Арская Арина

Предатель. В горе и радости

Пролог

— Милый, как ты? — обеспокоенно и нежно спрашивает Вера.

В ответ тишина.

Я через закрытую дверь чувствую раздражение Гордея, а сама я делаю медленный выдох.

Мою душу вместе внутренностями будто выморозили изнутри.

— Гордей… Я рядом…

И я захожу в библиотеку, решительно распахнув дверь.

Потому что имею право и не собираюсь я убегать сейчас в слезах, подслушав разговор моего мужа и его любовницы.

Гордей сидит в кресле и опять курит, гипнотизируя струйки дыма. На подлокотнике сидит Верочка, его бывшая одноклассница и по совместительству старший маркетолог в его компании.

Вглядывается в его безучастное лицо и держит за руку.

— Это уже наглость, — усмехаюсь я.

Гордей совершенно не реагирует на мое замечание, да и на бледное лицо Веры тоже.

— Я пришла высказать свои соболезнования, — Вера встает и поправляет узкое черное платье с непростительно глубоким для похорон декольте. Ее сиськи вот-вот выскочат, а родинка на правом полушарии привлекает даже мое внимание. — Такая трагедия…

— Тебя тут не должно быть, — сжимаю ручку двери. — Как у тебя совести хватило…

— Уходи, Ляль, — Гордей подается вперед, тушит окурок в пепельнице и опять тянется к пачке сигарет. — Я скоро вернусь.

Над его головой плывет прозрачное полотно дыма, а я все стою и смотрю на Веру, которую я бы укутала в простынь, чтобы спрятать ее сиськи.

— Мне повторить? — переводит на меня взгляд и сует в зубы сигарету.

Вера протягивает ему зажигалку, которую он небрежно выхватывает из ее пальцев.

Я ни разу не видела его таким, будто в моего мужа вселился кто-то иной. Кто-то очень опасный и на грани психопатии.

Он сидит спиной к окнам, и солнечный свет будто вырезал его из реальности инфернальным чудовищем. Лицо в тени. Щелкает зажигалка.

Огонек освещает его лицо оранжевыми бликами. Подкуривает сигарету неглубокими вдохами, глядя на меня исподлобья, и усмехается.

Вера возвращается к нему на подлокотник и печально вздыхает.

— Я сейчас спущусь, дорогая, — сколько мерзлоты в его словах сейчас. Огонек потухает, и он раздраженно откидывает зажигалку на столик. — И дверь за собой закрой.

— Ты должна уйти, — поскрипываю зубами в бессилии перед Верой, — это неуважительно к нашей семье, — перевожу взгляд на Гордея, — или мне позвать наших детей, чтобы ты их познакомил со своей потаскухой?

— А такая сцена с детьми и скандалом, — тихо и холодно отвечает Вера, — будет очень уважительная? Лилия, мы ведь взрослые люди, верно? — смотрит на Гордея, который опять провалился в свои мысли. — И мне… я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, но раз твоя жена в курсе, — кладет руку на живот, — то мне надо что-то вам сказать.

Глава 1. Дай мне побыть одному

Несколько дней назад

— Урод! — встречаю Гордея криком и тарелкой, что летит в него.

Он, конечно же, уворачивается. Молча. Тарелка бьется о стену и разлетается на осколки.

Я хотела встретить мужа с гордой невозмутимостью, но только увидела его рожу, меня переклинило.

Весь мой план быть спокойной и разумной женщиной лопнул воздушным шариком и вспыхнул яростью.

— Я знаю!

— Ясно, — Гордей отпинывает осколок тарелки и едва заметно щурится.

Вот к чему пришел наш пятнадцатилетний брак. К молчанию, в котором мой муж и не думает оправдываться.

И даже не прикидывается дурачком с вопросом “что ты знаешь, дорогая?”.

— Ты мне изменяешь! Я знаю!

Гордей взгляда не отводит. Не бледнеет. Не краснеет. И не просит меня успокоиться или поговорить.

Он бессовестно ломает обычный сценарий в скандале, который рождается из измен.

— Ты так и будешь молчать?

— Ты сейчас скажешь, что требуешь развод, — он шагает мимо меня к мини-бару.

Чувствую себя идиоткой.

— Да, требую, — растерянно отвечаю.

Удивительно, как Гордею удалось меня выдернуть меня из кипящей кастрюли обиды с гневом и закинуть в недоумение.

— Ну, — он оглядывается, — а я должен ответить, что развода не будет? Или что?

Я стою с открытым ртом.

— Ляль, буду или не буду я против, нас все равно разведут, — пожимает плечами. — На скандал я не настроен. Ты извини. Я подлец, мерзавец, негодяй и кобель. У меня нет ни стыда, ни совести. Что еще? А да. Пятнадцать лет брака коту под хвост.

Меня передергивает от его взгляда, в котором застыла темная тень.

— Ляль, я соглашусь на развод, но сейчас… ты прости я хочу выпить.

Он открывает мини-бар, достает бутылку виски и задумчиво смотрит на этикетку. Хмыкает своим мыслям, а затем отложив крышечку, присасывает к горлу. Несколько крупных глотков, выдыхает и прижимает тыльную сторону ладони к губам.

— Папа умер, — выдыхает он. — Сердечный приступ.

— Что?

До меня не доходит смысл сказанных слов. Сердечный приступ? Умер?

— Ты ведь все услышала, — сжимает горлышко бутылки и идет к дверям. Четко проговаривает каждый слог. — Мой отец умер. Час назад. И да, — оборачивается. — Измены имели место быть.

— Имели место быть? — повторяю я.

— Да, но сейчас мне глубоко начхать, Ляль, — он криво усмехается. — Хочешь развод? Будет тебе развод, но сейчас мне надо позвонить маме и сказать, что папа умер.

Я отступаю.

Нет. Это все глупости. Наш вечер должен был окончиться сканадалом из-за измены, а не липким страхом перед смертью, которой все равно на проблемы живых.

— Я не верю…

— Увы, — Гордей хмыкает. — Стоял и на полуслове упал. И все, — Гордей делает новый глоток виски.

Выходит из гостиной:

— Я буду в кабинете, Ляль.

Я медленно опускаюсь в кресло.

Мой свекр мертв?

Но… Он же на здоровье не жаловался. Был активным дядькой. И на позитиве. Называл меня Лялечкой и всегда говорил, что Гордею повезло с такой умницей-красавицей.

Телефонный разговор с подругой, которая сказала, что видела на неделе Гордея с другой женщиной, теряет краски ревности, злости и обиды.

Вячеслав Дмитриевич умер.

Скорбь и тупое недоумение стирает все из души.

В семью пришла смерть, усмехнулась обманутой жене и растворилась в воздухе ядовитыми парами беспомощности.

И сейчас она просочится через смартфон голосом Гордея в дом моей свекрови, змеей обовьет ее шею и начнет душить.

— Господи…

Я встаю на ватные ноги. Прихожу на несколько секунд в себя на лестнице, и мне чудится смех свекра. Его шутки были добрыми, пусть не всегда смешными и понятными, и он часто смеялся за других.

До меня доходит, что виски, которое распечатал Гордей, принес Вячеслав Дмитриевич со словами “ты же любишь всякую такую бурду”.

— Гордей, — шепчу я, и пытаюсь открыть дверь, но она заперта.

— Не утруждайся, Ляль, — следует мрачный и тихий ответ. — Дай мне побыть одному.

Я в полной растерянности.

Могу ли я сейчас оказать поддержку Гордею?

Он любил отца, и у него с ним были хорошие и близкие отношения. И, как жена, я должна сейчас быть рядом, чтобы разделить беду.

Но вместе с тем я обманутая жена.

— Гордей…

— Я хочу побыть один, Ляль. Оставь меня.

— Ты хочешь, чтобы с тобой была другая женщина сейчас?

Вопрос выходит одновременно циничным и отчаянным.

— Если я скажу да, то ты оставишь меня?

Глава 2. Будет нелегко

— Мам, — Лева касается моего плеча, — мам…

— Мама, — с другой стороны шепчет Яна.

— Вы уже дома, — приглаживаю волосы ладонью и опять ухожу на несколько секунд в отупение.

— Ма, — Лева заглядывает в лицо.

Я ведь до разговора с Гордеем думала над тем, как мне придется говорить о разводе, а сейчас я должна сказать о смерти любимого дедушки, который пел нашим детям колыбельные, рассказывал сказки, брал на рыбалку и играл в прятки.

И все это не отменяет измен Гордея, который заперся в кабинете.

Смерть любимого деда и развод? А не многовато ли потрясений для нашей семьи? Для наших детей?

— Папа дома, да? — спрашивает Лева и встает на ноги.

Я хватаю его за руку и поднимаю взгляд.

— Да… Дома… — выдыхаю я. — Дома.

— Что случилось?

Вздрагиваю, когда со второго этажа раздается грохот. Лева хмурится, и все затихает.

— Мам, — сипит Яна. — Вы с папой поссорились?

Как сказать четырнадцатилетнему мальчику и двенадцатилетней девочке о смерти близкого человека?

И тут никак не поможет пример с хомяком, которого родители обычно заводят, чтобы познакомить детей со смертью.

Фигня это все.

— Папа в кабинете, да? — Лева медленно вытягивает руку из моего вспотевшего захвата.

— Он заперся там.

— Почему?

Мне кажется, что я сейчас сама грохнусь с сердечным приступом под ноги сыну.

— Дедушка…

Лева хмурится сильнее.

— Дедушка Слава… умер, — едва слышно отвечаю я.

Молчание.

Молчание, в котором останавливается время, потому что мозг отказывается воспринимать реальность.

Но эту поистине гробовую тишину нарушают тяжелые шаги по лестнице.

— Пап, — Лева оглядывается, а Яна в жмется ко мне испуганной мышкой.

Гордей заходит в гостиную. Он снял пиджак, галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. На щеках — красные пятна опьянения.

— Дедушка умер.

Его взгляд не фокусируется, и он смотрит будто сквозь нас мутным взглядом.

— Па… — шепчет Лева и делает шаг.

Он сглатывает и решительно подходит к Гордею.

— Иди сюда, — хрипит Гордей и рывком привлекает к себе нашего сына.

Прижимает к себе, тяжело выдыхает, и Лева вздрагивает. А когда всхлипывает, то и Яна не выдерживает.

В слезах кидается к ним.

А я за всем этим просто наблюдаю, и не знаю, какая роль должна быть сейчас мне отведена.

Я понимаю, что сейчас нужна детям, ведь им надо пережить горе, но между мной и Гордеем — его измены и слова о разводе.

Я должна сейчас встать и разделить объятия, которые закроют детей от беды. Это сейчас куда важнее измен и моей женской растерянности.

Я встаю, подхожу и обнимаю Леву и Яну, которые уже ревут в грудь Гордея, а у него глаза как были пустыми, так и остались.

— Мы должны поехать к маме, — глухо говорит он. — Ее нельзя оставлять одну.

— Да, конечно… — тихо отзываюсь я, не особо осознавая свои ответы. — Да…

Наши взгляды пересекаются, и в глазах Гордея я вижу черную тоску, которая растеклась в нем бездной.

— Тебе придется сесть за руль.

Яна в слезах разворачивается ко мне и вжимается заплаканным лицом в мою грудь. Я ее обнимаю слабыми руками, продолжая всматриваться в глаза мужа.

И в горе, и в радости, да?

— Почему? — Яна всхлипывает, и ее плечи ее дрожат. — Почему? Дедушка…

— Да, я сяду за руль, — киваю. — Сяду, конечно…

Пережить смерть и похороны дедушки Славы, а потом уже поднять вопрос о разводе.

Так будет правильно?

Да?

Или добить детей новостью об измене отца, разодрать их душу в клочья и отказаться от семьи Гордея?

От свекра, с которым мы не раз готовили ужины и часами болтали о всякой ерунде.

От свекрови, которая старалась быть мне в первую очередь подругой.

Она имеет право прожить потерю любимого мужа в кругу семьи и в надежде, что все будет хорошо.

— Так, милые, — целую Яну в макушку, — поехали к бабушке.

Наши взгляды с Гордеем вновь на секунду встречаются.

— Я своим еще не звонила… — едва слышно отзываюсь я.

— Я позвонил.

— Да?

— И, видимо, твой телефон на беззвучном, — устало кивает в сторону дивана.

Я оглядываюсь. На диване светится смартфон фотографией моего отца.

— Так… Давайте в машину, — мягко толкаю Яну к Гордею, а сама в каком-то полубреду шагаю к дивану.

Подхватываю телефон, и принимаю звонок.

— Ляль… —тихо говорит папа, — Господи… мы же со Славой вот только с утра говорили… — его голос срывается в шепот, — договорились о шашлыках на выходных… Ляль, Гордею будет нелегко… Всем будет нелегко.

Глава 3. Я тут сам справлюсь

Гордей принимает слезы матери, но у самого ни слезинки.

Его отец умер у него на руках, а он ничего не мог поделать.

— Как же я теперь, — воет Алиса в его грудь, а он в ответ поглаживает ее по спину и смотрит перед собой.

— Мам, все будет хорошо.

А в его кармане вибрирует телефон. Уже раз в пятый.

Женская чуйка подсказывает, что это не родственники или друзья со знакомыми.

Гордей все же выуживает из кармана телефон, кидает беглый взгляд на экран и затем смотрит на меня.

Я права.

Он касается экрана, сбрасывая звонок, и выключает телефон, который затем отбрасывает в сторону.

— Я хочу уйти за ним, — шепчет свекровь. — Я не хочу жить без него.

— Не говори так, — отвечает Гордей и смотрит мимо меня.

Яна и Лев спят наверху, и мне надо к ним.

— Ляль, — Алиса отстраняется от Гордея.

Страшно смотреть в лицо женщины, которая потеряла любимого мужа. От этого взгляда, который умоляет о том, чтобы хоть кто-нибудь притупил боль в душе, зябко.

— Мне так жаль, — сажусь рядом и сжимаю ее ладонь. — Я… мне очень жаль.

И большего я не могу сказать.

И не потому, что я черствая. Просто не существует в мире тех слов, которые могут прогнать страх и скорбь. Только время поможет.

Я обнимаю свекровь, которую вновь рвут рыдания.

— Как же я теперь? Как же мы теперь?

И этот вопрос я сама себе тоже задаю.

Гордей встает, закатывает рукава, а затем сжимает переносицу на несколько секунд. Сглатывает и говорит:

— Я заварю чая.

Он уходит, и Алиса провожает его отчаянным взглядом. Из глаз по красным щекам текут слезы:

— Как же… Боже… Бедный мой мальчик.

Прячет лицо в ладонях, и ее начинает трясти. Я накидываю на ее плечи, и увлекаю на подушки дивана.

— Увидеть смерть отца… — сипит свекровь. — Господи…

А я не знаю, что мне ответить.

Да, это жесть.

Тут не поспоришь, но у меня нет теперь такой силы, чтобы поддержать Гордея. Да и нужна ли ему эта поддержка, учитывая, что у него есть любовница?

— Иди к нему, — обессиленно шепчет Алиса, покачиваясь из стороны в сторону. — Ты должна быть рядом с ним, Ляль. Ты ему сейчас нужна. Иди, — она со слезами меня толкает в спину. — Не оставляй его одного…

Прикусываю щеку со внутренней стороны до боли и встаю.

Через пару минут я захожу на кухню, закрываю за собой дверь и приваливаюсь к стене, глядя на спину Гордея, который стоит у окна, опершись руками о столешницу и опустив лицо.

Ему больно.

Увы, горизонтальные игры на стороне никак не отменяют того, что отец у него был хорошим человеком.

И измены не лишают мужчин скорби по отцам.

— Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я была тут.

— Замолчи, Ляль. Не сейчас, — шипит он. — Я тебя очень прошу. Я понимаю, столько красивых и оскорбительных эпитетов в мою сторону не сказано, но для них не время.

Резко разворачивается ко мне и черными глазами смотрит на меня, спрятав руки в карманы:

— И все это хрень собачья, ясно? И я не могу сейчас требовать от тебя того, чтобы ты придержала в себе скандал. Если тебе так хочется, то вперед. Давай.

— Это и для меня трагедия, Гордей.

Молчит. И его верхняя губа дергается от перенапряжения.

— Но ты не можешь ждать от меня, что я…

— Я ничего не жду, Ляль. Мне отца хоронить. И знаешь, сегодня у меня вообще были другие планы.

Не будь правды о его изменах, я бы подошла к нему, обняла и забрала бы частичку его горя себя. Мы бы постояли в тишине, которая бы пообещала, что вместе пройдем это испытание.

Однако…

Впереди нас не ждет смирение с жестокой реальностью и осознание того, что мы есть друг у друга.

Ложь Гордея отложена в сторону, как и разговор о ней, и мы стоим по обе стороны от пропасти.

И вместе с этим в мою душу проскальзывает скользкий червячок сомнения. Может, я ему сейчас нужна, и, отказываясь протянуть руку, я творю большее зло, чем он?

Я делаю неуверенный шаг.

Обнять и спасти?

Гордей разворачивается к ящикам, которые открывает, и ищет, вероятно, чай.

Он понял, что я хочу проявить к нему сочувствие, но отказался от него.

Больно.

— Я тебя поняла, — едва слышно отзываюсь я. — И чай в другом ящике. Правее.

Гордей переводит на меня взгляд, и тут у меня катятся слезы.

Наша семья в такой глубокой жопе, из которой, кажется, мы не вынырнем. И больше нет дедушки Славы, который отметит мое плохое настроение и поворчит на Гордея, чтобы тот пошел цветы купил.

Ведь мужчина должен радовать свою женщину.

— Иди к маме — Гордей открывает соседний ящик. — Я тут сам справлюсь.

Глава 4. Я не в духе

— Я займусь похоронами, — говорит папа. — И мы с мамой завтра приедем к Алисе. Как Гордей?

Я молчу и покачиваюсь в кресле на веранде под тусклым фонариком.

— А дети?

— Спят, — тихо отвечаю я. — Па…

— Да?

— Па, у него… есть любовница…

— У кого?

— У Гордея.

Молчание, а затем затяжной выдох:

— Ляль…

— Я сегодня узнала, — смотрю на свои ноги в пушистых тапочках. — Перед… перед тем, как он сказал, что… — горло схватывает спазм. — Ты понял… Мне подруга сказала, что видела его с другой.

— И ты веришь подруге?

— Он ничего не отрицал.

— Ляль…

— Я понимаю, — сипло шепчу я. — Я все понимаю, пап, надо Славу проводить в последний путь без скандалов… Просто, я не знаю, что дальше. И я не могу ответить тебе, в каком сейчас состоянии Гордей. Вот так. Он не хочет, чтобы я была рядом…

— Ляль, он не тот человек, который будет распускать сопли и плакаться в жилетку жены.

— Думаешь, в этом проблема? М? — у меня губы дрожат. — А не в том, что он хочет рядом другую?

— Хотел бы рядом другую, Ляль, то был бы сейчас с ней, — замолкает на несколько секунд и говорит. — Ляль… Я не знаю, что тебе сказать.

— Зря я начала…

— Слушай, вы обязательно об этом поговорите, Ляль… — папа тяжело вздыхает. — Я… у меня нет слов… Может, подруга врет? Подругам верить вообще нельзя.

Крепко зажмуриваюсь.

Папа потерял друга и члена семьи, и сейчас он пойдет в отрицание. И надо согласиться, что вопрос измены, развода и другого сопутствующего безумия стоит отложить.

Я все это понимаю, но страшная истина в том, что я лишена возможности прожить горе в семье с поддержкой, с верой в любовь и заботу.

И я папе рассказала о Гордее, чтобы хоть немного выдохнуть. Чтобы хоть кто-то разделил со мной тайну, которую мне придется скрывать пока скорбь не разожмет с загривков моих детей свои черные и ядовитые челюсти.

— Ляль.

— Извини, пап. И спасибо, что займешься похоронами, — закрываю глаза. — Сейчас это важнее. Ты прав.

— Держись.

— Спасибо.

Вслушиваюсь в гудки и смотрю на мотыльков, что кружатся вокруг тусклого уличного фонарика.

Дети и свекровь спят тревожным сном.

Я — на веранде, а мой муж — на кухне в темноте и тишине.

Кусаю губы, отмахиваюсь от мошкары и встаю. Еще минуту медлю и смотрю на темные очертания кустов под светом равнодушной луны.

Это так несправедливо.

Люди сталкиваются с предательством, смертью, болезнями, а мир продолжает жить по своему порядку.

Дни сменяются ночам. Мотыльки с упрямством бьются о стекло уличного фонаря. Так было вчера, есть сейчас и будет завтра.

Захожу в дом. В полумраке прислушиваюсь к тишине и иду на кухню, в которую я проскальзываю бесшумной тенью.

Гордей меня не замечает. Курит за столом, выдыхая клубы дыма и не видит, что пора стряхивать пепел.

Я насчитываю в пепельнице пять окурков, а горло дерет от сигаретного дыма, что окутал Гордея легким струящимся облаком.

Из меня все же вырывается короткий предательский кашель.

— Вот еще одна новость, дорогая, — Гордей даже не оглядывается. — Я начал курить.

— Я уважала и любила твоего отца, — тихо отзываюсь я, игнорируя надменные нотки в голосе Гордея.

Он хмыкает.

— А еще мне больно за твою маму и за наших детей, которые должны прожить это горе без некрасивых дрязг между нами, — я стараюсь говорить спокойно, но мой голос все равно дрожит.

Пепел падает с сигареты на стол, и Гордей вновь глубоко затягивается.

Выпускает струйку дыма в потолок, и, возможно, он сейчас даже не слушает меня.

— Но разводу быть, Гордей.

— Как скажешь, — голос у него сухой.

— И это все?

— Что ты от меня, нахуй, ждешь? — цедит он сквозь зубы. — Что я растекусь в словах благодарности, Ляль?

Вот теперь он оглядывается.

И я пугаюсь его бледного лица, которое в свете тусклой лампы у холодильника заострилось.

— Ты противоречишь себе, милая. Ты хочешь дрязг, — он щурится. — Тебя аж распирает, но я повторюсь. Я не буду с тобой сейчас ничего обсуждать. Потому что у меня нет никакого желания обсасывать все это. У меня умер отец. Если тебе будет легче, то прими это как карму для ебливого кобеля. Насладись моментом.

— Не говори так.

— Иди спать, — отворачивается и тушит окурок в пепельнице. — Я не в духе, если ты не заметила.

Глава 5. Я с семьей и с женой

Я должна уйти.

Разговора с Гордеем не выйдет.

Он и так не самый простой мужчина в разговорах, а сейчас я не найду в нем трещины, чтобы добиться хоть какого-нибудь диалога.

Скорбь от потери свекра смешалась с обидой и ревностью в отвратительную липкую грязь в сердце, и она отравляет меня.

Как можно быть разумной в горе, когда тебя настигла другая трагедия.

Свекр — трагедия смерти.

Измена Гордея — трагедия жизни.

— Да твою мать! — с рыком сметает пепельницу, которая раскалывает на кафеле на осколки. Пепел, окурки рассыпаются у ножки стола. — Да что ты над душой стоишь? Чего тебе?

Он встает, разворачивается и делает ко мне шаг:

— Что ты от меня хочешь сейчас?! А? — глаза горят злобой. — Да, я тебе изменял. Я не отрицаю, но я буду сейчас об этом говорить!

— Я…

— Что ты? — цедит сквозь зубы.

— Не заслужила такого отношения…

— Какого такого, Ляль? Что ты ко мне сейчас прикопалась?

Я кашляю от сигаретного дыма, который он выдыхает.

— Ну, прости, что мой отец испортил тебе сцены истерик, криков и допросов, — кривится. — Ты можешь свалить нахуй, если тебе так не терпится сыграть в обиженку. Сука…. — сжимает переносицу и вновь смотрит на меня. — Ладно… Давай по-быстрому. Я тебе изменяю два месяца. С Верой Люциной.

Вера — женщина из его школьного прошлого. Бывшая одноклассница, и работает сейчас в компании Гордея маркетологом. Недавно развелась, и в наличии — сын подросток.

— Почему? — спрашивает Гордей. — Потому что… — смеется и пожимает плечами, — потому что она не ебет мне мозги, как это делаешь ты. Понимаешь? Ой, — он опять затягивается сигаретой, не спуская с меня взгляда, — ты, кажется, не это хотела услышать, да? надо было распустить сопли, что это была ошибка, что я осознаю, какой я козел и упасть на колени. Проблема в том, милая, — выдыхает дым и приближает мое лицо к своему, — сейчас мне все равно. Ты можешь это понять?

— Ты хочешь и меня потерять?

— Ляль, — усмехается, — я слишком много работаю с людьми, и прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. Ты все равно гордо встряхнешь волосами, изобразишь из себя очень принципиальную дамочку и приведешь все к разводу, но… — он скалится. — Ты хочешь моих унижений, но их сейчас не будет. А знаешь почему?

Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать лишний раз ядовитый дым.

— Потому что у меня умер отец, Ляль, — прищуривается. — Мой отец сейчас лежит в морге. Ты это понимаешь?

— Мне жаль…

— Жаль, — при очередной затяжке я замечаю, как у Гордея дрожит рука, — но все же нахуй моего отца, да, и давай вернемся к моим грешкам? Так?

Гордей чудовищно прав сейчас.

— Я бы хотела тебя сейчас обнять, поддержать, пережить все это, как муж и жена, а ты нас этого лишил, — тихо отзываюсь я. — Я любила твоего папу, и мне тоже больно, но мы бы были друг у друга.

— Прости, как-то я не подгадал свои измены и смерть отца.

— Их могло не быть…

— Но они были и ты о них узнала, — рычит он мне в лицо. — На этом мы можем остановиться?

Пальцами тушит окурок, сжимая ими тлеющий табак. На виске бьется венка гнева.

— Или вскрыть себе черепушку, чтобы тебе было удобнее жрать мои мозги чайной ложкой?

Я отступаю, а Гордей вновь возвращается за стол и отключается от реальности. Часть меня шепчет, что я должна сейчас просто сесть рядом, обнять его и помолчать.

Другая орет, чтобы я наплевала на все, устроила скандал, собрала детей и бежала, что глупо и незрело.

Мне стоит принять тот факт, что Гордея надо сейчас оставить.

Я выхожу в коридор. Стою несколько минут в темноте, провалившись в холодное и муторное отупения.

Я нужна детям.

Дети потеряли близкого и любимого человека, и они сейчас будут у меня приоритете, и их душевное спокойствие.

Я слышу, как на кухне у Гордея на столе вибрирует телефон. Я жду, когда он ответит. Вибрация нарастает, а затем обрывается глухим и безжизненным голосом:

— Да.

Молчание в несколько секунд, и следует такой же безэмоциональный ответ:

— Да, это правда, Вер. Нет, я не приеду. Я сейчас с семьей. Да, и с женой. Я в порядке.

Опять молчание, а я не могу сдвинуться с места, желая раствориться в темноте.

— Прекращай. Я сыт по горло соболезнованиями.

Теперь молчание затягивается, и Гордей говорит:

— Можешь идти, Ляль. Я сбросил звонок, и тебе ничего каверзного не подслушать.

Глава 6. Берегите друг друга

— Я хочу уйти за ним, — сипит Алиса. — За ним… — закрывает глаза и покачивается в предрассветной серости за столом на кухне. — За своим Славочкой… Он больше меня не поцелует…

Прячет лицо в руках, но не плачет.

Я обнимаю ее в желании хоть немного ослабить ее боль от потери любимого.

— Алиса, — прижимаюсь щекой к ее плечу. — Я рядом.

— Он любил тебя, Лялечка, — едва слышно отзывается она.

— И я его любила, — обхватываю ее бледное осунувшееся лицо ладонями и вглядываюсь в блеклые от горя глаза, — и вас люблю. Алиса, и внуки вас тоже любят. Вы не одна.

Как я могу сейчас вывалить ей правду, что Гордей мне изменяет?

Я, что, хочу и ее похоронить после такой новости?

— Мне так страшно, Ляль.

— Мне тоже.

— Берегите друг друга, — сжимает мои ладони крепко-крепко, будто пытается удержаться на плаву. — Ты и Гордей. Берегите, — губы дрожат. — Берегите друг друга, детей… А остальное неважно…

— Идите и прилягте, — слабо улыбаюсь я. — Я завтрак приготовлю.

— Гордею сейчас сложно, — шепчет она. — Ляль… когда у нас Маруська умерла от старости, он неделю ни с кем не разговаривал…

Маруська — это кошка, которую взяли котенком, когда Алиса была беременна Гордеем. Она рос вместе с Маруськой, а теперь отказывает нашим детям заводить животных.

— И он к себе никого не подпускал, — Алиса смотрит перед собой. — А тут отец… Боже, дай нам всем сил.

— И я думаю, что Вячеслав не хотел бы, чтобы вы за ним сейчас пошли…

Смотрит на меня, и на ее глазах выступают слезы.

— Он поругается, если вы сбежите к нему от внуков, — сглатываю болючий ком слез.

— Поругается, — Алиса всхлипывает и кидается в мои объятия с женским горестным воем.

На кухню заходит Гордей. Замирает в проеме двери, и Алиса будто чувствует его своим сердцем. Отсраняется от меня, торопливо смахивает слезы и встает:

— Доброе утро, милый…

Гордей кивает.

Она подходит к нему, обнимает и тяжело вздыхает, повторяя свою материнскую мантру:

— Берегите друг друга.

Затем она уходит, немного шаркая ногам по полу:

— Пойду прилягу, а ты помоги Ляле с завтраком. Побудьте вдвоем… Это так важно…

Через пару часов к нам нагрянут мои родители, и будет новый виток скорби в доме, в котором было всегда тепло, уютно и светло.

Поднимаюсь на ноги и плетусь к холодильнику.

Эту ночь мы с Гордеем не спали в одной кровати. Я подремала в детской на неудобной софе, а он на диване в гостиной.

На том диване, на котором Гордей и Вячеслав вечерами смотрели футбол, пили пиво и смеялись.

Я не замечаю, как за своими мыслями я замешиваю жидкое тесто для оладий. Прижожу в себя лишь тогда, когда ставлю на конфорку сковороду, а Гордей все стоит на пороге кухни и молча за мной наблюдает.

Возможно, он, как и я, отключился от реальности, потому что когда я оглядываюсь на него, он моргает и приглаживает волосы.

— Ты уже не спишь, — говорить он.

Я приподнимаю бровь. Точно, потерялся.

— Да, Гордей, уже не сплю, — тихо отвечаю я, помешивая тесто большой деревянной ложкой.

— Петр написал, что они едут.

Петр — это мой папа. Я киваю.

Меня начинает точить чувство вины за то, что я папе вчера вечером ляпнула про измену Гордея. Неужели не могла сдержаться? Или хотя бы отложить этот вопрос? Он сегодня поедет в морг к другу, а я тут своими обидами.

— Папа сказал, что возьмет похороны на себя, — едва слышно отзываюсь я.

Гордей кивает, шарится по карманам и вытаскивает пачку сигарет:

— Пойду покурю.

Задумывается, переводит на меня взгляд, будто в первый раз меня видит, и торопливо выходит, сунув сигарету в зубы.

Почему он все еще здесь? Ему плохо и он не играет роль растерянного мужика, у которого умер отец, а в такие моменты люди плюют на многое и бегут туда, где можно выдохнуть.

Например, к любимой женщине хотя бы на пару часов, но Гордей здесь. Может, сейчас под предлогом выкурить сигарету, он выйдет на улицу и сорвется к той, кто должен быть с ним?

Но он возвращается, пропахший едким дымом сигарет. Молча помогает накрыть на стол, варит кофе.

В какой-то момент я все же беру его за руку, потому что невыносимо быть рядом с человеком, которого ни обнять, ни поцеловать, ни прижаться к его щеке, чтобы выразить взаимность в горе.

— К чему это? — спрашивает он, но руку не вытягивает.

— В каком смысле? — шепчу.

— В таком, — он не отводит взгляда. — Мне этого не надо, если потом мы все равно вернемся к разговору о разводе, Ляль. Вот я о чем.

Глава 7. Жестокий вопрос

Гордей высокий и мне приходится приподнять лицо, чтобы посмотреть на него. Я понимаю, чего он от меня ждет. Того, чтобы я отринула сейчас от себя все сомнения, обиды и просто была с ним вопреки всему.

И я согласна с ним: мои попытки поддержать его с мыслями о том, что я все равно подниму вопрос о разводе, не про искренность, а только она может утолить эту боль в его груди.

Увы. Этого я дать не могу.

Я разжимаю его пальцы, и он хмыкает.

Прожить боль утраты я смогу со свекровью и детьми, потому что с ними нас не связывает грязная ложь.

Подхватываю графин с апельсиновым соком и выхожу из кухни в столовую.

Часть меня вопит о том, что я теряю мужа, что сейчас самолично толкаю его в объятия другой и признаю свое поражение.

Ставлю графин на стол и иду в гостиную, где на диване нахожу Алису и дочку Яну. Лежат, обнимаются и молчат.

Яна в пижаме. Растрепанная, заплаканная и опухшая.

— Лева еще спит?

— Нет, — раздается тихий и мрачный голос Левы с лестницы. — Не сплю.

Выглядываю из гостиной. Сидит на лестнице.

— И давно ты тут сидишь?

— Да что-то шел и сел. Вот и сижу, — пожимает плечами. — Папа где?

— Папа накрывает на стол, — протягиваю руку. — Идем завтракать.

— Не хочу.

— А надо.

— А смысл?

— Смысл, Лев, в том, что ты живой, — к сыну выходит Гордей. — Вот такой простой смысл.

— Он что-нибудь сказал? — Лева смотрит на Гордея красными опухшими глазами.

— Нет, — у Гордея пульсирует венка на шее. — Лев, тебе не стоит об этом сейчас думать.

— Он быстро умер? — губы дрожат.

Гордей проводит рукой по лицу, смотрит в сторону и шагает к лестнице.Поднимается к сыну и садится рядом, а я пячусь и скрываюсь в гостиной.

Я сейчас тут лишняя.

— Мам, идем к нам, — сипит Яна.

Проваливаюсь в темноту и очухиваюсь на диване. Будто со стороны слышу мои тихие отстраненные словах:

— Завтрак остынет.

А затем я закрываю глаза.

Сознание цепляется за глупые мелочи в стремлении отвлечься от страшной реальности, в которой вся семья впала в отчаяние. Лучше переживать о завтраке, чем о похоронах, будущем и сложном разговоре с детьми о разводе.

Вздрагиваю, когда Алиса сжимает мою ладонь.

— Ему ведь не было больно? — доносится тоскливый шепот Левы, и Алиса закусывает губы.

— Нет, не было.

Гордей врет.

Сердечный приступ и боль неотделимы, но нашему сыну сейчас незачем это знать.

— Дедушка хотел отвезти меня на рыбалку в следующие выходные, — отстраненно вздыхает Лев, — а я ему сказал, что… не хочу. Что это тупо и неинтересно.

Гордей молчит, и раздаются глухие всхлипы.

Когда человек болеет, то семья все равно привыкает к мысли, что путь близкого скоро окончится, а тут все случилось внезапно, и мы оказались не готовы.

— Гордей, — подает блеклый голос Алиса и садится.

— Да, мам?

Она тяжело встает, шагает к дверям гостиной и выходит к лестнице:

— О чем вы говорили до… ты понял меня…

— Нет, не понял, — глухо отзывается Гордей.

— Может, ты ему что-то сказал…

— Например?

— Я не знаю, — голос Алисы безжизненный.

— Ты сейчас намекаешь, что я могу быть виноват в его приступе? — напряженно спрашивает Гордей.

— Нет, я… — голос Алисы вздрагивает недоумением, будто она вынырнула из омута безумия, — господи… нет… Гордей… нет… Я… да что же я такое говорю?

Алиса возвращается в гостиную, в ужасе прикрыв рот ладонью, смотрит на меня и закрывает глаза.

— Я не могу… — бубнит она в ладонь. — Я не могу здесь находиться… Я сама не своя… Зачем ты меня оставил, Слава?

— Па, ты куда? — обеспокоенно спрашивает Лев.

— Покурить.

— Гордей, — Алиса кидается из гостиной, — сыночек, я не хотела… милый, я не знаю, зачем это тебе сказала.

— Мам, мы не успели с ним поговорить, — отвечает Гордей. — Он мне позвонил, попросил о встрече. Я приехал к нему в офис, он ко мне вышел и… все. Все, мам. Больше ничего.

— Гордей… Я не подумала…

— Я знаю, мам, все нормально, — хлопает дверь и воцаряется гнетущая тишина.

— Я к папе, — Яна соскакивает с дивана и бежит босая из гостиной.

— Я с тобой, — доносится тихий и сухой, как веточка, голос Льва и его тяжелая поступь.

Вновь поскрипывает входная дверь, и опять воздух дрожит от всхлипов Алисы, которая поддалась черной безнадеге и слабости. И эта слабость обратилась в жестокий вопрос.

Глава 8. Толстая акула

Дни перед похоронами сливаются в один липкий непонятный комок, из которого я не могу выцепить ничего четкого и конкретного, кроме того, как отпускаю ладонь Гордея и говорю ему:

— Ты прав. Это ни к чему. Нас ждет только развод.

В этот момент я осознанно лишила меня и Гордея откровенного разговора в будущем. Теперь он точно не станет объясняться передо мной, ведь я приняла решение лишь на время сыграть спектакль для семьи, чтобы потом выйти из нее.

Я стояла рядом с ним на отпевании свекра, на самих похоронах, обнимала ревущих детей, а в голове начался отсчет до неизбежного.

— Мы все однажды умрем, — говорит Юрий Пастухов, который решил поймать меня в беседке и поболтать о жизни и смерти.

Толстый и жуткий мужик с мелкими зубами и острым взглядом. Один из деловых партнеров Вячеслава, и прицепился на поминках почему-то ко мне, будто больше не с кем повздыхать о несправедливости этого мира.

Я хотела передохнуть от толпы незнакомых мне людей, спряталась в беседке, но Пастухов нарушил мое тихое и задумчивое одиночество бесцеремонным вторжением в личное пространство.

На похоронах он очень внимательно следил за присутствующими, особенно за мной и Гордеем.

— Славик в принципе неплохо смотрелся в гробу, — хмыкает он.

Я разворачиваюсь к нему и вскидываю бровь.

— А что? Ты хочешь поспорить?

— Вы сейчас серьезно?

— Вполне.

И невозмутимо смотрит на меня.

— Такие разговоры…

— Какие такие? — он тоже вскидывает бровь. — Живым можно быть красивыми, а мертвым нет?

— Прекратите.

— Ой да ладно, — фыркает Пастухов и отмахивается от меня пухлой ладонью. — Есть такие страшные покойники…

— Остановитесь! — рявкаю я.

— Ладно, — Пастухов цыкает. — Могу закидать тебя тупыми банальностями, каким твой свекр был мировым мужиком, прекрасным семьянином, лучшим дедушкой, хватким дельцом и хорошим человеком.

— Оставьте меня.

— Что у вас с Гордеем? — Пастух резко меняет тему и тоже разворачивается ко мне.

Я аж открываю рот.

— Ага, — он щурится. — Что, лучше поговорим о красивых и страшных покойниках, Лилия? М?

— Пошли прочь, — цежу я сквозь зубы.

— Да вот разбежался, — он копирует мои интонации, — я, как жирная акула, почуяла кровь. И мне Славик все мозги выжрал, какой у его сына замечательный брак. Такая любовь-морковь, да вот только нихрена я этого сегодня не увидел, Лиля. Ты хотела мужа в могилу столкнуть…

— Да что вы ко мне пристали…

— А твой муженек, — Пастухов скалится в улыбке, и его пухлые щеки приподнимаются в жутких складках, — утащил бы тебя с собой, но этого не случилось, увы. Только обычные похороны. Ничего нового и интересного. Только одни похороны на моем веку запомнились. Похороны моего брата.

— Мне неинтересно.

— На похороны моего брата заявилась его любовница, — Пастух вздыхает. — При живой-то жене. О, — поглаживает себя по колену, — столько криков, визгов, слез… Кстати, его жена теперь моя жена.

— Чего?

— Я женился на жене моего брата, — Пастух пожимает плечами. — Вот такой я бессовестный, да, — вздыхает. — В общем, уловил я в этих похоронах что-то знакомое… флер семейной драмы, а я обожаю драмы, — вновь смотрит на меня. — И у меня на них нюх, как у охотничьей собаки.

— Так вы жирная акула или охотничья собака? — поскрипываю зубами.

— Гибрид, — серьезно отвечает Пастухов. — Когда надо акула, когда собака, иногда ленивый хомяк.

— Я ухожу, — встаю и шагаю прочь из беседки.

Иду по дорожке из мелкого гравия, в котором застревают каблуки, а затем останавливаюсь. У дома свекров паркуется такси, а из него выплывает фигуристая брюнетка в черном платье. Кажется, это Вера.

— Вот оно что, — у меня руки дрожат. — Он все-таки тебя вызвонил…

— Прелестно, — отзывается рядом Пастухов и прячет руки в карманы брюк. — У нас тут все-таки драма, — косит на меня взгляд, — пойдешь патлы выдергивать этой сучке? А лучше сразу бей по сиськам, Лилия. Без предупреждения.

Перевожу на него разъяренный и отчаянный взгляд.

— Разбавь этот унылый и тоскливый день смерти громким скандалом жизни, — Юра подмигивает мне и вальяжно плывет по дорожке среди кустов к дому. — Сисястые любовницы и обманутые жены — это про жизнь, — оглядывается, — пойду сыграю черную печаль.

Глава 9. Что ты тут делаешь?

— Гордей…

Смерть не бывает красивой.

Вот и отец мой умер некрасиво, пусть со стороны выглядело, что он просто упал. Нет. Не просто упал.

У него закатились глаза, выступили вены на шее, и он издал какой-то клокочущий звук, что родился в его слабой груди. После он посмотрел на меня в последний раз, схватил за рукав пиджака и в последний раз вздрогнул в конвульсии.

Мой отец, который в детстве для меня был сильным великаном, взял и умер.

— Гордей…

Выпускаю дым из ноздрей. И как странно было видеть его в гробу со сложенными руками на груди.

— Гордей…

Кто-то поглаживает меня по спине, заглядывает в лицо, и я только через некоторое время понимаю, что это Вера.

— Что ты тут делаешь?

— Я понимаю, что не должна была… но я хотела побыть рядом…

— Я тебя не приглашал, Вер, — стряхиваю пепел в пепельницу.

— Да но… Как я могла не прийти? Я приехала, поздоровалась, домработница твоих родителей сказала, что ты тут и что тебе пепельницу меняла в библиотеке. И заплакала.

— Блять, как же вы меня все заебали…

Затягиваюсь сигаретой медленно и глубоко в желании того, чтобы дым въелся в мои легкие черной копотью, отравил и лишил способности дышать.

Возвращаюсь мыслями к рукам отца, которые будто высохли после холодильника в морге. Пальцы узловатые, а под ногтями расползлась у лунок расползлась синюшность.

Мой отец мертв.

И он больше мне не позвонит, никаких встреч и разговоров. Его нет.

Был человек и за несколько секунд его не стало. Конечно, я знал, что люди умирают, но был совершенно не готов к тому, что мой папа тоже смертный человек.

Его очень любила Ляля.

Ляля.

Папа называл ее Цветочком.

Она права, мы бы могли все это пережить вместе, но “вместе” перестало существовать в тот момент, когда она все узнала.

И искать поддержки в женщине, которая с тобой все равно разведется, бессмысленно. С утра на кухне она за руку подержит, обнимет, а вечером вернется к женской обиде, которой я сейчас не могу ответить.

Я не в силах удовлетворить ее злость, а ее любовь и привязанность ко мне отравлена обманом, который не позволит ей дать мне то, в чем я сейчас нуждаюсь. Безоговорочно быть рядом до того момента, когда появиться или не появиться желание поговорить. Сейчас я не чувствую ничего кроме глухого раздражения и бессилия.

— Милый, — воркует Вера, — как ты?

Она еще тут.

Видимо, женщинам не понять, что мужчин в момент смерти отцов, надо оставить в покое. Одна требует разговоров и скандала, вторая решила, что сейчас лучшее время показать свое неравнодушие.

— Гордей… Я рядом…

А я просто хочу покурить один в библиотеке среди молчаливых книг, которым все равно на мертвых и живых.

Дверь распахивается и на пороге появляется бледная Ляля. Ну, это было ожидаемо, если честно.

— Это уже наглость, — усмехается она.

Тут не поспоришь, и какая удачная причина разразиться в криках и слезах.

— Я пришла высказать свои соболезнования, — Вера встает. — Такая трагедия…

— Тебя тут не должно быть, — зло отвечает Ляля. — Как у тебя совести хватило…

— Уходи, Ляль, — вдыхаю я и тушу окурок в пепельнице. — Я скоро вернусь.

Можно, конечно, рассыпаться в оправданиях, что я не звал Веру, но нахуя, если это ничего не изменит?

Я все равно останусь козлом, уродом, мерзавцем и негодяем, который трахался на стороне.

Сгорел сарай, гори и хата.

— Мне повторить? — сую в зубы новую сигарету.

Щелкаю зажигалкой.

Вера возвращается ко мне на подлокотник и печально вздыхает.

— Я сейчас спущусь, дорогая, — бросаю зажигалку на столик. — И дверь за собой закрой.

Иначе я не могу. Холодные слова сами вылетают, будто я хочу специально усугубить ситуацию.

— Ты должна уйти, — тихо отзывается Ляля, — это неуважительно к нашей семье, — смотрит на меня с вызовом, — или мне позвать наших детей, чтобы ты их познакомил со своей потаскухой?

— А такая сцена с детьми и скандалом, — тихо и холодно отвечает Вера, — будет очень уважительная? Лилия, мы ведь взрослые люди, верно? — пауза. — И мне… я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, но раз твоя жена в курсе, — кладет руку на живот, — то мне надо что-то вам сказать.

Глава 10. Десять из десяти

Смотрю на Веру, и смеюсь, выдыхая толчками дым изо рта и носа. Ляля тоже смеется. Тональность нашего смеха одинаковая.

Недоумение и отчаяние.

Если люди смеются на поминках, то только так. На грани истерики.

— Ну, — Ляля прижимает пальцы к губам, — вы пошли прямо-таки по банальному сценарию. Беременна? — смотрит на Веру. — Чего ты, сука такая, ждешь?

Закрывает дверь и делает шаг.

Ух, она прямо пантера в этом скромном черном платье и узких перчатках.

— Поздравлений? — вскидывает бровь. — У нас тут похороны, а ты, Вера, любовница. И ты уж прости, но мозгов должно хватить, что такие новости стоит придержать при себе.

Тушу очередной окурок.

Видимо, женские дрязги — это очень важно, но они во мне будят не просто раздражение, а слепую ярость, которая просыпается в человеке, когда уходит контроль над ситуацией.

— Я вас оставлю, — встаю и шагаю прочь. — Вернусь к детям.

— Она же от тебя залетела, — шепчел Ляля.

— Гордей, — сипит Вера.

Одна подаст на развод, вторая устроит вакханалию с установлением отцовства и громкими криками об алиментах. Я не первый и не последний, кто оказался в такой ситуаци.

Похуй.

Как же мне похуй на все это дерьмище.

Я все еще чувствую стальную хватку смерти на своем рукаве, слышу предсмертные всхрипы отца и вижу в его глазах ужас.

Пусть грызутся. У Ляли отличный оппонент, на которого она может вылить свое недовольство, добиться скандала.

— Гордей.

И сейчас я не различаю, кто именно меня окликнул. Да и однохуйственно, если честно. Выхожу из библиотеки, иду по коридору и на меня чуть не налетает Пастухов жирным бегемотом.

— Вот ты где…

— Пошел нахуй, — рычу я. — Не сейчас, Юра. Не сейчас.

Беглый взгляд на него, и он хватает меня за рукав:

— Куда собрался? — его голос меняется с шутливого на серьезный и строгий.

— Да отъебись ты!

Удивляюсь тому, какая у него теплая и мягкая щека под моим кулаком и как забавно сминается его круглое лицо.

Затем и от него следует четкий удар под дых, от которого я выкашливаю на его рожу брызги слюны.

Я отвечаю ему кулаком в его жирный бок, а после мы хватаем друг друга за грудки и всматриваемся друг другу в глаза.

— Съебал нахуй отсюда.

— Хуй тебе на твою морду, — шипит в ответ. — Вместе съебем. Мне тут тоже не нравится. Охуеть как не нравится. Меня каждый раз на похоронах накрывает страх, что мой гроб будет, блять, огромным. Квадратный такой…

Бью лбом по его носу, который влажно и неприятно хрустит.

— Вот мудила…

И он мне тоже по роже лбом заезжает. Опять хруст, боль, что пробивает до мозгов, и я слышу:

— Ну, какие похороны без драки, да? — а затем повышает голос. — Пошли, придурочный, — тащит меня прочь, — весь в отца. Тоже был любитель разбивать и ломать носы.

Затаскивает меня в отцовский кабинет, толкает на диванчик, и я стираю кровь под носом тыльной стороной ладони.

— И теперь я тебя хуй отсюда выпущу, — щелкает замком и прячет ключ в кармане, — пока мы с тобой не нажремся до поросячьего визга.

Все его губы, подбородок и даже второй подбородок в крови.

— И если бы твой отец сейчас был жив, то я бы его придушил, урода, голыми руками, — цедит сквозь зубы. — Я не планировал быть на его похоронах еще лет десять.

— Да я этого говна уже столько наслушался…

— Да мне начхать, — Юра садится рядом. — Послушаешь еще. Я еще порыдать планирую.

— Чо ты несешь? — в моей груди клокочет гнев и не находит выхода.

— Рыдаю я отвратительно, Гордей, — с угрозой смотрит на меня. — А моим ребятам еще тащить мою пьяную тушу отсюда. И пьяным меня тянет на приключения.

— Свали…

— У твоего отца на нижней полке, вот там, — указывает на шкаф у рабочего стола из темного дуба, — бутылочка пятнадцатилетнего шотландского виски, который я ему недавно сунул, — смотрит на меня. — У него всегда так лицо вытягивалось, когда я ему дорогую бурду дарил. Трезвенник, етить колотить, а таких одно удовольствие подбешивать.

— Так это ты его заваливал бутылками? — медленно выдыхаю, и на языке расползается соноватая кровь.

— Да. И выбирал самое лучшее, — встает и похрустывает шеей. — Видимо, — шагает к шкафу, — я готовился к его поминкам. Жопой свой необъемной чуял, как говорится, — с покряхтыванием наклоняется и открывает нижние полки шкафа. — Если у меня сейчас еще и брюки разойдутся по швам на заднице, то я поставлю этим похоронам десять и десяти.

Глава 11. Хочу посмотреть в твои глаза

— Ты, кажется, не на это рассчитывала? — мило улыбаюсь бледной Вере, которая приподнимает подбородок. — Сюрприз, мой муж может быть и таким. А теперь уходи.

— Он — отец.

Пятнадцать лет брака — это не пшик.

Будь нашим отношениям с Гордеем пара месяцев, я бы, наверное, разрыдалась, убежала, однако я не только его жена пятнадцать лет, но еще и член его семьи.

Приходит осознание, что семья - это нечто большее, чем отношения мужчины и женщины.

Это, например, еще и родственники, с которыми у меня хорошие, теплые и близкие отношения.

Это наши дети.

И я твердо уверена, что о своей беременности Вера должна была сказать в иной обстановке, а она воспользовалась моментом, когда вся семья в раздрае.

Чтобы добить?

— У тебя воды отошли? — спрашиваю я.

— Что?

— Воды отошли? — тихо повторяю я.

— Нет…

— Верно, — подхожу к ней. — И тебя сейчас на роды не отвезут. И даже живота еще нет. Понимаешь, к чему я клоню?

Нет, она, похоже, не понимает.

— Во-первых, сейчас не время и не место говорить о своем положении, — недобро щурюсь, — во-вторых, у тебя еще вагон времени, чтобы обсудить свою беременность с Гордеем. А теперь тебе стоит уйти. Прояви уважение к семье, в которую ты решила сунуть нос. Это и в твоих интересах, чтобы похороны прошли спокойно, без скандалов и новых потрясений.

А затем я слышу непонятную возню, рык и удары. Торопливо выхожу в коридор и устало вздыхаю, наблюдая за тем, как Гордей и Пастухов разбивают с матами друг другу носы.

Вот оно торжество жизни над смертью? Тупая драка между двумя мужиками, которые схлестнулись в коридоре из-за скачка адреналина.

Хотя, может быть, этого и жаждал Гордей, потому что в нем вспыхивает живая агрессия, пусть и слепая.

Это не глухое и тихое раздражение, а свирепость, которая вскрывает души и выпускает боль, как вонючий гной из раны.

— Гордей, — сипит рядом Вера, но для Гордея не существует ни меня, ни ее.

Только толстый Пастухов, которому можно ударить в челюсть, и получить в ответ кулаком в солнечное сплетение.

Ловлю себя на мысли, что сама хочу ввязаться в драку, чтобы выплеснуть гниль из души. Смотрю на Веру и немного прищуриваюсь, оценивая свои силы.

И я бы помутузила ее не за то, что легла под моего мужа, а потому, что бесит. Бесит ее платье, из которого в любой момент выскочат ее сиськи.

Бесит ее наглость.

Бесит ее уверенность, что я уже не в игре, раз она так обнаглела.

И ведь для моей свекрови, например, появление Веры не будет странным, потому что она же одноклассница. Та девочка, которая помогала ее сыну с контрольными по ее просьбе. И они так хорошо дружили.

Только ли дружили, раз сейчас снюхались спустя столько лет?

Юра и Гордей тем временем скрываются в кабинете моего свекра с агрессивной возней и матами.

— Ты его у меня тогда увела, — неожиданно говорит Вера.

— Чего? Увела? — у меня брови ползут на лоб.

Если Вера была одноклассницей, то я — дочь друзей его родителей. На два года младше Гордея. Нас с детства преследовали разговоры и шутки, что для красавчика подрастает невеста, но до моих восемнадцати лет мы вежливо игнорировали друг друга.

Гордей казался мне наглым, грубым и неотесанным придурком, который однажды на совместном отдыхе в летнем домике моих будущих свекров выплыл ко мне из ванной в одном полотенце.

— Чего рот открыла, мелкая? — спросил он тогда. — Заблудилась? Это моя комната.

А затем у него сползло полотенце, и собственно с того момента он решил, что “мелкую” можно взять в оборот, и я втрескалась в его наглость по уши. Он добивался меня, прохода не давал, устраивал мне такой аттракцион эмоций, что от одного его прикосновения мои трусики становились мокрыми.

— Ляль, — к нас с лестницы выходит мой папа, — где Гордей? — останавливается. Смотрит на Веру, потом на меня.

— С Пастуховым в кабинете, — тихо отвечаю я, беру Веру под локоток и криво улыбаюсь. — А это Вера, его одноклассница. Пришла выразить соболезнования и уже уходит.

— Я без разговора с тобой не уйду, — тихо заявляет Вера мне на ухо.

Точно напрашивается на то, чтобы я ей врезала по ее дойкам.

— Мы уединимся, па, в библиотеке… Видимо, не все сказала.

Спешно увожу ее в библиотеку, закрываю двери на ключ и резко разворачиваюсь к гадине, которая усмехается и вскидывает подбородок.

— Вер, чего ты добиваешься? — едва слышно спрашиваю я. — Ты понимаешь, что сейчас ты ведешь себя откровенно по-хамски? У нас тут похороны. Или ты нарываешься на скандал? И чего ты от него ждешь?

— Я не хочу скандала, — Вера качает головой. — Я хочу посмотреть в твои глаза, Лиля. Ну, как оно?

— Ты о чем? — подхожу к ней вплотную. — Я не уводила тогда у тебя Гордея, ясно?

— Ты так думаешь?

— Я не вклинивалась между вами, — зло шепчу я. — Да у вас отношений не было. Ты не была ему…

— Я, сучка ты блондинистая, его любила, — шипит на меня разъяренной гадюкой. — Любила. Это я должна была быть его женой, а не ты. Не ты. Но с моим папой не дружил его папа, да?

— Наш брак не был договорным, — сглатываю. — Потому что договорной брак подразумевает, дура ты такая, выгоду, а моя семья не была богатой. Ясно? Их отцы дружили не из-за того, что они могли объединить капиталы.

— Вот по дружбе и подсунули тебя…

— Мы любили друг друга, — невесело отзываюсь я, а у самой от этих слов сердце чуть не останавливается. — Может, ты там где-то в сторонке стояла и вздыхала, но я не уводила его, не отбивала… — устало сжимаю переносицу. — Это уже не имеет никакого значения, — поднимаю взгляд на Веру. — И знаешь, ты ведь сегодня сама взяла и поднасрала своему плану быть счастливой с чужим мужем.

Тень недоумения на холеном гладком лице.

— Ты сегодня начала, — смеюсь, — ебать ему мозги. Сегодня. В день похорон его отца, — опять короткий истеричный смешок. — Что, не удержалась? Так хотелось выползти из тени и показать себя красивую? Пометить кобеля? — смеюсь на грани истерики. — Вер… твое главное достоинство было то, что ты не ебала ему мозги. Прикинь? — мое лицо растягивается в улыбке. — А ты тут со своим пузом, которого даже не видно. Ты чего так поторопилась-то? Срывается с крючка?

Глава 12. Что за подруга?

Вера, может, и была отличницей в школе, но по жизни она двоечница. Я сама-то в жизни не очень умная баба, но сейчас прекрасно осознаю, что она совершила ошибку.

Она должна была смиренно ждать Гордея, а она пошла в атаку. Да еще в такой момент, когда ее “школьная любовь” потерял отца.

— Теперь и ты ковырнула ему мозги, — щурюсь на Веру.

— Если он тебе рассказал о нас… то…

— То что? — вскидываю бровь. — Он потащит тебя к алтарю?

— Значит, что он устал скрывать нашу связь.

— Ты меня извини, — закидываю ногу на ногу. — Два месяца маловато, чтобы устать скрывать связь. Или ты хочешь сказать, что он все эти годы любил тебя?

При моем появлении в библиотеке с гневными словами, что она должна уйти, и при раздраженном ответе Гордея, который попросил меня оставить их и закрыть дверь, она сделала неверный вывод.

Нет, она этот вывод сделала раньше. Гордей мог ей сказать, что я знаю о его интрижке, но не вдаваться в подробности. Он любит недоговаривать многие детали, если их не уточнять. И эта лохудра подумала, что он сам вскрыл карты передо мной и хочет быть с ней?

— Как быстро ты меня списала со счетов, — приглаживаю волосы и поправляю перчатки. — Меня, наших детей…

У любовниц часто сомнительные ожидания при своем появлении в жизни обманутой жены.

Они почему-то считают, что если они показали свое мурло, то жена должна в слезах и соплях сразу отойти в сторону. Нет. Даже не отойти, а сбежать с голой жопой, потому что мы же гордые и мы возьмем и безоговорочно уступим место новой бабе.

С какого ляда, спрашивается?

Наверное, в картине мира Верочки я сейчас побегу хватать детей, чтобы скрыться в истерике с похорон.

Хотя нет. Я должна уйти тихо, поджав губы и сдерживая в себе слезы, а после в своей женской гордости я не позволю детям общаться с папочкой и настрою против него. Очень удобно. Дети из-за матери-суки не будут мешаться под ее ногами, и не она в этом виновата.

Идеальный вариант для любой потаскухи, которая полезла на женатого мужика и решившая, что теперь она его судьба.

Можно еще отказаться от алиментов, от дележки имущества. Жены ведь гордые, и рвут с мужьями-кобелями все связи. Нас обидели, нас запачкали, поэтому нам ничего не надо.

Мой момент для неуемной гордыни упущен. Я приняла решение по-человечески проводить в последний путь свекра, минимизировать трагедию для детей и родственников.

И Вера сейчас лишняя с ее ожиданиями, новостями, глупыми выводами и нетерпеливостью.

Лишняя для меня и моих детей. Они имеют право прожить горе без скандала на поминках и без истерики мамы, которая ударит по голове новостью о беременной любовнице отца.

Этот разговор будет позже. Тогда, когда я сама все осознаю и приду к спокойной отстраненности от ревности, обиды и злости.

— Не он мне все рассказал, — разминаю пальцы в узких перчатках. — Нет, Вера. Он не раскрывал мне вашу связь со словами, что устал и что уходит от меня такой противной сучки к любимой женщине. Ты думаешь, что все было так?

Жду ответа, но Вера лишь немного щурится. Вот теперь она чует своей округлой упругой жопой, что зря рискнула, и раздумывает, наверное, над тем, а есть ли шанс вновь вернуться в образ милой и понимающей красотки, в чьих сиськах можно спрятаться от мегеры-жены.

— Нет, Вер, все было немного иначе. Мне сдала вас подруга, а потом я его допекла расспросами, и он мне сказал, что это ты. Чтобы я от него отстала. Поторопилась ты.

И вновь смеюсь:

— Женщина, к которой он убегал от надоевшей жены, решила права покачать? Он не это в тебе искал, — прохожу к столику и падаю в кресло. Откидываюсь назад. — Еще животик погладила. Господи… — потираю левую бровь пальцами. — Можешь пойти дальше. Давай, подкати к его маме, к нашим детям. Контрольный в голову, так сказать.

— И где нас видела твоя подруга? — Вера оглядывается. — И когда?

— А какое это имеет значение?

Глава 13. Выпьешь за это?

В дверь стучат, и Юра неуклюже роется в кармане в поисках ключа. Я уже плыву на волнах алкогольных паров и едва попадаю в рот фильтром сигареты.

— Пароль, — Юра вытряхивает из кармана ключи на пол и с покряхтыванием наклоняется к ним.

— Юр, я так и знал, что это ты, — раздается недовольный голос Петра, моего тестя.

— Пароль принят, — Юра подхватывает ключи, открывает дверь и рывком затаскивает Петра в кабинет. — Петруха…

Торопливо закрывает дверь и приваливается к ней с пьяной улыбкой.

— Серьезно? — Петр в негодовании смотрит на него.

— А чо?

Петр приглаживает волосы, отходит к столу и смотрит в окно, сердито прищурившись на воробья по ту сторону:

— Юр… Я же тебя просил не страдать хуйней.

Выдыхаю дым и закрываю глаза, откинувшись назад.

— Чо ты как в первый раз кого-то хоронишь, — Юра хмыкает. — Ты уж извини, ты уже старый и это нормально, когда все кругом дохнут, как мухи.

— Он мой друг! — Петр оглядывается. — Тебе, возможно, непонятна эта концепция, но…

— Ты мне тут не бузи…

— Тебе все смехуечки, да?

— А слезки помогут друга-то вернуть, Петруха? — Юра вскидывает бровь и опять прячет ключи в карман брюк.

— Где твое уважение?

Юра плывет к столу, открывает бутылку виски, наливает в бокал на два пальца и протягивает его Петру:

— За уважение, и сразу предупрежу, если вздумаешь кулаки чесать, то давай не о мой нос. У меня много других интересных мест.

Петр выхватывает бокал с виски и опрокидывает его в себя, а после утыкается в локтевой сгиб. Зажмуривается, а Юра падает в кресло с бутылкой виски, которую прижимает к груди.

— Ты бы не мог нас оставить, — говорит ему Петр.

— Нет, — Юра качает головой.

— Да твою ж мать.

— А чего ты ждал?

— Что у тебя есть хоть крупица приличий.

— У меня много жира, но приличий нет.

Петр переводит на меня взгляд, по которому я понимаю, что Ляля ему рассказала, какой я кобель. И под этим молчаливым и тяжелым взором я тушу окурок, вытягиваю бутылку виски из рук Юры и пью прямо из горла.

— В твоих глазах я вижу гнев судьи и обманутые надежды, — пьяно тянет Юра и усмехается. — И я, если чо, разнимать вас не буду, но обязательно сниму, — достает телефон, — на камеру, — смотрит на Петра, — выкладывать нигде не буду, но на память оставлю.

— Она посмела сюда явиться, — шипит Петр.

— Я ее не приглашал, — пожимаю плечами и возвращаю бутылку Юре, который заинтересованно затихает.

— Значит, позволил думать, что ты ей спустишь подобное.

— Что ты на это ответишь? — Юра разворачивается ко мне, закинув руку на спинку кресла. — Как оправдаешься?

— Никак.

— Я доверил тебе свою дочь…

— Свое золотко, — кивает Юра.

— Юр, заткнись.

— Я тут тебя всячески поддерживаю.

— Да в жопу твою поддержку!

— Да ты нихрена от него сейчас не добьешься. Это как до фонарного столба сейчас доебываться, — Юра делает глоток виски. — Но я могу за компанию попричитать с тобой. Это очень приятно.

— Я не ожидал от тебя такого, — Петр поскрипывает зубами.

— Да, как ты мог? Она тебе детей родила, — Юра с наигранной печалью вздыхает. — А ты в большие сиськи нырнул.

— Юра, блять!

— Что? — Юра смотрит на разъяренного Петра. — Ты видел ее сиськи?

— Я тебя в окно выкину, — рычит Петр.

— А я как мячик оп и обратно, — Юра расплывается в улыбке. — И мы еще не в той кондиции, чтобы слюни распускать, — протягивает бутылку, — и говорить по душам. Есть, конечно, риск, что мы придем к мычанию по душам, но…

— Там люди ждут, — Петр сжимает кулаки.

— Да похуй. Человека закопали, канапе со вкусом слез покушали, повздыхали, а теперь сами найдут выход. Не потеряются.

Медленно сползаю в лежачее положение.

Я не чувствую своих внутренностей, будто я внутри полый, а тихое сердцебиение — лишь отголоски жизни, что покинула меня.

— Не время бить зятя по попке ремнем, — Юра трясет бутылкой перед Петром. — А любая порка должна быть результативной, а ты даже не знаешь, какой результат должен быть.

— Результат будет один, — закидываю ноги на подлокотник диванчика, — развод, — закрываю глаза, — Лилия Петровна — птица гордая, а я — вшивый кобель.

— Выпьешь за это? — с коротким смешком спрашивает Юра.

Глава 14. Детка

Гордей, Лева и Яна сидят у пруда. Он вусмерть пьяный, и я в нескольких шагах чувствую алкогольные пары, но это совершенно не пугает наших детей.

Привалились к нему с двух сторон, а он держит их за руки и молча покачивается в пьяном угаре.

Уже темно и прохладно.

Гости все разошлись. Алиса с мамой и с пьяным папой сидят на кухне и вспоминают, каким был мой свекр, периодически срываясь в слезы и риторические вопросы ”как же так?” и “почему?”.

А я ищу не Гордея, даже не детей, а Пастухова. Он где-то потерялся.

Нет, он не уехал. Его ждет водитель, который пытался несколько раз дозвониться до этого толстого клоуна, который устроил в кабинете самую настоящую попойку.

Мой папа и Гордей чуть ли не выползли на бровях из кабинета, после пытались устроить драку у лестницы, но разошлись… Ну, как разошлись. Расползлись в разные стороны, обещая друг другу серьезные разговоры завтра, а сегодня же траур.

Надо уважать мертвых.

А Пастухов испарился, и я не могу понять, как ему это удалось.

Как и того, что подруга моя дала мне, по словам Веры, дезинформацию.

Не были они у отеля “Валетайн” и не обжимались на парковке. После этой ремарки Верочка ушла. Могла, конечно, солгать, но смысл?

А смысл Алке придумывать небылицы?

И только сейчас я понимаю, что в ее рассказе было мало конкретики о той, кого тискал за жопу Гордей. Да, проскользнуло, что была брюнетка, но сколько в мире брюнеток?

У Алки фонтанировали эмоции, которые и меня захлестнули и кинули на виток ревности и возмущения.

Да глупость какая. Нахрена Алке врать? Чтобы что?

Ничего не понимаю, блин.

— Мам, — Яна оглядывается, — идем к нам.

— Ребят, холодно, — кутаюсь в легкую шаль. — Давайте в дом, а я ищу друга папы.

— Какого? — неразборчиво и удивленно вопрошает Гордей.

Оборачивается и падает с тяжелым вздохом.

— Пастухова, — сдержанно отвечаю я. — Где он?

— Он мне не друг.

Лева помогает Гордею сесть, и тот его рывком привлекает к себе и прижимается щекой к его виску. Опять тяжело вздыхает.

— Где он может быть?

— Я не знаю, — глухо отвечает Гордей. — Спит, может, где. Может, пешком ушел?

— За территорию никто не выходил.

Обнимает Яну, и целует ее в макушку. Очень трогательно, если не знать, что у папули есть беременная любовница.

Прикусываю язык, чтобы сдержать себя от опрометчивых слов.

— Лева, Яночка, уже поздно, — тихо говорю я. — Помогите папе встать, добраться до дома и уложите его спать, — включаю фонарик на смартфоне, — я пойду Пастухова искать. И сами ложитесь. Я к вам потом загляну.

— Пойдем, пап…

А я торопливо ретируюсь, потому что задержусь и выплесну на детей всю правду. Сорвусь, и будет мне все равно до уважения к мертвым, живым, близким и родным.

Эгоизм, требующий криков и некрасивой истерики, когтями и клыками дерет сердце.

И если я сейчас найду Пастухова, то отбуцкаю его, как грушу для битья.

Будет смешно, если он где-то тоже помер.

Почему-то мне кажется, это было бы в стиле этой жирной акулы, которая хочет стать частью нашей семейной драмы и еще хочет усугубить ее и изуродовать.

Тяжелые шаги, и я останавливаюсь среди кустов роз. Шаги затихают, только вдохи и выдохи становятся громче и тяжелее.

— Гордей, это ты?

— Да.

— Чего тебе.

— Ищу Юру, — пьяно причмокивает и опять вздыхает. — А тут ты. Детей отправил спать… Они даже меня послушались.

Он еле ворочает языком. Оглядываюсь. Высокая широкоплечая тень покачивается.

— Ты едва на ногах держишься. Зачем так пить?

— Опять начала.

— Мне теперь тебе и слова не сказать?

— Да, я бы предпочел, чтобы ты молчала.

— Ясно, — поджимаю губы и иду дальше.

Гордей пыхтящим кабаном прется за мной. Я опять останавливаюсь. Он — тоже. Я молча оборачиваюсь.

— У тебя фонарик, детка, а у меня его нет. Светоносная ты моя… — икает и тяжело выдыхает, отмахиваясь от комаров. — Детка.

А меня от “детки” озноб пробирает.

Под одним из кустов садовник свекров забыл секатор и перчатки. Я на суде могу прикрыться состоянием аффекта, если сейчас воткну секатор в шею Гордея несколько раз?

— Я тебе не детка, — цежу я сквозь зубы.

Глава 15. Дорогая моя жена

— Точно, ну какая же ты детка, — цыкает Гордей. — Дорогая же… тебя не тошнит от этого слова? — медленно повторяет. — Дорогая… дорогой, — а затем копирует мои интонации, — дорогой, я сегодня с подружками на встречу побегу.

А после вскидывает руку, имитируя женскую позу кокетливого превосходства. Это одновременно нелепо и жутко. Здоровый мужичище изображает женщину с явными проблемами в координации.

— Я себя так не веду.

— Ведешь.

— Нет.

— Да.

— За что ты меня так ненавидишь? Или Вера права? Я встала между тобой и ею, и ты женился на мне, потому что я дочка друзей твоих родителей, которые сказали, что надо жениться на этой хорошей девочке?

— Вот ты кем меня считаешь? Тем, кто женится по указке родителей? Верочка спизданула хуйню, а она тебе понравилась, да?

— Я просто хочу понять…

— Понять! Нахуя тебе все это понимать, Ляля?

Замолкаю. Действительно, а зачем мне все это понимать? Для чего? Увидеть свои ошибки?

Нет. Я не кидала его в постель к Вере и не принуждала к сексу с ней.

Понять Гордея?

Нет. Я не пойму, почему он полез на другую бабу, что бы он ни сказал сейчас. Не пойму и не приму.

Я хочу его извинений, раскаяния, но не для того, чтобы простить, а чтобы почувствовать хоть ненадолго свое превосходство в ситуации, в которой меня втоптали в грязь.

Я хочу его унижений. Я хочу реванша, в котором я красиво пну его и плюну, отказав в прощении.

Я хочу, чтобы он остался в луже со своей Верочкой и рвал волосы на всех доступных местах, сожалея, что потерял меня.

Я хочу наказать его.

Вот оно. Я требую наказания, ответного удара, который размажет его, а не понять. Я не хочу понимать, потому что жопой чую, что ждет меня полный пиздец, а не просто развод.

— Что ты замолчала, дорогая?

Отступаю.

И дело не в том, что я, такая и растакая, сама виновата в изменах мужа. Тут что-то другое. Черное, липкое и с гнилым дыханием. И коснется оно не только меня и Гордея, но и других.

— У меня вопрос, дорогая…

— Нет.

— Ты же хотела поговорить, — надвигается на меня тенью, что угрюмо пошатывается. — А я пьян и завтра нихуя не вспомню.

— Оставь меня… Мы все решили, Гордей. Мы разводимся. Переждем время для детей и разойдемся, — хрипло шепчу я. — Я думаю, что можем упустить причину, почему разводимся.

— Кто тебе сказал обо мне и Вере?

— Уходи.

— Алла?

Я молчу и отступаю дальше, крепче сжимая телефон.

— А Аллочка у нас… мммм…. принеси-подай у моего отца работает, да?

— Работала… Она уволилась пару лет назад.

— И не пришла на похороны? — Гордей все ближе и ближе. — Почему?

— Отвали…

— Почему?! — гаркает Гордей. — Почему ее не было?! Отвечай!

— Я не знаю! Не знаю!

Гордей кидается ко мне. Неуклюже хватает меня за шаль, теряет равновесие и мы падаем на влажную землю.

— Какова вероятность, — шипит он мне в лицо, и у меня глаза слезятся от резких алкогольных паров, — что она и моему отцу нажужжала в уши обо мне и Вере, а? Какова вероятность?!

Задыхаюсь. Шуршат кусты, раздается тяжело покряхтывание и кто-то стаскивает с меня разъяренного Гордея:

— Да чтоб тебя, — раздается пьяный голос Пастухова. — Отстань от девочки. Гордей, мать твою!

— А, может, это твоя Вера постаралась?! — вскакиваю на ноги и кидаюсь к Гордею, но его толстый дружок отпихивает его в сторону и ловит меня на полпути. — Может, она звякнула твоему папе и обрадовала, что он станет дедушкой?

— Да тихо ты… — ворчит Пастухов. — Ты тоже, что ли, успела намахнуть?

— Вера тупая! — рычит Гордей в ответ. — А тут сыграно, дрянь ты такая, как по нотам!

Пастух мягко отталкивает меня, обратно к Гордею разворачивается и тащит его прочь:

— Все, успокоился, успокоился… Гордей, блять, мы падаем!

И они падают в розовые кусты с невнятными матами и хрустом стеблей. Поправляю шаль на плечах и в шоке молчу.

— Это пиздец, Гордей, — тяжело вздыхает Пастухов, — у меня вся жопа в колючках.

‍

Глава 16. Цветочек

— Алиса спать легла, — говорит мама, когда я захожу на кухню.

— Папа?

— И папу уложила, — мама зевает и подпирает лицо кулаком. — Я его просила Пастухова не звать.

— Гордей и это боров сейчас в кустах лежат, — сажусь за стол и скидываю шаль. — Я так хотела всего этого бардака избежать…

— Где Пастухов, там всегда цирк, — мама с неприязнью кривится, — а он главный клоун.

Опираюсь локтями о столешницу и прячу лицо в холодных ладонях.

Так и хочется попросить маму, чтобы она взяла на себя контроль детей, а сама бы я спряталась одна в тихий уголок, чтобы никто не трогал.

И было бы неплохо, чтобы кто-нибудь взял нас с Гордеем и развел, объяснил все детям, и мы пришли в себя уже не в браке.

— Такая трагедия…

В груди поднимается лютая злость на эти слова, будто меня покусал Гордей и заразил тем, что отравило и его.

Я не хочу больше слушать все эти причитания.

Не хочу размышлять о “такой трагедии” и не хочу видеть слезы.

Мне кажется, что аж кости хрустят от ярости на тихий голос мамы:

— Рано ушел.

Я не хочу больше слышать всего этого. Меня тошнит.

Физически тошнит.

Почему?

Только полчаса назад я была другой. Я чувствовала себя иначе, а сейчас меня трясет от злобы.

Я хочу заткнуть маму, нагрубить ей и сказать, чтобы она прекратила сыпать на меня тоской и отчаянием.

Это не поможет.

Не вернет свекра.

Не обнулит измену Гордея.

И не объяснит, какого черта Алла мне солгала и почему ее не было на похоронах.

Вот точно говорят, что безумие заразно. Гордей коснулся меня своей закопченной до черна душой, и меня накрыло.

Потому что я чувствую свою вину в смерти свекра, которому могла позвонить Алла. А Алла — моя подруга. Моя.

И это я однажды попросила свекра принять Аллу на работу, а он никогда не мог мне отказать.

Она хорошо справлялась со своими обязанностями, Вячеслав был ею доволен, и после увольнения они поддерживали вежливую связь. Она ему привет через меня всегда передавала.

Я почему-то вскакиваю на ноги, будто меня за пятки укусила скользкая холодная жаба.

— Ляль…

— Нет… — отступаю от стола.

Почему Алла тогда уволилась?

Она открыла свой небольшой бизнес. Несколько цветочных ларьков в хороших “рыбных” местах.

— Ляль…

Вячеслав изменял Алисе с моей подругой? И не она сама исполнила мечту открыть свое дело, а ей помог мой свекр за “особые” услуги?

И все равно это никак не сходится с ее ложью о Гордее и Вере. Чего она этим добивалась?

— Ляль…

— Тихо, мам.

— Милая…

— Я должна побыть одна.

И я сбегаю, как сбегал Гордей. Бегу по лестнице на второй этаж, врываюсь в кабинет свекра и запираюсь в нем.

Я с каждым часом в этом доме ухожу в грязь все глубже и глубже.

С нашей семьей не все в порядке, и Гордей с Верой — лишь часть секретов. Дышать нечем.

Я должна остановить себя, потому что уже неважно, была ли у свекра любовница и кем она была. Алла или нет.

Он мертв.

Но я уже роюсь в ящиках стола, нырнув на дно безумия. Вытаскиваю папки, пролистываю документы, перебираю бумажку за бумажкой. Я не знаю, что ищу, но меня уже не отрезвить.

В ежедневнике нахожу нашу с Гордеем фотографию с детьми. Несколько секунд на нее смотрю и откладываю в сторону.

Кусаю губы и встаю. Поищу в шкафу. Не дай бог, Алиса найдет хоть что-то связанное с интрижкой мужа и Аллы.

Это будет… Я даже не знаю, что будет, но Вячеслав должен остаться для нее любимым и верным мужем после смерти.

Открываю шкаф. За очередными папками нахожу сейф. Руки трясутся. Кусаю ногти и ввожу дату рождения Аллы. Не принимает.

День рождение Алисы тоже. Гордей тоже летит мимо, как и наш старший сын, хотя свекр любил шутить, что все его пароли связаны с внуком.

Мои пальцы замирают в миллиметре от кнопок. Делаю глубокий вдох и использую последнюю попытку. У меня выбор между двумя вариантами — день нашей свадьбы с Гордеем и датой моего рождения со звездочкой после цифр, потому что звездочка похожа на цветочек.

А я была для Вячеслава Цветочком. И как-то раз он сказал, что “звездочка-цветочек” на клавиатуре ноутбука напоминает ему обо мне.

Сглатываю и набираю цифры под тихий писк дрожащими пальцами…

290488*

Глава 17. Сюрприз

Сейф принимает мой пароль, и у меня сердце падает куда-то в живот тяжелым камнем.

Предчувствие нехорошего нарастает, и между лопаток расползается липкое пятно неотвратимости.

В сейфе нахожу пачки из стодолларовых купюр, небольшие слитки золота, бархатный мешочек с россыпью алмазов и папку из желтого картона.

С потрепанными краями.

А в ней я нахожу фотографии.

Мои фотографии, которые я роняю на пол и пячусь в ужасе.

Какие-то снимки я вижу в первый раз, потому что сняты они не в открытую, а тайком.

И среди этого вороха моих лиц есть и моя обнаженка.

Прикрываю рот ладонью, и барабанные перепонки сейчас лопнут от давления.

И нет, это не те фотографии, которыми мы баловались с Гордеем.

Вот я переодеваюсь в нашей спальне.

А вот фотография из сауны свекров.

— Что за пиздец, — шепчу я и не узнаю свой голос.

Вот фотография из ванной комнаты спальни, в которой мы ночевали с Гордеем, когда оставались на ночь.

— Лялечка, — в дверь скребется Пастухов, — милая, прости, а, старого дурака, — икает, — я уже уезжаю.

— Христом богом прошу, — шепчу я, — уходите…

— Ляля, — голос Пастухова меняется на обеспокоенный, — хочешь поговорить?

— Уходите, — перевожу взгляд на фотографию, на которой я сижу в кафе за ноутбуком с чашкой кофе.

Мне тут восемнадцать лет. Я помню этот клетчатый шарф.

— Ляль, перепил… Серьезно, — Пастухов вздыхает. — Перегнул палку… Занесло… Господи, мне очень стыдно…

Свекр никогда ни в чем не мог мне отказать.

Всегда был добр со мной и не раз говорил Гордею, что ему со мной повезло.

— Она, что, заперлась? — слышу недовольный голос Гордея.

— Что-то не так, Гордеюшка… Что-то мне как-то не по себе, — бубнит Пастухов. — Как-то резко поплохело… И тошнит… Меня редко тошнит, Гордей, а когда тошнит, то дело - дрянь…

Смотрю на фотографии, на которых меня сняли в парке ранним утром. Я занимаюсь йогой, и фотоаппарат зафиксировал позу кошки: стою на четвереньках с выгнутой спиной.

— Ляль, — Гордей стучит в дверь.

— Я в порядке.

— Нихуя она не в порядке, — подытоживает Пастухов.

— Я слышу, что не в порядке, — мрачно соглашается Гордей. — Ляль, я вспылил…

Его отец был мной одержим, и он хранил десятки моих фотографий.

И не любил он меня, как дочь.

И как невестку тоже.

— Ляль.

— Оставьте меня, — тихо отзываюсь я.

— Ломаем дверь? — Пастухов дергает ручку.

— По-человечески вы не понимаете? — я сажусь на корточки и торопливо собираю фотографии в папку. Руки дрожат. — Я же сказала, все в порядке.

— Брешет.

— Да слышу я, — рычит Гордей. — Ляль! Что у тебя там?

— Я хочу побыть одна! — повышаю я голос и замолкаю под волной крупной дрожи. Прижимаю к губам руку, чтобы сдержать в себе спазм рвоты.

Мерзко и липко.

При встречах меня обнимал и целовал в щеку извращенец, который хранил мои обнаженные фотографии и собирал коллекцию годами, а я видела в нем второго папу.

Я не замечала в его руках, которые сжимали мои ладони и поглаживали по плечам, ничего подозрительного, а теперь я чувствую себя грязной.

Он следил за мной.

Снимал через скрытые камеры.

— Боже, — смотрю перед собой пустым взглядом. — Боже мой…

— Лиля, — вздыхает Пастухов. — То, что женщина запирается одна и вот так шепчет, верный признак того, что мы оказались в большой жопе.

Я должна уничтожить фотографии.

Никто не должен их увидеть, и эту грязь я никому не раскрою. Пусть свекр останется для всех приличным семьянином, хорошим дедушкой, любимым мужем и отцом, а не уродом, который пускал слюни на жену сына.

Только как мне теперь избавиться от Пастухова и Гордея, чтобы незаметно вынести мерзкий компромат на мертвеца, который вмиг обратился для меня в гадкое чудовище?

Глава 18. Что-то не так

— Отойди, Юр, — командует Гордей.

Вот сейчас бы я не отказалась от того, чтобы мой дорогой муж сидел бы и страдал в библиотеке, но нет. В нем включились какие-то мужицкие инстинкты, которые говорят, что жена какая-то странная и нельзя ее оставлять в запертом кабинете.

Мужицкие инстинкты вообще работают очень загадочно.

Поговорить с женой о измене? Нет, мы против того, чтобы нам истеричная баба ебала мозги. Это нас раздражает.

Жена затихла за дверью? Включаем тревогу и прем напролом.

— Ладушки, — отвечает Пастухов, — отползаю. Какой ты суровый, Гордеюшка.

Я резко поворачиваю ключ в замочной скважине и распахиваю дверь.

Немая сцена. Пастух сидит на полу в стороне, привалившись к стене, а Гордей напротив меня в нескольких шагах готов кинуться выбивать дверь.

— Что с тобой не так? — смотрю на Гордея.

И если он может меня заткнуть, отодвинуть в сторону, когда ему не хочется говорить, то я лишена такой силы.

У меня не выйдет его просто выгнать. Он просто положит на мое требование большой и толстый.

— Это с тобой что-то не так… — глухо отзывается он.

Какой внимательный козел.

А с ним рядом еще и Пастухов, который тоже не уйдет, пока не нажрется грязи. О, вот он точно будет в восторге от того, что Славик снимал невестку на скрытую камеру.

— Я повторяю, — недобро щурюсь. — Я в порядке и хочу побыть одна. Это так сложно?

А женщина в нашем мире не имеет права побыть одна. Это мужики у нас могут требовать того, чтобы их не трогали, а мы — нет.

— Ладно его, — Пастух фыркает, — но меня-то за идиота не держи, дорогуша.

Я перевожу на него взгляд, и он замолкает, подозрительно прищурившись.

— Задержался я, кажись, — понижает голос, не отводя от меня взгляда. Тяжело поднимается, — нет, не полезу я к тебе, Лиля. Что-то там у тебя… — он вытирает лоб ладонью, — что-то… не хочу даже знать…

Видимо взгляд у меня вышел очень говорящим и многозначительным, раз наглый толстяк решил, что ему пора валить.

Ну, хоть он не совсем тупой.

Разворачивается и плетется прочь, покачиваяюсь из стороны в сторону:

— Ну его… Ну его… Задержался… И зря…

Оглядывается на меня и медленно моргает, шепнув:

— Резко стало не до смехуечков.

Пастухов скрывается на лестнице, а Гордей, отодвинув меня в сторону, заходит в кабинет. Недоуменно озирается по сторонам поисках причины, из-за которой он уловил во мне тревогу, и оборачивается на меня.

Я успела спрятать папку в сейф, быстро и бесшумно прибраться.

Щурится.

Я скрещиваю руки на груди и вскидываю бровь, пряча за надменностью отвращение, которой пожирает меня изнутри.

— Что не так? — хрипит он.

— Все так.

— Не юли. Что с тобой?

— Тебе покурить не надо? Побыть одному? А еще тебе не мешало проспаться.

— Что-то не так.

— Все так. Я, как и ты, имею право запереться одна и подумать.

— Над чем? — Гордея покачивает, но он не отводит от меня горящих, как в лихорадке, глаз.

— Над смертью твоего отца, над твоей изменой, над беременностью Верочки и нашем скором разводе, — твердо чеканю каждый слог, скрывая в пренебрежительном тоне липкую грязь.

Гордей молчит, и через несколько секунд тяжелого мыслительного процесса в пьяном мозге, выдает итог:

— Нет, тут что-то другое. И это тебя… Аллочка… так завела, да?

— Я не буду с тобой вести сейчас разговоры по душам, Гордей. Ты пьяный, отвратительный урод, которому можно еще ко всему прочему похрюкать, чтобы полностью соответствовать образу.

Я хочу его оскорбить намерено. Я хочу, чтобы он ушел, но он, мудила, игнорирует мои грубости и продолжает всматриваться в мое лицо.

Я не уверена, что я бы раскрыла карты не будь его измен, а сейчас тем более не хочу делиться откровением, что все эти годы его отец пылал совсем не родственными чувствами.

Да и толку делиться этой грязью?

Он же мертв, а меня ждет развод.

Господи, это нечестно, что на меня, обманутую женщину, навалилось столько мерзости, будто вселенная намекает, что слезы из-за измен мужа — глупости. Это только вершина айсберга, и самое противное — это то, что я не смогу, просто не смогу ни с кем поделиться этим.

Как мне теперь смотреть в глаза свекрови? Я ни в чем не виновата, но ее муж хотел меня, и в нашем браке с Гордеем он мог быть очень близко ко мне.

А я ничего не подозревала.

Я, как восторженный щенок спаниеля, видела от свекра лишь заботу, отцовскую любовь и радость за сына, что он так удачно выбрал себе жену.

Вот тебе и Цветочек.

— Уже поздно, — в кабинет заглядывает моя мама. — Я думаю, что пора всем спать.

И никто не подозревал.

Чему я удивляюсь? Я же, например, не думала, что Гордей может мне изменять. Мои дети о таком не думали, наши родители, а на деле оказалось, что мой муж вполне способен на мерзости.

Весь в отца.

Удивительно. Один штрих, и все изменилось. Я теперь не хочу оплакивать свекра, который обратился из хорошего человека в тихого извращенца.

— У нас тут разговор не окончен, — Гордей пошатывается.

— Завтра поговорите, — мама тянет меня за руку. — День был сложным, а говорить надо на трезвую голову, Гордей.

—Ты что-то скрываешь, дорогая, — цедит сквозь зубы Гордей. Над бровью вздувается венка гнева. — Я тебя хорошо знаю, чтобы понять это.

‍

Глава 19. Как же я ошибалась

— Что между вами происходит? — шепчет мама.

— Все, мам, спокойной ночи, — мягко толкаю ее к двери.

— Папа тоже ничего не говорит, — сердито отмахивается. — Прекрати, Лиля.

— Он мне изменяет, — шиплю в ее лицо. — Вот что происходит. Изменяет с бывшей одноклассницей.

Мама недоуменно моргает, а затем прижимает к губам пальцы и опять моргает.

Отказывается верить.

Мы же такая красивая семья, а муж у меня — золотой мужик, хорошо воспитанный прекрасным отцом.

Разве Гордей мог?

— Господи, — мама сипит. — Может, ты ошибаешься?

— И все остальные разговоры потом, мам, — вновь подталкиваю ее к двери.

— Ляль… Ты не руби так все сразу…

— А я рублю? — приближаю свое лицо к ее. — Я эти дни как в аду. Ничего я не рублю, но развод будет. Ясно? К черту эту семейку.

— Алису точно удар хватит, Ляль… Она же…

Меня внутри передергивает от имени свекрови, перед которой я чувствую дикую нелогичную вину, стыд и страх, что будет с ней, если все вскроется.

Не хотела бы я узнать, что, например, Гордей хранит голые фотографии жены нашего сына Льва.

— Давай, мам, — мне все же удается вытолкнуть маму в коридор. — Я хочу спать. День, как ты сказала, был тяжелым.

Понимаю, что в полумраке в шагах пяти стоит Гордей и тяжело дышит. Мама смотрит в его сторону, потом на меня и торопливо уходит, что-то невразумительное буркнув себе под нос.

Закрываю дверь на защелку, которую при желании снаружи можно без труда открыть. Во всем доме — только в кабинете свекра стоит замок, который закрывается на ключ.

И теперь понятно почему.

— Открой дверь, Ляля, — раздается тихий голос Гордея, который медленно давит на ручку с другой стороны.

— Теперь твоя очередь мне мозги жрать? — сжимаю защелку, которой не позволю провернуться. — Мы все для себя уяснили, Гордей.

— Пап, — раздается тихий сонный голосок. — Ты еще не спишь.

— Нет, не сплю, — вздыхает Гордей, — а ты чего не спишь?

— Вот проснулась. Мама спит уже?

— Да, — Гордей лжет.

— Идем к нам, — тихо предлагает Яна. — Не буди ее. Она сегодня очень устала.

— Да, знаю.

Отпускает ручку, которая с тихим скрипом возвращается в горизонтальное положение. Я хочу выскочить в коридор с криками, что я не сплю и самой спрятаться в комнате с детьми от Гордея, но я же, благородная душа, решила лишний раз не травмировать детей.

Хотя бы в первую неделю после смерти дедушки.

И они любят Гордея, и сейчас он им нужен, чтобы залечить раны. Даже пьяный очень нужен.

— Потом к утру вернешься к маме, — шепчет Яна.

Раздается тяжелые шаги, а закусываю губы до боли.

Пытаюсь отдышаться. Дом свекров для меня уютным гнездышком, в котором я могла отдохнуть, расслабиться, а теперь я хочу его сжечь, и начала бы я с нашей Гордеем комнаты.

Как я могла так обмануться?

Выдыхаю. Лезу в комод. Из верхнего ящика достаю пилочку, маникюрные ножнички и решительно иду в ванную комнату.

Судя по ракурсу на одной из фотографий, камера спрятана в душевой лейке.

Я хочу проснуться. Пусть все это будет кошмаром, но я вскрываю диск, на котором центральный выпуклый и зеркальный кружочек теперь не кажется просто частью дизайна.

Так и есть.

Под зеркальной круглой штучкой спрятана маленькая камера, которую я в ярости выдергиваю из корпуса и сжимаю в ладони.

Закрываю глаза.

Когда Алла мне сказала про Гордея, я думала, что хуже быть не может.

Как я ошибалась.

Как я, мать его, ошибалась.

Я оставляла этого извращенца без страха и подозрений с моими детьми. Меня начинает трясти.

Все это для меня слишком.

Я отказываюсь верить в то, что все годы доверяла тихому мерзавцу.

Да, можно сказать, что мы не властны над своими чувствами, однако у скрытых камер и слежки нет никакого оправдания.

Боже мой.

Я не боялась оставаться со свекром один на один.

— Нет, — сжимаю камеру крепче. — Нет… нет…

Он мертв. Его закопали, и я должна просто закрыть эту страницу. Мне сейчас важно уничтожить фотографии. Те, что я нашла, и те, что еще могут быть вместе с видео.

В телефоне свекра вряд ли что-то будет, потому что Алиса знала пароль, всегда могла схватить его в любой момент и без страха покопаться в нем. И сегодня с утра сидела с его смартфоном, пересматривала фотографии, рыдала и перечитывала переписки в мессенджерах. Переписки не были криминальными, подозрительными и варьировались от теплых и семейных до деловых и вежливых.

Может, в ноутбуке хранятся видео и снимки.

Как же тошно.

Или пусть все узнают, кем был на самом деле Вячеслав?

Нет. Лучше светлая печаль о хорошем человеке, чем все эти вопросы, которые сейчас терзают меня, и чувство гадливости.

Нет.

Я не хочу взглядов от свекрови, у которой, как и у меня, перевернется мир. Не хочу видеть в глаза родителей ужас, омерзение и чувство вины.

Можно, конечно, ткнуть рожей Гордея в дерьмо его отца, но… меня останавливает не желание его обезопасить.

Сейчас с камерой в руке я понимаю, что моего мужа в последнее время напрягали ласковые слова в мою сторону. Напрягали вечные советы, как быть хорошим мужем и как ему повезло.

Нет, в нем не было явной агрессии и он не огрызался на отца, но напряжение в нем было, раз я в такие моменты пыталась свести все в шутку или прибегала к убеждению, что муж у меня замечательный.

— Хватит, — цежу я сквозь зубы, не позволяя себе углубляться в мысли, от которых несет гнилью. — Хватит.

Я чувствую, что я теряю контроль и ухожу глубже в грязь, которой могу сейчас захлебнуться.

Моя жизнь была иллюзией, которая лишь чуток истончилась, а я уже задыхаюсь.

Я должна взять себя в руки, и с холодной головой уничтожить фотографии и, возможно, очистить ноутбук, а после оставить этого урода в покое. Пусть им займутся в аду. Пусть черти ковыряются во всех его грехах, а не я.

Не я.

Я живая, и я лучше буду страдать из-за неверного мужа.

Глава 20. Не туда копал

В дремоте мне кажется, что меня кто-то гладит по плечу, поглаживает ладонь, прижимается щекой к виску.

На судорожном выдохе открываю глаза.

Надо вернутся в кабинет, забрать фотографии и заглянуть в ноутбук свекра. Очистить все, а то есть риск, что правда вскроется не в тех руках.

Оно мне надо?

Выхожу в коридор. Тишина. Подкрадываюсь к комнате детей и прислушиваюсь. Улавливаю тихое похрапывание. Это Гордей.

На цыпочках крадусь по коридору.

Лучше бы я узнала, что свекр изменяет. Он тогда бы был просто козлом, как и многие другие мужики.

У кабинета притормаживаю, опять прислушиваюсь и бесшумно просачиваюсь за дверь.

Через пару минут я откладываю в сторону папку со снимками, меняю пароль сейфа на дату рождения Алисы на всякий случай.

Собираюсь с мыслями и понимаю, что ноутбука-то в кабинете нет и не было.

Вероятно, он в офисе свекра, который постоянно туда-сюда таскал, как он говорил в шутку, “печатную машинку”.

Умер-то он в офисе, в который он, вероятно, как обычно, отправился с “печатной машинкой”.

Трясутся руки.

Он мог наяривать на снимки и видео со мной, сидя за своим большим рабочим столом?

Очень даже.

А затем я вспоминаю шутливые жалобы Алисы в телефонных разговорах по поводу того, что опять Славик ушел медитировать в кабинете.

У него был неприкосновенные полчаса по нечетным вечерам после ужина в кабинете. Он запирался, говорил жене, что ему нужно уединение в тишине, чтобы очистить мозги.

Это сейчас, учитывая мои находки, понятно, что вот такое уединение — ненормально, но до всего этого…

Тридцать минут посидеть с чашкой чая в тишине и в своих мыслях? Почему нет?

И я соглашалась со словами Алисы, что у каждого человека должно быть хотя бы полчаса времени на то, чтобы спрятаться в своем уголке.

Мы же не знали, что он за закрытой дверью не только чай пьет!

И, видимо, Алиса в отместку мужу тоже выделила себе тридцать минут “медитации” в библиотеке.

— Я тоже решила, что меня нельзя тревожить по утрам за чтением, — вздыхала она. — Верно говорю, Лиля? Ишь ты, эти мужики напридумывают правил, а у меня тоже могут быть правила.

А после смеялась.

Боже, какой изврат.

Как сейчас мне противно. И кажется, что я чувствую выдох мертвого свекра у щеки, который шепчет:

— Гордею повезло с тобой, Цветочек.

Никакой скорби, тоски и печали.

Вот ни капельки.

Хорошо, что помер, урод престарелый. Готова прийти на могилу и плюнуть на нее. Всех вокруг убедил в том, что он милый и пушистый, что он добрый, любящий и заботливый.

И как же меня злит то, что у меня нет сейчас возможности спрятаться за Гордеем, который тоже оказался лжецом.

Мне не найти у него защиты и поддержки.

Почему мы все были такими тупыми и наивными кроликами перед болотной тварью?

Нет смысла распускать сопли.

Встаю.

Через пять минут с папкой, бутылкой с остатками виски и зажигалкой в кармане выхожу на крыльцо дома и торопливо шагаю в сторону дальнего участка сада, на котором в этом году решили выкорчевать старые кусты и деревья. Там сейчас бардак и неделю назад “любимый дедушка” устроил костер с внуками.

Было очень весело сжигать кусты, ветки, пни. Передергиваю плечами, ведь теперь смех, шутки и взгляды свекра воспринимаются иначе. Сейчас мне кажется, что он смотрел на меня липко, оценивающе и улыбался мерзенько.

Сейчас сожгу фотографии и станет легче. Должно стать.

А потом подумаю, как добраться до ноутбука.

Стою перед пепелищем под белой луной. Прижав локтем папку к ребрам, открываю бутылку с виски и делаю один глоток. Он обжигает язык и глотку, и я слышу:

— Только не ори.

— Юра, — цежу я сквозь зубы.

— Меня оставили в гостевом домике отоспаться, — вздыхает Пастухов. — Вместе с водителем, а он, блять, знаешь, чо устроил?

Я молчу и в отчаянии смотрю на луну, умоляя ее, чтобы она ударила Пастухова лунной кувалдой по голове.

— Он храпит, — цыкает Юра.

Я разворачиваюсь к нему.

— Я не вру, — пожимает плечами. В рубашке без пиджака он кажется еще толще. — Храпит громче меня. Это возмутительно. Вот я решил поспать под открытым небом.

— У меня выйдет разбить бутылку о вашу голову? — тихо спрашиваю.

— Сноровка нужна, Лиля, — спокойно отвечает Пастухов. — Серьезна сноровка. Это не так легко, как показывают в фильмах. Ты просишь у меня мастер-класс?

— Я прошу вас уйти.

— Что в папочке? — Юра взгляда не отводит. — Я никому ничего не расскажу. Честное пионерское, Лиля. Что там? Ты эту папку нашла в кабинете Славика, верно? И что там, Лиля?

— Вам не кажется, что это не ваше дело?

— Не мое, конечно, — Юра расплывается в улыбке, — но мне твой свекр не нравился, Лиля. Слишком приличный и правильный. Я бы сказал, вылизанный. Вот я и хочу подтвердить свою тонкую чуйку.

— Но это не помешало вам говорить, какой он был прекрасным человеком.

— А стоило сказать, что мне в его присутствии было не по себе, и наслать гнев сопливых и рыдающих? И я копал под него и ничего не выкопал. И это, — он поднимает палец, — плохой признак. Но, похоже, либо копатели у меня хуевые, либо не в ту сторону копали.

— В папке мои фотографии, — холодно отвечаю я, крепко сжимая бутылку. — В том числе обнаженка, снятая на скрытые камеры в сауне, в душевой кабине.

Молчание, и Юра чешет щеку.

— Вот блять…

— Теперь вы можете идти.

— Вот блять… — повторяет Юра, кривится и передергивается, — Фу, блять… Фу! — замолкает и шепчет. — Не ты фу, Ляль… ну, ты меня поняла…

— Теперь вы уйдете или попросите посмотреть фотографии? — приподнимаю бровь.

— Фу! — Юра опять кривится и оступает. — Лиля, блять! Я вот могу понять оргии, любовниц, сломанные пальцы, вырванные зубы… Но не это. Знаешь, что? Я тоже был влюблен, итить-колотить, в чужую женщину! — повышает голос. — Но не снимал ее на скрытые камеры и не дрочил в уголочке на эти снимки. Я просто ждал своего выхода и жил своей жизнью… Да потом, конечно, были у нас свои сложности, но… вот такого не было.

— Мне насрать на вашу жизнь.

— Вот тихушник, мать его, — Юра приглаживает жидкие волосы на макушке. — Иди и скажи Гордею.

— Нет.

— Он должен знать.

— Пошел он в жопу, — цежу я сквозь зубы. — У него есть Верочка.

— Хуерочка, — Пастухов щурится на меня. — И ведь гадство такое. Пообещал, что буду молчать.

— Отличные вышли похороны? - смеюсь я. — Вы накушались?

Глава 21. Мы живем дальше

Кидаю ветки в костер. Огонь почти сожрал папку с фотографиями, от которой остался краешек и уголок.

Они чернеют и исчезают под всполохами огня.

— Лиля? — вздрагиваю от голоса Алисы. — Ты что делаешь?

— Костерок развела, — отвечаю шепотом и прикусываю кончик языка.

— Я Пастухова сейчас уговаривала лечь спать, — подходит ко мне и вздыхает. — Что за человек? Выхожу на крыльцо, а он качается на качеле. Еще и мне предложил.

— И качеля его выдержала?

— Так хорошая же качеля, — Алиса всхлипывает, — ее Слава… Слава ставил…

Играть сочувствие и печаль куда тяжелее, чем ее проживать.

— Все будет хорошо, — приобнимаю Алису.

— Только вы остались у меня…

— Надо это просто пережить.

— Как? — едва слышно спрашивает Алиса.

— Мы его уже похоронили, — тихо отвечаю я. — Проводили в последний путь, и… теперь только положиться на время, которое лечит.

Что я могу еще сказать свекрови? Только это, и мои слова выходят довольно сухими и безэмоциональными.

Алиса понятия не имеет, что реальность на деле еще хуже, чем она есть для нее сейчас.

Муж — извращенец, а сын нагулял ребенка на стороне, и ее слезы по утрате — это, можно сказать, привилегия, которой я лишена.

И если я вывалю на нее всю правду, то она не выдержит ее. Она из тех женщин, которых можно назвать тепличными. Она добрая, наивная и всегда пряталась за мужем.

Я могу ее добить.

— Как Гордей, держится?

— Держится.

— Он сейчас может отстраниться, Лиля, — Алиса вздыхает. — Он в этом не похож на отца.

Очень надеюсь, что Гордей не унаследовал от отца сомнительные пристрастия в слежке и подглядывании.

Пусть будет только кобелем, который не может удержать дружка в штанах.

— Да, может отдалиться, Лиля. Может оттолкнуть, но это не значит, что ты ему не нужна. Нужна, — находит мою руку и мягко ее сжимает. — Просто не хочет быть для тебя слабым. Ему тоже нужно время, чтобы все понять и осознать… Это так страшно…

Опять всхлипывает, и через секунду плачет в мою грудь. Плечи вздрагивают, а я пустым взглядом смотрю на оранжевые языки огня и искры, что выпрыгивают из него и тухнут.

— Я справлюсь… — шепчет Алиса. — Справлюсь…

И теперь уже рыдает в моих объятиях.

В моей семье между мамой и папой случались ссоры, а вот между свекром и свекровью их не было.

Вячеслав был реально слишком прилизанным со всех сторон, и безукоризненно играл идеального мужа, которого я, бывало, сама ставила в пример Гордею.

Гордей в отличие от отца умел раздражаться, повышать голос и ссориться со мной. Он не отступал от скандалов, которые могли вспыхнуть из-за какой-нибудь мелочи, а его отец мастерски сглаживал все углы со своей женой, что мне казалось правильным.

Если женщина начинает бузить, прикапываться, то надо ее выслушать и поговорить. Вот Вячеслав умел говорить с Алисой, и сейчас я начинаю прозревать.

Не из-за великой любви он был таким.

Он изучил свою жену, как хирург анатомию человеческого тела, и знал, каким надо быть для нее мужем.

— У меня есть вы…

Алиса отстраняется от меня, вытирает слезы и слабо улыбается, вглядываясь в мое лицо.

Боюсь, что на ее месте я бы тоже не заподозрила Вячеслава в той грязи, что я нашла. Обычные люди не ждут от близких, что они могут быть уродами, и этим пользуются. Нас так легко обмануть, если знать подход.

— Что же, — Алиса кутается в халат, — будет за нами наблюдаться с небес.

Нет, спасибо. Не хочу, чтобы он еще мертвым за мной следил.

— Он прожил хорошую жизнь, — выдыхает Алиса, — и столько людей будут помнить его… Все хорошо… Мы с ним еще встретимся… Он дождется меня…

— Только вы не торопитесь с ним на встречу, — ежусь от холодного ветра, что вырывает из костра веер оранжевых искр.

— Не буду, — держит меня за руки. — Сейчас главное — друг друга беречь.

Вот я и стараюсь сберечь хрупкую иллюзию обычной семьи, по которой расползаются черные трещины.

— Мы будем все по нему скучать, — Алиса печально улыбается на затухающий огонь. — Теперь я ему буду цветы покупать.

Очень неловко.

Если честно, хочется просто уйти.

— Зато Гордей может выдохнуть, — горько усмехается Алиса, — никто не будет его поучать, как быть отцом и что надо третьего родить.

Мы с Гордеем планировали и договаривались о двух детях с небольшой разницей, а тут выясняется, что “дедушка” третьего нам хотел?

Мне опять становится мерзко и начинает подташнивать, а после всю изнутри передергивает. Мне опять чудится выдох у шеи и шепот:

— Ты же мой Цветочек.

— Пойдемте в дом, — хрипло отзываюсь я и тяну за собой Алису, — нам надо поспать… поспать…

Кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы выдернуть себя из холодной липкой лужи страха, которая начала меня засасывать.

— Мы живем дальше, — оглядываюсь на Алису. — А живым важно спать и отдыхать.

Мне теперь надо добраться до ноутбука. Я с каждой секундой убеждаюсь в том, что свекр хранил не только физические фотографии в сейфе. Распечатал свои самые любимые снимки, как мы делаем это с семейным архивом, а остальное сохранил на ноутбуке.

— Да, ты права, — кивает Алиса. — Надо отдохнуть, — так и стоит на месте. Хмурится и шепчет. — Что могло спровоцировать сердечный приступ?

Глава 22. Претензии?

Мы с Гордеем почти сталкиваемся лбами, когда я распахиваю дверь.

Девять часов утра.

Мы оба помятые, бледные и молчаливые. И смотрим друг на друга уставшим зверьем.

От него тянет прогорклым перегаром и сигаретным дымом.

— Чего тебе? — спрашиваю я.

Я почти не спала. Только ныряла в дремоту, так мне казалось, что со мной в кровати лежит холодный труп свекра.

— Душ принять, — беспардонно проходит в комнату. И доброе утро, дорогая.

Расстёгивает помятую рубашку, стоя ко мне спиной.

Не защитил и предал.

Да, к моей обиде за его измену примешалось нелогичное разочарование, что мой муж не смог рассмотрел в отце тихого маньяка.

Или, может, рассмотрел, а?

Может, он знал, что его папаша был одержим мной, и подыгрывал ему?

Гордей оборачивается, почувствовав мой взгляд.

Меня внутри передергивает от того, что вижу в Гордее тень свекра. В его темных глазах, черных бровях, волевом подбородке и губах.

— Я сегодня пойду на консультацию с адвокатом.

Это наглая ложь. Сегодня я займусь не адвокатами, а поисками ноутбука, который я должна уничтожить. Я даже не стану его открывать, подбирать пароль. Просто разобью, а после я загляну к Алле, которая подозрительно затихла.

— Удачи, — Гордей усмехается. — Могу поделиться контактами.

— Обойдусь.

— Ну да, — стягивает рубашку, — ты же гордая и независимая. В любом случае, мы бы могли вдвоем сразу обратиться к адвокатам. Нет?

— Нет, — цежу я сквозь зубы. — Возьми с собой Верочку.

— Зачем она мне у адвоката? — расстегивает ремень на брюках.

— Для поддержки, — ехидно отвечаю я.

— Боюсь, что та поддержка, которую она мне оказывала, будет верхом неприличий, — снимает брюки и отбрасывает их в сторону. Стоит передо мной в одних тонких трусах-боксерах, которые не могут скрыть его утренней эрекции.

— Кажется, кто-то вышел из горя, раз пошли разговоры о поддержке, — вскидываю бровь.

— А ты и рада? — хмыкает. — Ну, я же тебе сказал, что тебе стоит чуток подождать со своими разговорами о том, какой я кобель и козел. И сейчас, кстати, — его глаза разгораются злостью, — будет к слову, что мой отец переворачивается в гробу, да?

Я молчу.

Руки мокрые от холодного пота.

— Кстати, ты, наверное, думаешь, что он помер от того, что узнал о Верочке? — Гордей щурится. — От Аллочки?

— Я ничего не думаю.

— И вызвал он меня на порку? М?

— Без понятия.

— Ну а что? Все очень логично, нет?

— Какая уже разница, — цежу сквозь зубы. — Он уже мертв.

— Можно ли тогда сказать, что я убил своего отца? — Гордей насмешливо вскидывает бровь.

Я должна сейчас уйти, но я не могу сдвинуться с места.

— Действительно, — Гордей тихо посмеивается и шагает в сторону ванной комнаты, — как я мог милому и прекрасному Цветочку так подло изменить?

— Не называй меня так, — глухо клокочу я.

— Почему? — останавливается у двери ванной комнаты. — Тебе же вроде нравились каламбуры “цветочки для цветочка”.

— У тебя какие-то ко мне претензии?

Гордей пристально смотрит на меня, и я понимаю, что сказала лишнего. Разговор становится липким.

— Претензии по поводу? — наконец спрашивает оторопевший Гордей.

Вот будет смешно, если я сейчас этой перепалкой подтолкну Гордея к мысли, что между мной и свекром могло бы что-то быть.

Поэтому я резко перевожу тему на обвинения:

— По поводу того, что я не в особом восторге от новости, что ты опять станешь папой.

Есть надежда, что Гордей еще не протрезвел. Он вчера много выпил, и у него явно сильное похмелье, которое угнетает когнитивные функции мозга.

— Да я тоже не в восторге, знаешь ли, — кривится, а после запирается в ванной комнате, и я закрываю глаза.

Прислушиваюсь к шуму воды, а затем стук, грохот и отборные маты от Гордея. Неужели я налажала со сборкой душевой лейки?

— Какого черта? — шипит Гордея и повышает голос. — Ляль! Это ты душ сломала? Нахуя, Ляль? Что за детские игры?

Похоже, он решил, что я душ сломала ему назло и чтобы с утра ему прилетела по голове моя маленькая женская мстя.

О камерах он не знал.

— Он ночью не работал, — отвечаю я Гордею тоже на повышенных тонах, прикидываясь дурой. — Я его немного поковыряла.

— Немного поковыряла?! — выглядывает из ванной комнаты мокры и разъяренный. — Да ты его на части раскурочила!

Вот теперь я выхожу из комнаты. Разбудить детей, позавтракать, и уехать на пару часов под каким-нибудь убедительным для свекрови предлогом.

Глава 23. Тошнит

— Гордей Вячеславович, — всхлипывает Лена, когда я вхожу в приемную.

Зареванная, опухшая и вся в черном. На похоронах секретарша отца очень много плакала. Сменила несколько платков.

Говорят, что секретарши либо отсасывают боссам, либо они в курсе всех его секретов. Либо одно, либо другое.

Я не думаю, что папа потрахивал Леночку. Вряд ли. Не тот он человек. И сейчас я не о благородстве его души говорю.

Не хочу сейчас думать, каким он был человеком.

— Я пришел поговорить, — закрываю дверь и щелкаю замком.

Выходит очень зловеще и мрачно.

— О чем? Меня теперь уволят?

— А есть за что?

— Теперь же все поменяется…

— И правда.

Шагаю к диванчику и плюхаюсь на него. Мог, конечно, зайти в кабинет отца, занять его стол, но что-то не тянет.

— Я должен знать, Лена, звонил ли ему кто-нибудь перед его смертью. Приходил ли, — закидываю ногу на ногу. — Может, он сам на какую-либо встречу ходил.

Я не могу понять, почему сегодня я проснулся с чувством, что мой отец был не тем, кем мы его видели и знали.

Это неправильно. Так не должно быть. Я обязан сохранить светлую память о нем и оставить его в могиле, но что-то не так.

И это “что-то не так” проснулось сегодня с диким похмельем. В тот момент, когда я хотел принять душ, а душевая лейка над моей головой буквально развалилась на части.

Она была явно разобрана и неумело собрана, судя по свежим царапинам и сколам. Я поинтересовался у Ляли, она ли этой ночью чудила, на что она огрызнулась: “Душ ночью не работал” и торопливо вышла из комнаты.

И в ней что-то поменялось. И дело не в моих подвигах.

Я учуял страх и стыд.

Что произошло ночью?

Я помню свой вопрос об Алле, потом Ляля заперлась в кабинете отца и затем этот взгляд, в котором больше не было скорби.

Что-то не так. С моим мертвым отцом и Лялей.

Нет, нет, нет. Не хочу об этом думать.

Может, нахуй все это? Он же умер, его закопали и пусть лежит под соусом “хороший отец, любящий муж и заботливый дедушка”.

Почему я сейчас почувствовал в нем такую явную угрозу? Он же действительно был хорошим семьянином.

Очень положительным человеком. Без изъяна. Не прикопаешься ни с одной стороны. И все его любили. Он был примером идеального мужика для женщин, друзей, родственников, подчиненных и для меня.

Только вот сейчас мне все это кажется лишь красивой картинкой, по которой я пытался строить свою жизнь, чтобы папу не разочаровать.

Если потеряешь Лялю, то второй такой женщины не найдешь.

Тебе повезло с Лялей.

Ляля такая умница и красавица. Настоящий цветочек.

Береги ее.

Я соглашался с ним, а сейчас понимаю, что меня все эти слова раздражали. Однако я давил в себе раздражение и даже агрессию, потому что… Потому что нет ничего плохого в том, что папа так любит невестку. Ляля же стала частью нашей семьи, и она, правда, замечательная женщина.

Он был частым гостем в нашем доме. Часто заезжал “по-пути” в те моменты, когда меня не было дома.

Чтобы увидеть внуков.

Внуков, ага.

Внуков.

Сжимаю кулак на подлокотнике.

Он мертв, и я не должен ковыряться в своих подозрениях. Мне противно. И было противно Ляле за закрытой дверью в кабинете, но почему? Что она там увидела, нашла, узнала?

И это давление от отца, что я должен носить идеальную Лялю на руках, пылинки сдувать было всегда в его словах и в отношении к ней.

И как не к месту я сейчас вспоминаю его шутку, которую он обронил.

“Я бы взял ее второй женой”

Я тогда знатно охуел с ложкой во рту, но все смазалось криками полугодовалой Яны, и папа сменил тему.

И сколько раз мне было сказано, что я счастливчик и при любых обстоятельствах это подчеркивалось, будто ко мне снизошла богиня.

Тошнит.

И в последние два года я наши встречи сократил и настаивал, чтобы отец прекратил лезть в нашу семью. То с цветами для Ляли, то с подарками для наших детей, то случайными набегами. И чувствовал себя говном, который непонятно почему несмело идет против отца. Он же хороший. Он же ничего плохого не делает. Он просто любит нас и хочет проводить с нами больше времени, а я против.

Против того, чтобы он сидел пил чай с Лялей в мое отсутствие, готовил ужины, беседовал по душам.

Был против, и никто не понимал этого. Я и сам не понимал, и вместе с моим тихим бунтом становился чужим в собственной семье, которая была лучиком света для стареющего отца.

Он был одержим нашей семьей? И наш брак с Лялей был для моего отца реализацией своих желаний, которым он не мог позволить осуществиться?

Он всегда говорил, что у него есть долг перед моей мамой и обязательства.

Зато ему никогда не нравилась Вера. И он откуда-то был в курсе, что я год назад принял ее в свою фирму после сложного развода.

— Да, я думаю, что была встреча, — Лена ставит на столик передо мной чашечку кофе. — После нее он приехал… ммм, расстроенный, и уже позвонил вам. И я думаю, что знаю, — лицо Лены кривится в гримасе недовольства, — с кем была эта встреча.

‍

Глава 24. Что ты тут делаешь?

— С кем? — задаю я вопрос, не дождавшись продолжения от Лены.

— Это был четверг, — она вздыхает, — а по четвергам ваш отец… не знаю, стоит ли вам такое говорить…

— Говори.

Я начинаю терять терпение.

— У него по утрам четвергов всегда чашка кофе и Алла, — Лена опять кривится. — Алла Зайцева…

— Да знаю я эту суку, — поскрипываю зубами.

Лицо Лены озаряется беглой улыбкой, которую она прячет за скорбным вздохом. Она нашла единомышленника, которому тоже не нравится Аллочка.

— Зачем они встречались?

Алла была любовницей отца?

Нет. Вряд ли. Слишком просто и глупо для его роли хорошего и приличного семьянина.

Я знаю, что поддерживал теплые отношения с Аллой, как с подругой Лили и как с бывшей сотрудницей, но еженедельные встречи — перебор.

Чешу щеку.

А так ли мне надо знать, о чем говорили Алла и свекр.

Ну, допустим, она сказала отцу, что его нехороший и бессовестный сын изменяет жене. Ну и что дальше?

Отца мне это не вернет.

Однако меня очень сильно царапают еженедельные встречи с Аллочкой.

надо сказать, что Лиля с ней реже встречалась, чем мой отец, хотя эта сучка была очень настырной.

— Наверное, вашей маме не стоит знать об этих встречах, — говорит Лена. — Да и вам я зря сказала.

— Считаешь, что она была любовницей моего отца? — хмыкаю с легкой иронией.

Я точно уверен, что это глупость несусветная. И это не сыновье нежелание принять, что папуля мог быть козлом. Я просто уверен, что не стал бы он спать с Аллой, а встречи их носили иной характер, чем утренние тайные перепихоны по-быстрому.

Мутит.

— О мертвых либо хорошо, либо никак, — Лена складывает руки на коленях, — но… он пришел после Аллы в явном раздрае.

— Она его бросила, и его сердце не выдержало? — смотрю на Лену, которая поджимает губы. — Или… ммм, не знаю… например, залетела и пошел шантаж?

— Тогда вам зачем звонить?

— Хороший вопрос, Леночка. Я как-то выбиваюсь из подозрений о его изменах с Аллой, — киваю. — Или, может, он хотел покаяться сыну, а? Вот сердце и не выдержало. Как говорится, вина убивает человека.

Лена серьезно задумывается. Все-таки ей нравится идея, что ее мертвый босс завел с ее предшественницей роман.

Может, сама бы хотела быть на ее месте?

— Он вам что-нибудь сказал?

А еще она решила, что я ее союзник, раз мне тоже не нравится Алла. Интересно, как скоро она понесет свои подозрения в широкие массы?

— Нет, ничего не сказал, — встаю и шагаю к двери кабинета отца. — Лен, — оглядываюсь, — ты, выходит, стояла у его могилы и рыдала с мыслями о том, что он изменял?

Лена хмурится и молчит.

— И матери моей с таким упоением заливала, каким он был прекрасным человеком, — обхватываю холодную ручку двери и медленно ее проворачиваю до тихого щелчка, не сводя взгляда с Лены, которую я завел в ловушку. — Разве прекрасный, светлый и добрый человек обзавелся бы любовницей на старости лет?

— Зря я раскрыла рот…

— А кому он звонил?

Молчит. Так зря я повернул в сторону агрессии.

— Говори уже, Лен. Ты же, выходит, подслушивала.

— Не знаю, кому конкретно, но он поднять записи из какой-то клиники…

— Чьи?

— Я не расслышала, — Лена отводит взгляд, — в этот момент позвонили уже мне по поводу доставки новой кофе-машины. Да и про клинику я тоже, может, уже додумала. Он говорил тихо.

Так, все чудесатее и чудесатее. Головная боль нарастает до пульсирующих комков в висках.

Захожу в кабинет. Сколько раз я тут бывал?

В голове проносятся воспоминания, в которых я кручусь в кресле, а папа говорит, что однажды все это будем моим. Правда, тогда стол был другим и интерьер уже давно поменялся.

Зачем я пришел?

Меня опять нагоняет черная тоска.

Я любил проводить в детстве с ним время, но я уже не сопливый пацан, а мужик, который в последнее время чувствовал к отцу чаще раздражение.

Подхожу к столу.

Может, мне лучше заняться чем-то другим?

Например, разводом. С ним-то мне все предельно ясно, а со смерть отца что-то тревожит.

Так тревожит, что я не могу осознать того, что моя жизнь с каждой секундой рушится по кирпичикую

Сажусь за стол. Несколько минут смотрю на закрытый тонкий серебристый ноутбук. Я часто его видел в руках отца.

Открываю ноутбук. Требует пароль. Ничего странного и нелогичного, но беспокойство почему-то нарастает.

Могут ли там хранится какие-нибудь отцовские секреты? Тайные переписки? Залежи порно?

Смотрел ли мой отец, полный достоинства и приличий, порно? И какие у него были предпочтения?

Лезу в ящики в поисках какого-нибудь блокнота, в котором папа мог записать пароль от ноутбука. Он же человек пожилой.

В ящике нахожу бутылек с аляпистой этикеткой, на которой красуется золотой дракон и китайские иероглифы.

— Что за хрень? — задаю сам себе вопрос и открываю бутылек, а внутри маленькие черные шарики, которые походят кроличьи фекалии. — Что за…

Принюхиваюсь, и в нос бьет острый травяной запах. Фыркаю, прижимаю ребро ладони к носу, и слышу удивленный голос Лены:

— Лиля?

А затем через несколько секунд в кабинет врывается Лиля и замирает с круглыми глазами на пороге кабинета. И в глазах ужас, паника и смятение. Кажется, она не ждала у меня увидеть.

— Любопытно, — закрываю бутылек с китайскими травяными шариками и прячу в карман, глядя на молчаливую Лилю. — И какой сюрприз.

— Ты какого черта тут делаешь?

Не узнаю голос жены. Тихий и отчаянный. И меня удивляет тот факт, что этого отчаяния не было в ее словах, когда она говорила про мои измены.

— У меня к тебе тот же вопрос, дорогая, — откидываюсь на спинку кресло и медленно покачиваюсь, тихо повторяя, — то же вопрос.

Глава 25. Доволен?!

Ноутбук открыт.

И я не знаю, как объяснить Гордею, что я забыла в офисе отца.

Раньше я приходила к нему с детьми, которым он тут все показывал и рассказывал, а я с Аллой могла кофе выпить в приемной и поболтать. Свекр не был против.

Он же у нас такой душечка.

И сейчас Гордей сидит за его столом, и я вижу в нем Вячеслава. Только помоложе и с острым недобрым взглядом.

И я не могу понять, нашел ли Гордей что-то в ноутбуке или нет.

Почему я не хочу говорить ему того, что его отец был извращенцем? Потому что не хочу, блин, все это обсуждать с Гордеем. Не хочу и все, будто за фотографиями есть еще что-то, что можно нарыть и ужаснуться.

А Гордей начнет рыть, и криками, что его отец тихий маньяк ничего не закончится.

Я хочу просто развода с ним без дополнительных и левых деталей из взаимоотношений со всей его семьей.

Пусть Гордей уйдет в заботы с Верой, как бы это могло быть при обычном сценарии с мужской неверностью.

Но, судя по его взгляду, я могу не надеяться на легко и просто.

Если я сейчас сбегу, то это будет глупо и ничего не решит. Особенно странно будет, если я кинусь к столу, схвачу ноутбук и рвану к закату.

— Ляль, — говорит Гордей, — что ты тут делаешь? — затем встает. — Хотя подожди.

Обходит стол, неторопливо шагает ко мне, а я шепчу, отступая в сторону:

— Не подходи ко мне.

Гордей кидает на меня удивленный взгляд и выходит в приемную:

— Лен, оставь нас.

— Ладно, — тихо отвечает Лена. — Мне все равно надо в бухгалтерию.

— Лишние разговоры будут наказуемы, Лен. Как принято? — голос у Гордея мрачный и холодный.

— Мне все предельно ясно.

— Теперь иди.

Гордей дожидается, когда Лена уйдет, запирает приемную и возвращается в кабинет. Расстегивает верхние пуговицы на рубашке, с хрустом разминает шею и шагает к столу.

Разворачивается ко мне и в ожидании скрещивает руки на груди, привалившись к столешнице.

Ну, прямо биг-босс.

— Объясни, что происходит.

— Не хочу, — цежу сквозь зубы.

— Почему?

— Потому что ты мне больше не муж.

— Все еще муж, Ляль, — хмыкает. — Прекращай сиськи мять. Знаешь, тут выяснилась одна интересная подробность. Папа с Аллой встречался каждую неделю. Как ты думаешь, зачем?

Я недоуменно моргаю. Это еще что за новости? Каждую неделю? Что, блин, происходит?

— Ты тоже удивлена, да? — Гордей усмехается. — И я не думаю, что она была его любовницей.

Прикусываю кончик языка, немного приподнимаю подбородок и отвечаю:

— Это уже не имеет никакого значения.

— Имеет, Ляль, раз ты тут, а не у адвокатов, — Гордей с угрозой прищуривается. — Ты мне лжешь, и лжешь уже с ночи. Развод, неверный муж, сопли и слезы у тебя отошли в сторону, и я теряюсь в догадках, что же тебя так отвлекло от козла-мужа. И если ты тут, то… — он зло улыбается, — в этом виноват мой мертвый отец.

Я молчу.

— Знаешь, я бы мог предположить, что ты была его любовницей, — не отводит от меня взгляда. — Как вариант, да?

Я все еще молчу, потому что мне кажется, что если я сейчас скажу хоть слово, то меня вывернет наизнанку от отвращения и брезгливости.

— Но не в твоем стиле, — качает головой. — Ты бы под него не легла. Может, была влюблена?

Его взгляд темнеет, а на виске вздувается венка гнева.

— Не смей… — сипло отзываюсь я.

— Была влюблена, а приходилось довольствоваться мной? Мы же так похожи, да?

Меня начинает трясти. Я однажды, рассматривая семейный архив фотографий, с живым удивлением говорила, что Вячеслав в молодости копия Гордея. Ну, они, правда, похожи. И я без какого-либо намека это сказала. Лева и Яна тоже похожи на Гордея. У Варцовых сильная “порода”.

— Прекрати, — сглатываю я.

— И, наверное, папа не с проста так был очарован Цветочком?

— Замолчи! — рявкаю я. Замолкаю и стискиваю зубы, в безуспешных попытках унять сильную дрожь. Тихо проговариваю. — Остановись, Гордей, я тебя очень прошу. Тебя ждет Вера, твой новый ребенок. Если в тебе есть хоть капля уважения ко мне, оставь все это и займись своей новой жизнью.

— Что, блять, происходит?! — гаркает Гордей и делает ко мне шаг. — Это мой отец! И Я, мать твою, все равно узнаю, что он, нахуй, тут устроил! И в этом замешана еще и ты! Его любимый цветочек, вокруг он скакал на цырлах!

— Он за мной следил! — взвизгиваю я, больше не контролируя себя. — Следил! Снимал на скрытые камеры! Они в душевой, в розетке спальни в его доме! Он следил за мной с восемнадцати лет! У него сейфе были мои фотографии! Доволен?!

Глава 26. Нет... Нет... Нет...

А затем я кидаюсь к столу в желании расхерачит на мелкие осколки этот ублюдочный ноутбук, в котором можно найти другую грязь.

Я сейчас уверена в этом на все сто процентов.

А Гордей, козлина такая, прекрасно знает, что я не могу держать язык за зубами, если меня встряхнуть злостью.

Хотя он бы и сам докопался до того, что его папаша мерзкое чмо, которое подрачивало на меня.

Ненавижу!

Гордей на полпути ловит меня, а я уже верещу, пребывая в дикой и неконтролируемой истерике.

— Не трогай меня! Не трогай!

— Успокойся!

— Нет!

— Да чтоб тебя! Лиля!

Я в ярости отталкиваю его, отступаю и выдыхаю, смахнув волосы с лица. Гордей смотрит на меня, а по его взгляду я никак не могу понять его эмоций по поводу такой замечательной новости о папуле.

— Ты мне не веришь, да? — в отчаянии спрашиваю я.

Молчит, а по лицу пробегает тень брезгливости и растерянности. Верит, но вслух не хочет или не может этого сказать.

— Послушай, — вновь медленно выдыхаю я под немигающим взглядом, который стекленеет, — все же наша главная проблема — это развод.

Хочу перевести тему.

Переключить себя и Гордея на то, что решаемо, ведь мы живые. С изменами можно разосраться, развестись и разгрести последствия неверных поступков.

А тут что мы можем сделать?

Этот гондон мертв. Не выкопать же его и отпинать?

— Гордей, отдай мне ноутбук…

— Замолчи! — рявкает он на меня и вскидывает в мою сторону руку с выставленным указательным пальцем. Переходит на хриплый шепот. — Замолчи.

Я замечаю, что по нему пробегает волна дрожи, которая рождается от ярости.

Если бы Гордей мог переломать ноги Вячеславу, то я бы приняла это решение с женской благодарностью, пусть и между нами пролегли его измены, но этого не будет.

Гордей вышагивает по кабинету, нервно приглаживает волосы, а затем переворачивает с грохотом узкий стеллаж у стены. Молча.

Папки рассыпаются по паркету, и я зажмуриваюсь.

Я чувствую себя грязной и виноватой.

Я знала, что так и будет, хоть это совсем нелогично.

Но я должна была понять, заметить и почувствовать, а так выходит, будто я потакала старому извращенцу.

— Что в ноутбуке? — рычит Гордей.

— Не знаю, — сжимаю кулаки. — И знать не хочу.

Вероятно, Гордей сейчас тоже не очень доволен всей сложившейся ситуацией, и тоже видит в ней свою вину.

Это странно. Из-за Веры я не чувствую в нем бурлящих эмоций, а из-за отца и его пристрастий я аж осязаю кожей его злобу, бессилие и страх.

Да, в нем есть страх. Неужели за меня? Он тоже считает, что не защитил свою семью?

Перевожу на него взгляд, и шепчу:

— Не надо в это лезть глубже, чем есть.

— Почему?

А у меня чуйка визжит, чтобы мы остановились, а у шеи вновь чувствую влажный и липкий выдох.

— Что там может быть, Ляля?

Я не боялась с Вячеславом оставаться одна.

Меня начинает трясти.

— Надо остановиться, Гордей. Он мертв.

Мы часто пили чай, когда Вячеслав заезжал по пути и закидывал, например, как в последний раз мешок грунта для моего садика с красными лилиями.

У меня дрожат губы, а по щеке скатывается слеза.

Месяц назад был этот мешок с грунтом, и чай с моим любимым тортиком.

Я пячусь.

Гордей так и не моргает.

Чай с тортиком, а после…

— Надо остановиться…

Но мои мысли уже не остановить.

Потому что я понимаю, что у меня задержка.

— Ляля.

Чай заваривал Вячеслав.

Хорошо и весело посидели, обсуждая, как Яна на днях изрисовала лицо Левке маркером и как он несколько часов ничего не замечал.

Вячеслав посмеялся, и сказал, что было бы неплохо уже третьего родить.

А затем меня потянуло в сон.

— Хватит, — хриплю я. — Хватит. Умоляю хватит…

Меня потянуло в сон, и Вячеслав ушел, а я решила, что могу вздремнуть пару часов до возвращения Левы с футбола и Яны с танцев.

Я еле доползла до кровати и вырубилась, будто несколько суток не спала.

А теперь у меня задержка.

И проснулась я тогда, когда уже Гордей с детьми были дома и возились на кухне. Они не будили меня, решив, что надо мамочке отдохнуть. Я была разбитой, помятой и за дикой головной болью я проигнорировала дискомфорт между ног.

Я посчитала, что ко мне заглянул грипп, а с гриппом у меня иногда начиналась и молочница. Плюс ко всему за неделю до этого Яна со Львом валялись с температурой.

— Нет, — всхлипываю я, — нет… господи… нет…

Глава 27. Я же идиот

— Ляля…

Голос Гордея пробивается ко мне сквозь ватный гул в ушах и мои громкие истеричные всхлипы.

— Нет… нет… нет…

Я не понимаю, где нахожусь.

Я нырнула в липкий ужас с головой.

Когда я нашла фотографии, то знала, что тонкая корка льда подо мной треснет и что я захлебнусь вонючей грязью.

— Ляля!

Стальные пальцы Гордея сжимают мои плечи, а его черные глаза ищут во мне хоть искорку просветления.

На секунду его лицо смазывается, и я вижу Вячеслава.

— Нет!

И я опять кричу в попытках отбиться от Гордея, который тащит меня к диванчику, что вызывает во мне новую волну паники.

— Пусти! Нет! Нет!

— Ляля, это я! Я! Ляля!

Но его громкий голос не успокаивает, а объятия не дают чувства безопасности.

— Ляля!

У Ляли крышу снесло.

Гордей на секунду выпускает меня из рук, чтобы снять пиджак, и я кидаюсь прочь.

— Ляля!

Он нагоняет меня у двери, накидывает на плечи теплый пиджак и вновь тащит к дивану. Судорожный вдох, и в нос ныряет терпкий запах полыни, острота перца и тлеющего уголька из деревенской печи.

Гордей уже много лет не изменяет этому парфюму. Он четко ассоциируется у меня с одним из осенних вечеров, когда ловкие сильные руки завязали на моей шее мужской шарф, а я сказала, что мне очень нравится этот запах.

Размытое видение из прошлого переключает мозг, и я возвращаюсь в реальность.

Меня еще трясет, грудь рвут всхлипы, но на диване рядом со мной сидит Гордей, а не его мертвый отец.

— Я оставалась с ним одна… Одна…

— Ляля…

Я смотрю на Гордея и замолкаю.

И он молчит.

Он не дурак, и осознает, что моя истерика была не из-за голых фотографий. Я это вижу по его взгляду. Черному и обреченно-разъяренному.

— Ляль… — он выдыхает.

— У меня задержка… — шепчу я. — Задержка, Гордей… Он… Я… Месяц назад, Гордей, он приезжал…. Чай, Гордей… Чай… Говорил, что тебе и мне пора третьего ребенка…

А затем порываюсь опять встать и сбежать, но Гордей рывком возвращает меня на диван.

Я забиваюсь в угол, подтягиваю к себе колени и обнимаю их, покачиваясь из стороны в сторону.

— Ты мне не веришь…

Гордей молча достает пачку сигарет и зажигалку. Вскрывает ее дрожащей рукой, достает сигарету, сует в зубы и зависает на несколько секунд.

Щелчок, вспыхивает огонек, и Гордей медленно затягивается дымом. Смотрит перед собой тем взглядом, с которым мужчины убивают, но некого убивать.

Не на кого сейчас выплеснуть злобу, которая выходит из его груди медленным дымными выдохами и дрожью.

Можно обвинить меня.

Это же я его впустила.

Я потворствовала этим встречам, и я жду, что Гордей закричит и скинет на меня ответственность. И я даже готова к этому, потому что так будет легче, чем сидеть сейчас и осознавать, что ничего нельзя сделать кроме того, как молча курить.

— Тебе не нравилось, что он…

— Замолчи.

— Но это так… Тебя раздражало то, что он приезжал… Раздражало…

— Лишь раздражало! — повышает голос и в диком остервенении смотрит на меня. — Лишь раздражало! Но я не понял! Не понимал! Да и как такое можно вообще понять?!

Замолкает, стискивает зубы и вновь затягивается.

— Что за пиздец, — Гордей стряхивает пепел прямо на паркет и повторяет, как тихую мантру. — Что за пиздец…

— Давай… просто… Гордей, давай…

— Ты опять про ебучий развод? — переводит на меня тяжелый взгляд. — Про Веру?

Я неуверенно киваю. Мы можем спрятаться за разводом. И я, и он. Он тоже это понимает. Развод сейчас может стать спасением. Разбежимся в разные стороны.

— Он тебя изнасиловал, — четко проговаривает Гордей. — Я же правильно понял? Опоил и отымел. Да? И, возможно, в ноутбуке есть запись этого мразотства. Так?

— Я не знаю…

— А ты мне тут, блять, про развод вещаешь.

— А что мне еще говорить?

— Это может быть и мой ребенок, Ляль, — Гордей бросает окурок на паркет и давит его носком туфли.

— Мы предохранялись, — сглатываю, — а вот вы с Верой, похоже, что нет…

— Об этом хочешь поговорить? — вскидывает бровь. — Сейчас? — опять повышает голос. — Сейчас?!

— А почему нет?! — рявкаю я. — Лучше о том, как ты трахал другую бабу, чем о том, что твой отец был уродом! И, может, если бы ты не был занят потрахушками с Верой, то ничего бы этого не было! Может, ты бы тогда понял, что у него едет крыша! Он твой отец! Твой! А ты мой муж! Ты должен был меня защитить! Ты! А ты с Верой снюхался!

Едва заметно щурится. Дергается верхняя губа.

— И ты больше ничего не решишь! Ничего не изменишь! — верещу я. — Ничего! Единственное, что ты сейчас можешь, это развестись со мной!

Гордей встает, прячет пачку сигарет и зажигалку в карман брюк, не отрывая от меня взгляда.

— И я просила тебя не лезть, — смотрю на него в отчаянии. — Просила оставить меня в покое и продолжать лелеять свою скорбь по нему. Что толку от тебя сейчас?

Наклоняется и спокойно говорит:

— Ты права, Лиля, не защитил, однако прежде всего ты у меня искала защиты или у моего отца? М? Сраный патриарх клана, — цыкает, — душный ублюдок. И я думаю сейчас, что я не горевал, а не мог поверить в свое счастье, что он подох.

— Так ты полез на Веру, что недотягивал до папули? — меня опять накрывает дрожь.

— Возможно, — взгляда не отводит.

— Так ты мужик или подросток в бунте?

Я должна заткнуться. Я говорю гадости, за которыми скрываю страх и отчаяние.

— Я для тебя, для матери, для всех других был лишь сыном своего отца, Ляля, — он вздыхает. — Его продолжением, которое должно, в конечном итоге, стать его копией. Так что, подросток в бунте слишком громко для меня. И знаешь, мужиком для тебя был мой отец, у которого мне стоило многому поучиться.

— Прекрати…

— Что ты сразу полезла в кусты, Ляля? — скалится в улыбке. — И ведь будь ты в него влюблена, то это было бы куда понятнее и проще, чем то, что ты видела в нем идеального мужа, отца, деда и человека. Если бы ты в него влюбилась, то честной давалкой ушла бы от меня, а так годами вы все чуть не молились на него, и мне и слова против не сказать. Я не подросток, Ляль, нет, — наклоняется ближе и шепчет. — Я чувствовал себя в семье идиотом. Я не знаю, как вести бизнес, я не знаю, как ухаживать и радовать жену, я не знаю, как воспитывать детей, я не знаю, как общаться с матерью, я не знаю, как правильно шнуровать туфли. Меня надо учить, мне надо советовать, подсказывать. Я же идиот, да?

Молчу, потому что я не могу опровергнуть того, что не было советов. Они были, но такие, против которых не возмутишься, ведь будешь выглядеть реально идиотом. И со многими советами я, пусть мысленно, но соглашалась.

— И раз я такой идиот, — Гордей распрямляется и повышает голос до вибрирующих ненавистью ноток, — то можно отыметь мою жену! И ведь, правда, идиот! Правда! И теперь я опять идиот даже после его смерти! Потому что нихуя с ним больше, блять, не сделаешь! И как ты думаешь, — смотрит на меня взглядом безумца, который может сам себе вскрыть глотку, — а не провернул ли он такой фокус со Львом и Яной, а?! — переходит на рев, от которого дрожит воздух. — Может, они мои младшие брат и сестра?!

Глава 28. Нахихикалась

— Они твои дети, — у меня кружится голова.

Накрываю лицо ладонями и замолкаю.

Я не знаю, что делать дальше. Да и если честно, я будто отключаюсь от реальности, в которой я ничего не контролирую и ничего не решаю.

Все, во что я верила, оказалось лишь радужной пленкой на черной вонючей жиже.

Я любовалась разводами, а под ними булькало дерьмо.

И любовалась не только я.

Мои родители, свекровь, родственники, друзья и знакомые.

Я должна признаться в том, что если бы Гордей в открытую пошел против отца с претензиями, что он слишком настырно лезет в нашу семью, то я бы его не поняла.

Не поняла бы и рьяно возмутилась.

Я бы не доверилась его решению оборвать связь с папулей, и его раздражение и разговоры о том, что Вячеслав проявляет излишнее участие в нашей семье, я в лучшем случае игнорировала.

Он был хорошим семьянином, который старался сохранить в семье крепкую связь, теплые отношения и заботу друг о друге.

Это ведь такая редкость в наше время, когда семьи дробятся на отдельные ячейки, между которыми нет ничего кроме слабых условностей.

Я еще спрашивала у Гордея, разве бы он не хотел сохранить и с нашими детьми в будущем такой близкий формат семьи?

В общем, оскалился бы Гордей в открытую, то никто бы его не понял, да и скалится было как бы не за что.

Не приближайся к моей жене и детям, потому что ты меня раздражаешь?

Раздражение — не причина рвать с семьей отношения, а четко понять и объяснить, почему Вячеслав — угроза, было невозможно.

Я же не поняла. И, например, мои родители ничего не подозревали, а они Вячеслава знали до рождения Гордея, а они, вроде, не дураки.

Да и Алиса вряд ли могла предположить о темной стороне мужа.

Если Гордей — идиот, то мы все — блаженные дебилы.

И главная дебилка — я.

Чаи распивала, и явно бы окрысилась на Гордея, потребуй он прекратить чаепития.

Как так?

Почему?

Ты в чем-то нас подозреваешь? Что это еще за разговоры ты такие ведешь? Ты кем меня считаешь? Ты совсем больной? Это неправильно с отцом так себя вести!

Я смеюсь в тихой истерике.

— Если Лева и Яна не твои дети, то как удачно, что Вера залетела, — убираю с лица руки. — Да?

— Тебе смешно? — хрипло спрашивает Гордей.

— Да. У тебя есть запасной вариант.

Он молчит несколько секунд, не мигая смотрит на меня и усмехается. Я понимаю, что цапнула я его слишком глубоко.

У меня не всплывают в памяти другие моменты, в которых меня уносит после чая или других напитков рядом с Вячеславом, но сказала я то, что сказала.

Провернула нож несколько раз в животе Гордея. Намотала его кишки и выпустила их.

Но я не чувствую удовлетворения, что сделала ему больно до быстрого и беглого подергивания левого нижнего века.

Мне тошно. Тошно от себя.

Он прав. Я не видела в нем мужчину, которому безоговорочно должна доверять, и считала, что Вячеслав имеет право воспитывать его и учить, каким ему быть мне мужем.

Мне же нравилось, что я была особенная, что с меня надо сдувать пылинки, что надо цветы покупать и вечно восторгаться, как со мной-то повезло.

Если не папа скажет сыну, как надо относиться к любимой женщине, то кто тогда?

Может, свекру еще стоило влезть третьим в нашу постель и поучить сына, как удовлетворять жену?

Перебор, Ляля? Да?

Перебор, конечно, а вот напоминать, что надо купить цветы — нет. Тут можно смущенно улыбнуться. Хи-хи, мать твою, хи-хи. Нахихикалась, Ляля?

Теперь ищешь виновного, чтобы стало легче?

А если отзеркалить ситуацию, и пофантазировать, что моя мать приезжает к Гордею, они общаются, дружат и никто не видит в этом ничего плохого и сомнительного, но мне муторно. Она ведь идеал, ее все любят, а еще она смеет отпускать мне замечания, например, чем кормить мужа и как его радовать.

И все клали на мое недовольство, потому что это же ТВОЯ МАМА!

Особенно муж, который восхищен великой женщиной и видит в ней вторую маму. Смогла ли бы я в неосознанном раздражении порвать отношения с матерью, обрубить с ней общение просто потому, что мне не нравится, что она привозит банки огурцов любимому зятю?

И в каком бы я была состоянии под таким гнетом постороннего и семейного восхищения и очарования этой идеальной мразью, которую я еще и люблю, как ребенок.

Эту привязанность, авторитет перед родителем не искоренить, если на протяжении многих лет человек был для тебя примером.

А Вячеслав был примером для Гордея, и он его любил, потому что роль хорошего отца он играл замечательно. Как и роль хорошего мужа, и хорошего друга.

Мой отец про него говорил, что если на кого всегда есть положиться, то это на Славика. Так и было. Славик помогал, выручал и всегда на связи.

И теперь я понимаю, что это не из-за благородства его души, а из-за больной психики, которая требовала от него быть чуть ли не богом, которому молятся смертные дураки.

Он не семейный клан создал, а секту, блин.

А если пойти дальше и натянуть эту ситуацию на Гордея и на нашего сына? Нет, не выходит, потому что Гордей другой. Он не Вячеслав. Он выстраивает авторитет с детьми иначе. Не как “патриарх”, на которого надо равняться и который определяет жизненный путь детей. Они для него не наследники и не продолжение в извращенном понимании, а дети, у которых могут быть свои цели, и не надо им жить с понятиями, что они, например, они унаследуют бизнес и что на них большая ответственность за семейное дело.

Хочешь, Лева, заниматься футболом с мечтой, что станешь известным футболистом? Дерзай. Гордей не делал ремарки, что это наивная цель и что футбол футболом, а нашему сыну придется однажды, когда набегается с мячом по полю, обязательно войти в семейный бизнес и поднять на новые вершины успеха. Он же Варцов!

Гордей другой.

И не стал бы он говорить сыну, что иди и купи цветы жене. И не приезжал бы он в его отсутствие чай попить. Не стал бы.

Закрываю глаза, зажмуриваюсь и прижимаю кулак ко лбу в попытках унять дрожь.

— Я не могу больше вспомнить моментов с подобным, Гордей, — говорю тихо, едва слышно. — И знаешь, он же не сразу… Он же постепенно вползал в нашу семью. Годами незаметно становился все ближе и ближе, — поднимаю взгляд на молчаливого Гордея. — Возможно, он почуял, что твое терпение на исходе, и пошел ва-банк и реализовал свои фантазии. Ну и продавить нас на третьего внука не выходило, да? Хоть в этом мы были с тобой на одной волне.

Глава 29. Муж объелся груш

— А почему мы не хотели третьего ребенка? — задает Гордей внезапный тихий вопрос.

Хороший вопрос, под которым нет скандалов, разговоров и предложений “а, может, еще за одним пойдем?”.

Мы хорошо обеспечены, проблем со здоровьем у меня не было, осложнений при родах, а сами дети — не проблемные.

Я не зашивалась до изнеможения. У меня были помощницы по дому, няня несколько раз в неделю, бабушки.

Рожай хоть роту, но мы остановились на двух.

А я хотела в юности много детей, но пришла к тому, что о третьем даже не думала, а Гордей не настаивал. И все это я завернула в обертку “мы планировали двух детей”.

— А ты хотел третьего? — спрашиваю я и добавляю еще тише. — От меня.

— Ты опять про Веру?

— Нет, — смотрю на него прямо. — Веры же не было у тебя все эти годы. Хм… Как прозвучало-то, да? Не было веры…

Усмехаюсь.

Мы оба не хотели детей друг от друга. И дело не в том, что мы были плохими мамой или папой. Или дети у нас какие-то не такие получались. Замечательные дети у нас, но к третьему не стремились.

Мы не уставали.

И не было никаких явных проблем.

Но были скрытые, о которых мы не хотели думать. Леву и Яну хотели и ждали, а затем… Мы будто выполнили минимальные требования друг перед другом.

Мы строго следили за защитой, и опять же не было откровенного разговора о контрацепции. Мы оба пришли к этому решению без бесед, сомнений и рассуждений, что мы останавливаемся.

Оно само как-то получилось. Два человека поймали одну волну и поняли, что они не те, с кем стоит рожать третьего ребенка.

— Смысл говорить сейчас об этом? — едва слышно отзываюсь я. — Припозднились мы.

Гордей смотрит в сторону окна, приглаживает волосы и щурится, будто пытается что-то разглядеть в редких облаках.

— А у тебя самой вера-то была? Хотя бы в то, что я могу сам привезти эти блядские мешки с землей? — смотрит на меня. — М?

Я могу сейчас оправдаться тем, что я обратилась с вопросом о грунте для цветов к Вячеславу, потому что он сам любил возиться в саду, но неубедительно.

Совсем неубедительно.

И я помню, что когда я тогда разбитая и помятая спустилась, Гордей сказал:

— Что, опять папа приезжал? Это он привез землю?

Я кивнула, а он скрипнул зубами и проговорил так тихо, чтобы не услышали дети, которые в гостиной играли в приставку:

— В следующий раз позвони мне, Ляль, — прищурился, — это так сложно?

— Да я хотела попросить тебя помочь мне с землей… — попыталась оправдаться.

— Я не про землю, — ответил он мне тогда. — Я про внезапного гостя, который хуй ложил на мои просьбы предупреждать о своем визите.

А что было потом? Я ему ответила:

— Не заводись, Гордей. Он просто привез землю. Я в прошлый раз говорила, что пересаживаю цветы в саду… Он хочет быть полезным.

Вот сижу я сейчас перед Гордеем, бледная, заплаканная и всклокоченная, и хочу вернуться в прошлое и как дать самой себе размашистую и звонкую оплеуху.

А потом закричать. Да так громко, чтобы стекла из окон повылетали.

Идиотка!

— Хотя ты права, — Гордей усмехается, — нет никакого смысла теперь говорить о том, что муж у тебя был чмом, которого не стоит просить о помощи с землей.

— А ты бы ее привез?

— Конечно, моя дорогая, — скалится в нехорошей улыбке, — привез бы, чтобы быть хорошим мужем. В зубах цветы, в руках мешки! — сжимает зубами и гаркает в сторону. — Блять! Сука!

Шагает к столу в намерении его перевернуть, но останавливается, глядя на раскрытый ноутбук. Оборачивается:

— Есть идеи насчет пароля?

— Гордей… Не надо. Я тебя прошу…

— Я его взломаю, Ляль.

— Я не хочу, чтобы ты видел… Если там правда есть еще что-то… — у меня текут слезы.

— Мне нужны ответы.

Он не остановится и будет глух к моим просьбам уничтожить ноутбук, но видеть то, что, возможно, в нем хранится, он не должен.

Ни при каких обстоятельствах.

Одно дело слова, а другое — все узреть собственными глазами и прочувствовать свое бессилие перед мертвым маньяком до самого донышка.

Он — его отец, а я — жена.

— Говори, Ляль, — медленно чеканит Гордей.

— Послушай меня, пожалуйста, — сглатываю болезненный ком. — Тебе потом это не развидеть, Гордей. Позволь мне… Я дам тебе ответы, — протягиваю руку, — дай мне увидеть ответы, если они есть…

Гордей усмехается:

— Нет, — а после лезет в карман за телефоном. — Я сам их должен увидеть.

— Не надо, — всхлипываю я. — Я тебе не солгу.

— Дело не во лжи, — касается экрана и поднимает на меня взгляд. — Или в том, что я тебе не верю, Ляль. Я любил его, он был для меня папой-великаном, который катал на плечах, с которым я сидел здесь, в его кабинете, и играл у его стола.

— Прекрати… прошу…

Так больно, будто в сердце и легкие заливают расплавленное олово.

— Я хочу знать, кем он был на самом деле, — горько усмехается, — и кто на самом деле поднимал бокал шампанского с красивыми пожеланиями на нашей свадьбе. И в чьи глаза я смотрел, когда он умирал, — прикладывает телефон к уху. — Это мое право. Право, как его сына.

— Но как муж, Гордей… — у меня дрожит нижняя челюсть.

Какая глупая попытка его остановить, учитывая, что я видела в нем лишь картинку мужа, но не воспринимала его тем, к кому стоит прислушаться.

— Как и муж тоже должен все увидеть и понять, — на лице растягивается злая ухмылка. — Как муж, который объелся груш.

Глава 30. Это было легко

— Гордей, — я встаю и делаю шаг к столу. — Я заберу его, и уничтожу…

— Вернись на место, — рычит он и прячет телефон. — Будь добра…

Если я его раньше не слушала, то вряд ли буду сейчас это делать. Гордей прищуривается, когда я неуверенно кошусь на него.

— Вернись на место, Ляль.

А я ведь ко всему прочему еще подумывала, что, наверное, стоит не говорить ему в следующие разы о визитах Вячеслава, раз он начал к отцу проявлять недовольство.

Проскальзывала такая мыслишка. Мне было жаль стареющего свекра, который мог оказаться отвергнутым семьей сына. Это ведь так несправедливо. Он же хороший, а муж агрессивный идиот, который из-за эгоизма начинает дурить.

Скрывать встречи.

Это же финиш для отношений жены и мужа. Я ставила свекра выше человека, которому родила детей и с которым их воспитывала.

И только сейчас я это осознаю, будто вынырнула из ядовитого дурмана и мои мозги медленно проясняются.

Меня вновь начинает трясти.

— Ляль.

Я кидаюсь к ноутбуку, но Гордей перехватывает меня и мягко швыряет на диванчик:

— Села, блять, на место!

Его басовитый и разъяренный рявк выдергивает меня из паники, как хлесткая пощечина.

— Не говори так со мной…

— До тебя иначе не доходит, — смотрит на меня зверем.

— Я не виновата…

— Я тебя, мать твою, ни в чем сейчас не обвиняю, — медленно выдыхает. — Я тебя прошу не пытаться со мной сейчас заигрывать, что я должен видеть, а что нет. Тебя сейчас отвезут в клинику на осмотр, а я займусь ноутбуком. Не надо со мной говорить, как с дебилом, которого стоит оградить от говнища. Я увижу это собственными глазами.

— А что потом?! — взвизгиваю.

— Потом я побеседую с твоей подружкой, — скалится в улыбке. — Зачем-то она же встречалась с моим отцом, верно? Я могу предположить, исходя из его тяги к скрытой съемке и нездоровому интересу к нашей семье, она сливала ему информацию, которую получала от тебя. Ведь некоторые секретики можно рассказать только подружке.

— Я не делилась с ней никакими секретами, Гордей.

— Она у тебя любит припиздеть, — усмехается. — Очень пиздливая и лживая бабенка, которая тебе же скормила ту херобору, которой не было. Не сосался я с Верой ни на одной парковке, ясно?

— Зачем ей лгать?

— Ты меня спрашиваешь, Ляль? — вскидывает бровь. — Может, мой отец настолько решил пойти ва-банк, что через Аллочку толкнул мою измену, а ты ж у нас настолько гордая, что тебе хватит и клеветы, чтобы развестись.

— Но это была не клевета…

— Как удачно все сложилось, — смеется. — Но давай честно, Ляль, реально честно и без заигрываний, тебе бы хватило этого звонка, чтобы завести себя до грандиозного скандала. Ты уже в разговоре с Аллой все для себя решила. А потом бы появился мой отец, как рыцарь на белом коне… Весь такой понимающий, сочувствующий…

— Это уже… — я отступаю. — Я бы не была с ним… Что ты несешь?

— Это одно из предположений, — обходит стол и садится в кресло. — Но кто ж знает, может, он уже маразм начал ловить и решил, что жить-то ему уже не так много и надо менять жизнь. И, в принципе, оказался прав.

Откидывается назад и смотрит в потолок. Лезет в карман за сигаретами.

— Женился бы на Вере, то такого бы не произошло.

Он переводит на меня взгляд, и ему говорить не надо, чтобы я поняла, что я его заебала с тем, что скатываюсь и скатываюсь в тему с его интрижкой, а для меня это спасательный круг.

Я переключаю себя на Веру с Вячеслава, чтобы не поехать сейчас в запертом кабинете кукухой.

— Ладно, — сует сигарету в рот и подается вперед. Щелкает зажигалкой. — Конечно, найти причину всего этого в том, что я женился на тебе, это сильно, — затягивается, прищурившись на меня, — но да, с Верой бы этого всего не случилось. Не потому, что она умная или прозорливая. Нет. Она нагловатая дама, и еще дикая хамка, которая моего отца однажды прокатила на хуях. Она его терпеть не могла, Ляль. Это, сука, единственный человек, который послал моего отца отборным матом в пешее эротическое. В лицо. Глядя ему в глаза.

— Зато ты ей нравился, да? Ты был особенным для нее?

— До момента, когда заявилась на похороны, — Гордей выпускает дым изо рта колечками. — И, вероятно, это была маленькая женская месть, — скалится в улыбке. — погладить животик на похоронах моего любимого папочки перед тобой, глядя в твои глаза. И я ожидал что-то подобного, когда она явилась, и поэтому попросил выйти.

— Чтобы потом с ней сбросить стресс, да?

Я уже почти не думаю о свекре, о фотографиях, о ноутбуке и о том, что он мог со мной сделать. Я ухожу в ревность, обиду и гнев.

И, наверное, Гордей сейчас это понимает. Поэтому он не уходит от темы, позволяя мне зацепиться за Веру и его измену.

— Боюсь, что в тот момент у меня бы не встал, — коротко хмыкает.

— Так она бы очень постаралась, и получилась бы отличная месть тирану-отцу, — едко замечаю я. — И сучке-жене, которая недооценила самый настоящий алмаз. Ну, ладно я, но ты ведь о детях наших не подумал!

На секунду в мозгу вспыхивает острая мысль, что Гордей сейчас усмехнется и ехидно спросит “наших ли?”, но он вздыхает:

— С детьми у меня будет отдельный разговор, Ляль.

— О, скажешь, что это их мать виновата, что ты свой член в другую бабу пихал?!

— Я уж как-нибудь обойдусь без подробностей, что и в кого я пихал, — взгляда не отводит и выпускает дым из ноздрей. — И нет, постараюсь выражаться так, что ты у нас умница и красавица.

— Но ты так не считаешь?

Тушит окурок о столешницу с полным презрением к тому, кто раньше за этим столом сидел. Поднимает взгляд, молчит несколько секунд и усмехается:

— Логично же, что если я переключился на другую бабу, то ты оказалась у меня больше не на первом месте, Ляль. Если я, — смотрит прямо и пронизывающе, — взял и переступил границу, за которой мне больше не быть идеальным мужиком. И сделал я это, Ляль, легко.

Глава 31. Да мы тут сами

— Легко?

Мозг горит огнем, легкие плавятся от ярости, и мне уже все равно на ноутбук, на старого извращенца.

Отлично я отвлеклась от фотографий и возможного изнасилования, и как мастерски мне подыграл Гордей. Липкого страха больше нет.

В голове пульсирует болезненным узлом, что я больше не та женщина, с которой можно считаться и к которой надо относится с уважением.

И нет. Это не обида женщины, которая любила и была обманута мужем, а она на него положила жизнь.

Не ложила я жизнь на Гордея.

Из-под этой злобы выходит то, что отравляло меня все эти годы.

— Легко, да? А ты у нас сложности не любишь, — цежу я сквозь зубы. — Тебе было очень удобно в тени отца, потому что сам ничего из себя не представлял! Ты ничтожество!

Я выплевываю последние слова и сама в ужасе замолкаю.

Я даже свой голос, если честно, не узнала. В нем не ревность клокотала, а презрение и высокомерие.

И про ничтожество, между тем, было сказано без привязки к Вере. Это восприятие Гордея во мне было до Веры.

Обманутая женщина чувствует боль, жалость к себе, горькую обиду, а у меня выплеснулась фонтаном желчь, которую я долго копила.

Когда в мою душу упала первая капля вот этой незаметной неприязни и отчуждения к Гордею?

Я выходила замуж за него влюбленная и восторженная.

— Наконец-то ты это сказала вслух, Ляль, — Гордей хмыкает, а глаза черные-черные.

Я прижимаю пальцы к губам.

Гордей был для меня не мужем, а ничтожеством, мнение которого в последнее время меня не особо интересовало.

Как так?

В начале брака я смотрела на него совсем другими глазами. Он был для меня самый-самый, а потом в нашу семью вполз Вячеслав со сладкими речами, какая я замечательная и как Гордей должен быть благодарен судьбе.

И вместе с этими комплиментами он лил мне в уши, что Гордей не то, чтобы чмо, но его ждет долгая жизнь, в которой придется многому научиться. Он еще молодой, глупый, и успехи его пока незначительные. И его важно направлять, подталкивать…

И вроде бы все эти слова свекра несли смысл, что я поддержка для мужа, но в итоге они извращались в моей душе до “мой сын слабак и ждать от него многого не стоит”.

А эти шутки вскользь и наедине о прошлых неудачах Гордея? Подавались с якобы с отцовской любовью и беспокойством, но на деле мне скармливали яд. И я глотала. С восторгом.

Нет, никто никогда не говорил, что Гордей неудачник, и даже типа гордились им, но впитывала я то, что было спрятано под лживой заботой о сыне.

Месяцами, годами Вячеслав по капле пробивал мою слабую душу. Мастер манипуляций, скользкая тварь, гнилой мерзавец все обыгрывал так, чтобы во мне не было уверенности в Гордее, как в партнере, но в то же время я не должна была соскочить с крючка брака.

И нет.

Не был Гордей плохим человеком, а тем более ничтожеством.

Он старался достигать своих вершин, участвовал в воспитании детей, и любил меня. Да, не так, как должен был по мнению его отца. Он никогда не фонтанировал красивыми жестами, букетами цветов, пустыми комплиментами, но его внезапные редкие объятия были крепкими, жаркими и уютными.

Были.

Я повелась на цветы, громкие слова, на сраную показуху, в которой Вячеслав был золотым профи.

В последний год я вообще не могу вспомнить, чтобы Гордей схватил меня, прижал к себу и молча уткнулся в шею. Зато цветов хоть жопой жуй.

Комплиментов — гора.

Подарков — вагон.

И каждодневная игра на радость семьи, которая восторгалась, какая мы красивая семья.

И меня это устраивало. Я была довольной.

— Гордей, я… — шепчу я в пальцы, в ужасе глядя в темные глаза, в которых нет обжигающей обиды или ярости. — Я…

Я сказала вслух то, что он давно прочувствовал в отношениях со мной.

— Гордей… я не должна была…

— Мы же сегодня такие честные друг с другом, — усмехается.

В его кармане вибрирует телефон, который он торопливо выхватывает и смотрит на экран. Затем закрывает ноутбук, подхватывает его со стола и встает:

— Пойдем, — выходит из-за стола. — Нас ждут.

Останавливается под моим недоуменным и загнанным взглядом:

— Тебя в клинику сопроводит один из моих людей, а я сам я поеду к себе в офис и займусь ноутбуком, — устало вздыхает.

— Я сама… — закрываю глаза, чувствуя себя куском грязной ветоши. — Могу сама в клинику…

— Ты не в себе, — отвечает Гордей. — Одну тебя сейчас отпускать нельзя. Сам же я там в клинике… я не знаю, чего от себя ожидать, ясно?

— Да и не нужен ты там, — говорю я, не осознавая смысла сказанного..

— Верно.

Шагает к двери, и я встаю на ватные ноги. Зачем я это ляпнула?

И вспышками в голове проносятся отрывки воспоминаний, в которых я говорю Гордею на его предложения в чем-либо помочь:

— Да мы тут сами, — на кухне на совместной готовке ужина.

— А Слава уже починили беседку, — на крыльце ловлю Гордея с досками и инструментами. — Блин, вчера только сказала, а сегодня с утра уже все сделал.

— С Вячеславом договорилась, что отвезет в цветочный…

Я до боли кусаю кончик языка, чтобы остановить этот калейдоскоп памяти, которая решила сейчас сыграть со мной в злую шутку.

— Идем, — Гордей распахивает дверь, и отстраненно смотрит на меня. — Обойдемся без лишней беготни.

Глава 32. Тебе же нравятся хабалки

Василий, один из охранников Гордея, молча шагает рядом со мной. Сбитый мужик с широкими плечами, бычьей шеей и квадратным мрачным лицом.

Отправили его со мной, похоже, чтобы я в панике не сбежала, потому что поддержки я вряд ли от этого молчуна получу, а мне именно она сейчас нужна.

Не какой-то левый мужик, которого, кстати, я вижу в первый раз в своей жизни, и мне с ним некомфортно.

И я все еще в пиджаке Гордея. Я вцепилась в его полы и не могу отпустить, пусть и понимаю, что защиты эта стильная строгая тряпка мне не даст. Но снять не в силах.

— Вась, иди в машину, — раздается позади голос Гордея.

Останавливаюсь и замираю.

Какого черта? Он же сказал, что оставит меня тут на попечение своего верного песика, а сам свалит требовать у программистов взломать ноутбук.

Тревога внезапно отступает, и я начинаю злиться.

Какой он непостоянный.

Решил сам все проконтролировать? Вряд ли после моих слов, что он ничтожество, он проникся ко мне сочувствием.

И тут я вспоминаю слова Вячеслава, который однажды заявил, что мужчины если и ненавидят женщин, то лишь за неуважение.

Было сказано это не мне, не Гордею, а моему отцу в дружеской беседе в саду за культурным распитием утреннего кофе. Я тогда была беременная Яной на позднем сроке, и услышала эту “мудрость” краем уха в беготне за Левой, который упрямо заползал в кусты и ел землю.

И вот сейчас я вспомнила эти слова.

Вместе с этим я вспоминаю, как я выговариваю Гордею, что он не прав в ситуации, когда однажды приехал домой злющий, как черт, и на повышенных тонах сказал Льву, что не дедушка его должен забирать с футбола, а он. Его отец, который приехал за ним, а сына ускакал с дедулей.

— Это, блять, перебор! — рявкнул он мне.

— Может, ты задержался, а? — ответила я ему. — Заставил сына ждать? Вот он и ему позвонил, чтобы забрал?

— Нет, мам, — тихо тогда вклинился Лев. — Это дедушка раньше приехал.

— Что, опять мимо проезжал? — зло засмеялся Гордей. — Почему ты мне не позвонил?

— Блин, я не подумал, — Лева смутился, сглотнул и поднял взгляд. — Я тебя понял, пап.

После этого был звонок Вячеславу с громкими претензиями, чтобы он не занимался самодеятельностью и не выставлял его идиотом. А я? Я влезла с речами, чтобы он прекратил психовать из-за ерунды.

Только если для меня это была ерунда, то не для нашего сына, который теперь всегда дожидался отца. И в момент, когда дедушка вызвался отвезти его на внеплановую тренировку после нашего разговора, в котором я поделилась, что теперь и с утра наш футболист будет гонять мяч, он твердо отказался.

Потому что уже успел это обсудить с отцом.

То есть информацию о новых тренировках я получила уже после того, как Лев все разрулил с Гордеем, у которого утренние тренировки отняли бы много времени и внесли неудобства в его расписание.

Я тогда недовольно повздыхала, что можно было этим занять дедушку, но Лев не согласился со мной.

Потом я еще и от дедушки получила ненавязчивую порцию того, что внук отдаляется, и я хотела все как-то исправить. Как-то достучаться до Гордея и Льва, что надо быть терпеливее к пожилому человеку.

Фу, блин, как противно.

— Идем, — Гордей вырывает меня из воспоминания и берет под локоть.

— Передумал, что ли? — поднимаю на него взгляд.

Просрали мы с ним нашу семью, в которой я хотела видеть копию семьи Вячеслава. Прилизанную, как с картинки.

А мы могли бы построить свою.

Может, неправильную и не на зависть всем, но свою. Без веников цветов, но с отчаянной привязанностью и против всех.

У меня не хватило мозгов, а у Гордея смелости. Она начала в нем просыпаться только недавно, но я ее уже не воспринимала и игнорировала, отравленная ядом старой мрази, которая теперь гниет в земле.

— Может, тебе с Верочкой сейчас в клинику наведаться? — не могу удержаться от ехидства.

— Ну, я точно не поведу ее в клинику, в которой ты наблюдаешься, — тянет меня к крыльцу.

С Васей я тонула в черном и тоскливом омерзении, а с Гордеем возвращаюсь к живой злобе, которая вымещает из меня отвращение к себе.

И Гордей явно это понимает.

В неприязни к самой себе, скользком страхе, мыслях о том, что моим телом могли воспользоваться, я точно отъеду кукухой.

А в гневе и обиде за подлую измену с сисястой шлюхой — нет.

— Значит, тебе по душе большие сиськи, да? — цежу сквозь зубы. — Чтобы зарыться в них лицом?

Я позволяю себе полностью переключиться на распрекрасную наглую Веру.

— Они у нее свои? Или накачала баллоны силиконом?

— Где твоя утонченная аристократичность, Ляль? Что за выражения? — Гордей неторопливо ведет к крыльцу.

— Тебе же нравятся хабалки.

— А ты хочешь мне понравиться?

— Она полная моя противоположность, — игнорирую его вопрос, вглядываясь в строгий профиль с четкими изломами носа, скул и челюсти. — Ты ее любил, да? И я вам помешала вашей любви?

Гордей закрывает глаза, выдыхает и вновь смотрит перед собой.

— Так сложно ответить? Она ведь считает, что я тебя увела.

Мы уже поднимаемся по ступенькам.

— Какая ты коварная хищница, — усмехается Гордей.

— А на деле тебя просто женили на мне.

— Довольно спорно, — хмурится. — У меня тогда вообще были планы свалить в другой город…

— Вот тебя и удержали в городе женитьбой на милой хорошей девочке.

— Да и как удачно все совпало, что я влюбился в милую и хорошую девочку, — останавливается и смотрит на меня тяжелым взглядом. — Влюбился, Ляль, но спорить с тем, что отец был этому рад, не буду. И нет, не планировал и не хотел я жениться на Вере по великой любви. С ней было забавно, и да, я ее, можно сказать, использовал, а после все оборвал без лишних объяснений.

— Потому что папе она не нравилась?

— Пусть так, — раздраженно вздыхает. — Тебя же сейчас не переубедишь.

— А теперь почему? Опять стало с ней забавно?

Он смотрит в сторону, медленно моргает и устало чешет бровь. Я, как мазохистка, жду от Гордея новых обидных слов, чтобы те забили на время мысли о мертвом Вячеславе.

— Да, — вновь смотрит на меня, — было забавно, Ляль. Было много забавных моментов.

— Например?

— Например? — с наигранной задумчивостью тянет Гордей. — Например, у нее очень богатая фантазия. А теперь, — он, видимо, замечает, как меня начинает трясти от ярости, — идем.

Глава 33. Фиаско

— Прекращай, — укладываю Веру обратно на кровать. — Господи, Вер, ты раньше не улетала так. Слюни точно так не пускала.

Вытираю ее щеку от слюней.

— Тогда я была молодой, — с трудом отвечает мне. Хватает за полы пиджака. — А ты вот ты не был таким занудой.

— Так я тоже тогда был молодой.

— Херня какая, да, Гор? — всматривается в мои глаза. — И как ты меня кинул некрасиво.

Неуклюже встает, и смахивает волосы со лба:

— Гондон ты, Гор. Вот. Я же в тебя была влюблена, — поднимает глаза.

— А я нет.

— Да я уже как-то догадалась, — встает и пошатываясь идет к двери. Как ты тогда сказал? — оглядывается. — Было прикольно, да?

— Я уже не помню, что я тогда сказал.

— Пошел в жопу. Не помнит он, — кривится. — Я, блин, из-за тебя потом выскочила за такое мудачье, которое тебе в подметки не годится.

Отмахивается и выходит:

— Я хочу еще выпить. День дерьмовый.

— Да я понял. Вер, давай ты проспишься, — следую за ней. — По-хорошему, мне бы тебя уволить за то, что нашел тебя в архиве с бутылкой виски.

— Увольняй, — фыркает.

— Слушай, ну ты будь к сыну терпимее…

— Я его родила, — резко разворачивается ко мне, и ее заносит в сторону. Приваливается к стене. — Я была с ним всегда, пока его сраный папаша искал себя! А теперь что? Пошла я в жопу? И будет он жить с папой, потому что я стерва такая!

— Он подросток, — вздыхаю я. — Время все расставит по местам.

Я мог оставить рыдающую и пьяную Веру на охранников, но не стал. Почему? Не знаю.

Может, проникся ее некрасивым разводом с судами, скандалами и длительной нервотрепкой, и отчасти посчитал себя виноватым, в том, что она закрылась в архиве?

Мне было с ней тогда прикольно, но знал, что она была влюблена в меня, и хотела большего.

— О, я бы с тобой поговорила на тему подростков, если бы ты сам был в разводе, а твои дети выбрали мамулю, — она расплывается в улыбке. — И нахер тебя. Свет в окошке будет только мамочка.

Что-то меня царапает от ее слов.

Я тут, а не с женой, с которой все как-то не так. Мне с Лялей стало муторно, а объяснить себе в чем причина, не могу.

А еще с ней неуютно.

Лучше я потрачу время на пьяную бывшую одноклассницу, которую в прошлом жестко опрокинул на лопатки словами, что было прикольно, а теперь нет.

И с женой мне сейчас совсем неприкольно. Поговорить бы с ней, а я не знаю, о чем именно и как выразить то, что я весь пронизан тихим раздражением.

А она не поймет. Она уже давно меня не понимает.

Ладно, суну в цветы в руки, как обычно, получу мимолетный поцелуй в щеку и разговоры ни о чем.

Если поинтересуюсь у нее, как дела, то выяснится, что она опять о чем-то попросила отца.

Для детей я еще нахер не пошел, а вот для жены я уже давно там.

— У кого-то тоже в семейном гнездышке проблемы? — смеется Вера.

— Не придумывай.

— Да по тебе все видно, Гор.

Отталкивается от стены и скрывается на кухне. Вытаскивает из ящиков бокалы для мартини, банку оливок, а из холодильника — бутылку белого вермута.

— Как, кстати, твой старик?

У меня непроизвольно дергается верхняя губа. Вспышка агрессии, которой я тоже не могу найти объяснения.

— Ясно, — Вера открывает бутылку. — Не лучшая тема для разговора.

Сажусь за стол и откидываюсь назад, вытягивая ноги:

— С ним все хорошо. Живой.

— Дай угадаю, он не рад тому, что ты принял меня на работу, — Вера наливает в бокалы вермут тонкой струйкой.

— А не пойти ли ему нахуй? — хмыкаю я. — Это моя фирма. Мой проект, на который я у него ни копейки не взял.

— А у кого взял?

— На школьных обедах сэкономил, — перевожу взгляд на Веру. — Не все крутится вокруг моего отца, хотя… все все равно считают, что мне папуля помог.

— А он не отрицает.

— Нет, — улыбаюсь. — И он, сука, этим очень недоволен. Он знает, что ни при чем, и не лез ко мне с помощью в надежде, что у меня будет провал.

— Высокие отношения, — Вера усмехается, подносит к губам бокал с вермутом.

Вера не любит моего отца. Он до нее долго мягко и незаметно докапывался, пытался учить, что не стоит носить такие короткие юбки, что она красивая девочка, а не шлюха с трассы, и однажды получил в лицо “пошел нахуй, дядя. Кури бамбук”.

Конечно, после этого она не появлялась в нашем доме, а отец долго пребывал в возмущении, что эта мелкая стервь посмела открыть свой поганый рот. Как мало сейчас воспитанных девушек. Таких, как Ляля.

— Ты, что, опять отключился? — Вера щелкает пальцами перед моим лицом и опять пошатывается. — Ты такой пупсик, Гор. И знаешь, я даже в смелых мечтах не думала, что ты однажды будешь сидеть за столом на моей кухне. Такой весь мрачный и загадочный, а твоя жена сидит и ждет тебя.

— А ты все об этом, — отстраненно говорю я.

— Бесит она меня, — залпом выпивает вермут. — Она прямо та жена, которую тебе всегда хотел твой папаша, — отставляет бокал. — Это жуть какая-то, Гор. Я же помню ее. Другой была, а сейчас…

— Не говори о моей жене, — медленно выдыхаю.

— Ладно, — садится за стол, — если не о жене, то давай обо мне, — пьяно причмокивает. — Утешай меня, как у меня все будет хорошо. Либо увольняй, большой босс, — пытается кокетливо улыбнуться.

— Ты все еще на что-то надеешься? — усмехаюсь я.

— Я сейчас тешу свое женское самолюбие, — подпирает подбородок кулачком. — Ты не с семьей, а со мной. Да, ты пожалел пьянь из прошлого, но для твоей жены это фиаско. И мне не стыдно, что я злорадствую.

— Вероятно, это фиаско, — запрокидываю голову и касаюсь затылком стены. — Как твой муж решился с тобой развестись? Как и что предшествовало этому?

Глава 34. У нас все хорошо

— Отдай телефон, — шипит Вера и тянет через стол руку, — дай я этому козлу позвоню и скажу, какой он мудила. Хуежник блядский…

— Протрезвеешь, — прячу смартфон, который отобрал у Веры, в карман, — позвонишь.

— Ладно, сыну можно позвонить?

— Нет, — достаю пачку сигарет. — Ты еле ворочаешь языком.

— Вали нахрен, — Вера обиженно отмахивается. — Задолбал. Нафига ты меня на работу ваще принял, а теперь еще тут сидишь? Катись к своей Лялечке.

Вскрываю пачку, вытаскиваю сигарету и неторопливо разминаю ее:

— Про развод ответишь, нет?

— Чо ты прикопался? — Вера кривится. — Развелись, потому что мудло. Потому что все на своем горбу тащила, а он по выставкам скакал. Творческая натура, — морщит нос, — нет, претензий к картиночкам его нет… Знаешь, какие мои портреты рисовал?

Сую сигарету в рот.

— Какие слова говорил, — подпирает лицо кулаком. — Тебе и не снилось.

— Любите вы красивые слова, да? — хмыкаю и щелкаю зажигалкой.

— Так они у него от души шли, — вздыхает. — В начале все от души шло, Гор. После тебя я просто офигела, как оно может быть. Это просто… Даже не верится, что все так было, а потом я залетела и по голове ударила реальность.

Затягиваюсь. Дым обжигает легкие.

— Хотя не ударила, нет… — качает головой. — Нихрена она не ударяла, Гор. Все очень незаметно пришло к тому, что он может послать меня на хуй. При сыне. Нет, я-то в долгу-то не оставалась, и сама часто перегибала, но… просто в какой-то момент видеть его не могла. Да еще эти натурщицы, — смеется. — Молодые, с маленькими аккуратными сисечками…

Вновь подливает себе мартини, кидает в бокал три оливки и опять смотрит на меня:

— По сравнению с ними я какая-то корова.

Замолкает, щурится и рычит:

— Сейчас ты должен сказать, что я еще ничего.

— На твои сиськи пол офиса пялится вечно, — пожимаю плечами. — Ты же их вываливаешь аж до сосков.

— Раньше они тебе тоже нравились, а потом ты на доску перешел.

— Началось, — выдыхаю густой дым.

— Может, у меня после это комплексы начались?

— У тебя и комплексы? Что-то незаметно, Вер, — усмехаюсь. — У нас в спортзале посещаемость повысилась, как ты туда начала ходить.

— Ну, — кокетливо улыбается, — у меня очень симпатичный костюмчик.

Присасывается к бокалу. Выпивает вермут до дна, вытряхивает в рот оливки. Жует, а я вновь затягиваюсь.

— Обосрали меня с ног до головы, из дома выпнули и теперь я тут на съеме живу, — отставляет бокал. — И еще обвинили в том, что я с тренером сына переспала.

— А ты переспала?

— Я трахаться люблю с чувством, Гор, — Вера хмыкает, — а в эти последние годы если меня кто с душой и трахал, то только жизнь. Во все щели, и сил на другого мужика у меня не было. Я своего пыталась вытянуть.

— Как-то невесело, Вер.

— Да, неприкольно, — кивает. — Да и тебе тоже неприкольно, я смотрю. О разводе, что ли, задумался? Как так? — подается в мою сторону. — А что такое? Скромная доска оказалась не той? Или новую досочку нашел?

— Я себя в последнее время диким дебилом чувствую, — глотаю терпкий дым.

— Почему?

— Я тебе не могу сказать. И относятся ко мне, как к дебилу, — цыкаю. — Понимаешь? И не прикопаться, потому что… — задумываюсь, как бы донести свою мысль, чтобы меня поняли, но ничего не выходит. — Дело в нюансах.

— Ничего, короче, не изменилось?

Я молчу и стряхиваю пепел в пустой бокал, прямо глядя на Веру:

— Жестко, Вер.

— И я сейчас про твоего отца, если что, — она щурится. — Он у тебя, если честно, всех дебилами считал. И собирал вокруг себя, Гор, дебилов.

— Жестко, — повторяю я.

— У тебя вообще семья бесячая.

— Но замуж ты за меня хотела.

— За тебя, Гор, — Вера тянется к бутылке, — а не за твою семью, а она шла в комплекте с тобой, — прямо смотрит на меня. — А Лялечка идеально вписывалась в вашу кодлу. Без обид.

Опять себе льет до краев бокала.

— Как пазлинка, — прищелкивает языком и отставляет бутылку. — Поэтому если будешь разводится, — поднимает бокал, — она останется в семье, а ты — нет. Тебя ждет развод со всей своей семьей. И теперь я думаю, — скалится в улыбке, — что мне-то повезло по сравнению с тобой, Гор. Ну, подумаешь мой хуежник сжег все мои портреты, обвинил во всех грехах, но наши родители в это говно не полезли и вообще в стороне стояли и офигевали от наших диких страстей.

И Вера права. Ляля вросла в мою семью, стала ее частью и переняла все ее оттенки, как хамелеон. И она останется в ней, а я хочу выйти.

Но правда в том, что Ляля не пойдет за мной, не послушает и будет до последнего сидеть в болоте, в котором я гнию годами. Мне ее не вырвать, потому что нечего предъявить.

Короче, дебил я.

— И особой причины для развода у меня нет, — тушу окурок в бокале. — У нас все хорошо, как обычно. Все просто прекрасно. Дружная, мать ее, семья, от которой хочется удавиться.

— Да ты прямо сегодня меня радуешь, — постукивает пальцами по столешнице. — Я прямо млею от твоих откровений. — Никакие фантазии о моей мести тебе не сравнятся с тем, как ответило тебе время.

— Ну и сука же ты.

— Но зато дебилом не считаю, — подмигивает, и прикрывает рот, заглушая тихую икоту. — Хотя, может, выскочила бы за тебя замуж, то тоже пришла бы к этому? Спрятала бы свои сиськи, ходила бы в платьицах до колен, заглядывала бы в рот твоему папаше и сама бы превратилась в твою Лялю? Господи, — переходит на шепот, — да лучше быть разведенкой к сорока годам на съемной квартире.

Глава 35. Поймали на подлете

— Он твой отец! — рявкаю я.

— Ляля! — Гордей повышает голос. — Эти выходные я планировал провести в нашем доме! У нас! Ты меня вообще слышишь?

— Я с твоим отцом уже договорилась!

Гордей замолкает, прищуривается и с усмешкой выдыхает. Он меня задолбал. В очередной раз выводит на ссору на пустом месте.

— С отцом? — его глаза темнеют и гаркает. — А со мной, блять, договориться не судьба?! Я тут, мать твою, для красоты?

— Я тебе сейчас говорю! Эти выходные мы едем к твоим родителям!

О каждом чихе его надо предупреждать? И еще смеет на меня орать.

— Да ты сука издеваешься, — смеется и делает несколько шагов в сторону. Разворачивается ко мне. — Мы не едем к нашим родителям, ясно? Договорилась с моим отцом? А я тебе муж, Ляль. Муж, и раз ты не удосужилась со мной даже обговорить свои планы, то…

— Да что с тобой их обсуждать?

— Извини? — Гордей вскидывает бровь. — Я тебе в начале недели сказал, чтобы ты ничего не планировала на эти выходные.

— И, что, сидеть с тобой вот таким на выходных? — усмехаюсь я. — Мы поедем к твоим родителям. Не хочу тут торчать с тобой, когда ты все цепляешься ко мне.

— Я цепляюсь? — Гордей медленно моргает. — Ты ничего не перепутала? Я повторяю. Мы не едем. Точка.

— Прекращай в таком тоне со мной говорить… Что за моча тебе в голову ударила?

— Мы не едем! — от его голоса дрожит воздух.

— Тогда ты и оставайся! А мы едем!

***

Я тогда очень оскорбилась. Обиделась. В слезах убежала, оскорбленная в своих лучших чувствах и намерения. Что плохого я сделала, чтобы так на меня кричать? Ха.

Три раза “ха”.

И я не поехала к свекрам?

Я им пожаловалась. Я пожаловалась свекрови, свекру, которому до моего звонка агрессией позвонил Гордей и сказал, что планы на выходные поменялись.

И на этом все завершилось?

Нет.

Свекры сами сорвались и приехали к нам “мириться”, и я эту идею поддержала. И я сейчас, вспоминая взгляд Гордея, я понимаю, что именно тогда я забила последний гвоздь в гроб наших отношений, в которых он был для меня никем.

Он молча тогда взял Леву и Яну и уехал, а мы, я, Вячеслав и Алиса, вздыхали и не понимали, почему Гордей так поступил с нами?

А ведь он еще тогда у порога спросил:

— Ты с нами?

— Прекрати себя так вести, — прошипела я в ответ. — Что ты взъелся? И что ты за детей прячешься?! Ты уезжай, а их оставь.

Затем из машины выскочила Яна, поднялась к нам и шепнула:

— Мы хотим с папой.

— Но Яна… Он подговорил вас, да?

— В следующий раз с бабушкой и дедушкой побудем, — пожала плечами и вернулась в машину.

— Ты совсем охамел?

— Развлекайся, — кинул Гордей тогда Гордей.

Конечно, меня его родители потом так успокаивали, так облизывали и рассуждали, что у Гордея, возможно, кризис начинается. Вот и дурит.

Это жопа.

Да и без измены Гордея мы оказались в глубокой жопе, и я сама в нее настырно лезла, с удовольствием обмазывалась ее содержимым и была счастлива.

Что же я за идиотка-то такая?

Я бы и детей потеряла, и потеряю, потому что они вставали на сторону отца. Без криков и неосознанно принимая его авторитет, который топтала на радость свекру.

— Кистозных образований не вижу, — говорит Наталья, мой гинеколог.

— Что? — приподнимаю голову.

— Яичники увеличены, — она щурится на экран и медленно проворачивает датчик во мне. — Чуток, но увеличены, — закусывает губу, — я бы сказала, что в пределах нормы перед месячными, но ты у меня не первый год, Лиля. Так что, — медленно вытягивает датчик и переводит на меня взгляд, — надо анализы сдавать.

— Я не беременна? — едва слышно спрашиваю я.

— Нет, — откладывает датчик и протягивает коробку салфеток. — И пока не поймем, что у тебя, не советую планировать.

— Господи… — шепчу я, вцепившись в коробку.

— Да не так страшно, — Наталья снимает перчатки. — Кистозных образований нет, но, — строго смотри на меня, — могут быть. Молодец, что пришла.

Встает и шагает к столу:

— Ты скажешь мужу, что ложная тревога, или мне? — садится за стол. — Я буду убедительной, что у вас все получится, но не сейчас, а то я знаю вас, — вздыхает, — выскочишь и такого наплетешь, что уже и бесплодная.

Смеется и клацает по клавиатуре. Смотрит на меня, а я всхлипываю и вот-вот сорвусь в рыдания:

— Выдыхай, — улыбается, — Ну да. Уже не девочка. Может всякое вылезти. Бывает. Разберемся, Лиль. Сдашь кровь, посмотрим, что у тебя по гормонам и приведем в порядок. Нарожаешь еще кучу карапузов. Одевайся.

Встает:

— Ладно, давай-ка я пойду Гордею сама все скажу, а ты приводи себя в порядок. И повторяю. Все нормально. Поймали на подлете.

Глава 36. Какой он?

Сжимаю в руках направления на анализы. Рядом сидит и молчит Гордей. Я хочу его прогнать, но в то же время он мне сейчас очень нужен.

Какая ирония.

Я планомерно отказывалась от него, не поддерживала, не выбирала его, а сейчас если уйдет, то, мне кажется, я просто сорвусь в пропасть.

— Почему ты еще тут? — тихо спрашиваю я.

Молчит и смотрит перед собой.

Хочется сказать какую-нибудь гадость, унизить, ткнуть шпилькой, чтобы он психанул и ушел, а после я с правом обманутой женщины могу опять записать его в урода и слабака.

Ушел ведь. И, наверное, к своей Верочке распрекрасной с большими сиськами, а Верочка, по сути, лишь следствие.

— Наталья опознала вот это, — Гордей вытаскивает из кармана пластиковый бутылек, — одна из китайских отрав для якобы повышения фертильности. Говорит, оттуда везут всякие прокладки, свечи, чаи, таблеточки на травах, а по сути это гормоны. После… После то ожоги, то кисты, то новообразования. Знакомо?

Протягивает бутылек мне. Я качаю головой. Я в первый раз вижу эти иероглифы, золотого дракона. Аккуратно вытягиваю бутылек, вскрываю его, и улавливаю знакомый запах чая, который я распивала со свекром.

Но внутри темные шарики, а от Вячеслава у меня в наследство остался чай с растертыми сухими фруктами. Хотя кто ему мешал шарики эти растолочь и смешать с фруктовым чаем?

Никто.

Сжимаю бутылек и закрываю глаза. Этот чай стоит на полке среди остальных коробок, и я каждый раз порывалась им напоить своих детей, но мне повезло.

Лев и Яна не любят чаи.

Как и их отец.

— Что? — спрашивает Гордей.

— Чай, — едва слышно отвечаю. — Он добавлял это в чай. И этот чай я пила и с ним, и без него. Каждый день. Около трех месяцев. Тогда он решил меня типа удивить новеньким сортом.

Если я не сойду с ума, то я все равно не смогу вернуться к прежней жизни Цветочка. Я, наверное, постарела лет на двадцать в душе.

А, может, даже больше.

Возвращаю бутылек Гордею.

Сидим в коридоре клиники у административной стойки и вновь молчим.

— И что теперь? — прячу направления в сумку и застегиваю молнию.

— Поил тебя чаем, чтобы… что?

— Чтобы я точно залетела? — складываю руки на сумке. — Я теперь не уверена, чтобы от него, — перевожу взгляд на Гордея, — может, хотел нам помочь? В кавычках, конечно.

— Интересно, — хмыкает. — И как чай поможет, если мы с тобой, — смотрит на меня, — с резинками баловались?

Я немного приподнимаю подбородок и поджимаю губы.

— Или, — он щурится, — ты, Ляля, вещала ему, что у нас не получается, но мы стараемся? М? Он же вел с тобой разговоры о третьем ребенке, верно?

Я молчу.

— А ты, — он улыбается, — ведь во всех этих разговорах мастерски увиливала. Вероятно, ты не могла сказать моему отцу прямо, что тоже не хочешь третьего ребенка. Так?

— Он наседал, — шепчу я. — Сначала у меня выходило отмазываться, что пока не планируем, а потом… — замолкаю на секунду и честно признаюсь, — да, я говорила, что мы пытаемся. И…

— И что?

— И еще… до того, как мы начали стараться, я все на тебя скидывала, — взгляда не отвожу. — Ты не хотел, а я…

— Цветочек?

У меня губа дергается, и тихо отвечаю:

— Да, а я цветочек. Да. Я не могла взять и твердо сказать, что не хочу третьего ребенка, ведь тогда… — усмехаюсь, — перестала бы быть идеальной Лялечкой.

Отворачиваюсь и смотрю перед собой.

Гадко.

— Я подозревал, — сухо отзывается Гордей. — В твоем стиле.

— Вот как?

— А что нет?

Смотрим друг другу в глаза, и я хочу встать, уйти и опять зацепиться за свою обиду, но теперь некому жаловаться и не перед кем выставить себя жертвой.

— Да, — сдавленно отвечаю я. — В моем стиле. А что про твой стиль? М? Что не развелся со мной?

— Ну, знаешь, любил, — взгляд тяжелый, темный. — Да ты и сама сказала, что он наращивал свое влияние постепенно. И к тому же я привык с детства быть тем, кто недотягивает. Даже жену себе такую выбрал, чтобы недотягивать. По-моему, все закономерно, Ляль.

— Что изменилось? — задаю закономерный вопрос.

— Он стареть начал, Ляль, и начал терять навыки, — с тихим презрением цыкает. — Раньше если я огрызался, он затихал и заходил с другой стороны, а в последнее время он лез и лез. Вот я и цепляться начал. Я привык незаметным манипуляциям, к тонкой игре, в которой ты сначала говно, а потом сын, которым он гордится, а тут только говном был. Сломался отработанный механизм.

— Хотя, какое это теперь имеет значение? — прикладываю ладонь ко лбу.

Я сейчас ухожу от откровенного разговора, которого у нас давно не было. А были ли вообще между нами честные и откровенные беседы о том, какие мы внутри за внешним фасадом благополучия?

Сначала все смазывалось страстью, влюбленностью, а потом уже мы довольствовались своими ролями и под маски не заглядывали.

У нас же все хорошо.

Я лично вросла в свою маску “Цветочка”, и сейчас ее оторвали с кожей.

— Я думаю, пора к Аллочке заглянуть в гости, — Гордей встает, разминает шею, и его позвонки тихо похрустывают. Неторопливо идет к выходу и через несколько шагов оглядывается, — тебе разве не любопытно побеседовать с подругой?

На фоне белых стен он выделяется в реальности резкой и мрачной фигурой: высокий, широкоплечий, весь подтянутый и с правильной выученной осанкой, а внутри — неизвестно, что творится.

Замечаю, как одна из молодых медсестер кидает на него заинтересованный взгляд и скрывается в коридоре, прижав папку к груди.

Я почему-то уверена, что он не останется с Верой, но он обязательно встретит женщину, для которой он будет другим Гордеем. Не тем, кем он был для меня.

Это правда. Он был для меня не отделим от отца и его семьи, а теперь он вырвался из нее, и я без понятия, какой он на самом деле. Это теперь узнает другая. И отношения с ней он построит иначе.

— Анализами ты сейчас в любом случае не займешься, — подходит ко мне, подхватывает под локоть, вынуждая встать. — Мне сказали, что их с утра, на голодный желудок… — опять накидывает пиджак на мои плечи. — Так что, идем.

Глава 37. Нужен и важен

— В твоей жизни не хватает драмы, — говорит Вера и лениво смотрит на меня. — И в жизни твоей жены.

Мы сидим на крыше в старых креслах, которые притащили сюда охранники. Они часто тут курят. Вот теперь и я сюда хожу.

— И как тебе повезло, что у тебя есть я, Гор, — Вера расплывается в улыбке. — И та ночь была умопомрачительной.

— Я тебя пьяную уложил спать, — стряхиваю пепел в пустую жестяную пивную банку. — Я тебе уже говорил.

— Между нами было нечто большее, чем тупой перепихон, — скалится еще шире. — Пупсик.

Смотрю на облака и не спорю, потому что она права. Тупой перепихон легче объяснить чем то, что я улегся рядом с пьянющей Верой и просто лежал. Без лишних телодвижений. Просто, мать ее, лежал, пялился в потолок, слушая, как Вера бормочет, как ее все достало и какая у нее жизнь дерьмовая.

Два человека не забылись в сексе, а сблизились в уродстве одиночества и слабостей. И нам не было стыдно ни тогда, ни сейчас.

Ни мне, ни Вере не надо играть положительные роли. Я — плохой муж, а она — отвратительная жена, и друг для друга мы оказались ближе чем кто-либо другой.

Это и есть настоящая измена для мужчины.

Секс про физиологию, а спокойствие рядом с женщиной — это уже слишком серьезно. И мне спокойно с сомнительной личностью из прошлого.

— Разведешься, возьми меня замуж.

— Нет.

— Ой ладно тебе, — Вера отмахивается от дыма. — В моих фантазиях ты уже женился. И я от тебя залетела.

— Вер, — тушу окурок. — Тормози.

— Ну, ведь какая история, — закидывает ногу на ногу. — Согласись. Сошелся с той, которую кинул в юности. Сначала взял на работу, а потом все закрутилось…

— Что ты несешь?

— Твоя Лялечка просто на лоскуты разойдется, — Вера вновь смотрит на меня.

— Тормози.

— Ты мне должен, — клонит голову набок. — Тогда никаких страстей между нами не случилось. Просто кинул меня, сучонок, и я с тебя теперь спрошу по полной. И сыграю так, что все нервы вымотаю тебе.

— Зачем?

— Хочу, — пожимает плечами. — И пусть мы даже на полшишечки не потрахались, но ты, — она грозит мне пальцем, — жене и сейчас изменяешь. Ты же, блин, такой сложный, что и измена у тебя с подковыркой. Я эту подковырку выкину, приведу в божеский вид, и устрою вам удивительный аттракцион веселья. Я ваше болото, Гор, вскипячу, и пойду до конца.

— Ты дура?

— Ты знаешь, почему я замуж вышла за хуежника?

— Потому что слова красивые говорил.

— Это тоже, конечно, но еще потому, что я королева драмы, — мило улыбается. — Мне так нравились все эти страсти-мордасти. Ни дня не скучала. Вот и вам отсыплю. Сыграю на десять с плюсом. Я тебе отвечаю. Все поверят, что ты кобелина, а я последняя прожженная шалава.

— Своеобразная месть, конечно, — задумчиво почесываю щеку.

— Зато со спокойной душой разведешься, — Вера потягивается. — Станешь, наконец, для отца полным разочарованием. Тебя выпнут из семьи с позором, а Лиля со временем отвалится от нее.

— Не думаю, — качаю головой.

— Отвалится, — Вера кривится. — Не сразу, но отвалится, — косится на меня. — Без мужа-то это уже не та семья. Твои родители будут ей напоминать, какой ты козлина-кобелина. Поверь мне. Я тоже женщина.

— Ты точно дура. Тебе, может, к специалисту?

И она сейчас не шутит. Она устроит полный разнос мне, Ляле и всем в моей семье.

— Вер, — массирую переносицу, — может, ты уже просто мужика себе какого-нибудь заприметишь?

— Будет весело, — Вера покачивает носком туфли. — И знаешь, именно в таких ситуациях раскрываются жены, какие они есть на самом деле. А еще мы начинаем в себе копаться, где же где промахнулись… Искать причины. Это самое любимое, — смотрит на меня, — копаешься и копаешься в себе.

— Да твою ж дивизию.

— Копаешься и копаешься, — с угрозой повторяет Вера. — Я столько в себе копалась из-за тебя, что пусть теперь Ляля покопается. И знаешь, я поставлю на то, что она съесть все, что я ей скормлю, и начхает она на твои оправдания, но… Их же не будет, да? Ты не будешь оправдываться, потому что мы тут сидим с тобой каждый день. болтаем, молчим, курим, расходимся и потом вечером вновь встречаемся перед тем, как ты вернешься в свою идеальную семью. Ты не прогоняешь меня, потому что с женой ты так не посидишь.

Победоносно усмехается.

— Я фантазировала о том, что однажды тебя соблазню, утру нос Лиле, но вышло куда интереснее и глубже, — смеется. — Но она и другие этого не поймут, поэтому я пойду по пути шалавы, которая влезла в чужую семью. Ты этого достоин, пупсик, — посылает мне воздушный поцелуй. — Достоин грандиозного скандала. А, может, все решат всё замять? Как думаешь? Тебе не любопытно? Господи, я хочу посмотреть на рожу твоего отца, когда я и ему лапшу на уши навешаю.

— У меня нет слов, — смотрю перед собой.

— О! — опять смеется. — Я еще потрясу тестом на беременность.

— Может, тебя с крыши скинуть?

— Это тоже вариант, — Вера с готовностью соглашается. — Сесть в тюрьму. Мне нравится, — откидывается назад. — Кстати, я тут на днях с художником со своим встретилась.

— И?

И опять я не ухожу. Вновь вытаскиваю сигарету, щелкаю зажигалкой и затягиваюсь горьким дымом. Мне нужны не потрахушки. Мне нужны разговоры, близость человека, который сам оказался слабым и растерянным на жизненном пути. И вместе с этим я тоже нужен Вере. Нужен и мое присутствие тоже сейчас важно для нее.

— Ну, ты прав. Я конченная дура, Гор. И я не буду против, если ты скинешь меня сейчас с крыши.

‍

Глава 38. Поговори сейчас

— Ляль, — Гордей заходит в комнату.

— Что? — наношу кисточкой розовые румяны на скулы.

Почему-то чувствую глухое раздражение, когда он закрывает дверь. Я откладываю кисть, с щелчком закрываю румяна и встаю.

— Надо поговорить. Серьезно поговорить.

— Говори, — окидываю свое отражение придирчивым взглядом и поправляю ворот блузки.

После шагаю к двери, открываю ее и повторяю:

— Говори, я тебя слушаю.

Он хватает меня за руку, разворачивает к себе и рычит:

— Ты можешь хотя бы посмотреть на меня?

— Да что тебе опять не так? — вырываю руку из его захвата. — Что ты хотел?

— Поговорить! Куда ты побежала? — он всматривается в мои глаза.

— Ну, слушай, мой дорогой, у меня дел сейчас вагон, — фыркаю я.

— Каких?! — повышает голос.

— Да и что ты мне скажешь? Опять начнешь требовать того, чтобы я по каждому чиху звонила тебе, чтобы в рот тебе заглядывала, чтобы заперла дом и не пускала твоего отца, потому что тебе видите ли не нравится, что он помогает мне по дому.

— В чем тебе помочь по дому, а? — он медленно выдыхает. — Я, блять, нанял тебе домработницу, которая уж точно может за продуктами съездить!

— Мне не нужны чужие люди в доме!

— Так я тебе тоже, похоже, чужой! — рявкает на меня.

— Ясно! — отмахиваюсь от него и выхожу из комнаты. — Тебе бы опять лишь бы поорать. И как обычно у тебя повода нет, вот ты его и выискиваешь!

— Остановись, — он идет за мной и клокочет. — Ляля! Подождут твои очень важные дела!

— Нет, не подождут, — оглядываюсь. — Может, тебе подождать?

Не хочу с ним сейчас никаких разговоров. Испортит утро очередными претензиями, в которых нет конкретики и много злости.

— Мне подождать? — усмехается он и недобро щурится.

— Да, тебе подождать, — пожимаю плечами. — Не настроена я на твои очень серьезные разговоры.

— Я тебя понял, — из его голоса исчезает раздражение и гнев, — понял.

***

После этого разговора, если его можно назвать разговором, через несколько дней умер свекр. И эти дни были на удивление спокойными, ровными и без лишних эмоций со стороны Гордея.

К вечеру перед днем икс я все же решилась поинтересоваться, а о чем Гордей хотел поговорить, а он сказал, что это ерунда. И меня удовлетворил его ответ. Я его поцеловала в святой уверенности, что у нас все хорошо и сладенько заснула.

— Ты хотел тогда поговорить о Вере и разводе? — спрашиваю я у машины.

— Когда? — он разворачивается ко мне.

— За пару дней…

— Нет.

Тянет руку к дверце, чтобы ее открыть, но я хватаю его за предплечье:

— Тогда о чем?

— О том, что так жить больше нельзя.

Это я сейчас с ним очень согласна, потому что вскрываются очень отвратительные подробности из нашей семьи, а он сам уже отошел в сторону от меня.

Ну, как отошел. Я его отталкивала раз за разом.

— Тебе стоило тогда меня остановить, — шепчу я. — Добиться разговора со мной.

— И как же? Запереть в подвале, облить холодной водой, приковать к стене? — вскидывает бровь.

— Поговори сейчас.

— Садись, — открывает дверцу. — Поговоришь с Аллой.

— Гордей…

— А смысл этих разговоров сейчас? — он смотрит на меня безучастно. — Что мне тебе сейчас сказать? Что я хотел окончательно решить вопрос с вашими посиделками со моим отцом? Что хотел, чтобы ты меня выслушала и приняла мою сторону в решении закрывать перед ним дверь, когда меня нет дома? Что у нас нет общих тем для общения? Что я запрещу отцу приходить к нам и что ждал от тебя в этом поддержки? И что я был готов окончательно разорвать с ним отношения? И поговорить, что меня тошнит от него, но вместе с тем, что я хочу быть для него хорошим сыном? Да, Ляля, я, блять, был слабым с ним. Если ты только восторгалась им, а я чувствовал вместе с этим вину, жалость к тому, что он стареет, что я кусок говна, что не хочу его видеть в нашей семье. И что наши дети, Ляль, многое тебе не говорят.

— Что? О чем ты?

— Они не делятся с тобой многими вещами, — Гордей сглатывает.

— Ты врешь.

— Нет, Ляль. Не вру, — горько усмехается. — Да, они хорошо учатся, очень приличные и воспитанные дети, но это не отменяет того, что Яна комплексует из-за родинки над бровью.

— Что за глупость? — у меня начинают дрожать пальцы.

— Или то, что Лев после последней тренировки хотел все бросить, потому что в клубе появился новый мальчишка, который вырывается вперед среди остальных.

— Ты врешь… Я спрашивала, как у них дела…

— Все хорошо, мам, — Гордей приближает лицо ко мне и прищуривается. — Все нормально. Вот о чем я хотел поговорить, Ляль. О том, что нихуя у нас не хорошо. Сейчас этот разговор уже не имеет смысла.

— Они выберут тебя, — в отчаянии сиплю я. — После развода они останутся с тобой.

— Возможно, — вздыхает и повторяет. — Садись в машину.

Глава 39. Терпела

— Я хочу к детям! — в салоне машине на заднем сидении я накидываюсь на Гордея. — К детям!

У меня сейчас такое состояние, будто я была слепой, а после прозрела.

Нет, даже не так. Я сидела в темной, комнате, внезапно врубили свет и оказалась посреди хаоса. Глаза болят, слезятся, мозг горит паникой и ужасом.

Мои дети отвечали на мои вопросы односложно, уводили разговоры в пустую болтовню либо отвязывались ложью, в которой у них все хорошо.

После этого они, конечно же, все сдабривали объятиями и поцелуями, и была спокойно и довольной.

У нас все хорошо.

Я улыбалась, наслаждалась прекрасной семьей, а за моей спиной все было объято пламенем недоверия ко мне, отстраненности и даже настороженности.

Я оттолкнула не только Гордея, но и детей, которые ведь не дураки, и они прекрасно видели, как я позволяю себя вести с их отцом.

— Ты у меня не отберешь детей! — в ярости взвизгиваю я и в истерике замахиваюсь на Гордея. — Не посмеешь! Урод!

Он перехватывает мои запястья, сжимает их и молча смотрит в мои глаза. Без ответных угроз, оскорблений. Просто смотрит и все.

Правда в том, что ему не потребуется отбирать у меня детей. Они уйдут сами, ведь они уже уходили, и я не видела в этом проблемы.

Тогда перед выходными, когда Гордей с ними уехал отдыхать, я и им сделала больно. Я и от них отказалась.

А сколько было всего другого, чего я сейчас не могу вспомнить?

— Но я хочу посмотреть на их лица, когда они узнают, что ты не такой уж и непогрешимый, — цежу я сквозь зубы. — Думаешь, что они примут твои измены, а?

— Так ты к ним сейчас рвешься, чтобы обрадовать моей изменой? — вскидывает бровь.

— И тем, что у них будет братик или сестричка, — меня начинает трясти.

Он сжимает мои запястья крепче и немного щурится.

— Теперь-то я и сглаживать ничего не буду, — тихо угрожаю я ему, позабыв о водителе за рулем и охраннике на переднем сидении.

Они молчат и не отсвечивают, прикинувшись, что ничего не слышат и, вообще, следить за дорогой куда интереснее, чем вникать в истерики жены босса.

— Ты потеряешь нимб распрекрасного папочки! За моей спиной настраивал детей против меня!

— Что еще скажешь?

А вины в нем, как не было и нет, будто и не натягивал он свою сисястую Верочку, и меня это в очередной раз обескураживает да такого, что я чувствую себя сумасшедшей дурой.

Сумасшедшей дурой, которая сама придумала Верочку с ее беременностью, но ведь она приходила. Приходила же. Гладила живот, ехидно улыбалась и смотрела на меня, как…

Как на дуру.

Как на идиотку.

— Успокоилась?

И платье ее было слишком откровенным, и эта откровенность была насмешкой над похоронами и надо мной.

Не для Гордея она старалась.

В ретроспективе ее появление на поминках было нарочито показательным, как плевок на могилу Вячеслава.

И весь наш разговор был наигранным. Тогда я видела совсем другое, а сейчас понимаю, что не пугалась она моих едких слов по поводу того, что она сглупила и потеряла Гордея из-за своей наглости.

Она наблюдала за мной, внимательно слушала мои гневные речи, в которых было много самолюбования, а ее ответы лишь подстраивались под мое возмущение. Говорила она то, что я хотела услышать в ситуации с изменой Гордея.

Она ее обрисовала для меня ее до абсурда типичной.

— Какого черта ты такой спокойный? — медленно и хрипло выдыхаю я.

— Кто-то же должен быть спокойным. Нет желания орать.

— Почему тебе нестыдно?

— Потому что нестыдно, — разжимает пальцы, — это же логично, Ляль.

— Ты себя еще считаешь правым? — я опять начинаю заводиться.

— Я просто принял истину, в которой я урод, — пожимает плечами и смотрит перед собой. — И доказывать обратное я не хочу. Надоело, Ляль.

— И я надоела?

— Ты какой ответ ждешь? — отвечает вопросом на вопрос. — И что он изменит? — Вновь смотрит на меня. — Давай честно, Лиля, наш брак превратился в пустую игру еще до Веры. Я для тебя был мужем только на бумагах. Ты меня терпела сквозь зубы.

Терпела. Да именно терпела, но в сторону развода не думала, потому что пришлось бы уйти из красивого идеального болота, в которой я принцесса.

И в возмущении с обидой за измену Гордея было много страха, что я теряю не мужа, а его семью. Мое мнимое благородство в нежелании поднимать скандал после смерти свекра было обусловлено еще отчасти тем, что я должна остаться Цветочком и идеалом, чтобы даже в такой ситуации все потом восхитились моей выдержкой.

Какая я умница. Мне было так больно, но я смогла задвинуть ради семьи свой эгоизм.

Святая женщина!

Сейчас я готова кинуться к детям, все рассказать о их папуле, который связался с другой тетей, и мне все равно, что они проживают трагедию.

Как все изменилось.

Я возненавидела свекра, поэтому нефиг сейчас по нему лить слезы, и в панике, что я оказалась не той, кем была для самой себя, я готова буянить и разрушать все вокруг. И где тот милый цветочек?

Мне надо успокоиться. Я проживаю жуткую метаморфозу, в которой я узнаю многое о себе, Гордее и наших с ним отношениях.

Больно, страшно, но без осознания всего кошмара, что затаился над лживой картинкой, и принятия своих ошибок, я не смогу подняться на ноги.

— Я не повезу тебя к детям, — говорит Гордей, — не потому, что я боюсь твоей разоблачающей беседы с ними, Ляль. А потому, что я не считаю, что ты пришла в хоть какую-то норму.

— Я не знаю, что такое моя норма, — закрываю глаза. — Не знаю.

Глава 40. Я тебя... я тебя... не люблю!

— Если я тебе надоела…

Гордей разворачивается ко мне:

— Я не знаю, что сейчас чувствую, Ляля, но в последнее время у нас все было не ахти. Если бы ты просто надоела, Ляля, то все было куда легче. Ты моя жена, мать моих детей и все это разорвать по причине “надоело” было невозможно. Я действительно не понимал, что происходит, ясно? Я одновременно был лишним, но в то же время важной частью спектакля моего отца. И то, что это блядский спектакль, — он повышает голос, — я без сомнений понимаю только сейчас! Как и ты! Надоела? Нет, блять! — он почти кричит. — Дело не в этом! Я устал быть для тебя идиотом! Просто, мать твою, устал! И я для тебя таким стал незаметно для самого себя! Медленно, но верно! Самое, блять, время сейчас рассказать любимую притчу отца про лягушек и кипяток!

— Но для Веры ты не был идиотом, да?

Да что же со мной такое. Мы почти дошли у цветочного магазина Аллы, а я опять решила выяснить отношения.

Гордей смеется, приглаживает волосы и закрывает глаза:

— Нет, не был, — вновь смотрит на меня с отчаянной усталостью, — но и не был альфа-самцом, Ляль, ясно? Я был частью ее прошлого. Я был ее отражением, а она моим. Я и она оказались у развалин своих жизней. Тени своего прошлого! Я и она устали!

— От потрахушек?

Я должна заткнуться. Должна, но не могу.

— Ей-богу, лучше бы трахались, Ляль, — глаза у Гордея безумные. — Вот честное слово, Ляль.

Что, блин, происходит?

Я опять ухожу в состояние «Стою на асфальте я в лыжи обутый. Толь лыжи не едут, толь я – долбанутый», и недоуменно моргаю.

Разворачивается, прячет одну руку в карман брюк и шагает размашисто к цветочному Аллы.

Его сторонкой обходят две испуганные девушки, а затем настороженно смотрят на меня, когда я я его растерянно окликаю, опешив на несколько секунд:

— Гордей!

Игнорирует меня.

— Тогда в чем смысл?!

Он останавливается, и я себя ловлю на мысли, что мне сейчас влетит по самое не балуйся, как наглой оборзевшей девочке-подростку, которая довела папу до нервного срыва.

Ничего подобного, как к старшей фигуре, я к Гордею раньше не испытывала, а сейчас я явно ушла на позиции младшего. Младшего, тупого и истеричного.

— То есть ты считаешь мои проблемы, — он разворачивается ко мне, — это потрахушки? В чем смысл? Все куда хуже обычных потрахушек, — делает передышку и продолжает уже на повышенных тонах, — мне надо было с кем-то поговорить! Посидеть на крыше! Покурить на кухне! Два уродливых человека, Лиля, встретились спустя года и оказалось, что только друг с другом можно быть теми, кто мы есть! Слабые, растерянные и одни! Одни в окружении кучи людей! Родственников, друзей, коллег!

Я молчу и перевариваю им сказанное.

— И самое забавное, что тебе по сути насрать на эти разговоры, — вглядывается в мои глаза, а его лицо так близко, что его выдохи пробегают по коже. — Насрать, лишь бы не сунул член в сиськи Веры.

Мне горько признавать, но он прав.

Я вижу, что кричит о своем одиночестве, о том, что для него беседы оказались куда интимнее, чем физическая близость, и что в перекурах с Верой он искал вовлеченность в его растерянность и раздражение, но меня волнует, по сути, лишь то, что он не трахался на стороне.

Я раньше была скрыта от самой себя под выученными, одобряемыми и навязанными эмоциями, а теперь я обнажена сама перед собой, как никогда прежде.

Гордей кричит, выпускает на меня часть одиночества, а я дышу легче, потому что он не совал в Верочку член.

Не унизил грязью, но он ведь так отдалился от меня в этих разговорах с Верой. Он открывал ей душу, искал утешение, а я стою и меня волнует лишь факт физической близости.

Возможно, я сломалась, и просто сейчас не могу испытывать часть эмоций, которая помогла бы проникнуться к разъяренному Гордею, который все ищет и ищет в моих глазах что-то.

Может, того, чего давно нет?

Любви?

Я его не люблю.

Эта мысль пронзает меня жестоко и резко, и я физически ощущаю ее. Накатывает дрожь страха, сильная тошнота, головокружение и жар вместе с ознобом.

— Лиля?

Я отступаю.

Это все бессмысленно, если любви нет.

Да насрать мне на Аллу, на мертвого свекра и его ноутбук, если я не люблю Гордея.

— Лиля?

С нелюбовью Гордея я бы смирилась, а со своим пустым сердцем, с которым я жила последние годы, нет.

Меня покачивает, в глазах все расплывается и Гордей тащит меня к скамье у тротуара под фонарем.

— Лиля, — вглядывается в мои глаза через несколько секунд, а потом громким окриком обращается к охраннику у машины. — Воды принеси! В темпе!

— Я тебя… — шепчу я, — я тебя… я тебя…

Губы дрожат, слова глотаю. Реальность смазывается пеленой слез. Это признание будет подобно маленькой смерти, после которой придется долго воскрешать. И воскресну ли я?

— Что, Лиля? Я не могу расслышать.

— Не люблю, — я срываюсь в вой и прячу лицо в ладонях. — Я тебя не люблю… — слезы и всхлипы просто потоком вырываются. — Я тебя разлюбила.

Это так страшно и больно кого-то разлюбить. И потерять ниточку, которая раньше друг к другу притянула.

— Что за пиздец, — глухо говорит Гордей в замешательстве.

Глава 41. Какая же фигня

— Босс, а что происходит?

Меня так трясет, что я не могу попасть горлышком бутылки в губы. Проливаю воду, опять всхлипы и шёпот:

— Я не люблю тебя…

— Ну, ты же слышишь, — вздыхает Гордей, — мне тут в нелюбви признаются. Да так признаются, как не признавались в любви.

Поправляет на моих плечах пиджак, который начал сползать.

— Не трогай меня! — огрызаюсь на него.

Гордей медленно моргает, у медленно убирает руку с моего плеча. Судорожно дышу, трясусь.

— Выпей водички, — говорит он.

— Я не люблю тебя!

— Да слышал я уже, — скрещивает руки на груди. — Ты разлюбила и не знаешь, как теперь с этим жить. И, Вась, — обращается к охраннику, — уши не грей.

— Извиняюсь, — тот печально вздыхает и уходит.

— А что ты такой спокойный?! — возмущенно повышаю голос.

— А чего ты от меня ждешь?

— Твоя жена тебя не любит!

— Да я подозревал, — пожимает плечами. — Не любишь, хорошо, а ревешь-то ты так почему?

— Почему?! — охаю я. — Да ничего хуже нет для женщины разлюбить своего мужа! Вот и реву! Я жила в иллюзии! Я жила и не любила!

— Сейчас же ты все поняла, — Гордей не отводит взгляда и немного щурится. — Ты освобождена от иллюзии.

Опять всхлипываю.

Хочу прикопаться к Гордею с претензиями, какого черта ему все равно, что я его не люблю, но если это так, то он больше не должен злить меня или раздражать.

Смотрим друг на друга.

Я тут, значит, поняла страшную правду о себе, а в глазах Гордея только усталость, но нет возмущения или удивления.

— А с Верой ты меня, что ли, разыграл? — я цепляюсь к старой доброй мымре с большими сиськами.

— Прийти на поминки и устроить цирк — это ее решение, — пожимает с хрустом разминает шею. — Но это ничего не меняет. Розыгрыш, не розыгрыш, но меня все равно не было с тобой эти два месяца. Не хотел возвращаться домой, видеть тебя, находится рядом.

— А я не хотела, чтобы ты возвращался.

— Но дежурные поцелуйчики в щеку я получал.

— Потому что так принято встречать мужа, — усмехаюсь я, — и было очень важно, чтобы это видели дети.

Я делаю глоток воды и смотрю на клумбу с петуньями:

— А раньше ты меня хватал, зажимал в углу и говорил на ухо, что сожрешь меня.

— Было дело, да, — отстраненно отзывает Гордей.

— Я визжала и смеялась.

Сминаю бутылку в пальцах, пластик щелкает, вода вытекает из горлышка.

— Как же так вышло?

Гордей забирает бутылку и крышечку. Я поднимаю взгляд.

— Ты тогда не был для меня неудачником.

Молча прикладывает горлышко к губам и немного запрокидывает голову.

Мужчины ненавидят женщин лишь за их неуважение, и его же они не прощают.

И будет бессмысленно теперь говорить Гордею, что, сидя сейчас на скамье перед ним, я тоже не чувствую того мерзкого снисходительного раздражения, которое было со мной в последнее время.

— О, кажется, это Алла, — Гордей вытирает губы, прищурившись куда-то вдаль. — Да, это она.

Разлюбить мужчину, от которого в юности подкашивались коленки.

— Так, она меня увидела, — вещает Гордей.

А я смотрю на него. Пофиг мне на Аллу. Я не Аллу разлюбила, а мужа своего, от которого родила детей.

Веники пышные, может, и не дарил, но… мог притащить горсть каштанов или странные шоколадные конфеты из маленькой кондитерской.

Реально странные конфеты были с внезапными начинками. И я помню, как мы дегустировали их поздним вечером на кухне под тусклым светом настольной лампы. Каждую надкусали и в итоге вместе, не сговариваясь, пришли к выводу:

— Какая же фигня.

А потом смеялись.

После конфет он тащил и другие загадочные сюрпризы. Например, упаковку с кусочками вяленого кабана. И я с большим удовольствием кабана-то этого грызла за чтением книжки.

— Алла, похоже, понимает, что мы тут не просто так… медленно разворачивается… — хмурится.

А Гордей не делал из этих сюрпризов грандиозных подношений, а мне хотелось показухи.

— И она принимает неверное решение бежать, — хмыкает Гордея и срывается с места. — Сиди и никуда не уходи.

Через несколько секунд мимо пробегает и охранник Василий.

Не видать мне больше каштанов и вяленого кабана. И невкусных конфет тоже.

— Помогите! — долетает обрывки истеричного голоса Аллы, и я встаю.

Разворачиваюсь и шагаю к цветочному, к которому охранник Василий тащит красную и испуганную Аллу.

Гордей точным броском попадает пустой бутылкой в урну, останавливается и дожидается меня.

— Тебе все-таки стало любопытно?

— Я думаю, что я должна избавиться еще от одной иллюзии, — вздыхаю я. — Я Аллу считала хорошей и верной подругой, — усмехаюсь, — а она ведь тебе не нравилась.

— Подруги жен редко нравятся мужьям.

— Знаешь, я на тебя ей не жаловалась, — цыкаю, — наоборот, я хвасталась, как у нас все замечательно. Ревностно охраняла идеальную картинку. И это куда хуже бабских жалоб на мужа козла.

— Я ни в чем не виновата! — визжит Алла.

— Да мы просто пришли по-дружески побеседовать, — Гордей переводит на нее взгляд. — А ты себя уже в чем-то обвиняешь. А есть в чем?

Глава 42. Хорошая подруга

— Вы не повесите на меня смерть этого старого урода!

Небольшой кабинет Аллы спрятался в коридоре за главным залом с домашними цветами. Тут пусть и мало место, но очень уютно. Чувствуется, что Алле нравилось здесь проводить время за налоговыми отчетами, договорами о поставках и другими важными бумажками.

— Вы каждую неделю с ним встречались, — цежу я сквозь зубы, вглядываясь в бессовестные глаза Аллы. — Зачем?

— Ты же не думаешь, что я была его любовницей? — она едко усмехается.

— Может, хватит тянуть кота за хвост? — вздыхает Гордей и вертит у окна горшочек с кактусом.

— Может, ты сама мозги немного включишь? — Алла игнорирует слова Гордея. — Зачем свекру встречаться с лучшей подругой его невестки? М?

— Да я без понятия, — рычу я в бессилии. — Что у вас за игры были?

Алла откидывается на спинку кресла, покачивается и вздыхает:

— Он хотел все знать, — пожимает плечами. — Как он говорил… особенно те секреты, которыми делятся с подругами. Повернутый был, дедуська.

— Ты, что, ему наши встречи сливала? Наши разговоры? — на меня потоком обрушивается озноб.

— Да, — Алла без стыда или чувства вины кивает, — наконец, наша дружба заимела хоть какой-то смысл, Лиля.

Хочу отобрать у Гордея кактус и сунуть его в лицо мерзкой Аллы, которая совершенно не стыдится своих поступков.

— Иногда приукрашивала, — Алла улыбается, — в сплетнях, как и в историях, самое главное - удерживать интерес. Я можно сказать своего рода Шахерезада.

Гордей в снисходительном удивлении изгибает бровь:

— Вот это у тебя самомнение.

— А, что, я могу поделать, — она разворачивается в кресле к нему, — твой папаша любил ковыряться в грязном белье твоей жены. Старики они, конечно, любят лезть в семьи своих детей, но тут явно была клиника. Я и подыгрывала.

— Видимо, переиграла в последний раз, — Гордей зло щурится.

— Отчасти вы сами виноваты, — Алла вновь разворачивается ко мне. — Вернее ты.

— Я?

— Ты мне столько розового говна сливала, Лиля, — Алла кривится. — Какой муж у тебя крутой, какие дети пупсики, какая ты счастливая. Я чуть не блевала каждый раз после воэтой херни с единорогами.

— Ну, хоть так я был крутым, — Гордей отставляет горшочек с кактусом.

— Ты меня, сука тупая, бесила, — Алла внезапно бьет по столу кулаком. — Ты, блять, типичная курица, которую посадили на золотой насест!

— Хотела бы я поспорить, но не могу, — сжимаю кулаки. — Умом и сообразительностью я не отличалась.

— И мне надоели эти встречи, надоел этот старпер, ты надоела, — шипит Алла. — И я… Я рассказала то, что вы все заслуживаете, ясно?

— Да нихуя, блять, неясно! — гаркает Гордей. — Шахерезада ты ебучая!

— Ты ей изменяешь, — Алла деловито закидывает ногу на ногу и высокомерно смотрит на Гордея. — Я думала, что с блондинкой, но у тебя жена блондинка, а мужики обычно в любовниц берут полную противоположность. Значит, с брюнеткой. Так вот, ты изменяешь, а Лиля сделала аборт.

— Чего, блять?!

— Да, аборт, — Алла печально вздыхает, — и сделала его тайно в другой клинике, а то ее личная врачуха могла сдать ее с потрохами. Вот. И я для убедительности я показала фотографию выписки об аборте, которую успела щелкнуть, пока Лиля была в туалете и плакала.

Она достает телефон, сосредоточенно копается в нем, и через несколько секунд я смотрю на снимок медицинской карты прерывания беременности с моим именем и всеми данными. И все по правилам: печать, подпись врача…

— И если бы позвонил в эту клинику и решил все перепроверить, то записи о тебе нашли бы, Лиля, — Алла прячет телефон в карман пиджачка. — У меня все схвачено. Я люблю, чтобы мои истории не были просто ложью. Но да я, видимо, переиграла, раз он помер.

Цыкает и кривится:

— Он же могу помереть и со мной на встрече. Вот черт…

— Ты мне позвонила с той же целью, — медленно проговариваю я, — чтобы твоя ложь была более убедительной для Вячеслава.

— Он очень расстроился из-за твоего аборта, — Алла пожимает плечами. — Он молчал, наверное, минут пять, а то и больше.

Смотрю на Аллу и понимаю, что передо мной сидит чудовище, которое помогло к другому монстру найти смерть.

— Слушай, Лиля, — Алла задумчиво смотрит на меня, — а, может, его так шарахнуло, потому что…

— Оставь при себе свои догадки, — тихо отвечаю я.

— Ты с ним, что ли, спала? — короткий и ехидный смешок.

Молчание, а затем я кидаюсь наперерез Гордею, который сейчас точно свернет шею Алле:

— Да пофиг! Гордей! Пофиг! — упираюсь руками в его грудь. — Пусть и тварь, но она женщина.

Он отступает и оправляет пиджак за лацканы, не спуская взгляда с Аллы:

— Зря ты так, Аллочка. Ох, зря… Рожу не набью, конечно, но с цветочками можешь попрощаться.

В глазах Аллы пробегает тень страха, но отказываться она от своих слов не намерена. Упрямая стерва, однако мне от ее слов не обидно.

— Так себе из тебя подруга, — подытоживаю я.

— Да и сама ты тоже, знаешь, недотягиваешь, — Алла усмехается. — Самовлюбленная пустышка…

Гордей хватает меня за запястье, выволакивает в коридор и с грохотом захлопывает дверь.

— Еще несколько минут и я ее задушу, — рычит мне в лицо. — И уж надеюсь, что теперь ты не будешь с ней дружбу водить?

— Ну, не настолько я блаженная овца, — пристыженно туплю взгляд. — Я вообще после такого дружить еще с кем-то побоюсь.

Глава 43. Надо тебя согреть

В другом зале за стеклянной тонкой стеной стоят в высоких вазах свежие цветы. Розы, лилии, хризантемы, ирисы…

Какая ирония судьбы.

Раньше в пышных красивых букетах я видела проявление мужского внимания, а теперь они ассоциируются с ложью и болью.

Красивые, но по сути своей мертвые.

Как и наш брак с Гордеем.

Я себя сейчас совсем не контролирую и не хочу контролировать.

Скидываю с плеч пиджак Гордея, отбрасываю в сторону сумку и решительно шагаю к цветочному аквариуму.

— Ляль?

Я медленно закатываю рукава, не сбавляя шага.

У меня не только брак оказался мертвой иллюзией, но и вся моя жизнь.

Я сама — иллюзия.

Тяну стеклянную дверь. На меня потоком льется влажный холод вместе со сладкими приторными запахами цветов.

Захожу, минуту разглядываю цветочные ряды, что расположились под кондиционерами, и тяжело вздыхаю.

Я теперь никогда не буду видеть в букетах романтики, любви и проявления мужского неравнодушия.

Они теперь напоминание о моей тупости, падкости на лесть, высокомерии и ничтожности перед лжецами, которые крутили и вертели мной, как хотели. Я им потакала и потеряла мужа с детьми, для которых я тоже стала просто картинкой, а не близким человеком.

Я скидываю вазы с цветами на кафельный пол. Грохот, шуршание листочков, веточек и бутонов, лужи воды и расколотая керамика.

После третьей вазы я кричу.

Истошно.

Выпускаю из себя боль, ненависть, гнев, жалость к себе и черное отчаяние. Моя жизнь разрушена и в ней не осталось правды, чистой привязанности и уюта.

Мы оказались не в болоте, а в вонючей выгребной яме Вячеслава. Мы оказались по уши в дерьме, и спасибо Алле, что толкнула тирана-извращенца к сердечному приступу.

Вот еще одно прозрение.

Я плохой и отвратительный человек.

Мне совершенно не жаль Вячеслава, и я рада его смерти.

Он годами уродовал Гордея, изуродовал меня и тянул свои лапы к нашим детям. И мне даже жаль, что умер он так быстро.

Это несправедливо.

— Несправедливо! — верещу я и переворачиваю высокую тяжелую вазу с белыми розами на пол. — Мудила! Ненавижу!

За стеклянной стеной стоит и наблюдает за моей бесноватостью Гордей. Под моими ногами хрустят осколки, стебли и растекаются лужи.

Смотрю на Гордея, а он на меня.

Вокруг меня цветы, а между нами прозрачное стекло.

Какой символизм, и как он идеально вписался в итог нашей семьи.

Теперь Гордею осталось сунуть сигарету в зубы, закурить, глубоко затянувшись, и уйти, выпуская клубы дыма, в новую жизнь без меня.

А я останусь в луже среди осколков и гниющих цветов, от сладкого аромата которых хочется проблеваться.

Но Гордей не уходит.

Стоит и смотрит.

В нем нет осуждения, гнева или снисходительной жалости. Он тоже наблюдает итог наших отношений по ту сторону стекла.

На секунду мне кажется, что он за пеленой моих слез идет рябью, и я вновь вижу его двадцатилетним.

Только на секунду, но это мгновение из прошлого, в котором я была влюблена до искр в глазах и глухих частых ударов в груди, вспарывает меня болью и дикими сожалениями.

Я ведь предала даже не Гордея, а саму себя и свое желание быть счастливой с любимым.

Гордей чешет щеку, подхватывает пиджак с пола и через несколько секунд он уже рядом со мной.

Когда он накидывает на плечи пиджак, я понимаю, что меня колотит, но холода я не чувствую.

— Пошли, — тихо отзывается Гордей. — Еще сляжешь потом с какой-нибудь пневмонией.

— Ну и пусть… — еле передвигаю ногами.

— Любишь ты все в драму переводить.

Не слышу в голосе Гордея высокомерия или раздражения. Есть тихая шутливость, которая меня удивляет до задержанного в груди выдоха.

— Что? — Гордей настороженно изгибает бровь. — Ты не согласна? Что это еще за пусть я заболею?

— И умру, — всхлипываю.

На лице Гордея полное недоумение и растерянность, а я хочу, чтобы он меня пожалел. Да, вот такая детская глупая и наивная манипуляция, которую Гордей совершенно не понимает.

— Давай обойдемся без умру.

Чтобы противостоять манипуляциям Вячеслава, прочухать их, надо было быть такой же мразью, как он сам, а в Гордее очень много от отца во внешности, но не в характере.

— Ты бы не хотел, чтобы я умерла от пневмонии?

— Что несешь? — Гордей обескураженно моргает и аж коротко кашляет. — Ляль… — выдыхает и переходит на строгий тон, — нет я бы не хотел, чтобы ты умерла от пневмонии. Господи, как тебе такое в голову могло прийти?

У входной двери цветочного до меня доходит, что Гордей довольно крепко прижимает меня к себе. Не просто приобнял с усталой небрежностью за плечи. Нет, совсем нет.

Мне даже трудно вдохнуть и выдохнуть.

— Знаешь, Лиля, у нас еще как бы дети с тобой, — зло выдыхает. — Если ты забыла, то я тебе об этом напоминаю.

— Я просто… пошутила, — покряхтываю я.

— Охуеть у тебя шуточки, Ляль, — толкает дверь и выводит меня на крыльцо. — Так ладно, для женщин это, наверное, нормально. Разнести цветочный, а потом пошутить.

— Я согласна, шутка была дурацкой, — бубню я.

— Но тебя все равно надо согреть, — говорит Гордей.

Я поднимаю на него взгляд . Чувствую, как у меня краснеют щеки, потому что я вспоминаю, как он однажды меня согревал в холодный зимний вечер в каком-то из подъездов, в который мы забежали, чтобы спрятаться от мороза.

— Предлагаю выпить по чашке горячего кофе и перекусить, — отвечает Гордей на мой немигающий взгляд, но я улавливаю, как его голос все срывается в конце в едва заметную хрипотцу. — Согласна?

Глава 44. Вдвоем

Гордей молча сует мне в руки стакан кофе и горячий сэндвич в бумажном пакете, который приятно шуршит под пальцами.

Я отказалась идти в кафе.

Мне сейчас не до посиделок.

Я зареванная, всклокоченная и уставшая.

Гордей спорить не стал, но за кофе и сэндвичем все же отправился. Я ждала его в машине с его водителем и охранником, чью неловкость я аж кожей прочувствовала.

Жена босса истерит, орет и ни черта непонятно, что происходит.

— С индейкой, — Гордей откидывается назад.

— Что? — спрашиваю я.

— Сэндвич с индейкой.

— Спасибо.

— Ешь уже, — закрывает глаза и медленно выдыхает.

Зажимаю стаканчик между колен и вытаскиваю сэндвич из бумажного пакета. Аппетита совсем нет, но и спорить с Гордеем я не горю желанием.

— Про ноутбук… — сглатываю я.

— Его сейчас усиленно ломают, — тихо и безэмоционально отвечает Гордей. — И сейчас мы к нему едем.

— Когда ты успел?

— Когда вышли из офиса отца, — Гордей потирает шею. — Я вызвал не только вот этих замечательных мальчиков, которые старательно делают вид, что не греют уши, но и двух свои очень талантливых ребятишек…

— Ты доверил…

У меня опять начинается паника. А если талантливые ребятишки взломают ноутбук, залезут в него и увидят то, чего не должны?

— Ляль, — гордей косится на меня, — эти ребятишки отвечают у меня безопасность данных, но я все же приставил к ним еще одного злого и мрачного мужика, который проследит за ними.

Я хмурюсь, кусаю сэндвич и недоумеваю над тем, что я выпала из реальности, когда мы вышли из кабинета Вячеслава.

Я совсем не помню, как Гордей передал ноутбук, закопавшись в свои воспоминания и липкие мысли. Я злюсь на себя, потому что я позволила потерять контроль, который ловко перехватил Гордей.

— Ляль, я тебе гарантирую, что никто не влезет в ноутбук, — тяжело вздыхает Гордей. — Я дал четкие указания злому большому дяде за каждым движением пальца следить.

Как я могла упустить такой важный момент, когда Гордей кому-то отдает ноутбук.

— Я не помню, как ты его отдал.

— Ты сейчас обвиняешь меня в том, что я тебе вру?

— Я не помню.

Гордей смотрит на меня и медленно моргает. Да к тому же я не особо помню, как оказалась у больницы, будто из моей головы вырвали кусок воспоминаний.

— Вы были очень против, — цыкает охранник Василий с переднего сидения.

Вот теперь что-то смутное всплывает. Василий тащит меня к машине, а Гордей отдает ноутбук тощему парню в безразмерной желтой толстовке с капюшоном ноутбук.

Я настолько была в ужасе от предположения, что могу быть беременной от Вячеслава, что у меня сработал защитный механизм, как при сильнейшем стрессе?

— В принципе, — кусаю сэндвич, — я могла и кукухой поехать. Может, уже поехала. Кто знает.

Жую, глотаю и шепчу:

— В любом случае… Гордей…

Делаю глоток кофе. Я не чувствую вкусов.

Что же. К провалам памяти можно добавить агрессию, потеряю вкусов и аппетита.

— Что? — спрашивает Гордей.

И плюс общая заторможенность.

— Я не хочу, чтобы ты копался в ноутбуке, — перевожу на него взгляд. — Серьезно.

Может, он хотя бы сейчас меня послушает и не полезет в эту грязь, в которую и я сама не особо рвусь.

Я бы ноутбук, как фотографии, просто сожгла.

— Отдай его мне, Гордей. Я понимаю, обвинения серьезные и прятаться в кусты сейчас уже глупо… мы должны все расставить по местам, понять, — глубоко выдыхаю, — но это должна сделать я. Гордей, это очень скользкая тема… Пожалуйста, прислушайся ко мне.

— А я буду опять дурачком в непонятках, что было и что происходило? — Гордей усмехается. — Ляль…

— Происходило то, что твой отец был мудаком, — едва слышно отзываюсь я. — С ноутбуком или без.

— А я вот считаю, что тебе теперь не стоит во все это лезть, — Гордей немного прищуривается. — И я бы отвез тебя к детям, но ты ведь тоже не согласишься.

— Нет, не соглашусь.

— И это все касается нас двоих, Ляля, а значит, ни у кого из нас нет привилегии требовать в одиночку во всем этом копаться.

Ко мне приходит очередное озарение.

Я волнуюсь не из-за ранимой и чувствительной души Гордея, который сильно пострадает от увиденного. Не-а.

Я боюсь, что он почувствует ко мне отвращение, если вскроется физическое насилие со стороны Вячеслава. Я стану для него грязной.

— Гордей, ты просто не понимаешь…

— Понимаю, Ляль, — глаза у него темные и мрачные. — Но я уже не могу шагнуть назад. Не проси меня об этом.

— Это ведь ничего не изменит, — стискиваю в пальцах сэндвич и высказываю свою тихую догадку. — Ты хочешь увидеть и подтвердить, что ничего не было. Успокоить себя.

— А ты этого не хочешь? Успокоить себя?

— А если мы себя не успокоим? Если…

— Тогда будет, что осознать, сделать выводы и принять правду, Ляль. И не поодиночке, а вдвоем.

‍

Глава 45. Мы любили

— Ты меня не слышишь… Ты не должен это видеть, если… Гордей, неужели ты не понимаешь?

Стою у окна спиной к Ляле и курю.

— Я должен. Я тебе уже говорил.

— Чтобы что? Чтобы проникнуться ко мне брезгливостью и отвращением?

— У меня сейчас брезгливость и отвращение ко всей моей жизни, Ляль, — выпускаю густые клубы дыма, которые лижут стекла и расходятся волнами в разные стороны. — И касается она только моего отца.

Я должен увидеть и осознать, чего мне стоили сыновье доверие, чувство несостоятельности перед отцом и признание его авторитета в том числе и в моем браке с Лялей.

Увидеть и осознать, что стоит доверять самым незначительным тревожным звоночкам не только с чужими и посторонними людьми, но и с близкими и родными.

Какой жестокий и отвратительный урок.

Твой отец, который был десятилетиями примером и авторитетом, оказался извращенцем и, возможно, насильником.

И этот извращенец воспитывал меня. Его кровь в моих венах. И мне не избавиться от воспоминаний, в которых я счастлив в играх с папулей.

— Гордей.

— Ляль, достаточно.

Следил за моей женой, поил гормонами и глумился над тем, что я бешусь и ничего не понимаю. Наверное, кайф ловил от того, что Ляля была на его стороне. От того, что он главный в моей семье, а — глупый мальчишка.

— Гордей!

Ляля с криками тянет меня за плечо:

— Гордей!

Я выныриваю из плотного тумана ярости, и мою правую кисть охватывает боль, а на стекле кровь и паутина тонких трещин.

Мне обещали, что стекла мне поставили в кабинете противоударные и прочные, ведь панорамное остекление на высоких этажах требует особого подхода, но они не выдержали нескольких ударов во вспышке неконтролируемого гнева.

— Гордей… поэтому я и говорю…

Как мастерски сработал мой отец.

Ему удалось отдалить меня и Лялю друг друга и лишить доверия, а ведь как мы любили.

Мир останавливался и затихал при прикосновениях и поцелуях, а наше дыхание становилось одним на двоих, как и сердцебиение. И все это мы потеряли.

— Гордей, дыши…

Знал бы я в тот день, когда сделал Ляле предложение, к чему мы придем, то я бы убил отца.

— Прости, — хрипло говорю я, — накрыло…

Хочу отойти к столу и упасть в кресло, но Ляля не позволяет этого сделать. Прижимает теплую ладонь к моей щеке, вглядываясь в глаза:

— Мне так жаль… — сипло и сдавленно отзывается она, — я должна была понять…

— Такое нельзя понять. Предположить. Заподозрить.

— Но это не отменяет многого другого, — Ляля горько усмехается. — С другой женой, возможно, ничего бы этого не произошло.

— Видишь, в чем проблема, — тихо отзываюсь. — Другой жены я не хотел.

— Может, тебя в этом убедили…

Воцаряется гнетущее молчания, а у меня в груди поднимается новая волна ярости. Я понимаю, что Ляля сейчас не пытается съязвить или уколоть меня, потому что в ней много страха и растерянности, но ее слова бьют меня наотмашь.

— Прости, — Ляля сглатывает. — Я не хотела этого говорить… Я знаю, что говорю ужасные вещи…

Поскрипываю зубами, из последних сил сдерживая в себе свирепую агрессию, которая может отключить от реальности.

— Ты любил меня, — Ляля слабо улыбается и поглаживает меня по щеке, — любил… И я любила.

Красиво любили, пусть и иногда неуклюже и глупо.

В уголках глаз Ляли вспыхивают слезы, убирает руку с моей щеки и отступает назад, испугавшись своей слабости передо мной.

Не осознавая своих действий, я рывком за тонкое запястье привлекаю и прижимаю Лялю к себе.

Обнимаю ее, и она замирает испуганным зверьком под моими руками. Настороженно выдыхает в мою грудь и шепчет:

— Пусти…

Только она не хочет, чтобы я ее сейчас отпускал. Я должен прижать ее сейчас к себе еще крепче. Мягко сдавит до сиплого выдоха в грудь и отчаянного всхлипа.

— Ты давно… давно… так меня не обнимал… — громко сглатывает, и ее плечи вздрагивают, — но и я не позволила бы… не позволила…

А я будто и не имел больше права проявлять к Лиле решительные знаки близости. Вот такой близости, как в эту секунду. Она не подразумевает страсть, возбуждение, а идет глубже.

Я чувствую, что сейчас нужен Ляле, а до этого она “смотрела” мимо меня, и это убивало.

Медленно отравляло, и я гнил.

Теперь мы стоим у панорамного окна, на котором расползлись трещины и отпечаталась кровь, как узники, ожидающие смертной казни.

Нет ничего хуже для мужчины понять, какая угроза висела над семьей и что уже поздно для решительных действий. Остается только увидеть всю картину целиком, какая бы она ни была отвратной.

Я до этого момента многое игнорировал, не замечал и мою жену сожрали и переварили до того состояния, в котором я стал для нее врагом и ничтожеством.

Стук в дверь.

— Гордей Вячеславович, — раздается голос моей секретарши. — Простите, что беспокою… тут ноутбук принесли. И мне его не дают. Говорят, что только лично вам в руки.

Ляля аккуратно выворачивается из моих рук, пятится и тайком смахивает слезы, отвернувшись к окну.

— Гордей Вячеславович…

Меня передергивает от моего отчества, будто я коснулся чего-то липкого, скользкого и холодного.

— Гордей, — шепчет Ляля.

Отодвигаю кресло от стола, напряженно хрустнув шейными позвонками:

— Впусти, — перевожу взгляд на Лялю и киваю на кресло. — Садись.

Глава 46. Истинный наследник рода

Как я и предполагала, на ноутбуке сохранены видео с моим участием.

Например, сняты мои водные процедуры под душем, как я переодеваюсь в гостевой спальне дома свекров и есть даже то, как я меняю прокладку, сидя на унитазе.

Отврат.

Меня опять начинает тошнить.

Может, уже сбежать?

Пусть Гордей сам перебирает все это дерьмище, если ему так важно удостовериться в том, что его папаша-извращенец, а я устала.

— Вернись на рабочий стол, — голос у Гордея мрачный и тихий. — Тут в принципе все ясно. Каталог престарелого дрочера.

Выполняю просьбу Гордея, который разворачивает ноутбук к себе и открывает один из текстовых документов.

А там какая-то белиберда из слогов, которые не складываются в слова. В заголовке приписка — “читать на закате каждый день”

— Это, блять, что еще за хуйня? — кривится Гордей.

— Мантра? — предполагаю я.

Гордей массирует переносицу и тяжело вздыхает:

— Этой еще хуйни не хватало.

Молчит, проводит ладонью по лицу и говорит:

— Ну, допустим.

Закрывает документ и кликает по папке под названием “возрождение”, а там видео.

— Я ничего не понимаю, Гордей.

— Я тоже, Ляль. Но, кажется, тут все куда запутаннее, чем мы предполагали, — переводит на меня взгляд. — Мантры на рассвете?

Я не выдерживаю и запускаю видео. К черту. Если это порнуха с моим участием, то уже надо посмотреть, пережить и двигаться дальше.

Но то, что я вижу, вряд ли можно назвать порнухой.

Я лежу голой на нашей с Гордеем кровати, обложенная какими-то круглыми камнями. Несколько камней лежит на животе.

У изножья стоит мужик в цветастом одеянии с кучей висюлек и перьями на рукавах и на подоле балахона. На голове — уродливая шапка с косточками, перышками, а в руках — шаманский круглый бубен.

— Да какого хуя? — рявкает Гордей.

— Тихо, — шикаю я, офигевшая от увиденного.

— У тебя сильный дух, — обращается морщинистый шаман к Вячеславу, который, похоже, снимает весь этот ужас, — но слабое тело. Но у твоего сына сильное тело. Эта женщина понесет от его семени, но духом этот ребенок будет твоим продолжением. Ты глава семьи, Слава, но сын твой не унаследовал твою силу…

— Да твою ж мать, — хрипит Гордей.

— Но унаследует твой внук, — пожилой шаман серьезен и собран. — Я бы, конечно, рекомендовал обряд повторять пару недель… но видео тоже будет достаточно. Каждое утро придется его включать, повторять за мной песню и духовно сливаться с утробой, оплодотворять ее…

— Господи, — накрываю лицо руками, — твой папа не просто извращенец, он еще и маразм подхватил.

— Каждое утро две недели, — повторяет шаман. — И о чае не забываешь?

— Нет.

Вздрагиваю от голоса Вячеслава и вся съеживаюсь.

— Я тогда начинаю.

Дальше следуют танцы, удары в бубен, протяжные песнопения из слогов “ым-мыу-хуа-ыину”, вышагивания вокруг кровати и даже прыжки.

Все это длится десять минут, и Вячеслав снимает каждое движение шамана, который в конце вытаскивает из складок своего жуткого одеяния какую-то баночку, откупоривает ее и льет из нее тонкой струйкой какую-то мутную жидкость мне на живот и лобок. Все это, естественно, затекает и мне между ног к промежности.

— Да будет это чрево плодовито.

Дальше он повторяет инструкции, что надо включать это видео на рассвете, духовно мне оплодотворять на рассвете и собирает камни в холщовый грязный мешок.

Уходит, что-то буркнув неразборчивое под нос, и Вячеслав направляет камеру на меня.

Снимает мое лицо, грудь живот и спускается все ниже и ниже до пальцев ног. Обходит кровать, чтобы запечатлеть меня с другого ракурса, поправляет волосы и пробегает пальцами по шее.

Меня всю передергивает, и зажмуриваюсь, прикусив кончик языка. Мерзко и липко.

— Цветочек…

Рвотный спазм, и я прижимаю ладонь ко рту.

— Этот ребенок будет сильным. Тем, кто сможет продолжить мой путь и мой род. Он будет особенным.

— Больной ублюдок, — шепчет Гордей.

— Ты обещана моему сыну, — вздыхает Вячеслав, — и его дети здоровьем вышли, а духом — слабые, как и он сам… Я должен вам помочь родить истинного наследника этой семьи. А теперь оденем тебя.

Он откладывает телефон так, чтобы было меня и его видно. Вероятно, ему важны не только танцы шамана, но и приятные воспоминания, как он меня всю обжамкал, пока натягивал трусы.

На моменте, когда он надевает футболку на меня, он целует меня в шею и делает глубокий вдох.

— Цветочек… и пахнешь как цветочек… Родишь нам сына…

Хорошая новость в том, что никто в меня не совал свой старый отросток, однако это не отменяет того, что меня облапали с поцелуями и буквально обнюхали.

— Такого я не ожидал, — Гордей медленно закрывает ноутбук. — Он как-то раз однажды шутил перед одной важной сделкой, что надо у гадалок спросить, какой результат ждать… но это была шутка. Шутка же.

И смотрит на меня, а я сглатываю:

— А вот мне он лечил, что он был у одной тетки и просил, чтобы она пошуршала над тобой… чтобы ты третьего ребенка захотел…

— Ляль, какого хрена? И ты мне не сказала?

— Это же была шутка…

— Вот очередная шутка с бубном плясала в нашей спальне! — повышает голос, а после понижает его до шепота. — Извини… Я просто… просто…

Отходит к окну и сползает на пол. Вытягивает ноги и переводит на меня взгляд:

— Я просто в полном ахуе, — смеется на грани истерики. — Похоронил, блять, отца.

— Да я знаю, что Гордей Вячеславович у себя, — слышу голос Веры за дверью. — У меня отчет. Ага.

— Оставь тут, я передам.

— Он меня вызывал.

— Врешь и не краснеешь, Вер. Он там с женой.

— И что? — голос Веры, как всегда, высокомерен и ядовит. — И с женой его я хорошо знакома.

Глава 47. Вера, прекращай

— Вера, блять, проваливай! — рявкает Гордей.

Несколько секунд молчания и ответ:

— А вот нет.

— Да твою ж мать.

У меня нет сил удивляться наглости Верочки, которая продолжает препираться с секретаршей за дверью.

Гордей с тяжелым вздохом хочет встать, но я его опережаю и первая поднимаюсь на ноги:

— Я сама.

И торопливо шагаю к двери.

Мое внимание переключается на незваную гостью, чему я, надо сказать, рада. Лучше поучаствовать в скандале с чокнутой Верочкой, чем изнутри содрогаться над извращенным безумием свекра.

Щелкаю замком и распахиваю дверь:

— Ну, опять здравствуй, — мрачно смотрю на Веру в полупрозрачной блузке и узкой юбке до колен.

Прямо секси-шмекси. Мечта любого мужика о сексапильной офисной работнице.

— Я вызову охрану, — сердито говорит секретарша.

— Обалдеть, — Вера трясет папкой, — я отчет принесла. Исправленный и красивый.

— А, что, с первого раза не в силах нормальный отчет сделать? — интересуюсь я.

Вера окидывает меня скучающим взглядом, показательно цыкает и вздыхает:

— Я этот отчет переделывала не за собой, — закатывает глаза и нагло вышагивает мимо в кабинет, помахивая папкой. — Мои отчеты всегда принимают без нареканий.

— Я вызываю охрану? — повторяет секретарша и сердито хмурится.

Вижу по глазам, что она Веру недолюбливает. Я думаю, что мало кто из женщин тут проникся к провокационной сучке симпатией и дружелюбием.

— Нет, — качаю головой, — все в порядке.

Закрываю дверь, проворачиваю ключ и разворачиваюсь к Вере. Приваливаюсь к двери спиной:

— Что тебе надо?

Я почти не думаю о видео и Вячеславе.

— Я тут по рабочим вопросам, — плывет к столу и кидает на него папку. Смотрит на Гордея и улыбается. — Ну, ладно я солгала. Там не отчет, а заключение от врача, что я действительно беременная.

Вот сейчас, я, кажется, угадываю в ее голосе ехидную фальш. Разворачивается ко мне и скалится в улыбке:

— Не хочешь взглянуть?

Пусть улыбка высокомерная, а в глазах все равно пробегает беспокойство и страх, которое могут понять лишь женщины.

За прозрачной блузкой, обтягивающей юбкой и высокими шпильками мне удается ухватить тень женской неуверенности и растерянности.

Я этого в прошлый раз не поймала, ошарашенная новостью “измены” Гордея и смертью свекра, но сейчас, уставшая и выпотрошенная жестокой правдой о себе, о семье, о Вячеславе, я смотрю на Веру иначе.

— Вер, прекращай, — невесело отзывается Гордей, но папку все же подхватывает со стола. — Тормози.

— Я еще не разогналась, — усмехается, глядя на меня. — Выглядишь ты, конечно, неважно. Некому больше пожаловаться на нехорошего мужа, да?

— Вера! — рявкает Гордей.

А Вере похеру. Прет как танк в желании пробиться к моим крикам, агрессии и слезам. Зачем?

— Чего ты добиваешься? — тихо спрашиваю я.

— Того, чтобы ты, вобла высушенная, поняла, — поднимает указательный палец и грозит им, — что он теперь мой.

Гордей с рыком накрывает лицо ладонью.

— И у него будет новый пупсик.

Если Гордей за перекурами с Верой касался того, что творится между нами, то ее провокации — попытки пробудить во мне ревность, злость и страх того, что я теряю мужа, а за этими эмоциями может прийти и осознание того, что я его люблю.

В агонии перед “изменой” я повернусь к Гордею с вопросами “за что” и “почему” и запустится, пусть и не сразу, процесс переосмысления брака.

Идиотская тактика, но ведь действенная.

И если я права в своих догадках, то Вера действительно неравнодушна к Гордею, но не как к любовнику, а как к другу, чья жена попутала берега.

— Надеюсь, вы тут обсуждаете, что пора подавать заявление на развод, — Вера ухмыляется. — Ты ему больше не нужна.

Закручивает гайки.

— Вера, ты вынуждаешь меня…

— Ты зря думаешь, что я остановлюсь, Гор, — оглядывается, — я пойду до конца. Я потом твоей жене еще принесу папочке тест на отцовство, — вновь смотрит на меня, — только придется чуток подождать.

Если можно подделать больничный лист с информацией о беременности, то можно и с тестом на отцовство подобное провернуть.

— Ты меня вообще слышишь?! — Вера повышает голос. — Але! Щелкает пальцами перед лицом?

Она возмущена моим молчанием, и я ее понимаю. Она мне говорит о том, что мой муж станет отцом и что она поднимет скандал, а я стою и смотрю на нее.

Гордей подходит к ней, берет по другу и ведет к двери:

— Господи, Вер, ты больная на голову.

— Что-то ты так не говорил, когда был на мне.

Гордей резко останавливается. С недоуменной яростью смотрит на Веру, а Вера на него, и в ее взгляде есть вопрос “Перегнула?”.

Между ними совершенно нет любовной химии.

Друзья.

Какие-то придурочные, одинокие и потерянные в уродливом мире друзья, у которых в прошлом была связь, но сейчас ее нет. Даже тоненькой ниточки, но есть человеческое доверие.

И я ревную. Ревную к тому, что у меня с Гордеем не было разговоров в последнее время. Не было шуток. Не было усталого молчания. И ревность это не агрессивная, а печальная.

Я потеряла мужа не как мужчину, а как близкого человека.

— Гордеюшка у себя? — за дверью раздается деловито-насмешливый голос Пастухова. — Ой, извините, Гордей Вячеславович... Короче, босс твой на месте?

Глава 48. Вот и молодец

— Гордея Вячеславовича нет, — лжет за дверью секретарша.

— Ну, ты же врешь, — цокает Пастухов. — Я слышал там какую-то возню.

— Часы приема…

— Ну, обалдеть, — охает Пастухов. — Мне еще напрашиваться на часы приема?

Я, Гордей и Вера переглядываемся, потому что ситуация выходит на новый уровень абсурда, за которым нас могут уже ждать санитары со смирительными рубашками.

Ну, меня так точно скоро можно будет упаковать в палату с мягкими стенами.

— Гордей, — Юра стучит по косяку. — Я знаю, что ты там.

— Юр, не сейчас, — цедит сквозь зубы Гордей каждое слово. — Ты сейчас лишний.

— Я всегда лишний и что дальше?

Я вздыхаю, медленно промаргиваюсь, чтобы немного прийти в себя, и проворачиваю ключи в замке. Открываю дверь и устало смотрю в круглое улыбчивое лицо Пастухова:

— Добрый день.

— Да, добрый, — любопытно выглядывает из-за моего плеча и округляет глаза, когда видит Верочку, — во дела, — смотрит на Гордея, который стоит и раздувает ноздри и крепче сжимает плечо Веры. — Я теряюсь в догадках, дорогой мой друг.

Беспардонно заходит в кабинет. Поправляет свой безразмерный пиджак на пузе.

— Ты иди уже, пожалуйста, — Гордей тащит Веру к двери.

— Я протестую, — Юра вздыхает.

— Да, мы не закончили… — воркует Вера.

— Да вашу ж мать! — несдержанно и истерично взвизгиваю я. — Я не позволю! Это уже перебор!

— Что не позволишь, — Пастухов медленно и заинтересованно разворачивается ко мне. — Ох уж этот женский гнев…

— Не будет вам спектакля, которому вы похлопаете, потому что, — перевожу злой взгляд на Веру, — я в курсе, что вы не трахались! Остынь, Вера! Гордей мне все сказал! И это, конечно, гениальная, блять, идея вывести меня из себя вот такой дурью, что ты залетела!

Вера на пару секунд тушуется, но потом вновь надевает маску ехидной стервы:

— И ты ему поверила, что ничего не было? О, господи, — теперь смотрит на Гордея, — ты, что, решил в кусты спрятаться? Не ожидала…

— Харе, Вер!

Я на мгновение я верю это сисястой провокаторше, что Гордей мне солгал в желании обелить свою шкуру, и это осознание того, что я легко ведусь на манипуляции постороннего человека, бьют меня пощечиной.

— И ты ему веришь? — Вера высокомерно смеется. — Ты настолько дура?

Впервые за долгое время мне удается поймать в глазах Гордея мимолетную тень растерянности, которая говорит мне: ему важно, чтобы ему верили. Пусть он с рыком сейчас тащит Веру прочь в приемную, но я увидела его настоящего.

— Верю, — говорю я. — Он говорил мне правду.

Оглядываюсь на Веру, которой удается вырваться из захвата Гордея. Она поправляет ровную челку на лбу кончиками пальцев и усмехается:

— Вот и молодец.

А после, пригладив воротник блузки, выходит из кабинета как ни в чем не бывало. Пастухов переводит на меня недоуменный взгляд и изгибает бровь:

—Я нихрена не понял, если честно, — причмокивает, — но тут что-то очень глубокое и… надрывное.

— Вы извините, но я не буду удовлетворять ваше любопытство, — вежливо и отстраненно улыбаюсь Юре Пастухову

— Да я всего лишь хотел извиниться за то, что выпил лишнего…

Я его уже не слушаю. Пусть Гордей с ним дружит, общается и принимает извинения, а торопливо ретируюсь.

Я хочу поговорить с Верой.

Я не могу логично объяснить своего порыва, но я подчиняюсь ему, и поговорить я с ней я хочу без присутствия Гордея.

Просто, как женщина с женщиной.

— Вер, — выхожу из приемной на просторную площадку перед двумя лифтам. — Погоди.

Вера остервенело тыкает в кнопку вызова и не сразу понимает, что я ее окликаю.

— Чего? — оборачивается. — Да, не было дикого траха между нами. Все.

— Я хочу выпить кофе.

Молча смотрим друг на друга. Поджимает губы, и у нее вздрагивают ноздри:

— Не надо ко мне набиваться в подружки.

— С такой подружкой и врагов не надо.

Вскидывает бровь, хмыкает и ведет плечиком:

— Это ты зря. Я за своих подруг могу порвать.

— И много у тебя подруг? — я тоже насмешливо приподнимаю бровь.

И мне совершенно не стыдно за свою язвительность, потому что с ней новый вздох выходит свободнее и легче.

Щурится и усмехается:

— Вот сучка, а. Что, не такая уж ты и овца?

Смысл обижаться на правду? Столько лет была овцой и совсем не возникала против того, чтобы быть ею.

Поэтому я пожимаю плечами:

— Хотелось бы верить.

Дверцы лифта с тихим писком разъезжаются в стороны, и Вера заходит в кабинку, встряхнув волосами:

— Уговорила, — тянет последний слог, — я тоже не откажусь от кофе.

Захожу за ней в лифт, и она кривится:

— Только мы не будем кофе брать тут внизу, — фыркает, — это не кофе, а помои. А еще, — закатывает глаза, — я подозреваю, что баристочка там любит плевать в чашки.

— Что? — охаю я.

— Чуйка, — снисходительно смотрит на меня. — Я в свое время поработала в сфере обслуживания и таких крыс вижу насквозь.

Отворачивается к зеркалу, приподнимает подбородок и придирчиво разглядывает свое лицо. Я спокойненько так спрашиваю:

— Новые морщины ищешь?

— А, что, ты хочешь мне в этом помочь, — косится на меня. — Свои уже все разглядела?

— Эту неделю новые морщины я как-то не искала, — приглаживаю волосы. — Для такого надо быть в настроении.

Короткий смешок в знак согласия, и через минуты мы выходим из лифта.

— Идем, — Вера, покачивая бедрами, плывет в главный вестибюль, — я знаю, где мы можем выпить кофе.

Глава 49. Дура

— М-да, — тянет Вера, делает глоток и откидывается назад на спинку стула, — не думала, что мы будем с тобой сидеть и пить кофе.

Привела Вера меня в крохотную кофейню-вагончик на углу улицы. Это меня удивило, ведь я не думала, что эта высокомерная стерва любит подобные скромные места.

А ее тут в лицо знают.

Я совершенно не разбираюсь в людях.

— Милая Лиля, из-за которой меня кинули, — усмехается Вера.

— Да я уже поняла, что ты меня ненавидишь.

— Слишком громко, — Вера фыркает. — Да и сейчас по большей части осталось только удивление происходящим. Да и… знаешь то, что было тогда, детский сад по сравнению с тем, какие страсти у меня сейчас в жизни. Я немного с ностальгией вспоминаю ту себя.

— К чему весь этот цирк, Вер.

— А почему нет? — щурится. — И да, это была маленькая месть.

— Да за что, блин? — охаю я.

И я сейчас совсем не думаю о мертвом безумном свекре. Внимание полностью переключилось на Веру.

— И это было забавно смотреть на тебя, — Вера пожимает плечами. — И давай честно, Лиля, с Гордеем у тебя явные проблемы. Потрахалиь мы или не потрахались уже дело десятое, на самом деле.

— Я не хочу с тобой это обсуждать.

— Тогда нахрена ты за мной увязалась?

— Я не знаю! — повышаю голос и перехожу на шепот, когда на нас из-за стойки косится рыжий любопытный бариста. — Если ты мне еще сейчас начнешь советы, как вести себя с мужем… — поскрипываю зубами, закрываю глаза и выдыхаю. — Да… мы потеряли друг друга.

А затем хватаю стаканчик с кофе и в отчаянии присасываюсь к нему, глядя в окно. Жесть. Дожилась до того, что могу быть откровенной только с бывшей подружкой мужа.

— Да какие тут советы раздашь, — Вера отмахивается, — со стороны-то, конечно, виднее, — смеется, — я сама себе могу столько советов наговорить, но толку от них — ноль, когда проживаешь эту дурацкую жизнь с вечными сюрпризами.

— А у тебя-то что?

— Из последнего, — Вера закидывает ногу на ногу, — я залетела от бывшего мужа. Не буду спорить, секс был огненным, но это никак не отменит, что он мудачье. И вчера он ударил нашего сына, которого перед этим настроил, что его мать - шлюха.

— Вот черт…

Я не чувствую, кстати, к Вере жалости. Да и не ищет она жалости, потому что после своих слов она немного щурится, вглядываясь в мои глаза, и облегченно хмыкает:

— Да, соглашусь. Вот черт.

— И что?

— Сына сейчас дома сидит с фингалом под глазом, — Вера вздыхает. — А с этим… — опускает взгляд на живот, а потом смотрит на меня и улыбается, — может, продолжить цирк?

— Вер, — вздыхаю я, — но это же никак не решит проблему.

Молчит, поджимает губы и смотрит несколько секунд мимо меня. Опять поправляет челку.

— Я хотела еще одного ребенка, но не так. Это же жопа будет. Не в плане того, что я не потяну. Я потяну, но папаша наш устроит мне сладкую жизнь… И рожать безотцовщину… задолбала эта жизнь, — зло смотрит на меня, но в глазах все равно есть искорка тоски. — Ну, хоть сын вернулся домой. Может, сейчас задумается, что его отец не ангел с нимбом. И, вообще, — прикладывается к стаканчику, — что это я с тобой разговорилась? Ты же меня бесишь.

Отворачивается к окну, и я спрашиваю:

— Хочешь вернуть себе Гордея?

Я этот вопрос даже не особо осмыслила, но рот открыла.

— Боже, — Вера переводит на меня разочарованный взгляд. — И что мне с ним делать?

— Да ладно. Он в полном расцвете сил, обеспеченный, красивый, — перечисляю я. — И решит все проблемы с твоим бывшим.

— Знаешь, — Вера подпирает лицо кулаком, — бычок, конечно, симпатичный и выгодный, но… честное слово, Лиль, ну ты дура дурой, а.

Я обиженно выпячиваю нижнюю губу и хочу выплеснуть свой капучино в лицо Веры.

— Как сказал Гордей, нам было тогда прикольно, — Вера усмехается. — Поступил он, как кусок говна, конечно, но было бы странно тогда от него ожидать чего-то другого.

У меня поднимает в груди дикая ревность к прошлому Гордея. Ему, видишь ли, было с другой прикольно.

— Вот бы тебе патлы сейчас повыдирать, — шиплю я. — Зачем я с тобой тут сижу?

— Да откуда я знаю? Мужа своего мне втюхиваешь, — Вера кривит губы. — Он-то по молодости был не самым легким, а сейчас так вообще зануда. Мой сын сказал бы, мрачняк полный.

— Сама ты зануда, — я вспыхиваю, как спичка, — он, бывает, шутит…

Внезапно у меня вздрагивают ресницы, и всхлипываю, а после прячу слезы в ладони.

— Шутил, — тяну я сквозь рыдания. — Он очень давно шутил… Давно… А я перестала смеяться…

— Вот черт, — Вра повторяет мои слова. — Как тебя накрыло.

— Перестала смеяться, потому что разлюбила-аа-ааа, — никак не могу заткнуться и успокоиться. Плечи вздрагивают, и меня волнами потряхивает. — Разлюбила-ааа…

— Ну, дура же, — снисходительно вздыхает Вера.

— Да что ты заладила?! — убираю руки от лица. — Ну, дура! Дура! А ты умная? Так он курил с тобой, потому что ты умная?!

— А ты, что ли, пошла с ним курить? — Вера усмехается. — Ты же там, наверное, померла бы от дыма и вся истрадалась бы.

— Пошла ты! — резко встаю.

Выбегаю из кофейни, останавливаюсь у окна, за которым Вера подносит стаканчик кофе к губам и вскидывает бровь.

Подожите-ка. Что-то не похоже на то, что я разлюбила Гордея. Вера поднимает бровь выше. Вот сучка. Была у него до меня. Сглатываю и возвращаюсь в кофейню.

— Пришла патлы выдирать? — Вера отставляет стаканчик.

— Я думаю, — выдыхаю, — что надо бы тебе помочь с бывшим мудаком, если ты, конечно, не врешь насчет того, что он ударил твоего сына.

Ей удалось встряхнуть меня, и она пробилась сквозь панику и отвращение к женской ревности.

Я сейчас злая и… живая.

Вера хмыкает, достает телефон и через несколько секунд показывает мне опухшее лицо взъерошенного подростка. Левая сторона синяя, глаз заплыл.

— Вот урод, — шепчу я. — И это я не про твоего сына.

Глава 50. Домашний самогон

Нет ничего хуже испытать не только бессилие перед смертью, но и перед прошлым, которое не изменить, как бы яростно ты этого ни желал.

Наверное, поэтому люди зачастую принимают решение жить в неведении и старательно игнорируют те моменты и вещи, которые могут выпотрошить все твою жизнь.

И тебе остается только сидеть и покачиваться в кресле.

Я могу сейчас лишь повлиять на будущее, а в прошлом так и останется отец-извращенец, моя наивная сыновья тупость, девичья доверчивость Ляли, которой я позволил отвернуться от меня.

А еще меня сжирает ярость, которая так и не найдет выхода. Отец мертв, и мне ему не переломать руки с ногами. Я могу только помочиться на его могилу, но ему уже все равно.

Умер и оставил после себя грязь и гниль.

— Знаешь, я вот многих мужиков, пойманных на изменах, перевидал…

Медленно разворачиваюсь в кресле в сторону Пастухова, который развалился на кожаном диванчике у стены.

Ни такта, ни стыда, ни воспитания.

— Так вот, — Юра вздыхает, — каких только не видал, но… — щерится в улыбке, — но… как выражается сейчас молодежь, вайб у вас тут другой. Атмосфера иная, — улыбается шире, — слишком много…

— Ты что-то знаешь? — перебиваю его и приподнимаю бровь.

Я чую под его словами, что он явно активно кидает в меня намеками.

— Ах ты… черт внимательный, — Пастухов щурится, — вроде, в астрал ушел, но нет… — замечает, что я нервно стучу пальцами по подлокотнику кресла, — не могу ничего тебе сказать, потому что пообещал молчать.

— Слушай, Юр, я тебя терпеть могу только на пьяную голову, — тихо и напряженно проговариваю я, — на трезвую ты дико бесишь.

— А я как знал…

Пастухов лезет во внутренний карман пиджака и вытаскивает серебряную фляжку. Встряхивает ее и с лукавой улыбкой говорит:

— Домашний самогон.

Я медленно и недоуменно моргаю.

Я ожидал все, что угодно, но не домашнего самогона.

— Только не говори, Юр, что ты сам его гонишь.

— Сам, — серьезно отвечает и взгляда не отводит. — недавно начал. Хобби искал и остановился на самогоне. Это целое искусство, Гордей.

Тяжело встает и неторопливо подплывает к столу, за которым я я могу только недоуменно молчать. Мужик, который держит самые крупные карьеры по всей стране, варит домашний самогон? Да он может при желании купить шотландскую вискарню с многовековой историей, и ему будут гнать виски лично для него. С его именем и рожей на этикетке.

— Я специально для этого дела отдельный сарайчик построил, — Пастухов откручивает крышечку и протягивает мне фляжку, — держи. По тебе сразу видно, что надо срочно опохмелиться.

Мне любопытно.

Поэтому я принимаю из руки Пастухова серебряную фляжку и делаю смелый глоток, который сжигает во рту нахуй все.

— Твою… мать…

Сквозь кашель делаю судорожный вдох, и носоглотку плавят ядовитые пары.

— Охуеть…

Слезы из глаз, и я занюхиваю домашний самогончик рукавом пиджака.

— А ну, дай сюда.

Пастухов отнимает фляжку и прикладывается к горлышку, а после смотрит на меня и начинает идти красными пятнами.

Очень старается не закашлять, но из уголков глаз текут слезы.

— Выдыхай, Пастух, — хрипло бубню в локтевой сгиб.

— Это пиздец, — сипит он, и у него краснеют уже и уши, — я же говорю…искусство... пробирает до печенок…

А после кашляет, тяжело дышит и опирается о стол, выдыхая через рот:

— Ты жене только не говори, — сглатывает, — она мне сказала… сказала о фотографиях… — смотрит на меня. — Ты только не барагозь. Я сам полез к ней, Гордей. И зря… Некоторые вещи о мертвых лучше не знать… А ей надо было хоть кому-то выговориться… А сейчас ты же в курсе, да?

Должен ли я сейчас испытывать гнев за то, что Ляля слила Пастухову информацию о том, что папаша мой — извращенец. Это ведь не для посторонних людей.

— Гнида он, — отвечаю я. — Больше мне нечего сказать.

Гнева я не чувствую к Ляле. Лишь сожаление, что она прожила первый удар одна, а я в это спал пьяный и пускал слюни.

— Да уж, — Юра задумчиво закручивает крышку фляжки, — светлая печаль по потере нынче привилегия. И любовнице твоей сисястой можно посочувствовать… Похороны, папа-гнида смешали все карты…

Косится на меня, ожидая реакции, а я в ответ тяжело вздыхаю и приподнимаю брови.

— Не любовница, что ли?

Молчу, а Пастухов прячет фляжку в карман.

— Ты издеваешься? — зло интересуется он.

— Что?

— Ты еще спрашиваешь?

— Да, я спрашиваю.

— У меня слов нет, — разочарованно бьет ладонями по бедрам, — я тебя ночью и так, и эдак… Выводил на откровенные разговоры, вопросики каверзные задавал, всячески подталкивал к тому, чтобы ты проболтался, а ты… пьяный вдрызг и ни в чем не признавался! За нос меня водил! И ведь сейчас тоже ничего конкретного не говоришь.

— Вот тебе конкретика, — прямо смотрю на него, — самогон твой пить невозможно.

— Да в жопу тебя, — Пастухов отмахивается и шагает прочь к двери, — разведется с тобой твоя Лиля и не пожалею, — оглядывается и сканирует меня на реакцию. —

Развод.

Точно. Я же все вел к тому, чтобы развестись, ведь я был в браке для жены никем. Стал ли я сейчас хоть немного важен для нее?

Или уже поздно? Я так и останусь ничтожеством, подростком и слабаком?

— Да е-мае, — Юра кривится и возвращается к столу, выуживая из кармана пиджака фляжку с самогоном, — давай еще глотнем моей отравы.

Глава 51. Я тут посидел и подумал

Захожу в приемную и замираю, потому что из-за двери кабинета Германа доносятся какие-то нечеловеческие звуки. Что-то между дьявольским покряхтыванием и отчаянным клекотом, когда организм пытается исторгнуть из себя отраву.

— Я не знаю, что там происходит, — жалобно оправдывается Дарья, секретарша Германа. Сидит бледная, напряженно сложив руки на столе перед клавиатурой. — И узнавать не хочу.

— Ух, епта, Гордей, — раздается сдавленный и хриплый голос Пастухова, — мой самогон точно не для всех. Только для крепких духом и телом.

— Солярку и то легче пить, — сипло отвечает Гордей.

Я удивленно приподнимаю брови, глядя на Дарью, и та пожимает плечами с шепотом:

— Похоже, они там пьют, — шмыгает и обескураженно добавляет, — самогон.

— Откуда ты знаешь, стесняюсь спросить, каково это — пить солярку? — со смешком любопытствует Юра. — Молодость была дикой?

Отошла выпить кофе, блин.

Оставила Пастухова и Гордея без присмотра.

— Да что угодно легче пить, чем твою бормотуху, — тяжело вздыхает Гордей. — Я не чувствую рта.

— Я тоже.

Ворваться с возмущенными криками и погнать Пастухова с его самогоном к чертям собачьим?

В который раз удивляюсь тому, насколько бессовестным может быть человек. Взять и притащить с собой самогон.

Шагаю к двери.

Все-таки поскандалю. У нас тут кризис отношений, осознание ошибок и прошлого, в котором мы налажали так, что теперь нам разгребать и разгребать весь этот бардак, а Юра принес самогон и спаивает моего мужа.

Мне не к Верочке надо Гордея ревновать, а к Пастухову.

— Слушай, нужны контакты адвокатов? — спрашивает Юра, и я замираю у двери. — Разведут быстро и чисто.

Мои пальцы почти касаются холодной ручки.

— Или у тебя есть свои? — Юра опять откашливается, — Господи, да это не самогон, а моча Сатаны.

— Юр, ты как всегда.

— Адвокаты нужны, нет?! — Пастухов повышает голос. — Я уже почти набираю номер одного!

— Какой же ты заебистый мужик, Юр… Господи… Вот самогон у тебя такой же.

— Или свои адвокаты есть?

— Не будет развода! — басом гаркает Гордей. — Затрахал!

У меня аж рука вздрагивает, и я сжимаю кулак у ручки двери, пытаясь унять дрожь.

Развода не будет?

Гордей не отказывается от меня после всех ужасных слов, что были сказаны ему? Не отказывается после месяцев презрения и холодного высокомерия?

Он верит, что у нас есть шанс вернуть те солнечные и яркие ниточки любви в наш брак?

Это разве возможно?

— Не ори, — фыркает Юра. — На, глотни и успокойся.

Несколько минут тишины, и опять грудной кашель, маты и смех Юры, который невероятно доволен своим пойлом, что, похоже, плавит кишки.

— Сейчас полегче пошло, — говорит Гордей. — Вот совсем не удивлюсь, если у нас откроются язвы.

— О, а я понял твою тактику… — многозначительно тянет Юра. — А ты хитрый…

— О чем ты?

— Притворится больным, хромым и очень несчастным, — экспертно перечисляет Пастухов, — чтобы жена не развелась. И я подтверждаю, это работает. Я часто притворяюсь больным и страдающим.

— Нет, спасибо. не хватало, чтобы меня еще жалели.

— Не о жалости речь, дубина, а о заботе и любви. Тут важно, конечно, не перегнуть, а то, да, начнут жалеть.

Опять молчание, и тяжелый усталый вздох. Не могу определить, кто это так сокрушенно и печально вздыхает, будто перед ним открылись все секреты счастливых и несчастливых браков.

Молчание затягивается, и я пугаюсь, что могли два соколика отравиться самогончиком и помереть.

— Тихо что-то, — едва слышно и испуганно отзывается Дарья.

Оглядываюсь:

— Согласна, подозрительно.

Сжимаю ручку и решительно распахиваю дверь, готовая к самому плохому исходу, и возмущенно застываю в проеме двери.

Гордей медленно покачивается в кресле за столом, запрокинув голову, а на диванчике развалился Пастухов, который тоже медитативно уставился на потолок. Пядом с ним лежит пустая серебряная фляжка.

Лица — красные, глаза — осоловелые.

Смотрю сначала на одного, потом на другого, и не знаю, как себя вести.

— Что-то мы с одной фляжечки улетели, Гордеюшка… — Юра вытягивает ноги, — этотебе не элитное пойло за тыщи и тыщи зеленых… Это… Блин, сейчас слово модное вспомню… Крафтовый самогон…

— Угу-м, — отвечает Гордей.

— Вы серьезно? — спрашиваю я. — Нажрались?

— Культурно выпили, — Юра косится на меня. — Теперь отдыхаем.

Гордей переводит взгляд на меня, важно поправляет пиджак, а затем деловито закидывает ногу на ногу. После кладет руки на подлокотники и вновь покачивается.

Играет властного босса?

— О, господи, — Пастухов пьяно моргает, — мне тоже надо так научиться.

— Помолчи, — строго отзывается Гордей, и его толстый друг приподнимает брови, но рта не раскрывает.

Я тоже вопросительно изгибаю бровь и жду, что мне скажет мой пьяный муж.

— Я тут посидел и подумал…

Сейчас я ясно осознаю тот момент, что мужское эго Гордея требует того, чтобы он был для меня авторитетом и главой семьи.

Да, об этом часто пишут психологи, что мужики хотят быть для женщин главными решалами, но сейчас я чувствую эту потребность в Гордее. И, кажется, я хочу на нее ответить.

— Я тут посидел и подумал, — ровно, но очень категорично повторяет Гордей, — развода не будет.

‍

Глава 52. Не в первый раз

— И меня совершенно не волнует твое мнение на этот счет, — Гордей продолжает говорить со мной в безапелляционном, тихом и повелительном тоне, — развода не будет.

Я не знаю, что ему ответить, потому что не привыкла вести с ним диалог, когда он пьяный.

Удивительное дело, но за все эти пятнадцать лет нашего брака он никогда не позволял себе пьянеть.

Стоит ли мне бояться, что мой муж станет алкоголиком после смерти отца?

Серьезно задумываюсь.

— Я все же скажу… — аккуратно начинаю я.

— Скажи, но это не будет иметь никакого смысла, — Гордей пожимает плечами.

Он мило играет в домашнего тирана, и, надо признаться, мне нравится идея, что никто меня из брака не выпустит.

— Ты сейчас пьян, Гордей, — тихо и сдержанно отзываюсь я. — И знаешь, распивать самогон в офисе…

— У меня есть повод, дорогая, — закидывает ногу на ногу.

Пастухов, который затих на диване, смотрит то на меня, то на Гордея. Глазки, блестящие от алкоголя, так и бегают туда-сюда.

— А вам не пора? — я обращаюсь к нему.

— Я жду скандала.

— Я могу поорать на вас, если так хочется скандала, — скрещиваю руки на груди. — Поскандалим?

— А что так сразу стрелки на меня перевели? — Пастухов обиженно и поправляет воротник рубашки. — Не люблю я быть участником. Я по жизни наблюдатель.

— В каждой семье должен быть друг, на которого орет недовольная жена из-за внезапных попоек, — с тихой угрозой заявляю я. — Вот какая роль, похоже, будет у вас. Друг-самогонщик. Классика, да?

Пастухов щурится на меня, поглаживает свои ладони, о чем-то раздумывая, и заявляет:

— Без друга-самогонщика и жизнь не мила.

А после неуклюже встает, с покряхтыванием подхватывает с диванчика пустую фляжечку, которую затем прячет в карман пиджака:

— Вот тебе смешно, Лиля, да, а я с боем отвоевал у жены свое право на маленькое хобби, — поправляет пиджак за лацканы пиджака. — У вас друг-самогонщик, а у нее муж-самогонщик, — печально вздыхает, — пойду, что ли, цветы ей куплю.

— К черту цветы!

Мой протест выходит громким и истеричным. Пастухов недоуменно изгибает бровь и косится на Гордея в ожидании объяснений, почему я так вспылила.

Но вряд ли стоит объяснять ему, что для меня цветы теперь не символ симпатии, а напоминание о свекре, о моей глупости и эгоизме, который мог стоить мне мужа и детей.

— Солидарен с Лялей, — Гордей лениво подпирает лицо кулаком и цыкает, — к черту цветы. Отвратительная банальность, — кривится, — отсутствие фантазии и даже пренебрежение. Купил цветы и думать не надо, да?

— Да вы меня прямо пристыдили, — Пастух суетливо застегивает пиджак. — Лишили такого простого и универсального решения подкатывать к жене. Хотя смотря какие цветы. Помнится, я с одним хорошим знакомым ночью через заборы к клумбам с васильками лез, потому что жена его васильки любила. Вы же согласны, что вот это романтика?

— Возможно, — отвечаю я. — Клумбы за заборами это отдельная категория.

— Сейчас я к клумбам не полезу, — Пастухов шагает к двери, — все-таки кондиция еще не та, — оборачивается, — можем, догонимся, Гордей?

— Иди уже с миром, — тот тяжело вздыхает, — а то жена моя сейчас тебя с лестницы спустит. По классике.

— Нет уж, — Пастухов открывает дверь, — откажусь, мы слишком высоко. Придется долго мне скатываться с твоей лестнице… — делает паузу, — если не цветы, то что тогда?

Выходит, бесшумно закрывает за собой дверь, и мы с Гордеем остаемся вдвоем в тишине. Солнце бьет в окно за его спиной, и в этом солнечном потоке можно увидеть, как кружатся пылинки в медленном хаотичном танце. Я запомню этот момент. Есть сейчас в нашем молчании что-то интимное.

— Гордей, послушай…

Может, мне просто заткнуться и побыть покорной бессловесной женой, которая просто подчиняется воле мужа?

— Я тебе сказал, что развода не будет, то его не будет, — смотрит прямо и пронзительно, — или мне накинуть сверху угроз и манипуляций.

Семеню к диванчику и сажусь на подлокотник, а Гордей, наоборот, поднимается из-за стола. Сосредоточенно застегивает пиджак, поправляет галстук.

Хорошо. Вопрос развода отложен, но нам кроме него стоит очень многое обсудить, а как начать этот сложный разговор я не знаю.

Нам надо признать друг перед другом свои ошибки, согласиться, что многое упустили и что наша новая жизнь должна очень отличаться от прежней. Очень многое надо персмотреть, перестроить и обновить.

Молчание - не решение.

— Мы сейчас поедем за детьми, — Гордей выходит из-за стола. — Я не хочу, чтобы они были сейчас в том доме.

— А твоя мама?

— Даже не думай, — Гордей качает головой, — не будет с нами она жить. С ней будет отдельный разговор, как и что она теперь.

Я не знаю как, но мы должны с Алисой разрулить ситуацию с минимальными потерями.

Она будет, например, точно возмущена тем, что Гордей начнет отказываться поддерживать разговоры, каким прекрасным человеком был Вячеслав. И тем, что в нашем семейном архиве больше не будет его фотографий.

— Ты же понимаешь, что она не примет твоей резкости без объяснений… но и говорить ей правду… тоже не надо…

— Буду плохим неблагодарным сыном, — лицо Гордея сминается в жуткий оскал улыбки, — не в первый раз.

Глава 53. Разделимся

Обнимаю детей так, как не обнимала прежде.

Будто я умерла и воскресла. Целую в макушку сначала Яну, а потом Левочку, а они терпят.

Они ведь уже взрослые для того, чтобы приходить в восторг нежностей от мамы. Отстраняюсь, заглядываю в заплаканные лица, и Яна тихо спрашивает:

— Мам, что-то случилось?

И настороженно косится на Гордея, от которого хорошенько так веет едкими парами домашнего самогона.

— Все нормально, — Гордей делает к нам шаг и рывком привлекает к себе испуганную Яну.

— Папа, блин!

Гордей ее обнимает, прижимает к себе и тяжело вздыхает. Лева с нарастающим подозрением смотрит на меня:

— Точно все в порядке.

Я киваю. Может, выходит неуверенно и с небольшой задержкой.

— Папа, от тебя воняет, — Яна морщит нос, но не вырывается. Затихает в отцовских объятиях и недовольной, бурчит. — Фу, блин, пап. Что ты пил?

— Самогон, — честно отвечает Гордей.

За нашими обжимашками и объятиями с детьми с крыльца наблюдает Алиса с платком у опухшего красных глаз.

— Самогон? — удивленно фыркает Яна. — Папа! Серьезно? Самогон?

Гордей выпускает Яну из захвата и переводит взгляд на Льва:

— Теперь ты. Давай, — раскрывает руки для объятий, — и не выпендривайся. Отец вернулся и надо его обнять.

— Может, руку пожать? — Лев пытается избежать неизбежного, но голос, я слышу, немного оживился, — Со всем уважительным уважением.

Удивительно, как дети подстраиваются под детей. В нас нет сейчас горя и скорби по Вячеславу, и она из наших детей вытягивает черные клыки.

— Ладно, хоть руку пожми, — с наигранной печалью вздыхает Гордей и протягивает ладонь, — твой старик уже и на такое согласен.

Алиса продолжает наблюдать. Всхлипывает, слезы вытирает и губы закусывает. Не подходит и не вмешивается. Лишь смотрит со стороны.

Может, глядя на нас, она вспоминает свое прошлое, в котором ее муж возвращался домой к ней и сыну.

Я очень стараюсь сейчас задавить в себе подозрения и на ее счет. Она была типичной мягкой домохозяйкой, которая обожала мужа и во всем ему подчинялась, ведь все его решения были всегда направлены на улучшения благосостояния семьи.

Он никогда не кричал, руку не поднимал, не изменял, не пил и очень ее любил.

И каким для нее станет ударом, что наша семья откажется чествовать ее мертвого мужа.

Она не поймет.

И ее горе, возможно, углубится.

И сказать всей правды мы не сможем. Я думаю, что она в нее не поверит. Сработает защитный механизм психики, и ей будет легче выставить нас лжецами и сволочами, которые из-за своих личных интересов решили опорочить мертвого патриарха.

Наверное, я бы на ее месте тоже не поверила и еще ко всему прочему поймала удар.

Лев протягивает руку. Гордей крепко и уверенно пожимает ее, а затем после решительного рывка и обманного маневра Левку ловят в тесные объятия.

— Я так и знал, — сдавленно отзывается он. — Так и знал, что ты так сделаешь.

— Тебе и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят придется обнимать своего отца, — вздыхает Гордей.

— И в шестьдесят, — тихо отвечает Лева, — и… в семьдесят.

— Ох, ты думаешь, я до этого доживу?

— Придется, — Яна шмыгает и вытирает выступившие слезы. — И тебе тоже, — с вызовом смотрит на меня. — Ясно?

— Ясно, — с готовностью киваю я. — Вот только обнимать нас придется побольше, если у нас такие планы. Давно доказано, что объятия продлевают жизнь.

Яна опять всхлипывает и со слезами кидается ко мне. Очень велик шанс того, что нас теперь с Гордеем просто не будут выпускать из объятий, чтобы мы прожили как минимум до ста пятидесяти.

— Вы куда-то оба уехали, — шепчет Яна. — Я волновалась!

— Но мы же тут и все хорошо, — поглаживаю ее по спине. — Все хорошо.

На крыльцо к Алисе выходят мои родители. Мама вытирает руки о полотенце, а папа переводит цепкий взгляд с меня на Гордея, оценивая ситуацию.

Он, наверное, посчитал, что мы с ним рванули к адвокатам обсуждать развод и ждет, когда мы решим всех шокировать еще одной “прекрасной” новостью.

— Идите и соберите вещи, — говорит Гордей, когда Лев отступает от него. — Мы сегодня возвращаемся домой.

— Но пап… — Яна вытирает слезы с челюсти и недоуменно прижимает ладонь к влажной красной щеке, — а как же бабуля?

— С бабулей я отдельно решу вопрос, — Гордей напряженно поправляет галстук, — а ваша задача сейчас послушать меня.

Яна и Лева растерянно переглядываются, и я решаю, как настоящая мудрая женщина, подать голос:

— Да, давайте сейчас без лишних вопросов. Потом дома поговорим.

Кошусь на Гордея в ожидании его оценки моей поддержки, и он коротко, но одобрительно кивает.

Лева и Яна торопливо идут к крыльцу, через несколько шагов оглядываются на нас. Вероятно, они уловили в нас метаморфозы, в которые мы нырнули через боль, страх и отвращение.

— Тебе придется и со своими родителями переговорить, — Гордей приобнимает меня за плечи и не спеша ведет меня к дому. — Моя мама обязательно пожалуется им, а они полезут к нам.

Под ногам шуршит мелкие белые камушки, в которых с хрустом утопают тонкие каблуки моих туфель.

— Тогда предлагаю разделиться, — соглашаюсь я с невеселыми прогнозами мужа, — или ты хочешь, чтобы я присутствовала при разговоре с твоей мамой?

— Нет, это должен быть мой личный с ней разговор, Ляль. И он должен был случиться очень давно.

Глава 54. Где твоя благодарность?

— Мам, мы сегодня домой, — стараюсь говорить спокойно и уверенно.

Бессмысленно сейчас взрослому мужику обижаться на женщину, которая не заметила в своем муже тихого извращенца и тирана.

Или не хотела замечать?

Или для нее тоже было нормой то, что я находился в тени ее мужа, который мягко унижал и прессовал на протяжении долгих лет?

Но, может, она сама забита мои отцом? И тоже этого не осознает, как не осознавали мы с Лялей?

— И я… и я бы хотел, чтобы ты кое в чем меня послушала, мам, — вздыхаю я.

Она молчит и плачет.

Сидим в малой белой гостиной, которая соединяется с зимней оранжереей.

— Я не хочу, чтобы ты жила в этом доме. Ты как-то говорила, что хотела бы не пригороде жить, а в квартире.

— Что ты такое говоришь? Как я отсюда уеду?

— Просто возьмешь и уедешь, — тихо отвечаю я.

Прекрасно понимаю, что без объяснений я выгляжу самодуром, однако я не хочу, чтобы мои дети приезжали к бабушке в этот дом, который я теперь хочу разнести по кирпичиками и сжечь дотла.

— Твой отец был против…

— И еще, мам, — я не отвожу взгляда, — я не хочу слышать ничего в подобном ключе. Я не буду тебя поддерживать в разговорах, в которых ты будешь рассуждать, против чего бы выступил отец. Или каким он хорошим был.

— Гордей, — мама стискивает в пальцах платок, — конечно, ты по-своему проживаешь горе, но не надо так. Ты так не справишься со скорбью.

И мы с Лялей не сможем играть с моей мамой дурачков, которые очень скорбят и печалится о смерти близкого и любимого человека, лишь бы она прожила свое горе без лишних вопросов.

Гадкая ситуация.

— Если ты твердо отказываешься переезжать, то, конечно, никто силком тебя не выселит из этого дома, — постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, — но своих детей я сюда больше не привезу.

— Да что происходит?! — мама внезапно повышает голос. — Какая собака тебя укусила?! Тело твоего отца еще не остыло в земле, а ты уже хочешь наш дом продать.

Я даже на минуту теряю дар речи от предположения мамы. Она решила, что я хочу продать дом и ее оставить без личного угла?

Интересно.

Неужели были предпосылки к тому, чтобы сейчас видеть во мне жадного и мелочного сына?

— Этот дом больше для меня не дом, мама, — я держу голос твердым и спокойным, хотя внутри я начинаю закипать. — Нет. Продавать дом в мои планы вообще не входит. Я просто больше не хочу тут находиться. Потому что… потому что это дом отца.

— Вот именно!

Мама вскакивает на ноги:

— Я никуда отсюда не поеду! И даже не думай! — понижает голос до разочарованных ноток, — я всегда говорила, что ты сложный, Гордей, но сейчас ты перегибаешь палку. Возьми себя в руки, в конце концов!

И ведь я слышу в ее голосе знакомое материнское разочарование, с которым она меня пыталась защищать меня в моменты родительского воспитания.

“Слав, ну вот такой он”

“Слав, он сложный мальчик. Ну, что ты от него хочешь?”

“Он сейчас опять замкнется в себе, Слав, и тебе это тоже будет не по душе”

— Меня, Ляли, наших детей в этом доме больше не будет, — вновь повторяю я, но уже без мягкости в голосе. — Ваши встречи тогда будут только на нашей территории.

— Я не понимаю! — взвизгивает мама.

Молчу. Поглаживаю пальцами спинку носа в попытке успокоить раздражение. У мамы умер любимый муж. Я должен быть понимающим сыном.

— Я так и думала, что между тобой и отцом были какие-то сложности в последнее время! — мама вышагивает передо мной. — Довел отца, да, — разворачивается ко мне. — Ты ему грубил! В тебе было столько агрессии!

Убираю руку от лица и поднимаю взгляд. Мама все же меня винит в смерти отца.

— Да он после разговоров с тобой нервничал, Гордей! — мама почти кричит. — И за что ты так с ним? Он был пожилым человеком, который жизнь положил на семью, на тебя! Где твоя благодарность?

— Мам, он не был хорошим отцом, — щурюсь на нее. — Согласен, как-то запоздало ко мне пришло это осознание, но факт остается фактом. Мудаком он был.

— Не смей!

— Я уважаю твои чувства к нему, поэтому соглашусь, что мне лучше не наговорить тебе сейчас лишнего, — к вискам приливает кровь и пульсирует тупой болью. — Но бегать вокруг тебя и твоих воспоминаний, какая у нас хорошая и крепкая семья была, я тоже не стану. Потому что это не так.

— Ты пьян, — шипит мама. — Ты ночью напился, и сейчас от тебя несет чуть ли не чистым спиртом. Твой отец…

— Хватит! — теперь и я повышаю голос. — О моем отце поговоришь с психологом, — хмыкаю, — хотя тут не психолог нужен, а психотерапевт, а, возможно, даже психиатр, мам. Всем нам! — рявкаю я. — И беседы с ним затянутся на месяцы и годы!

— Ты невыносим! Ты опять все переворачиваешь с ног на голову! Ты иначе не можешь, да? В семье горе, а ты устраиваешь попойки, мордобой, в кустах валяешься! — маму трясет от гнева. — Еще и меня ко всему прочему решил выселить из моего же дома! Где твоя совесть?! Сколько с тобой отец бился и все без толка!

Бессмысленно тратить слова, но и закидывать маму правдой сейчас — жестоко. Пусть злится. Пусть считает меня неблагодарным сыном и тираном-самодуром, который вырвался из-под контроля идеального папочки.

— Мы сегодня уезжаем, — я встаю и приглаживаю лацканы пиджака, — детям уже достаточно слез. Им надо возвращаться в обычную жизнь, к друзьям. Люди умирают. Что уж тут поделаешь?

Глава 55. Нет... он не мог...

Я увела моих родителей из дома в беседку.

Настороженные сидят и молчат. Папа — по правую сторону, а мама — по левую. Не знаю, что говорить.

И они тоже, учитывая тот момент, что я растрезвонила им об измене Гордея, которой не было.

— Ну, что? — папа все-таки не выдерживает. — Вы у адвокатов были, да? И, наверное, уже заявление подали? Вы же об такие быстрые, резкие и дерзкие.

— Не понимаю, как так, — мама вздыхает. — У вас же все хорошо было.

— Во-первых, ничего хорошего не было, — поглаживаю колени и смотрю на солнечные пятнышки на траве у кустов белых пионов.

— Не говори так, — цыкает мама, — у каждой семьи есть свои сложности, Лиля.

Перевожу на нее уставший взгляд:

— А можно меня не перебивать, мам? И если я говорю, что ничего хорошего в последнее время между мной и Гордеем не было, то это так и есть, — сжимаю кулаки на коленях. — И нет, мам, это не простой кризис семейной жизни. И нет, мы не разводимся. И не были мы у адвокатов. И не подали заявление.

Вновь смотрю перед собой, пока мама и папа пребывают в полнейшем недоумении.

Какая дурацкая ситуация, в которой ничего конкретного не скажешь и не объяснишь.

— И не изменял он мне, — тяжело вздыхаю. — Физической измены не было, но… это не отменяет того, что мы оказались в жопе.

— Я же говорил, — тихо и облегченно отзывается папа, — что ты поторопилась… — замолкает и озадаченно чешет щеку, — но тогда… тогда та женщина… кто?

Разворачивается ко мне и в ожидании ответа приподнимает бровь.

— Вера, — я скидываю тесные туфли и разминаю затекшие пальцы. — Типа его бывшая, а сейчас… — задумываюсь и печально тяну, — женщина с проблемным бывшим мужем, упрямым сыном-подростком и… И не нужен ей Гордей.

— Я все равно ничего не понимаю, — папа недовольно прищёлкивает языком о верхние зубы.

— Пап, — смотрю на него, — у нас и без любовницы все было плохо. Очень плохо. И он хотел со мной развода. И не из-за другой женщины, а потому что…

Замолкаю, вновь смотрю перед собой и продолжаю:

— Потому что я не видела в нем мужа. Мужчину. Любимого, — горько усмехаюсь. — Отца своих детей. Никого в нем не видела. Вот так.

Мама и папа молча переглядываются. Для них мои откровения слишком сложные и заумные и никак не отзываются в их сердцах, потому что они сами не проживали подобное осознание, что от семьи осталось только название.

— Тебе бы о таком поговорить со Славой, — глаза у мамы становятся тоскливые. — Он бы Гордея встряхнул.

Я сжимаю переносицу и закрываю глаза:

— Я это скажу, потому что не хочу больше ничего слушать о Славе.

Зажмуриваюсь и расслабляю лицо, прогоняя липкое напряжение:

— Не был он хорошим человеком, — сглатываю и поясняю, если вдруг мои родители не поняли, про кого я говорю, — Вячеслав не был хорошим человеком.

— Лиль… — папа растерянно моргает и всматривается в мой профиль, — что ты такое говоришь.

— Он хорошо играл свои роли, — серьезно и без тени сомнения смотрю на отца, — я бы сказала, он был идеальным актером, но на деле, папа, нам всем не повезло дружить, любить, верить сумасшедшему мерзавцу. В нашей семье с Гордеем его имя теперь под запретом.

— Лиля, что… объяснись, пожалуйста, — по лицу папы пробегает тень черной тревоги. — Что произошло за эти часы?

Имею ли я право раскрывать отцу и матери, что они дружили много лет с извращенцем, манипулятором, тираном и обманщиком? Я сделаю им больно, гадко и лишу светлых лет дружбы с “хорошим и достойным” человеком.

— Он следил за мной, пап, — слабо улыбаюсь я. — Вячеслав. Следил. Я нашла фотографии с моих восемнадцати лет, а после мы с Гордеем в его ноутбуке нашли не только фотографии, но и видео с моим участием. И да, речь идет в том числе об обнаженке.

Пап бледнеет. Мама молчит.

— А еще он меня поил китайским чайком с гормонами, — мне тяжело выдерживать темный взгляд отца, — очень хотел третьего внука. У меня сейчас проблемы по-женски начались.

— Лиль…

Лицо папы кривится в недоверии, отвращении и в брезгливости, а еще в глазах вспыхивает бессильная ярость.

— Господи, — сипит мама. — нет… он не мог… как же так… нет… что за глупости…

— Но он мог, — теперь я разворачиваюсь к маме с кривой улыбкой. — Спасибо ему, что у него хватило ума или принципов, чтобы не насиловать меня… Хотя я думаю, что у него была фишка такая. Подглядывать, следить…

— Хватит, — мама поднимает ладонь в защитном жесте и встает.

Прикрывает рот пальцами, передергивает плечами и судорожно выдыхает.

— Вот, что изменилось за эти часы, — шевелю пальцами на ногах, разгоняя кровь. — Его смерть изменила все.

— Нет, — повторяет мама.

А папа продолжает смотреть на меня и не моргает. Сначала он побледнел, а теперь идет красными пятнами гнева:

— Я бы заметил… я бы понял…

— Что-то начал понимать лишь Гордей, — переплетаю пальцы в замок на коленях. — Только он, а мы? А я? — перевожу взгляд на отца. — Я тоже ничего не понимала.

По дорожке среди цветущих кустов к нам размашисто и уверенно шагает Гордей. Поправляет ворот, провожает взглядом воробья, который пролетает над его головой и похрустывает мелкой белой галькой.

— Я бы попросил оставить нас, — поднимается на ступеньки беседки. — И все, что было сказано моей женой, не стоит знать моей маме. Пока не стоит. Она все равно не поверит и не поймет.

Глава 56. Как ты будешь на меня ругаться?

Гордей поднимается в беседку, отступает с прохода и молча ждет, когда мои родители оставят нас.

Они тушуются под его прямым взглядом и спешно, суетливой уходят. Несколько шагов от беседки, и они оглядываются.

Вот теперь я вижу в их глазах запоздалый страх за меня. Они верят мне. Они же понимают, что я бы не стала врать в подобных гадких вещах, потому что выгоды для меня — никакой.

Я киваю маме и папе. Даю знак, что я в порядке. Что я сейчас в безопасности и что теперь можно сделать выводы, но не бояться.

Смотрю в их спины. Держатся за руки. Я думаю, что их ждут долгие часы недоуменного молчания, прежде чем они решат… если решат обсудить мои слова.

Возможно, они больше не поднимут эту тему. Потому что здоровому и адекватному человеку не захочется вновь касаться этой мерзости. И, в любом случае, уже ничего не исправить.

Гордей садится рядом на деревянную скамью и достает пачку сигарет.

— Как ты понял, что я сказала родителям правду? — едва слышно спрашиваю я.

— По их лицам, — вытягивает из пачки сигарету и сует ее в зубы, обреченно глядя на дом, — мама отказывается переезжать.

— Ну, ее можно понять…

— Как и любого из нас, — щелкает зажигалкой и сосредоточенно прикуривает сигареты от маленького оранжевого огонька, задумчиво прищурившись.

Я уже не кашляю от дыма.

Неужели привыкла?

Однако я все же говорю:

— Гор, может…

Он будто считывает мои мысли. Выдыхает дым, глядя на тлеющий кончик сигареты, и говорит:

— Последняя, — переводит на меня взгляд. — Слушай, ты правда не замечала, что от меня пахнет сигаретами.

Качаю головой.

Не замечала.

И для меня самой это дико понимать.

У сигаретного дыма едкий и сильный запах для человека, который не курит, но я не чуяла вонь горелого табака от Гордея.

Между мной и ним будто и правда была стеклянная стена.

У меня были обрублены все связи с мужем, и в этом отстраненном холоде я многое игнорировала в нем.

Своей волей Вячеслав смог изменить во мне даже восприятие реальности, в которой я отказывалась от Гордея и отодвигала его в сторону. И если он в стороне, то и запахи от него меня не интересуют.

— Это так страшно, — тихо признаюсь я.

— Да, страшно, Ляль, — Гордей вновь затягивается сигаретой. Усмехается. — А я все ждал, когда ты почуешь сигареты.

— Теперь почую, — с надеждой обещаю я. — Должна почуять. А ругаться могу по этому поводу?

Гордей стряхивает пепел и переводит на меня темный изучающий взгляд, под которым я теряюсь, будто сказала лютую глупость.

— А как ты собралась ругаться на меня из-за сигарет? — спрашивает Гордей, и я в его голосе пробиваются низкие хриплые нотки заинтересованности.

Это шанс пофлиртовать и позаигрывать с мужем? Или мне лишь показалось, что тон Гордея располагает к осторожному кокетству в беседке?

— Вариантов несколько, — отвечаю я. — Могу быть сварливой, истерично-громкой или… ммм, — задумываюсь, — не знаю… и занудой, которая будет каждый раз читать лекции, почему курить вредно. Выбирай, — пожимаю плечами и аккуратно, без агрессивного флирта улыбаюсь.

— Ни один из вариантов не возымеет должного эффекта на курильщика, — Гордей хмыкает и опять подносит сигарету к губам. — Ну, попилишь. Поворчишь.

Меня возмущает его флегматичность, но вместе с этим я согласна, что скандалы, истерики и лекции вряд ли его встряхнут, если он плотно сядет на вредную привычку.

— Я буду реже целовать тебя, — подаюсь в его сторону и вглядываюсь в задумчиво-строгий профиль, — потому что от тебя будет неприятно пахнуть. И…

Точно ли я могу сейчас раскрыться перед Гордеем не просто кокеткой, а еще и бесстыдной соблазнительницей?

Я даже в молодости такой не была.

— И еще, — понижаю голос до шепота, — ты будешь горький на вкус, Гор.

Незамедлительно краснею. Гордей немного хмурится в попытке разгадать мой намек и в следующую секунду разворачивается ко мне:

— Я тебя… правильно понял?

Зрачки расширяются, а он сам уже забыл о сигарете, с которой падает пепел на деревянный настил.

— Да, — опускаю на долю секунды взгляд на его ширинку и вновь всматриваюсь в его глаза, — будешь горьким.

Давно у нас не было оральных ласк, о которых я сейчас прозрачно намекаю. Гордей даже не моргает. Сигарета догорает до фильтра.

— А вот это довод, дорогая, — отзывается Гордея, и его голос вибрирует возбуждением. — Это сработает. Уже сработало.

Бросает окурок на настил и тушит носком туфли. Вновь смотрит на меня:

— Теперь мне надо узнать, как скоро никотин из меня вымоется.

В Гордее вместе с возбуждением и предвкушением вспыхивает жизнь. Я не могу вспомнить, когда в последний раз он смотрел на меня вот так, как сейчас.

С удивлением, желанием и мужским восхищением.

Замечаю, как в его глазах пробегает темная тень, а после он сгребает меня в охапку:

— Сейчас тебе придется перетерпеть мой невкусный рот.

И он жадно целует меня. Я чувствую в его выдохе острые алкогольные пары, а в слюне вкус табака, но я отвечаю Гордею голодной взаимностью.

Он душит меня в объятиях, пожирает мои губы и глотает мое мычание, которым я выражаю свое наигранное возмущение.

— Ты теперь точно не отвяжешься от меня разводом, — его тяжелое и терпкое дыхание обжигает мои губы, щеки и нос. — После таких-то обещаний какой муж разведется?

А затем наша игривая интимность обрывается, потому что на крыльцо выбегает Яна и в страхе кричит:

— Пап! Папа! Там бабушка! Папа! Мам!

Глава 57. Нервный срыв

Правая рука Алисы, сидящей на полу, обмотана полотенцем, а у раковины уборной на первом этаже валяется окровавленный нож.

Дверь выбита моим отцом, который пытается хрипло и торопливо оправдаться перед бледным и шокированным Гордеем:

— Она заперлась, плакала, говорила, что никому не нужна…

— Не нужна, — Алиса льет слезы в грудь моей мамы, которая ее обнимает. — Слава ушел… оставил меня… теперь меня выгонять из дома, потому что некому защитить… Я хочу к нему... К нему... Он меня ждет...

Папа переводит растерянный взгляд на Гордея, который медленно выдыхает, проводит по лицу ладонью и выуживает из кармана телефон:

— Мам, у тебя нервный срыв.

— Нервный срыв?! Ты еще решил меня упечь в психушку?

Вижу по ее глазам, что она не в себе. Ей страшно, и, вероятно, мертвый Вячеслав и в ее голову пролез и вложил то, что без него она по миру пойдет. Что без него Гордей избавится от нее.

Он мог.

Поэтому ее переклинило на словах, что ей стоит переехать из этого проклятого дома. Сработал мощный триггер, и ее понесло.

— Ляля! — Алиса смотрит на меня горящими паникой глазами. — Не позволяй ему… Ляля…

— Мам, тебе вколят успокоительных, — взгляд у Гордея полны темной печали и сожаления. Прикладывает к уху телефон. — Ты перенервничала и начинаешь уже придумывать небылицы.

— Твой отец бы не позволил…

— Алиса, тише, — моя мама поглаживает ее по спине. — А еще у тебя есть мы. Слышишь? — обхватывает ее лицо ладонями и вглядывается в глаза. — И мы рядом. Сколько лет ты нас знаешь? Мы же не станем тебя обманывать, да?

Папа накрывает рот ладонью и сглатывает.

— Иди к детям, — Гордей берет меня за руку, отводит к перекошенной двери и мягко выталкивает из уборной, — мы тут сами разберемся.

— Да, ты прав…

Через минуту я уже в гостиной. Правда, не совсем помню свой путь из уборной к Лёве и Яне, которые сидят на диване и смотрят на меня, не моргая.

На щеках слезы, а в глазах — испуг.

— Все в порядке, — стараюсь говорить спокойно и тихо, — бабушка просто перенервничала.

Сажусь между сыном и дочкой и беру их за руки. Ладошки — холодные и влажные.

— Бабушка кричала, что папа хочет ее выгнать и продать дом, — шепчет Яна, — но папа ведь не такой, — смотрит на меня. — Он не стал бы выгонять бабушку.

— Не стал бы, — киваю я, — но он действительно предложил бабушке съехать из этого дома.

— Зачем?

— Затем, что этот дом… — слабо улыбаюсь. — Яна… я не знаю, как все объяснить…

— Мне тоже никогда не нравился этот дом, — едва слышно отзывается Лев. — Тут не так, как дома. Не знаю. Не нравился и все.

— А где тогда бабушка будет жить? У нас? — спрашивает Яна.

— Я думаю, что ваш папа или купит для бабушки красивую квартиру или, может, дом подыщет поближе к нам, — уверенно отвечаю я. — Никто на улице бабушку не оставит.

— Да ее теперь вообще нельзя одну оставлять, — Левка переводит на меня испуганный взгляд. — Нельзя.

— А если бабушка сошла с ума?

— Да, мам, если она сошла с ума? — Лев поддерживает вопрос младшей сестры.

— Так, она не сошла с ума, — вздыхаю я. — Случился нервный срыв. Бабушке тяжело. И будет еще очень долго тяжело и сложно, потому что… потому что ее ждет жизнь без дедушки.

И эта жизнь без хитрого тихого манипулятора будет полна болезненных метаморфоз и жутких открытий.

Если Вячеслав давил сына, то и жену подавно. И к Алисе придет это осознание, потому что больше не будет подпитки ее наивных заблуждений от старого мерзавца-паука.

— Бабушка думает, что папа какой-то козел, — Левка очень возмущен. — ты ведь так не думаешь? Правда? Потому что… потому что ты тоже часто с ним не соглашалась.

— Я знаю.

Горько усмехаюсь. Что мне еще сказать детям? Прикинуться дурочкой? Это не сработает.

— Я знаю, — вновь повторяю я. — Да, я в последнее время была… сама не своя. И с папой у меня были сложности. Были, но мы постараемся все уладить, все обговорить и понять, что, — глубоко выдыхаю, — что любим друг друга.

Да, любим, но нас смогли обмануть, запутать и отвратить друг от друга.

— Ты любишь папу, да? — спрашивает с надеждой Яна, для которой моя нелюбовь к Гордею могла стать трагедией, как для дочери. — Любишь?

— Люблю, — касаюсь ее щеки и улыбаюсь. — Да, я чуть об этом не забыла, но вспомнила.

— Это хорошо…

Яна со всхлипами обнимает меня, уткнувшись в плечо заплаканным лицом:

— Это хорошо, что вы любите друг друга…

Левка тоже не выдерживает. Неуклюже и по-мальчишески обнимает меня и судорожно на грани слез выдыхает:

— Блин, Янка, чо творишь?

— Не специально, — опять всхлипывает она. — Ты же тоже боялся, что разведутся…

— Мы не разводимся, — тихим и виноватым шепотом отвечаю я. — Нет, не разводимся. Мы будем вместе, потому что врозь мы не сможем жить.

— Твой отец знал, какой ты! — доносится крик Алисы. — Бессовестный! Отца довел до смерти, теперь за меня взялся? Сгноишь в психушке? Такая у тебя благодарность?!

Улавливаю в голосе свекрови те нотки, которые пробивались и в моих претензиях к Гордею и криках. Холодок пробегает по спине.

— Почему она так говорит? — сипит Яна.

Крепко обнимаю ее и Левку:

— Сейчас надо быть терпеливыми, милые. Это не ее слова, не ее мысли, не ее чувства… Не ее, но она должна прожить их, выплеснуть и найти себя.

— А чьи тогда? — спрашивает Лев.

— Вашего, — закрываю глаза, — дедушки.

Глава 58. Ты и я

Мои мама и папа предлагают остаться с Алисой после приезда скорой и укольчика успокоительного.

Они понимают, что нам с Гордеем после всей правды не стоит находиться в доме Вячеслава, где даже стены, кажется, пропитались его сладковатыми миазмами контроля, слежки и давления.

Дышать тяжело.

Пока Гордей возится с вещами детей у машины, я поднимаюсь к Алисе в комнату в желании попрощаться и хоть как-то убедить в том, что никто не хочет от нее избавиться.

— Ну, Лиса, — вздыхает мама. — Милая моя. Полежишь, мы потом чай попьем, посидим в саду… Пусть дети едут домой. Куда ты?

Замираю у приоткрытой двери.

— Может, на них тень какая, — шепчет моя свекровь. — Да и я сама эту тень чувствую. Очиститься надо.

— Хорошо, поехали в храм, помолимся, — неуверенно и немного удивленно отвечает мама, не понимая о какой тени идет речь.

— Нет… Тут нужен другой человек. Другой, — голос у Алисы дрожит. — Надо было его на похороны пригласить… Надо было, но я подумала, что вы ведь не поймете. Какая я дура. И Гордей такой не просто так… С ним же все было хорошо, а тут как с цепи сорвался… Это духи…Темные духи…

— Алиса, ты меня пугаешь. Какие, духи? Ты чего?

— Он и Лялю почистит. Мы со Славой раз в месяц у него чистили себя… И все было хорошо…

— У кого? — я решительно распахиваю дверь и захожу в спальню.

Алиса подрывается с кровати и кидается ко мне. Мама, которая стоит у комода, напряженно поджимает губы. Боится, что подруга могла сойти с ума.

— Лялечка, — Алиса берет меня за руки, — поехали, а? Уговори и Гордея, а? Поедем сейчас к шаману. Он поможет. Надо очистить семью от смерти. Очистить Гордея.

Я могу в шоке только недоуменно моргать.

Алиса знала о шамане?

Так она вместе с мужем поехала крышей?

— Алиса, какие шаманы? — мама не выдерживает и повышает голос. — Ты же взрослая здравомыслящая тетка. Да, Слава умер. Да, люди умирают.

— Твой муж живой! — Алиса оглядывается. — Да что ты знаешь? Вот умрет твой…

А после срывается в слезы:

— Прости, Господи, прости… Я не хотела… — накрывает лицо ладонями и всхлипывает, — я и к шаману этому хочу… просто Слава всегда к нему тащил… Я не знаю, что со мной… Не знаю…

Мама возвращает ее в кровать. Накрывает одеялом и ложится рядом. Обнимает и вздыхает:

— Лиса, ты же во все это не верила никогда.

— Не верила, — закрывает глаза и складывает руки на груди. — Слава увлекся, а я… я просто за компанию. Перетерпеть часок, пока этот болезный пляшет и песни поет и домой. Славе скучно было. А, может… — задерживает дыхание и торопливо шепчет, — может, из-за близости смерти уже был не в себе… а я не поняла…

О, вы многое не знали и не понимали. И не подозревали.

— Отпускаем детей? — спрашивает мама, поглаживая Алису по плечу. — Пусть едут. А мы тут, как взрослые, повеселимся.

— Шаман… — прячу руки за спину. — Что за шаман? И где его искать?

— Ляля, — мама приподнимается, — прекращай. Ты, что, сама собралась к шаману? Что за бред, блин?

Я перевожу на маму твердый взгляд, по которому она должна понять, что я не из-за любви к шарлатанам спрашиваю, где можно найти этого чертового шамана.

— Заедем с Гордеем и попросим, чтобы он для Вячеслава… ммм… спел и станцевал, — лгу без зазрения совести. — Если он верил, то пусть это будет последней данью уважения. И забудем.

— Да, так будет правильно, — Алиса садится и с тоскливой благодарностью смотрит на меня. — Верил он в эту ерунду, что поделать.

Через несколько минут спускаюсь на первый этаж, крепко сжимая в пальцах клочок бумажки с адресом.

— Что там? — к лестнице шагает тревожный Гордей. Как оголенный провод. Может замкнуть. — Что так долго? Поехали.

Спускаюсь к нему и вкладываю клочок с адресом в руку. Он недоуменно расправляет его и поднимает взгляд:

— Что это?

— Шаман, — едва слышно отзываюсь я. — Не знаю, есть ли смысл с ним беседовать… Твой отец и маму твою к нему таскал.

— То есть она знала… — в гневе и ненависти рычит Гордей.

— Вряд ли знала то, что он творил… со мной, — касаюсь его ладони и заглядываю в черные глаза. — Ну, знаешь… Может, он был как личный знахарь… Пожилые люди часто в такое верят.

Гордей вновь смотрит на адрес и прячет клочок в карман брюк. Движения резкие и немного дерганные.

— Наверное, стоит побеседовать… — приглаживает волосы и горько смеется. — Это… какое-то безумие. Да он бы всех нас затянул бы в психушку такими темпами.

Гордей вновь бледнеет от злости, беспомощности, и я его обнимаю, уткнувшись лицом в его горячую грудь. Я слышу, как бьется его сердце.

— Мы можем закрыть эту тему. Закрыть и жить. Мы ничего не исправим, но можем не зацикливаться на этой дикости. Мы живые и не в психушке, Гордей. И у нас все будет хорошо.

— Будет, — стискивает меня в объятиях и крепко прижимает к себе. — Мы постараемся.

— Вместе постараемся, — закрываю глаза. — Ты и я. Вместе.

Глава 59. Не зря

Небольшой поселок в Подмосковье.

Даже не так. Какая-то модная экодеревня, которой максимум лет пятнадцать. Домики — аккуратные, из оранжевого кирпича. На крышах — солнечные батареи.

— Тут земля должна была быть пиздец дорогой, — задумчиво тянет Гордей.

— Останови, — бью его по плечу.

Машина тормозит, и мы с круглыми глазами наблюдаем, как подросток гонит через дорогу “стадо” маленьких декоративных свиней размером с чихуахуа. Нет, это не поросята, а крохотные модные свинки.

— Десять, — говорит Гордей.

— Что?

— Я насчитал десять свиней, — он медленно моргает, и машина трогается с места, — я в шоке.

Дом Шамана стоит особняком от всех остальных. Двухэтажный кирпичный дом и большой участок с молодым яблоневым садом. Ни ограды, ни ворот, однако только мы подходим к крыльцу, надо которым вися ловцы снов, пучки перьев, черепушки мелких птиц и зверьков, к нам выходит полная женщина в скромном зеленом сарафане и с толстой косой до пояса.

Улыбается.

С наигранными радостью и приветливостью.

— Вы по записи?

— К нему еще записываться надо? — удивляется Гордей.

— Конечно. Если он вас не ждал, — женщина улыбается еще шире, — вам придется уйти. Он сейчас отдыхает.

Гордей с усмешкой смотрит на носки своих туфель, затем поднимает тяжелый и темный взгляд:

— Если я сейчас уйду, то не будет у вашего шамана больше такого красивого домика…

— Вы угрожаете?

— Угрожаю, — Гордей не моргает. — Я пришел побеседовать о своем мертвом отце…

— Связь с умершими требует тонкой настройки…

— Мой отец был вашим клиентом, — Гордей щурится. — Клиентом же? Я не знаю, как правильно все это говно назвать. Так вот. Он подох. Были не так давно похороны, но это все лирика. Мой отец по рекомендации твоего блядского шамана поил мою жену гормональной хуйней. Но это еще не все. Был проведен… ммм… ритуал? Обряд? Хуй знает, что это было, но все это случилось без согласия моей жены, — голос у Гордея тихий. — Что-то мне подсказывает, что за все это может нехило так прилететь.

— Я поняла, — в глазах женщины проскальзывает тревога и испуг, — пройдемте. Я вижу и чувствую, что вам очень нужен и важен разговор с мастером душ.

Я переглядываюсь с Гордеем и усмехаюсь. Мастер душ. Как красиво сказано.

Тетя с косой отводит нас в просторную гостиную, в которой очень много “шаманского” духа. Это и шкуры на полу, и плоские барабаны из кожи на стенах, и люстры из оленьих рогов, и гирлянды из трав, животных косточек и перьев.

— Я могу предложить чаю?

— Нет спасибо, — твердо отвечаю. — Напилась я чая. В том числе и вашего.

Женщина криво улыбается и удаляется, перекинув косу за плечо.

Потом к нам, через минут десять, выходит тот самый чудило, что танцевал и пеле в нашей с Гордеем спальне. На нем те же уродливые шамански тряпки, которые он, похоже, в попыхах надел.

Мужику лет пятьдесят. Лицо острое, а глаза — настороженные и бегают. Он узнает меня и бледнеет за шторкой перьев, которые пришиты к краю его острой уродливой шапки.

— Слушайте, — он садится, — я понимаю… но я ничего дурного не сделал. У вашего отца был запрос… И не он первый, кто волнуется за своих детей и внуков.

— То есть таких, как мой отец, — Гордей хмыкает, — много?

Да, много. И не только пожилые верят, что можно песнями, плясками и травками решить любую проблему, но молодые и зрелые.

С шаманом, которого зовут совсем не по-шамански Алексеем, работает целая команда из гадалки, астролога, хироманта, таролога… Есть “специалист” на любой вкус, но Вячеслав по большей части шаманил.

И шаманил не только со мной.

Он шаманил со сделками и договорами. Алексей отплясывал и вокруг бумажек. Спрашивал у духов, насколько благонадежны те или иные люди, и советовался с высшими силами по поводу переговоров и встреч.

И так повернуло Вячеслава в последний год, и все началось с того, что он в первую очередь к гадалке из команды Алексея обратился. По совету Аллы. Это она подсадила Вячеслава на таро, на гадания по воску, на шаманские танцы.

И я не удивлена, потому что она всегда любила эту тему. И даже меня подбивала сходить к астрологу, чтобы он раскрыл мне все-все секреты моей жизни, но я отказывалась. Мне было просто неинтересно, а если бы была хоть искорка любопытства, то меня могли окрутить. Я же такая внушаемая овца.

— Я действительно помогаю людям, — Алексей пытается оправдаться после допроса Гордея. — Помогаю. И чувствую, — смотрит на нас с неподдельным сочувствием и теплом, — чувствую, что вашей семье сейчас непросто… Между вами энергия темная…

— Завали пасть, — Гордей цыкает и встает. — Оставь эту хрень для других.

— Со своей энергией мы сами разберемся, — я тоже поднимаюсь на ноги, — и кому тут нужна помощь, так это вам. Помощь специалиста, — делаю многозначительную паузу и поясняю, — психиатра.

Гордей приобнимает меня, целует в висок и неторопливо уводит. На крыльце он вздыхает:

— Зря бензин потратили.

— Не зря, — жмусь к нему, — давай махнем сейчас в поле и поваляемся в траве. Мы же давно не были с тобой за городом. Ты и я.

Глава 60. Иначе

— Это собака, — смеюсь я и протягиваю руку к облакам. Указываю пальцем, — вот морда, вот хвост, вот лапы.

— Кенгуру, — безапелляционно заявляет Гордей. — Какая же это собака? — повторяет по слогам, — кенгуру. Ты посмотри внимательно.

Я щурюсь в попытке разглядеть в облаке кенгуру. Над нашими лицами пролетает мохнатый шмель и по лицам пробегает легкий ветерок.

Так хорошо.

И легко дышится.

Я давно, очень давно не дышала свободно и полной грудью.

Под спиной — пиджак Гордея.

В воздухе витают терпкие запахи травы, полевых цветов и нагретых на солнце камней.

Так и не могу увидеть в облаке кенгуру. Я и так, и эдак. То прищурюсь, то голову наклоню.

Потом понимаю, что Гордея смотрит на меня. И ему пофиг на кенгуру в облаках.

— Что? — перевожу на него шутливо-возмущенный взгляд. — Ты меня надул? Нет там кенгуру?

— Есть, — улыбается.

В Гордее сейчас много плутовства, и оно меня завораживает. Я вновь вижу того юношу, который рядом со мной становился игривым и не боялся быть глупым.

— Я уверена на девяносто девять процентов, что ты меня с кенгуру просто подразнил, — тихо заявляю, задерживая дыхание. — Признайся, что нет там кенгуру, а есть собака.

— Теперь там и собаки нет, — взгляд Гордея скользит к губам и вновь поднимается к моим глазам. — Ты отвлеклась.

Накрывает мою щеку теплой сухой ладонью. Тону в его расширенных зрачках, а внизу живота начинает требовательно ныть.

Жарко.

А он все тянет и дразнит меня улыбкой и хриплым прерывистым выдохом. Его ладонь спускается к моей шее.

— Целуй уже меня, засранец такой, — зло выдыхаю я.

— Куда ты торопишься? — глаза Гордея вспыхивают самодовольством. — И мы же тут на облака приехали смотреть, а не целоваться.

Продолжает дразнить.

Ему нравится, что я жду и жажду от него решительных поцелуев. Могу, конечно, сама кинуться на него, но я ведь дама упрямая и высокомерная.

Это меня должны целовать.

— К черту облака, — хриплым шепотом отвечаю я. — Целуй.

— Ты точно этого хочешь?

— Вот сволочь.

И хохотнувшего Гордея целую я, с рыком бросившись на него, но он все же перехватывает инициативу и подминает меня под себя.

Задыхаюсь.

Его руки ныряю мне под футболку, а я бесстыдно тянусь к его ремню и ширинке. Когда он целует меня в шею, и выдыхаю:

— Давай… третьего заведем…

Хочу еще ребенка от Гордея. Это желание проснулось вот на неделе, когда я поняла, что Лев и Яна серьезно так подросли и что они отказываются от моих сюсю-мусю, объятий и потискушек с щекотушками.

Взрослые стали и очень серьезные.

— Третьего? — Гордея отстраняется. — Я не ослышался?

А в глазах удивление и надежда. Если женщина хочет от тебя ребенка, то она тебя любит. Она признает тебя своим мужиком, в котором уверена на все сто процентов.

— Нет, не ослышался, — сглатываю я. — Я хочу третьего…

— И я хочу, — Гордей отвечает мне низкими вибрациями, которые поднимаются из глубины его груди. — А ты… девочку или мальчика?

— Кто получится, того и хочу… Целуй, — пряжка его ремня, наконец, поддается моим неуклюжим пальцам, — а то я кусаться начну…

Он выполняет мою просьбу.

В его поцелуе много нежности, близости, радости и любви. Я — его женщина. Я — мать его детей. Я — его любовница.

Он берет меня без надрыва, без напряжения. Он наслаждается мной, а я его поцелуями, руками и выдохами.

Мы столько могли потерять, но нам повезло.

Мы вновь есть друг у друга. Мы любим. Нам удалось не порвать тонкие ниточки, и теперь под облаками посреди поля мы получаем свою награду. Слов о любви, стоны, рык и волны теплого удовольствия.

После мы опять лежим на траве. Всклокоченные, тяжело дышим и держимся за руки. Прям как влюбленные подростки.

— А говорила, что только на облака посмотрим, — Гордей медленно моргает и делает глубокий вдох, — заманила и соблазнила.

— Какое коварство, — вытягиваю из волос травинку. — И я ни о чем не жалею.

— И я не жалею, — Гордей крепко сжимает мою ладонь. Молчит несколько секунд и на новом выдохе признается. — Я люблю тебя.

Он взволнован. Это не дежурное признание, чтобы жена отстала. Это признание, которое сложно в себя удержать, но и выпустить страшно, потому что оно может сделать слабым, если отвергнут.

— И я тебя люблю, — неуклюже переворачиваюсь на бок лицом к Гордею. — Люблю.

Гордей касается моих волос, вглядываясь в глаза:

— Прости меня.

— И ты меня тоже прости.

Нам не надо объясняться, за что мы просим прощение. За то, что чуть не потеряли друг друга. За то, что отвернулись друг от друга.

И за то, что чуть не уничтожили нашу семью.

— Иди сюда, — Гордей сгребаем меня в охапку и прижимается щекой к макушке. — Теперь все будет иначе.

— Мы уже начали жить иначе. Уже, Гордей. И мне нравится, как мы начали жить.

Эпилог

Свекровь все-таки записалась к психотерапевту в желании общаться и видеться с внуками. Много фыркала, много звонила со слезами и попытками продавить Гордея на жалость и совесть, а потом встала и пошла к специалисту.

Конечно же, она ничего хорошего не ожидала и не думала, что дядечка со спокойными глазами чем-то поможет.

А он помог.

После нескольких сеансов она позвонила Гордею и в отчаянии прошептала:

— Мне страшно. Он был не тем, кем я его видела, да?

Потом через пару месяцев Гордей ей раскрывает правду, что по дому были понатыканы скрытые камеры и что ее муж годами следил за мной. Она ужасается от честности сына, замолкает на несколько дней, а после приезжает и обнимает меня со словами:

— Мне жаль. Я, правда, не знала…

А я говорю ей, что никто не знал и даже подумать не мог.

Алиса продает дом. Покупает другой в нашем районе. Небольшой с аккуратным садиком и громкой надоедливой пожилой соседкой, которая приходит в гости то с тортиком, то с пирожками, то с запеканкой. Постепенно она пробивает броню моей свекрови, и они официально заявляют, что они теперь подружки. Лучшие подружки, которые по вечерам готовят ужины и смотрят сериалы.

За могилой Вячеслава присматривает специально нанятый человек. Приносит цветы, чтобы было как у всех его соседей, прибирается и уходит.

Алиса однажды пришла к нему, постояла и вздохнула:

— Какая же я была дура.

И больше не приходит.

Вера родила девочку, а ее бывший исправно платит алименты. Да, бунтарь-художник устроился на работу и “взялся за ум” после того, как к нему в мастерскую наведались крепкие ребята и провели тихую беседу. После этой беседы ему наложили гипс на правую руку и на левую ногу. Да, к этому была причастна я.

Я не стала просить Гордея помочь, ведь Вера все-таки его бывшая, и ситуация очень щекотливая, поэтому обратилась к Юре Пастухову, и тот с готовностью все устроил на следующий день. Я сделала вывод, что он очень любит такие разборки со сломанными руками и ногами, а художник заслужил.

Подругами мы с Верой не стали, потому что лично для меня это было бы странно, но я знаю, что если я внезапно позвоню ночью, чтобы, например, поплакаться, то она трубку возьмет. И, может, даже дурой назовет.

Из компании Гордея она уволилась. Наверное, чтобы не нервировать меня, и их общение оборвалось. Надеюсь, одиночество и тоска больше не толкнут Веру и Гордея к разговорам о жизни на крыше. Ведь у моего мужа теперь для бесед по душам есть я, а у большегрудой и провокационной красавицы — новый босс, который очень заинтересовался яркой подчиненной.

Алла прогорела. Думаю, что не без помощи Гордея она оказалась в больших долгах и серьезных проблемах перед налоговой. Она после безуспешных попыток встать на ноги и вернуть цветочный бизнес к прибыли уехала в деревню к пожилым родителям и теперь им копает огороды под вечные упреки.

Шаман Алексей после нашего визита почуял, что дело пахнет жареным и сменил деятельность. Теперь он выхаживает по сцене в модном красивом костюме, за деньги вещает об успешном успехе и рассказывает, как к нему прийти. Говорят, что во внутреннем кармане он носит талисман из пучка воробьиных перьев. Не смог окончательно отказаться от прошлой личности.

***

— Мам, — на кухню заглядывает Яна, на цыпочках шагает ко мне и берет за руку. — Идет, но тихонечко.

— Что случилось? — взволнованно откидываю полотенце.

— Спокойно, — фыркает она, — все хорошо… но идем…

С улыбкой закусывает губы и ведет меня в гостиную.

— Вот умора, а, — хихикает она.

На полу среди подушек спят Гордей и Левка, а между ним устроилась Леночка с фломастерами.

Лица и руки у моего мужа и сына старательно разрисованы кривыми цветочками и разноцветными каракулями.

— Лена, — окликаю шепотом дочу, которая тянется красным фломастером к губам Гордея.

Она оглядывается и с детской умилительной хитростью улыбается.

— Да пусть, — Яна пихает меня в бок и кивает Леночке, — можно. Рисуй

— Ты младшую сестру учишь плохому.

Лена хмурится, наклоняется к Гордею и сосредоточенно возюкает фломастером по губам. Тот кривится сквозь сон, поджимает губы и вновь на выдохе расслабляется.

Лена расставляет красные точки на его подбородке и неуклюже разворачивается к Леве. Вздыхает, откладывает красный фломастер в сторону и берет фиолетовый.

Левка, почуяв сквозь сон неладное, переворачивается на живот, подложив руки под голову и тяжело вздыхает. Лена не теряется и начинает выводит неровные линии на шее под его затылком.

— Лен, — вдруг бубнит он. — Что ты делаешь?

— Лисую, — доча высовывает кончик языка.

— Ну, — причмокивает Лева и повторяет за ней исковерканное детским языком слово, — лисуй. На папе полисовала?

— Полисовала, — сонно отвечает с закрытыми глазами Гордей. — Теперь твоя очередь.

— А на сестре полисовала? — спрашивает Левка.

Лена замирает и оглядывается на Яну, которая округляет глаза:

— На мне не надо.

— Надо, — зевает Гордей. — И на маме тоже надо.

— Надо, — Леночка уверенно кивает и тянет к нам фломастер. — Идем лисовать.

— Тогда и на тебе надо полисовать, — Яна решительно собирает волосы.

Лена задумывается на несколько секунд и расплывается в улыбке:

— Да. Надо! И на мне надо!

— Пошли лисовать, — Яна смотрит на меня. — На тебе правая половина, на мне левая.

Медлю, запоминаю этот полдень с фломастерами, чтобы потом через много лет вспомнить о нем в ярких и теплых красках.

— Мы тебе и пяточки разрисуем, — ласково угрожаю Лене, которая округляет глаза. — Всю разрисуем.

— И за ушами, — хрипло отзывается Гордея. — Она и за ушами у нас рисовала. Отомстите за нас.

Конец

Content

Арская Арина Предатель. В горе и радости