Стальная Хризантема 1. Вредители

Эпиграф

Проснувшись поутру 20-го числа, я подумал: «Наверное, все уже на станции Сюндзоку, а то и вовсе в поезде»…

Никогда я не был на острове Эносима, и оттого мне ещё больше туда хотелось. Я думал о ней весь день, до самого вечера.

Когда я лёг спать, мне приснился такой сон: я поехал вместе со всеми в экскурсию на Эносиму. Я хорошо провёл время, но кругом были камни, которые мешали мне идти.

Хираока Кимитакэ, школьное сочинение

1. Чёрная книжечка Ёко Атами

Промозглым майским вечером 1942 года долговязый парнишка в чёрной школьной униформе и с туго набитым портфелем осторожно прокрался под трамвайный мост, что соединяет токийские районы Такада и Нисиваседа.

Тощий и длиннорукий, с нежным юным лицом, он выглядел лет на шестнадцать. А его униформа была типичной для сколько-нибудь престижных школ того времени: полувоенная куртка-гакуран со сверкающими пуговицами, укороченная до пояса, чтобы не мешала конному спорту, грубые брюки и фуражка.

То, что он собирался сделать, вроде бы не нарушало законов. Но сейчас, в решающий момент войны, патрули зверели, а обитатели трущоб большого Токио писали доносы даже на соседских котов. Так что приходилось действовать осторожно.

Мост был узок и пуст, он почти не укрывал от противного и мелкого дождя. Под полотном не оказалось ни людей, ни других бродячих животного. Только пахло мазутом и тиной, и ещё полотнище с лозунгом, привязаное прямо к перилам, продолжало качаться и хлопать на промозглом ветру.

Школьник пригляделся и обнаружил, что лозунг был выписан по шаблону стандартным печатным шрифтом рэйсё ― без особого, впрочем, старания. И этот лозунг гласил:

ОТДАДИМ 20 МИЛЛИОНОВ ЖИЗНЕЙ, ЧТОБЫ ДОБИТЬСЯ БЕЗУСЛОВНОЙ ПОБЕДЫ!

Полотнище висело больше для порядка, который так важен даже в тылу. Едва ли военный кабинет надеялся, что обитатели топких трущобных лабиринтов южной Такады, что втиснулись между бульваром и речкой, вдруг преисполнятся патриотизма и все как один отдадут жизни, защищая какой-нибудь далёкий тропический остров, который и на карте-то не найдёшь. Но даже сейчас, промокший насквозь, лозунг смотрел белыми иероглифами, похожими на глаза, на трухлявые крыши и чадящие трубы бедного района ― и казалось, что никто из людей не сможет скрыться от этих глаз, если в голове эдакого негодяя заведутся вдруг крамольные мысли.

Дождик между тем шёл и шёл, и с каждой минутой его морось раздражал всё сильнее. Сырость пропитала воздух, землю, каменную облицовку под мостом. Холодные капельки щекотали шею и так и норовили забраться за шиворот.

Школьник завертелся, тщетно выбирая сухое место и, наконец, просто пристроил сумку к мокрым камням облицовки. Вытащил из портфеля блокнот и ещё одну тетрадку, побольше. Достал из кармана коробок с силуэтом лисицы на этикетке, попытался вытащить спичку ― но внезапный порыв ветра толкнул его в спину, перелистнул листки блокнота и чудом не сдул прочь всё содержимое коробка.

Но школьник не сдавался. Он стал спиной к ветру и всё-таки достал спичку.

Очевидно, он собирался сжечь блокнот и тетрадку.

На первый взгляд, дело очень простое: люди делали это ещё в древности, а теперь ещё и техника шагнула вперёд. Чиркнуть спичкой, поднести её к блокноту и поджечь страницы, так, чтобы чёрный пепел полетел в серую воду реки. И при этом ухитриться не рассыпать спички и не подпалить белые ученические перчатки.

Но увы ― сколько школьник не пытался, каждый раз что-то всё равно шло не так. Стоя на промозглом ветру и под дождём, который моментально пропитал исписанные листки, парнишка после каждой попытки убеждался в очередной раз: чтобы сделать всё, как он задумал, нужно не меньше, чем три руки. Одна держит коробок, другая спичку, третья блокнот.

Наконец, он решил действовать по-другому.

Снял чёрную ученическую фуражку со сверкающей кожей на козырьке и околыше, и поставил её вверх тормашками рядом с сумкой. Теперь можно было разглядеть коротко остриженную голову школьника, вытянутую, словно фасолина.

В перевёрнутую фуражку отправилась сначала тетрадь, а потом и блокнот. Расчёт был такой: чиркнуть спичкой, держать её вертикально, так, чтобы горела помедленней, бросить оставшийся коробок в фуражку, вытащить оттуда блокнот, поджечь страницы. Потушить спичку. А тетрадь поджигать уже страничкой блокнота.

Под мостом потемнело, а потом над головой загрохотал трамвай. Школьник старался не обращать на него внимания ― чиркнул спичкой, повернул её, бросил коробок в фуражку. Коробок стукнулся о край и полетел обратно, прямо в грязь под ногами.

Пришлось тушить спичку и поднимать коробок, пока не отсырел. Трамвай наверху всё гремел, а в голову лезли малоприятные мысли.

Война всё идёт и идёт. Скоро и спички будут нормированными. Значит, надо их беречь. А тут вот такое.

Школьник тщательно стёр с коробка песок ― хотелось, чтобы он был безукоризненно чист, словно преданность Императору. На этот раз он решил, что коробок будет прятать в карман ― так надёжнее.

Он чиркнул безукоризненно ― так чиркает превосходно наточенный меч, когда сносит голову. Спичка полыхнула и загорелась ровным огоньком. Свободная рука спрятала коробок в боковой карман, успела выхватить из фуражки блокнот, открыть его… Но здоровенная грязная капля сорвалась с рельс, пронеслась мимо виска и шлёпнулась прямиком на язычок пламени.

Спичка, разумеется, потухла. Завоняло жжёной серой, ― так пахнут, говорят, следы от визита злобного демона. Смрад был настолько мощный, что школьник невольно закашлялся.

Наконец, трамвай отгремел. Школьник принялся за новую попытку. Снова достал коробок, ловко чиркнул спичкой, не прерывая движения, опустил коробок в карман, опять поднял уже раскрытый блокнот…

― Скажи, Кимитакэ-кун,― вдруг послышалось у него за спиной,― а ты выбрал для своих огненных дел мост Камитака потому, что его название похоже на твоё имя?

Голос был звонкий, девичий. И незнакомый.

Кимитакэ невольно обернулся.

За его спиной стояла под дождём девочка ― лет двенадцати, не больше. Так что огромный зонт, под которым она укрывалась, был едва ли не больше самой девочки. Казалось, первый же порыв ветра подхватит зонтик, как парашют, и унесёт её далеко-далеко.

Девочка была в жёлтом клеенчатом дождевике поверх стандартной девичей школьной форме: матроска с полосатым галстуком, длинная складчатая юбка и тёплые осенние чулки. Волосы заплетены в несколько десятков косичек, так, что кажется, что над головой клубится зловещая чёрная туча. В чёрных глазках плясал озорной огонёк, а вцепившиеся в ручку зонтика пальчики явно хотели вмешаться. Загребущие это были пальчики, такие куда угодно дотянутся и невесть что сотворят…

Догоревшая спичка дохнула жаром на пальцы. Школьник дёрнулся и поспешно отшвырнул её прочь. Спичка обернулась огненным шариком, этот шарик затрепетал под каплями ― и сгинул в серой реке.

― Кто ты такая?― спросил Кимитакэ.― Откуда ты меня знаешь?

― Меня зовут Атами Ёко,― представилась девочка,― “Атами” пишется, как город. А как пишется “Ёко”, ты и так должен знать. Ты же увлекаешься каллиграфией.

― Похоже, ты тоже ей увлекаешься,― заметил школьник.

― Совсем немного. Я предпочитаю живопись и поэзию. Чем авангардней ― ты лучше.

― Ты увлекаешься каллиграфией достаточно, чтобы знать, как правильно читается моё имя,― напомнил школьник,― Даже учителя читают эти иероглифы как “Котака”.

― А между тем ― это “Кимитакэ”.

― Да. И это имя ненавистно мне самому.

― Но его легко запомнить. Всё-таки редко встретишь старинное аристократическое имя, которое даже в словаре записано как исключение

― Зато звучит по-дурацки.

― В наше военное время приходится выглядеть по-дурацки,― очень серьёзно произнесла девочка,― Если ты выглядишь по-дурацки, тебя может объявить негодным призывная комиссия. А ещё тому, кто выглядит по-дурацки, никто и никогда не станет завидовать ― даже если он сумеет добыть себе славу.

― Я не ищу славы,― школьник опять повернулся к фуражке с мокнущим блокнотом. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Но это “что-то” так и норовило ускользнуть от его внимания…

― И поэтому ты сжигаешь свою каллиграфию?

― Нет. Есть другая причина.

― Родители?

― Они привыкли.

― Влюбился и всё кажется бесполезным?― девочка не отставала.

― Ты так и не ответила, откуда знаешь моё имя и как меня нашла.

― Так мы же в одной школе учимся!― заявила девочка.

― Откуда, вы, девочки, каждый раз знаете, кто где учится?

Та шагнула вперёд и ткнула пальцем в рукав гакурана, что закрывал предплечье.

― Видишь, герб на рукаве вышитый. Вы, мальчики, их никогда не замечаете. А вот девочки сразу замечают, что ты из самой престижной школы, которая есть в Японии.

― А тебя не смущает, что в нашей школе мальчики и девочки учатся раздельно?― не выдержал школьник.― И что ваш корпус ― он вообще на том берегу, возле университета Васэда?― и он указал на узкую, но бурную полоску серой реки.― Так что видеть меня раньше ты никак не могла.

― Ну и что?― удивилась девочка.― Герб-то у нас один на оба корпуса школы.

― Но откуда ты знаешь моё имя?

― Так оно у тебя на тетрадке написано,― правая рука девочки вдруг сверкнула в воздухе, выхватила из фуражки тетрадь вместе с блокнотом и торжествующе потрясла ими в воздухе,― Вот, видишь. Сам же подписал, когда думал, что это будет тетрадь по геометрии.

― Эй, отдай!

― Ты всё равно собирался их жечь,― заметила девочка, как-то немыслимо прижав зонтик плечом и открывая второй рукой школьную сумку,― Так что лучше я их себе заберу. У меня всё надёжно хранится, можешь не беспокоиться. Могила!

И блокнот, и тетрадь исчезли в недрах сумки. Потом замочки захлопнулись.

― Там нет ничего важного,― устало произнёс Кимитакэ.

― Тогда тебе нечего и беспокоиться.

― Я там только кружки рисовал. Ты должна знать это упражнение. С него начинается вся каллиграфия.

― Отлично. Обожаю кружки! Они так похожи на рисовые колобки!

― А ты может слышала, что нарисованными колобками сыт не будешь?― сурово спросил Кимитакэ.

― Если и слышала, то на себе не проверяла,― как ни в чём ни бывало отозвалась девочка,― Если ты собираешься уничтожить все свои работы, лучше отдай их мне. Вместо того, чтобы страдать со спичками.

― Зачем тебе они?

― Мои отец собирал редкости, а я собираю странности.

Школьник поднял фуражку с каменных плит, тщательно отряхнул, нахлобучил обратно на голову. Потом взял портфель, тоже его отряхнул. И только после этого заявил:

― А я думаю, что ты просто интересуешься каллиграфической магией.

― Даже если интересуюсь, то что в этом плохого? Боишься, что налеплю тебе жёлтую бумажку на лоб и заставлю подчиняться моим приказам?

― Этого у тебя не получится.

― Разумеется, ты же в этом лучше разбираешься. Может быть, ты вообще один из немногих, кто постиг это старинное искусство.

Школьник так и дёрнулся от этого заявления. Какое-то время он просто стоял и смотрел на девочку, приоткрыв рот ― а дождь продолжал барабанить ему по фуражке.

― С чего ты взяла, что я таким занимаюсь?― наконец, спросил он.

― Лучше спроси, с чего я взяла, что такое вообще возможно.

― Даже если такое и возможно,― едва сдерживая дрожащий голос, произнёс школьник,― в наше время это должно быть засекречено.

― А я как и все девочки ― обожаю секреты!

― Ты просто начиталась сказок и сама не понимаешь, во что лезешь. Отдай блокнот!

― Я лучше почитаю из своей книжечки,― девочка порылась в портфеле и достала небольшую записную книжку в лоснящемся переплёте,― Если ты не против.

― Пожалуйста! Только представь, что мой блокнот увидят твои родители?

― Не увидят. Они всегда слишком заняты. У меня есть всё, что я ни пожелаю ― кроме родительского внимания. Так что я развлекаю себя, составляя коллекции.

Школьник усмехнулся ― но только одной половиной лица.

― Если будешь тащить домой всякую гадость ― они рано или поздно внимание на тебя обратят.

― А что за гадости ты нарисовал?

― Там не гадости. Там ― вредители.

― Какие вредители? Ты там что ― жучков в бумаге разводишь?

― Вредители, которые появились, когда царством Лу правил Инь-гун,― назидательно произнёс Кимитакэ,― А больше о них в точности ничего неизвестно. В классической летописи «Вёсны и осени» всем событиям этого года посвящён лишь один значок: “вредители”. На английский это событие переводят длиннее. Я специально заглянул в английский перевод ― там этот один иероглиф расписали как “Появился хлебный жучок”. Он очень интересен в написании, этот единственный иероглиф.

― Ты думаешь, эти вредители выберутся из блокнота и всё у меня в доме погрызут?

― Нет, этого не будет. Я просто отрабатывал скоропись.

― Но раз ты так отвечаешь ― это возможно?

Кимитакэ хмыкнул.

― Даже если бы я владел этой магией, я бы не стал её показывать ― ни тебе, ни кому-то другому,― сказал он,― В наше время это может только накликать беду.

― Ты не должен удивляться, что тебе приходится что-то скрывать,― заметила маленькая Ёко,― Мы все носим маски.

― С масками тоже всё непросто,― заметил Кимитакэ,― Если бы ты изучила этот вопрос получше…

― Я думаю, ты это можешь рассказать мне по дороге,― заявила девочка, разворачиваясь на каблуках. И зашлёпала прочь, куда-то вверх по склону.

Кимитакэ поспешил следом. Он не очень понимал, зачем это делает. Может, он всё ещё надеялся отобрать блокнот и тетрадь, что пропали в её безразмерном портфеле.

― Куда мы идём?― спросил он, когда догнал девочку.

― К трамвайной остановке.

― Зачем?

― По домам поедем. Ты, похоже, не заметил, что твоё стояние под мостом уже потеряло всякий смысл. А сейчас по дороге ты мне всё расскажешь.

Кимитакэ ничего не оставалось, как продолжать нести свет просвещения.

― Всё дело в том,― говорил он, почти задыхаясь,― что мы до сих пор наследники культуры древнего Китая. А Небо не всегда говорило с древними китайцами, медиумы ― это вообще тема южных племён, вроде Сычуаня. Небо вместо разговоров дарило им внеземные письмена, посылало знаки. Слово «письменность» в китайском языке произносится как «вэнь» и это не только литература. Вэнь ― это узор звёздного неба, форма древесных листьев, зловещая игра пятен на боках хищного леопарда. Также есть человеческий вэнь, и это весь декорум культуры. Можно сказать, что есть небесные письмена ― это солнце, луна и звёзды, есть письмена земные – это пять гор и Четыре моря, и, наконец, есть человеческие письмена ― это и иероглифы, и ритуалы, но самое сложные ― это устройство городов и распорядок дворцового быта. Потому что города растут словно сами собой, а дворец должен управлять всей страной, не покидая своих границ. Поэтому в таких делах не обойтись без магии и без письменности. Так мы приходим к иероглифам.

― Это ты ловко заметил!

― Это не я заметил, а каллиграф Чжан Хуайгуань. Он жил во времена династии Тан.

― Да, может быть он это и заметил. Но ты ― заметил его. Это тоже что-то значит.

― На самом деле, самые базовые вещи,― пробормотал Кимитакэ и замолк, словно его накрыла смертная тень.

Они уже подошли к остановке. Трамвая пока не было ― в военное время они ходили редко.

Ёко развернулась к старшему мальчику, чуть не задев его голову краем зонтика и обдавая промозглыми каплями. Тот терпел с самурайской невозмутимостью. Он подумал, что сейчас она наконец-то отдаст ему блокнот и тетрадку ― но вместо этого она помахала той самой чёрной книжечкой.

― Я тебе успела сказать, что у меня здесь?

― Нет,― ответил Кимитакэ,― но думаю, что-то интересненькое.

― А ты тоже всем интересуешься?

― Всем, что имеет отношение к каллиграфии.

Внезапно подкатил трамвай, забитый серой пролетарской публикой. Пришлось забираться, орудуя плечами и зонтиками. Когда двери закрылись и трамвай пополз через тот самый мост, теснота стала такой, что не было, казалось, даже места, чтобы открыть ту самую чёрную книжечку.

― Ты не делаешь магической каллиграфии,― прошептала Ёко,― потому что боишься или потому что заказов просто нет?

― Я не делаю невозможного.

― У одного знакомого учителя музыки есть для тебя заказ.

― Ты и музыке учишься!..

― Я не сказала У МОЕГО. Я сказала У МОЕГО ЗНАКОМОГО учителя музыки. Ему надо кое-что написать.

― В провинции полно бедствующих каллиграфов.

― Но у меня нет их образцов,― напомнила девочка,― А твоих ― целый блокнот и тетрадка.

Кимитакэ уже готовился возразить ― но тут двери снова открылись. Ёко оттолкнула его в сторону и выкатилась прочь, в дождливую дымку.

А Кимитакэ потащило, дальше, домой, в район Ёцуя.

И всю дорогу не мог отделаться от вопроса: “А всё-таки, интересно, что она записывает в чёрную книжечку?”

…Вот так и вышло, что Кимитакэ и Ёко познакомились друг с другом ― чтобы пережить немало приключений и совершить немало подвигов.

Но они смогли взяться за дело только через месяц ― когда они познакомились с третьим героем этой таинственной истории.

2. Дознание

Похоже, что знакомство с Ёко Атами сильно впечатлило юного каллиграфа. Не просто так уже на следующую ночь после их знакомства ему приснился такой интересный и неожиданный сон, что он с трудом проснулся, неохотно завтракал и чуть не опоздал в школу. Сон надо было записать, пока не забылся, так что Кимитакэ взял с собой дневник и царапал карандашом прямо в трамвае, так, что получился десяток страниц едва читаемой скорописи.

Сам день был по-весеннему сонный и солнечный. Уроков было не много и на них не случилось ничего примечательного.

Поэтому после уроков Кимитакэ решил пойти в библиотеку и немного позаниматься любимой каллиграфией. После потери блокнота и тетради он вдруг ощутил себя словно освободившимся. Словно он очутился перед чистым листом превосходной бумаги.

В библиотеке ― всё те же лакированные полки из старого дерева, заполненные превосходными многотомными изданиями каких-то энциклопедий и юридических сборников. Что-то подсказывало, что к ним не притрагивались ни разу. Да и стояли они не для чтения, а чтобы внушить уважение к школе. Ведь её ученики ― князья, бароны, будущие министры… Им это читать не обязательно, но когда-нибудь в этих книгах напишут и про них.

Кимитакэ всегда старался сесть в самом дальнем углу, под книгами по истории. Во-первых, какими-нибудь “Материалами по истории русско-японской войны” очень удобно обкладываться, сооружая целую крепость. Он не любил самой идеи, что кто-то может заглянуть на лист, когда он работает.

Во-вторых, была одна тема, которая его интересовала. И всё чаще в последние недели бумага перед ним оставалась почти нетронутой ― настолько он погружался в путешествия по энциклопедиям, от одной статьи до другой.

Конечно, там можно было отыскать статьи про знаменитых каллиграфов прошлого и забытых стилях каллиграфии. И чем старше была энциклопедия, тем свободнее чувствовали себя её составители и тем больше безумных слухов включала соответствующая статья. Кимитакэ до сих пор не отделался от восхищения давней статьёй про Мацуо Басё. Неизвестный автор объединил общедоступные факты про великого поэта: его рождение в провинции Ига, великое мастерство в поэзии, каллиграфии и тайнописи, скрытную жизнь в столице на средства неизвестных поклонников, его путешествия по стране, от которых остались так до конца и не расшифрованные дневники, завидную для человека с настолько слабым здоровьем ловкость, с которой он ускользал от пожаров и природных катастроф ― и пришёл к выводу, что Мацуо Басё был на самом деле великий ниндзя, хранитель тайных практик Синоби, а его школа поэзии была школой секретных боевых искусств.

Ведь не просто так его влияние на поэзию огромно, а между тем имена учеников его школы так и не установлены…

Всё это было написано настолько серьёзно и обстоятельно, что, когда прочитаешь, невольно заглянешь под стол ― не притаился ли там ниндзя из числа учеников великого поэта?

Поразмыслив получше, Кимитакэ решил, что, как ни странно, автор статьи может быть прав. Конечно, Мацуо Басё знаменит как поэт и совершенно неизвестен как мастер боевых искусств или шпион, ― но подлинный ниндзя как раз и должен разведать всё, что надо, не поднимая ни малейшего шума, и не возбудив ни малейших подозрений. Прославленный ниндзя, чьё имя осталось в веках ― либо обманщик, либо просто не владеет маскировкой.

Достаточно вспомнить Хаттори Хандзо, чью могилу до сих пор показывают в токийском Ёцуя, неподалёку от дома, где жил Кимитакэ. Его слава превышает славу некоторых полководцев той эпохи. А ведь все его достижения ― несколько ночных налётов, несколько сигнальных костров и охрана задних ворот дворца сёгуна. Занимая настолько высокую должность, он уже просто не мог действовать тайно. И очень даже может быть, что именно потому и продвинулся так высоко, что никаким настоящим синоби-то и не был.

К сожалению, статью пришлось отложить. В последние дни Кимитакэ почему-то заинтересовался историей Мятежа молодых офицеров.

Это была странная попытка государственного переворота ― весной 1936 года первая дивизия императорской армии вдруг подняла мятеж и захватила почти весь Токио, требуя вернуть власть императору и покарать изменников, что затаились среди министров и генералов. На улицах появились патрули из привычных солдат и каких-то ополченцев с чёрными повязками, а вся городская жизнь словно затаилась. Даже трамваи ездили с осторожностью.

Через три дня был объявлен указ императора: мятежом он недоволен, солдатам и офицерам приказано вернуться в места дислокации, приказы мятежников игнорировать. Ваши жёны и дети рыдают о вашей судьбе!

И мятеж сам собой рассосался.

Кимитакэ в то время уже был в довольно осмысленном возрасте, ему уже исполнилось одиннадцать. Но он так и не понял, что именно произошло. Как не поняли почти все жители Токио. Ведь Токио настолько огромен, что его буквально невозможно охватить разумом. Самая идея, что какая-то дивизия может взять и захватить новую столицу, казалась невероятной.

Главным в восстании признали генерала Мадзаки ― среди требований повстанцев было его назначение командующим Квантунской армии. Между тем самые ранние статьи, которые ещё успели не причесать под официальную версию, упоминали и про другие связи мятежников, которые уходили в Китай и парламент. Так, новоизбранный депутат парламента Рэйкити Икки с острова Садо почему-то долго каялся перед палатой депутатов и уверял, что никак не связан с мятежниками. А ещё упоминал каких-то трёх героев, которые и помогли сокрушить мятежников.

Взгляд Кимитакэ невольно зацепился за остров Садо. Этот островок был примечательным местом ― ведь именно туда, на серебряные копи, сослали в своё время неугомонного монаха Нитирэна. Того самого Нитирэна, который отвергал даже Будду Шакьямуни, потому что Шакьямуни был индус и никогда не посещал Японию. Ученики этого средневекового националиста гордились своей недоброй репутацией ― ведь если бы у них была хорошая репутация, они не были бы учениками великого Нитирэна.

Итак, в древности остров давал буйных монахов, а теперь дал кающегося парламентария. Интересно, что у этого Рэйкити за семейные тайны? Неужели кто-то из родственников был среди мятежных офицеров?

Увы, полного списка мятежных офицеров не было ни в одном источнике. Их вообще избегали называть по именам, словно они были прокляты. Но даже среди упомянутых фамилий не было ни одной, похожего на “Икки”.

Кимитакэ даже отыскал книжечку “Who is Who in Japan”, где имелась запись об его отце (начальник отдела в Департаменте Рыболовства Министерства Сельского Хозяйства ― это серьёзно!) и отсутствовала строчка об опозоренном дедушке ― но Рэйкити Икки оказался первым достаточно значительным представителем своей семьи. Однако никаких сомнительных родственников у Рэйкити не значилось. Из аннотации можно было узнать, что депутат выполнил имущественный ценз за счёт семейного бизнеса по производству сакэ. Едва ли это был самурайский род, пусть даже и с захудалой фамилией.

Интересно, а кто были эти три героя? Едва ли какие-то генералы, которые руководили подавлением мятежа ― вся операция обошлась без выстрелов и героизма. Каких-то официальных награждений тоже не последовало. Совсем напротив, судя по тому, что с каждым годом энциклопедические статьи делались короче и неопределённей, двор и правительство делали все, чтобы забыть о неуместном мятеже. Особенно сейчас, в военное время.

Раз забыт мятеж — положено забыть и трёх героев.

А может быть, это были просто какой-то расхожий вымысел, который пробрался даже в парламент. Кимитакэ прочитал уже дастаточно, чтобы знать, какие невероятные россказни ходят по свету. Ходили же слухи, что великое землетрясение Канто устроили корейцы или коммунисты ― с целью подорвать внутренние силы японского народа.

Но в энциклопедиях и справочниках ничего не находилась. Зато нашлась фотография из газет того периода ― солдат выносит из здания редакции газеты Асахи, где располагался последний оплота повстанцев, странный трофей ― старинный зонтик, расписанный иероглифами.

Разумеется, зонтик был порван и виден только частично. Но Кимитакэ легко разгадал, что там написано.

Фуринкадзан ― "Ветер, Лес, Огонь, Гора". Это сокращённое в духе классического китайского языка выражение из "Искусства войны" Сунь-цзы ― "Незаметный, как Ветер, непреклонный, как Лес, яростный, как Огонь, непоколебимый, как Гора".

Целиком фраза звучала настолько гармонично, что Кими невольно перерисовал этот зонтик, как он выглядел раскрытым, себе в блокнот. Какое-то время на него любовался. Потом поднял взгляд и увидел за окном полицейского.

Полицейский был в длинном сером пальто и с форменной фуражкой на голове. Видимо, не патрульный, а дознаватель или из уголовного розыска.

Но что нужно полицейскому от самой престижной школе Японии?

Кимитакэ на всякий случай перелистнул блокнот на чистую страницу. И принялся листать энциклопедии и книги, чтобы они были открыты на более мирных исторических событиях.

Не то, чтобы интересоваться мятежами древних времён было категорически запрещено. Но это могло породить вопросы. А отвечать Кимитакэ был не в настроении.

Тем временем полицейский прошёл здание до конца и вошёл в библиотеку. Задал несколько вопросов дежурному и вошёл прямо в читальный зал.

Кимитакэ сидел на всё том же месте, не в силах пошевелиться, словно превратился в деревянную статую.

Полицейский подошёл к его столу и сел напротив. Он был молодой и стройный, полный энергии, а лицо было одним из тех, которые не запомнишь, даже если видел его сотни раз. Видимо, таких и отбирают в столичную полицию.

― Я разыскивал вас, Кимитакэ,― ласково произнёс полицейский,― Но не надо беспокоиться. Вас пока ни в чём не обвиняют.

― Да, это я,― ответил школьник,― а что случилось?

― Очень нужно задать вам несколько вопросов,― на столе перед полицейским появились блокнот и химический карандаш.― Не беспокойтесь, это не отвлечёт вас от ваших занятий.

― Да, спасибо. А что вы хотите спросить?

― Для начала ― почему ты задержался в школе? У тебя здесь что-то вроде внеклассных занятий?

― Нет. У нас из-за войны все кружки разладились. А той кружок, в котором я был, вообще закрылся.

― Получается, от войны страдает и самая престижная школа Империи.

― Мы живём в чистоте и питаемся бататовой кашей и редьками. А во времена гражданских войн бататовая каша считалась роскошью.

― И что, никто не жалуется?

― Как можно жаловаться на роскошь?

― А почему закрылся ваш кружок?

― Это довольно странная история. Дело в том, что наш учитель пропал без вести.

― Надо же! Как это случилось?

― Не знаю. Просто в один из дней учитель Курода, который им заведовал, не пришёл в школу. Потом было объявлено, что кружок закрыт.

― Почему вы уверены, что он именно исчез, а не перестал работать в школе.

― Это были слухи. Я не стал бы говорить это под присягой. Кто же захочет покидать такую школу?

― А что случилось с другими кружками? Их руководители тоже пропали?

― Учеников стало меньше. Многие из старших ребят пошли работать в штабы и министерства, чтобы помогать фронту.

― Вместо того, чтобы отправляться на фронт?

― Поверьте, в штабах от них больше пользы. Хотя бы почерк разборчивый.

― Я вынужден признать, что пропажа вашего учителя Куроды очень интересует полицию,― неожиданно тихо произнёс полицейский,― В последние дни были установлены некоторые факты, которые очень меняют всю картину.

― А что вы узнали?― осторожно спросил Кимитакэ.

― Это не очень важно. Так, подробности. Попытайся вспомнить вот что: не делали ли учитель перед своей пропажей каких-то намёков? Может быть, были какие-то намёки, что его выслеживают или преследуют. Или упоминал людей, которые сами хотят, чтобы их считали испарившимися.

― Нет, ничего такого. На занятиях мы говорили только о каллиграфии.

― А ты запомнил какие-то личные беседы? Может быть, вы обсуждали политику или ход войны? Я не сомневаюсь в вашем патриотизме, но он мог сказать что-то, что позволило бы нам напасть на след людей, что стоят за его исчезновением.

— Был один такой разговор,― произнёс школьник,― Я не уверен, что я помню правильно.

― Откуда эта неуверенность?

― Дело в том,― Кимитакэ опустил голову и усмехнулся,― что отчего-то мне кажется, будто этот разговор случился уже после того, как учитель пропал.

― Это не имеет значения. О чём был ваш разговор?

― Но это же нелепость! Знаете, это как тот чудак, про которого монах Кэнко пишет. У чудака была рукопись “Изборника стихов японских и китайских” и утверждал, что эту копию написал великий Оно Тофу. Какие-то ехидные знатоки спросили, откуда тогда в сборнике появились стихи Фудзивары Кинто ― ведь Фудзивара Кинто родился в год смерти великого Оно Тофу. А чудак заявил, что именно эта особенность и делает рукопись особенно редкой.

― Между тем это может быть полезным,― заметил полицейский,― Такие события происходят чаще, чем думают обычные люди.

― Но как такое возможно?

― Вот самый распространённый случай. Ты бы очень удивился, если бы узнал, как многих взрослых людей преследует один и тот же сон: будто они снова учатся в школе и либо пишут какой-то бесполезный экзамен, либо опять блуждают по её деревянным лабиринтам с каким-то дурацким и невыполнимым поручениями. Причём эти люди отлично помнят, что давным давно закончили школу и даже в университете учились. Но это им ничуть не помогает. И всё университетское образование недостаточно, чтобы справится с этим дурацким заданием. С точки зрения логики это невозможно. И тем не менее, это происходит с очень многими людьми каждую ночь.

― Но всё, что вы описали происходит во сне!

― Совершенно верно. Современная криминалистика изучает в том числе и сновидения.

― Получается, в наше время надо даже спать осмотрительно.

― Сон к делу не приобщишь. Но рассказ о сне может очень продвинуть дело.

― А в какой традиции вы анализируете сновидения ― по Фрейду или по Юнгу?

― Мы их просто узнаём,― был ответ,― чтобы получше узнать человека. Но вернёмся к вашему случаю. Так что вам сказал учитель каллиграфии уже после того, как пропал?

― Он сказал очень странную вещь,― Кимитакэ сглотнул и невольно усмехнулся,― Он сказал, что наши немецкие союзники весьма опрометчиво поступили, когда сделали свастику своим символом. А между тем свастика ― живое существо.

― Вот как! Он пояснил, что это значит?

― Нет. Я, конечно, знаю, что иероглиф происходит от индийского символа. Но я тоже не понял, на что именно он намекал. Может быть, в древних рукописях ей заменяли иероглиф, который обозначал каких-то опасных животных или злых духов. Хотя я бы предпочёл для этого иероглиф “вредители”.

На этом месте Кимитакэ вдруг вспомнил, что дневник лежит прямо здесь, в сумке. И туда записан сегодняшний сон.

Конечно, ни в дневнике, ни во сне не было ничего крамольного. Постыдное там можно было отыскать, но крамольного ничего не было.

А что, если отыщется? Полиция ― большие мастера отыскивать то, что ты предпочёл бы скрыть… К тому же, Кимитакэ вдруг осознал, что он не способен вспомнить, о чём писал в дневнике даже неделю назад. И вообще помнит содержимое собственного дневника не лучше, чем в эти странные разговоры с учителем Куродой.

― А учитель Курода никогда не спрашивал тебя про твоего деда?― продолжал допрос полицейский.

― Нет.

― Как ты думаешь, они могли быть знакомы?

― Думаю, нет. Разве что за счёт какой-то случайности. У деда были самые странные знакомства, но учителя Куроду в его обществе я представить не могу.

― Почему ты в этом так уверен?

― Я хорошо знал дедушку и, кажется, неплохо успел узнать учителя Куроду. Они бы не смогли долго быть даже в одной комнате, не то, что общаться. Дошло бы до драки.

Полицейский что-то пометил у себя в блокноте. Потом поднял глаза, улыбнулся и произнёс с деланной весёлостью:

― У меня всё. Если возникнут другие вопросы, мы обязательно встретимся.

3. Жизнь дедушки Садатаро

Разговор с полицейским оживил воспоминания, и по пути домой Кимитакэ никак не мог отделаться от мыслей про дедушку Садатаро.

В полицейском отчёте записали, что отставного губернатора убили неизвестные враги, подбросив письмо, отравленное ядом кураре. Но Кимитакэ знал, что всё было немного сложнее.

К тому же, именно дедушка пробудил в маленьком Кимитакэ интерес к каллиграфии.

Всегда в светлом кимоно, которое помнило лучшие времена, с ехидной улыбкой на морщинистом лице и в пенсне (которые, как он уверял, были подарком французского консула), он обитал в прохладной боковой комнате первого этажа. Остальной дом был вотчиной бабушки, тяжелой и непреклонной, как камень, и все слуги подчинялись ей, бесшумные и безвольные, как марионетки.

Даже после смерти бабушки слуги продолжали двигаться всё так безвольно. А дедушка так и не покинул привычной обители.

Там он спал на простом футоне, там лежали сундучки с какими-то бумагами (после его смерти и похорон они пропали неизвестно куда) и книги, раскиданные где придётся, а ещё там стояла огромная доска для игры в го и сёги с трещиной у основания. Когда к дедушке приходили посетители, они обычно сворачивали прямо к нему, и очень скоро из-за дверей начинал раздаваться стук камешков, скрипучий старческий смех, шелест разливаемого сакэ и возгласы “Кампай!”. Бабушка запрещала угощать незваных гостей, так что выпивку они приносили с собой.

Из того, что она говорила дедушке после каждого такого визита, Кимитакэ усвоил, что эти гости ― бывшие дедушкины соратники по какой-то партии Свободы. Что они предали его, разорили и выбросили прочь, как ненужную тряпку. И что дедушка Садатаро ― бесстыдник, лишённый даже крупицы чести и достоинства, раз продолжает принимать их у себя дома. И что если бы он был не безродный крестьянин, а самурай, то может быть и позволил бы этим негодяем войти, но запер бы двери и сжёг бы их вместе с домом в первый же вечер. А вместо этого он им улыбается и терпит.

― Они не смогли мне помочь,― оправдывался дедушка,― Так пускай хотя бы повеселят. Пускай угадывают, что на душе у человека, который постоянно смеётся.

Нельзя сказать, что дедушка был невероятно учёным человеком. Большую часть своего образования он выцедил в светских беседах. Там не менее, он умел производить впечатление большого ума, а рассуждал так ловко, как если бы всю жизнь прозаседал в парламенте.

А отец, мать, сестра и младший брат жили южнее, в домике поменьше. Кимиткэ бывал там редко и не запомнил ничего интересного.

Однажды, ещё до начала войны, к деду заявился самый настоящий католический кюре, в чёрной сутане и с отложным воротничком. Его сопровождали два японца в серых пальто.

Все трое удалились в комнату дедушки и принялись его убеждать.

Они разговаривали так громко, что забившийся в угол общей комнаты Кимитакэ услышал сквозь бумажные двери почти всё ― хотя мало что понял.

― Скажите, как вы относитесь к росту влияния христаинства во всём мире.

― Доходов это мне не приносит. Поэтому ― равнодушно.

― Но вы же не будете отрицать, что христианство очень сильно повлияло на европейскую науку.

― Ну я же не учёный, я бывший политик.

― Влияние христианства растёт и в политике. Ваш бывший покровитель, премьер-министр Хара Такаси был католиком.

― …И это стало одной из причин его гибели. Понимаете, политик должен уметь отвечать на самые неудобные вопросы. А у христианства с этим проблемы.

― Ваш гость готов ответить на самые неудобные ваши вопросы.

― Я вот слышал,― на этом месте дедушка с трудом сдержался, чтобы не приплести французского консула,― что в древности жил некий монах, который доказал существование Бога пятью разными способами.

― Этого монаха звали Фома Аквинский.

― Ну, допустим. И вот как он доказывал. Например, что все предметы двигаются. Но сам по себе предмет двинуться не может. Надо, чтобы его кто-то двигал. Значит, должен быть какой-то Перводвигатель, который и привёл всё в движение. То есть Бог.

― Современная физика внесла в этот вопрос некоторые коррективы,― отозвался важный дедушкин голос,― но в целом ― верно.

― Или вот другая тема ― совершенство. Мы все хотим совершенства от вещей, которыми пользуемся. Только подрос мальчик ― подавай ему самый лучший ножик, самые лучшие сандалии, самые лучшие маринованные сливы на завтрак. Совершенство есть во всех вещах, но не до конца, потому что сам мир несовершенен. А значит, есть кто-то, кто соединил в себе все совершенства. И это есть Всесовершенный. То есть Бог.

― Ну, допустим. Хотя в наше время, насколько я слышал, поэты сочиняют в основном про дохлых лошадей и каждый художник придумывает свою теорию красоты.

― Но здоровые, чистые души всё равно тянутся к совершенству.

― Хорошо! Пусть так! Хорошо ваш монах рассуждает ― не зря во Франции учился. Но с чего этот монах взял, что Перводвигатель и Всесовершенный ― это одно и то же существо? Вот это загадка не хуже любого коана! Как по мне, логичней было бы разделить полномочия ― пусть бы один двигал, а другой украшал. И это мы ещё до вашей Троицы не добрались.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Потом всё тот же голос продолжил.

― Я думаю, вам будет это проще понять на примере из вашей культуры. Император ― это одновременно и человек, и глава государства, и верховный главнокомандующий, и живое божество, которое руководит ритуалами при дворе. Точно так же и Бог совмещает в себе Перводвигатель и Всесовершенство.

― Ну-ну, не путайте, я же юрист! Его императорское величество и человек ― это не одно и то же. Например, когда он путешествует ― то путешествует только человек. А вот божество или глава государства ― не путешествуют, они пребывают в его дворце и обращаются с народом через новогодние стихи и канцелярию. Если император проезжает через город и кто-то пытается подать ему петицию ― такого человека арестовывают и судят за хулиганство. Потому что петицию подаются не человеку, а главе государства ― через его канцелярию.

― Видимо, это был неудачный пример.

― А мне видимо, что нам надо опираться на свою мудрость, а не гоняться за преходящей иноземной модой. Великий мудрец Аидзава Сэйсисай, тот самый, кто придумал наш основополагающий принцип Кокутай, однажды прочитал в иноземной книге, что земля имеет форму шара. И что же он сделал? Он немедленно пришёл к выводу, что Япония находится на самом верху этого шара, а всякие варварские страны и даже Америка ― они расположены ниже и дальше. Такой патриотический склад ума достоин похвалы.

― Но земной шар устроен не так!

― Откуда такая уверенность? Разве можно угадать, какие ещё открытия совершат наши национально ориентированные географы!..

***

Дедушка (когда бабушка не видела) любил показывать маленькому Кимитакэ на карте горные деревни провинции Симата, что неподалёку от Осаки. Из этой глуши и происходила их каноничная крестьянская фамилия.

Исполненый уважения к предкам, дед нарочно изъяснялся на пёстром кансайском диалекте, каким говорят в тех местах, и даже гостей приветствовал осакским «Как идёт торговля?». В сочетании с высокомерным столичным выговором его гостей это звучало вызывающе.

― А какая разница, что и как звучит?― вопрошал по этому поводу дедушка,― Иероглифы всё равно одинаковые. А как их читать ― дело вкуса. Вот если бы победила у нас социалистическая революция, то столицу наверняка перенесли бы в Осаку, как коммунисты перенесли столицу в Москву. Потому что Осака ― город промышленный, там много новых заводов. И стал бы кансайский выговор ― официальным, а токийская манера ― снобским диалектом осколков старого режима. Только не подумай, внучек, что я за социалистическую революцию. Нас же с тобой первыми пристрелят, особняк национализируют и сделают тут какой-нибудь Музей народного унижения.

Дедушка верил, что подлинные таланты передаются через поколение ― от деда к внуку. Этим он объяснял бездарность своего сына и блестящее будущее, которое неприменно ждёт Кимитакэ, его братика и сестру.

― Плодоносное дерево узнаётся уже цветам, великий человек проявляется уже в ранней юности. Кто же унаследовал мои таланты ― ты, сестра или твой брат Тиюки? Хотел бы я разглядеть.

В качестве доказательства он приводил своего славного предка, который приходился Кимитакэ пра-прадедом. Ещё при сёгунах этого неназванного героя судили за браконьерство.

Дедушкин отец занимался торговлей соленьями и неплохо разбогател на волне реформ и спекуляций после реставрации Мэйдзи. Появилась большая регулярная армия, её нужно было кормить чем-то, что нескоро испортится. А ещё появились первые университеты, ещё дешёвые и достаточно непопулярные, чтобы даже дети из такой семьи могли там учиться.

У Садатаро был старший брат, который выбрал военную карьеру и куда-то пропал. Но прежде успел внушить младшему решительное презрение ко всему, что связано с армией и флотом. А также уверенность, что именно он, Садатаро, а не тупоголовый старший брат, унаследовал от деда подлинную решительность и амбициозность.

Сначала Садатаро поступил на простые курсы учителей, где выбрал специализацией каллиграфию. А уже оттуда ― на юридический факультет Токийского университета.

Только что основанный университет помещался тогда в одном двухэтажнам здании. А дипломы выдавались, как в старину ― в виде свитка с каллиграфической записью.

― Уже тогда мало кто понимал, как важна каллиграфия,― гордо говорил дед,― Подлинность диплома подтверждали всего-то качество исполнения и печать ректора. А сам диплом открывал многие двери…

Только годам к четырнадцати Кимитакэ начал догадываться, на что намекал старый греховодник. Но разъяснить свои подозрения напрямую так и не успел.

А тогда, когда он был ещё маленьким, Кимитакэ просто спросил:

― Каллиграфией пишут только документы от государства?

― Писать каллиграфией можно что угодно,― заверил дедушка,― но лучше стихи. В древности только стихи считались достойными того, чтобы записывать их хорошо.

― А как отличить хорошие стихи от плохих?― осмелился спросить маленький Кимитакэ.

― Разбираться в чужих стихах не обязательно. Следить надо за своими стихами. Это верно и для иноземной поэзии. Мне французский консул как-то говорил, что у Рэмбо все стихи хорошие, а вот у Верлена много плохих ― но к счастью, никто их не помнит.

― А иноземные стихи тоже можно писать каллиграфией?

― Можно, но бесполезно. В них не будет силы, а только пустая красивость, как у безделушки. Между тем каллиграфия важна для воспитания именно национального духа! Но чтобы достичь в ней мастерства, надо много упражняться. Причём ты ничего не достигнешь, если будешь повторять движения механически и писать что попало. Надо стараться, чтобы каждое стихотворение было лучше предыдущего. Только так мастерство будет расти. Со временем молодой поэт достигнет определённого мастерства, его вкус сделается изощрённым и он начнёт наконец понимать, что его стихи ― ни на что не пригодны. И только тогда можно сказать, что он что-то понял в поэзии и каллиграфии.

Сложно сказать, разбирался ли старый Садатаро в поэзии. Но он определённо умел выводить иероглифы, выполнять самые опасные поручения и пробивать себе дорогу в жизни, пусть даже и с разрушительными последствиями.

Молодому государству остро не хватало чиновников с университетским образованием. Он успел послужить в Министерстве Внутренних Дел: советником, инспектором сельских кооперативов, вырос до начальника полиции префектуры. И завёл достаточно полезных знакомств, чтобы вступить в Партию защитников конституции. А эта партия была в большой силе. И сам Такаси Хара, который возглавлял партию, очень ценил молодого чиновника.

В сорок три года Садатаро стал губернатором провинции Фукусима ― достижение, которым уже можо гордиться. А в сорок пять его перекинули на управление только что присоединёнными северными территориями ― дело настолько сложное, что этот была пока не губерния, а директорство Агентства Карафуто.

Неясно, почему он согласился управлять этой каторжной землёй. Возможно, партия была заинтересована в субсидиях, которые шли на освоение новой колонии и попросила настырного парвеню об услуги, которую он не мог не отказать.

Примерно тогда же и по той же причине он женился.

Его избранницей стала девица из весьма примечательной семьи. И отец, и мать которой были пусть и дети аристократов, но не от законных жён. Это обеспечило отца семейства местом, достаточным, чтобы обеспечить двенадцать детей, но двери высшего общества остались для них закрыты.

В те времена считалось неправильным, если дочери выходят замуж не по порядку. Поэтому чиновному выскочке сравнительно легко удалось заполучить престижную жену, которая считала себя знатной дамой. Старшая дочь со странностями закрывала путь к браку всем остальным, словно половину пробки, застрявшая в винной бутылки.

Именно тогда семья приобрела этот большой дом, где на них трудились шестеро слуг. Из них четыре были подчинены лично жене, а двумя другими она просто командовала.

С женой перспективному государственному деятелю не особенно повезло. С ней было невозможно даже выйти в общество. Тяжёлая, рано располневшая, склочная и мнительная женщина обожала устраивать скандалы и постоянно возмущалась, что у кого-то из её сестёр больше детей или ещё чего-нибудь.

Получается, неугомонный Садатаро был вынужден сражаться на два фронта. И проблем с провинцией было не меньше, чем с женой.

Работы на бывшем каторжном острове было полно. Всё население губернии, после эвакуации русских, сократилось до двадцати тысяч рыбаков. Промышленности не было. Сельское хозяйство ― затруднено или невозможно.

Не хватало даже японского населения. Большая часть этих рыбаков были айну, а к малым народностям Садатаро относился с характерным презрением. Внук браконьера был ярым сторонником евгеники и модной в те годы расовой реконструкции. Поэтому переселенцев селили отдельно, чтобы не допустить смешивания “упадочной породы айну” с бедными, но чистопородными переселенцами из Ямато.

Даже добираться до этой провинции было непросто. Север главного острова был едва освоен, там только пробивали просеки для железных дорог, а от от Сендая до Аомори добирались морем. Дальше был Хоккайдо, присоединённый только полвека назад, с редкими поселенцами и нетронутыми лесами. И только потом начиналась его вотчина.

Тем удивительнее, что Садатаро преуспел и развернулся. Его губернаторство было самым долгим и плодотворным за всю историю провинции. Именно он пробил сделку с торговой группой Мицуи начёт контрактов по рыбной и крабовой ловле и построил первую древообрабатывающую фабрику в истории имперских колоний. Среди сопок и камней появились священные ворота-тории и пролегли японские узкоколейки.

После таких успехов Садатаро прочили в начальники Маньчжурской железной дороги. А оттуда было рукой подать и до губернаторства в только что захваченной Маньчжурии…

Однако апреле 1914 года оппозиция развернул атаку его партию, карьера её ставленников начала давать крен. И вот уже на следующий месяц Садатаро отстранили от губернаторства и обвинили в двух случаях коррупции по делу злосчастной группы Мицуи, а заодно в контрабанде и незаконной вырубке леса.

Семи лет не прошло, а его вишня уже отцвела.

Следствие длилось два года. В мае 1916 года его постановили считать невиновным, при условии возмещения ущерба в 140 000 йен. Бывший губернатор немедленно предоставил отчёт, из которого следовало, что дом и все слуги принадлежат жене, сам он платит за еду и одежду из губернаторского жалования, а всё его наличное имущество составляет 700 000 йен чистых долгов.

― Куда вы дели столько денег?― спросил у него судья, возмущённо морщась на разложенные перед ним бумаги.

― Я инвестировал в высокие технологии,― ответил Садатаро. И добавил:― По преимуществу, в цинк.

4. Смерть дедушки Садатаро

В конце концов, осуждённый, но избежавший тюрьмы Садатаро попросту пропал из Японии к отчаянной досаде кредиторов. Всплыл он на Суматре и пытался обустроить сахарную плантацию. Ничего путного из этого не вышло. Сельское хозяйство не поддалось его хитростям.

Спустя два года борьбы с кредиторами, которые всё-таки его отыскали, и тропическим климатом, который беспощадно палил лысую голову, опальный чиновник вдруг прослышал, что удача его партии снова в зените.

В 1918 его бывший покровитель, господин Хара, стал премьер-министром. Причём он был первым премьер-министром ― не аристократом по рождению, а просто из мелких провинциальных самураев. А значит, наверняка снизойдёт к просьбам такого же простого внука браконьера…

И Садатаро вернулся, в надежде на поддержку бывшего патрона.

Столица встретила его холодным ветром. Жена была вынуждена держать осаду токийского особняка кредиторами ― и, разумеется, высказала ему всё, что думает.

Садатаро побрился, переоделся и поехал в правительство.

Он был очень галантным человеком. И именно поэтому никак не мог управиться с собственной семьёй.

В большом и холодном здании его не пустили дальше приёмной. А потом отправили на другой конец города, на приём к незнакомому партийному функционеру, которого можно было опознать разве что по очкам в тяжёлой черепаховой оправе.

― Вы же понимаете, что мы не можем вас просто так отправить на прежнюю должность?― сказал незнакомец.― Господин Масая сидит пока крепко, и в парламенте у нас большинства нет.

― Неужели так много желающих управлять этими дикими землями?

― В ближайшее время, выполняя союзные обязательства, наша победоносная армия займёт Владивосток, северную часть острова Карафуто и самые рыбные участки возле устья Амура,― всё так же бесстрастно объяснял функционер,― Понятное дело, что такая такую прибыльную операцию не отдают в посторонние руки.

― Отправляйте мне туда, куда нужно партии,― ответил Садатаро,― и вы не разочаруетесь в результате!

Ему снова поручили какое-то крайне деликатное дело ― но на службу пока не вернули. Так что предстояло работать в частном порядке.

Под грохот скандалов жены он собрал чемоданы и отчалил на пароходе в далёкую угольную Маньчжурию, губернатором которой он так и не стал.

Сразу после новому году в особняк пришло известие, что Садатаро за дело взялся настолько всерьёз, что уже арестовали где-то на границе с Монголией. При себе у старого греховодника было 44 килограммом контрабандного опиума общей стоимостью примерно 12 000 йен.

― Нам конец,― сказал отец, когда узнал эту новость.

― Нет ещё,― ответила бабушка.

А Кимитакэ ничего не сказал. В 1919 году его ещё даже на свете не было.

Уже стареющего функционера спасло то же, что и когда-то погубило ― парламентские выборы. В феврале 1920 Партия защитников конституции победила на выборах и уже в октябре Садатаро внезапно возглавил столичное Бюро Железнодорожного транспорта.

Итак, дедушка Садатаро снова вернулся к управлению страной, причём служил теперь в столице. На какое-то время бабушка даже перестала скандалить, только хмыкнула: “Надолго ли?”.

Спустя две недели после его назначения проходил городской фестиваль. Городской транспорт отметился на фестивале целым каскадом аварий и жутким транспортным коллапсом. Рухнули два трамвайных моста вместе с воздушными шариками и транспарантами. Дешёвые конструкции, одобренные за взятки членами городского совета, избранными от Партии защитников конституции, не выдержали нагрузки.

И всё это ― на глазах у самого государя императора...

Садатаро, даже не дожидаясь конца рабочего дня, снова отправился к патрону. Пешком, потому что трамваи не ходили.

И опять оказался перед лицом неведомого функционера.

― Что мне делать?― спросил он.― Чего вы от меня хотите?

― Мы хотим, чтобы вы взяли вину на себя,― был ответ.

― А возможны какие-то варианты?

― Нет. Для этого вас и назначили ― чтобы было, кому взять вину на себя. Мы приняли это политическое решение, как только стало ясно, что техникой уже ничего не исправишь.

Садатаро подчинился, раскаялся и ушёл в отставку.

― Мне всего лишь пятьдесят восемь,― объяснял он бабушке,― вот увидишь, моя судьба ещё повернётся. Они не могут терять настолько ценных людей!

Похоже, партия и правда его не забыла. У них оставались и другие задания деликатного свойства. И теперь Садатаро чуть ли не каждый вечер и ночь пропадал в каких-то чудовищно злачных местах и вёл там сомнительные разговоры.

В январе 1921 года он ворвался в дом ближе к полуночи, отряхивая снег со шляпы и пустился в пляс прямо в прихожей.

― Что такое?― спросила сонная жена.

― Мы снова будем богаты! Я снова буду во власти! Я добыл! Я узнал! Ну, теперь всё!

― Нет ещё,― ответила жена и потопала спать.

20 февраля 1921 года Садатаро подал по всем правилам составленный доклад о заговорщиках, которые готовят покушение покушение на премьер-министра. И стал ждать, когда же бывший патрон оценит его старание и пригласит обратно во власть ― и пусть даже пошлёт руководить куда-нибудь в Осаку или на Кюсю, где ещё не слышали про его дела.

Увы, Садатаро опять перестарался. Его прогноз оказался слишком верным.

3 ноября покушение не просто случилось ― но внезапно увенчалась успехом. Усиленная охрана не помогла. Охранники ожидали снайпера или революционно настроенного студента с револьвером ― но прямо на Токийском вокзале премьер-министра заколол патриотически настроенный стрелочник, мечтавший повернуть локомотив истории на ультра-правую ветку.

Теперь у Садатаро не осталось покровителей ни в партии, ни в правительстве. Так что к моменту рождения внуков карьера бывшего губернатора Южного Сахалина лежала в руинах.

Но дедушка не унывал. Он по-прежнему принимал гостей из прежних партнёров и интересовался у бабушки, сколько стоит завести любовницу. Вспышки ярости, которые извергала побочная дочь благородных семейств, каждый раз доводили его до хохота.

Бабушку, однако, было не разжалобить юмором. Хоть и равнодушная к религии, она каждый раз напоминала непутёвому мужу, что даже где-то там в сутрах сказано: “То сейчас лижет сладкую росу, будет глотать железные шары”

Много позже, когда Кимитакэ уже исполнилось девять, отец появился в доме, решительно зашагал в дедушкину комнату и швырнул прямо на доску для сёги вечернюю газету. Там опять писали про дедушку. Семидесятилетний отставной губернатор опять ухитрился угодить под суд за очередные финансовые махинации.

― Вот видишь, сынок,― сказал на это дедушка, ласково улыбаясь,― на что-то твой старенький отец ещё способен.

Засадить его в тюрьму не смогли и на этот раз. А может, просто решили не возиться с этим вонючим стариком, который и так скоро помрёт от причин естественных. Пускай доживает!

И в конце концов ― разве не такие люди, как он, строили новую Японию после Реставрации Мэйдзи?

***

Кимитакэ уже было почти пятнадцать лет, он почти всё понимал и потому хорошо запомнил, что произошло.

К тому же, после смерти бабушки между ним и стариком стало ещё больше доверия ― хотя мать, отец и братья теперь тоже перебралась в старый особняк, чтобы сэкономить и заодно не смущать Ассоциацию Соседей излишней роскошью. Слуг теперь осталось только трое, зато вместе с семьёй переехали оба кота.

Дедушка обожал толковать о вещах, которые возмущали отца ― как возмущает евнуха даже самая невинная песенка о любви.

Иногда он даже просил Кимитакэ показать что-нибудь из его работ ― “то, что сам считаешь лучшим”.

Он никак не комментировал увиденное. Просто какое-то время любовался работой, а потом возвращал. И почему-то это казалось лучшей похвалой.

Отец всю жизнь писал угловатым школьным почерком. Увлечение Кимитакэ он сдержанно одобрял, но постоянно его подначивал ― дескать, каждому полезно владеть каким-то ремеслом. Можно малевать вывески для публичных домов и раменных или писать за других рекомендательные письма для потенциальных работодателей. Ведь старомодные владельцы компаний до сих пор уверены, что характер работника можно определить по почерку.

Кимитакэ долго и бесплодно пытался объяснить отцу, что почерк и характер не могут связаны и что при должном упорстве можно освоить любой почерк, хоть классический, хоть неумелый. Причём неумелый подделать куда сложнее.

Отец в ответ возражал, что Кимитакэ не видит этого Например, ― хватит ли у кандидата хитрости нанять профессионального каллиграфа.

Дедушка, напротив, считал ненужные вещи проявлением подлинного аристократизма и высокой культуры. Потому что человек низкий жизнь проживает, а культурный ― стремится её украшать.

***

Это случилось душным, звенящим от напряжения летним вечером. Не помогала даже дверь, распахнутая в садик. Сам воздух пропитан был ужасом.

Много позже, сидя над дневником и вспоминая этот эпизод, Кимитакэ задумался ― точно ли воздух был пропитан ужасом или стал таким уже в воспоминании? Быть может, так и работает сильное потрясение ― словно чай, пролитый на страницу, он окрашивает в свой цвет испуга и прошлое, и будущее, так что мы начинаем вспоминать их совсем по-другому. На этом могут быть основаны легенды о вещих снах и тревожных предчувствиях ― ужасное происшествие просто окрашивало воспоминания несчастливого дня в свои краски.

И именно это объясняло, почему люди, несмотря на все предвестья бед, чуяли их ― но не делали ничего, чтобы предотвратить.

Письмо пришло с вечерней газетой. Газету дедушка просмотрел и отшвырнул ― он читал только те статьи, в которых упоминался он сам, и ещё роман с продолжаением на предпоследней странице. Но сейчас ему было не до литературы.

Вместе с газетой пришло письмо ― большая редкость в то время. На конверте из неожиданно дорогой и плотной для военных времён бумаги, стоял только адрес и имя, старательно выписанные в не очень популярном стиле чжанцао.

На почте конверт специально завернули в газету, чтобы не вызвать подозрений у излишне ретивых активистов Ассоциации Соседей.

Дедушка держал запечатанный конверт двумя пальцами и смотрел на него, как на величайшую драгоценность.

― Кто знает, внучек, может быть, это от женщины…― мечтательно произнёс он.

― От какой женщины?― спросил Кимитакэ.

― Сейчас вот узнаем. Пахнет,― Садотаро понюхал конверт,― почему-то глицинией.

Он нацепил пенсне и долго искал канцелярский нож ― потому что рвать такой прекрасный конверт было бы непристойно. В конце концов Кимитакэ не выдержал и сбегал за своим. Садотаро осторожно разрезал бок конверта, потом поднялся и подошёл к открытой двери, что вела в сад.

Почему-то все важные или хотя бы проникновенные письма хочется читать на пороге в сад, словно хэйянские аристократы, и чтобы луна выглядывала из-за чёрной вязи ветвей ― тем более, что как раз стояло роскошное полнолуние.

Он достал из конверта лист такой же изысканной рисовой бумаги. Обратная сторона была чистой. Развернул. В письме был написан один-единственный иероглиф.

Кимитакэ запомнил этот иероглиф на всю жизнь. Но не записал его в дневник и никогда никому не говорил, что это был за значок.

Поэтому мы не знаем, что именно там было.

Какое-то время старик просто озадаченно рассматривал бумагу.

А потом внезапно иероглиф ответил.

Он вздрогнул. А потом вдруг быстро, как язык лягушки, хватающей комара, вырвался из страницы и врезался старику под горло.

Садатаро захрипел, выронил конверт и листок, замахал руками, пытаясь удержать равновесие.

Но было слишком поздно.

Чернильная синева расползалась по горлу. Он задёргался, задыхаясь, взмахнул руками в последний раз и рухнул прямо на пороге.

Подёргался ещё. И утих.

А конверт и листок спланировали куда-то в ночной сад.

Это был тот самый случай, про какие говорят: утром — румянец на лице, а вечером — лишь белые кости.

Кимитакэ стоял и смотрел, охваченный ужасом. Он сразу догадался что произошло. И что дедушка уже мёртв, можно даже не проверять. И что конверт и оставшийся чистый листок скорее всего безопасны ― ведь письмо было адресовано старому Садатаро, а не всей его родне.

Хотелось убежать и спрятаться где-то в комнате, под одеяло, подальше от всех этих иероглифов и от наглой круглой луны, что смотрит и смотрит.

Но мальчику всё же хватило мужества, чтобы дождаться у мёртвого тела, пока уляжется паника, и соберётся семья.

Только тогда огласить последнюю волю бывшего губернатора:

― Дедушка просил, чтобы на надгробье указали возраст в восемьдесят лет,― сообщил он отцу, когда вся семья собралась вокруг тела,― А не семьдесят девять, как на самом деле. Он заказал эпитафию заранее и не хочет, чтобы её пришлось переделывать.

Это было исполнено.

Разумеется, про смертоносный иероглиф Кимитакэ никому рассказывать не стал. Даже полиции ― тем более, что его толком и не спрашивали. Создавалось впечатление, что все только рады наконец отделаться от бывшего губернатора.

Писать об этом в дневник он тоже не стал, ограничился краткой пометкой. Не хотелось помещать на бумагу никаких подробностей. К тому же ― мало ли, кто прочитает.

В этом беда всех подлинных личных дневников. В минуты душевных бурь тебе точно не до записей. А в обычные дни ― не происходит ничего необычного.

А ведь именно этот случай подтолкнул Кимитакэ к изучению магической каллиграфии ― искусства настолько редкого, что одни исследователи считали его утраченным, а другие ― и вовсе несуществующим.

В тот вечер ценой своей жизни старый Садатаро показал ― каллиграфическая магия жива и работает. А значит, её можно изучить.

(Пусть даже учитель Курода не выдержал бы и одной чашки чая в обществе старого греховодника Садатаро)

Дальнейшее было делом усердия и смекалки…

***

Сбить Кимитакэ с выбранного пути не смогли ни пропажа учителя, ни даже смерть сестры полугодом позже.

И она сама не помнила, где и чего она не так выпила.

Он был возле её постели, когда состояние уже было полностью безнадёжно, ощущал кожей полыхание удушливого жара и судороги лихорадки, проклинал себя ― но понимал, что сейчас, в переполненной государственной больнице, он не может сделать ничего. Он не знал никакого чудодейственного спасительного средства. Конечно, он мог принести чернил и написать ей на суставах чудесные знаки, которые облегчили бы её страдания. Но он знал, что медсёстры всё равно их сотрут, а объяснить им, почему важно их сохранить, он не сможет.

Как же страшно умирать в государственной больнице, где ты ― всего лишь временный постоялец, а смерть заберёт тебя неизвестно когда! И где ты никому не можешь ничего объяснить.

Потому что у них есть инструкции, а ты просто проведать или умереть заглянул.

…Конечно, если не просто писать, а татуировать нужные знаки, то стереть их будет непросто ― но делать это слишком долго, да и не владел он искусством татуировки.

Душа болела, а желудок рвался при виде того, в каком состоянии оказалась. Если бы для её спасения было достаточно отрубить себе руку, как сделал это дровосек, который хотел стать учеником Бодхидхармы ― Кимитакэ согласился бы на это в тот же момент и ни на миг не усомнился в своём выборе, как не сомневаются в нём герои войны, когда погибают на смертельно опасном задании.

Но отрубание руки никак не могло помочь сестре. Не было вообще никакого способа ей помочь. И от этого положение сестры было особенно мучительным.

Она была вторым, после деда, по-настоящему близким членом семьи. Остальные словно играли роли, по примеру бабушкиных служанок.

И она умерла, стоило ему сомкнуть глаза, ― как ему показалось, он всего лишь моргнул, а когда открыл глаза, лицо в алых пятнах уже ничего не могло выражать.

Странно, но потом он не смог вспомнить ничего из разговоров с ней ― только в дневнике остались какие-то реплики, в основном пересказанные.

Сестра не давала советов, её талантом было поддерживать. Она обладала редкой способностью подстраиваться под собеседника в разговоре. Никогда не спорила, а вместо этого словно развивала услышанное. Так, что кто бы с ней не говорил, просто понимал, что он не один в этом мире с такими мыслями ― и от этого ему становилось теплей.

Ну и осталась фотография, где он и сестра сидят на европейском белом диванчике в родительском доме, а на руках у них кот. И если кто-то из одноклассников всё-таки заходил к нему домой (раньше одноклассников отпугивала бабушка), он неизменно обращали внимание на фотографию на поминальном алтаре и спрашивали, не замечая такого очевидного семейного сходства:

― Это твоя невеста? От чего она умерла?

Так что фотографию пришлось спрятать.

5. Кто он ― злой гений деревенской тусовки?

После воспоминаний о дедушке Садатаро было уместно вспомнить и тот самый сон, который было так нужно и так непросто записать.

“Будет вообще удивительно,― думал Кимитакэ, шагая к родной калитке,― когда исследователи будущего наткнутся на мой дневник. Дневник человека, который учился со сливками общества. На тысячах страниц дневника (дедушка всё собирался приобрести многотомное издание, но бабушка не разрешала) того самого премьер-министра, гибель которого похоронила дедушкину карьеру, отображена, как говорят, вся политическая история его времени.

А в дневнике ученика самой престижной школы Империи и современника величайшей войны отыщутся только такие вот бредовые сновидения и неосуществимые творческие планы.”

***

…Куда же его занесло? Похоже, это одна из тех деревень, про которые не упоминают даже в курсе местной географии.

Тут есть железная дорога ― она тянется через голый зимний ландшафт и теряется где-то в горах. Но вместо станции ― стандартный полустанок, едва ли сильно крупнее коробки из-под обуви, и никакого расписания. Чуть дальше, в низине, виднеется гнилая деревенька с нищими чумазыми домиками и топкой грязью рисовых полей.

Кимитакэ, тем не менее, начал спускаться. Он не мог вспомнить ни названия этого места, ни как он здесь оказался. Зато он смог вспомнить зачем ― и причины было достаточно, чтобы он поторопился соскочить с бетонного фундамента и зашагать по тропе к деревне, стараясь придать походке тот самый ритм, который бывает у невинного школьника, который благодаря усердной учёбе поступил в столичную высшую школу, а теперь приехал проведать родные места.

Всё дело было в исследовании Мятежа молодых офицеров и прочих предвоенных тайных обществ. Кимитакэ с трудом вспоминал, как глубоко он зашёл в своих штудиях. Но, видимо, достаточно глубоко, чтобы и самому оказаться замешанным в одном из таких дел.

И пусть даже всё тайное общество поголовно состояло из безукоризненных патриотов и все они хранили безусловную верность императору ― было ясно, что это не спасёт. Это не спасло даже Сайго Такамори, который был главой военного ведомства ― а школьника тем более не спасёт.

Как это часто бывает во сне, Кимитакэ прекрасно помнил, что Сайго Такамори мёртв уже много лет, и его сторонников можно обнаружить только на страницах учебника истории, и что он сам каждое утро ездит в школу на трамвае и нет там никаких тайных обществ. И вообще идёт война, не время заговоры строить. Но морок всё не рассеивался и не рассеивался. Пусть Кимитакэ и не мог никак вспомнить, как его угораздило вляпаться в это общество, ни за что оно выступает, ни что они успели натворить, и вообще сомневался, что ничего не перепутал. Зато он не сомневался, что когда он окажется в руках военной полиции, ему очень быстро помогут вспомнить и это, и всё остальное, что нужно для следствия.

Тем временем он заметил внизу какое-то движение и Кимитакэ начал на всякий случай сдвигаться вправо, прикидывая, можно ли осмотреть деревню, не заходя в неё.

Конечно, дело было не в том, что он собирался держать оборону в деревне или собирался отыскать в ней что-то необычное. Просто Кимитакэ не хотел говорить с крестьянами и как мог, оттягивал этот момент. От одной мысли о преодолении местного диалекта и столкновении с воспетым классиками “идиотизмом деревенской жизни” на него уже накатывала тошнотворная усталость. Как тяжело будет скрываться в захолустье, среди грубых и невежественных людей!

Но Кимитакэ понимал, что зря так боится того, что неизбежно. Рано или поздно придётся с ними общаться и вообще приспосабливаться. И всё в этом разговоре будет очень предсказуемо.

Крестьяне начнут обсуждать войну, расспрашивать его, горожанина, о том, что происходит, как будто не в школе он учится, а в самом военном министерстве. И начнут спрашивать, не знает ли он Итиро, или Харуки, или Кэндзабуро, или ещё кого-нибудь из их односельчан, который поехал в большой город и от него давно никаких вестей ― как будто в Токио, словно у них в деревне, все со всеми знакомы.

Тем более, что несмотря на все усилия министерств образования, земледелия и рыболовства, представления крестьян о войне не сильно изменились со времён победоносной войны с русскими. Одни были уверены, что американцы собираются обратить население страны в свою религию, а храмы и тории пожечь и развалить. Другие ― что коммунисты разбили самую большую и главную пушку в стране, а как только её починят, войну выиграют одним выстрелом. Газеты читали теперь все, и доходило до того, что ушлые коробейники скупали прошлогодние газеты, подправляли дату чёрными чернилами, а потом продавали по деревням под видом свежих. Тем более, что в прошлогодних тоже писали про войну и сражения, а где расположены все эти китайские города и тихоокеанские острова никто толком не помнил.

К счастью, нашлось и другое развлечение.

На пустой скамейке полустанка он нашёл газету. Тропа послушно ползла под ногами, так что Кимитакэ прямо на ходу принялся эту газету изучать.

От серой бумаги пахло дождём. Буквы и строки, как это всегда бывает во сне, ползали червяками и постоянно менялись местами. Тем не менее, Кимитакэ сумел разобрать отрывок статьи под примечательным заглавием “Титанический дубль Жёлтого Диониса”:

Сын крупного чиновника. Главные персонажи большинства романов этого автора оказываются физически или психологически увечными, их привлекают кровь, ужас, жестокость или извращённый секс. Его сочинения часто становились бестселлерами, многие из них экранизированы. Идеолог ультраправых кругов, выступал за возрождение верноподданнических традиций, проповедовал фашистские идеи… В романе «Прекрасная звезда» автор желает гибели земной цивилизации.

“Какой выдающийся человек”,― подумалось школьнику,― “Вот бы с ним познакомиться! Или хотя бы раздобыть что-то из его сочинений! Вот пройдёт сотня лет ― и его будут считать самым крупным писателем нашего времени. А скучных живых классиков забудут даже библиотекари… Может быть, про этого человека потому и написали в газете, что он живёт где-то в этих местах”

Но ни имени, ни каких-то других сведений об этом загадочном и титаническим дубле в газете не обнаружилось. Зато теперь Кимитакэ был уверен, что если ему получится отыскать этого великого человека ― то беды рассеются сами собой. Этот великий человек неуловимо напоминал неунывающего (и покойного) дедушку Садотара. Такой наверняка знает, что делать даже в его незавидном положении.

Кимитакэ так сильно увлёкся газетой, что чуть не пропустил развилку. Тропинка и вправду раздваивалась ― и одно ответвление спускалось дальше, к рисовому полю, а второй поворачивало на холм, которого Кимитакэ почему-то не заметил.

На холме стоял особняк ― добротный, в два этажа, великолепно соединивший традиционную архитектуру с деталями, позаимствованными у европейцев. Классическая двускатная крыша ― но с немецкой черепицей, красной и добротной. Классического вида вход с бумажными стенами и дверь, что отодвигают вбок ― а перед ним щегольский английский почтовый ящик.

Уже с того место, где стоял Кимитакэ, можно было разглядеть, что почту забрали.

Значит, в доме кто-то живёт.

Школьник зашагал в ту сторону. Чутьё подсказывало: у тех, кто живёт в таких домах, пусть и построенных на дешёвой провинциальной земле, можно получить больше помощи, чем от крестьян, которые всю жизнь растят рис, а питаются чем придётся.

Кимитакэ подошёл к дому, поискал звонок. Но его не было. Вообще, вблизи было заметно, что дом понемногу ветшает: тут и там отходят доски, а над порогом повис едва различимый дух плесени. Кимитакэ осторожно постучал по пустому почтовому ящику, гадая, слышно ли его в доме. Потом набрался смелости, подошёл и просто сдвинул в сторону входную дверь.

Она была не заперта. Чего там ― она была даже закреплена плохо. И стоило Кимитакэ попытаться её сдвинуть ― дверь жалобно хрустнула и вывалилась из пазов.

Какое-то время школьник попытался втащить створку на место. Но створка упорно сопротивлялась и в конце концов оказалась неодолимой. Пришлось её просто прислонить, чтобы было не очень заметно, и только потом протискиваться внутрь.

― Я здесь!― осторожно произнёс он. Но ответа по-прежнему не было.

Перед ним была обширная и довольно запущенная гостиная, оформленная во всё том же старинном стиле, где тут и там проступали европейские веяния. Пахло сыростью. Интерьер, который житель Токио увидит скорее в кино, чем у себя дома: классический высокий пол, яма для жаровни посередине, а на стенах копии гравюр классической эпохи Хокусая.

Но при этом гравюр на стенах очень много, в манере европейских картинных галерей.

И каждая из гравюр изображала убийство.

Кимитакэ, словно завороженный, переводил взгляд со сцены мести сорока двух ронинов к изображению влюблённых, связанных красным поясом, что уже швырнули оземь свои плошки и сейчас бросятся в море с Острова Небесных Сетей ― чтобы потом соскользнуть взглядом к настоятелю из дзенской притчи, что разрубил кота прямо на глазах у заспоривших монахов. Каждая гравюра по отдельности была может быть и не так страшна и обладала своим шармом ― но собранные вместе, они нависали, душили и едва ли не орали в уши, словно изливая на случайного гостя ощущение смерти и разрушения

Школьник уже почти придумал объяснение такой странной избирательности коллекционера, но тут за спиной послышалось.

― Рад тебя видеть, юный незваный гость!

Кимитакэ обернулся.

К доме приближался незнакомый старичок в крестьянском зимнем халате. Лицо у старичка было морщинистым, как маска из папье маше, а вот в походке ещё сохранилась военная выправка. В правой руке он держал гарпунное ружьё для подводной охоты, а сзади, на саночках, громоздились какие-то косматые туши, обильно политые кровью.

Кимитакэ видел его первый раз в жизни. Но почему-то сразу догадался, что это не тот человек, про которого писали в газете.

Он не знал почему. Но во сне такие догадки вполне обычны.

― Здравствуйте, господин хозяин,― произнёс школьник,― Я хотел заглянуть к вам, но не застал. Пожалуйста, простите меня.

Кимитакэ заметил, что его голос дрожит. И это было хорошо. Пусть видит, как мне неудобно!

― Всё в порядке,― старик подошёл ближе, поскрипывая саночками, и, спохватившись, изобразил добродушную улыбку,― Я просто отлучился, как видишь. На охотку сходил. Собак бродячих пострелять. Люблю их быть гарпуном, это очень бесшумно.

Только сейчас Кимитакэ понял, что за добыча у хозяина на саночках. И только отчаянным усилием воли сохранил невозмутимый вид.

― Похоже, бродячие собаки ― большая проблема в этой местности,― робко предположил школьник.

― Никогда не задумывался об этом,― отозвался старик, шагая куда-то вбок,― Достаточно того, что мне нравится на них охотиться. А так-то собаки в наше время совсем обнаглели. Всё равно, что корейцы ― так и норовят выйти из подчинения. Даже в деревне одна такая была. Воет по ночам и воет. Между прочим, русские считают, что если собака начинает выть по ночам ― значит, хозяин помрёт скоро. Ну вот я и решил прояснить, кто сдохнет первым. Приказывать чего-то жителям деревни я не мог ― не заслужили. Поэтому применил военную хитрость. Вскипятил, как для ванны, ведро крутого кипятка, подкрался в сумерках и облил её хорошенько. Хозяин увидел ― захворала собака, больше не воет, а только скулит и шерсть лезет, как от лишая. А собака меня, конечно, узнала ― но сказать хозяину ничего не смогла. Так и околела через три дня и теперь закаты здесь тихие. Можно больше не волноваться за сон. Мы, злодеи, всегда спим спокойно.

Кимитакэ невольно следовал за стариком. Мысли путались так сильно, что его начало подташнивать.

А старик продолжал, размахивая острым гарпуном, как дирижёр палочкой.

― В армии я привык переносить всё. Не просто так говорят, что военная служба ― главный разносчик культуры. Наряд по свинарнику не только отучает от брезгливости, но и учит чистоплотности. Двойная польза. Ну ещё и кацудонов можно наделать, к инспекторской-то проверке… Однако оказалось, что здесь выживать не надо. Для человека вообще деревня это естественно. А поэтому в деревне, как если всё правильно организуешь, живётся замечательно. Ты и сам быстро привыкнешь к здешней жизни.

Они обошли в дом и очутились перед небольшой пузатой бочкой, примерно до пояса. Бочка была накрыта такой же деревянной крышкой. Старик решительно её поднял. Кимитакэ ожидал увидеть не меньше, чем отрубленную голову ― но в бочке была только ключевая вода.

― Я уже в том возрасте, когда все люди делаются отвратительны,― пояснил хозяин,― Поэтому просто договорился с местными, что мне нужны слуги, но слуг должно быть не видно. Чтобы я пришёл ― а на столе обед, одежда постирана, в бочке вода, но в доме ― никого. И мне хорошо, и им замечательно. Автоматоны сюда не завезли, но местные достаточно бедны, чтобы их использовать как попало….

Старик прислонил гарпун к стене и принялся умываться, радостно фыркая. Кимитакэ стоял позади него, внимательно глядя, словно кинокамера, которая не должна упустить ни одной детали. А потом вдруг руки словно сами собой впились в трясущиеся плечи омерзительного старика ― и толкнули его голову вглубь, под поверхность воды. И принялись удерживать его там, несмотря ни на что.

Хозяин, само собой, замахал костлявыми руками, в уже бессмысленной попытке сопротивляться. Рванулся к гарпуну, но так неловко, что только задел и уронил любимое оружие.

А в бочке тем временем ― поднимались пузыри сначала большие, потом поменьше, потом красные. А затем тело обмякло и пузыри прекратились.

Всё, конец.

Кимитакэ отступил на шаг, споткнулся об саночки с мёртвыми собаками. Огляделся, пытаясь найти укрытие. Дом по прежнему нависал над ним, а перед ним, в холодной тени, тело старика стояло на коленях перед бочкой. Зрелище было похоже на фотографию ― и такая фотография вполне могла бы украсить подборку, что висела в гостиной.

Кимитакэ с трудом отвёл взгляд и попытался сообразить, что делать дальше. Ни одной дельной мысли, однако, не приходило.

Бежать сразу или осмотреть дом на предмет съестного? Конечно, это воровство. Воровства надо избегать. Но воровство ― это такая мелочь по сравнению с убийством… избежать которого не получилось.

Школьник снова посмотрел на дом ― но вдруг обнаружил, что никакого дома нет и в помине, а вместо дома ― уже знакомая будочка полустанка. Он снова был там, возле железной дороги.

Кимитакэ огляделся по сторонам, но не увидел ничего подозрительного. Всё та же унылая равнодушная пустошь и никакого холма с домом не видно. Даже деревня на месте, а дома с холмом нигде нет.

Тут школьник вспомнил, что у него в кармане есть газета. Он достал её и развернул, чтобы узнать, когда ближайший поезд, но вместо страницы с расписанием почему-то развернул газету и заглянул на передовицу.

И передовица оказалась весьма интересной. Всю первую страницу, так, что терялось даже название газеты, занимала чёрно-белая фотография того самого генерала, но почему-то в чёрной рясе буддистского монаха и соломенной шляпе, надвинутой так низко, что тень закрыла лицо. Выглядел он зловеще и напоминал скорее злого китайского колдуна, заклинателя оживающих мертвецов, чем служителя бесстрастной добродетели.

Огромный заголовок шёл через всю страницу:

КТО ОН – ЗЛОЙ ГЕНИЙ ДЕРЕВЕНСКОЙ ТУСОВКИ?

Вопрос был настолько неожиданным и интересным, что Кимитакэ невольно над ним задумался. И от этих усилий ― проснулся.

6. Верхом на трубе

Знакомство Кимитакэ с Юкио случилось на уроке истории, причём сам Юкио на этом уроке отсутствовал.

Надо сказать, что когда Кимитакэ узнал нового друга получше, оказалось, что такие парадоксы для его приятеля ― в порядке вещей.

На уроке говорили о предпосылках революции Мейдзи. Кимитакэ надеялся, что хотя бы в самой престижной школе страны будущим государственным деятелям расскажут, как из лозунга «Да здравствует Император, долой варваров!» получилось, что власть императора восстановили, но варваров, напротив, стали зазывать. Однако учитель продолжал чертить на доске свои любимые схемы и совершенно не собирался пускаться в объяснения.

Возможно, касаться этой темы считалось неприличным. Таким же неприличным, как обсуждать восстание Молодых Офицеров и ещё какие-то мутные беспорядки до него, которые случились, когда Кимитакэ был совсем мал и запомнились только по беспокойству дедушки.

Вместо этого учитель восторженно рассказывал о устройстве страны перед реформами. Как будто его ученики, когда всё-таки станут министрами и советниками, должны были вернуть страну к этому счастливому состоянию... К счастью для империи, такая судьба ей не грозила ― сейчас же не реставрация Мейдзи, а совсем наоборот.

А государственное устройство в ту эпоху было весьма непривычное.

Государство по-прежнему делилась на княжества и центральное правительство по большому счёту не имело над ними сильной власти. Когда надо было что-то сделать ― отремонтировать замок сёгуна, устранить последствия тайфуна, отразить иностранное вторжение (которых не происходило) ― правительство могло только вежливо просить князей принять участие. Владение пограничными регионами оставались под вопросом. Никто не пытался ни присоединить всё-таки королевство Рюкю, ни приказать заселить пустующий Хоккайдо, где только и было, что охотники-айну в нетронутых лесах. Воевать в Корее при тогдашних кораблях было слишком далеко, да и мореплавание в связи с изоляцией было в упадке.

Но при этом никто не восставал и не пытался отделиться. Спасало то, что дети князей по обычаю воспитывались в Эдо, кланы сёгуна и императорская семья были огромны, а никаких строгих законов наследования не было. Поэтому вместо того, чтобы восставать и воевать, князья плели интриги и старательно пропихивали в сёгуны и императоры молодых людей определённого склада. Одни из таких назначенцев увлекались защитой собак, другие ― собачьими боями, а заниматься государственными делами не спешил никто.

То же самое творилось и в княжествах ― князья сменяли князей, а всё решали четыре или пять ближайших советников, которые периодическим менялись. Европейская идея диктатуры чужда японскому народу, его стихийная демократия спаяна ритуалами императорского двора.

В качестве аргумента, что такое устройство наилучшее и что самый влиятельный человек не обязательно самый главный приводился тот факт, что и великий Сётоку был всего-лишь регент ― а всё равно на деньгах нарисован!

В самих княжествах сохранялись самые причудливые ритуалы. Каждый новый год приближенные князя Тёсю простирались перед ним и спрашивали: не пришла ли пора взять власть? И князь неизменно отвечал: нет ещё.

“Такое ощущение, что ритуалы им сочиняла моя бабушка”,― подумал Кимитакэ. И в то же мгновение кто-то постучал в окно.

Стучали в самое крайнее окно, которое было возле пустующих задних парт. Причём стучали ручкой зонтика.

Выглядел он весьма примечательно.

Он мог быть и слишком рослым для четырнадцати, и слишком низеньким для шестнадцати лет. В новенькой чёрной школьной форме и лёгком летнем пальто поверх, которое совсем не греет, но спасает от дождя, из-под фуражки спадали на плечи лоснящиеся чёрные волосы, обрамляя тонкое, по-девичьи привлекательное лицо.

Незнакомца можно было бы принять за переодетую девочку. Но девочки (если их зовут не Ёко Атами) не лазят по трубам элитных школ и не стучат в окна во время урока истории.

Убедившись, что на него обратили внимание, незнакомец открыл створку незапертого окна и заглянул в класс.

― Привет всем!― сообщил он забавным высоким голоском,― Я очень рад вас всех видеть.

― Кто ты такой?― спросил учитель.

― Я ваш новый ученик. Меня зовут Сатотакэ Юкио,― и он показал пальцем по стеклу, как это пишется. Правда, палец был в положенной белой перчатке, так что следов не осталось.

― Пойди прочь!― скомандовал учитель.

― Как прикажете, сэнсэй.

Юкио выбрался обратно на трубу и прикрыл за собой окно.

― Я СКАЗАЛ ПОЙТИ ПРОЧЬ, А НЕ БОЛТАТЬСЯ ЗА ОКНАМИ!!!― закричал учитель так, что было слышно даже за окном.

― КАК ПРИКАЖЕТЕ, СЭНСЭЙ!― закричал в ответ новичок.

Юкио поднатужился и звонко пнул стену.

Старая водосточная труба, помнившая эпоху Мэйдзи, взрывы Цусимы и штурм Рёдзюна, так и фыркнула. Верхнее крепление вывалилась из пазов и труба начала падать под шелест ручейка штукатурки. Нижнее крепление тоже дёрнулось, уже готовое отвалиться вслед за верхним, но тут труба хрустнула, упёрлась в бочку и замерла над двором, словно большая чёрная гипотенуза.

Весь класс прильнул к окнам, наслаждаясь неожиданной паузой.

Лицо школьников сияли неподдельным восторгом, как если бы после урока их дожидался крабовый салат под острым соусом.

Юкио, как ни в чём ни бывало, поджал ноги и устроился на её верхнем краю. Похоже, болтаться между небом и землёй было для мальчика делом самым обычным.

― Добрый день, Юкио-кун!― послышался снаружи знакомый голос,― А что ты там делаешь?

― Меня из класса выгнали, Яманаси-сенсей!

― Хорошее начало учебного дня. Давай, спускайся.

Директор школы, отставной адмирал Яманаси, был в своём обычном кимоно, похожем на монашескую рясу. Но по случаю прибытия важного гостя нацепил военно-морскую фуражку.

Новичок сполз на середину гипотенузы и спрыгнул на землю, звонко шлёпнув подошвами.

А директор школы перевёл взгляд на окна класса. Он определённо кого-то там высматривал.

― Кимитакэ-кун, покажи новому ученику, где расположено общежитие,― вдруг приказал адмирал Яманаси.

А что ― Кимитакэ? Почему ― Кимитакэ?

Ну а что тут поделаешь. Старостой он не был, но учился старательно и всё шло к тому, что он выпустится лучшим учеником в классе и ему вручат серебряные часы от императора. Поэтому директор школы его выделял ― и когда это стало ясно, Кимитакэ даже стали меньше травить.

(Сам Кимитакэ не видел в этом ничего особенного. Школ в стране много, и часы лучшему выпускнику вручают в каждой. Наверное, в императорском дворце уже готов целый склад коробочек с часами ― и они ждут, когда император приложит яшмовую печать к списку лучших учеников. Престижно ― но бесполезно. Всё равно его поколение носило уже наручные и всё равно никто не смог бы поручиться, что Кимитакэ доживёт и увидит конец войны)

К тому же, две трети класса были ребята из благородных семей, бароны по праву рождения и выше. Им вообще оценок не ставили, потому что не положено простому человеку оценивать дворянина. А чтобы учителя не путались, в классном журнале напротив их имён рисовали кружки.

Не им же поручать встречу новичка!

Одним словом, пришлось спускаться во двор. И знакомиться с этим Юкио.

Тот стоял, улыбаясь с нахальной любезностью. В его руках откуда-то материализовались два чемодана ― один стандартной формы, другой кубический, как клетка для кроликов. А ещё ― Кимитакэ заметил это и раньше, но только сейчас обратил внимание ― он почему-то носил такие же новые, белоснежные перчатки.

Подобные перчатки тоже входили в школьную униформу. Но сейчас, летом, их никто не носил, чтобы ладони не прели.

Видимо, его родители живут не в столице ― иначе зачем ему общежитие?

Но занимают достаточно важное положение ― иначе бы он не попал в настолько престижную школу.

Они зашагали по дорожке.

― А ты к нам издалека перевёлся?― осведомился Кимитакэ.

― Да, из Нары. Наша школа была возле порта, её переделали в госпиталь, а школьников перевели, куда взяли.

― Я никогда там был в Наре, но слышал, это там очень много красивой старины.

― В Наре хорошо. Старые храмы, древние кладбище. Всё тихо, музейно, нетронуто. Олени бродят по заброшенным паркам и питаются путеводителями.

В его речи и правда проступал кансайским выговор, и этим невольно он напоминал покойного Садатаро.

― А твои родители остались в Наре?― продолжал Кимитакэ.

― Да, я здесь один. Я всегда один.

― У нас довольно непростая школа. Почти у всех ― влиятельные родители.

― Это не имеет значения. Как сказал поэт ― “Я знаю, зачем иду по земле. Мне будет легко улетать”.

Кимитакэ покопался в памяти, но не обнаружил там ничего похожего ― ни в школьном курсе литературы, ни в том, что успел прочитать сам.

― А что за поэт это сказал?― осмелился спросить он.

― Не важно. Этот поэт ещё не родился.

Кимитакэ попытался осмыслить то, что только что услышал. И решил, что будет лучше просто продолжить расспросы.

― Ты необычно выглядишь,― осторожно заметил он.

― Это потому, что я и сам необычный. И это вылезает наружу.

― У нас в школе немало необычных. Родители влияют. Но даже нам по случаю войны не разрешают отращивать волосы. Так что тебе придётся прийти в соответствие, если собираешься у нас учиться.

― Ничего подобного.

― Но правила одни на всех.

― Вам запрещают ОТРАЩИВАТЬ, а я с ГОТОВЫМИ пришёл.

― В этом же нет никакого смысла.

― В этом есть весьма глубокий смысл,― возразил Юкио и тряхнул лоснящимися локонами,― Я весь зарос, усердно занимаясь учением. Я не мог отвлекаться на парикмахеров. Так зарастают тибетские отшельники.

― Только у тибетских отшельников ещё усы и борода бывают.

― Зачем мне усы? Я же не собираюсь заседать в парламенте.

― А парламент тут причём?

― Я слышал, в наш парламент без усов не пускают.

― Похоже, у тебя на всё есть ответ.

― Привыкай: со мной вам будет непросто,― предупредил Юкио,― "...Капризный, высокомерный, его эгоизм беспределен; говорит мало, умеет напористо возразить, тщеславен, полон самолюбия, стремится достичь всего сам".

― Это ты о себе?

― Это характеристика Наполеона Бонапарта, полученная при выпуске из военного училища,― гордо произнёс новичок,― А я предупреждаю ― со мной будет ещё сложнее.

― Получается, у нас в школе появится хулиган?

― Никогда! Это слишком низко!

― А что для тебя высоко?

Вместо ответа Юкио остановился. Мальчик очень серьёзно посмотрел на спутника и вдруг ткнул ему в грудь рукоятью зонтика.

― Слышал про Стальную Хризантему?― спросил он.

― Нет. Что это такое?

― А ты как думаешь?

― Не знаю,― Кимитакэ невольно шагнул назад,― Я не силён в новейшей технике. Это специальные шестерни? Какие-то детали механизмов?

― Это секретное общество.

― Они же запрещены!― не выдержал Кимитакэ.

Юкио усмехнулся и зашагал дальше ― с таким видом, как будто и так знал, куда идти. Кимитакэ догнал его и направил в нужную сторону.

― Так что это за общество?― запыхавшись, спросил он.

― Секретное общество при императорском министерстве образования,― отчеканил Юкио,― А также весьма мощное оружие в руках правительства. Так что Стальная Хризантема ― не враги государству.

― Но зачем министерству образования ― секретное общество?

― У нас есть армейская секретная полиция. Есть флотская военная полиция ― потому что раз что-то есть у армии, то должно быть у флота. И есть внутренняя тайная полиция, эти цензоры с пулемётами. Это тебя не удивляет.

― Ну не может же флот от армии отставать! Таков принцип нашей обороны. У армии есть крейсера, а у флота ― пехотные дивизии.

― Вот тут ты всё верно соображаешь.

― Но зачем своя цензура министерству образования? От кого она защищает? От невежества?

― От невежества даже Будда защитить не может. Но ты правильно угадал. Это очень специальная организация, её помощь требуется очень редко.

― Думаешь, в нашей школе есть её агенты?

― Вдруг. Может быть.

― А может она, к примеру, не дать отправить человека на фронт?

― Разве страшно умереть за императора?

― Страшно умереть бесполезно. Мне кажется, я мог бы пригодится где-то в другом месте. Но этого места не знаю.

― Сотрудникам секретных обществ мобилизация не грозит,― назидательным тоном произнёс новичёк,― Они и так на государственной службе.

― Хорошо им. А мы страдаем от недоедания и онанизма,― не выдержал Кимитакэ.

― Когда девушки так далеко,― спокойно произнёс Юкио,― а живёшь на редьке и бататовой каше и даже стипендии не положено, остаются два варианта ― онанизм и импотенция. И между вариантами даже выбирать не приходится ― с тобой происходит либо одно, либо другое. Так что тут стыдиться не надо. Надо радоваться, что с тобой первое, а не второе.

― Если ты так хорошо разбираешься в онанизме, то может подскажешь, как попасть в эту секретную Хризантему?― осведомился Кимитакэ.

Он не был уверен, узнаёт сейчас тайну или разоблачает ложь. Но и то и то казалось чертовски интересным.

― Попасть в число агентов Стальной Хризантемы очень просто,― беспечно заметил Юкио,― Туда принимают только людей со сверхъестественными умениями. Если такой проявляет себя ― то рано или поздно оказывается там на службе.

― Да, требования высокие. А у тебя есть такие такие умения?― внезапно спросил Кимитакэ.

― Я занимался разными ремёслами,― отозвался Юкио,― Но лучше всего у меня получается убивать.

***

У Кимитакэ были и другие вопросы, но они уже подошли к общежитию. Прямоугольное здание, изрядно опустевшее, почему-то производило теперь зловещее впечатлениею.

Кимитакэ показал первую же свободную комнату. Юкио немедленно заявил, что в решительный для страны час на европейской кровати спать не будет.

Пришлось поискать комнату пропроще, где не было ничего кроме низкого столика. Юкио немедленно пристроил свои чемоданы у двери и принялся вытаскивать футон из шкафчика внутри стены.

Кимитакэ наконец-то мог рассмотреть его получше и молча. Да, новичок был очень красив ― и даже если обрезать волосы и обтрепать униформу. Тонкий и на первый взгляд не особенно сильный, он делал всё изящно, без единого лишнего движения.

Другое дело, что красота эта была не мужская и для военного времени не актуальна ― такой противоестественной привлекательностью молва наделяет лис-оборотней. Во время войны воспевалась красота другого рода ― крепкие спортивные парни, способные переносить любые невзгоды на своих мускулистых плечах.

Тем временем Юкио расстелил футон на полу, потыкал его и поморщился. Футон был влажный и смердел сыростью..

― Здесь у вас не постель, а болото, как я погляжу,― констатировал Юкио,― С этим можно хоть что-нибудь сделать?

Кимитакэ не смог удержаться.

― Можно стихи сложить,― предложил он,― Например, такие: заболочена кровать, только некуда бежать.

― Стихи хорошие,― согласился Юкио,― Но не думаю, что они высушат мой футон. Или у вас дирекция принимает жалобы только в стихах?

― Она их вообще не принимает.

― Почему? Разве тут не лучшие ученики нашего государства?

― Наши ученики должны гордиться тем, что учатся в лучшей школе нашего государства. Какой бы эта школа не была.

― Всё равно, жить в этом болоте я не буду. Ни в стихах, ни в прозе.

― И где же ты собираешься жить?

― Для начала ― у тебя дома,― заявил Юкио. Пинками он загнал футон обратно в угол, а потом опять взялся за чемоданы ― один кубический, другой обычный.

Кими уже хотел задать вопрос, естественный в таком положении, но тут где-то за затылком послышалось.

― КИМИТАКЭ-СЭМПАЙ! КТО-НИБУДЬ, ПОЗОВИТЕ КИМИТАКЭ-СЭМПАЯ! Я ЗНАЮ, ОН У ВАС ТУТ ОДИН!

Голос был девичий и пугающе знакомый. Кимитакэ отлично помнил, где его слышал.

Он бросился к окну ― так и есть. Возле прутьев забора стояла уже знакомая девочка с чёрной книжечкой и голосила так, что было слышно, наверное, даже на далёком Хоккайдо.

Кимитакэ поспешил к ней.

Появление девочки возле школы не вызвало особого скандала. Когда женская гимназия располагается за стеной, это всегда искушает и кто-нибудь обязательно перелезет, упадёт с той стороны, сломает ногу и будет под смех девочек звать на помощь.

А когда до женского корпуса несколько кварталов ― к этому быстро привыкают. Нет, значит нет.

― Ёко-семпай, опять ты скандал устроила!― сказал он.

― Я ― как обычно.

― Тут у нас в школе новенький появился. Очень симпатичный, если тебе это важно. Я думаю, тебе нужно с ним познакомиться.

― Будет интересно!

― Но сперва признавайся ― с чем пришла?

Вместо ответа девочка протянула сквозь решётку тот самый блокнот, что он не смог сжечь вчера.

Кимитакэ принял блокнот, ничего не понимая.

Ёко усмехнулась, разглядев его замешательство.

И тогда Кимитакэ понял, что должен ответить достойно.

― Скажи,― внезапно заговорил он,― а что у тебя в чёрной книжечке, которой ты постоянно в руках крутишь?

Ёко смутилась, отчаянно стараясь не подавать вида.

― Там моя коллекция,― прощебетала она.

― Ты туда бабочек наклеиваешь?

― Нет. Я собираю страхи.

― Что?

― Страхи. Но сейчас не время. Я вас потом познакомлю.

И упорхнула.

Кимитакэ невольно принялся рассматривать знакомый блокнот. За день в руках девочки блокнот успел стать чужим.

Юноша открыл его, увидел лист знакомых кружков, потом целый лист “вредителей”. Рассматривать их было на удивление интересно.

Наконец, он пролистал блокнот до конца. И внезапно обнаружил, что за время пребывания у Ёко-семпай тот изменился.

На тыльной стороне форзаца, сразу после последней страницы, было написано округлым девичьим почерком ― очень симпатичным, пусть и недостаточно однообразным, чтобы считаться каллиграфией:

Сегодня, в 18:00, на трамвайной станции Вакамацу-Кавада.

Кимитакэ хмыкнул.

Это что, приглашение на свидание?

Скорее всего ― нет.

7. Одеколон

В 18:00 Кимитакэ, как ему казалось, уже целую вечность переступал ногами на платформе Вакамацу-Кавада. Солнце стояло по-летнему высоко и до вечерних сумерек было ещё далеко.

Хотя до конца рабочего дня оставалось два часа, на платформе постоянно толпились люди. Студенты, солдаты, рабочие, школьники, суровые старушки с повязками Ассоциации соседей, а один раз даже прошёл монах с огромным гроссбухом. Монах выглядил таким серьёзный, что казалось, у него в гроссбухе были записаны пороки и добродетели всего города.

Кимитакэ смотрел на прохожих, невольно запоминая самые колоритные типажи и размышлял, какое всё-таки остроумное изобретение ― униформа. В ней даже мусорщик выглядит важным работником на своём месте. А ведь по умолчанию человек ― жалок. Мы не в Древней Греции и в наше время редко встретишь человека, который даже голым выглядел великолепно, как античная статуя…

Кимитакэ так плотно задумался о статуях, что и не заметил, как к нему подошёл незнакомый, очень высокий европеец в когда-то дорогом, а теперь просто старом пальто и широкополой шляпе.

На вид ему было лет сорок. Волосы европейца должны были изображать ту же причёску, что и у Юкио, но вместо этого стояли торчком. А густо-чёрные усы и борода были подстрижены у корней, так, что казались нарисованными тушью.

― Это ты Кимитакэ?― спросил он по-немецки. И посмотрел на школьника с плохо скрытой надеждой.

― Да, это я,― ответил Кимитакэ, как умел. У них в школе было два иностранных языка: немецкий, чтобы учиться у союзников и английский ― чтобы допрашивать врагов. Китайским не занимались. Учителя говорили, что в Китае хватает добровольных предателей.

― Замечательно, что ты говоришь по-немецки. Ваш хитрый язык мне никак не даётся. Меня зовут Хаим Леви, я тот самый учитель, про который тебе рассказывала Ёко. Мне пришлось уехать из Германии, но ваш хитрый язык упорно мне не поддаётся.

Интересно, чему он собирается меня учить?― подумал Кимитакэ. Но спросил другое:

― Почему вы хотели со мной встретиться?

― Мне нужна твоя помощь. Но я не могу говорить об этом здесь, на трамвайной остановке. Даже по-немецки.

Они спустились на улицу и пошли куда-то вглубь переулков.

― Так в чём я должен вам помочь?― спросил Кимитакэ. Почему-то говорить по-немецки на ходу было сложнее.

― Для начала ― с чтением. Ёко сказала, что У вас тут куча мест, я вижу, где можно поесть. Но чем кормят ― всегда написано от руки и коряво. Я разбираю ваши иероглифы, насколько вообще это возможно для иностранца, ― но эти каракули прочитать не могу. Это они нарочно так делают, чтобы иностранцы не объедали японский народ.

― Этим они просто показывают, что кухня ― от души и домашняя. Я вам всё переведу, понимать их ― дело привычки. Некоторые ещё оригинальничают, с хэнтайганой пишут…

― Что за хэнтайгана?

― Это очень сложная штука ― но к счастью, изучать вам её не потребуется. Я всё переведу.

― Но я бы хотел это изучить. Это полезно, когда тут живёшь.

― Не надо беспокоиться. Пока нормирование не ввели, в Токио будут делать лапшу и делать всё, чтобы её продать. Даже иностранцу. Даже если он вообще на нашем языке не говорит.

― Да, вы, японцы, даже не представляете, насколько вы превзошли европейцев в некоторых областях. До тех пор, пока я не увидел Токио, я даже представить себе не мог, что такой большой город может быть таким чистым.

― Это просто потому, что мы всегда следуем правилам,― отозвался Кимитакэ,― Таков наш обычай с самых древних времён. У нас в стране всё устроено, как в армии ― есть устав, есть приказ, есть старший по званию, есть младший. Незанятый чем-то младший по званию ― может что-нибудь устроить, поэтому всех загружают работой. Поэтому у нас такие грозные армия и флот и поэтому они настолько непобедимы.

― С этим придётся согласится. Порядок, который у вас установился, просто поразителен. Государство с невероятной лёгкостью контролирует своих подданных и не нуждается даже в арестах. Если кто-то провинился, его просто называют “антинародным элементом”, Ассоциация соседей отчитывает его ― и этого достаточно, чтобы человек раскаялся и исправил свои мысли... Настолько вы, японцы, боитесь потерять своё лицо. Это может показаться глупым ― но любой европейский правитель был бы счастлив руководить именно вашим, а не своим бестолковым народом… Существует тайный отчёт министерства внутренних дел. За всю войну арестован и казнён за измену всего один человек на всех Внутренних Территориях! Всего один!

― И кто этот человек?― спросил Кимитакэ. А про себя отметил, что слово “антинародный элемент” ― «хикокумин», можно было бы заменить на тот самый ёмкий значок, который уже обсуждали на днях: “вредитель”.

― Казнили Хоцуми Одзаки, информатора советского шпиона Зорге. У шпиона были и другие информаторы, но этот слишком часто завтракал с тогдашним премьер-министром. Поэтому те, другие, отделались каторгой.

― Получается, в наше время лучше держаться от премьер-министра подальше?― предположил Кимитакэ.

― Именно так. Был бы этот шпион сошкой поменьше ― отделался бы каторгой на Хоккайдо. Но я думаю, большинство людей и так от него достаточно далеко.

― Для нашей школы это совет актуальный,― напомнил Кимитакэ,― У нас же много кто учится. Если вам интересно: родители наших ребят рассказывали, что теперешний ещё хуже. Не просто так его Бритвой прозвали. Если пытаешься с ним спорить, может наорать и прямо из кабинета отправить рядовым инспектором в Бирму или Индонезию.

― А что плохого в работе инспектора?

― Потому что придётся морем добираться,― пояснил Кимитакэ,― А караваны часто бомбят. Иногда из десятка кораблей доходит два-три. И невозможно угадать, которому из них повезёт.

― А ты не боишься, что если окажется, что вы были неправы, могут обвинить весь народ?

― Поражение совершенно невозможно,― отчеканил Кимитакэ,― За все 2600 лет своей истории наша страна ни разу не проигрывала войну.

― Я тебя спрашиваю,― сказал Леви,― потому что это произошло с моим народом.

― Если всех обвинят ― тоже не так уж страшно.

― Почему?

― Потому что всех всё равно не накажут! Вы же учились в школе, знаете, как это бывает. Если все виноваты ― то это всё равно, что никто не виноват. Всех и сразу ― не накажут. Ну отстранят весь класс от занятий ― но очень скоро вернут обратно, тоже всех. Нельзя же остановить всю систему образования из-за одного хулигана!

― Я понял. Жаль, с моим народом это не сработало. Нас решили истребить всех.

На этом месте Кимитакэ догадался, что речь идёт о евреях. Он что-то слышал, что немцы относятся к ним плохо ― хуже, чем к корейцам и считают поголовно вредителями. И что знаменитый мыслитель Окава Сюмэй предлагал японцам дружить с евреями, раз немцы не хотят ― и добавив в союз арабов и индусов, сокрушить колониальную систему европейцев в Азии.

― Я слышал, был проект переселения евреев в пострадавшие от войны области Китая,― вспомнил Кимитакэ,― раз уж немцы настолько не хотят вас видеть. Евреи могли бы привести там в порядок торговлю и сельское хозяйство. Вы переезжали по этой программе?

― Для немцев это оказалось слишком сложно. Поэтому я сбежал раньше, чем начались какие-то проекты.

Кимитакэ решил на всякий случай больше про это не спрашивать.

О евреях он знал мало ― про них не упоминалось в курсе европейской истории. Но до него доносились отголоски слухов, что они народ хоть и по-европейский культурный, но опасный и мстительный. Например, еврейские банкиры из Америки очень разозлились на русского царя за погромы и давали японскому правительств много кредитов во время войны в Маньчжурии.

А если учителю захочется что-то у него спросить ― то он спросит и так.

Внезапно учитель свернул вбок. Кимитакэ подумал, что он собирается нырнуть в один из переулков ― но вместо этого они вдруг оказались под навесом уличной раменной.

Это было одно из тех заведений, что состоят только из навеса, прилавка и перевёрнутых корзинок вокруг, что служили вместо стульев. От кастрюли с водой тянулся влажный пар, овощей в лотках было оставалось только на дне. Здесь харчевались разносчики и прочая городская мелюзга.

― Вы просто искали, где поесть?― спросил Кимитакэ.

― Нет. Видишь, даже твоего совета не спрашивал. Но поесть ― это нам тоже надо. Сперва надо поесть.

Как всегда, лапша была сытной, а вот бульон получился не очень вкусным, даже слабеньким, а жёсткое мясо так и хрустело на зубах.

Очевидно, пухлый и флегматичный хозяин готовил для совсем непритязательной публики. Даже Кимитакэ здесь толком не наелся.

Впрочем, он уже догадался, что на сегодня это не последнее место, куда они сегодня будут заходить ― пока не найдут то, что ищут.

Следующим местом была китайская лавочка возле университета, где, судя по вывеске, можно попробовать сорок сортов чая. В мирное время ― китайского, но сейчас, когда с поставками проблемы, появились и местные сорта.

В тесном зальчике висел влажный пар, но не такой, как в лапшичной. За прилавком суетился толстый китаец, а на скамейке за столиком в углу что-то обсуждали студенты.

― Интересное у вас место,― заметил, как мог, по-японски, Леви.

― Можете не беспокоиться,― заулыбался китаец,― мы всегда рады гостям.

― У вас тут, наверное, китайские бандиты бывают.

― Нет. У них есть предубеждение.

― Я о том, что непросто китайцу открыть заведение в Токио.

― Я вырос в Шанхае, как раз возле фактории. И долго работал переводчиком в подпольном отряде одного китайского национального героя!― заявил китаец, совершенно не смущаясь присутствием Кимитакэ.

― А почему переехали в Токио?― спросил Леви.

― Благодаря мне имперской военной полиции удалось изловить этого китайского национального героя!

― Вот как. Дайте нам с другом самого лучшего жёлтого чая.

― А вы за чаем, а не за трубками?

― Какими трубками?

Кимитакэ не сдержался и ткнул учителя мизинцем. Тот повернулся.

― Он про опиум говорит,― пояснил школьник по-немецки.

― Какой опиум? Разве здесь его курят?― Леви был настолько удивлён, что тоже отвечал по-немецки.

― Думаю, что не здесь. А в другой комнате.

― Вот как… И что теперь делать?

― Ничего. Требуйте чай. Они же чаем торгуют.

― Вот именно!― Леви повернулся к прилавку.― Дайте нам чай!

Жёлтый чай оказался, разумеется, гречишным. И то верно ― разве в разгар войны добудешь настоящий Бэйган Маоцзянь?..

Чай был сладковатым и довольно вкусным, но Леви морщился, когда его пил. Это место его явно разочаровало.

Когда они вышли и отсюда, Кимитакэ спросил:

― Возможно, я могу вам как-то помочь.

― Ты мне обязательно поможешь. Но позже. Когда мы найдём нужное место.

― Так я про это и говорю,― Кимитакэ даже перешёл на немецкий, чтобы было доходчивей,― Может быть, я помогу вам это место найти.

― Я знаю, что нужное нам место ― это что-то вроде кафе где-то неподалёку от министерства финансов.

― Но оба европейских кафе были на Гиндзе,― напомнил Кимитакэ,― И закрылись с началом войны. Они для туристов работали.

― Это не важно. Это не совсем кафе. Просто место, куда ходят поужинать сотрудники министерства, когда им надоедает столовая.

― Так нам придётся все окрестности обходить. Здесь много людей работает. И все они едят.

― И обойдём!― крикнул Леви так, что эхо покатилось по переулку,― Обойдём!

И зашагал дальше под удивленными взглядами случайных прохожих.

Следующее место тоже было явно ему знакомо. Каким-то чутьём Леви разглядел почти невидимый переулок, нырнул туда, обогнул сломанную телегу, спустился по длинной лестнице в какой-то подвал и забарабанил в дверь, обитую железом.

Ответа не было.

― Закрыто, получается,― печально произнёс он, переводя взгляд на Кимитакэ. И только сейчас школьник разглядел осознал, насколько учитель музыки перепуган.

― Война,― пояснил Кимитакэ,― В войну всё остановится непредсказуемым.

― Ну и ладно. Давай так.

Леви полез в карман пальто и достал ребристый флакон, похожий на огромный и фальшивый драгоценный камень. Флакон был ещё полон переливающихся жёлтых духов.

― Что это?― спросил Кимитакэ.

― Кёльнская вода. Мужские духи. Натуральный винный спирт, эссенция лилий и вода. Как его делали в восемнадцатом веке. Можно пить. Конечно, эссенция немного шибает, но пить можно. Такой чистый спирт сейчас только в реанимации…

― Я слышал, у нас даже сухое красное вино производят,― поделился знаниями Кимитакэ,― Для наших героических подводников. Но всё это проходит по бумагам вот этого вот министерства финансов. Я думаю, что там оно и остаётся.

― Я тоже это слышал,― печальным голосом произнёс Леви,― Но так и не нашёл. Без нас всё выпили.

Достал из кармана плоскую фляжку, с гравировкой герба неизвестного города. Откупорил и протянул Кимитакэ.

― Там тоже мужские духи?― спросил школьник.

― Там вода. Чистая вода. Я ещё с консерватории всегда ношу с собой воду.

― Это разумно,― произнёс Кимитакэ.

Но Леви не слушал. Он откупорил флакончик, зажал нос и опрокинул флакончик в рот. Сделал несколько глотков. Потом выхватил у Кимитакэ фляжку и принялся жадно глотать.

Чуть отдышавшись, он рыгнул и помотал головой.

― Здесь уже не выпьешь,― пояснил он, поднимая мутные глаза,― Но я пришёл. И значит, я выпил.

― Согласен с вами,― отозвался обескураженный Кимитакэ.

Леви икнул и помотал головой. А потом с неожиданной решительностью протянул флакончик Кимитакэ.

Тот понял, что придётся хоть немного, но выпить.

Желудок заныл, но надо было решаться. Кими оглянулся наверх ― белое пятно переулка по прежнему горело над ступеньками. Он бережно, двумя пальцами взял мензурку, задержал дыхание — и влил в себя пахучий одеколон.

Одуряющий океан лилейной вони окутал всё ― и посередине него возвышался Кимитакэ, как одинокий маяк. Вонючий жидкий огонь полыхнул и повис в пищеводе, словно маленькое, пушистое солнце. Неестественная, склизкая теплота защипала рук и ноги, а лестница закачалась.

Кимитакэ зажмурился, упёрся затылком в белую штукатурку. Присосался к фляжке и вталкивал в себя воду, пока в горлышке не засвистел воздух. Выдохнул, открыл глаза и увидел перед собой лицо учителя музыки.

― Здесь закончили,― прохрипел Леви,― Дальше идём.

И начал подниматься, хватаясь руками за стены. Кимитакэ последовал за ним, с каждой ступенькой всё больше сомневаясь, был ли вообще смысл в этой странной встрече.

И лилейная вонь ползла следом за ними.

На улице Леви приободрился, вдохнул поглубже и зашагал с такой решительностью, какой не встретишь у трезвого человека. Кимитакэ еле за ним поспевал, ― тем более, что его ноги уже всерьёз заплетались, а во рту творился натуральный парфюмерный кошмар.

Кимитакэ поискал на небе солнце, но нашёл. Из-за крыш горело алое зарево, словно из доменной печи.

Сколько же мы уже ходим?

И как же нам всё-таки повезло, что министерство не расположили в Гиндзе или Юраку. Уж там-то с подпольным алкоголем наверняка всё в порядке. Какой-нибудь мутный ром из сахарного тростника, который безуспешно пытался производить дедушка. Или пыльные бутылки золотистого виски, уцелевшие в ещё довоенных погребах… Итальянские вина (для тех, кто таким увлекается). И ещё мутная такая помидорная брага ― как её там называют?..

Ближе к министерствам, возле трамвайной остановки, блестели лакированные красные двери ещё одного чайного магазина, немного похожего на китайскую лавочку, с которой они начинали свой путь. Только торговали здесь японскими сортами и судя по тому, что внутри были люди, торговля шла бойко.

Возможно, здесь даже опиума не предлагали.

И не менее возможно, здесь наживались на каких-то других пороках.

Ведь война обостряет всё.

Леви решительно икнул, рванул вбок дверь и ввалился в магазин. Кимитакэ последовал за ним, хотя ноги немыслимо отяжелели, а голова так и просила прилечь.

8. Снизойди на эти жёлтые пески

Леви рухнул за столик. Кимитакэ сел напротив и огляделся, пытаясь понять, куда они угодили на этот раз.

Место казалось на удивление безликим. Были столики, стулья, прилавок с песком и джезвами. Были даже посетители, они бросали на Леви и школьника странные взгляды. Но всё это казалось не больше, чем декорацией.

Весь смысл был в чём-то другом.

Подскочил хозяин, креол, скользкий и неестественно улыбчивый.

(А где официанты? Неужели на фронте?)

― Приветики, Руди,― произнёс Леви.

― Мне незнаком ваш спутник,― заметил хозяин.

― На него можно положиться. Он из хорошей семьи.

― Но знает ли он подробности?

― Узнает! Ром есть?― спросил учитель музыки по-английски.

― Только с кофе,― сообщил Руди, тоже на английском,― Чистый не подаём.

― Это опять какие-то дурацкие правила?

― Война учит скромности.

― Ладно, неси с кофе. Развлечь себя, как видишь, мы и так умеем.

― Да уж, ты умеешь,― отозвался Руди и зыркнул в сторону Кимитакэ. Потом отошёл.

Леви поставил локти на стол и взгромоздил на них взлохмоченную голову, словно шея её уже не держала.

― Это не просто чайный магазин или кофейня,― сообщил он, не отводя взгляд.

― Я так и понял из вашего разговора,― заметил Кимитакэ,― Сейчас война. Простых и не осталось.

― Как ты думаешь, что это за место?

― Я думаю, это… ну, необычное место!

― Это место свиданий!― значительно сообщил учитель музыки.

― Вот как!― Кимитакэ невольно оглядел соседние столики.― Но где же женщины? Я не вижу здесь ни одной женщины.

― Вот именно. По случаю войны женщины куда-то делись. А мужчины ещё упорствуют. Приходят. Ждут. Надеются.

На этом месте Кимитакэ понял всё до конца. И даже представил, как это выглядит со стороны ― ещё не старый мужчина-иностранец и юноша в форме самой элитной школы страны мило беседуют за одним столиком в таком вот интересном заведении. И невольно возникает вопрос: они всё-таки по случаю безденежья одну на двоих закажут? А когда всё-таки закажут, то в каком порядке будут потреблять?

Но это не то, о чём вы подумали!

Их положение выглядело настолько пошло, что могло бы быть сценой из романа для девочек.

Впрочем, даже если и это было по-настоящему пошло, Кимитакэ вдруг обнаружил, что после опыта с одеколоном слишком пьян, чтобы устроить скандал и уйти.

Чего там! Он был даже слишком пьян, чтобы понять, смотрят на них или нет.

― А зачем мы здесь?― спросил он, с трудом ворочая языком.― С кем у нас тут свидание?

― Ни с кем!

― Какой тогда смысл.

― Смысла нет.― произнёс Леви. Потом спохватился, словно выдал какую-то тайну и добавил:― Просто после одеколона надо бы кофе. Чтобы не так сильно шибало.

― В этом вопросе я целиком полагаюсь на вас, учитель.

― Посмотри наверх. Знаешь эту картину?

Кимитакэ задрал голову.

И правда, над ними висела картина, такая большая, что школьник её сперва не заметил.

Изображено там было нечто зловещее.

На песчаном берегу бурного моря громоздилась огромная арка, казалось, сложенная из окаменевшей чёрной тучи. С вершины этой арки слетала на песок и уходила в проём кавалькада каких-то диковинных людей ― одни из них обнажённые, другие полуголые. Их тела отливали красным, а справа, из морской дали, наползала целая гряда сумрачных туч, что предвещали скорую бурю.

― Европейская какая-то,― только и смог сказать Кимитакэ.

― Это один из шедевров безумного художника Дадда. Картина называется ― “Снизойди на эти жёлтые пески”. Точно так же называлась одна из работ великого композитора Адриана Леверкюна. Это должна была быть песня Ариэля для оперы по “Буре” Шекспира ― для сопрано, челесты, засурдиненной скрипки, гобоя, ещё сильнее засурдиненной трубы и флажолетных звуков арфы! ― но она весьма сложна, да и “Бурю” несравненный Леверкюн так и не окончил. Вот и вышло, что эту композицию обычно исполняют отдельно, подобно “Полёту валькирий”... Великий Леверкюн! Я ещё успел с ним познакомиться, пока сифилис не доел разум величайшего композитора нашего века. Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, когда мы познакомились. Можешь себе такое представить? Он жил под Мюнхеном, в маленьком домике. И уже тогда был знаменит на всю Европу.

― Я не слышал про него. Но мог слышать его музыку. И да, я могу это представить.

― Даже если ты и слышал, то не помнишь,― отмахнулся Леви,― Его музыка слишком сложна, она не для школьников. Она для студентов! Её можно только изучать. Но постичь её немыслимо. Этот болван Цейтблом собирается взяться за биографию своего друга детства, но не сможет сказать ничего важного. Чего там ― этот прохвост Шёнберг, которому хлопает нью-йоркская публика, отравленная джазом и демократией, хоть и смог довести до ума теорию своего великого современника, органически не способен повторить эффект даже самых ранних его сочинений. Да, теорию додекафонии по Леверкюну теперь изучают на последних курсах все композиторы ― хотя у её автора просто не было времени на теоретические труды, он должен был сочинять и снова сочинять музыку. Музыку, которая непонятна для современников и которая указывает в будущее… Уже с первых нот становится ясно, насколько незаменим подлинный гений. Как может Шёнберг или кто-то ещё сочинить то, что не успел сочинить Леверкюн? Можно ли представить, чтобы теорию Эйнштейна открыл вместо Эйнштейна кто-то другой? Да невозможно это! Это всё равно, как если бы “Фауста” написал бы вместо Гёте кто-то другой... Да этот кто-то другой даже “И мой сурок со мной” не напишет!

Разум Кимитакэ плыл тем временем по парфюмерному морю, а Эйнштейн, Шекспир и Гёте вместе с сурком казались величественными скалами над отравленной гладью.

― А что было первым?― смог спросить он.― Картина — или музыка?

― Сначала был Шекспир. Это первая песня Ариэля из его пьесы, её вспоминают часто. Очень часто,― учитель музыки икнул,― Весьма часто. Эта пьеса настолько великолепна, что многие сомневаются в авторстве Шекспира, ты можешь представить? Говорят, её сочинило некое тайное общество.

― А вы слышали о теперешних тайных обществах?― с внезапной надеждой спросил Кимитакэ.

― Слышал ли я? Да меня постоянно обвиняли, что я с ними связан!― гордо рявкнул учитель музыки,― Нас всех обвиняют. Поверить в это может каждый. А как опровергнешь?

― Вы слышали про тайное общество, которое называется “Стальная Хризантема”?

― Нет. В таком пока не обвиняли. Но скоро это будет исправлена. Ведь про места вроде того, где мы сейчас находимся, тоже говорят, что это тайные общества. Но как видишь, ничего тайного в отношениях не бывает.

― А про какие общества вы слышали?

― Ну вот, к примеру, “Общество зелёного дракона”. Они были в Германии, собирались с помощью вас, японцев, исследовать тайны Тибета. Сейчас, конечно, ничего не исследуют. Слишком это всё сложно.

― А вы знали кого-то, кто в этом разбирался?

― Дома ― нет. Здесь ― только слухи. Эдогава Рампо, говорят, занимался чем-то таким, когда был моложе. Ты знаешь Эдогаву Рампо?

― Да, знаю. Он очень знаменитый современный писатель.

Откуда-то появился кофе. Кимитакэ отпил и понял, что такого ещё не пробовал. Но не смог понять ― такого хорошего или такого плохого.

― Вот именно!― замотал головой учитель музыки,― Ты знаешь его как писателя. Ты не знаешь про его членство в этом обществе. Но ты не знаешь ещё кое-что про него!

― Что же это?

― Раньше, до войны, когда он был моложе и эпоха Тайсё была в зените, он очень любил посещать подобные места!― произнёс учитель музыки и многозначительно постучал пальцами по столу.

Кимитакэ невольно огляделся и поймал ещё пару мужских взглядов.

― Я даже не подозревал об этой… стороне его жизни,― признался юноша.

― Я скажу даже больше! Он любил посещать в подобные места вместе с женой!

Кимитакэ так и остолбенел. Открывшаяся перед ним картина была настолько извращённой, что он не мог в неё ни поверить, ни выкинуть её из головы.

Между тем, учитель музыки внезапно перешёл на темы глобальной политики.

― …Конечно, при дворе есть свои группировки. Сейчас у власти этот генерал Бритва. Ты мог слышать в школе, что принц Коноэ его ненавидит. Это правда, но император утвердил назначение. Иногда кажется, что это сделано нарочно ― чтобы премьер-министр был посторонний человек, и всегда помнил что над ним стоит императорская семья. Только вот генерал Бритва, похоже, настолько лихой, что намёка не понимает. Конечно, это непривычно, что у генерала больше влияния, чем у принца императорского дома… Так вот ― не всем это нравится!

― Вот как…― сказал Кимитакэ и уже в который раз за этот день решил не задавать слишком неприятных вопросов.

― Некоторые чиновники готовятся к его неизбежной отставке. Создают планы и готовятся его сменить. Но им приходится скрываться. Они обедают вместе. В кафе, которое мы и ищем.

― Эти люди ― тайное общество?

― Можно и так называть.

― Как вы думаете, может быть, они и есть “Стальная Хризантема”? Или какой-то союз вроде них.

― Может быть, но я бы сомневался. Чего там! Сейчас многие даже сомневаются, есть ли смысл в двенадцатиричных гаммах Леверкюна. И вообще есть ли смысл даже исполнять музыку? Сколько не шагал прогресс, сколько не просвещали энциклопедисты ― безумные или просто бессовестные вожди отдают приказ и миллионы людей идут убивать друг друга в мировой войне. Можно ли играть музыку, когда происходит такое?

― Насчёт музыки не знаю,― сказал Кимитакэ,― Но завтракать-то хотя бы можно? Или умываться?

Леви посмотрел на него и усмехнулся. Чуть не выронил чашку с кофе. Допил, потом поднялся, покачнувшись. И двинулся к выходу.

Кимитакэ последовал за ним. А что ещё оставалось?

Снова улица. Темнеет. Всё больше темнеет. Люди. Тени. Какие-то телеги. Жёлтые, сонные окна.

Что здесь вообще происходит?

Пересекаем дорогу. Снова какие-то двери. Запах табака. Полутёмный зал. В углу, за столом, сбились в кучу люди в серых пиджаках.

Леви грохнулся на стул возле входа, взмахнул шляпой, заулыбался.

― Видишь? Мы угадали!

***

Это место отличалось. Конечно, это тоже было кафе ― Кимитакэ и не думал, что их так много осталось. Низкий потолок. Много табачного дыма. Какие-то картинки с цветами на стенах, едва различимые в полумраке.

Картины безумного художника среди них не было.

― Здесь мы тоже будем пить кофе?― спросил Кимитакэ.

― Я пока не решил.

― Мы пришли, чтобы говорить с ними?

― Нет. Пожалуй, что нет. Это слишком опасно.

― А разве мы ― не опасны?― вдруг спросил Кимитакэ.

Этот дурной вечер надо было кончать. Он не знал почему. Но знал, что надо кончать.

― Если ты опасен ― молчи!

Принесли кофе. Юноша попробовал. Вкус отличался ― тоже непонятно, в лучшую или худшую сторону.

― Молчу,― ответил Кимитакэ. Достал блокнот, кисточку, кусочек туши. Поискал, подумал ― и попросту бросил кусочек прямо в кофе. И принялся растирать.

Леви не возражал. Только смотрел, словно завороженный.

Кимитакэ окунул кисть и изобразил два значка. А потом объединил их изящным хвостиком. Когда добавил усы, значки зашевелились. Потом та сторона, где была голова, оторвалась от странички.

― Что это такое?― прошептал Леви. Теперь дрожали не только глаза, но и руки.

― Чернильный дракон!― отозвался Кимитакэ.― Видите. Мы, японцы, тоже что-то умеем.

― Убери!

― Он сейчас полетит!

― Убери! Достаточно!

― Он совершенно безопасен. Как только засохнет. Особенно если кофейный.

― Это бред! Это словно бред! Убери! Не показывай мне такого безумия! Я словно в сон провалился!

― Скажите, а Леверкюн такое умел?

― Его музыка убивала другим способом…

Кимитакэ хмыкнул и полил страничку из чашечки. Чернильный силуэт затрепетал ― и растаял в чёрно-коричневое пятно.

― Получается, это правда,― прошептал Леви.― Ваша каллиграфическая магия и правда существует. Просто стала ненужной.

― Кто знает, насколько ненужной…

― Леверкюн собирался сделать ненужной даже Девятую симфонию,― Леви криво усмехнулся.

За спиной хлопнула дверь. Кимитакэ вздрогнул и обернулся.

Посередине зала стояли четверо ― все в пальто и с недобрыми лицами. Чиновники резко смолкли в своём углу и кое-кто потянулся за шляпой.

Один из вошедших, зубастый и постоянно сощуренный, пересёк зал и навис над чиновным столиком.

― Ну что? Сидим? Заговоры составляем?

― Мы ― сотрудники министерства экономики и планирования,― с достоинством заговорил ближний,― и собрались здесь для обсуждения…

Вошедший сгрёб его за пиджак и приподнял. А потом (виной был, наверное, повисший в воздухе аромат лилий, резкий и колючий, словно запах грозы) как-то так получилось, что Кими схватил стул и хрястнул пришельца со спины.

Вошедший повалился на стол, опрокидывая тарелки. А ему на выручку спешили ещё трое, которые пришли вместе с ним.

Но те, кто собрался возле стола, уже успели вскочить и взяться за стулья. А ещё они понимали, что у них есть шанс спастись.

И тут же началась драка.

Кажется, кто-то схватил школьника сзади и швырнул в стену. Комната тоже крутилась, звенела посуда, летали чашки и чайники и потому Кими вскарабкался вверх по стене, бросился к выходу, врезал кому-то наотмашь — и опять отлетел, теперь в другую сторону.

Потом оказался на полу. Поднялся на четвереньки, попытался уйти галопом. У него почти получилось, но тут кто-то отвесил ему пинка и Кими с размаху треснулся головой об прилавок.

По соседству рухнул Леви, обдав лилейным смрадом. Куртка пианиста была порвана поперёк, под глазом наливался фингал. Вид, тем не менее, был боевой.

― Защитим патриотов,― крикнул пианист на каком-то странном немецком, сжимая ножку от стула,― Да здравствует власть императора!

Брызнуло разбившееся стекло. Кими прыгнул почти вслепую и провалился в уличную темноту. Фуражка слетела и поскакала вглубь переулка. Ловить её было нельзя ― из ресторанчика выбегали двое с заранее подготовленными дубинками.

Кими бежал, а асфальт в сырых лужах плясал под ногами. Сначала он пытался удержать равновесие, но потом сообразил, что достаточно прыгать в ту сторону, куда несёт и стараться при этом дышать носом. Переулки сплетались и расплетались, а выше трепетали скрещенные провода. Ноги преследователей стучали за спиной, словно быстрые удары испуганного сердца.

В очередном прыжке он вдруг осознал, что на войне и правда не так уж и страшно: у солдата столько мелких дел, а смерть так внезапна, что человек просто не успевает по-настоящему испугаться. К тому же, на линии фронте не приходится, надрызгавшись парфюмерией, убегать от тайной полиции вонючими токийскими переулками.

Кими пулей вылетел на бульвар, чудом не попал под рикшу и ввинтился в толпу, заползавшую в трамвай номер восемь. Он точно помнил, как прорвался по ступенькам. Но когда трамвай тронулся, обнаружил, что вцепился в задний поручень, да так и повис.

Из форточки слышались обрывки разговоров:

― А военная полиция вчера в Гиндзе облаву сделала. У одной мэйко нашли в шкафу католического священника и череп для чёрной мессы.

― Чёрных месс у католиков не бывает, это коммунистическая пропаганда!

― А мне что вот рассказывали: Император, министры, основные генералы уже давно спрятаны в специальном подводном бункере. И только к гейшам выходят!

Кими выдохнул и задрал голову. Наверху, в зарослях проводов, прыгал огрызок луны, жёлтый и нетрезвый. Внизу, под ногами, трепетали бесконечные рельсы.

― Ох, у меня ж дома детки, Мамору и Мияко,― продолжал жаловаться всё тот же невидимый голос,― Если почуют, что мамы долго не будет ― они ж весь дом разгромят!

― Вы не думайте. что я бесплатно еду,― обратился Кими к грустному морщинистому человеку в мятой шляпе, что стоял возле открытого бокового окна,― мне просто места не досталось. Я не хулиган какой-нибудь! Нет! Я в Гакусуине учусь! От меня не сильно пахнет?

Грустный человек посмотрел обречённо и, насколько позволяла теснота, приложился к флакону с аптечной настойкой боярышника.

Поездка оборвалась в пригороде, где за чёрными заборами спят почти одинаковые дома. Кими добрёл до калитки и вспомнил, что не был дома с тех пор, как ушёл вчера в школу.

“Будет скандал”,― подумал кто-то у него в голове. Но Кими знал. что ничего подобного не случилось. Акамацу наверняка позвонил и объяснил, в чём было дело. Была у старосты такая особенность.

«Видимо, я устроил что-то не то»,― Кими опёрся о столбик калитки и попытался задуматься. С третьей попытки он решил, что всё в порядке и он ничего такого не сделал.

Осталось только объяснить чудовищный запах лилий.

“Скажу, что был с женщиной”,― решил Кими. Через секунду понял, что это мало того, что правда, но впридачу ничего не объясняет. Пришлось додумывать до конца ― “Скажу, что был с женщиной, мы поссорились и она на меня целый флакон вылила!”. Но и этого было мало. Тогда он закончил ― “И ещё скажу, что ни о чём не желаю и мне не за что извиняться!”.

9. Литературные новости

В гостиной горел свет и перекатывались разговоры. Похоже, там собралась вся семья и кто-то ещё с подозрительно знакомым голоском. Звонкий голосок то вспыхивал, то затихал. И ещё играла тихая-тихая, совсем неразличимая музыка, хотя патефона дома, кажется, не держали.

Кими снял ботинки и прокрался в гостиную, надеясь, что его никто не заметит.

Обставленный свечами стол впечатлял ― имелся рис, бататовая каша, редька, приправы и характерные французские булочки, которые Оно-семпай звала “куросанами”. Ну и сакэ, само собой.

― Бурику-сан бы это не одобрил!

Спиной к стене сидели мама, кот и младший брат, а под такамоно расселись отец, и ― новый одноклассник, Сатотакэ Юкио!

Юкио-кун уже вполне освоился. Он что-то увлечённо рассказывал, встряхивая безукоризненно сверкающей причёской.

― Кими-тян, присаживайся,― отец был настолько счастлив, каким его не видели уже несколько лет,― Угощайся. У тебя такие замечательные одноклассники, столько вкусного приносят. Почему ты никогда не приглашаешь их в гости?

― Я думал… они вам не понравятся,― только и смог произнести Кимитакэ.

― Умные дети нравятся всем. Особенно, если у них родители хорошие. И друзья, Кими-тян, это ужасающе важно. Думаешь, почему мы тебя в эту школу отдали? Зачем люди на юридический Токийского университета поступают? Что, в других университетах юридического нет? Или там какие-то законы другие? Связи, Кими-тян, связи! Кто на одном курсе с министром учился, тот в жизни не пропадёт… ну разве что героем войны станет. Вот увидишь, Кими-тян, лет через тридцать, все твои однокашники станут кем-нибудь, но станут. И ты станешь! Неизбежно станешь. Чем выше вода ― тем выше корабль.

― Кими-тян у нас человек искусства,― заметила мать, подливая чай Юкио,― Ему твои разговоры не интересны.

― Ну вот посмотри, Юкио-тян у нас тоже человек искусства. Но смотри, какой приятный. Как солнышко светится!

― Скорее, как луна,― улыбнулся Юкио,― Я отражаю свет от вселенского огня. Очень осторожно отражаю. Чтобы никого не обжечь.

Видимо, он не возражал, когда к нему обращались, как к маленькому ребёнку.

― Ну да,― согласился отец,― Но всё равно, посмотри, Кими-кун, как сияет твой приятель! Сияет, как новенькая монетка. Если ты берёшься за прекрасное, почему сам таким мрачным ходишь? Ты весь в меня Кими-тян, такой же мрачный. Поэтому я и говорил всегда, что тебе лучше чиновником работать, чем чужие души потрошить. На портреты посмотри наших великих классиков: Сайкаку, Басё, Байкэн ― все приятно улыбаются, в модной одежде по своей эпохе. А ты даже у себя дома сидишь пасмурный, как коммунист в одиночной камере.

― На Кими-тян русская литература сильно влияет,― заметиа мама,― Я когда-то много читала старые переводы, всё-таки дочь директора щколы. Так там мрак, начинается уже в биографии автора. Вот был в Голландии такой писатель, он подписывался Мультатули ― то есть “многострадальный”. И для русских он образец! Причём, конечно, не целиком. Что у него жена была умница и какой он дом себе в конце жизни купил, русским не интересно. Русским нравится, что его со службы выперли и что его первый роман якобы продавали очень дорого, чтобы никто не купил. А о чём этот роман, им всё равно, что они его не читали, у них своих романов хватает. Просто у русских сложилось, что любой писатель должен быть такой мультатули. Одного придворным камердинером работать заставили, другого послали на Кавказ искать приключений, третий продолжение своей лучшей книги сжёг. Они просто все хотят быть с народом, а народ любит мучеников и страстотерпцев. И только после этого понимаешь, как тяжело приходилось Толстому. Граф, богач, любимая жена, поместье огромное, каждая книга с огромным успехом расходится. К смертной казни по молодости лет не приговорён, из страны не высылался, психическими болезнями не страдал, на помойке за рынком горло себе тупым ножичком не резал. Даже водку толком не пил! Что он только не делал, чтобы получить мученика: и университет бросил, и на войне был, и с церковниками ругался: ничего не выходило. Пришлось идти бродяжничать. Потом революция, разруха, чистки: иначе люди не поверят, что писатель жизнь знает. А сейчас, я слышал, при Сталине ― он сам поэт, он знает публику ― в Сибири построили специальные лагеря, чтобы писатели там страдали.

Но Кимитакэ не мог сосредоточиться ни на его словах, ни на том, что он задумал для оправдания. Сил хватало только на то, чтобы смотреть на середину стола.

Потому что посередине стола стоял Золотой Храм.

Точнее, это был фонарь ― но в форме Золотого Храма, с петлёй под крышей. Бамбуковый каркас и раскрашеная бумага, а внутри горит огонёк. Если подвесить за петлю ― он повернётся углом, под каноничные для Золотого Храма сорок пять градусов.

(Как известно, Золотой Храм всегда фотографируют через озера и под углом в сорок пять градусов. Но не потому, что у храма нет другой стороны или он вообще декорация. Просто на том месте стоит скамеечка. А вот эту скамеечку почему-то фотографируют мало.)

― Что это?― тупо спросил Кимитакэ.

― Это Золотой Храм,― с любезной улыбочкой ответил Юкио,― Он расположен поблизости от Нары, в Киото. Ты мог видеть его на картинках.

― А откуда он взялся?

― Я его привёз. Вместе с другими гостинцами.

― И зачем он нужен?

― А зачем нужны фонари и храмы? Он освещает. А ещё им можно любоваться.

Возразить на это было нечего и Кимитакэ, покачиваясь, добрался до стола.

Родители, конечно, заметили и его запах, и его состояние. Но задавать вопросы в чужом присутствии не решались.

А Юкио и вовсе не выглядел удивлённым. Даже отец не морщался, когда тот к нему обращался.

― А что в твоей семье говорят о войне?― осведомился отец семейства

― В моей семье о войне не говорят, а делают всё для победы,― гордо отозвался Юкио и ещё раз тряхнул волосами,― А так, я даже не очень помню, кто из моих родственников что о чём думает. Слишком долго живу при школах и в общежитиях. Уже привык, что всё мое тело принадлежит не семье, а государству.

― Но причёска у тебя не школьному уставу.

― Не до причёсок,― гордо ответил Юкио,― Я как тибетский монах ― совсем оброс в усердных учёных занятиях.

― Ну, в таком случае тебе может и разрешат её оставить.

Юкио оставил пустую чашку, встал и поклонился.

― Я полагаю, что мне пора спать.

Было что-то зловещее в этой вежливости. Кимитакэ не мог отделаться от ощущения, что перед ним разыгрывают какую-то зловещую пьесу, чей сюжет ему неизвестен ― но совершенно ясно, что в ней будет ещё немало пугающих поворотов.

― Кими-кун, устроишь своего одноклассника?― спросил отец, даже не посмотрев в его сторону.

Кимитакэ поднялся, пошатнулся, но устоял. Ноги не слушались. Он был способен только ковылять, навалившись на Юкио и мягко подталкивая его в нужную сторону.

Спальня детей была на втором этаже ― расчёт был на то, чтобы они росли как можно незаметней.

Они поднялись по лестнице и Сатотакэ без подсказки отодвинул нужную дверь.

Кимитакэ рухнул на стул и безуспешно попытался стащить с себя школьную форму. Но форма не слушалась, она опутывала, словно мумию.

Младший брат, Тиюки, был уже там. В отличии от Кимитакэ, его воспитывали родители, поэтому он куда лучше усвоил, чего от него хотят. Поэтому он не только хорошо учился, но ещё ухитрялся быть незаметным ― искусство, для высокого, нескладного Кимитакэ почти недоступное.

В их семье спали, как в старину, на полу, вповалку, накрывшись безразмерным одеялом и согреваясь от тел друг друга. Братик уже лёг и смотрел на вошедших сверкающими глазами.

За окном мягко сияло ночное летнее небо. Юкио подошёл к столу, не глядя смахнул тетради на пол и положил чемоданчик, а сверху водрузил свою ученическую фуражку.

Кими застонал.

― Что такое, Кими-семпай?

― Я… фуражку потерял.

Юкио кивнул, открыл чемоданчик, достал ещё одну и положил рядом. И почему-то стало стало ясно, что для Кимитакэ она будет впору.

А потом Сатотакэ принялся раздеваться. Он делал это с необыкновенным изяществом, перебирая пуговицы, словно кнопки саксофона. И почему-то было ясно, что смотреть на это ― опасно.

Кимитакэ уронил голову. Потом рухнул на колени. И пополз, больше наощупь, под одеяло. Забрался, уронил голову и ощутил, как сон окутывает его, словно паутина, а узоры на обоях поползли в разные стороны, превращаясь в полоски змеиной кожи.

Он успел ощутить, как кто-то ещё полез под одеяло, задел его босой пяткой и царапнул по лицу ароматными длинными волосами, догадался, что это Юкио влез между двух братьев, где теплее всего ― а уже потом провалился в угольную яму тяжёлого, изнурительного сна без малейшего проблеска сновидений.

***

Кто-то толкал – сначала в правый бок, потом в левый.

― Юкио-кун, если хочешь лечь, забирайся к стенке и спи нормально!― скомандовал Кимитакэ. И не стал даже открывать глаза.

― Вставай, онее-сан! Утро уже!

Кимитакэ разлепил веки. За наглухо закрытым окном чирикало летнее утро. Всё хорошо, только вместо головы ― тяжёлый гулкий бидон, с какими ходят за керосином.

На футоном навис младший брат ― и беспощадно расталкивал.

― А где Юкио-кун?

― Внизу. Он толковый, такие раньше всех просыпаются. Давай, вставай, дохлятина!

― Братик такой вежливый!

В прохладной гостиной доедали остатки вчерашнего пиршества. Кот посмотрел на Кими осуждающе. Пришлось взять его на руки и хорошенько погладить.

― В наши дни проявлять слабость – это пятно на всю жизнь,― отец, по своему обыкновению, разглагольствовал,― Я слышал, одного парня отчислили после сложнейшей учёбы на боевого пилота за то, что он в последнюю ночь перед выпуском сбежал в город и напился хуже корейца. Конечно, обидно потерять хорошего пилота. Но если бы его простили, то был бы потерян весь выпуск. Каждый из них бы решил, что теперь, после экзаменов, им разрешается всё.

Отец был невыносим в своей неизменности. Сколько Кимитакэ его помнил, он оставался одинаковым ― понурым, тощим, с брезгливо изогнутыми губами и в очках с оправой из тонкой проволоки. Не похожий ни на дедушку, ни на бабушку, он вместо этого был похож на всех мелких чиновников одновременно.

Сейчас отец читал серую утреннюю газету, вцепившись в неё по-птичьи тонкими пальцами.

― Кстати, Кими-кун, тут есть и литературные новости. Так вот,― отец склонился к газете и принялся зачитывать, чтобы не допустить ни малейшего искажения смысла:― “китайский поэт-модернист Гу Фу подтвердил слухи о своей смерти”.

― Отец, скажи, а ты случайно не помнишь, кто такие “три героя”,― неожиданно сам для себя спросил Китикакэ,― Про них могли говорить лет шесть назад, когда ещё в столице были беспорядки.

Отец нахмурился ― как он хмурился на подчинённых, которым что-то от него было надо. Зарылся в газету, отхлебнул чая. И только потом ответил, всё тем же грустным голосом:

― Ты немножко путаешь. Это было не шесть, а одиннадцать лет назад. Когда была Шанхайская операция, три солдата инженерных войск обвязали себя взрывпакетами и бросились на колючую проволоку, чтобы расчистить путь для наступления. Их и называли тремя героями. Но недолго.

― Но почему?

― В них уже не нуждались. То, что случилось в Шанхае, было слишком неудобным событием я чтобы про это оказалось уместным писать в газетах. Ведь Шанхайская операция ― была не войной, а эпизодом, всего лишь высадкой. Вот они и подзабылись. Вам про них, наверное, даже и не рассказывали.

― Не рассказывали,― согласился Кимитакэ,― у нас теперь новая война и новые герои.

― Трудно соперничать с достоинствами умерших,― отозвался отец,― Живого человека тяжело прославлять ― он слишком живой, на него глянец не наведёшь. Это всё равно, что человека заживо бальзамировать. Красота посмертная ― она только так и устроена. Живой человек такой славы не вынесет. Не мечтай, пожалуйста, сынок, что ты когда-нибудь так прославишься. Настоящие подвиги самопожертвования ― для здоровых, выносливых, малоразговорчивых и послушных. Почти все новые герои ― крестьянские ребята с юго-востока, где Кюсю и окрестности. Там живёт настоящая порода. А здесь, в больших городах, люди совсем другие. Культура тут упадническая, искушений много, люди становятся слабыми, эгоистичными, изнеженными. С детства склонные к онанизму, они не годятся для подлинных испытаний. Такие люди не способны стать великими героями. Это и медицинская комиссия подтверждает…

Отец продолжал говорить и говорить, а Кимитакэ вдруг вспомнилось, как в младших классах читали рассказ, где молодой самурай получает письмо от матери. В этом письме мать сожалеет, что сын был занят вопросами снабжения и не смог принять участия в недавнем кровопролитном сражении ― ведь могут подумать, что он малодушен и не готов покрыть себя славой. “Сынок!”― писала мать,― “Не пей сырой воды и содержи своё тело в здоровье ― чтобы умереть не от болезни, а от меча!” И самурай был настолько впечатлён письмом матери, что тоже расплакался.

Учитель потом рассказывал, что школьницы специально готовят и посылают незнакомым солдатам на фронт красивые открытки с каллиграфическим пожеланием: “Я желаю Вам славной смерти”.

А вот с тремя героями всё равно не было никакой ясности. Может быть, тот депутат и правда был настолько взволнован, что принялся зачем-то вспоминать героев Шанхайской операции. А может быть, во время подавления мятежа выдвинулись какие-то три героя, про которых просто потом постарались забыть, как забыли и про сам мятеж.

А может, депутат оговорился и имел в виду Три Драгоценности, на которых стоит государство? Или другие три драгоценности, которые из буддизма? Или ещё что-нибудь в трёх экземплярах?

Мало ли в мире вещей, которые собраны в тройки?..

Копаясь в собственной памяти, Кимитакэ был вынужден признать ― он был тогда ещё слишком маленьким, чтобы что-то понять. Это дедушка был на подъёме и наверняка побежал бы разнюхивать… если бы не бабушка, которая всегда на стороже.

― Убьют тебя, дуралей!― кричала она, не давая ему даже подняться от доски с расставленными камешками.

― Да как ты не понимаешь! Патриоты побеждают! Я им нужен!..

― Нет ещё!

…Ещё сонные мысли школьника как-то сами собой смешивались с голосом утренней радиопередачи.

В углу работало купленное ещё до войны радио на консоли из лакированной сосны. Родители всегда очень внимательно слушали, что передают по радио и читали газеты, но никогда не обсуждали прочитанное. Кимитакэ очень быстро догадался, что они не верят в то, что там говорят, но и не подвергают это сомнению. Совсем напротив: они стараются запомнить то, что там говорят, чтобы понять, чего от них хочет правительство. И всегда говорить на публике то, что положено.

Прямо сейчас шла передача “Народная школа”. Выступал контр-адмирал Хираидэ Хидэо, большой чин в информационном бюро военно-морского флота:

― Мать важна для нас, поскольку без матери не бывает и сыновей,― вещал контр-адмирал,― А если не будет сыновей ― кто же будет служить в нашей победоносной армии и на непобедимом флоте? Поэтому так важна миссия воспитания. Задумайтесь вот о чём: отец нации Ямато ― Божественный Император. А это означает, что каждый японской ребёнок ― это маленькое божество. А мать и (после матери) армия их воспитывают. Делают из маленького божества, так сказать, настоящее, полновесное божество ― чудесного защитника нашей страны. Особенно хорошо, если он погибает в бою, но и гибель от бомбардировки и лишений тоже имеет стратегическое значение…

Слушать это было невыносимо. Кимитакэ нахлобучил фуражку поплотнее и почти выбежал на улицу.

Влажный утренний туман задёрнул город, как занавес. Юкио стоял у калитки ― хрупкий чёрный силуэт школьной формы, чемодан, на вид совсем новенький и сверкающие ботинки. И, по сезону, два огромных зонта.

Кими невольно залюбовался этой странной, тоскующей красотой. Тонкий, совсем девичий профиль под чёрной чёлкой и белый контур перчаток из чёрных рукавов ― казалось, туман сейчас растворит эти тонкие линии и оставит только парик и школьную форму.

На дальних заводах просыпались гудки, а дальше, за поворотом, уже звенел беспечный трамвай.

― Идём,― прошептал Юкио и схватил чемоданчик.

10. Противоестественная связь с Красным Драконом

Трамвай весело бежал в сторону школы ― как будто не было ни войны, ни невзгод, а только радостное летнее утро. Кондуктор в отутюженной форме оторвал сразу три билета.

― Эх, какие приятные школьнички. Это тоже твоя сестрёнка, да?― Юкио кивнул быстрее, чем Кими успел ответить,― А чего в мужской школьной форме? Женские закончились, или она у вас суфражистка, по европейской моде?

― Это просто совпало,― отозвался Юкио с беспечной улыбочкой. Похоже, он совсем не обиделся, что его приняли за девочку. Напротив: ему было интересно, что из этого выйдет.

― Приятно видеть таких девочек!― продолжал кондуктор, не замечая очевидного,― А так, вообще, в наше время молодёжь вообще ужасная сделалась. Одна надежда, что война их перевоспитает. Вчера вечером один прицепился – ну вот бы и ехал, раз места не хватает. Так он, собака енотовидная, прямо на номер райса наблевал. Вот что ты будешь с этой молодёжью? Кстати, форма очень на вашу похожа.

Кимитакэ стало не по себе.

― Скажи, от меня чем-то пахнет?― осторожно спросил Кимитакэ. Рот ещё помнил едкий вкус одеколона, а нос не мог сообразить, это запах выветрился или он просто привык.

― Только страхом,― ответил Юкио.

От такого ответа легче не стало.

Так что Кимитакэ забился в угол, открыл книжку и попытался нырнуть в чтение. Он ещё в детстве услышал, что один писатель (великий, русский, но не Достоевский) никогда не выходил из дома без книги. И с тех пор всегда так делал сам, особенно когда хотел спрятаться от скучной поездок.

Поездки сразу стали нескучными. А ещё он прочитал много такого, что голова шла кругом.

Сегодня в пути Кимитакэ решил хоть как-то ознакомиться с идеями знаменитого Окавы Сюмэя. По радио часто говорили, что это крупнейший философ современной Японии. Раньше был связан с патриотами-экстремистами и решал философские проблемы Южно-Маньчжурской железной дороги, а теперь, как многозначительно сообщали радиоведущие, работает над возрождением тайных школ патриотически настроенных ниндзя.

У отца нашлась изданная ещё до войны книга этого мыслителя, озаглавленная “Некоторые проблемы евразийского возрождения”. Было не очень ясно, как попала в дом их семейства. Возможно, её выдали на работе отцу, чтобы сотрудники отдела рыболовства не отставали от всяких тенденций.

Книга оказалась сборником статей и лекций о международном положении. Но Кимитакэ успел прочитать только первую фразу: “Пройдя через коммунистическую революцию, Россия вступила в противоестественную связь с Красным Драконом…” ― а потом вдруг ощутил, что трамвай остановился.

***

Приехали?

Но почему не звенят двери? И почему всё вокруг так встревожены?

Кимитакэ подобрался к окну, посмотрел вперёд.

Слева и справа на улице нависали привычные угрюмые дома. А прямо по ходу движения рельсы истончались, словно во сне. И упирались в дом без особых примет, который вырос прямо поперёк улицы. Рельсы уходили прямо в дом и там пропадали.

Водитель и уже знакомый кондуктор даже выбрались на мостовую, но толку от этого не было. Дом стоял поперёк дороги, как если бы это место принадлежало ему всегда.

Водитель даже пытался стучаться в боковую дверь. Разумеется, бесполезно. Дверь была заперта, и даже в окнах было пусто.

Тем временем кондуктор успокаивал пассажиров.

― Невозможно дальше ехать,― объяснял он какой-то буйной старушке,― Видите, дом стоит. Надо с ним разобраться.

Позади уже слышались звонки ― два трамвая тоже стояли на парализованной ветке.

Кимитакэ начал выбираться из вагона. Возможно, получится добраться до школы пешком. Или как-то исправить создавшееся положение.

(Он пока не знал, как)

Вагон был набит битком, но его пропустили. Улица дохнула в лицо едкой гарью. Кимитакэ обмахнулся фуражкой, как веером, а потом зашагал к проклятому дому.
И чем ближе он подходил к дому-преграде, тем более подозрительным этот дом выглядел.

Например, он был бесцветным. И дело не в том, что архитектор подгадал так, чтобы в здании были только белая и чёрная краска. Нет, он был бесцветен по-другому, как бывают бесцветные сны. Никакие цвета не имеют значения. Не было и запахов. Только где-то далеко, по ту сторону дома, гудел невидимый проспект.

Кимитакэ подошёл ближе, напоминая себе, что в наши дни каждый должен быть смел и бесстрашен.

Толкнул дверь. Дверь не пошевелилась. Ощущение было такое, что она не просто заперта, а скрывает за собой глухую дощатую стену.

Сомнений быть не может. Стучать было бессмысленно.

Тогда он отступил на шаг и посмотрел на дом ещё внимательней. Теперь дом казался не просто чёрно-белым ― он казался скорее неким планом, схемой, знаком, который обозначал дом и был непреодолимым препятствием для каждого, кто мог его прочитать. И для трамвая, и для человека.

Кимитакэ не знал, как это сделано. Но тут определённо не обошлось без магии. И оставалось надеяться, что это та самая магия, которую он заподозрил.

Школьник достал верный пенал для каллиграфии, сдвинул крышечку ― но на этом остановился. Допустим, он попытается написать иероглифы ― но какие? Или он может даже изобразить одну из Великих Печатей, которые он успел выучить. Но опять же ― какую? Никакой подсказки.

Нет, это не могло помочь. Дом выглядел законченным и неприступным.

Скорее по наитию, он закрыл пенал и спрятал его в портфель. А потом достал нож для разрезания бумаги.

Нож достался от дедушки Садатаро. А дедушке его подарили соратники по партии, когда провожали в губернаторы далёкого острова… Красивый, блестящий и довоенный, он годился для всего, им можно было даже карандаши точить. И при этом, что удобно для школы, совершенно не был похож на холодное оружие.

Кимитакэ сжал рукоятку, замахнулся ножом ― и вогнал его прямо в дверную створку.

Сперва нож шёл тяжело ― сквозь дверь прямиком в деревянные брусья. Но потом послышался знакомый звук и рука сама поползла вверх, оставляя за собой узкую щель.

Теперь нож резал бумагу. Дорогую, очень плотную бумагу, на какой можно писать хоть новогоднее поздравление от самого императора. Но всё-таки он её резал, потому что был для этого предназначен.

И вместе с бумагой резал дом, на этой бумаге нарисованный.

Вот уже закончен первый разрез в полтора человеческих роста. Кимитакэ отступил ещё на полшага, внимательно разглядывая свою работу ― а потом опять принялся резать, на этот раз горизонтально.

Словно самурай, которому порекомендовали совершить сэпукку, он хотел делать как можно меньше разрезов ― и в то же время каждый из этих разрезов должен быть стать как можно более точным.

Горизонтальных разрезов потребовалось два, оба короткие. А потом он просто схватился за колючие края, рванул хорошенько ― и оказался перед огромной дырой, за которой открывался всё тот же Токио, к которому он привык.

Разрезанная бумага с остатками теперь уже бесформенного рисунка, таяла в воздухе. Он не успел даже разглядеть, на чём держалась эта бумага, ― загадочный дом рассеялся, словно морок. Рельсы снова бежали вдаль по знакомой улице. Путь был свободен.

Кимитакэ выдохнул, замотал головой, почти засмеялся. Потом спохватился, спрятал нож и только потом зашагал обратно.

Предосторожность была не лишней. Не хватало, чтобы кто-то ещё испугался и начал всерьёз звать полицию. А так, если всё пройдёт гладко, они даже на занятия не опоздают.

Трамвай стоял на том же месте и ничуть не изменился. Двери открыты, но рядом ни души. Те, кто спешил, уже его покинули и рассосались по обходным переулкам.

Вагоновожатый, убеждённый, что ничего уже не поделать, сладко дремал за стеклом кабины, надвинув на глаза фирменную фуражку. Видимо, он был из тех сов, кого принудительно пытаются заставить быть ранними пташками ― и поэтому они даже трамвай ведут в полусне и ничему толком не удивляются.

Кимитакэ постучал по стеклу и без единого слова махнул рукой в сторону рельс ― дескать, путь теперь свободен, можно ехать. Вагоновожатый встрепенулся, поправил фуражку, принял бравый вид, положил руки на рычаги управления и только потом мотнул головой ― дескать, забирайся, двери закрываются.

Кимитакэ вскарабкался обратно в опустевший салон.

Трамвай звякнул и тронулся. За окнами снова побежали дома.

Никто из оставшихся пассажиров так и не посмотрел в его сторону и не понял, что произошло.

Кимитакэ уже собирался вернуться к чтению, но тут услышал шлепки. И даже чуть испугался ― неужели снова какая-то напасть от неведомых врагов? А потом спохватился и опять оглядел салон.

Это хлопал Юкио ― руками в безукоризненно белых ученических перчатках. А когда заметил, что товарищ на него смотрит ― смутился, сунул сверкающие белизной руки в карманы и начал демонстративно пялиться в окно, как если бы ничего и не было.

И только длинная прядь волос над ухом покачивалась в такт движению трамвая.

***

Чем был полезен братик ― он умел исчезать. Как только доехали до школы ― сразу куда-то делся, и Юкио вместе с собой прихватил. Так что на какое-то время Кимитакэ даже показалось, что длинноволосый новичок ему просто приснился.

А ещё братик никогда не настаивал, чтобы они возвращались домой вместе. Ведь у каждого есть свои кружки и свои увлечения. И можно было совершать вылазки вроде вчерашней. Поэтому могло быть и так, что увидит он братика только дома, вечером. И уже отходя ко сну, сможет спросить (если не забудет), что он успел увидеть.

Хотя скорее всего, братик ничего не увидел. А просто сидел, как и положено, в трамвая и дожидался, как всё решиться само собой.

***

Оказавшись наедине с одноклассниками, Кимитакэ вдруг вспомнил свои первые занятия в классе каллиграфии. Он и не подозревал тогда, во что это вырастет.

(Да и сейчас не особенно представлял, до чего это всё доведёт)

В тот вечер сыпало мелким холодным дождиком, так что в классе зажгли две лампы. Старый Каллиграф дожидался их за учительским столом. Когда школьники стали заполнять класс, он даже не обернулся.

Двенадцатилетнему Кими казалось, что Каллиграф уже достиг того возраста, когда взрослеть человеку больше некуда. Изрядно тронутые сединой волосы вокруг лица с огромной родинкой около носа, светлый европейский костюм с зелёным галстуком. А см почти всегда неподвижный, словно огромный усталый айсберг.

На первое занятие собрались человек восемь и никого из дворян. Видимо, надеялись, что им и так будут ставить лучшие оценки ― как это бывало на обычных уроках. А может быть, они где-то успели прознать, что изысканная подпись на работах Старого Каллиграфа, по которой его называл директор школы ― не больше, чем псевдоним. Настоящая его фамилия была какая-то совсем обычная и крестьянская ― кажется, Ямада, а может быть и Ямамото.

Но сейчас, когда они все оказались наедине с искусством, любое происхождение не имело значения. У богатых и родовитых, особенно если они происходят из нормальных семей, а не из таких, как у Кимитакэ, просто больше времени на свои увлечения. Но каллиграфией они увлекаются редко ― в наши дни это слишком не модно.

― Вы принесли свои прежние работы?― спросил Старый Каллиграф,― Очень хорошо, доставайте и положите на край. Садитесь просторно, один человек, один стол!

Зашуршала бумага. Наставник, не поднимаясь, обвёл класс ледяным взглядом.

― Всё, что вы принесли ― чудовищно. Такой работой невозможно восхищаться, а человека со вкусом она может убить. Я буду вас учить всему и заново. Что до ваших каракулей ― прямо сейчас порвите их пополам. А потом ещё пополам. Вернётесь домой – можете сжечь.

Пауза. А потом, удивительно звонко, всхлипнул первый гибнущий лист...

Расправа произошла удивительно быстро. Словно морской вал, невидимый и рокочущий, прокатился через класс – и когда он опал, на столах остались только обрывки с чёрными кусочками букв.

― Вопрос: почему вот тот молодой человек ничего не порвал?

“Вот тем молодым человеком” и был Хитаки. С собой он принёс только чистую бумагу (даже не рисовую!) и ту самую шкатулочку с Вэнем.

― А мне нечего рвать, господин Каллиграф. Я даже тушь растирать не умею.

― Вот как. И зачем ты тогда сюда пришёл?

― Чтобы научиться!

Надо сказать, что растирать тушь классическим способом ― то ещё дело, оно даже влюблённого в каллиграфию Кимитакэ было способно вывести из терпения. Нужна всего лишь одна капля воды ― и очень много терпения, чтобы тереть, тереть и тереть чёрный брусок по этой капле, пока не покажется, что ты надавил достаточно чёрной жижи. Но сколько её ни дави, хоть до краёв чернильницу наполни ― она всё равно ухитрится закончиться где-то за два иероглифа до конца композиции. И приходится опять растирать, уже с другой каплей воды, пусть это и не по канону…

А ведь заклинание, чьи символы написаны на разных каплях, скорее всего не сработает. Не в этом ли причина упадка магии в наше время? Неспроста ученические чернильницы делают такими маленькими.

― Молодец, что признался в своей никчёмности,― говорил тем временем Старый Каллиграф,― А вот тот молодой человек почему бережёт свои каракули?

Кими был мальчик прилежный и, как говорят, способный. Поэтому ответить ему было непросто.

― Я... лучше пойду,― он поднялся над партой, чувствуя, как побагровели уи и кровью налилась голова,― Но... не буду рвать то, что рисовал. Мне оно самому нравится, понимаете? Ошибок ещё много, да, знаю. Но мне нравится, я хочу сохранить. Я пришёл, чтобы научиться лучше. Если моя манера не подходит...

― Подходит.

― Я...

― Подходит. Сядь.

Старый каллиграф не глядя взял кисточку и направил её в сторону класса – ни на кого конкретно и на всех сразу.

― Слушайте сюда, рылиндроны!― заговорил он всё тем же голосом, спокойным и высокомерным,― Ваше мастерство настолько ничтожно, что вы готовы сами уничтожать свои работы. Ведь они отвратительны вам самим! Вы готовы их терпеть, только пока их кто-нибудь хвалит. Такое отношение несовместимо с искусством каллиграфии. Есть разные школы, манеры, традиции. Но любой каллиграф к какой-нибудь, но принадлежит. Он знает, какая для него каллиграфия хорошая, какая плохая и делает только хорошую. Вы же настолько бездарны, что делаете дрянную работу, а потом оправдываетесь, будто вам неизвестно, что хорошо, а что плохо! Учить таких бездарностей дальше я не намерен. Все, кроме этих двоих – идите прочь! Ищите себе другого наставника.

Задвигались стулья. Отвергнутая шестёрка покидала комнату ― и было видно, что с облегчением.

Тем временем Наставник подошёл к Кимитакэ и навис над ним, словно грозовая туча.

― А теперь покажи, как ты пишешь.

― А что написать вам?

― Что угодно. Можешь начало “Ирохи”. Можешь кружок.

Кими, как положено, капнул в миску одну-единственную каплю воды и принялся растирать брусок. Прежде, когда жидких чернил не было, брусок на одно письмо растирали час – поэтому письма старались писать так, чтобы по получению их можно было повесить на стену...

Закончив с чернилами, Кими обмакнул кисть и вывел:

Мудрецы не могут сами вызывать удачное время. Но, когда выпадает случай, не упускают его.

(Такое висело в кабинете у отца. Отец думал, что это из Конфуция. Кимитакэ не пытался его в этом переубедить.)

― Терпимо,― произнёс Каллиграф прямо над ухом – он незаметно переместился за спину ученика,― Продать ещё нельзя, любоваться уже можно. Но кисть ты держишь вверх тормашками. Это же не карандаш и не палочки для еды.

Он взял у Кими кисть, вложил в руку правильной стороной и бережно сомкнул пальцы.

***

И вот он пропал. Неизвестно куда, и бесследно.

Была ли в этом замешана женщина? Или коммунисты?

Этого нам, боюсь, никогда не расскажут.

Такие вещи можно выяснить только самостоятельно.

11. В роли Эдобэя

Когда Кимитакэ вернулся вечером домой, его встретила музыка. Он снимал ботинки и прикидывал, как долго осталось до ужина ― а музыка звучала, приглушённая, но явная и полузнакомая.

Очевидно, что источник музыки был в доме. Но он не мог понять, откуда она взялась. Родители и в мирное время музыкой не увлекались, младший братик во всём их слушался, да и сам Кимитакэ разбирался в ней слишком слабо, чтобы получать удовольствие.

Но всё-таки он сделал паузу и сделал усилие, чтобы сообразить, откуда доносится музыка. И даже угадать, кто мог такое устроить.

Кимитакэ отодвинул дверь и подозрение его подтвердилось. В пустой дедушкиной комнате прямо на столе взгромоздился древний патефон с кованым медным раструбом. На патефоне степенно вращалась пластинка, и звучала музыка ― исполненная на вроде бы знакомых европейских инструментах, но всё равно странная, ломаная, нервная, от какой по коже начинают ползают холодные слизняки.

А рядом сидел Юкио ― во всё той же чёрной школьной форме ― и с любопытством смотрел на вошедшего.

― А что это играет?― осведомился Кимитакэ.

― Не знаю. Я взял пластинку, которая лежала сверху самой первой.

Кимитакэ тоже сел к патефону, поднял конверт. От того, что он увидел, у него похолодели руки.

Это было то самое “Снизойди на эти жёлтые пески” Адриана Леверкюна, которую он обсуждал с маэстро Леви. В исполнении Симфонического Оркестра Осаки, если это имело какое-то значение.

Кимитакэ понятия не имел, что у него есть такая пластинка. Он не мог её увидеть даже случайно ― иначе бы вспомнил, когда Леви о ней заговорил.

Всё это накупил дедушка Садатаро на пике влияния и славы и просто поставил в углу. Пластинки он купил, скорее всего, из сообрежений, чтобы хорошо смотрелись на полке.

Дедушка тоже не разбирался в музыке и вообще видел в актёрах и музыкантах опасных соперников ― потому что они тоже умели тянуть за струны души и морочить голову. Но патефон в те времена уже был важной частью интерьера, во всех журналах их рисовали.

А те, кто пытался изъять имущество уже после краха, просто не стали мучаться с этой махиной. Вот и стояла она в углу, значительная, и безмолвная, пока не пришёл Юкио и не оживил.

― Похоже, ты совсем собрался ко мне переселиться,― заметил Кимитакэ, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

― Если твои родители не против ― я могу.

― Это очень их удивит. И я думаю, они не согласятся. Они не против, только чтобы ты иногда гостил.

― Ты же сам видел ― я вежливый и чистоплотный.

― А ещё связан с тайными обществами,― заметил Кимитакэ,― Я думал, такого ученика и в школе не очень терпеть будут.

― А может быть, я исследователь,― заметил Юкио и сверкнул глазами,― Или коллекционер.

― И в музыке тоже разбираешься?

― Почему ты так решил?

― Ты слушаешь современных европейских композиторов.

― Я ничего не знаю о современных европейских композиторах.

― Зачем тогда поставил пластинку?

― Чтобы никто не мог послушать, о чём мы сейчас говорим. Я взял первую попавшуюся. Кажется, это какая-то симфония. Значит, достаточно громко. Народные песни для такого не годятся.

Кимитакэ так и хмыкнул.

Юкио сидел рядом и был совсем небольшим, на голову ниже долговязого Кимитакэ. За счёт этого он выглядел даже младше, лет на четырнадцать. И всё равно он казался недоступным и непобедимым.

― А о чём ты хотел со мной поговорить?― спросил Кимитакэ.

― Давай сначала ты у меня спросишь обо всём, что тебя волнует.

― Хорошо…― Кимитакэ задумался, а потом вдруг выпалил:― Что ты скажешь про “Общество Зелёного Дракона”?

Про это общество он сам только что прочитал в той самой книжке, пока ехал домой на трамвае. Окава Сюмэй утверждал, что они очень влиятельны даже в современной Германии и могут даже устраивать экспедиции в Тибет. Причём за государственный счёт.

― “Общество Зелёного Дракона”, разумеется, существует,― не моргнув глазом, отчеканил Юкио,― но от нас отличаются полностью. Мы разыскиваем злодеев, а они ― тибетские тайны.

― Искать злодеев опаснее.

― Именно поэтому мы этим и занимаемся. А “Общество зелёного дракона” всё равно ничего не добьётся. Для тибетских тайн есть монахи. Наши и тибетские. Они этими тайнами каждый день занимаются, и всякие туристы и скалолазы им только мешают.

― Но неужели какие-то непонятные события в тылу могут что-то значит, когда идёт война?― Кимитакэ наконец решился задать свой главный вопрос.

― Ты что, думаешь, раз война, можно и не умываться, и мусор на улицах не убирать?

― Нет, конечно нет. Я думаю, что во время войны даже стихи писать можно, и музыку исполнять. Я же не европеец, чтобы в любую чушь верить. Но есть другое. Враги же вокруг нас, и они очень сильны. Мы не знаем их планов. Мы не знаем и планов нашего генерального штаба. Оно и к лучшему, меньше шанса, что они утекут к противнику. Но вот, что я подумал. Может, будет лучше, если мы просто станем делать то, что требует от нас национальная оборона? Потому что сейчас даже воры знают, что если они победят, пощады не будет.

― Я слышал, что на войне мелочей нет.― отозвался Юкио.

― Получается,― Кимитакэ смотрел в стол, но всё равно ощущал взгляд приятеля,― мне всё же имеет смысл доложить о твоём подозрительном поведении.

― И отправить меня вместо учёбы на Хоккайдо лес валить? Или ты полагаешь, что мне лучше подойдут удушливые джунгли Индонезии?

― Куда тебя отправят ― решать буду не я. И не мне решать, действительно ли ты шпион, или просто меня разыгрываешь.

― Если ты действительно захочешь мне помочь ― тебе придётся много что решать самому,― заметил Юкио.

― Тогда ответь мне снова. Что тебе от меня нужно? Почему ты приходишь ко мне домой и делаешь так, чтобы родители нас не слышали.

― Ты сразу со мной подружился.

― У тебя было время, чтобы точно так же подружиться с кем угодно из моего класса!

― Раз так, то вот, смотри.

Юкио полез в карман и достал что-то металлическое. Сначала Кимитакэ подумал, что это какой-то диковинный металлический пенал для каллиграфических принадлежностей. Но потом разглядел, что на белой, как свежевыпавший снег, перчатке лежит императорская хризантема, затейливо отлитая из какого-то простого металла, больше всего похожего на сталь.

― И что это для меня значит?― спросил Кими.

― Я думал, ты спросишь, выдадут ли такую же и тебе?― хризантема снова скользнула в карман.

― Как видишь, не спросил.

― Я заметил, что ты занимаешься каллиграфией. Каллиграфией…― Юкио замотал белоснежной ладонью в воздухе, словно не мог ухватить нужное слово,― в самой древней её форме

― Я просто изучал вещи, как-то с этим связанные.

― Изучал достаточно, чтобы овладеть?

― Все чему-то учатся,― заметил Кимитакэ,― Хокусай покупал у голландцев европейские картины, чтобы постичь европейское искусство. А когда чёрные корабли возвращались назад, уже европейские художники скупали гравюры Хокусая, чтобы постичь его технику.

― Надо же, какой ты образованный. Про это рассказывают в школе?

― В нашей ― нет. Искусство слишком сложно для государственного человека. Это из моих изысканий. А ещё я слышал, что Хокусай на старости лет мечтал научиться рисовать птиц так, чтобы они оживали и взлетали с листа. Не слышал, получилось ли у него, ― но это была достойная задача для восьмидесятилетнего старца, ”одержимого живописью”.

― Красиво, но бессмысленно,― заметил Юкио,― Зачем государству птицы, которые оживают с бумаги? Птиц и так летает немало, не все их них съедобны и поэтому на них мало кто смотрит.

― Я тоже думал над этим. Думаю, всё дело в том, что Хокусай был великим человеком. Мы, люди простые, не способны понять великих. Мы можем только смотреть на них с почтением и восхищался.

― Однако я слышал, что в Токио появился один школьник, который решил возродить этот промысел,― продолжил Юкио, продолжая смотреть вбок,― И у этого школьника получилось то, что не вышло у Хокусая, хоть и лет ему совсем не много. Под его кистью оживают драконы и рвутся декорации, созданные самыми искусными мастерами иллюзий.

― Ты мог многое слышать, но обратился не по адресу,― Кимитакэ поморщился и принялся тереть глаза,― Я не знаю, зачем каллиграфия вашей Стальной Хризантеме, но современный мир прекрасно обходится без неё. Мои увлечение ― устаревшее и бесполезное, оно не приносит ни денег, ни внимания женщин. Даже фехтовальщик, эксперт по кендо, принесёт стране больше пользы, особенно если окажется на фронте.

Музыка давила. А потом вдруг вступило сопрано и впилось прямо в сердце, словно хищная птица. И Кимитакэ ощутил, как по щеке сбегает тёплая слеза.

― Автор ― худший судья своему творчеству,― отозвался Юкио.
Кимитакэ поднялся, с трудом управляясь с затёкшими ногами. Продолжала звучать чудовищная музыка Леверкюна, и ему хотелось, хоть он и был сейчас трезв, подражать маэстро Леви. Решительным шагом он приблизился к стене и указал на классическую гравюру XIX века ― не конфискованную только потому, что оказалась ничего не стоящей копией.

Эту картину европейцы знают, как “Портрет актёра театра Кабуки”. Хотя её полное название ― “Отани Онидзи III в роли Эдобэя”. В американском альбоме она называлась “Отани Онидзи III в роли слуги Эдобэя”, но это, конечно, потому что искусствоведы не смотрели саму пьесу: Эдобэй по сюжету никакой не слуга, а главарь шайки воров. Просто его амплуа ― якко, какое обычно бывает у буйного слуги, который постоянно лезет в драку. Театр кабуки устроен так, что там возможны в принципе любые роли, ― а вот амплуа ограничены.

Сейчас это мало кто знают, потому что классические пьесы смотрят редко.

А вот Кимитакэ смотрел. Бабушка заставила.

― Знаешь, чем знаменит автор этой картины?― спросил Кимитакэ.

― Чем-то, кроме картины?

― Именно так. Мы знаем его имя ― он подписывался как Тосюсай Сяраку ― и больше ничего! Два года он выпускал такие вот гравюры, и выпустил почти полторы сотни. А потом пропал так же неожиданно, как появился. Больше о нём ничего узнать не удалось. На гравюрах ― актёры самых разных театров. Это только осложняет поиски, мы не можем привязаться ни к чему конкретному. А ещё в одной книжке о поэзии упомянуты два стихотворения поэта Сяраку ― но точно известно, что это был другой Сяраку. И сохранилось несколько календарей, оформленных человеком по имени Сяракусай. Про этого даже не известно, тот этот Сяраку или нет.

― Думаешь, человеком, который подписывался как Тосюсай Сяраку, мог быть кто-то из твоих предков?

― Думаю, что этот человек уникален. Есть люди, про которых известно немного. Есть люди, про которых ничего неизвестно ничего, кроме их работ или просто их существования. Достаточно вспомнить восемь незарегистрированных императоров, про которых мы не знаем ничего, кроме того, что они правили в глубокой древности. Но Сяраку успел оставить о себе только известие о том, кем он не является. Если обозначить количество сведений, которые у нас есть о гравёре Сяраку, числом ― это будет не просто маленькое, а даже отрицательное число!

― Вижу, ты силён не только в каллиграфии,― заметил Юкио,― но и в арифметике. А поэзией случайно не увлекался? Или может скульптуры из дерева режешь?

― На это меня уже не хватает. Каллиграфия бездонна, её можно изучать бесконечно.

― А к чему ты завёл разговор про эту картину?

― По твоему примеру. Ты тоже много темнишь.

― Хорошо, скажу прямо,― ответил Юкио,― Твои умения впечатляют. Но чтобы они расцвели, нужна организация. Без организации ― ничего не добиться.

― Неужели у вас настолько мало людей, что вы готовы вербовать школьников, увлечённых каллиграфией?

― Наоборот! Требования к новым членам нашего общества весьма высоки. Это должны быть люди способные и обеспеченные. Мы занимаемся спасением страны, а это требует неочевидных расходов. Например, может оказаться так, что кому-то из организации предстоит поступить в Токийский университет, или совершить далёкое путешествие, или собрать небольшую частную армию.

― Не думаю, что нам разрешат в разгар войны собрать даже самую маленькую частную армию.

― Ты боишься?

― Допустим.

― Но мало того, что ты боишься ― ты стесняешься этого,― Юкио улыбнулся,― А стесняешься. потому что не знаешь главного ― что тут и надо бояться. Бояться естественно. Не бойся бояться, потому что иначе ты можешь ослабнуть. Обманщики и вредители ― они всегда так делают. Сначала они ставят условие, чтобы ты не проявлял страха, гнева, или любых других естественных чувств ― а потом начинают тебя на него провоцировать. И вот ты испытываешь чувство ― но должен его не испытывать. И от этого, пусть на пару минут, становишься сумасшедшим. Тут-то он тебя и хватает! Потому что сумасшедший ― всегда беспомощен!

― Ты хорошо говоришь. Обещаю, что буду испытывать страх, как положено. Но я не замечаю, чтобы сильно боялся ты. Хотя вроде бы мы в одном положении. В чём твой секрет?

― Я, разумеется, не боюсь,― ответил Юкио,― Но это потому, что я ― не совсем человек.

***

― Так всё-таки,― снова заговорил Кимитакэ,― объясни ― что вам, не совсем людям, от меня нужно?

― Теперь, когда ты задал вопросы, объяснить это будет сравнительно просто. На самом деле это не нам, это от нас правительству кое-что нужно. У них (они не говорят откуда) есть очень достоверные сведения, что противник готовит удар по нашей школе.

Кимитакэ задумался.

― По-моему, ты говоришь что-то невероятное,― сказал он,― В духе сёгуна Оды Нобунаги. Зачем бить по школе? Она труднодоступна, к ней не выйти с моря, она не стоит на важном перекрёстке. Рядом императорский дворец ― почему тогда по нему не ударить? Или по какому-нибудь из министерств. Здесь нет ни старших офицеров, ни секретных бумаг.

― Потому что это самая престижная школа страны. Да, здесь нет старших офицеров ― но здесь учатся их сыновья. Скандал будет невиданный, и государство может треснуть от него изнутри. Напротив, бить по министерствам сейчас бессмысленно. В министерствах и во дворце давно уже нет никого, только слуги и курьеры изображают бурную жизнь. Все, кто отвечает хоть за что-то, давно уже спрятались ― кто в бункер, кто в главную резиденцию.

― Если так рассуждать, то под угрозой корпус девочек. Мальчики в случае чего будут только рады погеройствовать.

― Но это же не будет атака сорока семи самураев ночью через забор. К тому же, за школой тщательно наблюдают. Танк сюда скрытно не подвезёшь. Противнику придётся действовать тоньше.

― И где же эти наблюдатели?

― Они есть и внутри и снаружи. Наблюдают достаточно хорошо, чтобы никто из учеников ничего не заметил.

― Я не помню, чтобы у нас были какие-то происшествия.

― Потому и не помнишь, что наблюдатели справляются хорошо. Но возникли новые обстоятельства и было решено отправить в школу ещё одного наблюдателя.

― И этот наблюдатель ― ты?

― Верное наблюдение!

― И что ты успел увидеть?

― Ничего особенного. Но случилось кое-что значительное. Я встретил тебя. Человека, который занимается древними, ныне забытыми способами войны. А это куда ценнее простых наблюдений.

― То есть ты думаешь, что диверсант ― это я?

― Наоборот. Я думаю, что ты и есть тот самый человек, который поможет нам вычислить и поймать этого диверсанта.

Кимитакэ почти рассмеялся.

― Послушай, ну это нелепо. Я плохо гожусь в солдаты и совсем не гожусь в боевые маги-каллиграфы. Я знаю и умею совсем немного. Да и это узнал только потому, что меня учил Старый Каллиграф.

― Видимо, непростой человек, этот Старый Каллиграф.

― Господин директор упоминал, что он сын портного. А его красивая печать ― просто псевдоним.

― Ты даже не представляешь, как это сужает круг подозреваемых. Подумай сам: тебя учил человек, которого взяли преподавать каллиграфию в кружке самой престижной школы страны. Я даже больше скажу. С тех пор, как он пропал, замены ему не нашлось…

― Но кто-то же делает всю каллиграфию там, где она ещё нужна! Весь город в вывесках.

― А вот про боевое применение что-то не слышно…

― Я должен вас кое о чём предупредить,― перевёл дыхание Кимитакэ,― Мои знания очень, очень, невероятно ограничены. И они определённо подсказывают мне только одно: я не выдержу битвы с достаточно тренированным магом.

― Так тебе и не надо его побеждать,― ответил Юкио,― Тебе не придётся его побеждать. Тебе будет достаточно помочь нам его вычислить и найти. А подавление потенциальной угрозы ― уже задача императорской армии и флота.

Пластинка закончилась. Игла соскользнула с чёрного диска и в раструбе зашипело, как если бы где-то в недрах патефона проснулась голодная кобра.

12. В чащах юга жил бы цитрус? Да, но фальшивый экземпляр!

Юкио поднялся и прошмыгнул к патефону, обдав лицо холодком. Вернул иглу на начало пластинки, а когда началась музыка, сначала прислушался, наклонив голову, а потом вдруг принялся дирижировать. Он размахивал руками так страстно, что, казалось, ломаная музыка из раструба и правда подчиняется движениям белоснежных перчаток.

Наконец, он успокоился. Пошёл обратно к прежнему месту. Только сейчас Кимитакэ заметил, что тот самый нелепый фонарь в форме Золотого Храма стоит на столе ― и горит достаточно ровно.

Юкио бросил в рот сигарету, другой рукой схватил фонарь. Отработанным движением прикурил от Золотого Храма, а потом оттолкнул ногой раздвижные двери, что вели во мрак ночного сада.

Юкио поднял фонарь над головой и несколько раз закрыл и открыл его ладонью. Потом вернулся и сел, не переставая дымить сигаретой.

Кимитакэ впервые вспомнил, что он ещё не ужинал. Но не мог даже встать ― музыка неумолимо давила на плечи, словно мешок, набитый камнями.

― Сейчас придёт ещё один человек,― сообщил Юкио.

― Он тоже будет меня проверить?

― Нет,― Юкио выпустил едкий дым,― Нужно поработать над её образованием.

В саду затрещали ветки и на пороге показалась подозрительная маленькая тень. Мгновение ― и тень шагнула на свет, превратившись в девочку.

― Ёко-семпай???― только и смог выпалить Кимитакэ.

Ёко Атами бесшумно задвинула створки и комната снова стала походить на тесную коробку. Потом подошла ближе и подсела к столу, как раз напротив Юкио.

― Вот теперь все в сборе,― весела сообщила она.

― Она что, тоже состоит в Стальной Хризантеме?― осведомился Кимитакэ.

― Ты догадлив,― заметил Юкио.

― И какие же у неё сверхъестественные умения?

― Ты мог их не заметить, но не мог не испытать их на себе.

Кимитакэ покопался в памяти, но смог вспомнить только Леви. Человек взрослый и знающий ― но его не пригласили. Видимо, его способности были недостаточны.

А может бы причина в том, что такие дела поручают только подросткам.

― Расскажи нам, что ты умеешь,― сказал Юкио.

― Немногое,― ответил Кимитакэ.

― Мы и хотим знать пределы твоего искусства.

― Мои способности невелики. А пределы искусства каллиграфии скрыты во мраки. Я и правда не знаю всех существ, которые я могу призывать. И тем более не знаю, приходят ли они из других мест, или рождаются прямо под кистью.

― А скажи, можно с помощью каллиграфии уничтожить, к примеру, штат Калифорния?

― Может быть и возможно,― ответил Кимитакэ,― но потребуется лист размером с половину Токио. А главное ― зачем это нужно?

― Да так. пара идеек наметилась… Ты рассказывай, рассказывай, с самого начала.

― Мне придётся рисовать и показывать,― пояснил Кимитакэ и поднялся. Покопался в сундуках и достал стопку бумаги, уцелевшей от дедушки Садаторо. Когда в очередной раз описывали имущество, на неё никто не польстился ― но сейчас, по военному времени, такая плотная бумага для записей государственной важности была настоящим богатством.

За ней последовала шестиугольная губернаторская чернильница из зелёного китайского мрамора. Чернила наполовину засохли, но их удалось разболтать.

― То, что я буду говорить, относится к глубочайшим корням нашей культуры,― начал Кимитакэ,― Иностранцы почти не могут её понять, да и сами японцы мало в таких вещах разбираются. Иногда даже может оказаться, что иностранный исследователь разбирается в этом лучше коренного японца. Но одно дело разбираться ― а другое прикоснуться к корням.

Что касается европейцев ― они, конечно, могут научиться красиво писать иероглифы, но понять этот фундамент далеко не способны. Их почему-то волнует Бог, как он создал этот мир и почему сделал это так плохо. Они даже моего дедушку по этому вопросу искушали. Якобы раз этот Бог нас всех сотворил, то его вмешательство совершенно необходимо, чтобы человек имел шанс на спасение.

А я на это могу возразить, что в записях “Кодзики” перечислено возникновение великого множество богов разной степени значимости ― но нет ни слова о сотворении человека. Люди появляются на её страницах словно сами собой. Возможно, они тоже появились от какого-то божественного брака, просто боги, занятые устранениями безобразий, что учинил Сусаноо, не успели обратить своё внимание.

В этом уникальность нашего национального сознания. Люди страны Ямато подобны богам и не нуждаются, чтобы их спасали!

― Это,― заметил Юкио,― известно и мне. Только я пришёл к пониманию через практику.

― Что до европейцев,― продолжил юный каллиграф,― то они уже вторую тысячу лет не могут перебраться через проблему Бога, который наделил весь мир смыслом, но не сказал каким.

Для наглядности это можно изобразить в виде картины.

Ехал трамвай, далеко-далеко. В конце концов пассажирам стало скучно и они начали спорить:

одни говорят, что выпустить их может только водитель

другие – что водитель может только поворачивать, трамвай двигается за счёт мотора, а дверей не бывает,

третьи – что водитель есть, но найти его нельзя,

четвёртые – что весь трамвай это и есть один огромный мотор,

пятые – что пассажиры тоже часть мотора,

шестые – что при движении по замкнутому маршруту водитель не нужен, а достаточно мотора,

седьмые – что мотор только толкнул трамвай, а дальше он своим ходом,

восьмые – что если ездить по кругу, то и мотор не нужен, достаточно инерции,

девятые – что раз никто ни разу не был за пределами трамвая, то нет смысла делить мир на трамвай и нетрамвай

десятые – что если хочешь понять трамвай, надо проложить через вагон рельсы и пустить ещё один трамвай, можно игрушечный

одиннадцатые – что нет ни мотора, ни водителя, ни трамвая, ни рельс, а все пассажиры – одновременно водители и каждый ведёт трамвай в свою сторону…

― Что-то какая-то чушь получается,― заметила Оно.

― Вот поэтому и нет во мне веры в европейскую философию. Оружие у них хорошее, а мышление никуда не годится. Только и умеют, что слова переставлять.

― Ты хорошо говоришь о скверном оружии наших врагов,― заметил Юкио,― Теперь расскажи про наше, хорошее.

Кимитакэ наморщил лоб, кисть замерла в воздухе.

― Я думаю, мы сможет разобраться в этом вопросе, если посмотрим на невероятно древней символе, который мы, японцы, читаем как “бун” (и ещё другими способами), а китайцы – как “вэнь”. Вот как он выглядит в чистом виде.

И Кимитакэ изобразил: 文.

― На географических картах он обозначает школу, поставленное после названия страны – язык этого государства, вместо со знаком Человек – литератора, вместо со знаком Воздействие – культуру, вместе со знаком Умысел – смысл сказанного, а в женском имени Фумико – что родители были люди литературные и образованные. Как видите все они так или иначе связаны с письмом, украшением, узорчатостью.

Более того, само название классического китайского вэнь-янь есть ничто иное, как вэнь+янь (то есть Вэнь+Слово!). И даже наш классический литературный язык называется бунго (Вэнь+Язык!). Ну и, говоря о твоём тайном увлечении, сама литература – это бун-гаку, Вэнь+Изучение!

Вспомним и ещё одно значение знака Вэнь в нашем языке – Монета!

Согласно классическим комментариям, этот значок произошёл от древнего рисунка, который изображал человека с татуированной, или, возможно, разукрашенной грудью.

Мудрецы древности “беседовали кистью”, без слов, просто писали вопросы и ответы. Они учили, что подлинный язык – узор, а звуки не имеют значения, ведь жители разных провинций произносят одно и то же слово по-разному.

У других народов сохранилось подобное учение об Истинной Речи, на которой невозможно солгать ― ведь каждое слово на ней обозначает некоторый предмет, а если такого предмета нет ― он немедленно возникает. Великий аргентинский исследователь Франсиско Асевадо утверждает, однако, что эта трактовка даже не индоевропейская, а восходит к традиции культуры Укбар, чьи следы обнаружены неподалёку от Армении. Этим объясняется то, что маги Европы произносили заклинания, а маги Китая ― писали. Но это не имеет большого значения ― как все мы знаем из младшей школы, многие иероглифы содержат в себе второй ключ-подсказку, который сообщает, как их примерно читать. Только это чтение существовало, разумеется, в Китае и глубокой древности, так что от этих подсказок мало толку даже самим современным китайцам.

Следует понимать, что современный китайский очень сильно отличается от древнего. Видимо, в этом причина деградации их государства. На страницах “Книги о Дао и Дэ” или “Бесед и суждений” каждый иероглиф выражает целую бездну смыслов. Теперь же требуется целых два, а то и три иероглифа, чтобы перевести на китайский какой-нибудь новомодный термин. Например, вот как пишутся на современном китайском такие актуальные слова, как: гуманизм, порнография, демократия, концлагерь, социализм, геноцид, джаз.

Однако могущество иероглифов по-прежнему весьма велико и в современных языках действует своя вэнь.

Даже представляясь новому человеку, мы, японцы, обычно поясняем, как пишется наше имя. А про того, чьё имя не написано, можно смело сказать словами поэта:

Это было просто слово,

Это был не человек.

Когда император Фу Си изобрёл триграммы, чтобы уловить в сети Вэнь тайну великой Переменчивости и составить Книгу Перемен, он взял за основу созвездия, которые суть Вэнь Неба, и следы птиц и зверей, которые суть Вэнь Земли. Вэнь покрывает шкуры горных тигров, изгибы жертвенного дыма приоткрывают вэнь духов воздуха. В древности гадали так: записывали ответы на черепашьем панцире, а потом бросали в огонь и вэнь трещин возвещал Истину.

Конфуций писал, что именно Культурность (вэнь) уравновешивает Природность (чжи). Но позже, когда государство добралось до самых глухих уголков Поднебесной, обратным к Культурности-Вэнь стали называть Воинственность – У. Ведь ещё во времена династии Чжоу Вэнь-ван был сменён на престоле У-ваном. И уже в те далёкие времена династия Чжоу полагалась на Вэнь – и именно поэтому к ней перешёл мандат неба от династии Шан, что вела записи узелками и полагалась на духов!

В тайных китайских союзах Белого Лотоса (которые, без сомнения, пришли туда из Ямато, и произошли от почтеннейшего Нитирэна-хоси, чьё имя и значит Белый Лотос) различали учение У и учение Вэнь. У ― это алтари для простонародья, где совершали радения и обучали боевым искусствам. Вэнь – алтари для высших посвящённых, где давались тайные наставления по магии и стратегии.

Южные варвары, как водится, всё перепутали. Именно отсюда возникла странная сказка про “Хризантему и Меч”, которые якобы лежат в основе культуры Ямато. Ещё до войны ей пугали штабных генералов и прочих детей. Но разве не объяснил нам Старый Каллиграф, что между У и Вэнь нет ни малейшей разницы? Разве фигуры, которые описывает меч при фехтовании и тело при занятии боевыми искусствами – не Вэнь? Разве письмена, которые приводят в порядок умы и сердца людей в государстве – не У?

Недавние события войны открывают нам и другие смыслы великого знака Вэнь.

Разве не Вэнь узоры кишок в человеческом животе, этом удивительном дворце внутренних органов? И разве не вэнь эти удивительные изгибы на схеме, по которой можно собрать тысячи стандартных радиоприёмников? А водопровод, электрические сети, телеграфные столбы – чем эти системы не вэнь, опутавший всю страну?

Содержит ли хоть один европейский язык настолько же простые и глубокие символы? И как можно после этого сомневаться в превосходстве нашей культуры (нашего Вэнь!) над варварской?

Но сможет ли современный человек, испорченный варварскими влияниями, узреть дракона, изваянного в сердце Вэнь?

Все дела равно ничтожны перед величием Неба, все желания неуместны, если противоречат Воле Императора. А раз так, то, как учил нас мудрейший Ван Янмин, все наши дела одинаково не важны.

― Но если иероглифы настолько сильнее букв ― почему тогда каждое любовное письмо не вызывает взаимности?― осведомилась Оно.― Ему что ― вэнь не хватает?

В ответ каллиграф написал ещё два символа: 字甲.

― Что это может значить?― спросил Кимитакэ.

Ёко прищурилась.

― Как ни посмотри ― какая-то чушь получается,― признала она.

― Это чушь только на нашем языке. На классическом китайском, если верить словарям, это сочетание означает “алфавит” или “набор доступных слов”. Мы, японцы, не заимствовали это слово, потому что в повседневной жизни мы им не пользуемся. А маги и так знают классический китайский язык, им переводить не обязательно. Но присмотритесь внимательно к этому слову.

Но я думаю, не нужно всю жизнь учиться в самой престижной школе страны, чтобы заметить, что первым идёт иероглиф 字, который, среди прочего, означает “слово”. А вторым ― иероглиф 甲, который среди прочего, означает “оружие”.

В языке, как видите, заключены многие истины.

И какой бы жёсткой не была цензура словарей, мы всё равно способны разглядеть в этом сочетании его потаённый, магический смысл. Если переводить его на наш язык, то получится что-то наподобие “словооружие”. То есть написанный знак, который используется для победы в войне и установления мира. Нечто вроде трубы, которая позволяет женской энергии Вэнь перейти в мужскую энергию У, и с помощью мужской энергии У установить женскую энергию Вэнь: культуру, порядок и законопослушность. Или, если говорить ещё проще, это способ войны с применением особого сочетания и начертания знаков. Именно в этом смысл искусства каллиграфии. А вывески борделей, чернильные драконы и стихи для пейзажей ― так, сопутствующие технологии. Как сказал поэт, это просто доспехи, переплавленные на орудия труда.

― Ты можешь это нам показать?― спросила Ёко.

― Показать, значит... Ну, давай попробую.

Кимитакэ взял ещё один лист и написал на нём иероглиф. Потом взял другой лист и написал следующий. Над третьим пришлось задуматься, над четвёртым попотеть. Но пятый был настолько тривиален, что он мог бы написать его с закрытыми глазами.

Кимитакэ подул на листки, убедился, что написанное высохло. Потом свернул их в трубку, как учили. Сделал тем самым ножиком несколько разрезов. Засунул палец ― и вытащил из трубки самый настоящий меч с языками пламени пляшущими возле клинка.

Кимитакэ покачал этим импровизированным мечом, так, чтобы языки пламени собрались в ровное алое сияние.

― Ёко-сэмпай, давай лимон!― скомандовал Юкио.

Девочка печально вздохнула, но лимон из портфеля достала. Это был замечательный гибрид сорта Кабосу, похожий на крошечное жёлтое солнышко. С таким и правда тяжело расставаться.

― В чащах юга жил бы цитрус?― осведомилась у мальчиков Ёко. И сама же ответила:― Да, но фальшивый экземпляр!

― Это какое-то заклинание?― поинтересовался Кимитакэ.

― Этому меня моя русская бабушка научила,― отозвалась девочка,― Что-то вроде этого алфавита-словооружия, только по-русски, наподобие нашей “Ирохи”. Фраза, сама по себе не особенно умная, но зато в ней есть почти все буквы русского алфавита. И несмотря на власть коммунистов, этим цитрусом до сих пор телетайпы проверяют.

― Неплохо, неплохо,― заметил Кимитакэ,― Я всегда догадывался, что русские так и мечтают о реванше.

― Кидай!― внезапно крикнул Юкио.

И Оно-семпай бросила свой лимон.

Команда для Кимитакэ не было. Но руки сами сообразили, что делать.

Взмах сияющим бумажным мечом, короткий всхлип, удар в нос внезапным цитрусовым ароматом ― и вот две половинки разрубленного цитруса звонко падают на стол и катятся по лакированной столешнице, продолжая источать аромат.

― Великолепно,― произнёс Юкио и поймал одну половинку. Принюхался и довольно улыбнулся. А потом сказал:

― Пойдёмте к семье, ужинать и пить чай с лимоном. Надо же это куда-то девать.

За ужином Юкио объяснял отцу, что ставил пластинки, надеясь поднять культурный уровень Кимитакэ и обучить его современной новаторской музыке, беседу о которой очень важно уметь поддержать для карьеры в бюджетном секторе Министерствоа. Отец в ответ постоянно смотрел на уплетавшую рис Ёко и определённо хотел спросить, чему тот собирался обучать его сына, когда пригласил девочку ― но вопрос так и не был задан, а потом семья Кимитакэ пошла спать, а Юкио вызвался проводить Ёко до дома.

Вымотанный лекцией Кимитакэ провалился в сон, словно в погреб, и спал без сновидений, только изредка вздрагивая, когда казалось, что за ним крадутся враги.

А наутро открыл глаза и обнаружил, что Юкио преспокойно спит между ним и братом. Тонкое, алебастрово-светлое лицо в обрамлении чёрных, как лучшие чернила, волос было совершенно невозмутимо, а нос сопел в своём особенно ритме, который неуловимо напоминал ритмы безумного композитора Леверкюна.

13. У адмирала

На следующий день после уроков Кимитакэ сказал младшему брату, чтобы тот ехал домой один. А у него есть ещё пара дел в школе.

― Я даже знаю, что это за дела?― гордо заявил Тиюки.

― И что это за дела?

― Разумеется, свидание.

― И что, ты даже знаешь, с кем?

― Нет. Мне это совершенно не интересно.

Младший, разумеется, ошибался, но не сильно. Предстояло не свидание, а встреча, причём куда более опасная.

Кимитакэ собирался зайти к директору школы и поспрашивать его о Старом Каллиграфе.

Дом директора располагался здесь же, на школьной территории. Его построили в год основания школы, когда страна ещё жила преклонением перед европейской культурой. Причём из всех государств Европы архитектор вдохновился Россией ― возможно, потому, что разбирался в традиционной архитектуре этой страны хуже всего.

Снаружи он напоминал деревянный ящик для снарядов: в два этажа, идеально квадратный и словно сколоченный из совершенно одинаковых коричневых досок. На каждой из сторон ― по четыре совершенно одинаковых прямоугольных окна, высокие и узкие. Даже водосточных труб было ровно четыре, по трубе на каждый из углов.

Дом стоял на территории школы, но утомительно далеко ― между сосновой рощицей и оградой. Поэтому издалека казался неестественно маленьким, словно кукольным.

Кимитакэ стучал с опаской ― говорили, что адмирал слишком устал от ведомственных жилищ и может себе позволить проводить время в особняке где-то поблизости и именно там обитают все его слуги. Но, тем не менее, в ответ раздался знакомый голос ― и пригласил войти.

Школьник думал, что откроет горничная или дворецкий. Но дверь оказалась просто не заперта.

Кимитакэ прошёл через тесный и совершенно пустой коридорчик. Каждый шаг, словно по илистому дну, давался всё труднее, и на пороге кабинета он невольно замер.

В первые годы школой руководили виконты и принцы ― видимо, аристократического происхождения считалось достаточно. Именно к той эпохе относилось правление легендарного генерала графа Ноги ― и такое это было правление, анекдоты про старика ходили до сих пор. Потом, с установлением международного мира, школой руководили крупные деятели естественных наук, отправленных сюда на покой после ректорства в каком-нибудь престижном университете. Когда Кимитакэ начал ходить в школу, он ещё успел застать ту эпоху ― но не успел ей проникнуться.

После инцидента на мосту Марко Поло, той самой искры, из которой разгорелось и охватило всю Азию пламя войны, школой опять стали руководить люди военные. Казалось, вернулись времена старого Ноги ― только на этот раз было вообще не смешно.

Адмирал Номура руководил недолго и вскоре отбыл на какую-то другую дедовскую должность. Его сменил ещё один адмирал ― Яманаси. Этого побаивались даже учителя.

Кимитакэ вдохнул поглубже для смелости и толкнул створку двери. Створка отъехала и он увидел, наконец, адмирала.

Тот сидел в высоком начальственном кресле за огромным, почти в половину комнаты дубовым столом европейской работы.

Это был худой и низкорослый человек с тонкими, словно нарисованными усиками. Ему уже было за пятьдесят, но старость пока не придумала, как к нему подступиться. Одет, как всегда, в похоронно-чёрный костюм, которые сидит на нём идеально, словно униформа офицера флота.

Заметив школьника, адмирал отложил бумаги и ощутимо повеселел.

― Здравствуй, Кимитакэ-кун. Присаживайся и рассказывай, с чем пришёл.

Кресло для посетителей тоже было роскошное, с гнутыми лакированным каркасом и ситцевой обивкой в мелкий цветочек. Такие стоят в поместьях английских лордов.

― Я не ожидал, что вы так быстро вспомните моё имя,― заметил школьник, устраиваясь на непривычно мягком сидении.

― Оно у тебя достаточно редкое. К тому же, приходится помнить всех выпускников, которые достаточно хорошо учатся. Нам же именные серебряные часы в дворцовой канцелярии заказывать… Так с чем ты пришёл?

― Это совсем небольшое дело,― произнёс Кимитакэ,― Мне нужно как-то связаться с нашим бывшим учителем каллиграфии.

― А зачем он тебе? Ты что, боишься разучиться писать?

― Учитель упоминал, что у него хранятся подлинники некоторых работ… скажем так, весьма древних. Возможно, среди них есть образцы, изготовленные сразу после смуты годов Дзёкю, если с датировкой ничего не напутали. И мне кажется, сейчас самое время уговорить его передать рукописи в более надёжное хранилище. Где они смогут пережить войну в безопасности и занять потом достойное место среди наших национальных сокровищ.

Директор посмотрел на бумаги. По его лицу пробежала едва заметная тень отвращения. Потом поднялся, полез в едва заметный лакированный шкафчик из красного дерева и вернулся к столу с бутылкой тёмного стекла и двумя шестигранными стаканами, ― в американском кино из таких пьют виски.

На бутылке не было этикетки ― только инвентарный номер. Адмирал снова уселся в кресло и принялся увлечённо откручивать пробку. Кимитакэ так и не разглядел, откуда взялся штопор ― казалось, директор школы извлёк его прямо из воздуха.

― Это красное сухое вино из муската, его делают в префектуре Ниигата для наших героических подводников,― заметил адмирал,― Его свободная продажа запрещена, не достать даже на чёрном рынке. Однако все документы на его оформление идут через министерство финансов и там застревают. Поэтому вино до подводников не доходит. Ты, я думаю, догадался, где оно застревает. Но не думай, наша школа пока ещё не стала частью министерства. И никогда не станет ― чтобы льготами не делиться.

Красная жидкость хлынула в стаканы.

― А вы часто пьёте с учениками?― поинтересовался Кимитакэ, но стакан взял.

― Только если есть повод,― отозвался адмирал,― А хороших поводов в наше время всё меньше. Поэтому ― кампай!

Терпкое вино было приятным на вкус, но почему-то глоталось тяжело. Организм словно сопротивлялся непривычному ощущению.

― У вас много связей,― заметил школьник,― и на флоте и в армии, и среди придворных, и в министерствах.

― В моём положении этого не избежать. У меня же их дети учаться. Да и сами они здесь учились.

― Получается, и Старый Каллиграф получил своё место не просто так. За ним тоже кто-то стоял?

― Почему ты думаешь, что не за таланты.

― Разве может сын провинциального портного стать нашим учеником?― Кимитакэ выдержал паузу и ответил сам себе:― Вот и я думаю, что не может. Несмотря на любые таланты. Не то, чтобы есть специальное правило. Просто: не положено.

― Ты хорошо усвоил здешние уроки. А так-то его устроили по рекомендации господина Блайса. Был у нас такой британец, учитель английского языка. Ты, наверное, его даже успел его застать.

Кимитакэ прищурил глаза и действительно смог припомнить иностранца, который появлялся всего лишь на паре уроков. Тяжёлое лицо, взгляд, всегда устремлённый куда-то в сторону, и грузное тело в светлом костюме. Он говорил медленно, словно черепаха ползла, и в качестве примера для разбора приводил цитаты из переведённых им сочинений великого мастер дзен Дейтаро Судзуки, которые и на родном языке непросто понять…

― Мы познакомились с ним лет двадцать назад, в Корее.,― продолжал тем временем адмирал,― Он всё искал способа приобщиться к местной культуре. Для начала просто усыновил какого-то корейского мальчика. Я не успел объяснить ему, насколько это плохая идея для исследователя Японии. Потом он стал делать успехи: развёлся с женой, женился на японке и сделал с ней двух дочек. Такой способ постижения культуры явно ему был ближе… Этот мистер Блайс считал меня своим лучшим другом и самой всесторонне развитой личностью, которую он встречал. И даже как-то заявил, что если бы я стал премьер-министром, а почтенный Судзуки ― самым главным буддистским монахом, Япония была бы идеальной страной. Конечно, должности самого главного монаха у нас в стране нет, но эту недоработку недолго исправить. Видимо, и правда во мне было немало того, чем люди вроде него восхищатся. Например, то, что я мог дать ему должность в школе, которая и доход приносит, и оставляет кучу времени на исследования хайку. Или то, что меня вызывают давать советы самому императору.

Как и многие иностранцы, которые смогли зацепиться в предвоенном Токио, он мнил себя единственной связью между императорским двором и посольством своей великой державы. Каждый из них был уверен, что только он способен объяснить по-настоящему, какие цели приследует его великая держава. Но почему-то ни у кого из них не хватило ума понять, что таких советчиков много, очень много.

Он всё время просил меня что-нибудь доложить императору. Например, у него был смелый план прекращения войны. Оказывается, для этого достаточно нанять правильного воспитателя наследнику престола. Воспитатель должен быть во-первых, женщиной, во-вторых, американкой, в-третьих, убеждённой пацифисткой, а по религии ― квакером. Со временем наследник вступит на престол и, вооружённый новым мышлением, найдёт способ прекращения войн.

― По-моему, самое безумное в этом плане то, что он всерьёз в него верил и пытался донести наверх,― заметил Кимитакэ.

― Подчас европейцы способны на идиотизм настолько грандиозный, что жители страны Ямато не могут его даже до конца представить, не то, что понять. Возьмём преследование евреев, которое устроили наши немецкие союзники. Непонятно, какой в этом смысл ― ведь если уничтожить население, кто будет нести всякие тыловые повинности? С кого налог драть и продовольствие выколачивать? Я понимаю, убийство несколько тысяч человек, чтобы запугать сотню тысяч может быть разумной мерой ― но какой смысл убивать вообще всех, даже самых запуганных? Мы предлагали им план по переселению европейских евреев на опустошённые китайские земли под Шанхаем. Но из этого так толком ничего и не вышло, со временем на наши письма просто перестали отвечать. Получается, истребление еврейского народа для Рейха ― вопрос политический и такой же важный, как герб или принцип вождизма. Но почему Я специально спросил об этом американского консула, мистера Снайдера. А он в ответ заявил, что евреи сами виноваты в этих убийствах. Почему? Потому что если бы не было евреев ― некого было бы и убивать! Выходит, дело-то не в немецком народе. Есть что-то у европейцев, что оправдывает такую политику.

― А может быть, этот мистер Снайдер просто придумал отговорку.

― Согласен. И даже больше: придумал отговорку для себя самого! И раз она сработала ― значит, привычна и понятна им. Это для нас она звучит бредово.

― Что-то похожее мой дед говорил про айну.

― Ты не путай дикарей-айну с высокоразвитым азиатским еврейским народом,― сурово заметил директор,― Когда волосатый айну идёт по улице ― его даже дети пугаются. А еврея от европейца на лицо не отличить. Многие из тех, кто попал под волну убийств, удивлялись не меньше тебя и меня ― они уже не знали ни запретов, ни обычаев и успели даже позабыть, что среди их предков были люди еврейской культуры.

Кимитакэ взглянул в опустевший стакан и вдруг спросил:

― Вы думаете, Старый Каллиграф был агентом британской разведки? Или ставленником агента британской разведки Блайса?

― А что, Старый Каллиграф был таким ярым патриотом?

― Разве… Хотя нет, я понял. Действительно, шпиону разумно прикидываться ярым патриотом. Чтобы никто не заподозрил его в тёмных мыслях. И напротив, чтобы ему доверяли и рассказывали всё, что может быть ценным для тех, кто его заслал.

― Сразу видно ― человек ты не военный. Я задал ― тебе! ― вопрос. Если ты его не понял, могу повторить.

― Нет, ярым патриотом он не был. Но и страну не ругал. Конечно, был суровый человек. Но по-моему, претензий к императору у него не было. Он был недоволен всем человечеством.

― Трезво мыслишь ― заметил Адмирал и налил школьнику ещё.

Вторая пошла тяжелее. Школьник смог сделать только один глоточек и тут же закашлялся.

― Я думаю, его заедать надо,― заметил адмирал,― это же не сакэ, тут другой подход нужен. Пьют же его итальянцы и не кривятся. За едой, получается, лучше идёт. Но за какой едой? И легко ли её достать, особенно в условиях военного времени?

― Да, чего-то хочется,― признался Кимитакэ,― Но я сам не понимаю, чего.

― Непросто понять, чего хочешь на самом деле,― задумчиво произнёс директор школы,― Может быть, жареного угря под васаби, а может быть ― мировой социалистической революции… Вино для нас ― всё ещё напиток чужой страны, с ним очень легко запутаться. Может быть, оно и к лучшему, что не доходит оно до подводников. Нам только подводных бунтов и не хватало…

― А что случилось с Блисом? Он с началом войны тоже уволился и пропал, как Старый Каллиграф?

― Не пропал. Мы знаем, где он. С ним всё в порядке.

― Он вернулся на родину?

― Нет, мы с ним ещё надёжнее поступили. Он сейчас где-то в Кобе, в концлагере для перемещённых лиц и подозрительных иностранцев. Я, конечно, попросил, чтобы с ним там хорошо обращались. И даже послал ему шикарную открытку с фотографическим портретом Дуче и каллиграфической надписью ― думаю, ты бы её оценил. Надпись была по-английски: “Mister Blyth, life is tears”.

― Если бы со мной так поступили, я бы продолжал считать вас своим другом,― заметил Кимитакэ.

― Я зла на него не держу. Он же никому ничего плохого не сделал. Будь моя воля, я бы его вообще в гостинице держал, просто под домашним арестом. Вот война закончится ― обратно возьмём. Надо же специалисту по хайку где-то работать.

― И опять начнёт давать советы…

― К сожалению, это естественно. Все мы живём согласно природе, как бы против неё не бунтовали. Желудок производит желчь, кожа ― пахучий пот, а мозг европейца ― такие вот мысли. Это у нас, азиатов, со времён учителя Куна было принято, чтобы будущий советник трижды отказывался, а то и вовсе продолжал таскать свой хвост по грязи.

― Это может быть опасным,― заметил Кимитакэ,― вдруг при дворе подумают, что эта глупость не только европейская, но ещё и ваша.

― Я думаю, они смогут разделить,― адмирал слабо улыбнулся,― Чтобы приблизили ко двору, надо знать некоторые вещи. Если человек думает, что какой-то советник может не захотеть войны и этим её остановить ― он дурак и в советники не годится, потому что не знает элементарных вещей. И тебе тоже надо знать эти вещи, раз ты будущий слуга государства. Так вот, усвой, Кимитакэ-кун: сам император не хотел войны. Но остановить её было уже невозможно.

― Враги не оставляли нам шансов…

― Хуже. И нам, и противнику шансов не оставили противоречия. Скажи, Кимитакэ, ты знаком с идеями коммунизма?

― Нет. И это запрещено.

― Разве запреты могут остановить подростка? Если он, конечно, не трус.

― Я немного знаю об этом,― сказал Кимитакэ,― Достаточно, чтобы понять: это мне не близко.

И допил стакан, словно стараясь смыть свой стыд терпким и непослушным вином.

― Вот это хорошо! Вот это правильно!― адмирал хлопал ладонями по коленям и раскачивался от радости.― Так и надо ― смело атаковать на территорию противника, а не прятаться от него под дряхлые старые книжки… Так вот, о чём это я? Коммунисты учат, что какие-то противоречия бывают только между людьми наверху, которые управляют государством. А между простыми людьми всего мира ― одно сплошное братство и взаимопомощь. Оно и не удивительно, потому что большинство коммунистов ― учителя, инженеры и журналисты, между такими серьёзных стычек и не бывает. Но посмотрели бы они, как делят наследство хотя бы в одной обычной семье. Те самые простые люди, кстати! Все они ― обычные люди, все они по-своему милые и в своём праве. И остаются такими ровно до того момента, когда на твоё имущество кто-то претендует или хотя бы появляется шанс урвать что-то из чужого имущества. Почему государство должны вести себя по-другому?

― Но государство и распределяет наследство?

― Да. Государство обустроило им в деревне почту, чтобы извещать наследников и полицию, чтобы эти наследники не поубивали друг друга. Обустроило и более сложные, но такие же необходимые вещи. Например, университет. Или концлагерь. Или армию.

― И в этом,― Кимитакэ облизнул губы и смог, наконец, сформулировать:― и есть выражение идеи государства.

― Вот именно. Это простые люди решают за себя. А в армии или на флоте ― нам же даже не говорят, какая цель атаки, чтобы за генштаб не думали. Просто приказывают ― организовать удар по квадрату А4, отвлекающий маневр на острова архипелага в квадрате C7. А ты, хоть и командуешь этими войсками, понятия не имеешь, что за важная цель в этом квадрате ― зато разведка уже доложила что противник сосредоточил на архипелаге значительные силы. А значит, все, кого ты отправишь туда, отвлекать, могут и потонуть, а десант точно весь перережут. Но A4 в приоритете. И ты отдаёшь приказ, и мимо окна твоего кабинета идут большие кораблики в квадрат А4, малые кораблики в квадрат C7, а ты стараешься на них не смотреть. Потому что знаешь: кораблики может и вернутся, а те, кто на них ― нередко нет… Думаешь, это ― легко?

― Думаю, тяжело.

― Правильно думаешь,― сказал адмирал и хлопнул последний стакан уже в одиночку.

14. Отвлекающие манёвры

Школьник и директор по-прежнему сидели за столом, нетрезвые и взъерошенные. С начала разговора прошло не больше часа и, казалось, даже солнце не сдвинулось. Только пустая бутылка напоминала, что это не самое начало.

И тут Кимитакэ ощутил, что ему нехорошо. Так нехорошо, как не было даже от одеколона.

Может быть, сказалось волнение. А может, одеколон и вино сложились и их сумма оказалась чудовищна.

Настолько нехорошо ему бывало только в детстве, без малейших причин. И обычно после этого его сознание просто гасло, как свечка. Почему-то чаще всего это происходило возле лестницы и маленький Кимитакэ, бесчувственный, как кукла, скатывался вниз по ступеням, звонко стукаясь головой.

Служанки визжали, а бабушка хохотала…

Но сейчас терять сознание было нельзя. Мало ли что произойдёт, пока его не будет… причём произойдёт прямо на глазах у директора школы.

― Со мной… что-то… не то,― смог выдавить Кимитакэ.

― Телесное обязывает,― меланхолически заметил адмирал,― Туалет напротив. Посиди ― полегчает.

Школьник кое-как выбрался из мягкой бездны кресла и зашагал на трясущихся ногах туда, где, кажется, была дверь.

― Лучше выпустить снизу, чем ждать, пока само сверху зафонтанирует,― заметил ему вслед директор, убирая пустую бутылку,― Но поступай, как тебе удобней. Пока двери закрыты ― разрешается, в принципе, всё.

Сортир, к счастью, был там, где сказали. Из полуоткрытого окна дул освежающий ветерок и на душе у Кимитакэ стало светлей.

Он зажмурился и с наслаждением ощутил, как отпустила тошнота и как алкоголь и прочее покидают организм естественным способом. На лбу выступил пот облегчения. Кимитакэ зажмурился, поднял голову, подставляя лицо ветерку. Потом открыл глаза и увидал на потолке нечто невообразимое.

Сперва он подумал, что это гигантский паук ― настолько гигантский, что в природе их не бывает. И только потом разглядел, что это девочка в чёрном спортивном костюме.

Причём он знал эту девочку.

Это была Ёко Атами.

Распластанная на потолке, она отчаянно размахивала в тишине единственной свободной рукой, призывая школьника соблюдать тишину и вести себя как обычно.

― Что ты здесь делаешь?― спросили Кимитакэ одними губами.

― Отвлекай, отвлекай его дальше,― тихо-тихо, как дуновение весеннего ветерка, прошептала девочка,― Этот хитрец все бумаги в комнате держит. Мы сейф уже вскрыли, ищем, где нужный список. Бумаг много. Так что отвлекай хорошо.

Кимитакэ показалось, что сейчас он весь, целиком вывернется наизнанку и провалится в писсуар европейского образца.

Но сколько его не корёжило ― туда провалилось только то, чему положено. И он сделал безмолвный знак рукой: всё в порядке, я тебя понял.

…Наконец, Кимитакэ сделался сильно легче и даже смог умыться водой из размка для рук. Пошатываясь, он вернулся в кабинет директора, где на столе уже возвышалась вторая бутылка вина.

― Надо уметь успевать напиваться до темноты, прежде, чем пора идти по домам,― назидательно заметил адмирал, разливая по стаканам,― Люди, пьющие всю ночь напролёт, никогда ничего не добьются в жизни.

Кимитакэ сел и вцепился в пустой стакан, как если бы именно этот стакан был последней надеждой. И стоит его отпустить ― школьник низвергнется в какую-то немыслимую бездну.

Надо было спрашивать, тянуть время, не выпускать его из комнаты. Но Кимитакэ отлично помнил, как ловко свернул директор в начале и как уверенно держал под контролем нить разговора, не выпуская её ни на мгновение.

Надо было как-то дёрнуть за эту нить, ловко и неожиданно, чтобы хитрый адмирал сам запутался.

Кимитакэ посмотрел в потолок, задумался ― и вопрос вылетел изо рта сам собой, внезапный, как пуля:

― Скажите, как по-вашему, извращенец может быть патриотом?

Ответом было молчание. Кимитакэ с испугом опустил голову, посмотрел на лицо директора ― но не смог там ничего прочитать. Адмирал выглядел всё таким же спокойным ― и даже трезвым.

Ну я и сказанул,― подумал Кимитакэ.― Сейчас будет такое…

Однако он снова ошибся.

― Любой может оказаться извращенцем,― заметил адмирал,― и любой может быть патриотом. Потому что любой человек сложнее, намного сложнее, чем его личное дело. Даже законченный злодей может ощутить гордость за страну и вспомнить про верность императору. Если бы ты знал, как много заключённых пишут покаянные письма, где молят послать их на войну, на самый опасный участок. Хотя прекрасно знают, что военному делу не обучены и толку от них будет немного… Отсюда вывод: патриотом надо становиться вовремя, а не когда прижмёт. Обычные люди этого не понимают. Вот власти и приходится их ― прижимать… А так-то даже в “Хагакурэ” написано: “Не опоздай встать на путь самурая”.

― Но разве извращение ― не признак того, что человек ненадёжен?

― Ещё никто не донырнул до дна своей извращённости,― парировал адмирал,― Если всю жизнь человек ел даже бататовую кашу только по праздникам, то он, конечно, и на похлёбке из гаоляна ноги не протянет. А вот если он попадёт в столицу и увидит достаточно хороший ресторан... Особенно если это будет хороший, нелегальный ресторан, а не одни из тех, где согласно декрету обед стоит две с половиной йены, а ужин вдвое дороже. Устоит ли он перед искушением? Конечно, может быть и так, что простого человека от дорогой еды просто затошнит, и его простота останется нетронутой. На это у нас в Генеральном Штабе и полагаются. Но в их плане есть определённый изъян. Ведь они сами ― давно в этих ресторанах не едят и вообще вышли в тот возраст, когда человек бывает сыт горстью риса и пиалкой зелёного чая. А вдруг организм попадётся молодой и бодрый? Попробует ― и понравится? А если вместо ресторана он заглянет ― в бордель?

― Я и не думал, что вы так хорошо знаете пути ваших воспитанников,― заметил Кимитакэ.

― А ты что думал, командиром становишься в тот момент, когда тебя назначают командиром? Кто служил, тот знает, насколько это не так. Командиром становишься, когда знаешь, куда подчинённые выпивку от тебя прячут, каким прозвищем тебя называют и как их заставить работать, если они не хотят.

― Так ведь трибунал есть, гаупвахта. По лицу можно дать…

― Мало тебя били, Кимитакэ-кун, если так рассуждаешь. Есть в отделении парней авторитетных парней, а лейтенант только из училища ― ничего им лейтенант не сделает. Даже если по морде бить будет. Да и много ли он набьёт, если это обычно здоровенные деревенские олухи, от которых родня еле избавилась ― а сам лейтенант из городских, а перед этим в училище его кормили примерно так, чтоб не умер. Он на голову их ниже, их лужёная морда его кулачка даже не почувствует. Только и может младший наш офицер, что бегать и тяфкать, как собачонка.

Кимитакэ показалось, что внимательные глаза адмирала и правда видят его насквозь.

― Но как же тогда наша армия побеждает?― спросил школьник.― Если рядовые настолько негодяи ― как же они в бой-то идут?

― А за счёт того она побеждает и удерживает добытое, что даже мелкая собачонка может тяпнуть за яйца ― и размер перестаёт что-то значить. И размер собачонки, и размер того, за что она тяпнула… Так что зря ты насчёт разврата беспокоишься. Мы тут армию не можем рисом до конца накормить, а ты боишься, что кто-то что-то не то захочет. Похочет-похочет ― и пойдёт жрать, что дали. Каждый на своём месте. Как там у Мусами-сэнсэя в “Книга Пяти Колец”? Прямое дерево ― для одного, кривое ― для другого. И ни одной лишней досточки не останется. Все пойдут на войну! Все станут солдатами!

― Мне кажется, что мы всё-таки что-то потеряли,― возразил Кимитакэ,― Что-то детское, чистое, беспощадное. Я помню, в начальной школе, когда нас спрашивали по одному, что мы сделаем, если поступит приказ императора, мы отвечали громко и без запинки: “Отдадим жизнь и тело!”. А ведь это был не какой-то Гакусуин. Обычная районная школа. Но после поступления всё стало сложнее. И чем дольше идёт война, тем сложнее становится. Я начинаю сомневаться, что вообще на что-то годен.

― В младшей школе было легко именно потому,― парировал адмирал,― что вам надо было отвечать, а не делать.

― Почему-то мне кажется, что настоящему герою всё равно, где жить и чем питаться. И для него нет разницы, жить или умереть. Он бесстрастен, как статуя.

― Где ж ты таких людей видел?

― Ну, например, вы,― от этой новости адмирал чуть-чуть, но дёрнулся,― Я понимаю, что для этого вам пришлось пройти путь от курсанта до полного адмирала. Все же знают, что у вас есть ещё один дом, совсем недалеко от школы. Но там вы бываете редко. А здесь живёте вместе с женой. Хотя этот дом весьма скромный, как и всё казённое… ну, кроме императорского дворца, разумеется.

― Пример плохой, потому что ты упустил важную подробность.

― Вам здесь больше нравится?― спросил Кимитакэ. А сам подумал: сейчас он скажет, что догадался про бумаги, что хранит их в этом доме и что нашему плану конец.

Но ответ адмирала оказался ещё неожиданней.

― Нет. Я не живу в том доме, потому что он мне нужен, чтобы поселить любовницу. Она ведь не чужой человек. Но в семью её тоже не приведёшь.

― А жена… не возражает?― Кимитакэ не хотел спрашивать, и всё-таки спросил.

― Если бы приходилось ездить через весь город ― пожалуй, и возражала бы. Не то это дело, чтобы время на него тратить. Во время войны время имеет особое значение. Вот наш непобедимый адмирал Ямамото ― его жена рассказывала моей удивительные вещи. Он берёт с собой в инспекцию целые ящики рисовых клёцок и радуется им, как ребёнок ― ведь он рос в такой бедности, что ел их раз в год. А когда он возвращается домой, то его охватывает другой порок. И если вечером к нему заглянет его бывший одноклассник Тейкити Нори, которого за дипломатию из адмиралов выперли, ― пиши пропало. Потому что он обязательно приведёт с собой эту проклятущую гейшу Каваи Тиёки с дьявольской деревянной коробкой и они обязательно будут до трёх ночи резаться в маджонг… а ведь ему в штаб к семи утра. Жена каждый раз говорит, что в его возрасте так нельзя, а господин адмирал только смеётся ― в моём возрасте, говорит, мой отец дал мне жизнь, а это требует больше усилий, чем какой-то маджонг. Так и стучат деревяшками всю ночь напролёт. И вот такие вот по-детски испорченные люди командуют флотом и не знают поражений. Так что выбрось это из головы, Кимитакэ. Пороки там, извращения… Вредно опиум курить ― от него глупеют и умирают. А остальные пороки нужны христианским проповедникам, чтобы держать паству в узде. Они чувствуют, что теряют Европу, и решили теперь нас одурачить. Некоторые вот даже к трезвости призывают. Но ты, Кимитакэ, уже в том возрасте, когда понимают ― как бы далеко не устремились интересны нашей империи за пределы морей, мы никогда не забудем обычай пропустить чашечку сакэ после того, как искупался в горячем источнике!

― Знаете, от этого разговора мне тоже захотелось рисовых клёцок.

― Ты слишком беспощаден к своему телу. Я думал, тебе захочется хотя бы забраться в горячий источник.

― Нет, этого пока не хочется. Как и не хочется сыграть в маджонг. А вот рисовые клёцки были бы на пользу. После них и умереть не страшно. Если бы меня казнили, я бы попросил перед смертью рисовых клёцок.

― Казнь в наше время нужно заслужить,― заметил директор школы,― На войне умирают как попало. Иногда не успевают даже поесть. Новое вооружение, новые масштабы. Если бы ты знал, как сильно всё поменялось с тех пор, когда учили меня… Я не советую тебе равняться на живых героев. В наше время страна признаёт только мёртвых.

― Но почему?

― Так удобнее. Мёртвый человек ничего уже не учудит. Не потребует рисовых клёцок, не сядет играть в маджонг, не запятнает себя ещё каким-нибудь, как ты выражаешься, извращением. Погибшие воины очень важны для отечества. Вот почему их повышают посмертно на одну ступень, а из личного дела вычёркивают все взыскания.

― Это очень глубоко,― заметил Кимитакэ,― Это очень, очень глубоко. Но знаете, у меня есть ещё одна мысль, весьма стратегическая!

Школьник был уже достаточно пьян, чтобы перейти к анализу стратегий генерального штаба.

― Говори,― сказал директор школы,― Будем считать, что это сочинение на вольную тему.

― Смерть героя ― это не просто смерть и исполнение долга. Смерть героя ― это не просто возможность очистить его образ от оплошностей и нелепостей. Всё и сложнее и проще. Представляете, это так просто понять,― на этом месте Кимитакэ почти рассмеялся,― что я думаю, мало кто даже в нашей стране на это способен. А ведь и понимать нечего ― достаточно приглядеться. Может быть, где-то в России или во Франции и живёт прямо сейчас такой понимающий человек ― но не у нас. И это делает нас весьма уязвимыми.

― Так покажи мне это!

― Всё дело в том, что жизнь случайна, изменчива, и невзгоды преследуют каждого,― начал Кимитакэ.

― Ты говоришь, как монах.

― Если для того, чтобы вы увидели, мне придётся пойти в монахи ― я готов…

― Голова у тебя и так достаточно острижена. Продолжай.

― Так вот, что же следует из этой случайности, изменчивости и невзгод если посмотреть с точки зрения искусства? И если, к примеру, в европейском романе есть главный герой, сюжет, начало, конец, название, мораль, текст разбит на главы ― то в подлинном происшествии сложно выделить главного героя, однозначный сюжет, несомненное начало и бесспорный конец. И уж тем более сложно найти мораль. Поэтому если вы где-то видите историю из жизни, из которой торчит мораль ― это история либо придуманная, либо рассказчик чего-то не договаривает.

― А если писать роман о событии, которое уже произошло? К примеру, такое интересное тебе Восстание Молодых Офицеров.

― Тут, конечно, от автора всё зависит,― заметил Кимитакэ,― Искусный автор может написать роман о Восстании Молодых Офицеров, а само восстание при этом не показать. К тому же, у Восстания были причины. И были последствия. Про них тоже надо рассказать, а это дополнительные главы. Даже неясно, не обернулось ли их поражение победой ― ведь идеи Восстания были возвышенны и благородны. Я скажу даже больше: Восстание Молодых Офицеров м само по себе произведение искусства, вроде театральной постановки. Конечно, оно необычно. Но ведь это не наука, не производство и не ритуал. Это просто некое событие с началом, концом и моралью. Даже на главы разбить можно.

― Так может быть дело в основной идее ― в благородстве?

― Тут сложнее. В нашей древней литературе образцовым жанром считается не роман, как у европейцев, а дневник ― который как раз тоже лишён и образцового сюжета, и начала, и конца. В принципе, и биографию можно рассказывать не в виде некой линии от колыбели до могилы, а просто в виде фрагментов, историй из жизни великого человека, которые можно читать в любом порядке. Так устроены “Записки из кельи” или, например, “Хагакурэ”. Такое изложение сохранит изменчивый образ куда лучше, чем обычная биография: ведь очень часто пересказ меняет смысл истории на противоположный. В школе нам рассказывают, что, к примеру, Фукудзава Юкити был великим просветителем, который отдал все силы возрождению Японии и постижению европейских наук. Но если вы рискнёте прочитать его сочинения, у вас сложится совсем другое впечатление об этом человеке. Большая удача, что эти писания ещё переиздаются, но уже не читаются. Потому что даже среди европейцев и корейцев сложно найти человека, который бы так оскорблял японский народ и настолько сильно его ненавидел. Его раздражало в японцах всё ― и наши женщины, и наш язык, и даже обычай сидеть в нужнике спиной ко входу. Образ Фукудзава-сэнсэя, который предстаёт перед читателем, напоминает не великих учителей древности, вроде Конфуция, Лао-цзы или монаха Догэна ― а скорее Смердякова из романа Достоевского. Но он сам давно мёртв и сочинения его мертвы ― и только в таком виде Фукудзава-сэнсэй может внушить уважение.

― Может быть, всё дело в том, что достижения учеников и общая слава затмили его заблуждения? А печать портрета и переиздание книг ― просто отвлекающие манёвры. Едва ли кто-то сейчас будет заучивать наизусть «Стихи с названиями всех стран мира». Да и «Положение дел на Западе» с тех пор весьма изменилось.

― Тут есть и другое. Если человек творит искусство ― не важно, в какой форме, потому что просвещение и война тоже искусство ― то рано или поздно у него возникает соблазн: а что если превратить свою жизнь в роман? Причём в европейский роман ― ведь такие романы нравятся простым людям. Чтобы оправдать начало и создать невероятный финал. И в финале непременно что-нибудь грандиозное: скандал, катастрофа, смерть прямо на сцене. Что угодно, чтобы пленить зрителей.

― То, что ты говоришь, очень разумно,― сказал директор школы,― Но забыл одну небольшую деталь. Если человек делает из жизни роман или театральную постановку ― он не просто становится главным героем. Он и всех остальных в свою постановку вовлекает. Сам же говоришь ― “пленить зрителей”. То есть даже зрительный зал взять в плен. И одни из пленных становятся хорошими, потому что помогают ― а другие плохими, потому что мешают, но никто не может отсидеться в зрительном зале... Но так же устроена любая власть. И берегись, если она опознает в тебе конкурента!

Кимитакэ нашёл бы и другие невероятные темы разговора, но тут заметил, что за спиной адмирала что-то шевелится.

Это был Юкио. Он прильнул к окну и делал своему однокласснику самые разные знаки. Все они сводились к тому, что пора сворачиваться и честь знать.

А значит ― с документами всё получилось. Они всё-таки отыскали адрес прежнего учителя каллиграфии.

― Мне… пора домой,― выдавил Кимитакэ и кое-как смог встать.

Адмирал провожал его улыбкой. А когда школьник

― Ты войны не бойся. Ты на ней не погибнешь.

― Вы имеете в виду трудовую мобилизацию?

― Я имею в виду,― ответил директор школы,― что я отлично знаю, сколько ты проживёшь и как погибнешь. Это случится не на войне. Ни на этой, ни на какой-то другой.

― И… как же это со мной случится?― Кимитакэ ощутил, как холодный пот выступает на лбу.

― Это случится примерно через тридцать лет и у тебя будет возможность выбрать её обстоятельства. Все произойдёт здесь, совсем неподалёку, в черте Токио. Когда тебе шестнадцать ― кажется, что тридцать лет очень много. На самом деле тридцать лет ― чудовищно мало. Поэтому приложи все усилия, чтобы не растратить эти годы понапрасну.

― А вы можете подсказать, кто меня убьёт?

― Болезнь желудка. Можешь идти.

15. Монах Рюдзю и Ги де Мопассан

Кимитакэ понимал, что добыть адрес Старого Каллиграфа ― это только первый шаг. И когда наступит время сделать второй ― пока неизвестно.

Юкио, конечно, всё уже решил, но пока хранил молчание и даже в школе никак не чудил. И это было разумно. Что, если адмирал догадался про их визит и готовит ответную подлость? Или, как это часто бывает на войне, вмешается какая-нибудь случайность?

Он даже нарисовал несколько дополнительных каллиграфических печатей и развесил их в доме, на заборе и даже в миниатюрной беседке за теплицами, куда отец иногда прятался от всей этой жизни.

Кимитакэ до сих пор боялся отца, ― но теперь что-то перевернулось в школьнике и он начал даже жалеть этого стареющего чиновника. Отец был человеком самым обычным, какому должно быть удобно в мире, построенном для таких же, как он ― но вместо этого отца просто не замечали и игнорировали. Он крепко держался усвоенных в школе конфуцианских принципов, но не нашлось никого, кто пытался бы заставить его их нарушить. Как пережить скудость войны, служебные интриги, неспособность понять даже собственную семью? Принципы гласили, что ответ может быть только один: терпеть дальше.

Как если бы у него был какой-то другой вариант, кроме терпеть и надеяться…

Дедушка Садатаро был тот ещё управленец. Бабушка была потомком бастардов двух именитых родов и ещё при жизни мужа капитально рехнулась. Один сын был каллиграф, другой умел при случае становиться практически невидимым. Даже (теперь уже покойная) сестра с удивительной ловкостью ладила с каждым. А мать командовала в семье, как и положено дочери директора школы. На первый взгляд, не самая худшая из семей, но отец всё равно чувствовал себя плохо. Все вроде бы его уважали, но каждый поступал по своему.

В субботу утром Кимитакэ проснулся и вдруг понял, что надо посмотреть в окно. Посмотрел ― и уже увидел в саду знакомую шляпку Ёко-семпай.

Оказавшись в прихожей, девочка тут же оттащила к себе обеденный стол и начала на нём раскладывать шапочки, медицинские маски и прочую загадочную мелочь. Вид у неё при этом был такой, словно она была у себя дома.

― Это для той операции, которую мы задумали?― спросил Кимитакэ.

― Скажем так, может пригодиться. А ты что, боишься?

― Мучаюсь сомнениями.

― Сомневаешься, что мы записали правильный адрес?

― Сомневаюсь, что мы преследуем зло. Я вообще не знаю, кого мы преследуем.

― Чтобы узнать, нужно ― преследовать. Иначе это так и останется тайной.

― Сатотакэ-кун ― человек радикальный,― продолжал рассуждать Кимитакэ,― А ещё он признавался мне, что он не совсем человек. Знаем ли мы, чему он служит?

― Я думаю, это просто. Он, как ты сказал, человек радикальный. Слишком радикальный, чтобы служить злу. Портить жизнь соплеменникам ― это совсем не интересно. Может быть, он злодей. Может быть, вообще чудовище в прекрасном человеческом облике. Но не из тех вредителей, которые мстят ближним за собственное ничтожество.

― А почему ты в этом участвуешь?

― Я люблю всё шумное. Где шум ― там я!

Кимитакэ мог многое возразить ― но ничего не мог сделать с её правотой. Ведь действительно, в повседневном зле нет кровавого великолепия войны. Оно незаметно и утомительно, как чесотка. Оно пьёт из тебя кровь, каплю за каплей. И поэтому вырвать корень даже одного-еиднственного из её ростков ― такое огромное наслаждение…

Угроза войны ― это совсем другое. К постоянной угрозы привыкаешь и смиряешься с ней, ― точно так же, как когда-то в детстве ты смирился с тем, что рано или поздно умрёшь. А потом и у твоего игрушечного медведя не стало родителей не потому, что они живут в далёком лесу, а потому что они просто умерли. К идее смерти привыкаешь и не боишься её, потому что она неизбежна и в военное время, и в мирное. Возможно, даже в гибели есть своя польза. Сорок семь ронинов погибли, но месть их свершилась. Бомба невероятной мощности тоже может (наверное) погубить целую страну ― но это может пойти на пользу форме земного шара.

Будет обидно, конечно, если разбомбят Киото ― Кимитакэ бывал там со школьными экскурсиями и навсегда запомнил благородное спокойствие старинных домов. А ещё улицы, словно прочерченные по линейке, так, что куда не кинешь взгляд ― видишь город насквозь…

― Всё-таки я хочу избежать ошибок,― сказал Кимитакэ.

― Ошибок не избежать,― заметила Ёко,― Хотя, как вариант, можно просто ничего не делать.

Смотреть на неё было тяжело. Становилось ясно, что она зашла сюда за ним ― но может уйти и так. Просто столиком попользовалась.

Надо было что-то сказать, но слов не было. Надо было

Там сидел братик Тиюки. И читал Мопассана.

Кимитакэ посмотрел на него, собираясь с мыслями

― Нравится?― наконец спросил он.

― Я видел, что ты читаешь,― ответил Тиюки,― Пока нравится.

Чем был удивителен братик ― он всегда отвечал правильно.

Кимитакэ подошёл к выходу в сад. Потом сел, а затем и лёг, так, чтобы смотреть на комнату вверх ногами.

― Мопассан ― вкусный автор,― заявил Кимитакэ,― Но это блюдо быстро приедается.

― То есть он плохой писатель, который только кажется хорошим?

― Нет, он как и все мы ― хороший, но с недостатками. Его первый роман, “Жизнь” ― трогает по-настоящему. И даже не понимаешь, как это сделано ― вроде и не происходит толком ничего, и эротизм мучительный, и закончилось всё плохо, но всё равно кажется, что лучшей книги не написать. Потом читаешь “Милый друг” ― тоже всё очень хорошо и все описанные мерзости не заслоняют лоск и привлекательность Парижа. Мы очень осуждаем главного героя, ― и очень хотели бы оказаться на его месте. На этой волне чувствуешь себя великим знатоком всего французского и берёшься за “Монт-Ориоль” ― и чувствуешь что-то не то, как будто ты это где-то уже читал. Вроде и действие не в Париже, и персонажи другие ― что за напасть? А если заглянуть в три остальные его романа, то там будет другое, но то же самое. С рассказами ― та же история. По отдельности они сверкают и влекут, как сладости в тарталетках, но вот ты их ешь, ешь, ешь и начинаешь вдруг ощущать, как тягостно они приедаются. Все они разные и во всех одно и то же: гризетки, супружеские измены, падение чистой девушки. Иногда появляются грубые крестьяне или старухи ― мёртвые или полумёртвые. И это уже не развлекает, а утомляет. Словно тот опять же французский художник, который день за днём рисовал один и тот же стог, мечтая схватить мимолётное впечатление от одного и того же. Я допускаю, что он достиг высочайшего мастерства, но как же утомительно было бы смотреть на картинную галерею из десятков картин с одним и тем же стогом, который нарисовали по-разному. Мысль крутится по одному и тому же тесному кругу: главное это красивые женщины, но и это не главное, потому что они стареют и рвут отношение. Сытая жизнь парижан, жадных до удовольствий ― такая же пустая и тщетная, как жизнь туповатых крестьян где-то в холодной Нормандии. Достигнув благополучия, герои Мопассана не достигли счастья. А разве не за благополучие мы воюем? Не за поместья в Корее и производственные силы Китая, которых можно загнать на фабрики? Грустно даже подумать об этом, брат! Грустно даже подумать! Вот как оно выглядит ― проклятие богов!

― Что?― встрепенулся братик.

― Сам не помню, откуда всё это узнал. Был в Индии такой мудрый монах, по имени Рюдзю. И он проповедовал учению Будды. В те времена, как и в наши, многие думали, что стремиться в Нирвану не обязательно и раз существуют блаженные миры, населённые богами, то достаточно просто переродиться в таком мире и вести дальше жизнь, полную удовольствий. Быть рождёнными из цветков лотоса, жить в чудесных дворцах, полных предметов, которые готовы исполнить все их желания и вести вечную войну с дэвами, которая уже тем удобна, что боги всегда в ней выигрывают. Но рано или поздно и богам приходит конец ― потому что кальпа вообще конечна. Их тела покрываются язвами, их прекрасные одежды тлеют, их неприступные дворцы чернеют и разрушаются. Предсмертный ужас гордых богов, подобных парижанам из Мопассана, куда сильнее, чем у людей простых, которые измучены невзгодами этого мира.

― Страшная легенда.

― Страшный факт. Даже боги не могут удержаться в благополучии. Тем более люди. А значит, это не может быть целью. Не может! На это нельзя опираться, как нельзя жить в тех дворцах, что мерещатся нам в облаках. Нужно что-то другое!

Кимитакэ вскочил на ноги, его глаза полыхали. И выбежал прочь.

Ёко уже закончила сортировку и укладывала маски обратно в портфель.

― Я еду с тобой,― сказал он.

― Ехать-то каждый может,― нравоучительно заметила девочка,― А вот помогать?

― Если я с кем-то еду, я всегда помогаю,― ответил Кимитакэ,― Одно из немногих, в чём я могу быть уверен.

― Тогда пошли.

Они вышли в сад и наткнулись на соседей из районной ячейки взаимной безопасности. Причём среди них был отец,― так что проскользнуть мимо было невозможно.

― Что это за бумажки?― спросил председатель ячейки ― пожилой, низкорослый, с отвратительно торчащими усиками. И продемонстрировал один из защитных листков с каллиграфической печатью.

Кимитакэ хотел ответить, и даже успел открыть рот. Но понял, что не знает, что сказать. Слишком много всего вращалось в голове ― и пропавший учитель каллиграфии, и монах Рюдзю, и далёкий и давно уже мёртвый француз Ги де Мопассан, и даже, совсем немного, легендарный адмирал Ямамото. Все эти ошмётки крутились в голове и нужное объяснение не приходило. Слишком многое придётся здесь объяснять людям, которые иероглифы только читают…

Поэтому он сказал просто:

― Это для защиты. На случай воздушной атаки или диверсантов.

― Никогда таких не видел.

― Это ручная работа.

― А почему если они такие полезные, их императорская типография массово не распространяет?

― Книгопечатание тут бессильно. Нужна ручная работа.

― Ну так сделали бы каллиграфический департамент.

Кимитакэ сделал значительное лицо, наклонился и сообщил:

― Нельзя, чтобы они случайно попали в руки врага. На стороне врага могут быть предатели или корейцы, также искусные в каллиграфической войне. Они могут расшифровать печати или найти по ним наше уязвимое место. Поэтому в наше время каждый, кто владеет каллиграфией, но не ставит её на службу стране ― пособник врага!

“Вот я сам и ответил на свой вопрос, зачем мне это всё нужно”,― подумал Кимитакэ, пересекая остаток сада.

Позже, уже на улице, ему вспомнились странные слова из слышанной в детстве проповеди. Бабушка, хоть и была равнодушна к религии, водила внука в храм. Не всерьёз, а для общего образования, ― точно так же, как в театр кабуки. Может быть, на одной из этих проповедей он и услышал о проклятии богов? Кто знает…

Монах рассказывал много непонятного на старинном языке. Но упомянул что долгожданный будда Мироку приходил уже трижды, поэтому в его грядущем приходе не может быть ни малейших сомнений.

Один раз Мироку пришёл под своим именем, чтобы наставить благороднейшего Асангу.

Второй раз ― как весёлый монах Хотей, которого европейские варвары принимают за самого Будду и часто продают в сувенирных лавочках.

А в третий раз Мироку сделал это настолько хитро, что его пришествия никто даже и не заметил. И в этом и есть главная тайна проявления Мироку в десяти тысячах миров, про которую не сказано даже в Сутре Лотоса.

Признаться, Кимитакэ не очень понимал, что это значит. Но с возрастом он вдруг начал осознавать, что и не обязан. Это же тайна! Тайна великого будды Мироку! Она и должна оставаться неразгаданной, чтобы бесконечно пробуждать монахов и мирян во всех десяти тысячах миров хранить бдительность и исполнять свой долг, чтобы не потерять лицо перед благородным Мироку!

Но почему же мрачная проповедь Рюдзю так и лезет на ум, а про Мироку приходится вспоминать. Может быть, потому что с развитием железных дорог и электричества мы сами вообразили себя такими богами?.. А весёлый и мудрый Мироку наоборот, стал от нас бесконечно далёк?

Нет, всё дело в том, что он очутился в какой-то суматохе. В то время как правильные будды всегда безмятежны.

С чего же началась эта суматоха? Кажется, с того пьяного вечера в особняке у директора школы. Всё-таки у меня не тело европейца. Вино мне очевидно противопоказано.

Кимитакэ сделал этот вывод и вдруг обнаружил, что они уже едут в трамвае, а за окнами ― какой-то смутно знакомый район, который он если и видел, то пару раз в жизни. Маршрут был незнаком и это определённо увеличило суматоху.

Трамвай остановился перед каким-то заболоченными прудиком, который чудом уцелел в городской черте.

На этой остановке вошёл Юкио. Он был в школьной форме и с зонтиком, но без багажа. Кимитакэ вдруг вспомнил, что его новый приятель уже два не ночевал у него дома. И судя по свежему цвету лица и дьявольским огонькам, которые прыгали в глазах ― всё-таки ухитрился хорошо выспался.

― Опасаешься увидеть старого наставника?― спросил Юкио.

― Больше опасаюсь семьи и соседей,― ответил Кимитакэ.

― Почему? Ведь ты для них свой, и они в случае чего на твоей стороне.

― Была раньше такая вещь ― восемь вещей деревни. Вот её и опасаюсь.

― А что это за восемь вещей?― осведомилась Ёко.― Мы ― городские, про это не слышали.

― В прежние времена был в наших деревнях такой обычай. Если семья в чём-то провинилась ― ей переставали помогать в восьми вещах, которые в одиночку не сделаешь. Семья должна справляться сама, если у неё случились праздник, свадьба, строительство дома, болезнь, стихийное бедствие, роды, путешествие или поминальная трапеза. Оставались только два случая, когда помогали: пожар или похороны. Потому что от огня и заразы могут пострадать все. Вот так и жила отверженная семья, пока люди в ней не заканчивались.

― А что, если ты не житель деревни, а бродячий самурай, который её защищает?― предположил Юкио.

― А что, если я для них буду бродячий разбойник?

― Не разбойничай ― и не будешь.

― Они думают, что они и так под защитой.

― На такую защиту могут полагаться только простаки, вроде американцев,― заметил Юкио,― Если крестьяне начнут защищаться ― кто рис выращивать будет?

― Получается, вся моя надежда держится на стебельке риса…

Они бы обсудили ещё что-нибудь из деревенских нравов, но тут трамвай остановился опять. Ёко и Юкио двинулись к выходу. Кимитакэ последовал за ними.

Район был незнакомый, но опрятный. Видимо, старому каллиграфу платили достаточно, чтобы он снимал достойную квартиру.

Но почему он жил так далеко от школы? Кимитакэ мог придумать несколько возможных причин, но не мог из них выбрать и попросту выкинул это из головы.

Они подошли к добротному красному дому. На первом этаже ― лавочка гончара. На витрине замерли кувшины, удивительно стройные и изящные. Казалось

― Дом ― этот,― сообщила Ёко и повернулся к Кимитакэ,― А как попасть к твоему учителю, спрашивай ты. Ты у нас самый представительный.

Внутри ― опять кувшины, а ещё чашечки, чайники, блюда. Края у блюд чуть неровные ― видно, что лепили руками, а не делали на фабрике.

Эти плоды гончарного мастерства хотелось сразу купить, хотя денег и не было. И Кимитакэ решил, что обязательно купит потом.

Хозяин сидел в углу, тощий и сердитый. Он походил на паука, поджидавшего муху ― которая всё не прилетает и не прилетает. И вся лавочка словно пропитывалась исходившей от него духотой.

― Простите, вы случайно не знаете, про учителя каллиграфии,― начал Кимитакэ,― Он, как я слышал, проживал в этом доме.

― Жил здесь какой-то,― глухо отозвался гончар,― Больше не живёт. Теперь мы здесь живём.

― А вам случайно не известно, куда этот учитель переехал?

― А мне какое дело? У меня самого семья в беде, нет времени за чужими учителями присматривать.

― А что случилось у вас в семье?― Кимитакэ не знал, как это поможет их поискам. Но решил спросить ― больше из сострадания.

― Да вот, единственного сына призывают. Один с девочками остаюсь.

― Так не призывают же старших сыновей, если единственные в семье!― возмутился школьник.

― Вот пойди и объясни это нашему военному ведомству! Сказали, раз есть перед ним старшая дочь ― всё у нас будет в порядке, в указе ничего про это не сказано. И дело можно будет её мужу оставить, когда я сдохну наконец от такой жизни! А если муж попадётся плохой ― можно нового управленца усыновить и воспитать как нужно. А я что? А я что ― с ними спорить буду… Ещё и самого пошлют на Хоккайдо лес валить с подозрением о государственной измене.

― Спасибо, я понял,― Кимитакэ торопливо выскользнул за дверь.

Юкио и Ёко ждали его на том же месте, похожие на караульных.

― Вы сами слышали,― произнёс Кимитакэ,― Беда.

― Это не беда,― отозвался Юкио,― Это ― шанс!

16. Стратегии чёрного рынка

Они перешли трамвайные пути и дождались трамвая, что шёл в обратную сторону. Было немного удивительно, как легко они выбрались из незнакомого района ― как будто просыпались из опостылевшего сна.

Какое-то время ехали молча.

― Скажи, Кими-кун,― вдруг осведомился Юкио,― У тебя есть какие-то деньги?

― С собой нет. Но могу попросить у матери. Она точно даст. Но я буду просить только на хорошее дело.

― Вытащить из армии полезного для нас сына гончара ― это хорошее дело?

― Разумеется.

― Военное ведомство так не считает.

― Военному ведомству плохой солдат не нужен.

Юкио заулыбался.

― Ты всё лучше и лучше ориентируешься в моменте, Кими-кун.

― …Но если речь идёт о взятках ― справляйтесь сами. Всей вашей Стальной Хризантемой. Я проблем не хочу.

― Стальная Хризантема не “ваша”, она теперь и твоя,― назидательно произнёс Юкио,― И нет, никаких взяток мы никому предлагать не собираемся. Всё будем дельно культурно.

Кимитакэ помолчал, а потом решился спросить:

― Что ты имеешь в виду? Что значит “культурно”? Деньги в картину засунешь?

― Почему тебя так волнуют проблемы нашей армии? Ты же деятель культуры! Ты должен понимать, как это делается!

― Не понимаю. И если говорить начистоту, культура ― это кое-что большее, чем картины и театры,― заметил Кимитакэ,― Культура ― это всё, что приводит жизнь в порядок. И армия ― это тоже часть культуры. Она учит человека жить с идеей государства ― и даже тем, кто успевает в учёбе плохо, эту идею вколачивают. Вернётся такой человек из армии ― и всю деревню к высокой культуре приобщит. Например, всем объяснит, что когда трамвай мимо императорского дворца проезжает, патриотически настроенный пассажир должен не сидеть пнём или стоять столбом, а приготовиться, напрячься и, как только кондуктор скомандует ― тут же поклон! А ну-ка, напряглись…

Вся троица синхронно поклонилась, а потом выпрямилась в прежнее положение, словно бамбуковые стебли.

― Никакого подкупа,― заверил Юкио,― Я просто собираюсь выставить напоказ то, что и так очевидно.

Они договорились встретиться завтра. Ёко предупредила, что у неё урок музыки, так что ребятам предстоит справиться без неё.

Переговоры с матерью прошли удивительно гладко. Она сразу достала, скольно надо, из шкатулки и только потом осведомилась:

― К девицам собрались?

― Вроде бы нет,― ответил Кимитакэ,― Если честно, Юкио-кун так и не сказал, куда мы поедем.

― С Юкио-куном можешь идти хоть на край света. Поверь моему опыту ― такой нигде не пропадёт.

“Юкио-кун привычный, он не пропадёт. А вот не пропаду ли непривычный я?”― успел подумать Кимитакэ, пока укладывал купюры.

Приятель поджидал его там же, где раньше ― на трамвайной остановке. Снова с зонтиком, но теперь ещё и с портфелем. И почему-то было совершенно невозможно вспомнить, куда делся его причудливый фонарь в форме Золотого Храма ― могло быть и так, что он так и стоит в опустевшей комнате деда.

Ребята ехали ― и опять неизвестно куда. Краснобокий трамвай, похожий на сундук с тонкими стенками, трахтел куда-то на северо-запад ― Кимитакэ успел заметить по ходу движения серую крышу Большой храма и несколько корпусов Токийского университета.

― Куда мы едем?― спросил Кимитакэ.

― Cкажи, а вас учили, как быть, если приходится закупаться продуктами на чёрном рынке?― Юкио, казалось, его и не слышал,― Или в Гакусуине считают, что это всё равно дело для слуг.

― Я об этом никогда не задумывался,― вынужденно ответил Кимитакэ,― Хотя понимал, что такое будет. Я когда в Гакусуин поступал, на экзамене по географии был вопрос: «Если мир подвергнет нашу страну экономической блокаде, в чем мы будем нуждаться больше всего? Что следует предпринять, чтобы преодолеть трудности?»

― А ответ помнишь?

― Как сейчас. “Более всего мы будем нуждаться в продовольствии, хлопке и шерсти. Что до еды, то вместо риса и пшеницы следует употреблять другие виды продовольствия и беречь еду. Следует выращивать возможно больше хлопка в нашей стране, а недостающую часть хлопка и шерсть возмещать шелком.” Будем, стало быть, в шелках ходить, как римские императоры.

― Нам нужна одна приправа,― ответил Юкио,― Хорошая, всемирно известная приправа: соевый соус. Но тот, что по карточкам дают, он же никуда не годится, это проста чёрная и терпкая водичка. Нам нужен другой соус, густой, как терияки и такой же пахучий. Соус, какой не могут себе позволить даже наши героические подводники…

А вот и последняя станция ― прямо перед воротами провонявшего копотью вокзала Икэбукуро.

Здесь городская застройка закончилась. Но не закончился сам город.

Сразу за вокзалом стояли ещё какие-то домики, только улица между ними была уже грунтовой. Сбоку от домиков был покосившийся храмик с облупленными воротами, а за храмиком сверкала поверхность небольшого пруда.

Юкио решительно, словно завоеватель, пересёк станцию, спрыгнул на ту сторону и зашагал к домикам. Кимитакэ следовал за ним. Он пока не знал, что задумал его приятель ― но уже заранее чуял кожей, что пыли здесь много и школьную форму придётся потом чистить.

Вблизи этих домиков оказалось неожиданно много ― целый маленький город с подветренной стороны железной дороги. И это определённо было не то место, чтобы отдыхать душой, прогуливаясь на выходных. Возле домов застыли гнилые лужи, и крепко разило кислятиной. И ― ни души на улицах, только где-то за домами кто-то переругивался на китайском.

К счастью, блуждать им пришлось недолго. Они обогнули тот самый пруд, миновали ещё одну линию из уже более пристойных домов, выкрашенных серой краской, с огромными фронтальными окнами, заклееными бумагой. Здесь на дорожках между домами лежали камни, обтёсаные до плоских квадратов.

А потом они оказались на пустыре, перед белыми оштукатуренными складами, обросшими деревянными пристройками-киосками, что напоминали скорее ящики-переростки. Сбоку тянулся ещё один торговый ряд, из деревянных домиков, ненамного больше киосков. Над киосками присобачены вывески с каллиграфически мучительными знаками, а между ними ходили люди ― по виду, обычные горожане. Они приценивались и что-то покупали в этих подозрительных киосках, причём говорили вполголоса. Оттуда, где стояли ребята, можно было расслышать только шорох и шум.

Ни полицейских, ни даже просто регулировщиков видно не было. Зато Кимитакэ заметил несколько крепко сбитых и лихо подстриженных парней, одетых в одинаковые дешёвые пальто, которые отчего-то были не в армии. Они ничего не покупали и не осматривали, просто торчали каждый на своём месте и делали вид, что просто тратят время, которого у них слишком много. Но от этих ребят так и разило потной опасностью.

Однако были здесь и признаки государства: между столбами повисла чёрная лапша телеграфных и электрических проводов, а столб прямо напротив ворот был увенчан рупором. Бесконечно далёкий голос из рупора занимался патриотическим просвещением:

― Сохранить мир на Востоке — это традиционный государственный принцип императорской Японии. Она это неоднократно доказывала, рискуя собственной судьбой. Япония вела японо-китайскую, японо-русскую и японо-германскую войны только для того, чтобы прежде всего сохранить мир на Дальнем Востоке.

Настоящее же положение на Дальнем Востоке и положение во всем мире диктуют Японии необходимость выступления. Думаю, что в этом смысле имеет большое значение манчжурский инцидент. Япония уже сделала по указанию бога первый шаг вперед. Там, куда императорская армия направлена, где действует реальная сила ее, сохраняются мир и спокойствие. Императорская армия даром не употребляет оружия. Мир и справедливость заставляют ее приняться за меч, ибо это является необходимым средством реализации ее идеалов.

Глубокой ошибкой было бы думать, что с приобретением концессий на железные дороги и горную промышленность цели манчжуро-монгольской политики Японии целиком достигнуты. До сих пор Япония, сосредоточивая свое внимание на этих правах и интересах, возбуждала подозрение других государств и находилась в изолированном положении. Воспользовавшись нынешним инцидентом, мы должны на деле показать, что заявления и действия Японии исходят исключительно из начал гуманности и стремления к миру.

Далее, в восточной части Сибири живет несколько сот тысяч корейцев, и положение их еще более ужасно. Мы должны глубоко почувствовать необходимость позаботиться о них, как мы это делаем в отношении корейцев, живущих в Манчжурии, и принять необходимые меры в ближайшем будущем для помощи им. Наши традиции и национальные чувства не позволяют нам молча, сложа руки, наблюдать их ужасное положение.

Нужно здесь выразить отчетливо и откровенно ту мысль, что какой бы враг ни противостоял распространению императорской идеи, он должен быть уничтожен.

― Что это за место?― спросил Кимитакэ, когда дождался паузы. Казалось невежливым перебивать такой поток сплошного патриотизма.

― То место, где можно достать те самые “другие виды продовольствия”, которые “следует употреблять вместо риса и пшеницы”.

― Что-то я не слышал про такие рынки.

― Значит, он тебе сейчас мерещится. Или в вашей семье на чёрные рынки слуг посылают. В наши дни ни одной токийской семье не выжить без того, что здесь продаётся.

― А продаётся здесь ― всё?

― Всё, что удаётся достать. В таких местах понимаешь, как велика изобретательность нашего народа.

― А почему мы Ёко с собой не взяли? Она обидеться может.

― Здесь небезопасно.

― В доме директора школы тоже было небезопасно!

― …А ещё здесь много всяких диковин. Кончится тем, что она скупит весь рынок. А у нас не бесконечные деньги.

― Понятно. Кстати, сколько этот соус стоит?

― Не знаю. Иди, выясняй. Ведь это деньги твои ― вот ты и покупаешь. Как всё сделаем, можешь даже остатки себе домой забрать.

― А ты что будешь делать?

― Буду следить, чтобы всё гладко прошло.

Шагая по пыльной земле, Кимитакэ чувствовал, что с каждым шагом опускается

Почему-то в голове застрял вопрос ― как он объяснит отцу внезапную покупку дорогого соевого соуса? И через десяток шагов решил, что отец всё равно через пару дней уезжает на службу в Осаку, так что какая разница.

К тому же, согласно уставу родной школы, любой ученик обязан провести в общежитии хотя бы один день в учебном году. Так что если отец совсем упрётся, как если бы от этого зависела его карьера, всегда можно сказать, что сегодня тот самый день и улизнуть из дома, бросив на растерзание послушного младшего брата. Огонь побеждают огнём, а маразм семейный ― маразмом уставным.

…От плохо написанных вывесок проку было мало. Всё равно где угодно могли продавать всё угодно. Так что приходилось действовать наугад.

Кимитакэ подошёл к тому киоску, где за какими-то завалами пряталась самая добродушная на вид старушка.

― У вас есть соевый соус?― спросил он.

― Нет, с продуктами туго. Но есть словари. И велосипеды.

― А вы не знаете, где здесь соевый продают?

― В этом месте друг о друге не спрашивают…

Кимитакэ посмотрел влево, посмотрел вправо и решил попытать счастья не другом ряду.

― У вас есть соевый соус?

Высохшая, ещё не старая женщина ни сказала ни слова, а просто поставила на стол какой-то древний горшок. Кимитакэ заглянул внутрь и принюхался.

― Такой жидкий у нас по карточкам выдают,― заметил он.

― Вы брать будете?

Кимитакэ попытался вспомнить, что ему говорит Юкио.

― Я не ищу ничего особенного,― наконец, произнёс он,― Сгодится соус сорта Койкути или Тамари, производитель не имеет значения. Можно смешанный, мутный и не обязательно высокого качества. Главное, чтобы солёный. Чем солёней ― тем лучше.

― А я что с этим сделаю?

― У вас есть такой?

― Был бы ― не понесла бы сюда продавать.

― Но какой смысл?― не выдержал Кимитакэ.― Зачем продавать на чёрном рынке то, что и так по карточкам достать можно?

― Думаешь, всем хватает того, что выдают? И думаешь то, что выдают, всегда можно есть?

Кимитакэ побрёл искать дальше.

В одной из лавок, что примыкали к складам, весь прилавок был уставлен тарелками, плошками и кувшинчиками. Судя по неровным кроям и хронической кособокости, эта керамика была самодельной. Было заметно, что ей пользовались ― потёртая и местами треснутая, со сколами на глазури.

И при взгляде на неё сразу вспоминалась та самая лавка несчастного отца Сакурая, которую они только что видели. Только на этот раз казалось, что керамика не растёт из земли, а стояла, сверкая глазурью, посреди пыльного чёрного рынка и словно сама удивлялась, как её сюда занесло.

Кимитакэ спросил про соевый соус больше для самоуспокоения ― потому что пройти просто так мимо было совсем невозможно.

― Есть кое-что,― ответил ехидный старичок, когда-то может и статный, а теперь высохший почти до размера подростка,― Осталось, чуть ли не последняя бутылочка.

― Так он испортился, наверное.

― Так это были не запасы соуса! Это были запасы мастерства!

Старичок нырнул под прилавок, побренчал там чем-то и вернулся с аптечного вида склянкой из тёмно-коричневого стекла. Склянка была заполнена до самого горлышка густой тёмной жидкостью.

― На, нюхни,― старичок вытащил пробку и сунул склянку под нос школьнику.

Кимитакэ понюхал ― и вдруг увидел сырую полутёмную комнату покойной бабушки, рисовые колобки с лососем, и плошку с тёмной бездной того самого соуса. Время ужина, за окнами ― весенний вечер, прохладный и пронзительный, который впивается в сердце, как меч…

― Я помню этот соус,― прошептал школьник,― Сколько стоит?

― Это выяснить надо,― отозвался старичок и что-то нажал под прилавком,

Кимитакэ показалось, что он услышал, как где-то вдалеке задребезжал звонок.

― Электричество!― со значительным видом произнёс старичок.― Оно везде проникло и провода подешевели. С его помощью всё можно делать! Вот ты слышал, что наш бывший премьер-министр Танака придумал? Про это даже по радио рассказывают. Ты вот наверное слышал, что хоть Маньчжурию мы и взяли, там всё равно не больше двухсот тысяч наших поселенцев. Недра там обильные, но сама земля бедная, и китайцев слишком много. И ещё новые с юга приезжают, а тамошние мятежные правительства им никак не препятствует! Даже китаец хочет жить под своим законным императором! Но для нас это плохо ― китайцев в Маньчжурии всё больше, а вместе с ними проникают под видом беженцев коммунистические агитаторы и опасные колдуны. Но премьер-министр Танака нашёл, как с ними бороться. Там нужно просто электричество провести ― как можно более везде! На электричестве будут работать всякие машины и труд китайцев станет не нужен. И всяких приезжих, кто из них лишний и подозрительный, можно будет от работ освободить и обратно на юг отправят, пусть рассказывают соседской деревенщине про величие нашей императорской армии. А если кто из этих вонючих китайцев уезжать не пожелает ― мы к нему тоже будем применять электричество. В воспитательных целях, хе-хе-хе!..

Кимитакэ не очень понимал, зачем он это слушает. Но раз продавец говорит, значит надо.

― Кому здесь соевый соус?― внезапно послышалось со спины.

Кимитакэ обернулся и увидел двоих парней в пальто, вроде тех, на кого он обратил внимание с самого начала.

Только теперь в их руках было по бамбуковой палке, а лица сделались особенно свирепыми.

…А голос со столба продолжал вещать, всё такой же громкий и восторженный:

― С тех пор как Япония, начиная с эпохи Мэйдзи, показала всему миру свое действительное, искреннее лицо, она все время действовала на основе справедливости и имела решимость прибегать к реальной силе, жертвуя собой в пользу мира. Она никогда не колебалась в деле уничтожения зла. В результате этого она стала одной из трех крупнейших держав мира.

При рассмотрении и других государств, действующих на международной арене, мы видим, что нигде нет императорской нравственности.

В Китае уже в течение двадцать лет беспрерывно господствует беспорядок, там до сих пор нет даже центрального правительства и нет самой сути государства. В Китае произвольно игнорируются договоры, которые надлежит строго соблюдать по международному публичному праву. Там постоянно нарушаются законно приобретенные Японией права и интересы. К тому же там проводятся такие антияпонские действия, что даже в учебниках для начальных школ откровенно пишется против Японии.

В Индии под гнетом Англии страдает более трехсот миллионов человек, и она теперь лицом к лицу стоит перед серьезным кризисом.

Как в Средней Азии, так и в Сибири не найдется даже одного куска свободы. И Монголия тоже как будто превратилась во вторую Среднюю Азию. Таким образом на континенте Восточной Азии, кроме Японии, самостоятельным государством является только Сиам.

Нам очень жаль, что Китай до сих пор не понимает искренности Японии и напрасно прибегает к помощи Европы и Америки, что он все еще продолжает играть в техническую дипломатию, становясь с каждым годом во все более невыгодное для себя положение.

Поверхностным взглядом или сознательным искажением действительности является представление о том, что Япония является милитаристской страной и проводит агрессивную политику. У Японии нет других намерений, как всеми силами реализовать свой основной идеал — сохранение мира.

В маньчжурском инциденте Япония прибегла к вооруженной силе. Но это означает, что Япония взяла в свои руки меч для того, чтобы спасти многих, принеся в жертву одного…

17. Фарфор и свинец

Эти двое с бамбуковыми палками казались близнецами ― хотя один был ощутимо старше, и выше, и, конечно, опасней. У обоих на лицах ― то особенное выражение, какое бывает после тяжёлого детства и порочной юности.

И они приближались.

― Эй, эй,― Кимитакэ, отступил к стене склада и заслоняясь портфелем, словно щитом.

― Тише ты!― произнёт тот, что был справа,― Делай, что сказано и нечего тут шуметь! Идёшь с нами.

― Мне только соевый соус нужен!

― Вот и расскажешь.

― Да почему вы не можете просто продать мне соевый соус? Что с ним не так?

― С ним всё в порядке. А вот тебя ещё проверить надо.

Кимитакэ вдруг понял, что не знает подходящего ответа. Он понимал, что пока ещё не сделал ничего плохого и даже не нарушил ни одного из неписанных здешних правил. И догадывался, что подозрения вызвала школьная форма.

Но это значило, что никакие слова тут уже не помогут.

А ещё он догадывался, что уже много дней здесь не было происшествий. И показательная расправа, пусть и не до смерти, будет очень поучительна для торгашей. Чтобы даже не рискнули задуматься, что на таком рынке разрешается торговать в долг.

Быть показательным, само собой, не хотелось. Но что с этим делать ― непонятно. Вжимаясь в колючую от осевшей пыли стену, Кимитакэ понимал, что не получится даже откупиться. Деньги они, конечно, возьмут с удовольствием ― но потом всё равно станут бить, хорошо так, со знанием дела, чтобы что-нибудь так и осталось сломанным..

Нужен ответ. Такой ответ, чтобы даже они поняли. Но какой?

(Конечно, хорошо бы шибануть их огненной печатью. Но времени на каллиграфию нет, да и кисть с чернилами внутри портфеля)

И тут грянул выстрел.

Совсем близко. Так близко, что крохотный смерч песка взвился как раз между левым и правым громилой с бамбуковой палкой.

Они обернулись одновременно ― словно это было движение в танце. Кимитакэ тоже посмотрел в ту сторону.

Там стоял Юкио. Всё такой же прекрасный, и словно бы нетронутый пылью из-под ног и копотью с железной дороги, он не просто стоял посреди рынка ― а просто попирал его ногами.

А в руке у него был револьвер.

― Ты с ним, что-ли?― наконец, решился спросить тот, что был старше.

Теперь уже им приходилось искать нужные слова ― и было заметно, что даётся это непросто.

― Бросайте дубины!

Те подчинились.

― Давайте нам соевый соус,― ответил Юкио совершенно спокойным, обычным голосом,― раз не умеете его продавать. И мы уйдём, и всё станет по-прежнему.

― А мы здесь просто так, для порядка,― ответил тот, что был слева,― Это вот он продаёт,― и указал в сторону старика.

Кимитакэ отлип от стены и снова вышел к киоску. Только за прилавком теперь никого не было, кроме зловещего полумрака.

― Вставайте, дедушка,― скомандовал Юкио,― неприлично вам на полу валяться.

Дедуля показался из-за керамического заграждения. В руках у него была здоровенная армейская винтовка старого образца и её дуло было направлено прямо в голову обомлевшему Кимитакэ.

― А вы умеете с ней обращаться?― осведомился Юкио, не опуская револьвер.

― Я с ней ещё с русскими воевал,― ответил старичок и усмехнулся.

Юкио повернулся к громилам и покачал револьвером.

― Отведите меня к вашему главному,― скомандовал он,― Пусть он поможет нам купить соуса. Есть возражения?

― Какие тут возражения,― ответил старший,― когда один псих с револьвером, а другой с винтовкой.

Парни в пальто поплелись в сторону, где был вход на склад. Школьники последовали за ними. Пару десятков шагов Кимитакэ просто затылком чувствовал дуло армейского ружья ― а потом его отпустило.

― Зря ты ему поддался,― заметил Кимитакэ,― Даже если бы он меня застрелил, ты бы успел перестрелять всех троих. И соевый соус был бы твой.

― А ты так торопишься умереть?― осведомился Юкио.― Если будешь так торопиться, заберёшь с собой мало врагов.

― Я хотел проверить один…― на этом месте Кимитакэ понял, что слово “пророчество” не очень подходит полному адмиралу:― Военный прогноз. Ну и смерти не положено боятся. Особенно ученику нашей школы и особенно во время войны.

― Неуместно тратить жизнь на две бутылки соевого соуса.

― Неуместно тянуть с подвигом. Если человека, особенно юношу, казнят по ошибке ― это, конечно, трагедия. А если по ошибке держат в камере смертников полвека, а потом выпускают после пересмотра дела ― это уже не трагедия, а просто издевательство над человеком получилось.

― А если юношу казнят не по ошибке ― а за дело?

― Тогда это уже триумф!

Юкио задумался и сказал:

― Вот именно. Я тоже так думаю.

На рынке царила зловещая тишина, и Кимитакэ ясно слышал шаги каждого из их небольшой компании. А потом рупор на столбе заговорил снова:

― Для примера возьмем распространение в обществе легкомысленной идеологии. Капиталисты заботятся только о своих интересах, не обращая внимания на общественную жизнь; политики часто забывают общее положение страны, увлекаясь интересами своих партий; служащие и учащиеся забывают свой долг, предаваясь увеселениям и утехам.

Словом, можно сказать, что всюду имеется легкомысленное течение, эгоизм, исключающий бодрость, честь и идеал. Кто может не беспокоиться о будущности государства, думая о дальнейших результатах такого положения? Да ведь этот вопрос не только будущего. Ведь признаки бедствия вырисовываются уже теперь.

В действительности ведь имеется крупный печальный факт изоляции Японии в ее международном положении, — и японский народ должен знать, что, до тех пор пока он не оставит свое равнодушие, Япония будет постоянно подвержена этому положению изоляции.

Настоящее затруднительное положение не может быть ликвидировано до тех пор, пока японский народ не будет воодушевлен желанием реализовать с максимальной решимостью свой великий идеал мирового значения. Без этого воодушевления невозможно ни коренное разрешение манчжуро-монгольского вопроса, ни континентальной политики.

Все это подтверждается такими историческими фактами, которые имели место, начиная с эры Мейдзи, как японо-китайская, японо-русская и японо-германская войны, торжественно проводившиеся под этим великим идеалом. Позиция Японии тогда была признана всем миром. На этой основе создалось величие Японского государства, выросла и увеличилась его сила. Если бы эти войны проводились Японией на основе эгоистичных интересов, если бы они носили разбойничий, грабительский характер, тогда по всей вероятности Япония была бы объектом упреков со стороны всех государств мира и в конце кондов попала бы в затруднительное положение, граничащее с безвыходным. Германия во время последней европейской войны является живым доказательством этому.

С самого начала истории превосходство Японии заключалось в том, что зло и несправедливость никогда не руководили ее действиями, никогда не заменяли высокой нравственности ее поступков.

Теперь однако есть основание для беспокойства, так как среди народа имеется группа людей, численно хотя и незначительная, но которая, будучи захвачена иностранной радикальной идеологией и следуя теории марксизма, иногда забывает честь Японии, ее цели и свой долг. Есть также люди, которые ведут себя к гибели, предаваясь лени и покою при отсутствии идеалов и сознательности.

При наличии такого положения манчжурский инцидент является для Японии случаем, данным богом. Надо признать, что бог забил во все колокола, чтобы тем самым разбудить японский народ.

Мы никоим образом не придерживаемся пессимистического взгляда в отношении современного затруднительного положения. Мы твердо верим в то, что настоящее международное положение быстро улучшится для Японии, если японский народ возродится из великой души Японского государства и покажет себя как японский народ. При этом условии скоро придет время, когда весь мир радостно встретит «императорскую нравственность»…

Снаружи склад был не очень большим, высотой в два с половиной этажа, но внутри он был открытым до самой крыши и потому казался огромным. Пахло дёгтем и спиртом, и повсюду стояли ящики, решётки, какие-то перегородки, сколоченные из фанерных щитов.

По этому хлипкому лабиринту они и пошли. По пути им попадались до целые батареи бидонов с керосином, то ящики из-под яблок.

Возле одной, ничем не примечательной решётки, дежурили ещё двое, в таких же пальто. Один просто засунул руки в карманы, а другой был с армейской винтовкой наперевес.

(Интересно, как армейское оружие попадает в такие руки? Особенно сейчас, в разгар войны…)

Тот, что был с винтовкой, сделал знак глазами и Юкио без лишних разговоров отдел револьвер. Решётка отодвинулась и они оказались перед тем, кто был здесь главным.

Главный восседал за столом и напоминал сумоиста, ушедшего на покой после травмы лодыжки. Здоровенный и бесформенный, с выбритыми висками и коротким ежиком от макушки до затылка, он кое-как втиснулся в серый костюм, причём из-под рубашки на шее виднелись зелёные края татуировок.

В остальном закуток напоминал кабинет типового служащего. Стол у окна, кресло, телефон и много бумаг. Только духота была жуткая, где-то неподалёку что-то грохотало, а на тонких стенах висели какие-то таблицы и карты. И ещё пахло спиртом.

Запах шёл от водружённого на закопченный примус глиняного чайник в три уровня. На каждом уровне было по носику и их них капало в три разных стакана.

Кимитакэ с трудом припомнил название этой конструкции. Рамбики, пишется всегда катаканой. Позволяет гнать спирт: неторопливо, но чисто.

― Это вы стреляли?― сурово спросил главный по рынку.

― Мы хотели купить соевый соус,― ответил Юкио.

― В вашем возрасте пора бы знать, что кто попало сюда не ходит.

― Тогда подскажите, куда нам пойти, чтобы найти там соевый соус.

― Мне нет дела, кого и чего вы ищете,― заметил татуированный,― Я из Кёкуто-тай. Слышали о таких? Весь Икэбукуро под нами.

― А мы из Гакусуина,― не моргнув глазом, отозвался Юкио,― Мы вообще в самом центре, почти возле Императорского дворца. И под нашими выпускниками ― вся страна.

Татуированный подошёл к нему ближе и сурово посмотрел ― как гора на мышонка.

― Ты презираешь меня? Скажи прямо ― презираешь?― спросил он.

― Да мне вообще до вас дела нет,― ответил Юкио.

― Я у долговязого спрашиваю.

― У меня?― удивился Кимитакэ.

― Других долговязых в этой комнате нет.

― Я рад, что мне выпал шанс с вами пообщаться,― ответил школьник.

― Жалеешь меня, что-ли?

― Нет, восхищаюсь.

― По-твоему, держать такой рынок может только человек восхитительный?

― Это только моё мнение,― Кимитакэ сперва ткнул пальцем в ладонь, а потом принялся рисовать в воздухе какую-то кривую, которая должна была пояснить слова,― но я просто уважаю людей, которые сами выбрали свой путь и сами прошли на нём достаточно далеко. Не важно, какой это путь. У каждого он свой и у некоторых ― до ближайшей канавы. Но человек выбирает его сам, идёт по нему сам, стойко переносит все дорожные обстоятельства. У такого не получится сказать, что это просто случайные прохожие в канаву его затолкали. Вы сами сделали себя такими, какой вы есть, вы сами привели себя туда, где вы сейчас находитесь ― и уже этим вы меня восхищаете.

― Но это всё твои хотелки. Полиция у нас деньги, конечно, берёт, но почему-то мной совсем не восхищается.

― Люди у власти известны своим снобизмом. А вам, я думаю, просто не повезло. Вы могли бы командовать боевым соединением, который смело идёт на смерть и вселяет ужас в печень противника. А вынуждены, по причине обстоятельств вашего детства и юности, управляться с чёрным рынком где-то за станцией Икэбукуро. Так что мы приносим свои глубокие извинения и просим нас простить. Мы приобретём всё нам необходимое где-нибудь поближе. Я слышал, в парке возле станции Синдюку тоже есть чёрный рынок…

Главный не ответил. Просто молча изучал ребят свинцово-тяжёлым взглядом.

В напряжённо повисшей паузе вдруг стало слышно, о чём на этот раз надрывается голос из рупора на столбе:

― …твердо осуществляет дух императорской армии, путь которой покоится на справедливости и милосердии. Совершенно поверхностным является представление о Японии как о милитаристическом или империалистическом государстве. Такое представление может иметь только тот, кто не знает, что наша страна берется за оружие только в борьбе за мир.

О том, как Япония любит мир и стремится к спокойствию и благосостоянию человечества, можно судить по императорским эдиктам каждого императора, где ясно упоминается об этом. Япония уважает военное искусство только для того, чтобы осуществить свои великие идеалы.

Нельзя японскому народу некритически воспринимать американскую и европейскую культуру и ослаблять традиционный японский дух. Развивая свой великий дух, определившийся в течение трёхтысячилетней истории, японский народ должен стремиться к распространению императорской нравственности. В этом заключается его вечная жизнь и слава как апостола мира.

― Вы же понимаете, что нарушители спокойствия должны быть наказаны,― нарушил, наконец, тишину главный.

― Да что мы вам такого сделали?― не выдержал Кимитакэ.

― Беспокойство создали. Шумные очень.

Нужно было как-то отбиваться. Но как ― непонятно. Тот, кто атакует, просто сидел за столом перед ними ― а они стояли с другой стороны, как нашкодившие младшие школьники в кабинете директора.

― Вы, надеюсь, понимаете, что я не могу сделать вид, что ничего не было. Не для себя делаю ― но надо кое-что делать. Чтобы те, кто торгует, не забывали, где находятся и кто их защищает.

― А вы, надеюсь, понимаете,― голос у Кимитакэ дрожал и чудом не срывался,― что у тех, кто учится в Гакусуине, обычно бывают очень влиятельные родители. И они этого так не оставят.

― Я понимаю, что вы скорее всего не сказали вашим родителям, куда вы едете. И не думайте, что вас ждёт смерть в бою. После того, что мы с вами сделаем, вы просто не осмелитесь рассказать об этом родителям…

И тут грянул выстрел.

Сначала Кимитакэ увидел, как раскалывается на куски тот самый многоуровневый чайник. Он лопнул и распался на куски, словно перезрелая дыня ― а мутная жидкость хлынула на примус, и потом её закрыли клубы серого пара, пока целые потоки уже лились на пол…

Потом он перевёл взгляд на совершенно обалдевшего хозяина рынка. И только потом заметил в руке у Юкио револьвер ― как будто он и не отдавал ничего на входе.

Теперь револьвер был наставлен на хозяина рынка. И тот не мог этого не заметить.

За тонкими фанерными стенами послышались грохот и крики. В кабинетик вбежал тот самый, с армейской винтовкой ― но хозяин, не отводя взгляд от револьвера Юкио, махнул рукой и тот скрылся.

― У тебя же отобрали оружие,― прохрипел толстяк.

― Я отдал им другой револьвер,― ласково ответил Юкио,― Неисправный. Успел заменить, пока нас вели. Пожалуйста, не наказывайте ваших ребят. Я просто их обманул.

― Нет, ну каких всё-таки психов готовит наша современная система образования…― хозяин рынка закашлялся, потом продышался и крикнул в сторону тонкой стены:― Выдайте им, что просят! Четыре бутылки, чтобы не говорили, что нам соевого соуса жалко.

― А кому платить?― спросил Кимитакэ.― Вам или торговцу?

― Это вам подарок. За находчивость.

Спустя пять минут Кимитакэ и Юкио уже шагали в сторону станции. А всё тот же голос со столба продолжал вещать им вслед:

― Долой еретическую доктрину материализма! Уничтожить развратные течения!

На материю нельзя положиться.

Сильный дух и бодрость в конечном счете решают все.

Вопрос о численности населения важен. Важен также и продовольственный вопрос. Конечно важен вопрос и о международном положении. Однако нам не нужно слишком беспокоиться по поводу этих вопросов. Японский народ должен стоять выше всех и смотреть дальше всех. Когда он осознает свою миссию и свои цели, все эти вопросы разрешатся сами собой…

18. Слишком много умами

Следующим днём было воскресенье ― так что ребята могли продолжать их маленькую операцию.

Юкио ещё вечером отдал три бутылочки маме ― и в который раз её этим очаровал. А вот четвёртую спрятал в портфель.

Они снова ехали к гончару. По дороге Кимитакэ гадал, в чём же план его приятеля ― но так ни о чём и не догадался и весь остаток пути просто смотрел в окно, подмечая интересные вывески.

Юкио ворвался в лавочку гончара, словно тайфун.

― Вы спасены!― сообщил он.

― Кем?― осведомился гончар.

― Нами! Мы сделаем так, чтобы вашего сына не призвали на войну.

― Не думаю, что у вас это получится,― был ответ,― Он уже поехал по красному письму. Пораньше вышел, чтобы не опоздать.

― Ой,― только и смог сказать Юкио,― А где у вас тут призывной пункт?

― В Токородзаве.

― А зачем там?

― Там, мой отчий дом. Там и зарегистрированы. А этот дом мы только арендуем.

― Скажите, как зовут вашего сына. Остальное мы берём на себя.

― Зачем вам это, ребята?

― Мы будущие юристы и военные,― не моргнув глазом ответил Юкио,― Мы должны учиться находить справедливость ― а после её защищать.

― Что-то не похож ты не на юриста, ни на военного,― заметил гончар, щурясь на его лоснящиеся, длинные волосы.

― Это просто молодость,― заулыбался школьник,― Мы следуем всевозможной дикой моде, пока это допустимо.

Незадачливого сына звали Сакураи. А Токородзава был ещё одной окраиной, чьё название Кимитакэ слышал, но сам ни разу там не бывал.

Впервые в жизни он был недоволен транспортной системой имперской столицы. Трамвайные линии расходились от императорского дворца во все стороны, но дуг между ними (вроде той, по которой Кимитакэ ездил в школу) было мало. Чтобы попасть от гончарной лавки в эту непонятную Токородзаву, нужно было сначала очень долго ехать в одну сторону

А значит, у них есть время, прежде чем Сакурая признают годным.

Но Токородзава оказалась такой дырой, что даже трамвай был бессилен. После конечной нужно было ещё долго топать мимо одноэтажных домов с высокими оградами, пока городская застройка не превратилась в настоящую деревню с топкими переулками и гусями.

Наконец, они перебрались через хлипкий мостик и оказались среди рисовых полей ― казалось кто-то разложил по земле гигантские квадратные зеркала. Ехидного вида дедок указал им направление к призывному пункту.

― Сам туда трёх внуков отправил,― гордо сообщил он и добавил:― Глаза б мои на этих олухов не смотрели!

Рядом протекал канала с небольшим шлюзом, от которого, похоже, и питались все эти безбрежные рисовые поля. На его берегу, в казённого вида домике каналуправления и разместили призывной пункт. Временную вывеску налепили поверх прежней. Её иероглифы были выписаны довольно неплохо, на уровне старательного ученика провинциальной школы ― но вывеску прилепили чуть криво и теперь казалось, что значки страдают морской болезнью.

Внутри был обшитый сверкающим лакированным деревом коридор с десятком дверей, тесный, словно они угодили в подводную лодку. В коридорчике было не протолкнуться от местных призывников в потной чёрной школьной форме. Все ребята были уже достаточно взрослыми, у каждого через плечо была повязана праздничной ленте с военно-патриотическими иероглифами "Ветер ― Лес ― Огонь ― Гора" ― так что казалось, что все они тут по случаю школьного выпускного. Духота стояла страшное и то и дело кто-нибудь из школьников вытирал краем своей ленты взмокший лоб.

А ещё теснее становилось от того, что в очереди не стихали тревожные разговоры.

― Терапевт… Это что за врач такой?― спрашивал кто-то.

― Это как прапорщик, только у врачей,― объяснял ему кто-то другой,― Выше рядового санитара, но ещё не офицер.

― Который тут Сакураи Кёси?― рявкнул Юкио.

― Я Сакураи,― в глубине коридора махнул рукой шуплый парнишка примерно их лет, с коротко выстриженными висками и чёлкой, которая постоянно падала на граза.

― Сакураи-семпай, на выход!

― А почему? Зачем!

― Приказ полковника!

Лицо Сакураи тут же приняла выражение мужественной невозмутимости. Расталкивая других призывников, он подошёл к ребятам.

И чем больше он приближался, тем больше Юкио отступал ― очень ловко и незаметно, словно делал военный маневр. Так что Сакураи сам не заметил, как оказался на крыльце. На этом месте Сатотакэ тут же схватил его за рукав, утащил за угол и прижал к белой стене.

Удивлённый Сакураи посмотрел вправо, словно надеялся увидеть там разгадку произошедшего. Но увидел только окно, забранное чёрной решёткой.

― Кими-кун, держи его за локти.

Кимитакэ сделал, что сказали. Руки Сакурая под школьной формой были на диво рельефными ― видимо, тоже умеет лепить. Если начнёт вырываться ― не сдобровать… Ни в кэндо, ни в поло Кимитакэ силён не был ― полагался на каллиграфию.

Впрочем, сын гончара был слишком удивлён, чтобы сопротивляться.

― А где полковник?― осмелился спросить он.

― Будет ещё полковник на какого-то призывника время тратить,― отозвался Юкио, откупоривая бутылку.

Запахло солью. И прежде, чем Сакурай успел придумать другой вопрос, горлышко бутылки оказалось у него во рту ― а рука в белой перчатке начала поднимать его выше и выше, так, что чёрная жидкость хлынула в рот.

― Пей, братец, пей!

Шея дёрнулась ― Сакураи глотнул. Его глаза теперь выражали удивление. А после следующего глотка в них начал проникать ужас.

Кимитакэ чувствовал, как напряглись его руки ― но сын гончара был ещё слишком перепуган, чтобы сопротивляться всерьёз.

― Глотай быстрее!..― рявкнул Юкио. И добавил, уже более мягким голосом:― Кстати, наша несравненная медицина установила, что смертельная доза соевого соуса ― пять с половиной го на шестнадцать каммэ живого веса. Так что до конца ты у нас не умрёшь…

Последним глотком Сакураи захватил воздух и закашлялся. Юкио оторвал бутылку от его губ и швырнул прочь.

Сакураи продолжал кашлять, брызгая соевым соусом. Потом вдохнул, задрожал ― и уже не мог остановиться.

Его трясло так сильно, что Кимитакэ уже был не в силах его удержать. Сакураи дёрнулся так сильно, что вырвался ― и теперь его трясло уже на свободе.

С каждым вдохом одна из частей тела начинала трястись по отдельности. Сперва тресялось только туловище, потом руки, потом и колени стали ходить ходуном, и кисти рук, и голова затряслась, а рот изрыгал сплошное умами.

― Это печень,― констатировал Юкио,― В соевом соусе много соли. Печень просто не успевает её перерабатывать. По своей воле, столько, конечно, не выпьешь. Так что приходится пить для пользы государства.

― Меня… я…― Сакураи пытался что-то сказать, но фиолетовый от соуса язык просто его не слушался.

― Тебя призывная комиссия ждёт,― напомнил Юкио. Схватил призывника за шиворот и потащил обратно в домик, словно тяжёлое пальто.

В тесном коридорчике ничего не изменилось. Только теперь Сакурая трясло и ему не хватало места, даже чтобы просто стоять.

― Что это вы с ним сделали?― спросил тот призывник, что стоял ближе всех.

― А это наш давний товарищ,― сообщил Юкио,― Ему плохо стало, старые болячки обострились. Мы ему помогаем прийти в себя перед призывной комиссией.

― Что-то он от вашей помощи и поддержки только хуже стал выглядеть.

― Ну значит плохо мы ему помогаем!

Сам Сакураи молчал ― только трясся и изредко облизывал посиневшие губы.

― А всё-таки, я боюсь фронта. Так и погибнем, ни разу не взобравшись на Фудзи,― заметил кто-то в голове очереди.

― А зачем туда забираться?― осведомился Юкио.― Нет никакой необходимости взбираться на Фудзи. С каких мест её лучше всего видно, и так известно со времён Хокусая. Приехал в какую-нибудь Канагаву, посмотрел со стороны, полюбовался ― и дальше пошёл. А можно и не любоваться, потому что она и так в учебнике для пятого класса изумительно нарисована… Да держись ты, дохлятина!― вдруг рявкнул он на младшего гончара и отвесил тому звонкий подзатыльник.

Сакурай покачнулся, но ровнее стоять не стал.

― Он, походу, по-серьёзному у вас болеет,― заметил громадный парень, который подпирал стенку немного в стороне. Он был одет в потёртую школьную форму, которая чудом не лопалась на его здоровенном, как у сумоиста, туловище, а левое ухо ― в бинтах,― Странно, что до этого сам смог прийти и стоял вроде нормально.

― Болезни бывают коварны. Но не следует их бояться. То, что сейчас с ним происходит ― не заразно,― заявил Юкио,― Это напротив ― патриотично. Мы лично привели его, чтобы показать: мы ничего не прячем, у него действительно настолько всё плохо и к защите страны он полностью непригоден. Спазм и приступы настигают внезапно! Так что у предателей не останется повода распускать свои грязные языки!

― У нас в деревне тоже предателям места нет,― назидательно произнёс громила,― Вот ещё в начальной школе один у нас ездил к тётке в город, наслушался там коммунистической пропаганды, а потом прямо в классе как ляпнет, что его императорское величество якобы ― “пожиратель налогов”. Ну, мы конечно его переубедили и в полицию сдавать не стали. Да и что ему полиция могла сделать ― он же малолетний...

― А как переубеждали?― поинтересовался Кимитакэ.― По учебникам или у вас в деревне есть какие-то свои предания об императорской династии?

― Мы сильно не заморачивались. Пару раз башкой о парту треснули ― и оттудова мигом вся коммунистическая дурь повылетела.

Кимитакэ был вынужден признать, что способ действенный ― но к внедрению в Гакусуине не годится.

― А что это у тебя с ухом? Тоже с кем-то политику обсуждал?

― Нет, это из-за азартных игр. Мы на перемене в спички играли и подрались. У вас в Гакусуине в спички не играют?

― Нет. У нас другие игры.

― А какие? Расскажите! Может, мы тоже играть в них будем.

Кимитакэ уже открыл рот, но потом решил, что рассказывать про игру в Похабника не следует. Не готовы ещё плебеи к забавам имперской аристократии. Надо рассказать про что-то более мирное, что можно через министерство образования протолкнуть.

― Ну мы в поло играем,― ответил он, а потом спохватился и пояснил:― В смысле, верхом на лошади мяч гоняем. Кэндо популярно. Есть ещё другие кружки. А у вас есть в школе кружки?

На лице провинциала отразилось значительное умственное усилие

― Кружки может и есть. Не знаю. Всё равно мы туда не ходим. У нас многие вообще приходят в школу только до обеда. Поели за счёт государя-императора ― и можно домой идти, по хозяйству всегда есть что делать… У вас, городских, жизнь, конечно, другая. А ты вот сам ― в каком кружке?

Юкио многозначительно посмотрел на Кимитакэ. Пришлось отвечать.

― Я в литературном,― признался Кимитакэ.

― А что вы там делаете? Стихи наизусть учите?

― Нет, зачем?

― Ну на уроках же учим. Про бегемотиков там, про лягушонка, который отдал жизнь за родное болото…

― Нет. Мы занимаемся более серьёзной литературой.

― А чем серьёзная от несерьёзной отличается? Это на обложках как-то пишут специально.

― Какая вам разница, в деревне?

― Ну, для начала, я уже можно сказать не в деревне, а на фронте. И хочу перед героической гибелью, чтобы меня кормили, как городского. Ну и читать, само собой, лучшее. Чтобы не хавать всякую дрянь.

― Чем отличается высокая, серьёзная литература от обычной, сказать на самом деле очень сложно,― признался Кимитакэ,― Вот в древности написал какой-нибудь придворный послание некой даме, в стихах и каллиграфически, чтобы показать, что он весьма образован и пальцами ловко орудует ― для них это была литература обычная, а для нас уже высокая и серьёзная. Потому что оказался в этих стихах некий югэн.

― Вот насчёт придворного очень интересно! Я бы сам, если было время, каллиграфией занялся, если это так работает, насчёт того же югэн. Есть у нас в деревне несколько дам…

― Приятно слышать,― тактично заметил Юкио,― Культура распространилась настолько, что в наше время самые изысканные придворные понятия прошлого легко находят отклик в душе у самого простого населения.

― …Так что я соглашусь с мнением одного европейца,― продолжал Кимитакэ,― Не то, чтобы европейцы были умнее нас, но раз уж человек удачно сказал, то надо использовать. Так вот ― высокая литература повествует о любви и смерти. А обычная ― о сексе и насилии. То есть примерно о том же, в ней только иероглифов меньше и ещё имена фуриганой подписаны.

― Ага,― соображал провинциал,― то есть вы в кружке отбираете типо самые хорошие книги, чтобы их потом продавали подороже? Или уже сами такие послания пишете в литературный кружок женской гимназии?

― Мы пытаемся сочинять свои истории,― Кимитакэ чувствовал, как сам язык начинает изгибаться и ломаться, уткнувшись в эдакую стену тупости.

― А, истории, типо как на уроках?― глаза Ямады изобразили понимание,― У нас в школе тоже была история. Вот у нас как-то после обеда последний урок оставался. Я и говорю Минато-куну, ― он у нас самый здоровый был, как бычок племенной, ― давай того, кто первым в класс войдёт, всем классом будем бить после уроков. Ну, кроме Такэси-куна, конечно. Такеси-кун у нас был самый умный, ему ещё в сельхозакадемию поступать… А Минато-куну эта идея внезапно понравилась. “Давай”, говорит, и лыбится, что твоя гиена из учебника зоологии. Сразу видно ― по душе ему забава. И вот мы все, кто остался, стоим толпой перед классом ― а входить, понятное дело, никто не хочет. Подходит любимый учитель. А мы толкаем друг друга, но входить никто не торопится. Мы, конечно, привычные, деревенские, но никто же не любит, когда его бьют.

Учитель нам: “Заходите”. А никто и не заходит. Зато все уже понемногу начинаем ржать.

Тут директор подваливает. Он был сам из Фукуоки родом, говорил так смешно. Как заорёт: “Вы чего не заходите? Чего учителя не слышите? Бунтовать вздумали? Устроили тут Советский Союз!”.

На этом месте даже я от смеха пополам сложился. Вам, городским, эту шутку понять непросто. У нас, деревенских, свои нравы. Мы крепко живём на земле, от неё питаемся и в неё умираем.

― А что с вами-то было?

― Ну вот сюда отправили. Мы пока ждём, а Такэси-кун уже всё прошёл и первым пароходом на Филиппины поехал. Он же у нас первый, всегда, везде и во всём.

Дверь кабинета отодвинулась и показалась голова дородной медсестры ― обритая налысо, как бывает у тех, кто пару недель назад счастливо перенёс тиф.

― Сакураи Кёси, на комиссию.

Юкио потащил своего подопечного сквозь призывников и буквально вытолкнул его в кабинет. Кимитакэ шёл за ним ― без определённого плана, просто мало ли.

В неожиданно просторной и светлой комнате за столами полукругом разместилась призывная комиссия из пяти докторов ― причём многие из них были усатые и в очках, что сразу напоминало о европейском влиянии.

― Всё со мной х-х-хорошо!― бормотал Сакураи,― Со мной всё отл-л-лично! Пр-р-росто всё замеч-ч-чательно!

― Что это с ним?― председатель комиссии сверкнул очками.

― Мы не знаем, что это с ним,― даже не моргнув невинными глазами отозвался Юкио,― Знаем только, что это у него с детства.

― В личном деле об этом ничего не сказано.

― Разумеется, ничего не сказано. Он даже сегодня до вас еле дошёл..

― Эт-т-то провокация,― вдруг затараторил Сакураи,― Эт-т-то об-б-бман. Это с-с-симуляция…

― Я тебе дам симуляцию!― закричал председатель врачебной комиссии,― Веришь слухам больше, чем доктору, думаешь, мы кого попало гребём? Ты хоть понимаешь, что будет, если мы пропустим хотя бы одного серьёзно больного, особенно заразного? Сдохнешь в первый же день, а потом может быть всю казарму позаражаешь ― ты понимаешь, кто за это перед трибуналом отвечать будет? Нет, командир отвечать не будет ― в армии не такие идиоты, тем более, что присяги ещё не было. Мы и ответим! В Новой Гвинее практивку вести потом будем ― если корабли дойдут, разумеется… А ты должен быть очень рад, что у тебя, несмотря на все недуги, есть вот такие верные друзья. Которые готовы помочь тебе выполнить свой долг перед императором. Ребята,― добавил он, сбавив голос,― очень вас прошу, доставьте его домой в такой же целости.

И Сакурая потащили обратно. По дороге до трамвая он пару раз пытался идти ногами, но ничего не вышло.

В трамвае его положили на два сидения и стали держать за руки и ноги, так что Сакураи мог только корчиться и корячиться.

― Что это с ним?― осведомилась почтенная старушка.― Это теперешний опиум так действует?

― Наш товарищ несколько приболел,― пояснил Юкио,― А мы о нём заботимся.

― Хорошо болеть, когда друзья из Гакусуина!..

Гончар сидел на всё том же месте. Когда дверь открылась, он даже не пошевелился ― а потом какое-то время просто не мог сдвинуться с места.

― Вы насчёт трясучки не беспокойтесь,― сообщил Юкио,― Давайте ему побольше воды и не заставляйте ходить, пока сам не захочет. Пописает, покакает ― и через пару недель всё пройдёт. Он просто перебрал на радостях.

― Что я могу для вас сделать, ребята?― только и сказал гончар.

― Вспомнить, куда делся Старый Каллиграф,― ответил Кимитакэ,― А если не вспомните ― мы можем и обратно вашего сыночка увезти. Вдруг он всё-таки годится для героической смерти за императора?

И отец, пускай и не с первой попытки, всё-таки кое-что вспомнил.

19. И ты исчезаешь, как мрамор

Разумеется, Старый Каллиграф уходил из школы и съезжал в неизвестном направлении как раз для того, чтобы его никто не смог найти. И, похоже, задумывался о таком исчезновании ещё когда устроился работать в Гакусуин ― и уже тогда намеренно отказался от казённой квартиры. Чтобы не быть привязанным и не

Так что он, конечно, не сообщил гончару своего нового адреса.

Однако нашлась одна зацепка. Среди прочих вещей при переезде среди прочего хлама остался номер “Майнити симбун” примерно месячной давности. Других газет не обнаружилось и гончар его на всякий сохранил ― было очевидно, что для прежнего хозяина она что-то значила. Вдруг старый учитель уезжал в такой спешке, потому что сотворил что-то незаконное? Если придут из полиции, гончар сможет этой газетой хоть какой-то помочь следствию, чтобы оно быстро от него отвезалось.

Следствие не началось. Но день, когда газета пригодилось, чтобы от него отвязались, настал.

― Теперь мы знаем примерную дату, когда он съехал,― заметил Кимитакэ, листая пожелтевшие страницы,― Но не знаем куда.

― Определённость во времени ― это хорошо,― заметила Ёко,― Но нам было бы полезней определиться в пространстве, чтобы найти этого учителя. Я слышала, современные физики обнаружили, что пространство и время ― это почти одно и то же. Но как одно из другого получить ― пока не обнаружили. Или я просто не понимаю, как это сделать, потому что я всё-таки пока не физик, а ещё только школьница.

Листать старую газету было невероятно интересно. Большинство заметок были просто обычными, некоторые ― непонятны, а ещё некоторые по прошествию лет звучали совсем по-другому. Теперешний читатель уже знал, к чему это приведёт ― и недоумевал, как люди из прошлого этого не понимали.

― Как думаешь, после которой из заметок он решил ,― спросила девочка.

― Этого сказать не могу,― отозвался Кимитакэ,― Зато знаю, какая из них помогла ему переехать. Вот эта, взгляни.

Он развернул газету и показал ей одно место на странице с рекламными объявлением.

Объявление, на которое указывал Кимитакэ, оказалось неожиданно огромным и без единой картинки. Зато оно было в стихах:

Родился ты белый, как мрамор.

Смотрел на нас, чистый, как мрамор.

Ты рос, непреклонный, как мрамор.

Шлифован и рублен, как мрамор.

Стоял ты. Вокруг всё чадило.

И время в холмы уходило.

И горы молчали, как ты.

Пылали и вяли цветы.

Минута всё не приходила,

Как будто сжирал крокодил их…

И ты, пропитавшийся паром,

В конце исчезаешь, как мрамор.

И адрес внизу. Не указано даже имя автора.

― Мне нравятся эти стихи,― сообщила Ёко,― они непонятные. Во французском стиле. Мне папа рассказывал, что с такими стихами раньше в ресторанах выступали. Они хорошо сочитаются с белым вином и кальмарам. Но вот что ещё непонятней, чем содержание этих стихов ― зачем их печатать в разделе рекламы? Автор решил так прорекламировать своё творчество? Или решил, что у литературных журналов тираж настолько маленький, что его талант туда не поместится?

― Наш великий поэт Масаока Сики как-то заметил,― заговорил Кимитакэ,― что короткие стихи не могут передать течение времени. Поэтому поэт, который пишет хайку, изображает не время, а лишь место. И в этом случае он ясно указал на то самое место, которое мы ищем.

― Звучит многозначительно. Но тут двенадцать строчек. Я, конечно, предпочитаю авангардную поэзию, но это что угодно, только не хайку.

― Да это и не совсем стихотворение. Если называть своими именами, ― это реклама.

― Какая-то хитрая реклама. Непонятно, что именно рекламируют.

― Просто она для знающих людей, способных её расшифровать. Примерно как шпионы бедных держав обмениваются секретными сообщениями на страницах с куплей-продажей и брачными объявлениями.

― Если так, то расшифровать их будет непросто.

― Не будет. Я их уже расшифровал.

― И что же значит первая строчка?

― Сама по себе ничего не значит. А стихотворение целиком означает, что компания занимается логистикой и оказывает услуги по “испарению”.

― Это что такое? Огонь под домами разводят, чтобы просохли?

― Нет, это как грузовые перевозки, только ночные и без лишних вопросов. Иногда человеку необходимо исчезнуть ― когда он наделал долгов, перешёл дорогу якудзе, вынужден жениться, а очень не хочется. И такая компания помогает ему снять новое жильё подальше от этого места, и под покровом ночи переехать туда вместе с имуществом. Конечно, если речь идёт об уклонении от призыва, то они сообщат куда следует, но во всех остальных случаях вопросов не задают.

― А если кредиторы будут того, кто испарился, через полицию искать?

― Наша полиция будет кого-то искать, только если есть основания думать, что человек похищен, убит или сговорился тайком с коммунистами. Это у неё прямо в уставе прописано. А если попросту ушёл и не сказал родне, когда вернётся ― то это его дело.

― Похоже, полиция не особенно против таких контор по “испарению”.

― Кто действительно не против ― так это частные детективы. Их обычно и нанимают, на поиски испарившихся. Второй по популярности запрос в таких конторах, сразу после слежки за женой или мужем.

― Звучит убедительно. Но откуда ты всё это знаешь?

― У нас в классе не у всех ребят семейной богатство унаследовано,― заметил Кимитакэ,― Кое-кто ― первый в семье, кто поступил в Гакусуин. Вот и рассказывали всякое о семейном бизнесе.

― Повезло. У меня в классе все девочки либо из военных, либо от торговцев каким-нибудь лесом. И ничего полезного не рассказывают!

― А может быть, они просто скрывают от тебя всё полезное?― предположил Юкио.

― Это было бы обидно. Неужели я такая неинтересная?

― Это зависит не от тебя ― а от того, как спрашивать,― произнёс длинноволосый таким тоном, что сразу отпало всё желание уточнять, что он имеет в виду.

Ёко было пора ехать домой ― успокаивать родителей и задумывать очередную проказу. К тому же, вечером предстоял урок музыки.

А ребята поехали по указанному адресу. Конечно, никто не мог гарантировать, что Кимитакэ разгадал правильно и что контора по прежнему существует и никуда не переехала.

Но в наше время вообще мало кто может хоть что-нибудь гарантировать.

Ехать оказалось недалеко. Это был типовой деловой особняк с конторой на первом этаже и комнатами хозяина и слуг на второй, каких в те времена было полно за Гинзой. Даже директора первых универсальных магазинов предпочитали селиться в таких, чтобы не потерять респектабельности.

Парадная дверь оказалась заперта. Юкио хмыкнул, сошёл с крыльца и, прищурившись, оглядел здание с тротуара.

― Что скажешь?― спросил Кимитакэ.

― Там внутри кто-то точно есть. И контора скорее всего работает.

― Как же она работает, если войти нельзя.

― Видимо, по случаю военного времени ― украдкой.

― Почему ты так уверен?

― Потому что рядом проспект, где пыль и лошади, а все стёкла в доме тщательно помыты. В заброшенных домах такого не бывает.

― Получается, нам предстоит угадать, как попасть внутрь…

― Ну, давай разгадывать. Стихотворение ты уже разгадал.

Они начали обходить дом, ощупывая стены в поисках тайного хода или какой-нибудь магической хитрости ― вроде того дома, что несколько дней назад вырос на пути их трамвая. Но ничего подозрительного так и не не обнаружили.

Наконец, они оказались с тыльной стороны дома. Разглядеть отсюда улицу было уже невозможно, а с другой стороны тоже была глухая стена.

А вот стена дома, который был указан в газетном адресе, отличалась. Там была калитка с колокольчиком. Перед войной была определённая мода на такой чёрный ход ― чтобы угольщики и прочие люди низких профессий не натыкались на гостей возле входа парадного.

Кимитакэ, не задумываясь, позвонил. В ответ не было ни голоса, ни шагов ― но калитка щёлкнула и отворилась сама собой, словно приглашая в крошечный сад, сдавленный между домом и оградой..

― Раз приглашают ― надо идти,― заметил по этому поводу Кимитакэ и смело зашагал по едва заметной дорожке.

Дорожка подвела их к двери, которая вела вела в подвал. Она была не заперта.

Когда они спустились на первую ступеньку, за их спиной звонко захлопнулась калитка.

В на удивление просторном подвале обнаружилась деревянная стойка через всю комнату, с двумя фонарями, а за ней ― уже знакомые котлы и миски, от которых пахло варёным мясом пополам с домашним уютом. Это была типовая уличная раменная, только переехавшая под землю. Единственный посетитель лет сорока в дорогом пальто и мягкой шляпе при виде ребят швырнул палочки и бросился наружу, оставив после себя миску с недоеденным супом-мисо.

К ним вышла хозяйка ― довольно симпатичная, в добротном сером кимоно, только на левую ногу прихрамывала и если присмотреться к лицу, было заметно, что ей уже за тридцать.

Сложно сказать почему, но почему-то это её не портило. Наоборот ― такой человек внушал больше доверия.

― Приветствую вас, дорогие гости, в нашем скромнейшем подпольном заведении.

― А простым людям можно здесь питаться?

― Вам ― можно, раз уж вы сумели отыскать это место. Только учтите, цены не нормированы. В качестве особой услуги можно делать ставки на собачьи бои.

Кимитакэ сначала чуть не смутился, а потом вспомнил, что у него остались деньги, которые мама давала на соевый соус ― тот самый, что благодаря Юкио достался им вовсе бесплатно. А потом вспомнил и другие приключения, через которые прошёл совсем недавно и подумал, что согласен на любую еду ― лишь бы снова не пришлось глотать парфюмерию.

― У вас есть тонкацу?― спросил он.

― У нас тонкацу есть и порции большие.

― А как насчёт кинтона?

― Бататовая каша есть, каштаны закончились.

― Давайте бататовую, отраду самурая.

― Мне рамена с говядиной,― сказал Юкио,― Скажите, а пиво у вас есть?

Хозяйка нахмурилась.

― Я не знаю, сколько вам лет,― сказала она,― Это может быть против закона.

― Так вы и так против закона работаете.

Хозяйка нахмурилась ещё больше, но выставила одну стеклянную бутылочку без этикетки на двоих. И только потом взялась за миску, чтобы собирать рамен.

― Я слышал, в этом доме одна фирма расположена,― заметил Кимитакэ,― Перевозками занимаются.

― Да, конечно.

― Но они почему-то закрыты.

― Может быть, контора сегодня просто не работает.

― Я думаю, что попасть к ним всё-таки можно.― Кимитакэ ощущал кожей, как сильно он сейчас давит на женщину. И продолжал давить.

― Наверное, можно,― сказала хозяйка подпольного ресторанчика,― Но это только для клиентов услуга.

― А если приходит новый клиент?

― Я полагаю, если новый клиент заинтересован в услугах, он непременно знает, что, как и когда делать, чтобы попасть в контору.

― Я даже думаю, что одним из способов стать таким клиентом ― выйти на хозяина фирмы через вас. Ведь именно вы готовите им еду. И проверка клиентов ― возложена на вас.

Хозяйка помолчала, потом вздохнула.

― Вы угадали правильно,― сказала она.

― И сколько это стоит?

― Нисколько,― она бросила короткий взгляд на Юкио,― Я уже и так вижу, что вы не из полиции.

Длинноволосый тем временем отодвинул опустевшую бутылочку и принялся наматывать на палочки первую порцию ароматной лапши.

― Так себе пиво,― заметил он,― Светлое и неинтересное. Пьёшь и даже вкуса не чувствуется, как будто лёд глотаешь. Китайцы что-ли делали?

Хозяйка скрылась за чёрной, почти неразличимой на фоне стены, занавеской. Юкио, как ни в чём ни бывало, расправился с остатками лапши и принялся пить из миски.

В тот самый миг, когда опустевшая миска стукнула о потемневшую столешницу, женщина появилась снова.

― Господин готов вас принять,― сообщила она,― Следуйте за мной.

Они осторожно перебрались через прилавок, миновали на удивление ещё более тесную кладовку. Поднялись по лестнице со стоптанными скользкими ступенями и оказались в приёмной с парочкой древних стульев и выцветшими обоями на деревянных стенах.

Хозяйка подпольного ресторана бесшумно исчезла. Кимитакэ огляделся по сторонам и убедился, что тут не зубоврачебный кабинет ― журналов не предлагают. Хотя было бы здорово полистать сейчас “Юного Милитариста” или на худой конец литературный журнал “Тюлень”.

Потом снова пришло воспоминание о том самом русском поэте, который всегда выходил из дома с книгой в кармане и таким образом ухитрился постичь культуры всех европейских стран, несмотря на светскую жизнь, путешествия и дуэли. Да, ему приходилось учавствовать и в дуэлях ― и одна из этих дуэлей поставила точку пули в конце его жизни.

Вспомнить фамилию поэта Кимитакэ не смог, слишком она была русская. Но решил, что идея про книгу была хороша. Да и с дуэлью неплохо вышло. Кровь трагической гибели смыла все пороки и ошибки этого великого человека.

― Заходим!― рявкнул из-за двери грубый голос.

Кимитакэ вошёл и оказался в небольшом кабинете. И подумал, что уже второй раз за последние дни оказался в кабинете полулегальной конторы.

Этот кабинет выглядел официальней. Стандартный стол, явно списанный из казенного учреждения, на нём папки и фирменная японская пишущая машинка с чудовищный размеров цилиндром алфавитного набора.

Слева от стола возвышался металлический шкаф с картотекой.

Человек за столом был тоже стандартный ― в сером костюме, с чёрным галстуком и безликим чиновным лицом.

― Ты по поводу испарения?― спросил хозяин кабинета.

― Да, отчасти.

― Тебе это бесполезно. Спасти тебя от призыва я не могу. Так и передай родителям!

Кимитакэ начал подыскивать слова, чтобы всё объяснить. Но слова не находились. Тогда он обернулся, чтобы приятеля ― у него наверняка найдётся подходящий ответ.

Но Юкио нигде не было. Он словно сквозь землю провалился. И Кимитакэ не мог даже вспомнить, в какой момент его приятель пропал: остался в приёмной или исчез уже там.

― Почему молчишь?― нетерпеливо осведомился хозяин.

― Не знаю, что говорить.

― Зачем тогда пришёл?

― Знаете, это возможно связано со спецификой вашего бизнеса. Я немного смутился. Дело в том, что приятель, с которым я к вам шёл ― по пути сюда он, можно сказать, испарился.

― Получается, наши услуги тебе ни к чему. Твой приятель и так достиг того, чего хотел, без посторонней помощи. Всем бы так уметь!

― Не совсем. Я хотел бы узнать кое-что об одном из ваших клиентов. Он бывший учитель из моей школы…

― Стопроцентная конфиденциальность ― одна из важнейших гарантий нашего бизнеса,― напомнил директор,― В противном случае сама процедура испарения утрачивает всякий смысл. Зачем пропадать так, чтобы было возможно найти? Исключения делаются, только если приходит запрос из полиции или службы безопасности ― обычной, армейской или флотской. Я уже вижу, что эти сведения вам раскрывать не следует.

― Но вы же меня совсем не знаете!

― Мне достаточно видеть, что вы, судя по униформе, не имеете к полиции, армии или флоту ни малейшего отношения. И наши услуги вам ни к чему. Чтобы не иметь к ним отношения и дальше в вашем положении достаточно просто быть почтительным сыном ― и тогда они и так тебя куда надо пристроят. Многие мелкие чиновники попали под призыв, так что вакансии есть. Я понимаю, что объяснить это родителям будет непросто ― но в твоём положении испарение практически невозможно.

Кимитакэ снова не знал, что ответить. Но на этот раз Юкио смог прийти ему на помощь.

За картотечным шкафом приоткрылась дверца ― настолько неприметная, что Кимитакэ только сейчас смог её разглядеть. Из двери вылетела верёвка с петлёй. И прежде, чем кто-то успел сообразить, что здесь вообще происходит, петля обхватила хозяина конторы, как лассо ковбоя обхватывает шею мустанга. Рывок ― и вот он уже вывалился из кресла на пол, а Юкио, сверкнув безукоризненно начищенными ботинками, оседлал ошеломлённую жертву и связывает ей руки за спиной.

― Ты где был?― только и смог спросить Кимитакэ.

― В его архиве,― отозвался Юкио,― Но это было совершенно бесполезно. Там нет того, кто нам нужен.

― Денег в доме нет,― прохрипел с пола хозяин,― Все деньги в банке. Уходите ― и я не буду звать полицейских.

― Ты и так их не будешь звать,― отозвался Юкио и взял со стола стопку каких-то бумаг,― Такой уж у тебя бизнес.

― Что вам нужно?

― Нам нужно найти бывшего учителя каллиграфии из школы Гакусуин. По фамилии Ясуда.

― Это невозможно узнать!

Юкио приподнялся, прицелился и ловко хлестнул его бумагой по лицу.

― Если возможно для полиции, то возможно и для нас,― произнёс школьник,― Отвечай!

Хозяин застонал, но не ответил.

― Придётся поработать над вашей памятью,― бесцветным голосом констатировал Юкио,― Кимитакэ, давай, помогай. Подвесим его за ноги и хорошенько отлупим. Кровь побежит быстрее и он вспомнит. А если вдруг не вспомнит ― эта же кровь побежит уже на пол…

…Спустя пятнадцать минут они стояли возле парадного выхода из особняка с заветным путевым листом в портфеле.

― Теперь мы точно знаем, где искать твоего учителя,― торжествовал Юкио,― И будем искать. Если, разумеется, доживём до начала поисков.

― А ты правда собирался его подвешивать и избивать?

― О…― длиннополосый посмотрел куда-то в небо,― Ты просто забыл, хотя твоё тело знало об этом, когда тебе уже исполнилось лет десять… Прислушайся к телу и ты снова ощутишь животную старую истину: бить человека кулаком или палкой, победить его, растоптать и уничтожить, ― это величайшее наслаждение. Оно пьянит лучше любого вина, дурманит лучше любого опиума. Это наркотик естественный, животный, который старше самого человечества. От таких дел, как от семяизвержения,― получаешь подлинное удовольствие. Человек готов к этой забаве всегда и никогда не сможет ей пресытиться. Это куда веселее, чем играть в поло или греметь бамбуком на кэндо.

20. Кистью и катаной

Они уже были готовы идти к Старому Каллиграфу.

Но на следующий день предстояло идти в школу.

После всего, что они пережили, возвращение в привычную школу тоже казалось чем-то удивительным.

Пришлось отложить визит в новый дом Старого Каллиграфа на пять дней. И нырнуть в сумрак всеобщего школьного образования.

Трамвай довёз их без приключений. И здание школы, и общежития, и даже деревья вокруг них совершенно не изменились ― и в это даже не верилось.

Урок сменялся уроком и уже начинало казаться, что день пройдёт без приключений.

На последнем уроке Кимитакэ вдруг заметил, что Юкио снова пропал. На месте, где сидел Сатотакэ, не было даже тетрадей и учебников ― вместо них стоял тот самый зловещий фонарь в форме Золотого Храма.

К счастью, погасший.

За окном, на лужайке перед корпусом, несколько рабочих натягивали на каркас бумагу для огромного воздушного змея. Змей пока лежал лицом в землю, и с той стороны проступали чёрные пятна каких-то иероглифов. Похоже, что-то агитационное.

Странно, к такому простому делу могли бы и школьников привлечь. Разве просто так так много говорят о трудовой мобилизации?

Из-под школы показались ещё двое. Эти были с какими-то форменными жилетами, причём на жилетах было что-то написано. Видимо, название ведомства или что-то ещё. Кимитакэ попытался прочесть, но надпись на жилетах была настолько кривая, что глаза слезились и хотелось отвести взгляд. Кимитакэ попытался сфокусировать взгляд на том рабочем, что был ближе к нему ― и вдруг ему показалось, что иероглифы закручиваются в спираль. И от этой спирали ему вдруг сделалось так плохо, что захотелось немедленно уснуть и переждать эти страсти. Заныло во лбу, а глаза стали слипаться.

Это что ещё такое?

Кимитакэ уже не слушал учителя. Он отложил карандаш и достал кисточку. Нарисовал на листке в тетради круг ― тот самый, на котором так любят упражняться монахи. Потом проткнул в нём две дырки. И посмотрел через окно уже сквозь эту импровизированную маску.

Проклятые символы как и раньше попадали в глаза. Но теперь соскальзывали на край зрения и тонули в чёрном окаёме, так что он ясно видел, что двое тащат какой-то свёрток, похожий на носилки, завёрнутые в бумагу.

И тут школьник окончательно догадался, что происходит. А ещё осознал, что может сделать немного: устроить шум и возбудить интерес.

Но даже это “немного” было его еденственным шансом. И он не собирался таким шансом разбрасываться.

Кимитакэ подскочил к окну, оттолкнул вбок тёплую от солнца раму, высунулся и крикнул:

― Эй! Это куда вы нашего одноклассника тащите?

Рабочие остановились. Потом тот, что был впереди, догадался, что они не обязан слушаться какого-то школьника и понятул носилки вперёд. Второй сообразил, в чём дело и тоже

Но тут за спиной Кимитакэ прогремели тяжёлые шаги. Кто-то подошёл к нему ― и заговорил быстрее, чем школьник успел перевести взгляд.

― Стоять!― гаркнуло над ухом.― Разверните свёрток, я хочу видеть, что у вас там!

Кимитакэ обернулся и увидел у себя за плечом директора школы.

Одноклассники почтительно расступились, а учитель и вовсе вжался в участок между доской и дверью. Похоже, он собирался всё переждать, а потом узнать подробности.

А вот директор стоял рядом с ним, у окна. Он может быть и не понимал, что происходит ― но уже заранее был готов с этим разобраться.

Похоже, адмирал проходил мимо кабинета, услышал шум и решил посмотреть, откуда такие крики на уроки истории. А дальше ― ему просто подсказало хозяйственное чутьё.

Рабочие замешкались ― и этого было достаточно. Свёрток лопнул, и оттуда поползло что-то, похожее на чёрного червяка. И прежде, чем они успели что-то делать ― червяк оказался уже знакомым Сатотакэ Юкио, со слипшимися волосами и руками, завязанными за спиной.

Рабочие сообразили, что обратно в свёрток похищенного не запихнёшь ― начали отступать к своим подельникам, что стояли перед так и не поднявшимся воздушным змеем. Те тоже замерли, ещё не понимая, что случилось и что творить.

Сверкнула искорка ― и неизвестно откуда взявшийся ножик легко, словно скальпель, перерезал верёвку, которая скрутила руки Юкио. Освободившись, он вывернулся, пополз на траву, там повернулся на живот ― и его начало рвать густой, иссиня-чёрной жидкостью.

Кимитакэ сразу опознал, что это такое. Несмотря на расстояние, ему даже показалось, что он смог уловить запах.

― Чернила!― крикнул он на весь двор.

Юкио сплюнул и поднял голову, повернувшись к окну.

― Чернила,― подтвердил он, с трудом шевеля фиолетовыми губами,― Погубит нас всеобщая грамотность!

Пошатываясь, он поднялся, так, чтобы быть спиной к ошеломлённым рабочим, и облизнул чёрным языком фиолетовые губы. Снова откашлялся и сплюнул. Левой рукой достал из кармана клетчатый носовой платок, ещё ни разу не развёрнутый после прачечный и хрустящий от крахмала. Развернул, потом свернул дважды по вертикали ― и быстро завязал себя глаза этой импровизированной повязкой.

Трое фальшивых рабочих смотрели на него во все глаза ― и не решались ничего предпринимать.

― Господин директор, прошу вас, дайте ваш меч,― вдруг попросил Кимитакэ.

― Зачем он тебе?

― Мне он ни к чему, а вот моему приятелю ― очень сейчас пригодится.

Адмирал не стал ничего больше спрашивать. Он просто протянул меч рукоятью вперёд. Кимитакэ взялся за перевязь, размахнулся, как если бы кидал ядро, ― и швырнул меч в сторону лужайки. Сталь рукояти блеснула в воздухе и звонко запрыгала на траве.

Юкио уловил этот звук и сразу догадался, что к чему. На мгновение он замер, прислушиваясь. А потом с кошачьей ловкостью укатился в сторону и схватил клинок. Ещё мгновение ― и ножны летят прочь, а солнечный отблеск с наслаждением ползёт по безукоризненной стали клинка.

Мальчик держал меч безукоризненно, двумя руками, выставив вперёд ногу и чуть наклонив голову. Казалось, что это не живой человек, а иллюстрация из учебника фехтования. С первого взгляда было ясно, что он умеет обращаться с таким оружием ― причём обучался не на школьных уроках кэндо, где производят в основном шум, а всерьёз, у настоящих фехтовальщиков, которым приходилось и убивать.

Такое редко увидишь, даже среди боевых офицеров. В эпоху Сэнгоку самураи, воспитанные буддизмом и закалённые бусидо, старательно постигали боевые искусства, но почти не имели шанса погибнуть в бою ― а вот в нашу всё сделалось наоборот: боевые искусства забыты и деградировали, а немаленький шанс погибнуть в бою есть у каждого, даже если он не попал под призыв.

Юкио едва заметно повёл клинком, так, что по нему снова побежал солнечный зайчик. И Кимитакэ внезапно разгадал его замысел.

Повязка на глазах закрывала обзор не до конца. Так что можно было скосить глаза и смотреть себе под ноги. Или смотреть на отражение в мече ― и видеть в нём пусть смутные, но очертания противников.

А вот значки на одеждах и воздушном змее в этом отражении не различимы ― а значит, не могут и влиять…

Мысль не успела дойти до конца. Юкио побежал ― не слишком быстро, но достаточно, чтобы удар с разгона был по-настоящему страшен.

Когда расстояние сократилось вдвое, фальшивые рабочие догадались, что он их видит. Едва ли они смекнули, как именно он это делает. Но решение приняли естественное ― и побежали прочь, к воротам. Они бросили и воздушного змей, и инструменты. Ботинки Юкио пересекли светлое пятно змея, оставляя следы и ломая внутренние планки, ― но трое уже вылетели за ворота, прыгнули в машину и дали по газам, оставив после себя только вонючее облако.

Юкио остановился у ворот, снова сверившись с отражением в мече ― а потом развернулся и двинулся обратно. Теперь он не смотрел на отражение, а только постукивал кончиком меча по траве, словно слепой с белой тростью.

Добравшись до поверженого воздушного змея, Юкио упёрся в него мечом, поднял к солнцу невидящую голову и крикнул в пространство:

― Кто в сознании ― дайте бензин! Я собираюсь поджечь эту гадость!

Сперва была тишина. А потом Кимитакэ услышал, как адмирал у него за спиной произнёс что-то очень энергичное, из числа особых военно-морских выражений.

21. Коробочка унижает

Утро началось с того, что Ёко забарабанила в дверь и перебудила весь дом. Кимитакэ открыл глаза, огляделся ― и обнаружил, что Юкио опять спит рядом с ними.

Кимитакэ всегда чувствовал себя неловко в эти утренние часы ― когда рядом сопит брат или вот теперь ещё и одноклассник. Почему-то чувствуешь, что все, кто спали вповалку на одном полу в одной комнате ― это одно тело. И очень жутко становится, когда одна из частей тела начинается действовать без твоего участия ― как если бы твоя рука вдруг ожила и начала поступать по своей воле.

Но вот пришло время завтрака и неприятное чувство пропало.

― Когда умерла дочь, я думала, что никогда не найду утишения,― заметила мама,― А теперь у меня всё равно, что трое детей. И всё благодаря тебе, Кимитакэ.

― Это устроил, скорее, Юкио,― заметил Кимитакэ.

Юкио пил чай и делал вид, что ничего не услышал.

Отец быстро и молча съел свою порцию и потопал в сад, где было его убежище. Мать ушла распоряжаться по хозяйству.

И только теперь, оставшись наедине, участники “Стальной Хризантемы” могли обсудить свои дела.

― Я всё-таки не видела того, что случилось вчера,― сказала Ёко,― Кимитакэ, расскажи, что ты чувствуешь по поводу того, что случилось. Мне интересны именно твои ощущения, потому что я тоже хочу чувствовать правильно.

― Это странно,― сказал Кимитакэ,― Но сейчас, благодаря вам, я удивительным образом счастлив. В какую авантюры вы бы меня не втянули ― наконец-то что-то от меня в этом мире зависит. Даже моей каллиграфии нашлось место.

― Ты можешь не беспокоиться,― заверил Юкио,― силы зла и прочие вредители сделают всё, чтобы твоим умениям “находилось место” и дальше. Вчерашняя попытка устроить атаку на Гакусуин была просто великолепна. Теперь даже в парламенте убедились, что вредители существуют.

― Кстати, а что это у вас за кладовочка под лестницей?― спросила вдруг Ёко.― Оба раза, когда я к тебе приходила, она заперта и запор был покрыт пылью.

― Это всякий бабушкин антиквариат: старые кимоно, мечи и доспехи.

― А зачем твоей бабушке были нужны старые мечи и доспехи?

― Я думаю, она готовилась воевать.

― Против кого?

― Против современного мира.

***

Стол опустел, служанка убирала опустевшие тарелки.

― А твой новый одноклассник так и будет у нас жить?― поинтересовался отец.

Кимитакэ чуть подумал и вдруг понял, что так оно, пожалуй, и будет. Даже отец не смог помешать Юкио. А мать тем более не будет ― она же видит, что братья не против.

― Он переедет в общежитие,― пообещал Кимитакэ,― Просто он любит смотреть, как живут другие люди. Он говорит, что эти наблюдения могут ему пригодиться в государственной карьере.

― Похоже, я уеду в Осаку раньше, чем он переедет в общежитие,― произнёс отец.

Было заметно, что он просто раздражён и не хочет обратно на службу. Глядя на его попытки изображать из себя правильного чиновника, которым гордился бы сам Конфуций, невольно вспомнишь, как древний китайский мудрец Сюй Угуй доказал простейшим экспериментом, что в целом царстве найдётся только один подлинный конфуцианец, ― и даже такого количества очень много.

Однако этот единственный конфуцианец определённо не был старым Адзусой. А значит, спорить с ним было всё равно бесполезно. Потому что Юкио тут не причём, да и Кимитакэ тут не причём. Причина беды ― сама жизнь, а её уже не переделать.

Но что-то ответить было надо. И Кимитакэ ляпнул:

― Юкио ― человек, с которым трудно спорить.

― А ты с ним не спорь, а просто прикажи.

― Давай я расскажу похожий случай, чтобы было яснее. Юный, но перспективный поэт Артюр Рембо жил в Шарлевиле, мелком и бесполезном городке на границе с Бельгией, где до сих пор единственная достопримечательность ― его музей. А чтобы прославиться как поэт, надо быть в Париже, потому что там всё ― и поэты, и издатели, и читатели, и впечатления. И тогда он поехал в Париж и отыскал там квартиру другого великого французского поэта, Верлена. Вошёл, сел за обеденный стол, выпил, поел то немногое, что было и сказал, что восхищён до глубины души поэзией Верлена и хотел бы обсудить литературные новости. И если сегодня не успеем, он согласен заночевать. И заночевал, но они и на второй день не закончили, и на третий. А Верлен ничего не мог сделать ― ведь Рембо, как наш Юкио, был из тех, с кем трудно спорить… Так и жил Рембо у Верленя одну неделю за другой, вникая в новости литературного Парижа.

― И что, до сих пор так живёт?

― Нет, это ещё в Прекрасную Эпоху дело было. Кончилось тем, что жене Верлена это надоело и она обоих выгнала. И ещё сожгла рукопись Рембо под названием “Духовная охота”.

― Всегда знал,― ответил отец,― что литература расцветает только в упадочных государствах.

И вышел прочь.

Но потом внезапно вернулся. В руках у него была коробка, обитая снаружи бархатом, когда-то алым, но теперь потемневшим от времени.

― Всё равно выходной день, делать тебе нечего,― произнёс отец,― Отвезёшь это. Заодно посмотришь по сторонам, поищешь художественное своё вдохновение.

― Я не против. А куда везти надо?

― Я думаю, тебя это всё же обрадует. Передашь это лично в руки господину Ятаро Накамото.

― Буду очень рад,― заверил отца Кимитакэ и тот, кажется, даже немного обрадовался.

Когда он вернулся в гостиную, ребята уже ушли. Он обнаружил их на пороге. Ёко взгромоздила на голову огромную широкополую шляпу, которая почти заслоняло лицо, а Юкио успех обмахнуть тряпочкой ботинки и даже, кажется, начистил до блеска пуговицы на школьной форме. А ещё улыбался так мило и опирался на неизменный зонтик так изящно, что эту парочку можно было фотографировать для конфетной коробки.

Новость о том, что выходной день пропадает, Юкио воспринял спокойно.

― Поезжай, не беспокойся, развейся. Не каждый же день воевать.

Семья банкира Ятаро Накамото жила ещё южнее, в недрах района Дайканъяма. Этот район считался Гинзой для бедных ― район тесных лавчонок и длинных, обмазанных белой известью рисовых складов. Но банкир Накамото был удачлив и ухитрился построить в этом тесном районе целый фамильный особняк.

А ещё у него была дочь по имени Соноко, названная в честь той самой пианистки. И с ней можно было обсудить всё, что случилось. Они виделись последний раз пару недель назад ― но в последние дни произошло столько событий, что казалось, прошло не меньше года.

По дороге взглянул на план трамвайных путей и удивился, как далеко ехать из его Яцуи (ещё при Мэйдзи город здесь и заканчивался) до Дайканъямы. И, что примечательно, Дайканъяма ― совсем не окраина, за ними были другие, совсем неведомые районы, вроде тех, где они побывали недавно.

Надо же, как разрастается наша столицап…

Уже на остановке он вспомнил про своё решение и купил газету. С коробочкой в руках это оказалось куда неудобней.

Трамвай ехал через знакомый район, мимо добротных деревянных особняков в классическом стиле. Выглядели они старинно и даже вызывали воспоминания о классической древности, хотя их крыши и стены давно опутаны вполне современными проводами, а если зайти в общую комнату, то увидишь, что в нише-токономо вместо классических икебаны и свитка с каллиграфией (которой до сих пор занимаются некоторые неприкаянные школьники) стоит радиоприёмник.

Кимитакэ развернул газету, и в лицо ему дохнуло свинцовым запахом типографской краски. Но он не успел ничего прочитать ― внезапный голос вспорол его мысли.

Причём доносился голос из той самой бархатной коробочки.

― Правда, забавно, что везти меня поручили сыну семейства.

Так и все мы нередко, укрывшись от осуждающих взоров в недрах наших фантазий, пестуем там великолепный наш ад. Но внезапно туда врываются, словно нож, очередные бытовые неурядицы. И нас уже ни на что не хватает…

― Слуга тут не подходит,― продолжала коробочка,― Слуга может уволиться. А сын ― куда он из семьи денется. Никуда он не денется. Некуда деваться ему!

Способностей у коробочки было немало ― из них, как минимум, искусство выводить из себя было отточено не хуже, чем клинок самурая.

И самое страшное: непонятно, что делать. Другие пассажиры уже оглядываются!

Как жаль, что рядом сейчас нет его нового приятеля. Юкио бы мигом с ней разобрался и заставил замолкнуть ― причём у Кимитакэ не хватало воображения, чтобы представить, что именно он с ней для этого сделает.

Интересно, как коробочка узнала, кто её везёт? Даже если она умела как-то смотреть, Кимитакэ она видела в первый раз. Видимо, умела не только смотреть, но и угадывать. Страшно подумать, что ещё она умеет ―

Теперь трамвай бежал мимо новой застройки, ― за глухими заборами, сработанными из бамбуками, прятались вполне себе европейского вида «культурные дома» с крошечными садиками из трёх-четырёх декоративных деревьев, Заасфальтированная проезжая часть так и лоснилась под солнцем, по ней постоянно проезжали автомобили, но то тут, то там чернели следы размазанного конского навоза. Эти пахучий признаки того, что современность уже вторглась в окрестности Токио, но пока ещё не победила.

― Ну что ты молчишь?― спросила коробочка.― Язык отвалился? Слишком труслив, чтобы ответить? Вся жизнь проходит мимо тебя, а ты даже рот раскрыть не решаешься. Имя тебе ― Ничтожество!

Начались холмы, и домики теперь облепляли склоны, пересечённые лестницами, а у подножья торчали новомодные бетонные многоэтажки. Даже не верилось, что город так отстроился и разросся ― ведь со времён катастрофического землетрясения годов Канно прошло не больше двадцати лет и тогда, по рассказам родителей, всем казалось, что столица почти уничтожена.

― Законы природы определили мой облик, установления небес сформировали мне тело,― ответил Кимитакэ,― Ребёнок, которого создали такой отец и такая, может пойти на восток и запад, на север и юг ― и всё у него получится, пока он не пойдёт против воли родителей.

Он, конечно, не надеялся, что слова древнего мудреца заткнут коробочку. Но был некоторый шанс, что они её озадачат.

Однако ехидный голосок продолжал:

― Ты всю жизнь слушался. Сначала бабушку. Потом отца. Твой отец человек знающий: советует тебе направить твои таланты на физику или химию. Он знает, что это очень перспективные науки, в которых легко преуспеть и прославиться ― потому что сам он никогда ими не занимался. Был ещё Старый Каллиграф, ― без него ты до сих пор бы думал, что каллиграфия мертва и во всей стране не осталось ни одного подлинного мастера, а значит и нечего им становиться. Быть единственным мастером ― это для тебя слишком низко, тебе нужно поклониться до земли и разрешить наставнику потоптать себя, словно коврик, чтобы дозволили написать хотя бы один иероглиф. Я думаю, что тебе надо поскорее жениться. Чтобы всегда был рядом человек, который сможет тобой помыкать, а ты скакал вокруг, угадывая его желания.

― Ты не можешь повлиять на мою жизнь, сколько бы ты не болтал,― заметил Кимитакэ,― А вот я ― могу. Но по своей воле и без твоих советов.

― Но сделаешь это потом. Когда доделаешь все дела, которые поручают тебе другие.

Какое всё-таки это жуткое дело ― ехать в людном трамвае и спорить с коробочкой, чтj обита красным бархатом.

― Я сделаю это, когда сам решу,― ответил Кимитакэ,― Потому что в коробке ― не я, а ты.

― Но ты можешь это изменить! Достаточно меня выпустить!

― …Однако я этого не сделаю,― Кимитакэ старался говорить как можно невозмутимей, чтобы другим пассажирам быстро надоело прислушиваться,― Потому что не собираюсь тебе подчиняться!

― Какие мы грозные! Ты боишься отца больше, чем неизвестности.

― А ты боишься опять попасть в руки кого-то, кто твёрдо знает, что ты такое и почему тебя нельзя выпускать?

― А ты тоже боишься!

― Все боятся,― заметил Кимитакэ,― Война идёт.

― Ещё больше, чем погибнуть под бомбами,― продолжала коробочка.― ты боишься встретить выпускной девственником. Особенно будет забавно, если ты окажешься лучшим учеником, к чему всё идёт. Может даже император на выпускной явится, всё-таки сам эту школу заканчивал. Директор вручит серебряные часы, как положено, а император молча смотреть. И может даже вспомнитб, как особо тебя отметил. Когда утверждали список учеников, чтобы изготовить положенное количество серебряных карманных часов (хотя такие часы давно-давно никто не носит), твоя школа, как самая престижная, окажется в списке первой. Его императорское величиство прочтёт её, потом твоё имя и скажет: “Надо же, никогда не думал, что в наше время бывают люди с такими дурацкими именами”.

― Ты, похоже, уже и за императора думать научилась.

― Да мне и за тебя думать достаточно, чтобы всё это угадать. Всё видно на много лет вперёд, словно стоишь на горе лицом к морю. Придётся тебе ночью перед выпуском в бордель со всех ног бежать. Если что, выбирай самую некрасивую. И обойдётся дешевле, и такие обычно старательные.

― Ты говоришь некрасивые вещи.

― Ты будешь не в том положении, чтобы услаждать чувство прекрасного. Живут же коты без чувства прекрасного. Живут и вполне размножаются.

― А может я не хочу только этого?

― А может у тебя и обычной потребности нет? Конечно, это удобно. Экономия денег и больше времени для учёбы…

― Ты можешь знать моё имя, но не можешь знать моих потребностей.

― Как же, как будто мужчинам что-то другое надо…

― Мужчинам иногда просто интересно,― нравоучительно произнёс Кимитакэ,― Утолить интерес ― вот подлинная победа в любви. Точно так же национальные интересы движут целыми государствами. Европейцу интересны японцы, японцы интересуются европейцами. Мужчинам интересны женщины, женщинам интересны мужчины. В последнее время дошло до того, что всё больше жителей Земли интересуются внеземными цивилизациями. Потому что опасаются, что прилетят какие-нибудь марсиане ― и покорят, как это описано в известной книжке “Война миров”.

― А зачем европейцы стремятся покорить вас, японцев? И зачем мужчины стремятся покорять женщин?

― Ну, с женщинами, скажем, можно поразвлечься.

― Поразвлечься с женщиной можно и за деньги.

― Поразвлечься ― но не покорить. Это разные вещи.

― Ну, вот покорить-то тебе и не светит. Ты слишком послушен. Смирись!

― Это тебе, госпожа коробочка, предстоит смириться ― с тем фактом, что мы приехали!

Тоненький павильончик остановки почти терялся среди пёстрых реклам.

Ухватив коробочку покрепче, Кимитакэ всё глубже уходил в переулки Дайканъямы. Не то, чтобы он помнил маршрут ― но знал примерное направление. И сам не понял, как оказался между парковой оградой и глухой стеной вонючей фабрики ― а прямо ему навстречу подтягивалось человек десять из местной молодёжи. Они его определённо заметили и приближались, зажимая в кольцо.

Выглядели они куда беднее, моложе и опасней тех ребат с чёрного рынка ― какие-то немыслимые клетчатые пальто, кепки с дырками, мрачный взгляд исподлобья.

Похоже, эти ребята собирались тут, поблизости, в парке Сагояма ― но вовсе не для того, чтобы при случае полюбоваться на Фудзи.

― Привет всей честной компании,― произнёс Кимитакэ и посмотрел на коробочку. Но коварная собеседница не издала не звука.

Похоже, это не то оружие, которым получится сражаться.

Но из другого оружия у меня есть только газета.

― Ну, типа, привет,― усмехнулся тот, кто уже подошёл и встал ближе всех.

Каллиграф поискал взглядом среди них вожака ― но не нашёл. Да уж, искать ключ в иероглифе куда проще…

― Вам что-то от меня надо?― спросил он.

― Мы так, посмотреть, что делать будешь.

Клетчатые подходили всё ближе.

― Пожалуй, я сделаю журавля,― ответил Кимитакэ. Едва заметным движением опустил коробочку на асфальт. Развернул газетный лист, потом сложил по диагонали, потом ещё раз по диагонали. Снова развернул и принялся складывать.

Он знал нужные движения с детства, но почти никогда не делал их на таком большом масштабе. Да уже в окружении ребят, у которых были даже не бамбуковые палки для установления порядка, а ножики и заточки.

Наконец, гигантский журавль был готов. Оставались два последних штриха. Кимитакэ выхватил из кармана деревянную коробочку с набором для каллиграфии, вытряхнул ещё влажную кисточку и одним махом поставил на крылья и голову журавля едва заметные и неодинаковые значки.

Потом подхватил журавлика, поднял над головой ― и толкнул его вверх. Журавлик полетел вперёд, забираясь всё выше, а потом лихо сделал круг над очумелыми дырявыми кепками и полетел в парк, ловко лавируя среди деревьев.

― Ловите!― закричал Кимитакэ, размахивая кистью, словно дирижёрской палочкой,― Видите ― улетает.

И вся клетчатая толпа ломанулась следом. Ловко и бесшумно, словно обученные солдаты, они перемахивали через кованую ограду и устремлялись в погоню за коварной бумажной птицей, которая планировала где-то впереди. Не прошло и минуты ― а на заасфальтированной площадке под фабрикой никого не осталось.

Так что Кимитакэ продолжил свой путь и спустя каких-то пятнадцать минут добрался, наконец, до фонарей на воротах особняка семьи Накамото.

22. Дочь банкира

Особняк банкира Накамото строили ещё в эпоху Тайсё ― и явно собирались жить в нём десятками поколений. Выстроенный в традиционном стиле, внутри он мог быть переделан в любой момент, подчиняясь изменчивому ветру времени.

Высокое, в два этажа основное здание окружала одноэтажная галерея с отдельной двускатной крышей. Изгиб крыши был настолько старинным и изящным, что особняк невольно напоминал храм.

Вокруг дома ― небольшой сад. Но в отличии от того условного сада, что был возле унылого особняка, где размещалась контора услуг по испарению, этот был хоть маленький, но настоящий ― с замшелыми деревьями, тщательно подстриженными кустами и даже журчанием невидимого ручейка в глубине.

Внутренная планировка слегка беспорядочна. Тем больше впечатляет одинаковая для всех комнат мягкая патина полированных деревянных полов и благородно потускневшая обстановка. Сводчатые потолки из кедра, богато украшенные перегородки, решетчатые двери и татами в старинном стиле. Кимитакэ невольно заметил, что некоторые из способов плетения татами он видит первый раз в жизни. А ещё повсюду пахло сандаловым деревом.

Кимитакэ заметил, что живот как-то опустел и вообще он предпочёл бы отядзукэ ― варёный рис с соленьями и водорослями, залитый зелёным чаем. Иногда ещё кладут васаби, чтобы бульон был позабористей. Но в семье Накамото такого гостям не предлагалось. Это же финальное блюди, прозрачный намёк, что гостю пора бы уже уходить. И от него принято отказываться, даже если финальное блюдо подают самым первым. А семья Накомото старалась соблюдать традиции ― чтобы никто не смог угадать, в каком поколении владеют они тем, чем владеют.

Ворота были не заперты. Служанка открыла едва не в тот же момент, когда Кимитакэ постучал и тут же исчезла с его дороги.

Пока Кимитакэ снимал обувь, показался и хозяин дома ― банкир Ятаро Накамото. Дорогое домашнее кимоно, зачёсанные по-европейски, на левый пробор волосы и мордатое крестьянского лицо с густыми и длинными усами. Он казался не столько отцом семейства, сколько главным слугой и служителем семейного капитала. Дочь как-то призналась, что семья происходила из самураев ― но прадед продал свой титул, когда собирал первоначальный капитал.

Одним словом, Ятаро Накамото был человек представительный. Однако Кимитакэ не стал бы доверять ему свои деньги.

При виде школьника хозяин изобразил улыбку и принял коробку. Поставил её на столик, вытащил из-за пояса медную трубку и прислушался к содержимому. Выражение радости на лице сделалось искренним. Взял коробку двумя руками и понёс в глубь дома.

― Ну что?― вдруг опять зазвучало из коробки,― Донёс? Принёс? Сделал, что говорили? Не рискнул? Не осмелился? Трус! Ты просто не мужчина! Где твоё достоинство? Знаешь, что произошло? Счастье ты своё потерял! Шанс упустил распоследний!

Та самая служанка отодвинула перед хозяином боковую дверь. Банкир обернулся на пороге и сказал:

― Соноко уже дожидается тебя в гостиной. Вход через левую дверь.

***

Когда Кимитакэ вступил в гостиную, ему сделалось не по себе. Сначала он подумал, что это из-за девушки. И только потом заметил, что в комнате просто неожиданно темно ― потому что окна заклеены теперь газетами, для светомаскировки, и почти весь свет идёт от лампы, что горит на другой стороне стола.

Возле лампы сидела Соноко и возилась с чайником. Судя по запаху, дочь банкира заваривала зелёный.

При таком освещении он видел её в первый раз.

Сейчас уже сложно было сказать, как именно они познакомились. Соноко училась вместе с сестрой ― получается, сестра узнала её первой. Потом отец узнал об их дружбе и заявил, что дружить семьями будет выгоднее. Видимо, по этой дружбе ему и поручили коробочку ― очень особенную коробочку, какую нельзя доверить слуге.

А сам Кимитакэ познакомился с ней позже, когда сестра уже заболела. И вот сестры уже нет, Соноко выкарабкалась ― и сейчас сидит перед ним. Коротко остриженная голова мучительно напоминает о тифе, а чёрном домашнее кимоно едва не лопается на крупном, широкоплечем, полном и грудастом теле, какое подошло бы скорее могучему лесорубу с Хоккайдо, чем столичной девушке. Черты её лица были вполне приятны, а кожа гладкой, как спелое яблоко из провинции Аомори, да и улыбалась Соноко так, что могла бы растопить айсберг ― и всё равно это здоровенное шестнадцатилетнем тело напоминает не о невинной юности, а о могучем и неутомимом духе народа. Такое тело подошло бы серьёзной учительнице средних лет и в очках, любительнице острой говядины и суфражизма.

Для отца, особенно если он был в Осаке, казалось очевидным, что их дружба закончится взаимовыгодным браком. Но сейчас, наедине с девушкой, Кимитакэ понимал ― дело тут сложное, и неясное, и нескоро оно прояснится.

***

― Я очень рада, что ты зашёл,― сказала Соноко и подала ароматную чашку,― Успеваешь порисовать?

― Совсем немного. Чем больше пишу, тем больше стесняюсь написанного. И в последние дни со мной случилось, так сказать, немало странного. Столько всего делал в жизни, что было не до искусства.

― Ты не представляешь, какое редкое у тебя увлечение,― сказала Соноко,― У большинства парней даже в элитной школе, вроде твоей, увлечений нет вообще или это какая-то мужская дурь вроде кэндо или мотоциклов. А что до каллиграфии ― хотя уроки есть, но многие уверены, что каллиграфов больше не осталось, они вымерли вместе с бродячими монахами-заклинателями духов. Моя одноклассница на днях спросила меня, кто тот парень, с которым меня видели возле твоей школы. Я ей сказала, что ты молодой писатель. Надеюсь, ты не против. Понятное внушает больше уважения.

― Может оказаться, что уважения будет и меньше,― заметил Кимитакэ,― В нашей стране писателей презирают. Люди вроде моего отца готовы смирится с каллиграфией ― потому что её требуют от тех бумаг, которые они пишут. Но они при этом это гордятся, что в нашем роду нет ни художников, ни писателей.

― Это только мнение. У нас немало и тех, кто думает иначе. Разве просто так писателей называют на “сэнсэй”, как врачей или учителей.

― Да, но мне-то приходится жить под пологом мнения родителей. В трамвае просто отдыхаешь душой, а в школе я готов ночевать.

― А как ты думаешь, откуда в нас такое презрение к литературе? Многие писатели где-то служат. И в отличии от художников, им не нужна отдельная мастерская, провонялась скипидаром.

― Я думаю, чиновники опасаются конкурентов. Они догадываются где-то на донышке сердца, что управлять народом ничуть не сложнее, чем развлекать читателя. Конечно, результат обычно непредсказуемый ― но он и в искусстве не особенно предсказуем. На высших ступенях мастерства сам автор не может понять, хорошо получилось или дурно. Пусть историки решают, оценивают и переоценивают ― потому что ни управлять народом, ни даже развлекать читателя они всё равно не способны. Даже если книгу историка читать интересно ― обычно это заслуга главного героя, который был настолько великолепен, что за ним остаётся только записывать. А они ведь никогда не станут такими героями. Так и будут изучать бумаги, поступившие снизу и составлять бумаги, которые идут наверх.

― Разве не к такой готовят в школах вроде твоей и моей?

― Я думаю, кто-то может выбрать и военную службу, а может и в политику пойдёт. Будет избираться в какие-нибудь советы и парламенты.

― А думаешь, военная служба чем-то отличается от того, что делают чиновники?

― Конечно. Ведь чиновники служат стране, а армия ― императору. Чиновник рискует благополучием, а офицер ― жизнью.

― Ты же понимаешь, что это пропаганда?― заметила Соноко.― Что вас просто заманивают на флот и в армию? Привлекают престижем и красивой униформой ― потому что по деньгам ничего особенно предложить.

― А как тут обойтись без пропаганды? Нужно же донести до населения, что оно должно делать и кому подчиняться, чтобы страна спасалась и процветала.

― Никак не обойтись без пропаганды,― заметила Соноко,― потому что традиция безусловной преданности императору ― выдумка. И ты знаешь об этом не хуже меня.

― Я слышал, что коммунисты такое говорят. Но доказать не могут.

― А тут и доказывать нечего. Нет ни одного документа времён сёгуната или даже более ранней эпохи, когда император был в полной силе, в котором было бы написано, что самураи подчиняются императору, Все они подчинялись главе клана и приходили на войну, только если самому государству угрожала опасность.

― Или не шли,― заметил Кимитакэ,― Даже при сёгунате это было необязательно.

― Да на нас никто и не нападал. И сейчас бы не напали, если бы мы в Пёрл-Харбор не полезли. Вся это безусловная преданность никакая не национальная идея. Это просто придумка и случайное совпадение!

― Ну а как по другому-то жить в наше время, когда и армии массовые, и техника сложная? Человек же не знает, как работает паровоз ― но всё равно может доехать на поезде из Токио в Осаку и обратно. Безопасность путешествия гарантируют наши национальные железные дороги. Точно так же и безопасность государственной политики гарантирует император. Пока он есть ― можно не опасаться, что политики чего-нибудь поломают.

― Да причём тут паровозы! Это просто лозунг, и точно известно, когда его придумали. Вспомни, сколько лет было императору Мэйдзи в момент реставрации?

― Шестнадцать. Наш с тобой ровесник.

― Вот именно. Править сам и единолично он не мог ― просто потому, что не во всех паровозах ещё разобрался. Поэтому вокруг него Гэнро ― совет старост. Девять выходцев из Сацумы и Тёсю ― тех самых провинций, которые и вернули власть императору. Эти люди решали в стране всё, хотя не было ни указа о их назначении, ни устава этого странного совета. Люди из гэнро могли даже никаких постов не занимать. Покойный Мэйдзи просто подписывал всё, что ему приносили. Конечно, за годы службы кого-то ставили премьер-министром, министром важного направления или послом в важную державу. Кого-то повышали до маркиза, кого-то больше для порядка поднимали в адмиралы флота или генералы армии. И им прощалось очень многое. Вспомни, например, мятеж Сайго Такамори ― а ведь его младший брат Цугумити как заседал в гэнро, так там и остался, хотя неизвестна даже дата, когда его в совет ввели. Возможно, никто и не вводил ― он просто зашёл на заседание, сел и никто не рискнул его прогнать.

― Но в этом мало удивительного. Покойному императору нужно было с кем-то советоваться. К тому же, насколько я слышал, в наше время гэнро прекратилось по естественным причинам. Все девять его участников просто поумирали ― одни от старости, другие от террористов.

― Но их наследие живо. Не забывай, что наш император тоже был очень молод, когда пришёл к власти. Когда стало ясно, что старый Тайсё уже ничего не может, его утвердили регентом, ему было был двадцать один год, он как раз университет закончил. Вокруг него тоже хватает людей, которым он многим обязан, и которые формально не занимают постов ― но теперь они даже не имеют специального названия, потому что в нём не нуждаются. Именно они придумали сразу после подавления мятежа Сайго Такамори подчинить армию и флот самому императору. Так что влиятельные люди из других провинций и уже не смогли бы собрать личные армии. Как бы они не возмущались текущей политикой ― повторить мятеж Такамори не получится. Настолько не получится, что стало возможно провозгласить Сайго Такамори национальным героем и образцом самурайского служения. Таким же образцом, как и те, кто его восстание подавлял. Такой вот идеологический коан, не хуже хлопка одной ладонью.

― Но народу нужны герои. Если брать за образец Сэй-Сёнагон ― великой державой не станешь. Нашему народу нужен и великий полководец Ода Набунага, и великий фехтовальщик Миямото Мусаси ― чтобы те, кому Гакусуинов не светит, шли в военные училища, а кто и на это не способен ― хотя бы увлекались кэндо и мечтали о смерти в бою. Иначе опять приплывут чёрные корабли ― и это уже не получится отменить вместе с сёгунатом.

― А может, просто не надо пытаться делаться великой державой? Живёт же Тайланд.

― Тайланд наша армия защищает. Даже агитационные плакаты для них печатаем.

― Ну вот бы и нас кто-нибудь защищал.

― Кто защищает ― тот и владеет. Это знают даже коммунисты.

― Но в эпоху сёгуната как-то жили.

― Голодно жили в эпоху сёгуната,― напомнил Кимитакэ,― Загляни в учебник истории ― не школьный, а потолще. В годы изоляции голод примерно приходил раз в сорок лет. Это всего лишь маленькие буковки на странице учебника и даже историям Ихары Сайкаку посвящено больше места. А ведь каждый раз голод забирал не меньше миллиона человек, а рисовые склады на Сакате опустошались дочиста. Да, в это трудно поверить, когда сидишь пьёшь зелёный чай под журчание воды в традиционном садике ― но прямо сейчас в деревнях, что ютятся среди дремучих лесов на севере того же самого острова люди настолько бедны, что новорождённым девочкам заматывают голову в вечернюю газету, пока не задохнутся, а старики, почуяв срок, на своих двоих отправляются в чащу ― чтобы больше не вернуться. Мы совсем не маленький архипелаг ― мы ненамного меньше Германии. А население у нас и вовсе огромно: его хватило бы, чтобы заселить половину просторов России. Людей, которыми управляет мой отец и на которых наживается твой отец ― их в нашей стране очень много, а полей и пастбищ больше не становятся. И потомки самураев ― самые бедные из жителей нашей страны, ведь служили самураи за рис, а не землю. Чтобы они не стали разбойниками ― мы отправляем их в армию. Чтобы прокормить армию и страну, чтобы было, куда переселять излишки населения ― нам необходимы колонии. Весь мир охвачен войной ― а у нас нет ресурсов. Мы не голодаем сейчас, как при сёгунах, только потому, что у нас есть колонии. Они есть у всех европейских держав. Без дешёвой еды и руды, без могучей армии ― не достигнуть нам утончённой культуры.

― И до каких пор мы будем возделывать чужую землю, политую нашей кровью?

― До тех пор, пока времена настолько не изменятся, что это всё перестанет вообще что-то значить.

Соноко хмыкнула. Попыталась налить себе чаю, но в чайнике уже было пусто. Она так и осталась сидеть с пустой чашечкой.

― Некоторые люди не только ждут, но и готовы сами менять эпоху. А некоторые не против, чтобы их на фронт отправили. Это называют героизмом ― хотя что героического в послушании? Самураев древности на войну никто не посылал ― они сами туда шли, оставляя за собой опустошённые земли.

― От меня больше толку в тылу. И не надо говорить, что все просто подчиняются. Я знаю людей, которые живут по-другому.

― Ты что, тайное общество какое-то отыскал? И тебя туда даже приняли..

― Тайные общества у нас вообще-то запрещены,― напомнил Кимитакэ,― Времена-то военные.

― Разве есть преграды для настоящих патриотов?

― Всё не так просто, как тебе кажется.

― ..И в этом обществе настоящих юных патриотов,― Соноко торжествующе заулыбалась,― есть девушка, да? Она намного лучше, чем я. Ты не можешь выкинуть её из головы. И ты мечтаешь отличиться перед ней, быть с ней или хотя бы умереть за неё. Это за такую, как я умирать не интересно!

Она говорила и говорила, но в голосе не было ни злобы, ни даже ревности. Совсем напротив, щёки раскраснелись, глаза блестели, а само лицо выражало торжество и триумф, ― как будто она только что лично утопила целую эскадру американских кораблей.

― Не надо фантазировать!― произнёс Кимитакэ.― Нет никакой другой девушки!

― А кто же тогда есть в этом тайном обществе?

― Я не могу отвечать на вопросы о твоих же фантазиях.

― Ты не можешь сказать. Ты не решаешься сказать!

― Я всегда говорю то, что есть!

― Хорошо, я делаю вид, что тебе поверила!

23. Ода д’Аннунцио

Что-то странное случилось в комнате. Всё те же светлые стены, всё тот же стол, всё тот же светильник. Всё те же двое за этим столом. Всё те же окна, заклееные для светомаскировки газетами.

И всё равно что-то в ней изменилось. Как будто над столом только что пролетел призрак. Призрак давно исчез, ты уже сомневаешься, действительно ты видел то, что видел ― а комната уже всё равно другая.

― По пути сюда я читал старый журнал,― нарушил молчание Кимитакэ,― и вдруг вычитал, что умер д'Аннунцио. А я и не знал.

― Я слышала фамилию, но не слышала, кто такой. Судя по фамилии и известности, могу предположить, что это не какой-то твой родственник.

― Это такой крупный современный итальянский писатель. Хотя судя по тому, что умер и в старости ― больше не современный. Он умер, оказывается, ещё в тридцать восьмом.

― Ну, мне тогда было лет десять. В том возрасте я любила только стихи про зверушек, написанные женским письмом. Давай, рассказывай, что за деятель.

― Для начала ― цитата.― Кимитакэ развернул журнал и начал зачитывать:― “Достигнув осуществления в своей личности тесного слияния искусства и жизни, он открыл на дне своей души источник неиссякаемой гармонии. Он достиг способности беспрерывно поддерживать в своем уме таинственное состояние, рождающее произведение красоты, и мгновенно преображать в идеальные образы мимолетные впечатления своей богатой жизни… Обладая необычайным даром слова, он умел мгновенно передавать самые неуловимые оттенки ощущений с такой рельефностью и точностью, что иногда только что выраженные им мысли, теряя свою субъективность благодаря удивительному свойству стиля, казались уже не принадлежащими ему… Все слушавшие его в первый раз испытывали двойственное впечатление — восторга и отвращения…”. Как нетрудно догадаться, это он о себе.

― О-о-о! А он умел себя похвалить!

― Он родился во время шторма на борту бригантины “Ирена” ― во всяком случае, так ему запомнилось это событие. Рос на юге Италии, где щедрое солнце и беспечная нищета, козы пасутся в античных развалинах, а деревянные статуи святых рыдают сверкающей кровью. Даже самые простые моряки и крестьяне тех мест страшно горды и суеверны, и крепко ценят то, что переводится с итальянского как “святой трепет ужаса”. Чтобы их впечатлить мало парижских измен или немецкого любовного соперничества: непременно нужно, чтобы двое прекрасных юношей претендовали на внимание ещё более прекрасной дочки мельника, и потом один соперник заколол другого ножом, и ему за это отрубили голову, а его сестра умерла от несчастной любви к этому убитому, а сама девушка после такого ушла в монастырь, у неё открылись стигматы и она тоже потом умерла. Вот почему творчество Д’Аннунцио так непровдоподобно при чтении и так поражает, поставленное на сцене.

― Теперь ясно, отчего в Токио его так плохо знают. Для нашего чопорного города он слишком кансайский. Весь тираж расходится, не покидая Осаку.

― Соглашусь, наши новейшие писатели слишком серьёзны и ничуть не итальянцев не похожи. Есть конечно какие-то проблески у Танидзаки-сенсея, но и у него женские персонажи больше грозят скандалами, чем их устраивают.

― В этой области я тебе доверяю. Но мне у Танидзаки очень “Наоми” понравилась. Так здорово читать, как эта школьница взрослого инженера унижала!

― О, д’Аннунцио не позволил бы какой-то школьнице себя унижать! Уже в иезуитской школе он питался, чем кормили, а все деньги тратил на духи, перчатки и шарфы и вообще был может не самым умным, но хотя бы самым модным. Он уже тогда понимал, что современная академическая наука слишком сложна, чтобы по-настоящему впечатлять. А красота и изысканность всегда знамениты. Я, признаться, до одного недавнего случая не знал, что такое возможно и у нас, со всеми нашими школьными правилами.

― Кто она?

― Что за она?

― Ну эта стильная девушка, которая показала тебе, что можно быть прекрасной даже в нашей теперешней школе.

― Это юноша.

― Кхм,― произнесла Соноко и ощутимо покраснела.

Однако захваченный рассказом о жизни и судьбе великого итальянца Кимитакэ не обратил на это внимания.

― Из всех предметов юный Габриэле предпочитал античную историю, откуда черпал идеи, и иностранные языки, которые пригодились для перевода его сочинений и распространения его славы по всей Европе. Уже тогда он понимал “наука неспособна вновь заселить опустевшее небо, вернуть счастье душам, которых она лишила наивного мира. Мы больше не хотим правды. Дайте нам мечту. Мы обретем отдых только под сенью Непознанного…”. Однажды друг отца попросил пятнадцатилетнего Габриэле отвести дочку в Этрусский музей, чтобы прониклась искусствам. Какое-то время они там блуждали, пока наконец-то не нашли кое-то интересное: колоссальную бронзовую Химеру. Габриэле, разумеется, тут же засунул руку ей в пасть. И застрял. Дёрнул раз, дёрнул два. И наконец вырвал руку из пасти мистического чудовища ― пальцы на месте, а ладонь в крови. Девушка, само собой, в восхищении пополам с ужасом. Ну он решил, что самое время. Полез целоваться и так перевозбудился, что укусил её в губы…

― А что она?

― А она ему, разумеется, хорошую затрещину. Он потом перед ней долго извинялся: просто подумал, что сердце так заколотилось не от боли, а от влюблённости.

― Ну, парни вообще обычно не различают любопытство, влюблённость и любовь.
― Уже в детстве он знал, как действовать на людей. Если учитель опаздывал ― снимал ремень и начинал стегать парту. Его за это отправляли в карцер на десять дней, к великой зависти более послушных одноклассников. Там никто не мешал читать и писать. В шестнадцать лет Габриэле издал первый сборник стихов ― и раздарил его одноклассникам и преподавателям. На этот раз скандал был побольше, его даже на педагогический совет вызывали. Пытались объяснить, что “варварская похоть поцелуев” “в преступное полнолуние майских календ” растворившихся в природе свинопасов и пастушек ― это даже не современно, что над ним смеяться будут. Он послушал, а когда они закончили, отправился отмечать свою первую серьёзную публикацию ― разумеется, в бордель. Такой вот он был скандальной личностью.

― Может быть, это и скандально. Но очень по-итальянски!

― Доучившись, он напечатал во Флоренции ещё один сборник и распустил слух, что автор, начинающий поэт большого таланта, на следующий день после выхода книжки из печати упал с лошади и разбился насмерть. Он не стал даже родителей предупреждать, что это розыгрыш ― а может быть, просто забыл. Но что бы он ни задумывал ― поверили ему все. Экскурсоводы, которых во Флоренции примерно половина города, даже стали показывать туристам ту самую лошадь. Разумеется, книжку захотели прочитать все. Габриэле дождался, когда тираж разойдётся ― и ожил!

― Дай угадаю: дальше он продолжал в том же духе.

― Да, разумеется. Перебрался в Рим и жил там как надо. С утра писал, а после полудня фланировал по древним улицам в пёстром галстуке и тонким перчатках, с ньюфаундлендом и лилией в левой руке. Это нашим писателям для творчества достаточно горной хижины, чашечки чая, двух рисовых колобков, стопки бумаги и связки химических карандашей. Результат такого творчества будет тонкий, но пресный. А в квартире д'Аннунцио непременно найдутся арфа в замшевом чехле, клыки дикого кабана, позолоченная статуэтка Антиноя, алтарные дверцы, два японских фонарика, шкура белого оленя, двадцать два ковра, коллекция старинного оружия, расшитая бисером ширма и это мы ещё в другие комнаты не заглядывали. Ну, и само собой, женщины. Актрисы, певицы, интеллектуалки в духовном поиске, скучающие графини и княгини из высшего общества… Вот, послушай: “в женском идеале он чувствовал, что его влечет какая-нибудь куртизанка шестнадцатого века, носящая на лице какое-то магическое покрывало, зачарованную, прозрачную маску, как бы темное ночное обаяние, божественный ужас Ночи”. А однажды и вовсе заявил, что “женщина — единственная наука, достойная изучения”.

― То есть, говоря простонародным языком, поразвлечься любил, но и по морде получить боялся.

― Так и получал. Несколько раз дрался на дуэли и один раз после ранения ― ты можешь себе такое представить? ― почти полностью облысел.

― Судя по этой подробности, дуэль была на химическом оружии.

― Видимо, да. Но лысина ему никак не повредила. Женщины всё равно считали его красавчиком. Ну и он сам был не промах: умел легко и ненавязчиво дать каждой женщине ощущение того, что именно она является центром вселенной.

― Ты тоже очень красивый. Просто неухоженный. Видно, насколько учителя и родители о тебе не заботятся.

― Так он и продолжал выступать и скандалить, превращая всех встречных либо в поклонников, либо во врагов ― но никогда не оставлял равнодушным. Д'Аннунцио был из тех, кто может прожить без чего угодно, кроме излишнего. Он щедро растрачивал авансы за идеи своих гениальных, а потому ненаписанных романов и почти каждое опубликованное романтическое стихотворение содержало условное имя очередной возлюбленной. Он никогда не жалел творческих сил: даже жена появляется в его стихах как Йелла, Марайя и Мариоска. На доходы от романов, редактирования ведущих газет и просто семейные деньги он обустроил себе роскошную виллу на берегу океана, с фортепьяно, амфитеатром и гончими псами, и каждое утро совершенно обнажённым купался в морском прибое. Потом выезжал на берег верхом на коне (возможно, это был тот самый конь, флорентийский), где его уже ожидала очередная любовница с пурпурной мантией в руках. Он признавался в интервью иностранным журналистам, что пьёт вино из черепа девственницы и носит ботинки из человеческой кожи, что сам король Италии держит на туалетном столике томик его стихов, а в свободное время он любит поиграть на трубе. Актрисы дрались за право выступать в его пьесах, а нечёсанных футуристов возмущало, что “боги умирают, а Д’Аннунцио все еще жив”. Очевидно, что постоянно вести такой образ жизни очень не для всех ― но кто бы отказался провести с таким человеком хотя бы недельку?

― Может быть, ты удивишься, но на недельку согласилась бы даже я,― заметила Соноко,― Хотя бы потому, что у нас в Токийском заливе из-за всех этих фабрик даже близко не покупаешься. Хочешь купаться голым ― поезжай не меньше, чем на Окинаву, а то и на южные острова. А государственная карьера и вовсе для тебя закроется. У нас до сих пор считают, что подобные забавы цветов Ёсивары не к лицу чиновникам и депутатам, не говоря о дворянстве. Потому что тот, кто так сильно заботится о себе уже не сможет заботиться о государстве. Ведь никто не может служить двум господам.

― В Италии всё не так. Для нас такое немыслимо, но д'Аннунцио сделался так знаменит, что его со временем избрали даже в парламент. Правда, заседания в итальянском парламенте тоже очень скучные, поэтому вместо помпезного зала заседаний д'Аннунцио проводил время на собачьих бегах. В конце концов, он баллотировался для того, чтобы “объединив свои силы с величайшими интеллектуалами, исполнившись воинственного духа, выступить на стороне рассудка против варварских орд” ― а не для того, чтобы выслушивать доклады бюджетного комитета. Когда депутаты попросили начинали требовать от него всё-таки явиться на заседание, чтобы собрать нужное число для кворума, д’Аннунцио возмущенно отказывался: он не число! А долгов у молодого политику к тому времени было столько, что на них можно бы было купить около пяти тонн серебра ― если бы он был способен их заплатить, разумеется.

― Попробовал бы он так в Японии!

― Мой дед пробовал. И какое-то время даже получалось. Из парламента он, конечно, со временем вывалился, и кредиторы уже готовились в него вцепиться. Но он оказался быстрее ― собрал все десять чемоданов самого необходимого и отправился с лекциями в Латинскую Америку, причём доехал только до Парижа. А там ― всё как мы уже привыкли. Новая, теперь уже русская любовница, премьера эротической драмы о мученичестве святого Себастьяна. Единственной парижской неудачей была попытка покорить Асейдору Дункан: рассказывают, она предпочла ему какого-то русского поэта-деревенщика. Зато именно в Париже уже сороколетный с небольшим д’Аннуцио открыл для себя две приметы нового века: кинематограф и авиацию. Обе пришлись ему по душе. Теперь он брал авансы и ещё и за написание сценариев, а от кредиторов лихо улетал на аэроплане.

― Красиво. Но что-то мне подсказывает, что со временем он долетался.

― Что поделать: с такими людьми весело дружить, но тяжело уживаться. Даже жена жаловалась, что в момент свадьбы думала, что обручается с самой поэзией. А потом убедилась, что купить сборник стихов за три с половиной лиры было бы куда лучше. А вот слуги были довольны. Однажды один корреспондент не смог достучаться до хозяина: тот особо остро нуждался в деньгах и день и ночь писал новый скандальный роман. Как всегда, он делал это за старинным пюпитром под внушительным францисканским алтарным триптихом, утопая в тяжелых клубах от любимых египетских сигарет “Абдулла” и за целой батареей чашек крепчайшего кофе. Пришлось брать интервью у слуги. Тот заверил, что эксцентричному хозяину на диво легко прислуживать. Лишь бы оставляли его в покое, когда он работал, а в остальном ему всегда всё нравится.

― Представляю, до какого белого каления он доводил всех завистников! Всегда найдётся какой-нибудь коммунист, писатель-натуралист или просто ревнитель старинного благочестия, который скажет, что люди вроде д’Аннунцио бесполезны. А тут ― живой пример перед глазами! И кажется, что достаточно ткнуть и он лопнет… но ты тыкаешь, тыкаешь, а он по прежнему блистателен и недосягаем. И совсем напротив ― это ты сейчас лопнешь от злости.

― Да, завистики были уверены, что Великая Война разрушит репутацию “лысого карлика”. Но д’Аннунцио разглядел в ней другое. Это был великий шанс проявить себя героем на поле боя и заодно отделаться от долгов. Капитан д’Аннунцио предпочитал воевать самым передовым оружием ― ходил на катерах, летал на аэропланах, среди прочего, совершил первый в истории авианалёт на столицу вражеского государства. До Вены, впрочим, из Италии не так далеко, чтобы этот подвиг стал по-настоящему невероятен. Близость смерти, конечно, обострила его ощущение прекрасного. Расчётливые ломбардцы не понимали, почему это национальный герой не обязан оплачивать гостиничные номера ― поэтому он приобрёл в Венеции, на Большом Канале, небольшой дворец, где и отдыхал после подвигов, окружённый аррасскими гобеленами, персидскими коврами, очередными любовницами и прочими трофеями героической жизни.

― У нас так воевать не принято. А жаль. Скоро забудут, что самураи перед битвой умывались и наносили румяна, чтобы даже отрубленная голова впечатляла на противника. И вообще у невинных и неопытных девушек есть чему поучиться.

― …Но пока он геройствовал на фронте, дипломаты договаривались в тылу. Вот и вышло, что Италия, хоть и воевала на стороне победителей, по сути войну проиграла. Всё Далматское побережье должно было отойти новосозданному Сербском королевству. И это могло даже звучать справедливо ― но восемь из десяти жителей некоторых из этих городов были итальянцами. Политиков совершенно не волновала судьба каких-то избирателей ― а вот теперь уже подполковник д’Аннунцио своих читателей бросить не мог. И он отправился на выручку. Спустя каких-то несколько недель открытый “фиат” д’Аннунцио, засыпанный лепестками роз, и пятнадцать грузовиков молодых ветеранов, которые умели только воевать, вошёл в город Фиуме и установил там республику. Флагом стало полотнище “с созвездием Большой Медведицы на пурпурном фоне, окольцованном змеей Уроборос, кусающей собственный хвост”, девизом ― “Кто против нас”. Конституция написана в стихах, в ней провозглашён официальный культ муз (соответствующие храмы собирались построить за государственный счёт) и обязательное музыкальное образование для детей. Хлеба не хватало, население перебивалось кокаином. Со всей Европы в новосозданный город-государство устремились протофашисты и постанархисты, суфражистки и куртизанки, шпионы и международные авантюристы. Ведь именно там и срочно требовались министры, советники правительства и просто эксперты по всем вопросам. Министром иностранных дел стал бельгийский анархист, министр финансов был трижды судим за кражи, а министром культуры назначили великого дирижёра Артуро Тосканини. Дальнейшее происходило под симфонические концерты прямо на площади перед ратушей, с ежедневными военными парадами и карнавальными шествиями.

Речи самого губернатора д’Аннунцио были настолько хороши, что впечатляют даже в переводе. Как-то вот так: “Итальянцы Фиуме! В этом недобром и безумном мире наш город сегодня — единственный островок свободы. Этот чудесный остров плывет в океане и сияет немеркнущим светом, в то время как все континенты Земли погружены во тьму торгашества и конкуренции. Мы — это горстка просвещенных людей, мистических творцов, которые призваны посеять в мире семена новой силы, что прорастет всходами отчаянных дерзаний и яростных озарений!..”

Между тем озадаченная Италия не спешила на помощь чудесному острову, а сербские войска устроили мистическим творцам блокаду со стороны суши. Д’Аннунцио в ответ разделил ополченцев по древнеримскому образцу на легионы, когорты и манипулы и уже этим запугал осаждающих. Написал Муссолини возмущённое письмо: “Вы хнычете, в то время как мы боремся… Где Ваши фашисты, Ваши волонтеры, Ваши футуристы? Проснитесь! Проснитесь и устыдитесь… Проколите дырку в Вашем брюхе и спустите жир. Иначе это сделаю я, когда моя власть станет абсолютной”. А захваченный в городе флот занялся пиратством по всей Адриатике, перехватывая суда непризнанных государств.

В городе наконец-то появились товары ― весьма странного, разумеется, свойства. Иногда захватывали аммиачное удобрение, которое годилось только на взрывчатку, а в другой раз ― целый груз новейших английских писсуаров…

Но долго так продолжаться не могло, слишком уж непонятным был этот город-государство почти в центре Европы. В конце концов республика пала ― её сдали сербам сами же отцы города… точнее, те их них, кто ещё не потонул в кокаиновом угаре.

Муссолини, большой друг д’Аннуцио по фронтовым временам, тоже не собирался делиться властью с престарелым декадентом. В конце концов неугомонного Габриэле утешили креслом президента Королевской Академии Наук.

― Не удивлюсь, если он её и основал.

― А вот и нет, перед ним президентом великий изобретатель, “маг пространства” и просто “покоритель космических энергий” Маркони. Тот самый, который говорил, что подобно тому, как радио связало людей, идеи фашизма должны связать Италию. А д’Аннунцио доживал последние пятнадцать лет жизни, потихоньку угасая от старости, эфира и кокаина. И вот в конце концов погас окончательно. И неинтересно. Поэтому даже такая образованная девушка, как т, уже про него ничего не помнит.

― И даже такой образованный юноша как ты может рассказывать про него часами и не догадается позаимствовать пару приёмов.

― Что ты имеешь в виду? Жить в долг? Писать под францисканским триптихом? У нас не Италия, францисканский триптих отыскать непросто. Лучше традиционно, кисточкой по бумаге.

― Я имела в виду искусство легко и ненавязчиво дать каждой женщине ощущение того, что именно она является центром вселенной. Понимаю, освоить трудно. Но велика и награда.

24. Зал Оленьего Крика

Кимитакэ облизнул побледневшие губы и заметил, что в нём отчего-то проснулся стыд.

― Я не думаю, что соблазнение порядочных девушек ― достойное дело,― произнёс он,― Слишком серьёзные сейчас времена.

― Конечно, для вас, парней, и так бордели работают.

― Во-первых, я там не бываю. Во-вторых, если что, девушки, из тех, кто работает и не под надзором, тоже туда заглядывают. Ты бы удивилась, как часто.

― А в-третьих, д’Аннунцио в борделях бывал, а его всё равно и на обычных любовниц хватало. Но мне бы хотелось узнать, откуда ты это взял, про девушек.

― Я вот не хожу, а мои одноклассники рассказывали.

― Я думаю, что многие из них тоже не ходят, а только рассказывают. Те ещё сочинители.

― Вот видишь ― сочиняют! То есть искусством заняты. Просто это другое искусство, тебе не интересное. Не всем же кэндо увлекаться.

Соноко вздохнула.

― Скажи, а если меня не станет, ты очень расстроишься?― спросила она.

― А что с тобой такое? Ты опять заболела?

― Я просто могу исчезнуть.

― Как?

― Точно так же, как и ты. Одна серьёзная бомбардировка ― и город недосчитается нескольких сотен семей. Одной из таких семей может быть моя. Другой ― твоя. Или ты думаешь, что твой или мой отцы сидят настолько высоко, что бомба не решиться на них падать.

― Я не знаю, что со мной тогда будет,― ответил Кимитакэ,― Потому что я даже не знаю, нравишься ли ты мне. Я не хочу тебя обманывать: мне кажется, что я где-то потерял способность любить. Меня словно пеплом засыпало для светомаскировки, а когда налёт закончился, огонь на углях задохнулся и погас.. Ты хорошая девушка и потому я хочу быть с тобой честным: не надо на меня полагаться.

***

Дело было настолько важным, что времени на поездки до дома не было ― все трое собрались на трамвайной остановке возле женского корпуса Гакусуина.

― Раз мы знаем новый адрес моего учителя ― то вечером мы можем застать его дома,― предположил Кимитакэ,― Если он, конечно, и оттуда не испарился.

― Ты понимаешь правильно,― ответил Юкио,― но попасть в его дом не просто. Дело в том, что никакого дома там нет. Там просто пустырь. И там ничего не строили со времён последнего землетрясения.

― Получается, в бумагах о переезде ― обманка?

― Или кое-что другое. Например, адрес правильный, но приходить надо именно в то время, когда перевозили. Потому что тут может работать в том числе магия... Что про это думает наш эксперт в области “словооружия”?

― Ещё никто не нашёл пределов “словооружия” каллиграфической магии,― отметил Кимитакэ.― Другое дело, что некоторые манипуляции могут быть непросты в исполнении. Например, чтобы составить некоторые композиции, про которые написано в древних трактатах, необходимо труд десятков тысяч каллиграфов в течении нескольких веков. Не то, чтобы это было сложно нарисовать ― а вот организовать весьма сложно.

― А скажи,― Юкио прищурился,― получается, с помощью этой магии можно и вражеские столицы уничтожать?

― Возможно. Но даже в древности этого никто не делал. Возможно, со временем я даже узнаю, почему.

***

Они ехали на трамвае уже знакомым маршрутом, через Дайканъяму. Но сейчас, в сумерках и без комментариев ехидной коробочки, пейзаж за окнами удивительно быстро слился в неинтересную мешанину.

― Я начинаю опасаться этого города,― сказал Кимитакэ,― Он огромный, как море, и такой же непредсказуемый, а в его глубинах тоже скрыты чудовища. Чем больше я его узнаю, тем меньше понимаю. Мне определённо потребуется отдых в каком-то непохожем месте. Которое скорее всего не будут бомбить. Где-нибудь в Наре или Камакуре.

― В Наре красиво, но не особенно интересно,― сказала Ёко,― Нас туда возили с экскурсией. Старинные здания, храмы разные. А между ними ходят наглые олени и пристают к туристам. Мы их путеводителями кормили.

Кимитакэ ожидал, что Юкио сейчас расскажет про Киото ― он подозревал, что именно там одноклассник приобрёл свой фирменный фонарь. Но Сатотакэ не спешил делиться своими похождениями.

Они вышли на уже совсем незнакомой остановке, где низенькие деревянные домики уже таяли в ночной синеве, а в переулках не было даже асфальта. Юкио повёл их в глубине. И после двух поворотов они убедились, что Сатотакэ угадал правильно про время прибытия.

Перед ними был двухэтажный дом, словно вырезанный из каталога с пансионами Южной Франции и вклееный прямо посреди деревянной застройки окраины Токио. Белоснежный, с мавританскими арками на обоих этажах, фронтальным балконом и высоченными краснокирпичными трубами, что торчали сквозь крышу. Только три иероглифа под куполообразной крышей напоминали, что это строение расположено в Азии.

Чуть сбоку стояла деревянная шестиугольная беседка, которая подошла бы для чайных церемоний, если бы не отсутствие стен. А вот сада, который непременно окружал бы такое респектабельное место, не было ― лишь несколько штришков.

― А я опознала, что это за дом,― сказала Ёко,― Тут учебник истории не поможет, тут старые журналы листать надо. Там много ерунды, но много и фотографий. Так я этот домик отлично запомнила.

― И что это за место?― спросил Кимитакэ.

― Никаких сомнений ― это “Рокумейкан”. То есть Банкетный Зал. Полное совпадение с фотографией. Даже деревянная беседка на переднем плане имеется. Он, конечно, сгорел год назад, но это уже второстепенные детали.

― Постой-ка, этого не может быть. Рокумейкан не мог здесь стоять. Я отлично помню ― он стоял на Хабуе, по соседству с Имперским Отелем. Да и не строят такие важные здания на окраинах!

― Разумеется, не строят. Но насколько я знаю, простроенные обычным способом здания и не исчезают при свете дня.

― Это ты верно заметила. Тут не обошлось без магии… Кстати, иностранцы до сих пор переводят название прежнего Рокумейкана дословно ― как “Павильон оленьего крика”,― проявил образованность Кимитакэ,― Для них это звучит по-настоящему поэтично и непонятно.

― Я, конечно, понимаю, что олений крик символизирует гостеприимство,― заметила Ёко,― Но не могу понять, почему. Возможно, причина теряется во мраке веков. Чтобы разобраться, придётся специально собрать гостей и покричать перед ними по-оленьи. Как он, кстати, кричит? Я помню, в Наре они не столько кричали, сколько жаловались на официальную диету.

― Причина как раз отлично известна, вы просто в школе до неё ещё не дошли,― ответил Кимитакэ,― Но это нормально. Дети вашего возраста на собственной землеп во многом ещё иностранцы. Однако культуру свою надо знать. Именно она делает нас непостижимыми для противника. Олений крик как обозначение гостеприимства ― родом из совсем древних времён. Это обыгрывание одного стиха из древней, ещё китайской Книги Песен:

Согласие слышу в криках оленей,

Что сочные травы на поле едят.

Прекрасных гостей я сегодня встречаю:

На гуслях играют и шэни звучат.

Там ещё дальше есть строки, но они не имеют отношения к Банкетному Дому.

― Старая поэзия хороша,― констатировала Ёко,― Она часто бывает авангарднее современной.

Они подошли ближе. Пока они приближались, Кимитакэ вспоминал, что он вообще знает об этом здании.

Его построили как что-то вроде одного на всех посольства для послов великих держав. Достаточно великих держав, чтобы содержать посла в Японии, было немного, поэтому для них хватало номеров второго этажа. А на первом обустроили кухню, общий стол и танцевальный зал. Танцевальный зал был сам по себе не очень большой, но зато интриги там плелись огромные. Японцы пытались воздействовать на великие державы танцами, кухней и ношением европейской одежды, потому что не было достаточного количества линкоров и миноносцев. Это время так и прозвали: эпохой Рокумейкана.

Потом Япония построила линкоры и миноносцы, отдельные здания посольств и Императорский Отель. И Рокумейкан пропал, сначала из газет, а потом из общественного внимания. Словно вышедший в отставку политик, он может быть и жив, но никому до него нет дела.

Было очевидно, что тут какая-то хитрость ― не может бывший учитель позволить себе построить точную копию целой гостиницы. А даже если бы смог построить ― замучался бы в ней жить. Одна уборка сколько займёт...

И вот они стояли перед ступенями.

А потом дом дёрнулся и линии, которые его образовали, начали трепетать и рваться. Вдруг оказалось, что и красный цвет труб ― всего лишь отсвет заката, а сами очертания этого нового Рокумейкана затрепетали и стали превращаться в длинные чёрные линии, проведённые тончайшей кисточкой.

А потом они бросились на ребят, словно щупальца голодного .

Кимитакэ не видел, что делают другие ребята. Он сосредоточился на своих действиях.

Тонкие, как хоботок комара, линии схватили его рукава, полы ученической куртки и даже воротник. Но школьник уже расстегнул все пуговицы ― и просто выскользнул из одежды, оставшись обнажённым до пояса.

Тело было расписано иероглифами ― Кимитакэ нигде не читал об этом, он просто воспользовался подсказкой иероглифа вэнь, легендами о буддистских монахах, что представляли священные имена в виде горящих букв на частях тела и известным предубеждением всей Азии против людей с татуировками: ведь татуированная кожа навечно связывает человека с преступным кланом ― и их силы хватало, чтобы щупальца не могли достать до кожи.

Он прошёл сквозь отчаянно дрожащие линии и увидел иероглифы ― целое поле иероглифов, что ползли сверху вниз.

Кимитакэ стряхнул с ног тяжёлые ботинки, зажмурил глаза, набрал побольше воздуха, хотя знал, что это бесполезно ― и нырнул прямо в это поле, словно в пруд, подёрнутый ряской ― и долго летел мимо иероглифов, которые сплетались в чернильные реки. Их значение было столь велико, что он видел их даже с закрытыми глазами. Иной раз эти потоки пытались его захлестнуть ― но он ловко выбирался на поверхность, и волна сама помогала ему лететь всё глубже и глубже ― пока школьник не нырнул, наконец, прямиком в чернильное чёрное сердце…

Кимитакэ ощутил, что снова стоит на ногах, и с усилием открыл глаза.

Он очутился в небольшом полутёмном зале, слишком высоком и просторном, чтобы быть частной комнатой. На трёх стенах ― по три высоких полукруглых окна, закрытых шторами и потому похожими на белые холсты. Похоже, это и был тот самый нижний холл Рокумейкана, где пытались танцевать европейские танцы ― и попутно плести азиатские интриги.

Посреди комнаты за небольшим резным столиком, сидел человек.

И Кимитакэ узнал этого человека. Он почти не изменился за годы. Впрочим, в его возраста люди меняются небыстро. Только одет он был теперь не в серый европейский костюм со знаменитым зелёным галстуком, а в чёрную монашескую рясу, которая почти сливалась с царившем в зале полумраком.

― Привет тебе, мой любезный ученик,― сказал учитель каллиграфии.

― Здравствуйте, господин учителя. Вы ожидали именно меня, или просто кого-то, кто сможет вас отыскать?

― Ты помнишь, что такое Фудзакэ-ёми?

― Да. Это старый приём, использовался ещё в «Манъёсю». Например, Отомо-но Якамоти пишет слово 81. Нужно догадаться, что 81 ― это 9 помноженное на 9. Число 9 читается как «кю», а значит 81 надо читать как «кюкю». То есть “кукушка”.

― Великолепно!

― Я не думал, что произведу на кого-то особое впечатление. Всё-таки я происхожу из крестьян и пробился только за счёт скромного своего ремесла. А вас в школе все из дворянства и очень дорожат семейными корнями.

― Отец тоже ими дорожит. Даже оплатил генеалогическое исследование и теперь у нас хранится официальный свиток о нашем происхождении. В нём написано, что доказательств, что у наши предки хоть немного были самураями, или хотя бы состояли в родству с известным кланом из Фукуоки ― не обнаружено. Так что увы ― я происхожу из таких же крестьян, как и вы.

― Ты верно мыслишь. Как говорил один французский бунтарь, двадцать поколений крестьян ― это великолепная генеалогия… Первое, на что я увидел, когда я оказался, в вашей школе ― потомки сиятельных князей, что только что пришли первый класс, тычут пальцами в учителей и рассказывают друг другу, кто из них был в подданстве у основателя их рода… В этот момент я и понял, что недолго тут продержусь. Но с другой стороны, раз недолго продержусь ― то и терять мне особенно нечего. Только денег заработаю, ну и получу доступ к некоторым библиотекам вроде императорской.

― Похоже, вы нашли там немало полезного.

― Я нашёл достаточно, чтобы не осталось достойных противников. А те, кто мог бы, кто в императорской канцелярии или просто способные, вроде тебя, они ― на фронтах.

― На кого из наших противников вы работаете?― спросил Кимитакэ.

― С чего ты взял, что я на кого-то работаю?

― А иначе зачем вам всё это.

― Из любви к искусству. К тому же, мне просто надоело терпеть всех этих князей и генералов с адмиралами.

― Я думаю, вам и император сильно мешает.

― С этим не сталкивался. Но я следую своей природе. В природе одни животные охотятся, а на других ― охотиться. Бывает так, что два охотника поссорятся из-за добычи, как это случилось недавно. Такие перестрелки бывают кровавыми ― но добыче от этого не легче. Чем отличается паразит от хищника? Только размерами. Отбрось предрассудки и ты увидишь, что тигр съедает человека сразу, а вошь ― не сразу, и другой разницы нет.

― Получается, вы один из вредителей.

― Можешь называть и я. И это безопасней. Сейчас все выживают. Я хочу выживать с комфортом.

Кимитакэ сел напротив, взял лист, кисточку, попробовал её. Потом начал кое-что набрасывать.

― Но зачем тогда оставлять загадки, которые приведут к вам?― спросил он.― Разве не лучше оставаться одному посреди честно нарисованной роскоши.

― Я скучаю без учеников. И я хочу быть уверен, что я прав. Что человек, достаточно умный, чтобы отыскать моё убежище, согласится со мной и будет счастлив.

― А вы не боитесь, что этот ученик начнёт с вами спорить, а не сотрудничать.

― Поверь моему педагогическому опыту, Кими-кун, ни один учитель такого не боится. Потому что они не спорят, а экзаменуют собеседника. Первый вопрос, дополнительный, наводящий ― а дальше только пересдача. Чтобы пройти экзамен, нужно не победить врага ― а написать ответы, которые более-менее подходят к образцовому результату. Как на конкурсах красоты, которые сейчас проходят в Германии ― чтобы не смущать жюри чертами лица, которые могут быть по-своему привлекательны от расового смешения, было решено отказаться от оценки лиц и вообще от соперничества между участницами. Вместо этого проверяют, насколько само врождённое телесное развитие близко к идеалу. В листе фанеры вырезали силуэт фигуры с идеальными пропорциями ― и победительницей становится та, кому этот силуэт лучше всех подойдёт. Так и в образовании, Если ученик сопротивляется и задаёт неудобные вопросы ― его сначала пытаются обтесать, а потом выбрасывают. Потому что стандартам не соответствует.

― А что, если я не хочу соответствовать вашим стандартом? А хочу ― сражаться?― спросил Кимитакэ и швырнул исписанный листок за спину. А потом, тем же движением, начертил в воздухе смертоносную печать.

Воздух был тут плотный, удушливый. Нужный значок нарисовался прямо в пространстве, не нуждаясь даже в бумаге. А потом превратился в чернильную стрелу и полетел прямо в учителя каллиграфии.

Тот заученным движением отбил стрелу кисточкой. Но Кимитакэ отлично догадывался, что с первого раза ничего не получится ― и уже катился прочь, ощущая голыми боками холодные доски пола. Занял позицию возле стены ― а от столика уже летело целое облако чернильных стрел, выписанных куда более искусно.

Но и Кимитакэ был непрост ― и с ним была его кисточка. И он отбивал стрелы с таким же мастерством, что и его бывший наставник, выжидая момент, когда противник устанет и наступит пауза, пригодная для кинжальной контратаки. Ведь атаковать куда утомительней, чем защищаться: там символы куда сложнее.

Чернильные стрелы лопались и разлетались на обжигающие чёрные капли. Но раскрашенная кожа пока ещё могла гасить их жар. Пекло только босые пятки.

А сбоку от стола, куда улетела страничка, медленно нарастал чёрный пузырь. И, похоже, он выпал из поля зрения старого каллиграфа. Хотя пузырь уже перерос страницу, и теперь был размером с один из тех сундучков, который берут с собой новобрачная.

Но правая рука уставала предательски быстро…

― Ты сам выбрал сражение,― произнёс старый учитель,― Посмотрим, как долго продержишься.

Кимитакэ уже отбивался, перекинув кисть в левую руку. И левая, непривычная, уставала куда быстрее…

Чернильная стрела удачней ― но тут чёрная капля лопнула и на её месте оказался Юкио.

Юкио был с ног до головы перепачкан чернильными штрихами, как будто его щекотали кистью. В одной руке он держал тот самый зажжёный фонарь, а в другой ― короткий меч. Интересно, где он его раздобыл?

Хватило одного удара. Послышался треск, как будто рвали очень тонкую бумагу, удивлённая голова старого Каллиграфа отделилась от туловища ― а потом стены брызнули пахучими чернилами и фальшивый Рокумейкан сложился, как карточный домик.

25. Как школьник и банкир обсуждали французскую литературу

Это был тот самый пронзительный утренний час, когда солнце уже высоко, но между домами протянулись прохладные тени, а город ещё не проснулся и на улицах ― ни души.

Именно в этот головокружительный час зевающие фотографы делают знаменитые безлюдные фотографии городов, которые мы видим потом на календарях и в журналах.

Без лишних разговоров, размышляя каждый о чём-то своём, ребята вышли из покосившихся ворот. Густой туман за их спиной скрыл Зал Оленького Крика ― и если вглядеться, можно было различить всё тот же пустырь с кучами битого кирпича и колючими зарослями.

Кимитакэ не стал спрашивать, как его друзьям удалось выбраться ― когда захотят, они сами расскажут. Глядя на них со стороны, он видел только, что тело целы, и даже одежда не порвана ― только и лицо, и одежда перепачканы чернилами.

Наконец, они вышли на трамвайную остановку, где снова вернулось ощущение привычной реальностью с её трамвайными маршрутами и семестровыми экзаменами. И только теперь Кимитакэ осмелился нарушить молчание:

― Теперь предстоит самое сложное,― сказал он,― Объяснить родителям Ёко-кун, где она пропадала всю ночь.

― Я справлюсь,― пообещал Юкио,― Доставлю её в целости и что-нибудь сочиню по дороге.

― А если они не поверят твоим объяснениям?

― Пусть только попробуют не поверить!― сверкнула глазами Ёко.― Я им такое устрою!..

Подкатил первый, ещё совсем пустой и сонный утренний трамвай. Кимитакэ при виде трамвая шагнул назад и махнул рукой.

― Поезжайте вы. Мне прогулиться надо. Собраться с мыслями.

Ёко и Юкио скрылись в трамвае. Тот торжествующе зазвенел и укатил прочь.

Кимитакэ посмотрел налево, потом направо ― и в конце концов просто зашагал вслед за ними вдоль трамвайных рельсов. Утренняя дымка вползала в огромный Токио, так что рельсы могли послужить неплохим ориентиром.

Боевой угар выветрился, но вместо страха почему-то пришла тоска и стиснула костлявой рукой солнечное сплетение. Это не была тоска по чему-то конкретному ― а просто ощущение, что, может быть, самое важное в твоей жизни произошло только что и больше не повториться. И никто, кроме тебя, никогда не поймёт, насколько это было важно.

Кто знает ― может быть само будущее страны решил поединок двух ничтожных каллиграфов, в доме, которого даже не существует…

Каждый шаг звенел, как будто он ступал по фарфору ― и весь город тоже фарфоровый. Так что если он ударит ногой слишком сильно, столица попросту расколется на куски.

Из утреннего тумана выплыла смутно знакомая реклама ― боец сумо, улыбаясь, демонстрировал бочонок наилучшего сакэ из риса «Ямаданисики». Получается, он забрёл в Дайканъяму.

Удивительно, но бойцы сумо, которые рекламируют сакэ ― единственный национальный образ в рекламе. Да, бойцы сумо, а ещё знаменитый писатель Танидзаки. Только Танидзаки рекламировал другое сакэ, из Нада, и упирал ни на сорт риса, а на кристально чистую воду местных источников, “что делает сакэ из Нада особенно вкусным”.

Конечно, потребитель из высшего света, вроде отца Соноко, только усмехнётся такой простонародной рекламе. Но сорт Дайгиндзё, с его тонким фруктовым и цветочным ароматом и немыслимой ценой за бутылочку, всё равно не нуждался в рекламе.

Примечательно, что ни в какой рекламе, кроме рекламы сакэ, не использовали никаких образов, которые были бы определённо японским. Продолжая идти по ещё спящей торговой улице, он находил подтверждения на каждом шагу. Мужчины на рекламных плакатах были неотличимы от европейцев, разве что улыбались, не показывая зубов. Вокруг них суетились женские фигурки ― подносили бокал пива, убеждали купить лекарство, предлагали послушать радио и сообщали, что они уже выбрали, куда поедем этим летом. В этих девушках было что-то национальное ― но это было национальное какой-нибудь Мияко Макдональд, экзотической жены пресыщенного европейца. Какие-то из рекламных девушек одевались и в кимоно, но эти кимоно были цветасто-яркие, а пояс мог быть завязан простым узлом, как у дорогих куртизанок на старинных гравюрах. И даже сверх того: на рукавах такого кимоно могли извиваться цветущие весенние сливы, а на спине полыхать осенне-жёлтые кленовые листья. Бабушке всегда становилось дурно при виде такого преступления против принципа сезонности.

Посетители, конечно, отличались от плакатных идеалов. В таких местах по-прежнему одевались в привычное кимоно и хаори.

Он помнил, что ещё до войны даже в модной толпе на Гиндзе только половина мужчин была в пёстрых европейских костюмах с широкими отворотами и цветастых голливудских галстуках ― и редко-редко мелькнёт среди них по-европейски одетая девушка. Да и она скорее всего просто работница из кафе европейского стиля.

Затем в голову Кимитакэ пришла другая мысль: раз уж он оказался в Дайканъяме, надо бы зайти в гости Накамото. Особенно к Соноко. И рассказать ей…

ЧТО?

На этом месте его разум словно спотыкался. Действительно, что он расскажет Соноко? Что она оказалась права насчёт тайного общества, только не до конца и её, человека без тайных знаний и сверхспособностей, едва ли туда примут? А может, что он только что, кажется, спас страну или по крайней мере Токио ― однако это не точно?

Нет, такого он сказать ей не может. И вовсе не потому, что она не поверит. А потому что сказать ей всю правду он всё равно не может.

А может быть, сказать ей, что на самом деле её не любит и уверен, что семьи у них не получится? Тоже не самое радостное известие. Но если она спросит, почему ― что он ей ответит? Из-за её тела? Из-за её характера? Конечно, её тело не похоже на идеалы красоты нашего времени ― но при этом не было в нём ни уродств, ни увечий, а то, что непохожесть на идеал ― это не порок, а оригинальность. Кимитакэ прекрасно понимал, что дело не в нём и что в таком теле есть .

Да и в характере у неё нет каких-то страшных изъянов и пороков. Она даже не курит. Они не очень понимают друг друга, но сравнивая со своей собственной семьёй, с отцом и матерью, с дедушкой и бабушкой, он был вынужден признать, что пара они с Соноко почти идеальная.

Окажись на его месте д’Аннунцио, он бы наверняка воспользовался случаем и соблазнил Соноко просто из любви к искусству. Но c другой стороны, Соноко могла и не поддаться модному итальянскому обольстителю ― по той же самой причине.

Это для парижской светской львицы бальзаковского возраста роман с очередным д’Аннунцио почти обязателен ― иначе могут подумать, что совсем наоборот, это она не заинтересовала искушённого итальянца и вообще её бурная жизнь в прошлом. Соноко такие вещи не волновали. Громадная и независимая, как паровой корабль, она шла своим путём и никому не говорила, куда он ведёт и в чём заключается.

Вот с Юкио всё было по-другому. Понять его было невозможно, но Кимитакэ почему-то с ним было очень легко. Даже несмотря на то, в какую жуть затягивал его новый одноклассник.

Даже его странная причёска, с которой учителя так ничего и не смогли поделать, казалась более здоровой и естественной, чем у остриженной Соноко. Ведь

Кимитакэ продолжал размышлять, а тем временем ноги несли его к тем самым воротам.

Он миновал то самое поле боя между фабрикой и садом ― но там было настолько безлюдно и тихо, что казалось, будто город покинут. Недавней шпаны не было и следа ― очевидно, отсыпались после вечерних приключений.

А вот и особняк семьи Накамото. Ворота не заперты ― шпана, даже если и забредёт сюда, слишком хорошо знает жизнь, чтобы лезть в этот сад.

Только сейчас он заметил в саду кусты шиповника, усеянный алыми розами, настолько великолепными, словно это был рисунок из ботанического атласа. Очень красивые, но при этом совершенно неуместные в этом прекрасном японском саду.

Кимитакэ провёл пальцем по бархатному лепестку и вспомнил, что роза ― цветок чужеземный. И в эпоху Мэйдзи служила, чтобы объяснять характер европейца: красивая внешность скрывает шипы коварства. А японцу уместо любоваться цветущей сливой или сакурой. Даже портреты погибших героев в газетах обрамляют ветвями сакуры, чтобы напомнить читателю: жизнь так же мимолётна, как их цветение.

Он подошёл к дверям, позвонил. В утренней тишине звонок прозвучал почти оглушительно.

Открыл ему сам банкир ― всё в том же строгом сером костюме, но под глазами заметные тени.

― Да это же ты, Кими-кун…― произнёс он,― Заходи, я так рад тебя видеть.

― А где слуги? Где все?

― Спят. Все спят. В этот час все ещё спят, кроме стариков и шпионов.

Кимитакэ вошёл в прихожую. На первый взгляд в ней ничего не изменилось. Но уже снимая обувь, он почуял ― в доме произошло что-то важное.

Хозяин подошёл к той самой двери и отодвинул, словно приглашая незваного гостя.

― А ты ещё занимаешься этим свои юхицу?― поинтересовался он.― Мне Соноко что-то про это рассказывала. Что ты в своём возрасте уже изрядный каллиграф.

― Я хоть и каллиграф,― сказал Кимитакэ,― но юхицу ― то есть имитацией чужого почерка ― не занимаюсь. Вот мой дедушка Садотаро ― тот всю жизнь практиковал юхицу, хоть и считал его искусством низким, для женщин. Меня же интересует вэнь в чистом виде.

― Недурно, недурно. Хотя и скучно наверное ― писать всё время чужие слова…

Приёмная банкира была теснее, чем та, где он разговаривал с его дочерью. И тут царил хаос ― низкие, по европейской моде, кожаные кресла в беспорядке вокруг низкого столика, а сбоку ― наполовину сложенная ширма. На столе стояла бутылочка из белого фарфора ― очевидно, сакэ того самого сорта Дайгиндзё, про которое он только что вспоминал.

Воздух пропитан табачным дымом и повсюду ― переполненные пепельницы и почему-то чашечки с икэбаной в новомодной “лохматой” манере.

― Что случилось?― спросил Кимитакэ.

― О, ты заметил.

― Заметил, но не знаю, что именно.

― Соноко пропала.

У Кимитакэ закружилась голова ― как если бы его долго вели с завязанными глазами, а потом вдруг сорвали повязку и он обнаружил, что стоит на обрыве над немыслимой глубины пропастью.

― Её похитили?― спросил он.

― Если и похитили ― ничего не сообщали,― пробормотал банкир,― Просто не вернулась из школы. Оттуда ― ушла, а сюда ― не пришла.

Невольно вспомнились те опасные ребята, с которыми он столкнулся в прошлый раз.

― Я… слышал, что возле парка Сагояма собирается отборная шпана,― предположил Кимитакэ,― На улицах становится всё опасней.

― Она мимо парка никогда не ходила. Знала, что там опасно. Но их уже допрашивают.

― И что они рассказали?

― Пока ничего не вспомнили, но на фронт уже просятся.

Кимитакэ припомнил более серьёзных противников, которых они повстречали на чёрном рынке.

― Может быть, это сделали какие-нибудь более опытные бандиты?― предположил он.― Которым не порезвиться, а денег нужно. Так даже проще ― деньги у вас есть.

― Нет. Долго объяснять и бесполезно рассказывать ―

― А она говорила о чём-то таком? Может, записку оставила?

― Если бы что-то такое было, я бы тебе об этом сказал. А пока могу лишь признаться, что я никогда не понимал мою Соноко. Сперва она была слишком маленькой, потом вдруг выросла, но понятней не сделалось. А вы с ней ладили. Ты её, кажется, понимал. Ведь вы так молоды, молоды…

Он налил себе чашечку ароматного жёлтого сакэ. Вопросительно посмотрел на школьника.

Тот развёл руками ― как бы намекая, что он в полном распоряжении хозяина дома и как он решит, так и будет. Хозяин без единого слова налил в соседнюю и протянул. Рука у него была длинная, как стрела башенного крана.

Кимитакэ принял чашечку и с поклоном и тут же глотнул.

Фруктовости в напитке было так много, что она почти перебивала алкогольную горечь. Внутри черепа словно забегали весёлые пузырьки, а глаза захотели перебраться на лоб.

Вспоминая события последних дней и разновидности алкоголя, которые ему довелось принять из рук страдающих взрослых, Кимитакэ задумался, когда же дойдёт до других подобных напитков ― скажем, до обжигающего французского коньяка или ледяной русской водки. А потом волна одуряющего тепла смыла и эту мысль.

― А вот скажи,― сказал вдруг хозяин,― Ты слышал про такого деятеля культуры, по имени Мицуо Накамура? Его стихи были популярны в дни моей молодости. Я тут поинтересовался, чем он сейчас занимается, неужели пишет что-то в новомодном патриотическом духе, про “Когти и зубы врагов — вырвем с корнем!” и всё такое. Оказывается, сейчас он переводит какого-то француза по имени,― банкир сверился с записной книжкой в кожаном переплёте из змеиной кожи,― Андре Жид. Что ты про это скажешь?

― Ну, человек искусства работает по многим направлениям.

― А кто вообще такой этот Андре Жид?

― Насколько я понял из того, что пишут в журналах, его не особенно читают даже во Франции, но зато все слышали про его короткий плащ и фетровые мексиканские шляпы. Не знаю, продаются ли такие у нас, особенно сейчас, с этой войной на море.

― Однако слава о его шляпах дошла даже до наших островов.

― Вопрос упорства. Вот Марселя Пруста у нас тоже мало читают. Зато даже мои одноклассники знают, с кем он развратничал, не покидая пробковой комнаты. И очень просят у меня книгу о его жизни и творчестве. По-моему, это тот самый случай, когда каждый находит в значительном авторе именно ту сторону, которая ему ближе.

Банкир поразмыслил над этим, затем спросил уже про другое:

― А про Луи-Фердинанда Селина что слышно? Я не очень знаком с его сочинениями, но фамилия запомнилась. Какая-то не по-французски простая. Его собирались переводить где-то лет пять назад, но так и заглохло.

― В газетах пишут ― по прежнему живёт в Париже и публикуют фотографию его прославленного кота. Много курит, восхваляет правительство Виши, обличает мировое еврейство и призывает к геноциду, мечтает умереть, играя на флейте. И за это его презирают все левые французские писатели. А сам Селин по-прежнему презирает не только левых французских писателей, но и всё человечество целиком. Что неудивительно для врача-венеролога с бедной парижской окраины ― ведь в мир он смотрит через известные места. Думаю, если лет через десять власть не сменится, его включат в школьную программу по литературе.

― Вот!― и палец банкира с пожелтевшим от табака ногтём чуть не уткнулся Кимитакэ в нос.

― Что такое?

― Если бы ты знал, как Соноко нравилось проводить с тобой время ― ты бы не презирал себя так сильно, как этот французский Селин. Пожалуста, пойди, посмотри в её комнате ― может мысль какая настигнет. Ну, или ничего не получишься, найдёшь свои любовные письма и заберёшь, как если бы их не было.

― Да не было никаких писем.

― Ну, значит, не заберёшь, раз никаких не было.

Хозяин раскрыл ещё одну клетчатую створку раздвижной двери, теперь уже на другой стороне комнаты. Открылся вид на столовую с книжными полками у стен. В углу изгибалась винтовая лестница, совершенно неожиданная в этом традиционном доме. Кимитакэ догадался, что она ведёт на второй этаж и что именно туда его и приглашают.

Он не стал спорить. Но усталось бессонной ночи и алкоголь дали своё ― когда школьник проходил мимо книжной полки, его порядочно качнуло.

Он попытался схватиться за книги ― и с полки свалился переплетёный в зелёную кожу томик Верлена ― одно из тех изданий, что покупают в магазине европейской литературы, чтобы поставить на полку, демонстрировать образованность и никогда не читать. Звонко хлопнул корешком и открылся на стихотворении “Калейдоскоп”.

Кимитакэ бережно поставил его обратно. И только потом начал восхождение, вцепившись в перила и тщательно проверяя каждую ступеньку.

Банкир смотрел на него снизу вверх ― грузный, пьяный, но даже в таком виде очень значительный.

26. Парижский эпилог

Комната у Соноко была привычно тесной. Был стол чтобы делать уроки, полочки, где хранились тетради, блокноты и ручки, сундук для одежды, несколько подушек на полу. Получается, она, по старой традиции, предпочитает писать, сидя на полу или таким же напольном кресле со спинкой ― вот оно, кстати. в сложенном состоянии.

На столике ― небольшая икэбана, стиль такой же лохматый. Возможно, она и принесла в этот дом моду на такой стиль. А может и наоборот ― от отца нахваталась.

Кимитакэ опустился на пол и попытался собраться с мыслями. Что же здесь может быть? И что он собирается тут найти?

Он попытался вспомнить хозяйку, представить, как она здесь жила. Но вспомнился только мягкий и нежный вкус её любимого зелёного чая сорта Сентя Фукамуси, и ещё суровый, мужской запах от её шеи.

Голова кружилась, в ушах звенело. И какая-то муть поднималась всё выше и выше ― и в конце концов Кимитакэ начал сгибаться от этой тяжестью.

***

Он уже почти совсем согнулся, но тут перед ним легла зыбкая тень. Кимитакэ поднял чудовищно отяжелевшую голову и увидел растрёпанного европейца в небрежно расстёгнутом сером пальто, с некогда белым шарфом и растянутым свитером, завшим лучшие времена. Сам человек был уже не молод, его лицо изукрасили морщины, а перед зачёсанными на затылок лохматыми волосами предательски сверкали залысины. Выражение лица у него было брезгливое ― и цепкий взгляд птицы-падальщика.

Без единого слова он схватил Кимитакэ за рукав и, когда школьник поднялся, потащил его какими-то сумеречными коридорами.

― Публика ждёт!― бормотал человек в пальто.― Парижские ублюдки желают видеть японского ублюдка, себе подобного.

От него пахло чем-то на спирту ― может быть, дорогой выпивкой, а может, дешёвым одеколоном. Но во всей этой небрежности был тот самый едва уловимый парижский шарм, который так чуют некоторые девушки.

― Я узнал вас,― произнёс Кимитакэ,― Удивительное совпадение ― но мы как раз обсуждали ваше творчество. Вы ― Луи-Фердинанд Селин. Я ничего не перепутал?

― Похоже, теперь меня ненавидят даже в Японии. Какой я значительный!

― Уверяю вас, придёт время и про вас будут узнавать даже русские школьники, листая автомобильный журнал на уроке труда.

― Может, ты и с книжонками моими знаком?

― Приходилось о них слышать. Нас учили французскому, я могу разобрать, что про вас пишут.

― И как ― неужели понравились?

― Я не критик ― я каллиграф. Хемингуэй, про которого вы могли слышать, как-то сказал, что одну книгу может написать почти каждый: это будет книга о самом себе. Ваш случай отличается только тем, что вы дописываете эту книгу и дописываете, прибавляете к ней листок за листком, томик за томиком. Дело ваше, но как по мне, такая тема быстро приедается.

Селина так и передёрнуло от этой новости.

― Я не понимаю, как смысл писать сейчас романы,― почти сплюнул он,― Вроде тех поделий, что штампует этот левак Сименон. Кого-то кто-то убил ― а потом двести страниц выясняем, кто и зачем это сделал, с описанием соседних кафе с переулками. А меня вот не волнует, кто убийца! Потому что нет разницы, кто убийца, ― внутри у каждого один и тот же мусор, дрянь, гниющие надежды и бесплоднейшие фантазии!

И с облегчением замолк ― потому что коридоры закончились. Селин отдёрнул чёрный занавес ― и они оказались на арене. Куда не посмотри ― в тьму под куполом уходили ряды, плотно забитые европейской публикой.

Кимитакэ догадался, что они оказались в пусть и оккупированной, но Франции. Может быть, даже в самом Париже. Он поискал взглядом в толпе Андре Жида, но ни короткого пальто, ни мексиканской шляпы нигде не было видно.

Тогда он перевёл взгляд на арену. Здесь было безлюдно ― ни акробатов, ни фокусников, ни клоунов. Не было даже учёных слонов. Только небольшой, по-европейски высокий столик, а на нём стопка бумаги, кисточка и огромная беломраморная, с венозно-синими прожилками чернильница, уже заранее наполненная до отказа.

Кимитакэ подошёл ближе и присмотрелся. Чернила покупали готовые, но купили первосортные. А вот бумага была европейская, с глянцем. Не то, чтобы она совершенно не подходила для классической каллиграфии ― просто не была к ней приспособлена. Если бы ему поручили подготовку, Кимитакэ купил бы простой рисовой.

― Мадамы и месье!― заревел прямо над ухом Селин.― Вы останетесь довольны! Вы не пожалеете ваших двух франков! Вас ждёт прекрасный спектакль! Незабываемый спектакль! Настоящий французский спектакль! Официальный!... И сейчас, в мае, на углу улицы Лилль и Гренелль, возле бывшего Советского посольства, мы, наконец-то увидим, на что способны японцы, африканцы, азиаты, шакалы…

Растрёпанный Луи-Фердинанд всё говорил и говорил. А Кимитакэ взял кисть, потом положил обратно. Залез одной рукой в чернильницу, потом другой. Хорошенько растёр пахучую чёрную жижу по ладоням. А потом наклонился, как для умывания, и принялся втирать её в щёки, лоб, переносицу.

― …Так кто же японец культурно? Ближе он к белому или вместе с остальной жёлтой расой невечно стоит в одном ряду с индейцем и негром? Конечно, среди негров бывают привлекательные женщины, а среди белых людей попадаются, например, русские. Мы начнём с…

Кимитакэ поднял лицо и торжествующе сверкнул глазами в сторону публики. Его школьная форма осталась прежней ― несведующей публике она наверняка казалась мундиром. Но теперь лицо покрывала пахучая чёрная маска из отличных чернил.

Кимитакэ повращал глазами и убедился, что на него смотрят. А потом заулыбался, по-американски широко, открывая залу два ряда зубов. На фоне чёрной кожи они казались особенно белоснежными.

Сначала весь цирк был в недоумении. Потом послышались первые смешки, словно первые искорки перед пожаром. А потом зал начал смеяться ― сперва небольшие группки, а потом всё больше и больше зрителей. И вот уже смех превратился в огромный многоголосый поток, что скатывался по рядам и заполнял освещённый кружок арены.

Голос Селина пресёкся, воздетая рука так и осталась бессмысленным жестом. Он настолько заслушался сам себя, что проворонил тот момент, как ситуация изменилась. Сперва он тупо пялился в зал, потом догадался повернуть голову в сторону Кимитакэ. Очень рассердился, принялся возмущённо размахивать руками ― но ничего не мог уже сделать.

А измазанный чернилами Кимитакэ поворачивался то в одну, то в другую сторону и раскланивался, вызывая очередные взрывы великолепного смеха…

***

Когда банкир поднялся в комнату дочери, он увидел, что Кимитакэ лежит на полу, раскинув руки и сладко спит, а лицо у него так и светится невинным, искренним счастьем.

Такое лицо бывает у ребёнка, когда он, наконец, наигрался.

Интермедия 1. Зов александрита

Интермедия 1. Зов александрита

1. Девочку перекрасили

В начале учебного года её перекрасили в чёрный, чтобы белые кудри и орлиный нос не слишком выделялись на фотографии среди одноклассниц. И всё равно Натася оставалось наполовину, но русской: сдабривала чай лимоном, трещала без умолку на причудливом варианте токийского говора и решительно не делала разницы между короткими и долгими звуками.

А Кудзё сидел на соседней скамейке и от волнения чуть не грыз учебник географии.

Если быть до конца честным, то сидеть на публике он терпеть не мог, а сэкономленное время лучше бы потратил на фотоискусство и эротические фантазии.

Но Кудзё зачем-то хотелось романтической любви. И Сайто, который был старше и вообще председатель школьного фотокружка, посоветовал просто сидеть вечерами в парке и хотя бы посмотреть, какие бывают девочки и послушать приятную музыку. Вот он сидел и смотрел.

Наверное, дело было в войне: стоял октябрь 1941 года и порядочной девочке полагалось сидеть дома и делать картонные коробочки для бинтов. А вот оркестр в парке играл, правда настолько далеко, что разобрать мелодию было невозможно.

Натася сидела на соседней лавочке. Точнее, он пересел на соседнюю лавочку, как только её заметил. Ещё ближе, к сожалению, было не сесть — напротив Натаси сидел мужчина лет сорока, похожий на пройдоху-делопроизводителя и что-то ей рассказывал.

— Посмотри, какие фотографии получились,— произнёс делопроизводитель и передал конверт.

— Ух ты! Какие хорошие! Это всё Дзо-сан делал?

— Он. Как у тебя в школе?

— Никто ничего не знает.

— Это полезно.

Кудзё, как и положено мальчику в его, а также в почти любом другом возрасте, очень легко воображал разврат и всякие прочие штуки. Поэтому он так и пялился на светлую кожи, неплохую для её возраста грудь и ловил каждое слово.

Делопроизводитель распрощался и поднялся. Из-за холодного тона было неясно, кем он ей приходится. Кудзё уже раздумывал, есть ли повод подойти ближе, но тут случилось кое-что вообще неожиданное.

По аллее шли двое. Один был полицейский в офицерском мундире и какой-то юркий человек в костюме мышиного цвета — причём этот казался намного опасней.

Натася вскочила, как ужаленная, запихнула конверт поглубже в портфель и, изо всех сил изображая непричастность, засеменила прочь.

Двое опустились на скамейку, закурили и принялись обсуждать ситуацию в Индокитае. Похоже, они и не заметили, что здесь кто-то был.

А ещё на краю скамейке остался пакет. Бумажный и коричневый, в какой упаковывают посылки на почте.

Кудзё поднялся. На деревянных ногах подкрался к скамейке. Сначала подумал, что сказать, а потом рука словно сама собой стянула пакет.

Полицейский и мышиный не обратили на него ни малейшего внимания.

* * *

Тем же вечером после ужина случилось чудо — Кудзё добровольно заговорил с двоюродной сестрой. Первый и единственный раз от вредной Харуки была какая-то польза. У нашего героя был вопрос жизни и смерти — какую школу означает воротник с тремя полосками, плиссированная юбка и значок в виде цветка криптометрии.

— Женская школа N,— буркнула ненавистная двоюродная сестрёнка,— Чего непонятного?

Надо сказать, что школа N была тогда на слуху. Одна их тех средних школ для девочек, где учились дочки всяких второстепенных генералов и начальников канцелярий. Кудзё подумал, что очаровательной полукровке там не просто — и так и затрепетал от умиления.

* * *

Сверху, как мог, написал название школы N и её адрес. Внизу — то, что было для него похоже на текст русскими буквами. Сделать это под моросящим дождём было непросто, но куда-то зайти и отвечать там на вопросы Кудзё был не в силах.

Разумеется, сначала он хотел посмотреть, что в пакете. Но потом решил, что это подождёт. И, признаться честно, то, что у Натаси под платьем куда интересней, чем то, что у пакета под бумагой. Если она заметит, что пакет вскрывали, то может разозлиться. А злых девочек нам не надо!

А если с ней подружиться, то тайна пакета ему и так рано или поздно откроется.

Назавтра после уроков он добрался до N и постучал в будку привратника. Показался дедушка с остреньким бородкой, как у древних даосов.

Кудзё сказал, что нашёл в трамвае пакет с названием школы и неизвестными буквами. Не учится ли тут некая иностранка? Вдруг кому-то была посылка из Хабина или Сингапура, но почтальон замечтался и потерял.

— Натася, что-ли? Конечно имеется! Учится здесь первый год, очень милая девочка. Печеньем вот всех угощает.

— Может быть, и она,— смог сказать Кудзё,— А где её можно найти?

— В общежитье, где ещё? Спроси Натасю, её сразу позовут. У неё куча подруг, все обожают. Ну проходи, чего замер?!

Кудзе прошлёпал до общежития по раскисшему переулку. На стук открыла холёная девочка со знакомым лицом. Наш герой точно видел её в какой-то газете, но не помнил, по какому поводу.

Кудзё максимально галантно представился и сообщил, что нашёл натасину вещь. Можно ли передать?

— Ну, наконец-то!— обрадовалась знакомая незнакомка,— Сейчас позову. Только поосторожней с ней.

— Что такое?

— А она взбесилась.

Девочка прошествовала в коридор и скрылась за второй дверью. Из комнаты послышалась короткая борьба, что-то стукнулось — и вот показалась Натася, обмотанная вишнёвым кимоно с жёлтым поясом. Глаза заплаканы, волос космами, а второй девочке приходилось её буквально тащить.

— Вот!— Кудзё вручил пакет с поклоном, словно реликвию,— Возвращаю в целости и сохранности.

Натася приняла пакет, повертела в негнущихся пальцах и вспыхнула, как пожар. Секунда — она уже висит на Кудзё и целует его в обе щёки, солёные от её слёз.

Вторая девушка хмыкнула, но не ушла. Ей было тоже очень интересно.

— Знаешь.— Натася сглотнула,— я всегда думала, что красивые мальчики — они бесполезные. Но ты не такой. Спасибо тебе! Спасибо! На, держи!

Она сняла небольшой амулет с синим, как море, камешком и повесила ему на шею, заботливо подоткнув под воротник.

— Это подарок. Спасибо! Спасибо! Ещё увидимся, мне пора!

И скрылась в комнате.

— Она у нас слегка бешенная,— сообщила вторая девушка и поплыла вверх по лестнице.

Кудзё вышел наружу, демонстративно громко захлопнув дверь. А потом тихо-тихо, как ниндзя, двинулся вдоль стены общежития. Всё шло отлично, они, можно сказать, познакомились. Но всё равно хотелось узнать, что в пакете. Ну хотя бы чуть-чуть!

Ему повезло. Занавеска комнаты, где, по его расчётам, скрылась Натася, была задёрнута достаточно криво, чтобы, усевшись на корточки, можно было разглядеть всё.

Обиталище было рассчитано на двоих. Оно выглядело так, как положено комнате девушки, которая пять минут как после истерики. На полу — вперемешку чулки и бумажки, а на столе — ещё больше бумажек, складная фотокамера, чернильница в полудуге засохших чернил, сломанная перьевая ручка, нож для бумаги, заколка и ещё какие-то загадочные вещи женского обихода.

Сама Натася сидела на кровати и гладила пакет, как щенка. Кровать стояла изголовьем к окну, так что можно было подглядывать почти без риска быть обнаруженным.

Девушка взяла нож и вспорола бумагу. Обёртка полетела на пол, а в руках осталась увесистая книга в переплёте синего бархата. Ни автора, ни названия.

Натася хихикнула, сбросила кимоно и Кудзё чуть не заурчал от восхищения. Да, он не ошибся. По сравнению с пакетом, одежда Натаси скрывала настоящие сокровища. Разгорячённая и обнажённая, Натася улеглась на кровать, раскрыла Книгу, и у Кудзё вновь перехватило дыхание.

Книга была фотоальбомом, н особого свойства. Абсолютно, предельно порнографические фотокартины, но при этом в странных, пугающих интерьерах и даже волосы у женщин всклокочены, как у злых духов. Можно было ощутить как тёмная энергия пульсирует и переливается в эти изогнутые нагие тела.

Натася долистала книгу до середины, разгладила и опустила правую руку. Кудзё приподнялся, чтобы получше рассмотреть, как это делают девочки...

Но тут с ним случилось нечто такое, чем часто грозят, то что происходит нечасто.

Наш обескураженный герой, однако, не сдался. Он сжал кулаки и обернулся, уже готовый к ударе.

Конечно, подглядывать за девочками нехорошо.

Но это же не повод, чтобы хватать за яйца порядочных японских школьников!

Однако нанести удар не удалось. Потому что позади никого не было. Кудзё прислушался к своим чувствам и понял, что и держат-то его не совсем за тестикулы. Точнее, не совсем и держат...

В общем, ситуация странная. До сегодняшнего дня (ой-ой-ой) он был совершенно уверен, что у мальчиков там органов не бывает.

“Так что же это такое?”— спросил себя Кудзё. Похоже, он не только мог видеть, как девочки делают это. Он вдобавок мог это чувствовать.

...Поездка домой была совершенно незабываемой. Пришлось закусить губу, чтобы не пугать попутчиков стонами. Иногда он млел, а иногда мысленно заклинал натасину соседку по комнате поскорей возвращаться с урока музыки.... или чем они ещё там занимаются???

На остановке возле дома у Кудзё случился оргазм.

Причём женский.

* * *

Назавтра, уже в комнате фотокружка, он решил обсудить это с Сайто. В конце концов, именно председатель его в это впутал.

Разумеется, про мужчину, события в комнате и подробности впечатлений рассказывать он не стал. При всей смелости мыслей, он всё-таки считал, что мальчикам подобные радости не положены. Зато с удовольствием описал, как она выглядит и какие у неё милые поцелуи.

— Только теперь со мной что-то странное.

— Роднички в животе?

— Нет. Мне кажется, что я чувствую... ну... то же самое, что и она. Как будто я ей под кожу залез... или, точнее, она мне под кожу залезла.

— Это, например, как?

— Ну вот. Например, Франция,— Кудзё кивнул на стопку старых европейских журналов. На обложке верхнего была Эйфелева башня,— Раньше я думал — ну вот, растоптанная страна, недееспособная армия, рухнула и всё такое. А теперь понимаю, что зато там люди очень красивые, вкусная еда, шарфики... Что же касается никуда не годной армии, то это как бы просто так получилось. Только ты не подумай, Франция, армия, Индокитай — это всё не важно. Я просто чувствую то же самое, что она. Какое тёплое у неё тело, как её крутит от всяких неурядиц. Она очень вспыльчивая девочка, хотя очень добрая. Отпустило только сейчас, когда в школу пришёл.

— У-у-у... Да у тебя обсессия.

— Это что значит.

— Это значит, что ты теперь сумасшедший.

— Какой же я сумасшедший?

— На почве любви, разумеется. Это значит, что ты на ней помешался. Я читал, про него сейчас много в журналах пишут. Такое бывает, если влюбляешься. Тебе начинает казаться, что она — часть твоего тело, вроде руки, или ноги какой-нибудь. И ты придумываешь, что она чувствует ли что её нравится. Примерно как у матери с младенцем бывает. Кстати, амулет-то покажи.

— Я его дома оставил.

— Пока не принесёшь — не поверю.

Перед сном Кудзё долго разглядывал амулет. Оправа была мельхиоровая, а сам камень выглядел красным, как кровь. Но Кудзё точно помнил, что она дарила ему синим. Может, камень разозлился, что он раскрыл её тайну?

Вдруг его охватила тоска — длинная и тонкая, словно бесконечно длинная нота на сякухати.

Совсем девчонки голову закружили,— подумал он и потушил лампу.

Но чувства потушить он не мог. Натася была здесь, в темноте, но не снаружи, а где-то внутри. Она спала, и Кудзё тоже клонило в сон.

“Нет, это не просто так,— думал Кудзё,— Это не может только мерещиться. Наверное, телепатия. Про неё сейчас столько разговоров! Надо попытаться прочесть её мысли. Например — что она думает обо мне?”

Но может, его ощущения и правда были фантазией, а может он мог уловить лишь чувства, а не мысли, а может девочка просто по-русски думала — но он так ничего и не прочитал, кроме огромного тёплого сна, в котором билась тонкая жилка тревоги.

И наш герой нырнул следом за девушкой.

* * *

На следующий день он заметил, что чувство не отпускает теперь даже в школе. Он, конечно, чувствовал и вкус риса, и голос учителя, и металл медальона, и запах тёплого дерева, и отлично видел всё, что было вокруг — но всё равно он был кем-то другим, и этот кто-то окутал его, как густой тёплый мех. Что-то бурлило в животе, и он никак не мог понять, с кем из них двоих это происходит.

На истории его вызвали отвечать про Оду Набунагу. Кудзё вышел к доске, с удовольствием показал все битвы и значительные события, и уже готов был перейти к трагическому финалу, как вдруг почувствовал такое, что чувствовать в классе тем более не полагалось.

“Ой-ой-ой”,— подумал Кудзё и посмотрел на учителя. Тот не отрываясь слушал, попутно царапая карандашом очередной хайку. Наш герой шагнул чуть назад и как мог незаметно потрогал сзади штанов. Там было сухо, и он легко нащупал и кальсоны, и ягодицы.

Получается, это были чувства девочки. Ну почему... ну почему ей именно сейчас приспичило???

— Мне показалось,— просипел школьник,— что я зацепился. Просите, пожалуйста. Ну вот... сёгун Нобунага...

Надо сказать, что отвечать урок в таком состоянии было форменной пыткой. Разумеется, мятеж генерала Акэти Мицухиды и сам по себе загадочен для историков. Но сейчас, буквально пронзённый насквозь, Кудзё вдруг обнаружил в себе кучу вопросов, доселе нераскрытых историографами. Например, вот этот Ода Нобунага, Тоётоми Хидаёси, прочие полководцы и даймё — им что, в туалет не хотелось???

— Молодец, Кудзё-кун. Отлично подготовился. Что-нибудь ещё?

— Выйти можно?

Класс расхохотался.

Увы, все позывы относились к желудку девочки. Терзаясь в отхожем месте, Кудзё пытался понять, как много времени пройдёт, прежде, чем он научится различать.

Зато теперь он был уверен, что это ощущение — настоящее, а не какая-нибудь эротическая фантазия. До последних минут он даже не задумывался, что Натася тоже ходит по-большому. И это точно не то чувство, которое его возбуждало.

Ну, значит телепатия,— решил он. Достал медальон, посмотрел и чуть не выронил.

Камень снова стал синим.

* * *

— С камнем всё ясно,— заявил Сайто,— Это у тебя александрит. Камень для влюбчивых и ревнивцев. Он красный или синий в зависимости от того, где ты на него смотришь. Если солнечный свет, то синий. Если искусственный — красный. Называется плеохроизм. Особенность кристаллической решётки, ничего сверхъестественного.

— Вот как...— Кудзё спрятал амулет под воротник.

— Какой-то ты зелёный. Опять накатило?

— Уже больше не отпускает,— сообщил Кудзё,— Как будто стою в колодце и тёплая вода по горло.

— Да, совсем сдвинулся. Скоро будешь рыскать по букинистам, любовные романчики скупать.

— Ты ничего не понимаешь. Это телепатия, ясно? И я знаю, что ей сейчас очень, очень страшно. Я сейчас заплачу, как ей страшно. Она в беде, понимаешь?

— Понимаю, что ты на ней помешался. На девушке, с которой и поговорил-то толком пару минут. Лучше бы ты так о чём полезном подумал. О верности императору, например. Ты слышал, что американцы задумали?

— Да плевал я на американцев!

— Послушай. Кудзё-кун! Я, конечно, не против того, чтобы ты в кого-то влюблялся. Полукровки — они обычно милашки, это правда. Но поясни мне один момент. Вот ты такой смелый — нашёл пакет, принёс ей в школу. А почему ты к ней просто в парке не подошёл и не заговорил, раз она такая милая? Ну там “Здравствуйте, ваша внешность показалась мне весьма необычной...” или что-то в этом роде.

— Я не мог.

— Тебя к скамейке приклеили?

— Она была не одна.

— С подругой?

— Нет. С каким-то мужчиной. Он ей пакет и подарил.

Сайто крякнул и торжествующе хлопнул в ладоши. И тут Кудзё почувствовал, что все на него смотрят: и младшие участники кружка, и фотопортреты на стенах и даже линзы из глубин объективов.

— Ну ты молодец! Какую интересную любовь нашёл!

— Она не такая!

— Ага, а мужчины ей подарки просто так дарят.

— Прекрати! Ты её не знаешь!

— Ну да, телепатией, в отличии от некоторых, не владею. Но тут, по-моему, и без неё все ясно. Он ей знаки какие-то давал?

— Он давал ей конверт. Я... не видел, что внутри!

— Ну уж точно не салфетки! Нет, Кудзё-кун, ты не злись, я тебя извращенцем каким-то не считаю. Такие девушки бывают очень красивыми — в конце-концов, это их почти главный товар, второй после развращённости. От таких проще добиться, больше умеют. Хотя могут тоже подарков требовать... Видишь, в какой школе учится? Значит, кто-то за пансион платит.

— Послушай, в её возрасте это слишком рано!

— А Садо Абэ что, поздно начала? Самое время учиться, опыта набираться, тренировки регулярные. Чем младше, тем дольше прослужит. Вырастает в красивую светлокожую юдзё, членов парламента развлекать будет. Опять же, образованная... есть о чём поболтать.

— Да что ты себе позволяешь!— взорвался Кудзё.

— Ничего такого, о чём ты бы уже не подумал. Я тебя дураком не считаю, тебе наоборот повезло. С такой девушкой можно очень много, намного больше, чем с её одноклассницами, например. И может даже дешевле получится. Опять же, не надо с родителями улаживать.

— Ничего у неё не было!

— Откуда знаешь? Проверял?

— Чувствую!

— А, ты же у нас телепат. Ничего, будет у неё на неделе свидание — и не такое почувствуешь!

— Не смей говорить про неё такие вещи!

— Да не злись ты. Очень уважаемая профессия. Гейши тоже раньше вроде юдзё были, а теперь на них премьер-министры женятся.

— С меня хватит!— Кудзё освободил руки, взял портфель и нахлобучил фуражку,— Учились бы мы в Европе, я б тебя на дуэль вызвал. К сожалению, у нас по сравнению с ними — высококультурное государство. Поэтому — просто прощай. Больше я в вашем дурацком фотокружке состоять не намерен!

2. Тигры на улице

В четверг последним был урок физподготовки. Кудзё бежал второй круг, когда почувствовал, что тело погружается в тёплую, хватающую теплоту.

“Ванну, наверное, принимает”— подумал он. Физподготовка и так была для него неприятным делом — всё таки фотография не кендо, — а теперь ещё и это. Кудзё и сам не заметил, что расслабились сначала руки, потом ноги и он рухнул на траву, как сбитый бомбардировщик.

Подошёл учитель.

— Всё в порядке, Накамура-сенсей,— сообщил с земли Кудзё,— Я просто устал. Завтра двухмесячный экзамен, всё такое. Я сейчас полежу, отдохну, а потом тихонечко побегу дальше.

— Давай ты лучше в медпункте полежишь, — предложил Накамура.

В медпункте его закинули на кушетку и перепоручили той самой школьной докторше Танаке Нао, от которой млели почти все его одноклассники. Сейчас, после всех пертурбаций, он словно заново заметил её высокую грудь, восхитительные умные глаза и мягкий голос, от одних звуков которого поправится кто угодно.

— Не надо меня простукивать, Танака-сенсей,— заявил Кудзё, когда она взялась за молоточек,— У меня со здоровьем всё в терпимо. Я просто с ума сошёл.

— Вот как! И давно?

— Четвёртый день, кажется.

— Ну, это противоречит современной медицинской науке. За четыре дня с ума не сходят. И раз ты говоришь, что сошёл с ума — не всё потеряно. Критика к своему состоянию присутствует — и это здорово. Понимаешь?

— Ну, например,— угрюмо отозвался Кудзё.

Нао присела на край кушетки и похлопала его по плечу.

— Давай ты расскажешь, как у тебя всё началось. Обещаю, это будет наша тайна. Итак, четыре дня назад что-то случилось.

— Я познакомился с девушкой. И всё... как будто рассыпалось.

— Ты в неё, наверное, влюблён.

— Да, но не только. Понимаете, я чувствую то же самое, что и она. Это, кажется, обсессия называется. Я словно смотрю не оттуда, где раньше, а оттуда, где она.

— Но Ку-тян, это ни в коем случае не болезнь. Ты говоришь, что влюблён и что тебе кажется, что ты её понимаешь. Вот если кто-то не способен испытывать любовь — это болезнь. Психопатия называется. А чтобы ещё и её понимать пытаешься, то это, извини, и среди здоровых взрослых мужчин редко. Они обычно даже на свидании сами о себе говорят.

— Понимаете, всё хуже. Я... чувствую, как она боится. Она очень милая, вы понимаете, только вспыльчивая отчасти. И у неё какой-то страх... я сейчас заплачу.

— Думаешь, она боится тебя?

— Нет, нет. Что она про меня думает, я вообще не знаю. Но... всякие обстоятельства, понимаете. Одно, другое, десятое. Мне кажется, она в беде, понимаете? Стоит на самом краю и сейчас рухнет.

— А по-моему, ты сам перепуган. Давай, рассказывай, кто она такая,— докторша пододвинулась ближе,— Если боишься, можно шёпотом.

От её густых, чёрных волос пахло земляничной водой.

— Она русская наполовину,— заговорил Кудзё,— странно, кстати. Откуда у нас русские?

— Из Маньчжурии, откуда ещё. В Харбине сейчас князей, почти как в Петербурге. Если что, быть наполовину русской у нас пока не запретили. Продолжай!

— Ну вот. И какой-то человек... она с ним видится регулярно.

— Ты спрашивал у неё, кто он? Может быть, он к неё приставлен, чтобы присматривал.

— Нет, не спрашивал.!— Кудзё замотал головой. По щеками бежали два тёплых ручья слёз,— Но он говорил что беда близко.

— Ну, допустим.

— Я не могу, не могу!

— Так... Ты думаешь, она смертельно больная? Или морфий какой-нибудь?

— Нет-нет, я бы почувствовал. Вы не понимаете, просто... она в беде! Но она ни в чём не виновата!

Кудзё охватило ознобом — или может быть, Натася просто вылезла из ванной?

— Тихо, тихо,— Нао взяла его за руки,— Я тебя прекрасно понимаю. Ты её любишь и очень сильно за неё беспокоишься. Какой-то подозрительный человек чт-то ей подарил, но ты не можешь об этом спросить, потому что боишься, что она разозлится. Это конечно, выглядит мрачно, но есть и хорошее. Для начала скажи, как она к тебе относится?

— Ну... Она мне, наверное, немного рада. Амулет подарила, когда я... ну когда мы встретились. В щёку поцеловала, вот. Хотя у русских наверное, просто так принято.

— Ну вот, видишь. Ты ей нравишься, и это очень много. Дальше — я не вижу в тебе сумасшествия. Ты потрясён, напуган, влюблён по уши в человека, которого толком не знаешь — но это тоже нормально для твоего возраста. Ты же не встречался раньше с девушками, верно?

— И что же мне делать?

— Вот, хороший вопрос. Смотри. По-твоему, ей что-то угрожает. Так попытайся выяснить, что! У неё есть подруги, одноклассницы... Учителя, наконец. Я уверена, что это какая-то мелочь, а ты просто себя накрутил.

— Спасибо вам, Нао-сенсей,— Кудзё стал женщину в объятиях и спрятал лицо в её груди, чтобы Танака не увидела слёз.

* * *

Дождь колотил по каменным шарам на школьных воротах N.

— Простите, простите,— Кудзё кланялся даосу, попутно сражаясь с зонтиком,— Я снова из фотокружка... ну, вы меня помните? В общем, мы были на выставке, увидели фотографии, где Натася-тян учится, и просто очумели. Мы такие тени только на картинах видели, понимаете? Они как-то сделали так, что в фотографии есть объём, как на картине. В общем, мы ищем того, кто делает вам фотографии.

— Немец какой-то делал,— отозвался даос,— Ассистент был из наших, а делал немец. Ты у учителей поспрашивай.

— А Натася-тян дома?

— В театр увели,— ответил старик,— Она опять что-то потеряла?

— Почти. Передайте ей вот это письмо.

В холле было темно и гулко. Кудзё пошёл вправо, потом влево, но, видимо, слишком нервничал, потому что немедленно заблудился. И, что особенно обидно, на встречу не попалось ни учительниц, ни учениц. Школа словно вымерла.

А ещё за ним крались по пятам, причём с особой хитростью, так, чтобы он не услышал.

Он повернул за угол и содрогнулся. Тайкой подлости он и правда не ожидал.

На стене коридора висело несколько картин. Таких часто вешают в школах с претензией, чтобы блеснуть европейской традицией. Но место дежурных озёр и морей там были увеличенный книги с первых страниц бархатной книги.

Вот тебе и подруги!

Кудзё схватился за самую большую и потянул на себя. Картина хрустнула и осталась в руках. Кудзё пригляделся и обнаружил, что держит в руках не картину, а зеркало.

“Ладно,— он поставил зеркало на пол умывальной комнаты и сделал невинный вид,— всё равно ничего не найти. Пойду-ка отсюда...”

Он спустился в холл. Выход был на месте, но заколочен досками. По окнам бежали струи знакомого дождя. Кудзё попытался оторвать доску, но она держалась крепко.

За спиной скрипнуло. Кудзё сжал зонтик и решил дорого продать свою жизнь.

— Ты чего в чёрный ход ломишься?— пробурчал дедушка-даос,— Тут ремонт, вход с другой стороны. Пошли, покажу.

Была в дедушке какая-то умиротворённость, причём настолько глубокая, что очутившись снаружи, Кудзё немедленно понял, как искать загадочного немца.

Разбрызгивая лужи, он добежал до ближайшего фотоателье. Там ему помочь не смогли, но послали в другое. А в четвёртом не только назвали точный адрес, но и сообщили, что клиентура у немца огромная.

— Он обходительный очень,— заметила девушка за конторкой,— и как будто всё про всех знает.

А вот и оно. В фигурных окнах — темнота. Кудзё забарабанил в запертую дверь.

Спустя вечность раздались шаги. Дверь открыл тот самый делопроизводитель, который был с Натасей в парке.

— Чего тебе надо?

— Студия...

— Студия сегодня не работает!

— Я насчёт школьных фотографий. Это ведь вы делали школу N...

Кудзё изо всех сил пытался разглядеть хоть одну улику, но в помещении царил мрак. Только в дальней комнате, горела печка и тянуло дымом, алые всполохи плясали на стенах среди занавесей и манекенов, казалось, что именно там и расположено преддверие ада — а никак не на холодном Хоккайдо.

Из глубины спросили по-немецки. Делопроизводитель рыкнул что-то в ответ.

— Делаем, но не сегодня. И с письменного обращения учителей. Пошёл вон, одним словом!

И захлопнул дверь. Кудзё так и не понял, узнали его или нет.

Дождь свирепел, ветер рвал их рук зонтик. Наш герой угрюмо брёл по улице и пытался сообразить, что делать дальше.

Вокруг было столько славных людей — но кто из них может помочь? Только он. Ведь они не могут её чувствовать... Для них она просто школьница. Они не знают, что она любит жёлтые ирисы и страшно испугана. И даже он не мог угадать, что она почувствует, когда прочитает письмо. Объяснение в любви ей будет, наверное, приятно. Приглашение снова встретиться — тоже. Но как насчёт просьб не иметь дел с этими подозрительными людьми. Пойдёт ли она на это?

Прямо по курсу горели сквозь дождь огни сквера, где всё началось. Кудзё не выдержал и почти побежал.

Людей не было. Только на месте Натаси сидел под дождём тот самый человек в непромокаемом мышином пальто и сосал сигарету.

Кудзё сел рядом.

— Здравствуй, школьник,— произнёс человек,— что тебе надо?

Глаза у него были маслянистые. Может морфий, может мигрень. А может морфий от мигрени.

— Скажите, а вы осведомитель или следователь?

— Следователь. Вот, глянь,— трясущейся рукой он показал документы,— Так что тебе надо? Ты так и не сказал.

— Я знаю об одном преступлении. Но я не знаю, как сообщить. Мой друг в беде, а я не знаю, как помочь.

— Что случилось-то?

Уже в четвёртый раз надо был рассказывать, что здесь произошло — и опять что-то добавлять, а о чём-то умалчивать. Словно и не было того, что случилось с ним на самом деле — а только новые и новые варианты для каждого слушателя.

— Вот в этой фотостудии,— Кудзё написал на тетрадном листке адрес,— Снимают, наверное, порнографию. Пока наши войска героически приводят Китай к неизбежному процветанию. Причём школьниц фотографируют, понимаете?

— Школьник против порнографии,— хмыкнул следователь,— Первый раз вижу. Тебе что — девочки не нравятся?

— Слишком нравятся, господин следователь. Понимаете... они впутали в это одну... ну, подругу мою, вот. Но она не из таких, понимаете? Она просто любопытная. А они этим пользуются.

— Влюблён в ней, что-ли?

— Да. Немного.

— А как её найти?

— Не надо её трогать.

Тогда мы ничего не сможем сделать. Можно обыскать студию, конечно — но плёнки обычно не там хранят. Вот показание пострадавшей — это что-то значит.

— Я не могу! Если её арестуют — это вся школа узнает.

— Не говори глупостей. Никто её арестовывать не будет. Просто расскажет, что видела, что они её заставляли делать, устроим очную ставку. Заодно узнаем — может, они и её одноклассниц впутали.

— Она и так испугана, понимаете? Она же ещё в средней школе учится!

— Ну, тем лучше. Вот был бы выпускной класс — случай был бы посложнее. Там совсем не понятно, шестнадцать девочке, или там двадцать пять...Короче говоря, если хочешь, чтобы мы ей помогли — рассказывай, как искать. А если не хочешь, — ну, пусть на твою красавицу и дальше другие смотрят.

Карандаш хрустнул. Кудзё тупо посмотрел на половинки. Потом взял ту, что с грифелем и нацарапал название школы.

— Вы её легко найдёте. Она русская наполовину.

— Ох уж эти русские, везде лезут. Спасибо,— следователь растаял и потрепал по плечу,— Так поступают настоящие патриоты. Горжусь, правда!

* * *

На улице были тигры. Вот они — белые пятна боков и полосы. Люди идут и не замечают. Хорошо, что далеко и не может вцепиться.

— Люди, осторожно! Тигр!— кричит Кудзё. Он хочет во весь голос, но во рту сухо, а язык словно окаменел. И он продолжает шептать, чтобы хоть кто-то услышал и спасся.

Тигр — на бульваре, там, где театральная тумба. Надо обойти... Ещё вцепится, и на экзамен не попаду. Кудзё осторожно перебрался на другую сторону улицу. Но тигры были и здесь: словно вши в серой толпе. Вот один, вот ещё один. Наверное, есть и другие. Просто спрятались...

Кудзё нырнул в переулок и побежал в обход, мимо приземистых домишек, осевших настолько, что крыши были чуть ли не вровень с мостовой. Последний раз он ходил здесь два года назад и на первый взгляд ничего не изменилась.

Он уже почти дошёл до знакомого поворота к школе — но тут дорогу перегородила хибара. Два года назад её здесь точно не было, но это не мешало хибаре выглядеть рухлядью времён едва ли не Оды Набунаги.

Мешкать было нельзя — если тигры взяли шанс, то шансов спастись уже не будет. Кудзё перемахнул забор, пошёл садом, успел провалиться по колено в затянутый ряской прудик, кое-как выбрался на другую сторону и побежал дальше. Только в пруду он догадался, что если бы поехал на трамвае, то тигры были бы ему не страшны. Хотя нет, нельзя — на эти деньги он хотел купить ей жёлтых ирисов.

А вот и школьный двор. Рядом, возле магазинчика, полицейский фургон. Кого-то выходят и пакуют внутрь. Тигров вроде нет. Ну, хорошо.

На пороге школы, среди прочих, курил Сайто. Он явно хотел сказать что-то издевательское, но при виде Кудзё немедленно потушил сигарету.

— Ты простыл, что-ли?— спросил он,— Трясёшься, как в лихорадке.

— Всё хорошо. Просто тигры мерещатся.

— Это всё экзамен. Как твоя... ну та, которую чувствуешь?

— Тоже волнуется. Я так думаю. У нас ещё свидание сегодня.

— Кудзё-кун у нас молодец,— произнёс Сайто таким тоном, что наш герой почти его простил.

В классе страх почти отступил — словно самое ужасное было позади и осталось только самое невыносимое. Учитель протянул задание. Кудзё взял лист, заглянул и вдруг спросил:

— А зачем вы мне руки связали?

...Когда-то Сайто рассказывал про медиумов, устами которых говорят ушедших во мрак. Кудзё это показалось забавным. Говорить за умершего и выжить это всё равно, что побыть героем без риска погибнуть в бою.

Теперь он понял, отчего медиумы, как правило, такие сумасшедшие. Обычно человеку непросто даже с самим собой. А тут их стало совсем двое, причём Натася захватило горло, и лицо, а Кудзё остался заперт в живот и затылок. Даже голос заговорил с характерным акцентом:

— Что вы делаете? Зачем? Я ведь всё сказала. Ой! Ой, больно же! Чего отвечать, я не знаю, что отвечать... Ой-ой-ой! Хватит, пожалуйста. Уай! Рихард Зорге? Это Дзо-сана так зовут! Нет. Я не знала. Ой! Ай! Зачем бьёте, зачем бьёте? Хватит, не на-а-а-адо! Книга... да, книга. Там буквы на фотографии. Да, сзади, на стенах. Ну вот, по ним и шифруем. Нет, не сказал. Я думала, мы каких-нибудь врагов ловим. Ну... мало ли врагов у его императорского величества? Вот у русского тоже их не было, а как революция, так из каждой щёлки полезли. У-а-ай, за что? Хватит меня бить, хватит! Не надо-о-о-о! Что шифровала? Ну разное. Что одноклассницы говорят. Когда в гостях — что их родители. Дзо-сан подарил камеру, я иногда фотографировала. Знаете, у этих мужчин бумаги иногда по всему дому раскиданы. Что с ними потом? Не знаю. А-а-а! Я правда не знаю. Думала, заговор какой-нибудь. Ой, что же вы делаете, бить-то зачем? Причём здесь Советский Союз, я его не люблю, там антихристы. Ой-ой-ой!

Страшный чёрный смерч бушевал внутри и рвался сквозь горло.

А тем временем в кирпичном здании на другом конце города следователь кивнул стенографисту. Тот положил в папку последний лист и поставил штамп.

Тем временем офицер, который стоял за стулом, поднял связанную девочку за шиворот и положил на стол. Кровь из разбитой губы отпечаталась на столешнице. Потом офицер задрал ей юбку и начал стягивать трусы.

— ...Простите,— осведомился учитель,— это что — радиопостановка?

Кудзё рухнул спиной на парту и бился в конвульсиях, раскидывая карандаши и чернильницы.

— А-а-а! Что вы делаете? Нет, я больше ничего не знаю. Почему не развязываете? Pochemu? Ой-ой-ой...— голос захлёбывался, русских слов становилось всё больше,— Ne nado! Ne nado! Перестаньте, пожа-а-алуйста! Что? А-а-а, что вы делаете? Не надо! Меня ещё никто.... а-а-а... Больно! Больно! Пожалуйста, перестаньте! Bolno! Bolno! Bolno! Я ничего не знаю, хватит! А-а-а! Какой большой! Bolshoi! Bolno! Кровь откуда кровь, зачем кровь? Помогите, кто-нибудь... Кудзё-кун! Дзё-сан! Кэйко-тян! Kto-nibud! Кудзё-кун! Больно! Кровь! БОЛЬНОООО!

* * *

Деревья над палисадником тянут голые ветки к серому небу. Два фонаря в окантовке чёрного чугуна. У одного разбит плафон, но никто не обращает внимания.

Сайто — здесь же, на скамейке. На фуражке серебрятся капли дождя.

— Я экзамен не написал,— говорит Кудзё,— Сегодня уже не успею. Может, завтра?

— Причём здесь экзамен?

— Ну, семестровый...

— Кудзё-кун, ты здесь уже второй месяц! Экзамен давно прошёл!

По забору крадётся кошка, полосатая, как десять тигров.

— Смотри, что принёс. Извини, отдать не могу. Доктор говорит, чтобы не удавился нечаянно,— Сайто держит перед ним амулет.

Кудзё притронулся к камушку и закрыл глаза. Сайто кивнул, но верёвочку не отпустил.

— Слушай, а ты запомнил школу той девочки? Мне доктор сказал, что если друзья навещают, то...

— Её уже не найдёшь.

Камень лежал на руке, синий, холодный и гладкий, похожий на надгробье без имени.

Content

Стальная Хризантема 1. Вредители

Эпиграф

1. Чёрная книжечка Ёко Атами

2. Дознание

3. Жизнь дедушки Садатаро

4. Смерть дедушки Садатаро

5. Кто он ― злой гений деревенской тусовки?

6. Верхом на трубе

7. Одеколон

8. Снизойди на эти жёлтые пески

9. Литературные новости

10. Противоестественная связь с Красным Драконом

11. В роли Эдобэя

12. В чащах юга жил бы цитрус? Да, но фальшивый экземпляр!

13. У адмирала

14. Отвлекающие манёвры

15. Монах Рюдзю и Ги де Мопассан

16. Стратегии чёрного рынка

17. Фарфор и свинец

18. Слишком много умами

19. И ты исчезаешь, как мрамор

20. Кистью и катаной

21. Коробочка унижает

22. Дочь банкира

23. Ода д’Аннунцио

24. Зал Оленьего Крика

25. Как школьник и банкир обсуждали французскую литературу

26. Парижский эпилог

Интермедия 1. Зов александрита

1. Девочку перекрасили

2. Тигры на улице