теперь из-за него пропасть? Господи, я верю, что если он и впрямь так хорош, как вопили жители Вормса на сейме, то Ты его избавишь от ужасной гибели. Ведь правда?

Тут император залился слезами и ткнулся лбом в свежую траву, которой слуги обильно устлали пол его комнаты[122].

Глава 8

Похищение

Против ожидания, первые два дня Кёльнского турнира прошли совершенно спокойно. Вернее — так, как проходили и обычно: ежедневно — по двенадцать поединков, два из них завершились ранениями рыцарей. А ещё в одном погиб конь, что повергло его хозяина, небогатого немецкого барона, в жестокое уныние — купить другого чистокровного жеребца ему было положительно не на что...

Ричард Львиное Сердце знал этого барона по Крестовому походу, уважал за отвагу, а кроме того, именно в его старом-престаром замке, вблизи города, король и остановился со своей небольшой свитой. Кроме преданного Блонделя в эту свиту входили лишь несколько рыцарей герцога Леопольда, воевавших в своё время под началом Ричарда.

Это было единственное уязвимое место в разработанном заговорщиками плане: такая хитрая лисица, как Парсифаль, могла заподозрить обман, узнав, что английский король едет из плена без сопровождения своих отважных друзей. Но каковы бы ни были подозрения, отступать Братству Грааля уже некуда. Значит, Парсифаль всё равно примет вызов, а там уж нужно надеяться на свои силы, а в первую очередь — на помощь Божию и на отвагу рыцарей.

Львиное Сердце предполагал, что тамплиеры используют то же средство, к которому пару лет назад прибег в Палестине «византийский купец», он же «торговец Муталиб», он же шпион Саладина и одновременно магистра Ожера Рафлуа — Шмуль бен-Рувим. «Купец» подарил королю роскошного коня, но тот оказался отравлен и впал в бешенство, вскоре после того, как Ричард вскочил в седло. Всадника спасло не чудо, но собственное хладнокровие: во время сумасшедшей скачки, невероятными усилиями сохраняя равновесие, король ухитрился надрезать кинжалом сонную артерию дестриера. Истекая кровью, конь замедлил бег и наконец рухнул — всего в нескольких шагах от нагромождения скал, среди которых наездник наверняка не смог бы усидеть верхом.

Однако тогда они хотели его убить. Теперь же он им нужен живой. Значит, лошадь-убийца не годится. Хотя почему бы и нет? У этих людей, скорее всего, найдётся средство прервать скачку, когда конь умчит седока достаточно далеко от людского сборища.

Два дня подряд Ричард думал об этом, садясь в седло и даже во время поединка. Впрочем, на воинском искусстве знаменитого героя это никак не отразилось: оба раза он победил. И оба раза гнедой дестриер (кстати, подаренный на прощание Леопольдом Австрийским) преспокойно привозил короля назад, в нищий замок барона Дитриха.

Впрочем, на второй день вечером Львиное Сердце принял вызов на ещё один поединок — от приехавшего из Франции молодого графа Бреси. Правда, свою дерзость двадцатилетний задира искупил тем, что пообещал всего лишь продержаться в седле дольше, чем два других противника Ричарда.

— А если свалюсь раньше, то ваше величество может взять моего коня! — заявил граф. — Лучшего скакуна вы в Германии не найдёте. Да и у нас во Франции нет таких — отец купил его по случаю где-то на Сицилии, возвращаясь из паломничества.

Конь был и впрямь прекрасный — светло-золотистой масти, с удивительно длинными стройными ногами и с шеей, изогнутой, точно у лебедя.

Предложение тотчас насторожило короля. «Вот оно!» — мелькнуло в голове.

Ричард сшиб самонадеянного юнца при первом же столкновении и, когда тот с совершенно убитым видом передал ему поводья абиссинца, король тотчас взлетел в седло, велев пажу позаботиться о гнедом.

Но и на этот раз ровно ничего не произошло. Уже под вечер Львиное Сердце возвратился в замок и тут же подарил абиссинца барону Дитриху, едва не потерявшему голову от радости.

— Да что вы, в самом деле! — усмехнулся король. — Я ведь со свитой живу у вас, а заплатить-то мне нечем. Так вот хотя бы подарок вам сделаю. Только на всякий случай воздержитесь завтра ехать на турнир — пускай конь постоит денёк в конюшне. И если с ним ничего дурного не произойдёт, тогда смело можете на него садиться.

Барон удивился, но не решился спорить с Ричардом, которым восхищался ещё во время Крестового похода.

Однако, как бы хорошо всё ни складывалось, именно это более всего тревожило короля. Неужели Парсифаль что-то заподозрил, испугался и изменил свои намерения? Да нет, такого просто не могло быть! И тут мелькнула неожиданная мысль: «А что, если у них была жертва в запасе? Может, они надумали заменить меня кем-нибудь? И пока я здесь развлекаюсь на турнире, эти ублюдки зарежут на своём сатанинском алтаре кого-то другого!»

Этим опасением Ричард поделился вечером с Блонделем, но трубадур решительно возразил:

— Да ведь в таком случае они бы эту замену совершили уже тогда, когда вы ускользнули от них в первый раз! Чего ради им было дожидаться второго «змеиного» дня с этим поганым сочетанием трёх шестёрок? Нет-нет, государь: им нужны вы!

— Я и вижу, как нужен! — зло бросил Львиное Сердце. — Торчу тут, будто на ладони, с совсем маленькой свитой — нате, забирайте! А они, похоже, поджали хвосты и затаились. И остаётся-то до шестого числа всего три дня — только-только доехать до Брабанта.

Эта беседа происходила, когда Ричард с Блонделем, скромно отужинав в обществе барона Дитриха, вдвоём вышли во двор. Точнее, туда, где прежде был двор замка, а ныне зеленела поляна, обрамлённая полуразрушенной стеной, через которую теперь можно было перебраться без всяких осадных лестниц. Правда, высившийся за спиною друзей донжон оставался по-прежнему крепким и внушительным, а остальные три стены ещё неплохо держались, но за отсутствием четвёртой едва ли могли защитить цитатель Дитриха. Сам барон, впрочем, не унывал, утверждая, что, вздумай кто осадить его замок, им придётся отбиваться втроём: ему, оруженосцу и старому слуге. И значит, удобнее будет оборонять башню, а не все четыре стены! Беззащитность замка была одной из причин, побудивших короля остановиться именно здесь.

— Благородные рыцари! А не укажете ли мне, где найти английского короля?

Хрипловатый голос принадлежал пожилой крестьянке, вышедшей из-за руин угловой башни.

— Я — английский король.

Ричард подошёл к женщине. Та чуть отступила, восхищённо разглядывая его мощную фигуру, щурясь на блеск кольчуги, которую Ричард из предосторожности снимал лишь ложась спать.

— Что тебе нужно?

— Мне-то ничего, я — простая, что мне может быть надобно от короля? — она говорила с мягким южным выговором, но Львиное Сердце достаточно знал немецкий язык, чтобы понимать даже тех, кто его коверкал. — Только вот меня просили передать, что там, во-он, на южной стене, вас ждёт человек. У него письмецо к вам.

— Что за письмецо?

— Сказал, что от вашей супруги, королевы. Что-то неладно с вашим сыночком...

На миг сердце оборвалось в груди Ричарда, но он тотчас одёрнул себя: «Что за идиот! Какое там письмо? Какой сыночек? Это же оно — то, чего мы ждём!»

Он обменялся быстрым взглядом с Блонделем и в глазах друга прочитал: «Началось!»

— Отчего этот посланец не пришёл сюда, а просит лезть на стену?

Для вида король задал вполне естественный вопрос, хотя стремился как можно скорее позволить свершиться тому, ради чего он так рисковал.

— Откуда же мне знать? — развела руками крестьянка. — Я так понимаю: он боится хозяина замка. То ли не в ладах с бароном, то ли что-то должен ему. Не идёт сюда, и всё тут.

Львиное Сердце решительно направился к донжону, позади которого располагалась единственная ведущая на стену лестница.

— Я пойду с вами, ваше величество! — вскинулся Блондель.

Мгновение король колебался. Потом сказал совсем тихо:

— Это опасно. Любого, кто окажется со мной рядом, могут убить. Приказываю: поднимись до верха лестницы, но не выходи на стену, только наблюдай. И не высовывайся, что бы ни случилось. Ясно?

— Да, Ричард...

Однако подспудный страх — а вдруг письмо всё же от Беренгарии, и там, в Англии, на самом деле что-то приключилось с малышом? — всё же кольнул сердце короля.

Когда Ричард начал подъём, наверху действительно темнела закутанная в плащ фигура. Но когда он оказался на стене, всё видимое пространство оказалось пустым: таинственный посланец куда-то исчез.

Зубцы, обрамлявшие верхнюю часть стены, давно разрушились, лишь кое-где поднимаясь неровными изломами. Поэтому находиться здесь казалось небезопасным: достаточно оступиться на выщербленных ветром камнях — и того гляди рухнешь, а до земли тут — около семи туаз.

Тут над самой головой короля послышалось громкое хлопанье, и тотчас раздался предупреждающий возглас Блонделя:

— Сверху! Сверху!

Львиное Сердце вскинул голову и сразу же прикрыл её согнутой рукой: прямо на него, развернув крылья, обрушивалась огромная, белая, будто облако, птица. Удар, нанесённый в защищённую кольчугой руку, не оставил раны, однако был так силён, что Ричард пошатнулся, едва не утратив равновесия. И сразу же получил ещё несколько ударов — в спину, в плечо, в бок.

Лебеди! Заколдованные лебеди Парсифаля! Эта мысль привела Ричарда в неистовство. Он был готов к нападению людей, даже к бешенству лошади. Однако то, что его противниками оказались птицы, было уже слишком!

Яростно выругавшись, он обнажил меч. Первый же удар, как травинку, срезал голову атакующего лебедя, и густая кровь брызнула в лицо короля. Ещё удар, и ещё одна обезглавленная белая туша, кувыркаясь, полетела во двор замка.

— То-то будет радости повару! Ах вы, курицы длинношеие! Вы кому служите?! Бесам?! Вот вам! Вот! Вот!

Но птицы рушились и рушились сверху. Казалось, их налетело на Ричарда не менее сотни. Удары сыпались со всех сторон, и хотя меч продолжал рассекать стройные шеи и мощные крылья, нападение не прекращалось. В обычном состоянии лебеди, получив такой отпор, давно бы улетели. Впрочем, в обычном состоянии эта птица и не нападает на людей...

Облака перьев и пуха клубились вокруг короля, пух попадал ему в глаза, слепил, лез в ноздри и в рот. К тому же шлема на Ричарде не было, и приходилось прилагать большие усилия, чтобы защищать голову.

Внезапно до него дошло, что ведь нужно уступить, сдаться — или вся затея пойдёт прахом. Но как сдаться? Дать себя заклевать? А они, похоже, это и собираются сделать!

Снова отчаянно закричал Блондель. На него тоже напали? Ричард стремительно обернулся, и в то же мгновение громадный лебедь обрушил страшный удар твёрдого клюва на затылок короля.

Красный туман стеной встал перед глазами. Львиное Сердце снова взмахнул мечом, пошатнулся и свалился бы во двор замка, однако три птицы сразу толкнули его с разлёта в другую сторону. «Что за чушь! Со стены я уже падал!» — мелькнула и погасла нелепая мысль.

Он не разбился об землю. Десятки чьих-то рук подставили падающему телу большое, как парус, полотнище. В это полотнище его тотчас закатали, спеленав, будто младенца. Резким движением меча, который так и не выпустил, король пропорол многослойную ткань. Но его руку перехватили, а лицо снова прикрыл плотный, остро и душно пахнущий лоскут.

Ричард успел лишь услышать обрывок фразы:

— Да он десятка два лебедей порезал! А если бы их?..

И навалился сон. Душный, будто запах неведомого дурмана.

Глава 9

Зелье старого китайца

— Я рад приветствовать вас, ваше величество! Рад, что именно вы сегодня — главный среди нас!

Обычно глуховатый голос Парсифаля звучал резко и гортанно, точно крик ворона. Это казалось особенно странным в помещении, где стены, пол и потолок были сплошь затянуты тканью — чёрный шёлк начисто скрыл камни обширного подземелья.

Ричард огляделся. Всё выглядело так, как описала тамплиерское капище герцогиня Эльза. Только теперь здесь было светло. Кругом горели факелы, множество факелов. Самые большие, на длинных ручках, крепились в бронзовых кольцах, приделанных к стене. Другие, поменьше, держали люди. Людей было не менее двух сотен, все — в алых, ниспадающих складками шёлковых балахонах с капюшонами, и даже на руках багровели такие же шёлковые перчатки.

«С кем-нибудь, у кого послабее сердце да похуже нервы, от такого зрелища может и обморок приключиться!» — подумал Ричард. И честно признался себе, что хоть сердце у него крепкое, но бьётся оно сейчас куда чаще, чем обычно: неровно, толчками, словно стремясь вырваться из груди.

Король давно уже очнулся от дурмана. Сперва он ничего не видел: на голове был низко опущенный капюшон, а руки оказались связаны за спиной. Ричард ожидал чего-то подобного и старался сохранить хладнокровие, но это пока удавалось плохо. Воин, в бою не страшившийся никого и ничего, неважно чувствовал себя в положении беспомощной жертвы. Когда же капюшон сняли, Ричард увидел, что сидит в низком кресле, прямо перед алой пятиконечной звездой, начертанной по шёлку в центре подземелья. За звездой, ярко освещённый светом факелов, высился прямоугольный алтарь, и над ним блистало тёмным металлом перевёрнутое распятие. На самом камне алтаря тоже лежало что-то металлическое, какое-то длинное лезвие — пламя рыжими отблесками отражалось в нём.

Люди, одетые в алые балахоны, стояли плотным кольцом, оставляя свободным только центр капища с пентаграммой и жертвенником.

Всё это выглядело хотя и грозно, но чересчур картинно. Ричард отметил про себя, что ожидал от сатанистов большей изобретательности.

Стоявший прямо перед пленником, на фоне жертвенника Парсифаль не был закутан в алый балахон — его одеяние осталось прежним: чёрный широкий кафтан, чёрный плащ и чёрный берет, низко надвинутый на лоб.

Сам же король оставался облачённым в кольчугу и гамбезон, как тогда, на стене замка. Он плохо представлял себе, сколько времени провёл без памяти, но раз его успели привезти в Брабант, то уж никак не менее двух суток. За это время тамплиеры могли десять раз его переодеть. Но воин в боевом облачении — на жертвенном алтаре...

— Вы, я думаю, догадались, ваше величество, в каком обществе сейчас находитесь, — продолжал Парсифаль. — А главный среди нас — вы сегодня, потому что восходящий на алтарь Князя тьмы становится посредником между ним и нами, его слугами. Он связывает землю с тёмной стороной неба, в котором сейчас набрал полную силу Змееносец. Менее чем через час ваша благородная кровь, кровь величайшего героя, собранная вот в эту пятиугольную чашу, что стоит посреди звезды, возгорится пламенем, и это пламя воззовёт к тёмной рати. Поэтому вас, избранника, нашего властелина, мы все приветствуем! Слава!

Колдун вскинул правую руку, и этот жест, колыхнувшись багровой волной, повторили все собравшиеся.

— Значит, эта чаша и есть ваш Святой Грааль? — спросил Ричард. — И какое отношение она может иметь к Спасителю?

— Разумеется, никакого! — тонкие губы Парсифаля изогнулись жуткой улыбкой. — До этого дня — никакого. Но сегодня, наполнившись вашей кровью, Грааль бросит вызов Распятому! Мы призваны Князем тьмы встать на пути рати Распятого, не дать ей победить в судный день.

— Вы — полные идиоты! — с презрительным спокойствием проговорил король. — Когда мне рассказывали про эти ваши бредни, я до конца не верил, думал — вы всё же умнее.

Колдун продолжал улыбаться, но в его глубоко спрятанных глазах загорелся зелёный волчий огонь:

— Меня восхищает ваше мужество, король Ричард! Однако я знаю, почему вы так спокойны. Вы и ваши друзья (которыми я тоже не могу не восхищаться!) многое разузнали о предстоящем жертвоприношении. Думаю, они могли выяснить и дату зеркального дня, и место, где это должно случиться.

— Им рассказал ваш сын, — теперь улыбнулся Львиное Сердце. — Сын, которого вы убили.

Больше всего пленника поразило, что в лице колдуна не дрогнул ни один мускул. Только ярче стал волчий блеск глаз.

— Да, убил! И это произошло по вашей вине! По вине ваших рыцарей! Я принёс сына в жертву нашему делу. А что? Разве Бог, которому вы все молитесь, не сделал того же самого со Своим Сыном?

— Ты действительно помешался, пёс! — голос Ричарда эхом раскатился под чёрными сводами капища. — А, впрочем, тебе, пожалуй, уже всё можно делать и говорить. Ад ты себе обеспечил!

— Всё может быть, Ричард Львиное Сердце, всё может быть. Но первым туда пойдёшь ты. Правда, ты-то веришь, что попадёшь в Царство Небесное, не правда ли? Но мы ещё посмотрим, как тебе удастся выдержать испытание. Знаешь, что сейчас произойдёт?

— Догадываюсь.

— Не-е-ет! — теперь колдун уже не скрывал торжества. — Думаешь, что, узнав место нашего святилища, твои рыцари ворвутся сюда и помешают нам? Но как они это сделают? Мы замуровали вход в башню. А прошли сюда по подземному ходу, который начинается у берега Рейна. Точно так же мы отсюда и уйдём, когда всё будет кончено. Жаль — сквозь эти стены ничего нельзя услышать, не то отважные рыцари изгрызли бы себе локти от злости и ужаса, слушая, как ты, подыхая, призываешь их на помощь!

Вход замурован! Да, Элеонора была права, когда не верила, что Парсифаля удастся так легко обмануть. Он всё время шёл на полшага впереди, просчитывая ходы своих врагов, как в шахматной игре. И поняв, что Ричард сам предлагает себя, как приманку для зверя, принял его вызов!

На миг у пленника потемнело в глазах. Но только на миг. А в следующее мгновение он сделался абсолютно спокоен. Так бывало в сражениях, когда гибель казалась уже неизбежной. Теперь у него ровно билось сердце и чётко работала мысль.

— Я вижу, вас не испугать, — не без досады произнёс колдун. — И мне это нравится. А теперь я расскажу, как всё произойдёт. Для принесения в жертву царя-героя нужно, чтобы вначале на алтарь было помещено его оружие. Ваш меч уже лежит на жертвеннике. Сейчас с вас снимут кольчугу и положат поверх меча. Наш кузнец молотом разобьёт их. тогда наступит ваша очередь. Вы возляжете на жертвенник под торжественное пение братьев. Ведь вам не приходилось ещё слышать чёрной мессы? О, она куда красивее завываний ваших попов! Как тяжёлый металл, падает она из тьмы, разбивая робкие души и укрепляя сильные. Она не для покорных, лижущих распятие! Она для тех, кто восстал против Распятого! И под пение братьев я буду раз за разом погружать священный нож в ваши жилы и капля за каплей источать из них кровь, покуда она не вытечет вся. Вы будете умирать очень медленно, поэтому сможете почти до конца всё видеть и слышать. И возможно, сумеете ещё ощутить, как ваша сила, которую вы отдавали на служение своему Богу, войдёт в жилы тёмной рати и укрепит её. Великая честь, ведь так?

— И ты действительно думаешь, что этим победишь Бога? — уже откровенно смеясь, спросил король.

— Князь тьмы победит, а мы будем пожинать плоды его победы!

Голос колдуна взвился почти до визга, а взгляд стал безумен.

Но Парсифаль уже не волновал Ричарда. Король напряжённо думал. Итак, башня замурована, и отряду Эдгара в неё не проникнуть. О подземном ходе они ничего не знают. Значит, расчёт — только на себя. Чтобы снять кольчугу, им придётся развязать ему руки. Но они не могли не подумать об этом. Зелье, которым одурманили короля, всё ещё действует: голова слегка кружится, в горле — комок.

— Как видите, — прервал раздумья Ричарда уже прежний голос колдуна, — всё подготовлено. Я всё предусмотрел.

— Не всё, — покачал головой пленник.

— Да? О чём же я позабыл? — кажется, магистр искренне удивился.

— Вы забыли о Боге.

Черты колдуна исказились. Он подступил вплотную и, наклонившись, заглянул в лицо короля:

— Тебе Он не поможет!

«Господи! Дай посрамить сатану и слуг его в их логове!» — пронеслась в голове Ричарда стремительная мысль.

Парсифаль подал знак недвижной алой толпе, и она ожила, заколыхалась, загудела. Багровые руки одновременно возделись к чёрному своду. Тамплиеры запели.

Это было действительно невероятное, ни с чем не сравнимое пение. Почти лишённое мелодии, но ритмичное, сопровождаемое лязгом каких-то железных инструментов и грохотом особых глухих литавр. А вместо человеческих голосов — вой и взвизги, перекатывающиеся волчьи рулады. Тяжкий железный ритм этого пения вызывал тревогу и напряжение, заставлял резко и неровно биться сердце, сдавливал дыхание.

Двое тамплиеров, продолжая завывать и раскачиваться, подошли к Ричарду. Один продел верёвочную петлю под левый локоть короля и прикрутил его к ручке кресла. Другой развязал верёвку на запястьях. «Понятно! — подумал Львиное Сердце. — Левую руку привязывают, а с правого плеча стаскивают кольчугу. Потом наоборот. Неглупо. Но неплохо и для меня!»

Больше всего он боялся, что его руки были связаны слишком долго и от этого сильно затекли. Но нет — пальцы слушаются, он их чувствует. Да и для чего было связывать, пока действовал дурман?

Тамплиер с правой стороны собирался расстегнуть пояс пленника и начать снимать кольчугу. Однако Ричард не дал ему на это времени. Освободившейся рукой он ухватил человека за горло и так сдавил кадык, что «брат Грааля» захрипел. Тотчас король вскочил на ноги и, сжав левой привязанной рукой, оторвал кресло от пола. Весило оно не менее полутора кантаров, но ярость удвоила силы Львиного Сердца. Взмахнув тяжеленным креслом точно палицей, он разом отшвырнул в стороны пять или шесть кинувшихся к нему тамплиеров.

Завывающее пение сбилось, умолкло. Алая толпа беспорядочно устремилась к центру капища.

— Возьмите его! — завизжал Парсифаль, отскакивая от пленника с быстротой резвого мальчика. — Скорее! Только не убивайте!

— Не бойся, колдун, не убьют! — отозвался Ричард. — Это я буду убивать вас!

Двумя прыжками он миновал пятиконечную звезду, на ходу пнув ногой стоявший в её центре Грааль. Подскочил к жертвеннику и в следующий миг уже держал в руке свой меч, замутнённый сгустками крови. То была кровь заколдованных лебедей Парсифаля.

Ещё несколько мгновений, и знаменитый Элистон покрылся уже человеческой кровью. Ричард сразу же перерезал верёвку, соединявшую его руку с креслом, но бросать его не спешил, продолжая орудовать как палицей, одновременно используя и вместо щита. Он раздавал удары направо и налево, круша кинувшиеся к нему фигуры.

Тамплиеры оказались вовсе не безоружны — из-под алых балахонов появились мечи и кинжалы, но пускать их в ход было запрещено, и «братья» лишь пытались выбить меч из руки Ричарда. Однако это не удавалось ещё никому.

— Вот вам, псы, шакалы, ублюдки! Получайте, шавки сатаны! Жрите своё могущество, опивайтесь своей тёмной силой! Вот вам! Вот, вот и вот!

Король встал к жертвеннику, чтобы прикрыть спину. Но, сражаясь, он то и дело смотрел через плечо вверх: не лезет ли кто на алтарь, чтобы ударить сверху или набросить сеть?

Ему удалось убить уже человек двенадцать, однако Ричард понимал, что не сможет уничтожить их всех. Ему было необходимо продержаться около часа — тогда пойдёт уже седьмой час, разрушится мистическое сочетание трёх шестёрок, и, по убеждению тамплиеров, Змееносец потеряет свою власть. Значит, и жертва сделается бессмысленной.

«И тогда они убьют меня, — подумал Ричард. — Но по крайней мере, их ублюдочное действо не состоится!»

— Сеть! Давайте сеть! — орал Парсифаль. — Ещё полчаса, и мы проиграем!

Но проиграть ему было суждено гораздо раньше. Внезапно, разом перекрыв крики, раздался оглушительный грохот. Позади жертвенника рухнула часть стены, и в проломе возник столб огня, а затем — клубы дыма. И в этом дыму, будто в страшном сне, явились тёмные человеческие фигуры, кинувшиеся в капище.

— Смерть слугам сатаны! — грянул под чёрными сводами голос Эдгара Лионского.

И закипела битва.

Глава 10

Рыцарь принцессы Элеоноры

Поражённые ужасом тамплиеры почти не оказывали сопротивления. Никто из них не сумел осознать, что означали эти дьявольские грохот и пламя и каким образом могла в одно мгновение проломиться стена толщиной почти в целую туазу. Слуги сатаны оказались отнюдь не готовы к такому явному проявлению адских сил.

Рухнувшие камни придавили не менее двадцати участников «мессы», находившихся позади жертвенника. Ещё три или четыре десятка сразу же пали под ударами мечей и боевых топоров, прежде чем оставшиеся нашли в себе силы хотя бы начать защищаться.

Но эта битва была ими уже проиграна. На стороне отряда Эдгара дрались ещё двадцать шесть воинов и трое рыцарей Леопольда Австрийского, честно исполнившего приказ императора и явившегося в Брабант со своими людьми. Сам герцог ввалился сквозь пролом последним — его не пугало сражение, но грохот адского зелья слишком поразил воображение храброго австрийца. Однако, отойдя от потрясения, Леопольд вовсю проявил своё боевое искусство — его топор мелькал, как молния, круша черепа, будто яичную скорлупу.

— Здесь где-то подземный ход! Не дайте им через него уйти! — кричал Ричард.

Но никто не ушёл. Уже позднее обнаружилось: при крушении стены ход, находившийся как раз со стороны жертвенника, обвалился, и тамплиеры, пытавшиеся по нему спастись, оказались похоронены живьём.

Иные хотели было воспользоваться проломом в стене и кинулись к нему, однако крестоносцы оттесняли их от спасительной бреши. Лишь некоторые тамплиеры догадались скинуть с себя алые балахоны и незаметно выскользнули во двор замка.

Львиное Сердце, продолжая раздавать удары, проложил себе дорогу к Парсифалю, пытавшемуся проскочить через пролом. Колдун попробовал юркнуть за жертвенник, однако оступился, зацепившись за один из обломков, и упал на спину. Ричард навис над ним, сжимая окровавленный меч. Но, как всегда, не сумел нанести удар лежачему.

— Я сдаюсь! — крикнул магистр, вперяя в победителя взгляд, всё ещё мерцающий хищным зелёным пламенем.

— Чтоб ты провалился! — от ярости голос короля сорвался на хрип. — Теперь с тобой будет возиться церковный суд! А мне так хотелось самому отправить тебя к Князю, которого ты собирался умащивать моей кровью...

— Князь останется без жертвы, — глухо отозвался колдун. — Но я не останусь без твоей крови, проклятый защитник Креста!

Резким движением магистр вскинул правую ногу, и Ричард лишь в последний миг успел заметить длинное узкое лезвие, выскочившее из деревянной подошвы его башмака. Стальной шип коснулся колена короля, вошёл меж петель кольчуги. Парсифаль уже собирался вонзить смазанную ядом колючку в ногу Ричарда, но не успел этого сделать. Ни лязга железного крючка, ни звона тетивы он не услышал — капище было полно шума и криков. И, скорее всего, колдун даже не успел понять, что произошло. Стрела, пущенная из пролома в стене, вошла ему слева под мышку и пронзила сердце.

Ахнув, магистр откинулся назад, конвульсивно согнув ноги. Стальной шип выскользнул из петель кольчужного чулка. Мутнеющим взором Парсифаль оглядел наконечник: крови на нём не оказалось — шип не успел уколоть короля.

— Он не ранил тебя?! Нет?!

Элеонора Аквитанская бросила разряженный арбалет и кинулась к сыну, по дороге расталкивая дерущихся, словно то были зеваки на базарной площади.

— Ричард, это яд! Я читала о таких башмаках, убийцы их использовали ещё в Древнем Риме. Сними чулок, посмотри — раны нет?

— Да что я — ребёнок? Я бы почувствовал. Меня уже как-то пытались убить ядовитой колючкой. На Кипре, помнишь? И сейчас у меня нет никакой раны, успокойся. Верней — есть, но не там.

И Львиное Сердце указал на окровавленное левое плечо — в драке чей-то меч глубоко вошёл в него, пробив кольчугу. Это случилось, когда в капище ворвались крестоносцы, и тамплиеры поняли, что им больше нет надобности брать Ричарда живым.

Мать и сын обнялись, но король тут же разжал объятия.

— Кто-нибудь, уведите отсюда королеву! — крикнул он своим рыцарям. — Пока идёт драка, ей здесь делать нечего.

— Да драки-то почти уже и нет, государь! — отозвался из облаков ещё не осевшей пыли густой голос Седрика Сеймура. — Много ли тут и было этой нечисти? Пара сотен. Беда, что десятку-другому удалось удрать: в суматохе всех не переловишь. Вы ранены?

— Пустяки. Но Господи помилуй, мессир! Что же такое вы сделали, чтоб в один миг обрушить чуть не половину стены? Это и есть подарок вашего китайца?

— Он и есть, ваше величество. И я, честное слово, радуюсь, что Китай далеко и оттуда пока не навезли к нам мешки этой дряни. Ещё навезут, будьте покойны, и вот тогда Арсурская битва покажется нашим внукам детской игрой. Чтоб мне не натягивать больше лука!

В это время Эдгар, уверившись, что с тамплиерами покончено, закричал своим товарищам:

— Все наружу! Башня того и гляди обрушится нам на головы! Фридрих! Возьми десяток воинов и скачите к берегу реки. Если кто-то из дьяволовых слуг успел удрать по подземному ходу, вы можете их там перехватить. Остальные — за мной! Нужно переловить тех, что ушли через пролом. Но кому-то следует остаться с королём и королевой.

— Это почему со мной надо оставаться? — в гневе закричал Ричард Львиное Сердце. — Я поеду с вами!

— Вы ранены, государь, и потеряли много крови, — достаточно резко возразил рыцарь Лионский. — Мы и так рисковали вашей жизнью: не окажись у Седого Волка этого китайского порошка, вы бы погибли.

— Он прав, Ричард, — вмешалась Элеонора тем повелительно-ласковым тоном, который всегда обезоруживал её непокорного сына. — Лучше проводи меня в замок — что-то я себя переоценила... Старею. Мессир Седрик! Вы останетесь с нами.

Старый рыцарь улыбнулся, и не подумав обижаться на выбор королевы.

— С радостью, миледи, с радостью. Пускай молодёжь гоняется за остатками этой нечисти. А по мне лучше отыскать в здешнем погребе хорошего винца. Кстати: а куда делся управляющий? Он ведь был правой рукой Парсифаля. Его нельзя упускать!

— Управляющего никто не видел, — ответил один из слуг замка, с самого начала примкнувший к крестоносцам. — Надо поискать среди убитых, но думаю, он успел удрать. Такая крыса — через щель пролезет! А жаль. Сам бы придушил! Кстати о крысах. Покуда тут творились все эти поганые дела, в замке этих тварей развелось — проходу нет. И собаки будто взбесились: рычат, норовят укусить. Одно слово — нечистая сила.

Эдгар, уже сидевший в седле, обернулся к своему «оруженосцу»:

— Мария! Пожалуй что останься и ты. Разберись с собаками — я вовсе не хочу, чтобы они покусали герцогиню, когда та приедет. Или детей, не дай Бог! Оставайся!

— Слушаюсь, сир! — со вздохом ответил «малыш Ксавье».

— А заодно, — заметил Львиное Сердце, — зашьёшь мне рану. Матушка и сама это отлично умеет, но так, как у тебя, ни у кого не выходит.

Рыцари и воины, разделившись на два отряда, ускакали в разных направлениях, и во дворе замка Брабант остались лишь несколько слуг из прежней охраны, король Ричард, его мать и юная жена рыцаря Лионского.

Теперь, когда всё было кончено, Львиное Сердце почувствовал, что его рана довольно серьёзна. Левая рука налилась мучительной болью и тяжестью, и он уже не мог ею двигать. От потери крови звенело в ушах.

— Холодно! — передёрнув плечами под шерстяным плащом, проговорила Элеонора. — Думаю, ночью ударит мороз.

— Ну и хорошо! — отозвался Ричард. — Дороги будут лучше. Я собираюсь через день-два отправиться в Англию. Только отдохнём немного, и в путь. Страшусь даже думать, что может наделать без нас с тобой мой придурковатый братец!

Королева не успела ответить сыну. За воротами, которых в суматохе никто не догадался закрыть, послышался конский топот. Мост тоже был ещё опущен, и всадник беспрепятственно въехал во двор. Это оказался незнакомый рыцарь, в высоком шлеме с железными рогами и в белом тамплиерском плаще.

— Ну, привет тебе, король! — хрипло гаркнул он, осаживая коня прямо перед Ричардом, но не сходя с седла. — Вижу, никакая сила тебя не берёт, даже дьяволу с тобой не совладать! Ну так я попробую. Узнаёшь меня?

Львиное Сердце мог разглядеть под шлемом только глаза да нижнюю часть лица рыцаря, но почти тотчас узнал эту багровую физиономию.

— А, старый знакомый! — рассмеялся король. — Любитель грабить безоружных и оскорблять закованных пленников. Ты, выходит, не явился на чёрную мессу? Дьявол попомнит тебе такое невнимание! Вот, матушка, будь знакома: этому парню я расквасил рожу в тот день, когда меня пытались увезти из Гогенау в Брабант.

Физиономия рыцаря Гансйорка сделалась уже не багровой, а почти свекольной. Он непристойно выругался, нимало не смущаясь присутствием королевы, и взялся за рукоять меча:

— Ты забыл, наглый англичанин, что я — рыцарь?! Забыл, что ты оскорбил меня при всех? Я ехал сюда посмотреть, как тебя выпотрошили, но коли уж всё вышло не по-нашему, я просто расшибу твою башку!

— Попробуй! — Ричард обнажил меч и на всякий случай прикрыл собою мать и Марию. — А с коня-то, может, всё же сойдёшь? Я ведь не в седле.

— Нет, стойте! — резкий голос Элеоноры заставил замереть даже пылающего яростью германца. — Вы что, с ума сошли оба? Ричард, если ты нанёс этому рыцарю оскорбление, его право требовать с тебя ответа. Но вы, господин рыцарь, должны бы помнить, что он — король и вам не пристало вызывать его на поединок.

— А мне плевать, кто он! — вновь рявкнул Гансйорк, но теперь уже не так нагло и уверенно — удивительные чары королевы действовали даже на него. — Из уважения к вам, благородная дама, я не стану прямо вот так его убивать. Но вызвать имею право. Пускай отвечает!

С этими словами он сорвал с руки перчатку из толстой заскорузлой кожи и швырнул к ногам короля.

Ричард побледнел, и трудно сказать, от чего больше — от гнева или от слабости, всё сильнее накатывавшей на него. Тем не менее он уже хотел нагнуться и поднять перчатку, однако Элеонора вновь его остановила:

— Ты ранен. И драться не можешь.

— Могу! — огрызнулся он и собрал последние силы, чтобы не пошатнуться.

— Не можешь. И твой противник прекрасно это видит.

Гансйорк сжал кулаки:

— Я рыцарь из свиты императора. И нанесённое мне оскорбление можно смыть только кровью. Или пускай дерётся он, или кто-то должен его заменить!

— Могу и я, — Элеонора безо всякой насмешки смотрела на германца своими изумрудными глазами. — На мечах у меня вряд ли получится, но оружием поединка может быть и лук. Здесь я мало кому уступлю.

— Ну, это уже слишком! — крикнул Гансйорк и снова выругался.

— Позвольте мне, королева!

Эти слова произнёс Седрик Сеймур. Во время перепалки он стоял чуть в стороне, слушая с деланным безучастием, однако теперь выступил вперёд и, легко нагнувшись, подобрал перчатку.

— Копья у меня нет, — продолжил он. — Да, кажется, и у вас тоже. Но при мне мой конь, он не подведёт. А топор я заменю на меч, раз и вы с мечом.

Гансйорк окинул Сеймура взглядом, явно испытывая колебания:

— Дед! А ты на куски-то не развалишься, ещё до меня не доехав?

— А ты проверь! — рассмеялся Седой Волк.

Львиное Сердце коснулся локтя Седрика:

— Не хочу, чтобы вы дрались за меня, мессир!

Старый рыцарь обернулся и вдруг проговорил с совершенно неожиданной нежностью, глядя прямо в глаза королю:

— Мальчик мой! Не в моих правилах, подняв перчатку, отказываться от боя. Теперь вам меня уже не удержать. Он ведь и мне нанёс оскорбление. Вы за своё, как я понимаю, ему отплатили. Теперь моя очередь!

Противники не стали покидать замка — двор Брабанта был достаточно велик. Они разъехались, и когда Мария ударила в висевший у ворот гонг, пустили коней навстречу друг другу. Могучий жеребец Седрика и не менее мощный дестриер Гансйорка, разбрызгивая пену, мчались, собираясь сшибиться грудь в грудь.

Удар! Кони захрипели, вскинулись на дыбы, сплетясь передними ногами, потом разом осели. И в тот миг, когда конь Гансйорка, фыркая, отступил под напором гнедого жеребца, германец взмахнул руками и рухнул с седла.

— Что с ним? — с трудом скрывая волнение, спросила Элеонора.

— Я убил его, — ответил Седрик. — И впредь убью любого, кто посмеет оскорбить моего короля или напугать мою королеву.

— Я не испугалась, — сказала она, но голос её дрожал.

Они вместе подошли к поверженному рыцарю. Меч Седого Волка вошёл ему прямо в сердце, пробив кольчугу, будто лист бумаги. Однако Гансйорк был ещё жив — на его губах вздулись красные пузыри, и он вытолкнул с кровью:

— Имя... Я... имею право знать... имя рыцаря, который меня убил...

— Имеешь, — ответил победитель. — И умирающему нельзя солгать. Я — Ричард Грей из Аквитании, потомок Дональда Грея, предводителя норманнов. Но последние пятьдесят лет моё имя — Седрик Сеймур.

— Пророчество! — прошептал Львиное Сердце. — Монах Григорий предсказал, что в третий раз, когда мне будет угрожать самая страшная опасность, мою жизнь сохранит человек по имени Ричард. Помнишь, мама? О, Боже! Что с тобой?!

— Что с вами, королева? — вскрикнула и Мария, подхватывая под руку пошатнувшуюся Элеонору.

— Пустите! — она вырвалась и резко отступила. — Со мной ничего не случится. Ни-че-го!

Её лицо пылало, глаза сверкали то ли гневом, то ли слезами, губы дрожали, кривясь.

— Элеонора! — Седой Волк, только что невозмутимо закрывший глаза убитого рыцаря, обернулся и медленно подошёл к королеве. — Прости меня, Элеонора. Но я не мог умереть, так тебе и не открывшись. Это я.

— Мерзавец! Негодяй! — не закричала, а завизжала она. И замахнулась, точно собиралась его ударить, но рука бессильно повисла. — Да как ты мог?! Как ты мог?! Почему ты не пришёл ко мне, раз тогда не умер?

— Постой! Выслушай же! — он схватил её за плечи и встряхнул. — Я ведь действительно был почти мёртв. До вечера так и лежал там, в овраге, где твой дядя и двоюродный братец меня бросили. А вечером меня нашёл мальчик, служка из монастыря — будущий епископ Доминик. Вот откуда он меня знает. Монахи возились со мной полгода. Выходили. Но когда я очнулся и вспомнил своё имя, ты была замужем за королём Франции.

— Но я с ним развелась!

— Да. Через семнадцать лет. И я бы приехал к тебе в Аквитанию, но был в то время в дальнем походе. А когда прослышал про твой развод, ты уже вышла за английского короля. Что делать? Королей много.

— А когда Генрих умер? — всё ещё резко спросила Элеонора.

— Ну... Тогда я был уже совсем стар.

— Это ты-то? Мошенник! Негодяй! Столько лет снишься мне, будто бы с того света, а сам — вот пожалуйста! Что же ты наделал, Ричард?!

— Ничего. Просто любил тебя все эти годы. Хотя целомудрия не соблюдал, но и у тебя ведь были два мужа. Прости меня. Так вышло.

Она разрыдалась, беспомощно всхлипывая и пытаясь рукавом рубашки промокнуть глаза, но лишь выжимая из них ещё больше слёз.

— Всё! Теперь будет и вовсе ужасно: старуха с покрасневшими от слёз глазами — вот гадость-то!

— Мама! — окликнул королеву Ричард Львиное Сердце, сумевший опомниться от изумления. — Мама, не лги. Ты прекрасна! Хоть я и сам не понимаю, как такое может быть в твоём возрасте.

— Не смей про мой возраст, наглый мальчишка!

И, повернувшись, она почти бегом кинулась к донжону, возле которого толклись несколько слуг, издали наблюдавших за происходящим.

— Так вы и есть, значит, тот самый рыцарь Ричард из баллады? — с благоговением глядя на Седого Волка, прошептала Мария.

— Ну да, — он усмехнулся и подмигнул. — Правда, в балладе есть неточности, но в основном всё так. Только убивал меня не отец Элеоноры — он к тому времени уже умер, — а её дядя. И братья у неё были только двоюродные. Но всё это пустое. Ты тогда так пела о нашей любви, девочка, что я не смог отказать твоему будущему мужу — поехал в Палестину. За Элеонорой. За своей дамой сердца! Однако, ваше величество, — обернулся он к Ричарду, — на вас уже просто нет лица: кровь-то течёт. Идёмте наконец в замок.

— Идём! — покорно кивнул король. — Рану и впрямь нужно зашить. Фу! Даже колени подгибаются...

— Позвольте, — встрепенулся старый рыцарь, — я вас отнесу!

Но король покачал головой:

— Раньше нужно было носить меня на руках, мессир, раньше! А теперь я вырос. Но если вы подставите мне плечо, я — так и быть — прощу вам слёзы моей матери и то, что вы пятьдесят пять лет её обманывали!

Глава 11

О пользе ледорубов

— И теперь они неразлучны, как будто всю жизнь так было. И хотя оба уже старые, но могут ещё радоваться и любить друг друга, потому что Господь Бог подарил им любовь, которая старости не знает.

— А они поженятся? — спросила Лорхен, отодвигаясь от начавшего чадить очага и плотнее закутываясь в кроличью накидку.

Ингеборг только развела руками:

— Да откуда же мне знать? Может, и поженятся, если король разрешит. Элеонора ведь королева, ей не всё можно.

— Король разрешит! — уверенно проговорила рассудительная Гретхен. — Он же такой добрый. Он мне о-о-очень понравился! И красивый. Я бы сама за него вышла замуж!

— У него уже есть жена, — засмеялась Ингеборг, поудобней пристраивая на коленях миску, в которой она старательно месила тесто, не забывая ногой покачивать люльку мирно заснувшего Эриха. — А тебе, егоза, нужно ещё сперва вырасти.

— А если Элеонора поженится со своим рыцарем, — не отставала Лорхен, — у них ведь детки родятся, да?

— Нет! — не удержавшись, прыснула кормилица. — Вот уж деток у них никак быть не может. Это не всю жизнь получается.

— А почему?

— А чтобы нам, женщинам, можно было и отдохнуть от вас, от детишек. Лора, ты что там такое ешь?

— Кусочек морковки.

— Это чтобы потом не обедать, да? И кто тебе позволил красть морковь из кладовки? Зима на дворе, овощей и так мало осталось. Сладу нет!

— Опять не слушаются? — герцогиня Эльза вошла в комнату и раскрыла руки, чтобы обнять кинувшихся к ней девочек.

— Слушаемся! Слушаемся! — хором завопили шалуньи и испуганно умолкли, оборачиваясь к люльке, в которой спал их братец.

Эльза засмеялась, шутливо шлёпнув обеих по попкам, и подошла к очагу, расправляя на плечах тёплую зимнюю котту.

— Ну как? — спросила кормилица, снизу вверх заглянув в лицо хозяйки.

— Что «как»? — сделала та вид, что не понимает.

— «Что, что»! — сердито передразнила Ингеборг. — Вы хотя бы с ним поговорили?

Герцогиня чуть заметно мотнула головой.

— Почему? — не отставала нянька.

— А разве я сама могу? Могу подойти и сказать, да?

— Да, можете! — Ингеборг покосилась на девочек, затеявших возню с прокравшейся к очагу кошкой. — Не пойму я вас, благородных! Где так вы смелые, сами себе хозяева, а где — так собственной тени боитесь. Вот десять с лишним лет назад вы были храбрая.

— Дура я была десять лет назад! Полная дура! — вспылила Эльза и прикусила губу, чтобы не зареветь при дочках.

— Дуры-то мы, бабы, всегда. Что с нас спросить, коли Господь нас сотворил из ребра, а ребро только на рагу и годится? Но всё же иногда нужно что-то делать правильно. Раз уж однажды ухитрились себе жизнь испоганить, то во второй-то раз промазать нельзя!

— И что я должна делать?

— А то, чего вам хочется! Подойти к нему и сказать: «Фридрих, милый, я тебя люблю и все эти десять лет любила! Ты мой рыцарь, я, мол, — твоя дама»... Ну и всё такое, как у вас там положено.

Эльза, вся залившись краской, опустила голову:

— Знаешь, Ингеборг... Когда мы были в опасности, когда казалось, что кто-то из нас может погибнуть или мы оба — тогда я ведь не боялась. Я ему почти всё сказала. Даже первая его обняла! А он... Он сделал вид, что ничего не понимает!

Кормилица охнула и воздела к небу руки, обильно перемазанные тестом.

— Ну что ж вы, право, такая бестолковая, фру Эльза? Да ведь тогда он по-иному поступить не мог! У вас ведь муж был жив-здоров. А муж, каков бы он ни был, дан Богом. То, что барон Тельрамунд так поступил, это хорошо. Значит, он и впрямь благородный рыцарь, а не кот бесстыжий! Но теперь-то вы — вдова. И если ему скажете...

— А отчего он сам не скажет?

— А оттого, что когда-то вы его любви не захотели. Вот теперь и исправляйте!

Снизу, со стороны двора, донеслись конское ржание, топот, мужские голоса. Эльза поспешно подбежала к окну и приоткрыла ставень. В комнату белым облачком ворвался мороз, искры хрупкого инея лёгким вихрем осыпались с каменного карниза.

— Охотники вернулись! — сказала герцогиня, закрывая окно и улыбаясь. — И много дичи набили — одних уток семь связок. Да ещё шесть диких свиней. То-то сегодня будут пировать! А у нас хлеба вдоволь не напечено.

— Ну это вы зря! — обиделась Ингеборг. — Тесто я замесила для пирога. Как раз с утиными печёнками и сделаю. А хлеба кухарка утром много в печь закладывала. Я сама видела. Только вот... Ой! А лёд-то!

— Что лёд?

— Да льда в погребе почти что нету. Мяса они навезли, надо бы в погреб заложить, а я лёд не наколола. Ах ты, вот ведь дура!

Кормилица вскочила, поспешно обтёрла руки полотенцем, поправила фартук и ухватила сложенный на крышке сундука плащ.

— Малыш спит. Девочки пускай себе играют. А я сбегаю к реке за льдом.

Эльза пожала плечами.

— Да где там лёд? Морозы только третий день, припоя ещё и не видно.

— Припоя нет, а в заводи, где камыши, уже замёрзло. Я скоро.

Ингеборг всунула ноги в деревянные башмаки, сбежала по лестнице вниз и, прихватив в нижнем помещении донжона вёдра для льда и массивный железный ледоруб, выскочила на улицу.

Собственно, лёд можно было бы наколоть и во рву вокруг замка. Но какая же хозяйка кладёт свежее мясо в такую грязь? В этот ров чего только не выливают, особенно зимой! Нет уж — как ни тяжело тащить два полных ведра ледышек от самой реки, но она не поленится.

Кормилица шагала по свежевыпавшему снегу, наслаждаясь его сочным хрустом и с удовольствием потирая краем плаща зарумянившиеся щёки.

Над Рейном голубоватым облаком стлался туман. Мощная река, будто боясь застыть и покрыться льдом, мчала свои воды, казалось, ещё быстрее, чем всегда.

«Зря боишься, Рейн! Ни за что ты не замёрзнешь. А говорят — есть края, где даже большие реки замерзают зимой, и по ним, как по дорогам, ходят и ездят. Вот интересно-то!» Задумавшись, Ингеборг поскользнулась и только тут сообразила, что под ноги не худо бы всё же смотреть — снег и гладкие деревянные подошвы могут обернуться разбитыми коленками.

Глянув вниз, женщина уже возле самого берега неожиданно обнаружила следы. Они вели к заводи. Ингеборг сбежала к воде, раздвинула камыши и остановилась в изумлении. Кто-то, видно ещё с утра, расколол у берега лёд и приволок за камышовую завесу лодку. Скорее всего, одну из тех лодочек, что рыбаки по зимнему времени выволокли на берег и перевернули. Сейчас она стояла на воде, в ней лежали какие-то свёртки, сложенный меховой плащ, а рядом возился, прилаживая вёсла, какой-то незнакомый человек, одетый в толстую длинную котту и меховую шапку.

«Это кому же вздумалось отправляться в путь по реке, да ещё на рыбачьей посудине?» — удивилась женщина.

Снег под её ногой скрипнул, и незнакомец обернулся.

Ингеборг узнала его тотчас. Это был недавний управляющий Брабанта, «грек Паулос»! Четыре дня назад, когда король Ричард и его друзья перебили в старой башне прислужников сатаны, шпион исчез, будто его и не было. Рыцарь Эдгар с друзьями искали злодея, но так и не нашли. А он, выходит, затаился где-то поблизости, успев ещё и натащить из замка всякого добра. И вот теперь, украв рыбачью лодку, собирался с глаз долой. Скрыться от расплаты, чтобы потом где-нибудь появиться опять и снова вредить христианам.

— Здравствуй, милая Ингеборг! — расплылся улыбкой Шмуль, ловко выпрыгивая из лодки в двух шагах от женщины. — Как же давно я тебя не видел, душечка! И где же ты пропадала, с детками-то?

— Там, где тебя, тамплиерская скотина, к счастью, не было! — отрезала кормилица. — А ты, значит, от смерти ушёл и теперь хочешь сплыть куда подальше?

— А чего мне здесь оставаться? — он пожал плечами и сделал ещё один осторожный шаг вперёд. — Мне тут и прежде были не слишком-то рады, а теперь уж вовсе... Ну-ну, что ты так смотришь? Ты мне всегда нравилась! Хочешь, уедем вместе?

— Вот только об этом и мечтала! Всю жизнь думала, как бы спутаться с нехристью! Не подходи!

Но он опять подался к ней, и женщина вдруг поняла, почему правую руку шпион держит под полой котты. Он не позволит ей уйти — ведь Ингеборг расскажет в замке, что его видела, и тогда рыцари живо догонят беглеца! Значит, он сейчас должен её убить. Убить, отвезти на лодке подальше и скинуть в реку. Пока хватятся, пока что... Да и не свяжут её исчезновение с пропавшим несколько дней назад Паулосом.

Ингеборг не стала ждать, пока приспешник Парсифаля достанет оружие. Её ладонь непроизвольно скользнула в ведро и сжала холодное железо ледоруба.

— Ну же, красавица! — вкрадчиво продолжал Шмуль. — Подойди! И за что только ты меня невзлюбила?

— А я вообще не люблю мерзавцев.

Он выхватил что-то остро блеснувшее, взмахнул рукой.

Однако Ингеборг успела раньше. Стремительный удар тяжёлого ледоруба пришёлся поверх шапки, но с перепугу кормилица саданула с такой силой, что сама чуть не упала.

Несколько мгновений шпион ещё стоял перед ней, уставясь остекленевшими глазами в какую-то точку, потом уронил нож, качнулся и рухнул лицом вниз.

Ингеборг отпрянула и в ужасе уставилась на густое чёрное пятно, которое поползло по белому снегу прямо ей под ноги.

— Святая Дева! Матерь Божия! Да я же убила его...

Спустя час Эдгар Лионский вертел в руках стальной ледоруб, объясняя друзьям, что это такое.

— В наших краях, где зимы тёплые и лёд — редкость, таких штук не делают. А вот германцам они очень даже нужны. Прекрасная штуковина! Я бы и сам лучше не выковал. Кстати, сегодняшний случай доказывает, что это вещь вообще весьма полезная.

— Помогающая освобождать мир от всяческой нечисти! — воскликнул Блондель. — Нынче же сочиню балладу, воспевающую ледоруб. Так он называется, да?

Рыцарь-трубадур приехал из Кёльна, рассеяв опасения короля — не убили ли его друга заколдованные лебеди. Друг остался жив, хотя злобные птицы так разукрасили ему лицо, что и сейчас, спустя четыре дня, смотреть на него было жутковато. Тем не менее добрый малый был совершенно счастлив: он, в свою очередь, очень боялся за Ричарда и молил Бога о его спасении.

— Да, кабы на каждого врага Господа Нашего и Святого Креста нашлось по ледорубу, жить было бы куда как легче! — заключил Ричард Львиное Сердце, тоже подержав в руках железяку. — А эту женщину следует наградить: она доблестно завершила наше дело. Только вот награждать мне сейчас совершенно нечем. Но, по крайней мере, на нашу пирушку мы Ингеборг обязательно позовём! Ведь это — наш последний вечер в Брабанте, завтра уезжаем.

— Ну мы-то с Луи проводим вас! — заявил Эдгар. — Нам потом недалеко и возвращаться. Луи с женой отправятся в родовой замок. Надо надеяться, король Филипп всё же выделит сестре достаточно приданого, чтобы Шато-Крайон можно было восстановить и перестроить. Ну а мы с Марией собираемся к нашему малышу. Фридрих, а вы?

Тельрамунд, которого вопрос застиг врасплох, только пожал плечами:

— Пожалуй, тоже поеду в Англию. А там подумаю.

— А вам нечего и думать, — неожиданно заявил Ричард Львиное Сердце. — С этой охотой я совершенно позабыл всем вам рассказать. Мне ведь привезли письмо от его величества императора.

— О-о-о! — хором вскричали рыцари.

— И что же? — спросил граф Шато-Крайон. — Сообщает, что ему мало полученного выкупа?

Все расхохотались, но король поднял руку, и шум утих.

— Его величество благодарит меня и всех вас за оказанную ему услугу — разоблачение и уничтожение слуг сатаны, которые объявляли себя честными рыцарями-тамплиерами. Их богатства (а Братство грааля было очень богато!), само собой, отходят казне, и за это нас тоже благодарят, хотя делиться не собираются. Эти люди, как пишет Генрих Шестой, могли быть очень опасны его короне, поскольку многие из них обладали властью и своими войсками. И наконец — особую благодарность его величество шлёт отважному и благородному рыцарю Тельрамунду. Он просит передать, что лишь смерть помешала Фридриху Барбароссе объявить о полном прощении этого достойного крестоносца, а сам Генрих оповещает храброго рыцаря Тевтонского ордена, что возвращает все его земли вместе с замком Тельрамунд. Так что у вас, Фридрих, есть куда возвращаться, как и у всех нас.

К удивлению друзей, тевтонец не выказал бурной радости. Он просто поблагодарил Ричарда и как-то незаметно исчез.

Вечером Фридрих позже всех появился за общим столом. Он улыбался. Седрик (которого друзья продолжали так называть) толкнул локтем Эдгара и тихонько ему шепнул:

— Кажется, улыбка нашего друга вернулась навсегда! И это, ей-богу, не хуже возвращения замка и даже доброго имени.

ЭПИЛОГ

Ричарду Львиное Сердце не удалось покинуть Брабант на следующий день. Он и его друзья задержались ещё на неделю, чтобы отпраздновать свадьбу барона Тельрамунда и герцогини Эльзы Брабантской.

После этого Фридрих, как и обещал, отправился провожать короля в Англию. И вернулся, лишь побывав затем в замке рыцаря Эдгара, где царил маленький Анри, а старый барон Раймунд исполнял все прихоти малыша. В Шато-Крайон тевтонец уже не поехал, торопясь домой. И спешил, как оказалось, не зря: по приезде барон узнал, что в начале осени у него будет уже четверо детей. В сентябре у них с Эльзой родился сын.

Рыцари ждали вестей от Ричарда. Вести пришли. Но написала и во Францию, и в Германию королева Элеонора — её сыну было некогда. Разумеется, он предполагал, что в его отсутствие принц Иоанн наделал бед, однако их оказалось слишком много.

Впрочем, Ричард не стал наказывать своевольного брата. Тот рухнул в ноги королю, и Львиное Сердце простил ослушника.

Постепенно ему удалось навести порядок в стране, но на это ушла уйма сил и времени. Молодая королева, более двух лет ожидавшая супруга и свято верившая в его возвращение, редко видела мужа дома.

О себе Элеонора совсем ничего не написала. И только Эдгар, понимавший её, возможно, лучше всех остальных, заметил одну странную особенность: в конце письма, после обычного «помоги вам Бог», королева, всегда сдержанная в проявлении чувств, приписала: «Будьте счастливы! Храните любовь!»

Её пожелание Эдгар и Мария, Луи и Алиса, Фридрих и Эльза исполнили.

Примечания

1

В средние века быки были основным гужевым транспортным средством, их впрягали в возы и телеги, а потому им, как и лошадям, требовались подковы, чтобы не стирались копыта.

2

Киликийским морем называлась часть Средиземного моря, омывающая берега Килики — средневекового государства в Малой Азии.

3

Мессина — в средние века — главный город королевства Сицилия.

4

Во времена рыцарства отношение к рыцарскому мечу было совершенно особенное. Он считался почти священным, и ему принято было давать имя собственное. Нередко на мече был начертан девиз рыцаря, хотя чаще его писали на щите.

5

С развитием в Европе крупных промышленных городов стали возникать законы, упорядочившие отношения городского населения и богатых сеньоров, земли которых примыкали к этим городам. В частности, появился и закон об освобождении от крепостной зависимости крестьян, переселявшихся в города. Согласно этому закону, крестьянин, проживший в городе один год и один день, официально становился свободным.

6

Собственностью сеньора считались не только входившие в его владения леса, не только водившаяся в них дичь, но всё, что этот лес мог дать, в том числе даже сухие ветки, хворост и валежник. Собирать их жители этих мест могли только с соизволения сеньора, а самовольный сбор нередко сурово наказывался.

7

Взимание дани за проезд через земли сеньора было узаконено и долгое время существовало почти во всех европейских странах.

8

К тому времени, о котором идёт речь, во многих крупных городах образовались так называемые цеха — ремесленные мастерские, где обычно работал один или несколько мастеров, а также ученики и подмастерья. Мастер, хозяин цеха, имел на него определённые права, которые мог передать по наследству, оставляя наследнику не только помещение и инструменты, но и своих помощников, подмастерьев и учеников, если они, разумеется, желали остаться здесь работать.

9

Бармицей называлась кольчужная сетка, надеваемая под шлем и защищавшая шею рыцаря.

10

В средневековье, да и много позже, бытовало убеждение, что ведьмы, расчёсывая свои волосы, таким образом призывают злых духов, вызывают видения и т.п.

11

При прохождении войска Фридриха Барбароссы через территорию Армении германцы встречали там самую дружескую поддержку и получали помощь — продовольствие, проводников и т.д.

12

По сложившейся исторической традиции принято иное написание этого имени, которое носили многие французские короли: «Людовик». Однако автор считает возможным писать это имя так, как оно звучало на французском языке — «Луи», поскольку его, ко всему прочему, носит один из героев книги.

13

Донжон — в данном контексте — центральная башня замка или крепости. Иногда донжоном также называли тюрьму.

14

Как ни фантастичен этот рассказ, он, тем не менее, взят из истории, как и многие другие события романа. Граф Анри Шампанский (вполне реальный исторический персонаж) рассказывал о том, как побывал в гостях у Старца горы, и тот продемонстрировал ему свою власть над подданными именно таким страшным способом.

15

В описываемый период Англия уже довольно длительное время находилась в вассальной зависимости от Франции, составляя с нею, если не полностью единое государство, то, как сказали бы в наше время, единое геополитическое пространство. Вся рыцарская и придворная знать, не говоря уже о королевском доме, были в Англии выходцами из Франции, а потому родным языком для них оставался французский.

16

Туаза — мера длины, принятая в то время в ряде европейских стран. Составляла около 180 сантиметров.

17

На рубеже IX — X веков воинственные норманны, которых в Англии чаще называли датчанами, потому что они совершали свои пиратские набеги именно с территории Дании, постоянно угрожали английским владениям и в конце концов захватили часть из них. Кое-что из их вооружения, в частности необычайно мощные луки, обладавшие высокой дальностью боя, было затем заимствовано как англичанами, так и французами.

18

Кантар — мера веса, около 50 килограммов.

19

Прево в средние века — начальник городской полиции.

20

Жонглёрами назывались в средние века бродячие актёры, которые по сути являлись и фокусниками, и акробатами, а зачастую и сочинителями песенок, и собирателями всяких преданий и легенд.

21

Единственная дочь герцога Вильгельма Аквитанского Элеонора была, одной из самых ярких и незаурядных женщин эпохи Средневековья, в возрасте пятнадцати лет была выдана замуж за французского короля Луи (Людовика) Седьмого. Вместе с ним принимала участие во Втором крестовом походе. Отношения супругов, с самого начала достаточно прохладные, вскоре совершенно испортились, и в 1152 году Элеонора добилась развода с мужем и вернулась в Аквитанию. Спустя два года, в 1154 году согласилась стать женой наследника английского престола принца Генриха, ставшего затем королём Генрихом II.

22

Слово «prins» принято переводить и как «герцог», и как «князь».

23

В средние века, да и много позже ночлег в одной постели со знакомым и даже малознакомым человеком не был чем-то особенным. В большинстве домов, даже у людей достаточно состоятельных, не было гостевых комнат, и предложение хозяина разделить с гостем постель было обычным проявлением учтивости.

24

Тамплиеры — храмовники — рыцарский орден, основанный в XI веке несколькими рыцарями под предлогом необходимости защищать паломников, посещавших Святую Землю, в то время уже завоёванную крестоносцами, от многочисленных разбойников, бесчинствовавших на дорогах. В самое короткое время орден стал сказочно богат и владел многочисленными замками по всей Европе. С ним и его деятельностью связано множество преданий и легенд. Известно, что тамплиеры стремились овладеть не только богатством, но и тайными знаниями, дающими власть над людьми и событиями. Это даёт основание считать орден — первой из официально известных европейских масонских лож, хотя самого названия масоны (вольные каменщики) в то время ещё не существовало.

25

Пилигримами назывались не только мирные паломники-богомольцы, но все, совершающие путешествие в Святую Землю, в том числе и воины-крестоносцы.

26

Гамбезоном называлась верхняя одежда, обычно надеваемая поверх кольчуги (позднее рыцарской брони), реже под кольчугу. Представлял собой длинный, ниже колен камзол без рукавов, сшитый из нескольких слоёв плотной ткани и тщательно простёганный.

27

Какой-либо формы в войсках того времени не существовало, однако в разных странах как правило бывала традиция пользоваться тем или иным видом шлема, меча, щита, и т.п. Железная «шляпа» с полями, придуманная и взятая на вооружение в Германии, использовалась довольно часто и воинами других стран, хотя защищала голову, конечно, хуже закрытого шлема. В ней привлекала относительная лёгкость и широта обзора: «шляпа», в отличие от многих видов шлема, совершенно не суживала поля зрения воина.

28

Жерар де Ридфор — в конце восьмидесятых — начале девяностых годов двенадцатого века — великий магистр Ордена тамплиеров.

29

Святой Бернар Клеровский (1090—1153 гг.) — французский монах, основатель аббатства Клерво в Шампани. Один из самых мудрых и образованных церковных деятелей той эпохи, человек глубоких христианских убеждений, обладавший необычайной мудростью и прозорливостью. Был основным вдохновителем Второго крестового похода. Канонизирован в 1174 году.

30

«Ваш отец дьявол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего, он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины; когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи». (Евангелие от Иоанна, гл.8, 44).

31

Когг — одномачтовое палубное судно с высокими бортами. Когги появились в XII веке, использовались в основном купцами, ценившими их за вместительность, устойчивость на волнах и быстроходность.

32

Ги де Лусиньян (1159—1194 гг.) — рыцарь, добившийся в 1186 году руки вдовы Гвильона Монферратского Сибиллы, унаследовавшей трон Иерусалима. Его часто называют королём, потерявшим королевство, потому что именно при нём Иерусалим был завоёван войском Салах-ад-Дина.

33

Как ни нелепо выглядит эта история, она, тем не менее, вполне подлинная: именно такую глупость и недальновидность проявил князь Исаак, за что и поплатился, как об этом повествуется далее.

34

Орден госпитальеров возник во время крестовых походов. Его братья оказывали помощь раненым и заболевшим, не страшась общения и с теми, кого поражали заразные болезни. При этом рыцари Ордена не отказывались от участия в сражениях — своим мужеством и готовностью прийти на помощь страждущим вызывали особое уважение.

35

Обращаясь к своим ученикам, Христос сказал: «...не клянись вовсе: ни небом, потому что оно — Престол Божий; ни землёю, потому что она — подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или чёрным. Но да будет слово ваше: “да, да”, “нет, нет”; а что сверх этого, то от лукавого». (Евангелие от Матфея, глава 5, 34-37).

36

Шайтанлар — множественная (в тюркских языках) форма от слова «шайтан» — т.е. бес, злой дух.

37

Такие рубахи чаще всего надевали рыцари под кольчугу.

38

Хаджи — у мусульман почётное прозвище человека, совершившего «хадж» — паломничество в святой город Мекка.

39

Франками мусульмане называли вообще всех христиан.

40

Пьер Амьенский, прозванный также Пустынником (1050—1115 гг.) — французский монах, активный проповедник и участник Первого крестового похода.

41

Ричард намекает на несчастливое первое супружество Элеоноры и её тяжёлое расставание с Луи Седьмым.

42

Двое старших сыновей Элеоноры от её второго мужа Генриха II умерли молодыми, поэтому по смерти короля трон достался Ричарду.

43

Ричард, как и Филипп-Август принадлежал к династии Плантагенетов.

44

Мамелюк — военачальник.

45

Панджара — ажурная деревянная (реже каменная) решётка, закрывавшая окна и защищавшая помещение от зноя.

46

Незаконно захвативший трон Салах-ад-Дин действительно не решился объявить себя султаном, но именовался «скромнее» — мулюком, т.е. не императором, а королём. Но подданные, возможно, не веря в искренность его скромности, применяли к нему только титул «султан».

47

В дословном переводе: «Нет Бога, кроме Бога, и Магомет — пророк его!» Один из основных постулатов ислама.

48

Рошеталия — старое название реки Леддар в Палестине.

49

Ифриты у мусульман — мифические могущественные существа, наделённые целым рядом сверхъестественных способностей.

50

Описан подлинный эпизод одного из сражений Ричарда Львиное Сердце. В истории героя, спасшего короля от гибели таким необычайным способом, звали Вильгельм де Пратель.

51

Многие недруги Салах-ад-Дина в открытую говорили, что законный наследник султана Нур-ад-Дина был убит по приказу самозванца.

52

Факирами, как и жонглёрами, называли на востоке бродячих фокусников и акробатов.

53

Вифинополь — в средние века — город неподалёку от Иерусалима.

54

Император Карл Великий (768-814) действительно получил ключи Святого Города от легендарного Гарун-аль-Рашида, стремившегося сохранять добрые отношения с христианами.

55

Старцем горы назывался предводитель секты ассасинов — самой загадочной и агрессивной панисламистской организации, свирепствовавшей в средние века на Востоке, но распространявшей своё влияние и на страны Запада.

56

Бастард — незаконный сын, не имеющий прав наследства.

57

По закону бастард, посвящённый монархом в рыцари, сразу получал право наследовать имущество и титул отца.

58

Если по-французски имя «Генрих» произносится «Анри», то по-немецки оно звучит «Хайнрих». На это, с точки зрения француза, «чихающее» произношение и намекает приезжему стражник.

59

В XII веке от Рождества Христова европейская одежда сильно отличалась не только от современной, но и от более поздней, на которую обычно ориентируются, описывая это время. Собственно того, что теперь принято называть кафтаном, камзолом, платьем, штанами, — не существовало, а у предшественников этих видов одежды были свои названия, знакомые только специалистам по истории костюма. Поэтому автор не станет утомлять читателя непонятными словами и лишними сносками, поясняющими, что это такое, а будет называть предметы раннесредневековой одежды более привычными терминами, более или менее к ним подходящими.

60

Жерар де Ридфор, в 1184-1189 гг. — великий магистр ордена тамплиеров, основанного в конце XI века в Палестине под предлогом защиты паломников-христиан от грабителей. Построенный на месте разрушенного иудейского храма царя Соломона, замок дал название ордену (от французского le tаmple — храм). Спустя сто лет, к тому моменту, о котором идёт речь, тамплиеры владели уже более чем сотней замков на Востоке и по всей Европе, обладали огромным влиянием и сказочными богатствами. Об этой загадочной организации существует куда больше легенд и домыслов, чем известно реальных фактов. Ряд исследователей предполагают, что тамплиеры — предшественники масонов, и их организация ставила основной задачей самое расширенное влияние на судьбы мира, для чего использовалось не только колоссальное богатство, но и так называемые тайные знания, то есть, с точки зрения христианина, — прямая связь с сатаной.

61

Конрад Монферратский, маркиз Тирский (умер в 1192 г.) — один из героев и вождей Третьего крестового похода. Был избран королём Иерусалимским 5 апреля 1192 г., но короноваться не успел: 28 апреля его убили ассасины по приказу Старца Горы.

62

Элеонора Английская, в истории чаще называемая Элеонорой Аквитанской (1122-1204 гг.), дочь герцога Аквитании, супруга короля Франции Луи (Людовика) VII, затем, после развода с ним, — супруга наследного принца, а впоследствии короля Англии Генриха IV. Мать Ричарда Львиное Сердце. Одна из самых ярких женских фигур мировой истории.

63

Германский император Фридрих I, прозванный Барбаросса, по-итальянски «рыжебородый» (1128—1190, император Священной Римской империи в 1152—1190 гг.), погиб по пути в Палестину, утонув в водах реки Салеф.

64

Зиндан — на Востоке — городская тюрьма, зачастую — просто яма, закрытая решёткой.

65

Ландскнехты — в Германии наёмные солдаты.

66

Гардарика — средневековое европейское название Древней Руси. В переводе — «страна городов».

67

Миннезингеры — в средневековой Германии — музыканты, чаще всего странствующие, сочинявшие и исполнявшие перед знатью или перед народом баллады и песни, обычно повествующие о любви к прекрасным дамам, о подвигах, знаменитых рыцарях и воинах. (Аналогичны трубадурам во Франции, где этот вид искусства возник значительно раньше).

68

Ордалия — распространённое в Cредние века испытание, призванное, как считалось, установить правоту той или иной из спорящих сторон, виновность или невиновность обвиняемого, и т.д. Обычно осуществлялась как поединок обвинителя и обвиняемого, что не исключало возможности для одной или для обеих сторон выставлять вместо себя заместителя (защитника). Проигравший считался неправым и нередко осуждался на казнь. Ордалию называли ещё «Божьим судом», хотя Церковь никогда не только не приветствовала такой вид разбирательства, но и решительно его запрещала.

69

Легенды о Святом Граале — одна из самых популярных тем средневековой рыцарской поэзии и одно из самых распространённых апокрифических преданий. Грааль, согласно этому преданию (не подтверждённому Священным Писанием), — сосуд, в который якобы была собрана кровь из ран распятого Спасителя, затем пропавший и в течении долгих веков тщетно разыскиваемый героями легенд и баллад.

70

Изабелла — сестра короля Балдуина IV, в возрасте одиннадцати лет была выдана замуж за семнадцатилетнего Годфруа де Торона, которого потом страстно полюбила. Однако из политических соображений её родители спустя семь лет расторгли этот брак.

71

Левиафан — в представлениях средневековых моряков и путешественников — страшное морское чудовище, которое нередко нападало на корабли. Довольно часто с левиафаном отождествляли кита.

72

Драккарами (драконами) жители Европы прозвали быстроходные парусно-гребные суда скандинавских мореходов, постоянно нападавших на торговые корабли и прибрежные города. Их бесчинства продолжались до середины XII века. Затем, научившись от европейцев оседлой жизни, викинги постепенно прекратили разбой — их сменили всевозможные пираты «нового поколения». В описываемый период пальму первенства среди морских разбойников держали мусульмане, постоянно нападавшие на христианские торговые и паломнические суда.

73

Ярл — у скандинавских народов — предводитель, главным образом военный.

74

Валгалла — в представлении целого ряда скандинавских племён — место обитания душ после смерти. Но считалось, что попасть в Валгаллу может лишь отважный воин, заслуживший посмертное блаженство.

75

Береговое право — закон, действовавший в Средние века в ряде стран. Согласно береговому праву, имущество и товары с кораблей, потерпевших крушение возле какого-либо берега, становились собственностью тех, кто находит их на берегу, при условии, если весь экипаж и владельцы судна погибли. Пользуясь этим правом, жители береговых селений нередко заманивали торговые суда ложными маяками на мель или скалы, убивали мореходов и присваивали грузы.

76

Мессина — столица королевства Сицилия, где долгое время находились войска Ричарда Львиное Сердце, сделав отдых на пути в Палестину, во время Крестового похода. Именно в Мессине король обвенчался со своей невестой Беренгарией Наваррской, которую привезла к нему мать — отважная королева Элеонора.

77

В Средние века волы (выхолощенные быки) являлись распространённым гужевым транспортом, поэтому их подковывали, равно, как и лошадей.

78

В Европе того времени графства были основными административными единицами, на которые разделялось королевство.

79

Шерифами назывались должностные лица, осуществлявшие надзор за порядком и, в случае надобности, творившие суд в графствах средневековой Англии.

80

Гильдия — средневековое профессиональное объединение ремесленников.

81

Арсурская битва — одно из самых знаменитых сражений Третьего крестового похода, переломившее весь ход войны. Проявив огромный полководческий талант, выдержку и неслыханную отвагу, Ричард Львиное Сердце разбил в этой битве громадную армию Саладина, по крайней мере вдвое превосходившую его собственные силы, и обратил мусульман в бегство.

82

Искусство миннезингеров появилось в Германии после Первого крестового похода, когда вместе с войсками проходивших через территорию страны франков на германских землях появились французские трубадуры. Их песни и баллады, игра на лютне так понравились местным жителям (и народу, и знати), что вскоре здесь объявились свои музыканты-сказители.

83

Штольцберг — в переводе с немецкого «гордая гора».

84

Кнехт — распространённое сокращение слова «ландскнехт».

85

В XII веке использовались различные зарядные устройства арбалетов, среди которых самым распространённым был специальный, встроенный в приклад крючок, позволявший натягивать тетиву без особого усилия. Но в немецких арбалетах часто использовалась катушка: небольшой ворот, также прилаженный к прикладу. Он позволял натянуть тетиву сильнее, но зарядка арбалета занимала значительно больше времени.

86

Рыцарю подобная опасность, разумеется, не грозила бы, но в отношении простолюдинов, посмевших охотиться на землях, принадлежавших какому-либо сеньору, наказание бывало очень жестоким. Во многих местах «нарушители» действительно осуждались на лишение одного, а иногда и обоих глаз.

87

Аскалон — средневековый город-крепость в Палестине, основанный крестоносцами, затем захваченный армией Саладина, но впоследствии взятый Ричардом Львиное Сердце.

88

Герольд — в Средние века — должностное лицо, обычно исполнявшее обязанности при дворе правителя. Знаток правил общения между государями и государствами, символики (отсюда — слово «геральдика»), составитель посланий и иных документов, а также посредник между государями, вассалами, сеньорами. Существовало несколько степеней, которые герольд проходил поэтапно. В данном случае речь идёт о младшем «чине» — так называемом всаднике, то есть исполнителе частных поручений и доставителе писем и важных известий.

89

Генрих Лев — правитель Саксонии, навлёкший на себя гнев императора Фридриха Барбароссы своими попытками вести политику, независимую от власти императора. Был подвергнут суду и выслан из своих владений.

90

Сразу после взятия Птолемиады Ричард Львиное Сердце приказал установить английское знамя над одной из башен павшего города. Так как Ричард был избран командующим всей армией крестоносцев, это стало символом победы всего войска, а не только английского короля. Леопольд Австрийский, тоже проявивший во время штурма отчаянную отвагу, тотчас установил над другой башней своё знамя, даже не спросив на то согласия Ричарда. Вскоре австрийское знамя было сорвано и сброшено в ров. Некоторые утверждали, что это сделал в порыве негодования Львиное Сердце, другие приписывали это кому-то из английских воинов. Так или иначе, этот эпизод стал началом длительной ссоры и вражды Ричарда и герцога Леопольда.

91

Именно это и стало причиной пленения Ричарда Львиное Сердце: как отмечает один из историков, «щедрость выдала в нём короля».

92

В данном случае звёзды оказались правы: Элеонора Аквитанская умерла в возрасте восьмидесяти двух лет, что для эпохи Средневековья является своеобразным рекордом долгожительства.

93

Каббала — одно из течений в иудейском учении. Именно с каббалой связаны древнейшие представления о тайных знаниях и мистической связи с тёмными силами.

94

Фридрих Барбаросса, отстаивая могущество императорской власти, не раз навлекал на себя гнев папы Римского и однажды был отлучён им от Церкви, однако вскоре своими воинскими подвигами во славу Креста заслужил прощение.

95

В Священном Писании рассказывается о том, как после бегства евреев из Египта они, оказавшись в пустыне, стали испытывать сильный голод и роптать на Моисея, уведшего их из египетского рабства. И по молитве Моисея Бог ниспослал голодающим манну — ссыпавшиеся с небес мелкие белые зёрна.

96

Гуфа — земельный надел свободного немецкого крестьянина.

97

Морген — в средневековой Германии — часть земельного надела, которую можно было обработать плугом, запряжённым парой волов, за день (с рассвета до полудня). От немецкого «das Morgen» — «утро».

98

Основной девиз рыцарей Тевтонского ордена.

99

Германским морем в Средние века называлось балтийское море.

100

Камиза — тонкая нижняя рубашка, обычно из льняного полотна. Женская камиза отличалась от мужской только длиной — женские доходили до щиколоток, мужские шились чуть длиннее колен.

101

Котта — верхняя одежда, как мужская, так и женская, — род длинного камзола или широкого платья.

102

Ванна в Средние века была обычной дубовой бочкой.

103

Ричард Львиное Сердце, будучи королём Англии, был тем не менее связан вассальной зависимостью с королём Франции.

104

Этот эпизод из истории Третьего крестового похода часто вспоминают историки. По свидетельству очевидцев, несколько тысяч воинов Саладина действительно обратились в бегство перед двумя сотнями христиан во главе с королём Ричардом.

105

В Средние века чернила высыхали долго и не впитывались в бумагу до конца. Поэтому написанное посыпалось мелким песком, и когда тот подсыхал, впитав в себя лишние чернила, его стряхивали с листа. Писцы для этой цели носили с собой специальные песочницы.

106

В Средние века обувь на деревянной подошве носили в основном простолюдины. Знатные люди надевали кожаные чулки с мягкой подошвой, пригодные только для езды верхом.

107

«Клюгхен» — «умничек». От немецкого «klug» — «умный».

108

Карты в Средние века составлялись по словесным описаниям местности и, разумеется, содержали массу неточностей.

109

Дестриер — специально выведенная порода строевых боевых лошадей.

110

Сейм — в ряде средневековых стран — собрание знати и должностных лиц, призванное решать важные вопросы и разрешать споры.

111

То есть в 1918 году.

112

Бен-Рувим намекает на раскол христианской церкви, произошедший в XI веке, когда ряд противоречий в понимании основных догматов привёл к возникновению католической и православной церквей.

113

Епископ Бернар Клеровский (1090-1153 гг.) — один из наиболее влиятельных церковных деятелей своего времени, вдохновитель Второго крестового похода. Элеонора Аквитанская, будучи королевой Франции, была близко знакома с епископом Бернаром и получила его благословение на участие в походе. Канонизирован в 1174 году.

114

Цитируется по сборнику «Молитвы евреев на весь год с переводом на русский язык с подробным изложением богослужебных обрядов и историческими заметками о молитвах». Составитель А.Л. Воль. Издание 7. Вильна, 1908.

115

Известно, что жвачные животные во время нашествия саранчи охотно поедали насекомых, тучами оседавших на поля.

116

Маркграф — правитель маркграфства, крупной административной единицы. Из маркграфств состояли средневековые государства на территории Германии.

117

Генрих поддерживал крупные города в их борьбе за независимость от крупных землевладельцев и, в свою очередь, рассчитывал на поддержку горожан в спорах с вассалами.

118

Именно такое требование выдвинул императору папа римский, возмущённый незаконным пленением английского короля.

119

Известно, что и в самом деле в Средние века производились подобные попытки. Однако «вес души» удалось измерить лишь группе учёных ХХ века, применивших точнейшие электронные весы. Крошечное изменение веса тела в момент смерти человека было зафиксировано с точностью до тысячной доли миллиграмма.

120

В целом ряде древних учений о небе существует разделение его на тёмную и светлую половины. У зороастрийцев «небо Солнца» захватывало 7 созвездий, а «небо Луны» — 5.

121

Именно такую клятву произнёс перед народом Фридрих Барбаросса, вступая на престол: «Клянусь защищать вдов и сирот!» Эту клятву он исполнял в течение всего своего правления.

122

Каменные полы средневековых замков обычно устилали свежей травой, чтобы сделать их теплее и наполнить помещение приятным ароматом.

Content

Ричард Львиное Сердце

РЫЦАРИ ГОСПОДНИ

Часть I. МОЛОЧНЫЕ БРАТЬЯ

Глава первая Рассказ крестоносца

Глава вторая Две невесты короля Ричарда

Глава третья Бастард и его отец

Глава четвёртая Во славу креста

Глава пятая Малыш Ксавье

Глава шестая Сокол и дичь

Глава седьмая Призраки старой мельницы

Глава восьмая Посланец Старца горы

Глава девятая Граф Анри

Часть II. БАЛЛАДА О РЫЦАРЕ И ПРИНЦЕССЕ

Глава первая К чему ведёт незнание языка

Глава вторая Прерванный ночлег

Глава третья Седой Волк

Глава четвёртая Догадки сира Седрика

Глава пятая Королева и принцесса

Глава шестая Искушение

Глава седьмая Первые раны

Глава восьмая Нападение

Глава девятая Чего они хотят?

Часть III. РИЧАРД ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ

Глава первая Двое среди бури

Глава вторая Не оскорбляй льва!

Глава третья Палка и кинжал

Глава четвёртая Оружие ассасинов

Глава пятая Лагерь под Акрой

Глава шестая Сарацины и злые духи

Глава седьмая План сира Седрика

Глава восьмая Проклятая башня

Глава девятая Тайна подземного склепа

Глава десятая Пророчество

Часть IV ОТДЫХ НА ПОЛЕ БРАНИ

Глава первая Победа

Глава вторая Сын эмира

Глава третья Наваждение

Глава четвёртая Турнир

Глава пятая Два поединка

Глава шестая Яблоко от яблони

Глава седьмая «Я, милостью Божией, король...»

Глава восьмая Дама сердца

Часть V. ПОРАЖЕНИЕ САЛАДИНА

Глава первая Кровь правоверных

Глава вторая Соблазнитель

Глава третья Шесть труб

Глава четвёртая «Я — король!»

Глава пятая В крепости Арсур

Глава шестая Разделяй и властвуй!

Глава седьмая Неожиданная помощь

Глава восьмая Гурия для рыцаря

Глава девятая Сон королевы

Глава десятая «Королевский» подарок

Глава одиннадцатая Спасение

ЭПИЛОГ

Крест короля

Часть первая ИЗГНАННЫЙ РЫЦАРЬ

Глава 1 Тень от облака

Глава 2 Королевство Иерусалимское

Глава 3 Злоключения барона

Глава 4 «Кланяюсь и благодарю...»

Глава 5 «Возьми и меня с собой!»

Глава 6 Подвиг рыцаря Тельрамунда

Глава 7 Кормчий Вилли

Глава 8 Погоня

Глава 9 Глубина осадки

Часть вторая БРОДЯЧИЕ ТРУБАДУРЫ

Глава 1 Седой Волк возвращается

Глава 2 Надпись на рукояти меча

Глава 3 Спица, кинжал и арбалет

Глава 4 Третий куплет

Глава 5 «Не пристало герцогу!..»

Глава 6 Правда шута

Глава 7 «Мне нужно сердце героя!»

Глава 8 Нужно спешить!

Глава 9 Глухая Лоттхен

Глава 10 Вспышка молнии

Глава 11 Надежда и упование

Часть третья ПЯТИКОНЕЧНАЯ ЗВЕЗДА

Глава 1 Герой баллады

Глава 2 Старый Муталиб в новой роли

Глава 3 Помыслы и поступки

Глава 4 Признание герцогини Эльзы

Глава 5 Опасное решение

Глава 6 Капище

Глава 7 Сила ненависти и сила любви

Глава 8 Рассказ крестьянина

Глава 9 Число зверя

Часть четвёртая СУД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Глава 1 Молитва узника

Глава 2 Кровь и колокольчики

Глава 3 Добыча ускользает

Глава 4 Мечты магистра

Глава 5 Заговор любви

Глава 6 Откровения епископа Доминика

Глава 7 Суд над победителем

Часть пятая СУД БОЖИЙ

Глава 1 Сомнения императора

Глава 2 Сколько весит душа?

Глава 3 Феи прилетели

Глава 4 Встреча друзей

Глава 5 Воздаяние

Глава 6 «Кто, если не я?»

Глава 7 Запоздалое покаяние

Глава 8 Похищение

Глава 9 Зелье старого китайца

Глава 10 Рыцарь принцессы Элеоноры

Глава 11 О пользе ледорубов

ЭПИЛОГ

Примечания