Хлоя Лиезе

С тобой навеки

Глава 1. Руни

Плейлист: Kesha — Cowboy Blues.

Мои глаза не отрываются от дороги, но мысли витают в облаках. Окна приоткрыты, прохладный осенний воздух просачивается в салон, пока аэропорт Сиэтл-Такома скрывается позади, а впереди меня ждёт отдых в уютной хижине.

Пока мои мысли дрейфуют, я наслаждаюсь видом: сапфировое небо, изумрудная вечнозелёная растительность, смешивающаяся с блестящими бронзовыми листьями, и ониксовая лента асфальта, прокладывающая дорогу. В моей арендованной машине громко играет Kesha, ибо естественно, я женщина, в одиночку отправившаяся в поездку, чтобы разобраться со своим дерьмом; естественно, я слушаю Kesha. Есть лишь одна её песня, которой я избегаю. Потому что когда слышала её в последний раз, я сделала Очень Ужасную Вещь.

Я поцеловала Акселя Бергмана.

И это не конец света. Я с этим смирилась. Не то чтобы я зацикливаюсь на этом. Или грежу наяву. О Шарадном Поцелуе или об Акселе, которого с тех пор не видела.

О котором я определённо не думаю сейчас, пока еду по его родному штату, и та самая песня раздаётся в салоне прежде, чем я успеваю её переключить, а на небе раскидывается радуга.

Охххх, Руни. Врёшь как дышишь.

Мои мысли сосредоточены не на дороге и не витают в облаках. Они живут в прошлом, в моменте после нашего поцелуя…

Бумажка со словом «поцелуй» падает на пол. Мои губы покалывает, щёки заливает жаром, пока я стою с запрокинутой головой и смотрю на Акселя, которого я только что поцеловала.

Может, корректнее будет сказать «домогалась губами».

Радужная россыпь конфетти стремительно разлетается по комнате с лопастей вентилятора, работающего над нашими головами. В дымке мягкого, тёплого освещения воздух пульсирует бодрыми начальными аккордами той песни.

Но всё меркнет, пока я смотрю на него. Почти два метра ворчливого великолепия. Непроницаемая, опасно соблазнительная тайна.

Тот, кого я только что смяла губами ради задания в шарадах.

Я подношу трясущуюся руку к губам.

— Аксель, я… я… прости. Я не хотела… То есть, мне не стоило… Просто я ужасно азартна и…

Он молча стоит и смотрит на мои губы. Затем медленно делает шаг ближе. В кои-то веки он не уходит, как делает всегда, когда я приближаюсь. Он не убегает.

Он остаётся.

— Я думаю… — хрипло произносит он, наклоняясь чуть ближе.

Я тоже подаюсь чуть ближе.

— Ты думаешь…?

Аксель хрипло сглатывает, и кончики его пальцев дотрагиваются до моей руки. Это легчайшее прикосновение, но оно кажется сейсмическим… грохотом проносится по мне в ритме музыки, будто это саундтрек к этому хрупкому, почти-свершившемуся моменту.

— Я думаю… — шепчет он, — во мне открылась новая любовь к шарадам.

Моя челюсть отвисает от удивления. Безмолвный гигант только что отпустил шуточку.

Он делает шаг ближе, отчего наша обувь оказывается носок к носку, а его взгляд останавливается на моих губах. Он опускает свою голову к моей. Он ближе. Ещё немножко ближе.

И как раз когда я осознаю, что он, возможно, готов поцеловать меня в ответ, резкие предупреждающие спазмы скручивают мой живот и выбивают воздух из моих лёгких.

В худший момент в мире это я отстраняюсь от него. Это я выбегаю из комнаты. Момент украден ещё до того, как он сумел во что-то вылиться.

И на этом грёзы наяву всегда заканчиваются, оставляя меня гадать — а что, если?

Что, если мне не пришлось бы сбежать без единого слова в своё оправдание?

Что, если бы когда я наконец-то вернулась, Аксель всё ещё был бы там и ждал меня?

Мои грезы «а что, если» сладкие как сахарная вата, но растворяются так же легко, когда рингтон моего телефона перебивает музыку. Я кошусь на экран, и в горле встаёт ком, когда я вижу имя своей лучшей подруги: Уилла.

Единственный звук в салоне машины — это ритмичный трезвон телефона. Внезапно становится тихо, слишком тихо, и мои мысли возвращаются к тому, от чего я сбежала сюда.

Хотелось бы мне сказать, что поцеловать Акселя Бергмана из-за излишнего азарта в шарадах, а потом сбежать в туалет из-за желудочно-кишечной агонии было худшей точкой моего недавнего существования, но это не так.

Потому что после того вечера моё здоровье ухудшилось до такой степени, что мне пришлось взять академический отпуск от учебы на юрфаке, и когда я вернулась домой после оформления этого академического отпуска, я чувствовала себя настолько поверженной, вымотанной и просто потерянной, бл*дь, что не могла оставаться там ни секунды.

И вот так я оказалась здесь, безо всякого направления, делая то, чего не делала уже… да никогда. Я пытаюсь позаботиться о себе.

Уилла по-прежнему звонит, и каждая трель рингтона откалывает кусочек моей решимости. Я делаю глубокий вдох, нажимаю нужную кнопку на руле и принимаю её звонок.

Найдя свой бодрый «я-в-порядке» голос, я кричу:

— Я здесь!

— Ты здесь! Только что получила твоё смс о том, что ты приземлилась. Где именно ты находишься?

— Так, ну вот не надо сразу допрос.

— Ты потерялась, так?

— Я не потерялась, — прищурившись, я смотрю на GPS своей арендованной машины и просматриваю извилистую тропу указаний. Затем кошусь по сторонам. — Я… направляюсь… на запад.

— Ага. Ты же знаешь, что тебе ничего не нужно мне доказывать, верно? Ты увлечённый биохимик, учащийся на юрфаке Стенфорда. Это нормально — иметь слабость и признаться, что ты не умеешь ориентироваться.

— Я признаю, что у меня много слабостей, и что я не умею ориентироваться. Однако я не признаюсь, что потерялась.

Готова поклясться, что я слышу, как она закатывает глаза.

— Въезд на участок буквально подкрадывается к тебе. Я не знаю, сколько раз я сама его пропускала. Там легко проехать мимо, так что сбавь скорость, когда будешь приближаться к тому крутому повороту.

Я морщусь и смотрю на указания. Я понятия не имею, о чём она говорит.

— Будет сделано. Мне уже не терпится увидеть.

— Ох, Ру, тебе понравится. Там так красиво. Мне хотелось бы быть там, приветствовать тебя лично и посмотреть, как ты увидишь это в первый раз. Я бы точно эпично побежала к твоей машине, как в «Огненных колесницах», если бы карьера в профессиональном футболе не была такой требовательной. Сраные отборочные турниры перед Кубком Мира. Сраный перелёт. Сраный футбол.

— Такое всё сраное, — говорю я ей. — Сраная мечта, воплотившаяся в жизнь — играть за сраную национальную сборную. Сраная честь быть новичком в стартовом составе команды.

— Ладно, хорошо, всё совсем не сраное, и я очень рада. Просто я скучаю по тебе, — после секундного колебания она спрашивает: — Как ты держишься?

— Я… нормально.

Я кладу ладонь на живот, который начал совершать предупреждающие спазмы, с которыми я слишком хорошо знакома, особенно с тех пор, как несколько месяцев назад мои прежние лекарства перестали работать. К счастью, мои новые препараты наконец-то начали дарить мне облегчение от самых серьезных симптомов язвенного колита, так что мне относительно стало лучше. В смысле, я не привязана к дому и не лежу в больнице из-за обезвоживания и боли, но моим внутренним органам нанесён долгосрочный урон. Даже пока я нахожусь в клинической ремиссии, некоторые симптомы навсегда останутся в моей жизни.

Но Уилла спрашивает не про мои проблемы с кишечником. Она спрашивает обо всём остальном. Потому что эту единственную деталь я от неё скрываю.

В последнее время нас разделяет большая часть Западного Побережья, но мы постоянно общаемся, и она знает, что я взяла академический отпуск на юрфаке. Просто она не знает медицинскую причину для этого. Потому что Уилла не знает, что у меня язвенный колит. Она знает, что у меня чувствительный желудок, и что я бегаю в туалет чаще большинства людей, но не в курсе самого худшего и причины.

Сказав ей, что беру академический отпуск, я объяснила, что делаю шаг назад, чтобы оценить, по-прежнему ли юрфак был для меня правильным путём в жизни, и это не ложь. Просто это не вся правда.

Я знаю. Мне ненавистно хранить от неё секреты, но у меня есть свои причины, и я считаю, что они весомые.

Мы стали лучшими подругами с момента нашего знакомства, когда мы были первокурсницами-соседками и новичками в женской футбольной команде КУЛА. Вскоре после завязывания нашей дружбы она поделилась, что её мама в прошлом боролась с раком груди, а также что ей недавно поставили диагноз лейкемия. Вот тогда я поняла, что Уилле меньше всего нужно беспокоиться ещё о ком-то. С правильным лекарством и чистой ненадежной удачей язвенный колит является одним из тех заболеваний, которые могут хорошо протекать на протяжении многих лет. У меня это продлилось на протяжении обучения в колледже, и было лишь несколько незначительных эпизодов, которые мне удалось пережить, не вызывая подозрения у Уиллы. Я ненавижу врать, и мне никогда не хотелось скрывать что-либо от неё, но я сердцем чувствовала, что ей не нужно бремя ещё одной проблемы на её плечах. Мудрость этого решения подтвердилась, когда её мать умерла на нашем третьем году обучения.

В последние несколько лет после нашего выпуска из колледжа я не знала, как ей сказать. Я боялась её беспокоить. Я не хотела, чтобы между нами что-то поменялось. И чем дольше затягивается моя ложь посредством умолчания, тем сложнее сказать правду.

Вот почему она не знает, как сильно я болела в последнее время. Вот почему она думает, что юрфак просто сокрушил меня, и опять-таки, это не ложь, просто не вся правда. Обучение на юрфаке правда было стрессовым. Некоторые моменты я любила, другие ненавидела, и это неоспоримо самое сложное, что я когда-либо делала.

А потом этот стресс, долгие часы за книжками допоздна, тревожность из-за необходимости выложиться на максимум, всё это сказалось на мне, и я просто не могла продолжать. «Твоё здоровье или твоё обучение, — сказал мой доктор. — Выбери что-то одно».

— Руни? — зовёт Уилла. — Кажется, ты отключилась на минуту.

— Извини, — я встряхиваюсь и выдёргиваю себя из транса. — Ты нормально меня слышишь?

— Теперь да. Я не услышала ничего после того, как спросила, как у тебя дела.

— Аа, — я нервно откашливаюсь. — Ну, дела… нормально. Очень не терпится побыть подальше от дома. Ещё раз спасибо, что предложила мне шалаш. Но ты до сих пор не сказала, что мне дать Бергманам в качестве арендной платы.

— Я же тебе сказала, ты не будешь оплачивать аренду. Даже если попытаешься, тебе спуску не дадут. Ты для них практически семья.

Бойфренд Уиллы, Райдер, средний ребёнок из семи братьев и сестёр Бергманов, шумной и дружной семьи, которая приняла меня в свои ряды. Его мама, Элин, переселенка из Швеции, чьи объятия и готовка — это нечто родом из мечты. Его папа, представляющийся как доктор Би — один из тех людей, которые мгновенно превращают любое собрание в вечеринку. Пусть Уилла и Райдер встретились, пока мы учились в КУЛА, и Бергманы называют домом Лос-Анджелес, ранние годы их семьи прошли здесь, в штате Вашингтон, и часто в их А-образном доме для отдыха, так называемом «шалаше».

Бергманы — это хаотичная, тесно сплочённая семья, о которой всегда мечтала моя душа единственного ребёнка, и они всегда принимали меня с распростёртыми объятиями. Поскольку Уилла практически одна из них, а я — её человек, теперь я тоже практически одна из них. По крайней мере, была, пока не случился Шарадный Поцелуй с Акселем, старшим сыном Бергманов.

Теперь они сделали всё неловким. Видимо, только Аксель и я были травмированы моим незапланированным ходом в шарадах. После этого никто не казался хоть отдалённо смущённым. Конечно, они ахнули, когда поцелуй случился (ну то есть, это шокировало всех, включая меня), но к тому моменту, когда я вышла из туалета и обнаружила выразительное отсутствие Акселя, они уже двинулись дальше. Смеялись, дразнились, накрывали стол для ужина. Будто это ерунда.

Они или невероятно талантливые актёры, или же они не особо удивились, что я наконец-то бросилась на Акселя после того, как лелеяла давние чувства к нему, которые я очень долго пыталась скрыть… на Акселя, который удостоил меня столь редкой шутки, когда сказал про «новую любовь к шарадам», но мои выходки его явно отпугнули. Вся ситуация была такой постыдной.

Я чувствовала тошноту. Я смутилась. Так что тем вечером я пробормотала отговорки, и с тех пор, на протяжении последних шести недель я почти не появлялась, что было несложно, ибо я сильно болела.

Хотелось бы мне придумать, как сгладить ситуацию? Да. Хотелось бы мне знать, как снова наладить взаимодействие и не умирать от стыда? Да. Но я понятия не имею, с чего начать, и я сейчас не могу с этим разбираться. У меня нет моральных сил думать о Бергманах, особенно об Акселе. Но у меня есть моральные силы следующие несколько недель пожить в их пустом шалаше, прятаться от реальности и придумывать, как я в итоге со всем разберусь.

Это побег, в котором я отчаянно нуждаюсь. И поэтому я очень хочу дать что-то Бергманам взамен моего пребывания здесь.

— Уилла, мне не нравится оставаться в их доме бесплатно.

— Ничего, потерпишь, — говорит она. — Он стоит там. Не используется. Райдер говорит, что он будет пустовать до Нового года. Тогда настанет черёд Фрейи и Эйдена, так что до тех пор можешь оставаться.

— Уилла, серьёзно, я не могу…

— Слушай, Ру, это место оплачено. Оно существует просто для удовольствия. Родители Райдера почти не приезжают, так что их дети могут использовать его как угодно. Нет необходимости платить, когда все мы не платим. Мы просто занимаемся минимальным ремонтом.

— Я могу делать ремонт!

Она вздыхает.

— Ты не будешь тратить свой отпуск на замену отвалившейся черепицы и на повторную обшивку террасы.

— Не искушай меня. Мне нравится работать руками.

— Ты должна расслабляться.

— Ладно. Я буду довольствоваться тем, что отмою всю ванную комнату зубной щёткой.

Уилла издаёт фыркающий смешок.

— Боже, я скучаю по тебе. Как думаешь, ты задержишься достаточно надолго, чтобы мы увиделись? Я приеду через две с половиной недели. Я бы приехала раньше, но после игры меня ждёт всякая фигня с прессой и спонсорством… то бишь, те вещи, которые реально оплачивают счета.

Я смотрю на своё отражение в зеркале заднего вида. Я всё ещё выгляжу больной. Бледная кожа, полумесяцы мешков под глазами. Ну, хотя бы когда мы встретимся, и я наконец-то наберусь смелости сказать ей, я буду выглядеть соответствующим образом.

— Наверное, я ещё буду здесь, — формально у меня нет необходимости возвращаться до Рождества, которое я отпраздную с папой, а потом надо будет встретиться с моим научным руководителем, чтобы решить, что я дальше буду делать со своим обучением, но я наверняка вернусь домой где-то в районе дня Благодарения, в конце ноября. Праздник всегда получается не ахти, поскольку присутствуем только папа и я, но странно рассматривать вариант провести праздник без него. Хотя я готова поспорить, что не будь меня дома, он бы с удовольствием работал в офисе или на площадке, ничуть не виня себя за то, что оставил меня одну.

— Супер! Мне уже не терпится, — отзывается Уилла. — Но слушай, ничего страшного, если планы поменяются. Если поедешь домой до моего возвращения, тогда мы увидимся на дне Благодарения. Поедим. Поспим. Поиграем в настолки. А потом будет футбольный турнир на заднем дворе…

Меня накрывает волной чувства вины. Уилла предполагает, что я приду к Бергманам на день Благодарения, как сделала это в прошлом году, после краткого и раннего обеда с папой. Я не хочу говорить ей, что я не уверена, смогу ли. Буду ли я чувствовать себя достаточно хорошо, поскольку я тупо никогда не знаю, когда денёк выдастся особенно тяжёлым, и я смогу находиться лишь дома. И смогу ли я увидеть Акселя после Поцелуйного Кошмара.

Уилла всё ещё радостно болтает, планируя наш день.

— …Тебе лучше приготовиться. Я наброшусь на тебя с объятиями и повалю. Стисну так крепко, что ты запищишь как собачья игрушка.

Это меня смешит.

— Ты меня временами пугаешь.

— Но ты меня любишь. Ладно, мне пора. Я просто хотела быстренько поболтать перед тренировкой. Люблю тебя! Напиши мне, когда благополучно устроишься в хижине?

— И я тебя люблю. Напишу.

— И напиши Райдеру за помощью, когда будешь готова признаться, что потерялась.

— Я не потерялась! — ору я, когда она вешает трубку. Затем снова сосредотачиваюсь на GPS.

Ладно. Может, немножко потерялась.

Глава 2. Аксель

Плейлист: Beirut — The Penalty

Капля воды со шлепком падает мне на лоб. Я раздражённо вытираю её, затем сушу ладонь о свои грязные джинсы. Обычно я не возражаю против влаги. Большую часть жизни я прожил в Вашингтоне и привык к дождю. Проблема в том, что сейчас дождь происходит внутри шалаша.

— Что ж, — со вздохом говорит Беннет. — Всё так плохо, как ты сказал.

— А теперь скажи мне в долларах, насколько плохо.

Оглядывая худший урон от воды, он говорит:

— Очень плохо. Как подрядчик, я вижу тут одну из своих самых высокооплачиваемых работ за год. Как твой друг, я испытываю тошноту.

— Ясно, — я поворачиваюсь к лестнице по другую сторону от открытого окна, где Паркер занимается наружным осмотром и в данный момент спускается по перекладинам ступенек. Беннет не захочет сообщать плохие новости, но Паркер без проблем выложит всё как есть. — Так сколько в долларах?

Паркер с глухим ударом спрыгивает, а их дочка, Скайлер, с брызгами проносится мимо него, пребывая в восторге от собравшейся воды, по которой можно прыгать как по лужам.

— Достаточно, чтобы ты пожалел, что не оформил дополнительную страховку, которая покроет не только старые трубы, но и урон, который они наносят при прорыве.

Я опираюсь предплечьями на подоконник открытого окна и сердито смотрю на него вниз.

— Тебе хватает наглости сказать мне это лишь потому, что я наверху, а ты внизу, и я не могу дать тебе по яйцам.

— Следи за языком, — говорит Паркер как раз в тот момент, когда Скайлер прыгает в лужу и орёт: — Яйца!

— Скай, не говори так, — просит он её, затем поднимает взгляд на меня. — Я просто сообщаю то, что у Би не поворачивается язык сказать, когда ты в одной комнате с ним. Что бы ни случилось дальше, тебе понадобится страховка.

Беннет теребит тёмную гульку на макушке своей головы и поддевает кусок промокшей штукатурки, упавшей на пол.

— Ему надо поработать над вежливым общением с клиентами.

— Уж не мне критиковать.

Он стирает каплю воды, плюхнувшуюся ему на голову.

— Парк сказал это не лучшим образом, но он прав. Если ты сделаешь ремонт, то впредь это обязательно. Поскольку тут нет регулярных жильцов, и дом открыт стихиям, это недвижимость с высоким риском.

— Когда я сделаю ремонт, — говорю я ему. — И опять-таки, сколько он будет стоить?

— Вдобавок к остальному, что мы уже запланировали?

Я киваю.

Шаркая ботинком по полу, Беннет снова теребит свою гульку.

— Давай я напишу, а ты посмотришь, когда мы уйдём? — он достаёт из заднего кармана свой извечный блокнот и строчит что-то. Вырвав листок, он складывает его пополам и суёт мне в ладонь. — Я серьёзно говорю, подожди. По крайней мере, пока Скайлер не сядет в машину. Мы только на прошлой неделе отучили её говорить «проклятье».

— Я пообещал присмотреть за вашим ребёнком. Я не обещал быть для неё примером.

Беннет вздыхает.

— Чувак, ей семь.

— Она деспот настолок, который надрал мне задницу в Кэндиленд. Вытерпи такое и посмотри, насколько культурно ты будешь выражаться.

Беннет выгибает бровь.

— Признаю, она безжалостна при игре в Кэндиленд, но больше никаких плохих слов от дяди Акса.

— Ладно, — бурчу я. — Уходите.

— Иду, — Беннет убирает блокнот и засовывает карандаш в свою гульку. — Не говори Паркеру, что я это сказал, но если тебе понадобится время, чтобы найти деньги, мы можем начать после получения 50 % от нашего обычного аванса. Просто чтобы оплатить работу команды.

Недобрый знак. Вовсе не добрый.

Я смотрю на сложенный листок бумаги.

— Настолько плохо?

— Скажем так, даже если бы ты взял кредит на ремонт, банки обычно требуют 20 % первого взноса. Так что это будет… — Беннет прочищает горло и кивает на бумажку. — Так что да. Скоро узнаешь.

Мои челюсти сжимаются.

— Супер.

— Ты до сих пор не можешь писать картины? — осторожно спрашивает Беннет.

Я качаю головой. Он знает, в какой финансовой и профессиональной ситуации я оказался, и что кризис с шалашом случился в худший момент.

Обычно, столкнувшись с такой затруднительной ситуацией, я бы написал несколько хороших картин, устроил быстренько выставку и продажу, и всё было бы нормально. До недавнего времени я продавал свои работы на таком уровне, о котором даже мечтать не осмеливался, поэтому у меня было дохрена сбережений, и это не стало бы проблемой. Часть я вложил в ремонт шалаша, для которого несколько месяцев назад нанял команду Паркера и Беннета, но разобравшись с самыми срочными вопросами, я поставил работу на паузу и вложил большую часть денег в только-только зарождающийся бизнес моего брата Райдера — магазин экипировки для активного отдыха, который также предлагает разные занятия под открытым небом, и Райдер старается сделать этот опыт доступным для всех, кто желает отдохнуть на природе.

Райдер обучается, тренируется, получает сертификаты, проводит интервью с людьми, чтобы собрать инклюзивную команду, покупает дорогое оборудование, занимается отделкой помещения, и всё это требует больших вложений. Чтобы не заставлять его иметь дело с процентами по банковскому кредиту, я сказал ему взять деньги и посчитать это инвестицией в его бизнес.

Вот почему я не сказал своему младшему брату, что происходит… хотя он живёт всего в часе езды отсюда, и если я и могу рассчитывать на чью-то помощь с этим кризисом, так это на его. Он бы предложил вернуть деньги, поставил бы свою мечту на паузу. А я не допущу, чтобы такое случилось. Я уже много лет не видел его таким счастливым, как сейчас. Я не стану подрывать это ничем, чёрт возьми.

Остальной своей семье я тоже не говорю. Если бы они знали, что я сделал и планирую сделать с шалашом, то мои родители сказали бы, что это неразумные инвестиции, а мои братья и сёстры посчитали бы, что они у меня в долгу. Это не так. Это меньшее, что я могу сделать.

Я знаю, что ко мне непросто почувствовать близость. Я не такой тёплый и ласковый, как остальная моя семья. Я не обнимаю никого спонтанно, нечасто смеюсь и не процветаю в том дружном хаосе, который описывает нашу огромную семью.

Я люблю не так, как они.

Так что я занимаюсь этим. Я защищаю место, которое нам дорого — «шалаш», А-образный дом, который стал сердцем нашей семьи с тех пор, как мои родители его купили. Вот в такой манере я их люблю. И ничто это не остановит.

Мне просто надо проявить… изобретательность. Мне надо миновать этот художественный кризис, потому что пока я не могу писать, нет и денег на ремонт дома в этот небольшой промежуток времени, пока не пришёл черёд моей сестры, и пока вся моя семья не узнала, в чём проблема.

Беннет переступает с ноги на ногу и откашливается.

— Что насчёт наследства?

Я бросаю на него резкий взгляд. Я рьяно игнорировал своё наследство с тех пор, как мне сказали про завещание дяди Якоба. Потому что оно сопровождалось худшим условием, которое он только мог мне выдвинуть.

— Ты удобно забыл про условие?

— Ну так выполни формально, а не на деле. Тебе необязательно находить настоящую любовь, чтобы жениться. Достаточно того, чтобы кто-то объединился с тобой и отнёсся к этому как к деловой затее. Готов поспорить, ты сможешь найти кого-нибудь в мгновение ока.

Вздохнув, я массирую свою переносицу.

— Ну да. Ведь у меня такой широкий круг общения, и он состоит из людей, сгорающих от желания вступить в брак ради денег.

— Ну типа… мы можем что-то придумать. Парк и я тебе поможем.

— Би! — орёт Паркер снаружи. — Оставь парня спокойно киснуть!

— Ладно, — бормочет Беннет, направляясь к коридору. — Держись. Дай знать, что решишь. И если передумаешь насчёт наследства, я серьёзно… мы поможем тебе кого-нибудь найти.

— Я не настолько отчаялся, — я смотрю на бумажку, прожигающую дыру в моей ладони. — По крайней мере, я так думаю. Но спасибо, Беннет.

Спустившись за ним по ступеням и выйдя наружу, я останавливаюсь на крыльце.

Скайлер перестаёт скакать по лужам и смотрит на меня.

— Сегодня ты выглядишь экстра-ворчливым, дядя Акс.

— Что я могу сказать, Скайлер? Это хороший день, чтобы побыть ворчливым.

Уперев руки в бока поверх своего дождевика в виде плаща супергероя, она запрокидывает голову и изучает меня.

— Думаю, тебе нужен хороший поцелуй.

Паркер скрывает смешок за кашлем.

— Правда? — говорю я ей. — Интересно, кто тебя такому научил.

— Никто! — отвечает она, прыгнув в лужу рядом со мной и окатив водой мои ноги.

— Скайлер, — отчитывает Беннет.

— Да я и так уже промок, — заверяю я его.

Она приземляется в очередной луже.

— Я просто знаю, что когда папочка ворчит, БиБи его целует, и потом ему лучше. Так что найди кого-нибудь и поцелуй. А потом возвращайся, чтобы я надрала тебе попу в Кэндиленд.

— Ох уж этот ребёнок, — устало говорит Беннет, беря её за плечо. — Копия Паркера.

Паркер улыбается, отходя к машине.

— Устами младенца, Аксель!

Я показываю ему соответствующий жест, когда Скайлер поворачивается спиной и забирается в машину. Затем я наблюдаю, как они втроём уезжают, машут руками в окна своего пикапа с удлинённой кабиной. Когда они выезжают на главную дорогу, я разворачиваю листок, который дал мне Беннет.

И очень хорошо, что Скайлер не слышит всё, что срывается с моего языка.

Я в полной заднице.

Убрав листок с квотой, я опускаюсь на крыльцо. Ветер проносится меж деревьев, отчего огненно-золотистая листва сыплется на землю, расписывая её красками и проделывая куда лучшую работу по созданию живописи, чем я за последние месяцы.

Мою грудь скручивает узлом. Я закрываю глаза, и вот она, яркая и перехватывающая дух.

Руни.

Это всё её вина — не дом, а те пустые и лишь наполовину законченные холсты в моей студии. Это её вина, что в последние месяцы я проигрывал креативную битву. И тот бл*дский шарадный поцелуй стал контрольным выстрелом.

Теперь каждый раз, когда я беру кисть, это не абстрактные линии и яркие краски. Это персиковые и розовые тона, сине-зелёные цвета океана и завитки медово-золотого. Я рисую кое-что… кое-кого… кого не должен рисовать.

Этому нужно положить конец. Мне нужно много денег и побыстрее. За последние два с лишним месяца я не написал ни одной картины, которую можно продать. Всё, что уже было написано, продано. Если я не преодолею этот творческий тупик, то я не знаю, что буду делать.

Ну, это неправда. Я знаю, что я сделаю. Просто мне очень не хочется это делать.

Оттолкнувшись от ступеней, я захожу обратно внутрь, закрываю дверь и запираю её за собой. Мой взгляд падает на семейные снимки на стенах коридора. День свадьбы моих родителей. Мои братья, сестры и я на разных стадиях детства. Формальные семейные портреты и любительские снимки детей с ободранными коленками, раскрасневшимися лицами, загорелой веснушчатой кожей.

И тут есть фото многолетней давности. Я вижу брата моей матери, Якоба, который приехал аж из Эстерсунда, мужчину, чью тихую интенсивность, чей ежедневный ритуал ранним утром сидеть на крыльце, пить кофе и рисовать набросок вида вокруг я узнаю в себе. Мужчина, который, как я думал, уважал бы выбор человека, решившего провести жизнь в одиночестве, поскольку так будет лучше.

А потом он оставил мне поразительное количество денег с условием, что я должен жениться.

Это ощущалось как пощёчина.

Он знал меня не очень хорошо, но видел меня достаточное количество раз, и поэтому я думал, что он догадается: брак не для меня, не для того, кто едва может разговаривать с незнакомцами, а с близкими и любимыми людьми мои слова звучат прямолинейно резко; не для того, кто избегает незнакомых прикосновений, редко обнимается и исчезает, когда в комнате становится шумно, потому что это перебор, даже если повод хороший.

Я старался не ненавидеть его. Но прямо сейчас ненавижу. Это наследство очень пригодилось бы. И я должен жениться, чтобы получить к нему доступ.

Мог ли я жениться на ком-то чисто ради денег? Деловое соглашение, при котором я получаю наследство, а мой партнёр получает свою долю.

Я смотрю на фото дяди Якоба и вздыхаю.

— Чем ты думал?

Он не отвечает. Естественно, он не отвечает. Он бл*дская фотография, и он мёртв уже больше года. Я схожу с ума.

Под своими ногами я слышу зловещий бряцающий звук, затем шум воды, а значит, только что сломалось что-то ещё. К этому моменту я даже не удивляюсь. Вздохнув, я разворачиваюсь и иду в подвал.

Глава 3. Руни

Плейлист: Wild Child — Alex

Я не потерялась. Я просто поехала в объезд. Такова моя история, и я буду её придерживаться.

Справившись со своим «объездом», я добираюсь до конца подъездной дорожки и паркую машину. Я готова расцеловать землю, когда выхожу и захлопываю за собой дверцу. Дорога заняла почти два часа, и боль в животе становится настойчивой — не настолько сильная, чтобы мне пришлось остановиться на обочине, но достаточно сильная, чтобы я испытала колоссальное облегчение от прибытия на место. Боль — это всегда предупреждение, и не знать, когда боль превратится в спешку — это уязвимо.

Я делаю глубокий вдох, теперь уже более расслабленная, ведь туалет в пределах досягаемости, если он мне понадобится. К счастью, сейчас мне туда не надо. Пока что я могу стоять и упиваться видом передо мной. Мой взгляд останавливается на «шалаше». А-образный дом из двух высоких этажей. Стекло от пола до потолка, обшивка от дождя потемнела до насыщенного коричнево-чёрного цвета. Высокие хвойные и лиственные деревья обрамляют дом. Шум воды поблизости заглушает звуки дождя, тихо капающего с веток на землю.

Тут всё так умиротворённо, тихо и приглушённо. Я никогда не думала, что меня будет манить такая безмолвная неподвижность, но вот она я, заворожённая. Ковёр алых и медных мокрых от дождя листьев расстилается по поляне, тропка уходит в леса, по ту сторону виднеется озеро и… тут ещё одна машина.

Странно.

Я хмуро смотрю на чёрный джип Вранглер, который не кажется мне новым. Я его не узнаю. Может, Бергманы держат тут старую машину.

Схватив свой чемодан, я поднимаюсь на крыльцу, и каждое тихое поскрипывание ступеней прибавляется к чириканью птиц и капанию дождевой воды. Я встаю на цыпочки и ощупываю косяк над дверью, как и сказала Уилла, пока мои пальцы не встречаются с прохладным металлом ключа.

Я отпираю дверь, и та распахивается, открывая виду просторное помещение, застывшее во времени. Устаревшая отделка кухни, длинный потёртый стол и дюжина разномастных стульев, уютная гостиная с большой мебелью. Всё выглядит таким любимым, потёртым и обжитым, что я буквально чувствую воспоминания в этом месте. Укол зависти пульсирует в моей груди. Каково это — принадлежать к чему-то подобному, быть окружённым семьей, историей и воспоминаниями?

Мне хочется лишь изучить каждый дюйм этого места, но та гигантская бутылка воды, что я выпила по дороге сюда, ударяет по моему мочевому пузырю. Пора найти туалет. Бросив чемодан в прихожей, я направляюсь по коридору, который выглядит многообещающе.

На стенах с обеих сторон висят фотографии Бергманов. Элин и доктор Би в день их свадьбы, затем серия портретов стабильно разрастающейся семьи. Сначала малышка Фрейя, с её почти белым хохолком волос и светлыми, серо-голубыми глазами. Затем малыш Аксель, который (О Господи) очаровательно хмурится, его тёмно-каштановые волосы торчат как ирокез, а папины ярко-зелёные глаза подозрительно сощурились. Я тихо фыркаю и останавливаюсь ровно настолько, чтобы присмотреться и провести кончиками пальцев по этой гримасе.

Его хмурое лицо было таким милым. До сих пор милое.

Заставив себя не зацикливаться, я продолжаю свой тур по семейным фото, пока иду дальше по коридору, и фотографии становятся более людными по мере увеличения семьи.

Вот Рен, с теми же медными волосами, что и сейчас, и светлыми серо-голубыми глазами Элин Бергман. Он сидит на руках Фрейи, а Аксель (вы угадали!) хмурится в камеру. Вот Райдер, которого легко узнать — он единственный в семье, кто получил светлые волосы в сочетании с зелёными глазами. Неудивительно, что на следующем фото запечатлены оба «щеночка», как их называет семья — Вигго и Оливер, которых разделяет всего 12 месяцев, но они как день и ночь, с одинаковыми серо-голубыми глазами, но с каштановыми и светлыми волосами соответственно. И наконец, малышка Зигги, с медными локонами её отца и яркими зелёными глазами, в окружении всех её братьев и сестры.

Моё сердце сжимается. Я знаю Бергманов всего несколько лет, с тех пор, как у Уиллы и Райдера завязались серьёзные отношения, но они стали для меня настоящей семьёй. И если неловкость между мной и Акселем не исчезнет каким-то чудодейственным образом, мне придется оставить это позади.

Я дохожу до последних семейных снимков. И от этого испытываю абсурдную печаль.

Отвернувшись от стены с фото, я замечаю дверь, которая весьма напоминает уборную. С тех пор, как я заболела в старших классах, я экспертно научилась везде находить туалеты, потому что никогда не знаешь, когда тебе понадобится посетить это место. Я узнаю дверь уборной, когда вижу её.

Уже потянувшись к ручке, я слышу звук. Очень человеческий звук. Типа, шаги.

Здесь кто-то есть.

Наверное, тот же, кто приехал сюда на джипе. Боже, что со мной не так? Почему я ничего не заподозрила, когда увидела машину? Почему я не в силах предположить худшее?

Ну если только у меня не паранойя, и я себя не накручиваю.

Я застываю, держа ладонь на дверной ручке, и прислушиваюсь. Я пытаюсь убедить себя, что вообразила это.

Но потом я это слышу: размеренные шаги, становящиеся всё громче и доносящиеся из-за двери, которую я собираюсь открыть. Это прямо-таки фильм ужасов. Какой-то мудак-убийца поднимается ко мне из подвала.

Адреналин переполняет мой организм, кожу покалывает от паники. Я бешено озираюсь по сторонам, надеясь найти что-нибудь, чем я могу защититься. Мой взгляд быстро зацепляется за чемодан, который я оставила в прихожей. У него твёрдый корпус. Неплохое оружие. Я подумываю побежать к нему, надеясь, что сумею вовремя схватить его и защититься, но уже слишком поздно. Дверь открывается. Я оказываюсь лицом к лицу с высоким мужчиной, скрытым в тени, и только его ботинки освещены фонариком.

Я ору, потому что срань господня, это ужасно страшно, затем толкаю парня, надеясь, что застану его врасплох и успею убежать. Он вскрикивает от шока и роняет фонарик. Затем он отшатывается назад, покачнувшись на краю ступеньки и бешено размахивая руками.

Когда его голова запрокидывается в попытках удержать равновесие, его черты оказываются освещены лучом упавшего фонарика. Тогда я узнаю, кого только что столкнула с лестницы.

Аксель Бергман.

* * *

Всё происходит будто в замедленной съёмке, и моё воображение безумствует, представляя, как Аксель падает по ступеням и ломает шею. Я тянусь к нему и хватаю за рубашку в попытках замедлить падение.

Но вот в чём прикол. Я ростом 180 см и в довольно хорошей физической форме, когда не оправляюсь от тяжёлого рецидива болезни. Аксель пусть и весьма худой, но он ростом практически два метра, и на его костях есть лишь мышцы. А мышцы, друзья мои, тяжёлые. А значит, мои попытки ухватиться за Акселя не дают ничего, только швыряют меня следом за ним.

Я пытаюсь не дать себе повалиться вперед вместе с ним, но это безнадёжно.

Я падаю на него, как раз когда он выгибается назад как дайвер. Аксель упирается ладонями в наклонный потолок позади себя, не дав нам упасть вниз по ступеням.

Наши тела сталкиваются с оглушительным «ууф».

О Боже. Он такой большой. Такой высокий, подтянутый и большой. Я чувствую его жёсткие мышцы бёдер. Безошибочно узнаваемый… бугор в паху. Его острые тазовые кости впиваются в мои, мои груди сминаются об его грудь, а мои ладони для опоры опускаются на его грудные мышцы.

Воздух со свистом врывается и вырывается из наших лёгких, эхом отдаваясь вокруг.

— Я очень сожалею, — хрипло говорю я. Я всё ещё цепляюсь за него, пока мы повисли под пугающе крутым углом над лестницей. — Ты напугал меня, и я просто… среагировала.

Он мне не отвечает. Охнув, он отталкивается от потолка, отчего его тело рывком налетает на моё. Под моей кожей пробуждается жар, и как только мои пятки соприкасаются с полом, я делаю шаг назад, и мои щёки заливает румянцем смущения.

Прочистив горло, Аксель подбирает упавший фонарик и выключает его. Затем делает шаг вперёд и спокойно закрывает за собой дверь подвала, будто мы вовсе не тёрлись телами и не были на волоске от падения по лестнице.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он наконец. Его голос окружает меня, низкий и мягкий как полночная ласка.

Я огорошенно моргаю, затем беру себя в руки.

— Э… что? Я… Я тут для отпуска. Уилла сказала, что шалаш свободен для моего использования, когда я упомянула, что мне нужно уехать на какое-то время.

Его взгляд путешествует по мне, затем скользит по коридору и натыкается на мой чемодан в прихожей. У него вырывается протяжный тяжёлый вздох.

— Почему ты здесь? — осторожно спрашиваю я.

Выругавшись себе под нос, он убирает фонарик в карман и проходит мимо меня.

— На улицу.

— На улицу? — я смотрю, как его длинные шаги быстро преодолевают коридор. Я вообще ничего не понимаю.

Аксель поднимает чемодан и указывает на входную дверь.

— На улицу. Пожалуйста.

Он серьёзно вышвыривает меня из дома?

Пройдя в мою сторону, он чемоданом подталкивает меня к двери. Меня направляют как овцу.

— Пожалуйста, Руни.

— Ладно, ладно. Иду. Что-то не так?

— Да всё не так, — бормочет он.

Я оглядываюсь через плечо, ища признаки домашней катастрофы. Это место выглядит обжитым, но едва ли создаётся впечатление, будто тут всё разваливается на куски. С другой стороны, внешний вид бывает обманчив. Если бы мне давали пенни каждый раз, когда я по ошибке говорила людям, что болею, а они с неверием восклицали «Но ты выглядишь прекрасно!», я бы уже купалась в блестящих монетках.

— Поэтому ты здесь? В подвале? — спрашиваю я. — С фонариком?

— Разбираюсь с крупными сантехническими проблемами. Для безопасности электричество отключено, отсюда и фонарик.

Ну, это намного логичнее, чем принимать его за убийцу. Боже, иногда я такая драма-лама.

Открыв входную дверь, Аксель выходит со мной на улицу. Когда мы ступаем на крыльцо и поворачиваемся лицом друг к другу, все мысли испаряются. Вечернее солнце купает его в золотистом свете, пока он стоит такой высокий и непроницаемый, но неизменно привлекательный — густые каштановые волосы, высокие скулы, глаза столь же тёмные, как и мокрые от дождя хвойные деревья вокруг нас.

Он выглядит не так, как в те разы, что я видела его в доме его родителей или, Господи милостивый, в тот один раз, когда он выставлял свои работы в Лос-Анджелесе и сшибал всех нахер с ног своим угольно-серым костюмом-двойкой с белоснежной рубашкой без галстука, кожаным ремнём цвета коньяка и туфлями…

Вау, помнить всё это кажется даже жутким, но если бы вы видели Акселя Бергмана, выглядящего как сам грех в костюме, вы бы тоже запомнили все отменные детали.

Но сегодня его обычно аккуратно уложенные волосы торчат во все стороны, и на лице виднеется густая щетина, от которой он выглядит ещё угрюмее. Его джинсы и ботинки покрылись грязью. Несмотря на холод, на нём нет куртки, только поношенная фланелевая рубашка, и её клетчатый принт цветами вторит окружению — облачно-серый, небесно-голубой и тонкие полоски бургундского цвета мокрой земли. Четыре пуговицы его рубашки расстёгнуты, обнажая узкую полоску бледной кожи и тёмные волоски на его груди.

Аксель замечает мой пристальный взгляд и смотрит вниз. На его щеках расцветает розовый румянец, и он быстро застёгивает ещё две пуговицы, отчего рубашка прикрывает всё до основания горла.

— Итак… — я скрещиваю руки на груди, стараясь скрыть реакцию своего тела на Акселя и защититься от ветра. — Что теперь?

Он проводит обеими руками по волосам и сглатывает.

Я не наблюдаю за движениями его кадыка.

И не думаю о том, чтобы лизнуть его.

Чёрт, кого я обманываю. Если бы на лжецах реально горели штаны, то мои бы уже превратились в горстку пепла^1.

Наконец, Аксель смотрит в мою сторону, но его взгляд едва задерживается на моём лице, после чего он поворачивается и смотрит на дом. Откашливается.

— Я не знаю. Тебе небезопасно оставаться здесь.

Я тоже поворачиваюсь и смотрю на дом. Вот тебе и отпуск в уютном шалаше.

На мои глаза наворачиваются слёзы. Я чрезвычайно разочарована. И будто моего несчастья недостаточно, свежая волна боли ударяет меня в живот.

Я резко втягиваю вдох и прикусываю щёку, чтобы подавить стон.

Но Аксель замечает. Его голова резко поворачивается в мою сторону, а взгляд встречается с моим столь бегло, что я почти сомневаюсь, случилось ли это. Вот только я чувствую это. Доля секунды, на протяжении которой эти яркие зелёные глаза встречаются с моими, вышибает из меня весь воздух.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

В его голосе слышится мягкость, нежность, которую я не узнаю и которая вызывает необъяснимое желание заплакать. Так что естественно, я выдавливаю улыбку.

— Ага. Просто мне не помешало бы воспользоваться туалетом, прежде чем я оставлю тебя в покое.

Он хмурится, глянув на дом.

— Не здесь. Вода отключена.

Очередной спазм скручивает мой живот, боль усиливается. Я стискиваю зубы. Кожа покрывается потом. Мне слишком дискомфортно, чтобы смущаться, и я говорю:

— Тогда можешь… сказать мне, где я могу найти работающий туалет? Мне нужно.

Воцаряется долгое, тяжёлое молчание, во время которого я начинаю подёргивать коленками и делаю медленный, глубокий вдох. Я слышу, как в голове Акселя вращаются шестерёнки. Он воспитан слишком хорошо, чтобы отправить меня на заправку или сказать, что мне надо разобраться самой, но что ещё он может предложить? Я даже не уверена, что успею добраться до последней заправки, мимо которой проехала по пути сюда. Что уж говорить о способности её найти.

Я оглядываюсь по сторонам, отчаянно желая, чтобы появилось какое-то магическое решение. Но оно не появляется. Деревья. Вода. Ещё деревья.

Мне конец. Придётся пойти в лес и провернуть фокус в духе Лоры Инглз-Уайлдер^2.

Акс крепче стискивает мой чемодан.

— Сюда.

Прежде чем я успеваю спросить, куда мы направляемся, он уже открыл багажник джипа и укладывает туда мой чемодан. Затем открывает переднюю пассажирскую дверцу. Я могла бы остаться здесь и спросить, куда он меня везёт, но какая разница, если там есть водопровод? Я не буду смотреть в зубы дарёному коню.

Я спешу спуститься по ступеням крыльца и скользнуть на пассажирское сиденье. Захлопнув за мной дверцу, Аксель плавно огибает машину, заводит двигатель, затем выполняет быстрый и эффективный U-образный разворот, прежде чем рвануть по дороге.

Мои руки до побеления костяшек пальцев стискивают поношенную кожаную обивку сиденья. Отчасти это потому, что я изо всех сил стараюсь не обосраться в штаны, но также потому, что Аксель так горячо ведёт машину — переключение передач, мышцы и сухожилия на его предплечьях напрягаются, пока он поворачивает руль, не сводя глаз с дороги. Вдобавок машина — это первое место, где мне удалось ощутить его запах, столь же неуловимый как и его хозяин. Аксель несколько раз вскользь задевал меня. И конечно, ещё Шарадный Поцелуй, когда мне удалось нормально вдохнуть его запах, но тогда столько всего происходило, что мой мозг не успел сообразить.

Теперь я впитываю его аромат, и он чрезвычайно манит. Не резкий одеколон, как предпочитают многие парни, а нечто деликатное. Лёгкий шепоток шалфея и кедра. Нечто древесное, тёплое, чистое. Может, это просто от бруска мыла, которым он моется.

И тут мой блудный мозг начинает мечтать об Акселе в душе, он сжимает мыло одной большой ладонью, вторая скользит вниз по его груди, по подтянутому плоскому животу, прямо по его…

— Руни.

— Что? — пищу я.

Воцаряется неловкое молчание, после чего Аксель откашливается, глядя на дорогу.

— Ты сказала, Уилла послала тебя сюда?

Мне надо перемолвиться словечком со вселенной, или кто там главный, потому что этот мужчина, занимающий абсолютно всё пространство, куда бы я ни вошла, как будто был генетически разработан, чтобы возбуждать меня. Просто звуки его тихого низкого голоса вызывают у меня желание зажмуриться и выгнуться, будто его голос — это дразнящий палец, проходящийся по моей коже. Не испытывай я таких физических страданий, я бы позорно возбудилась.

— Я сказала Уилле, что мне нужно уехать. Она сказала, что шалаш пустует. И это… — я хмурюсь, глядя в окно. — Очень странно. С чего бы ей посылать меня сюда, если она знала, что ты здесь, и что тут такие проблемы?

В горле Акселя зарождается нервное рокотание. Я замечаю, что его руки стискивают руль и рычаг переключения передач так, что белеют костяшки пальцев, но он ничего не говорит.

Слава богу, буквально через несколько секунд мы заезжаем на небольшую полянку, окружающую то, что я могу назвать лишь современным коттеджем. Тёмная древесина. Чёткие линии. Это здание напоминает мне более крупную версию тех модных крохотных хижин в лесу, которые всегда рекламируют в инстаграме с фотографиями пары, обнимающейся на море белых простыней и пышных подушек, и это определённо не вызывает у меня ощущение одиночества или типа того.

Аксель распахивает дверцу джипа, широкими отрывистыми шагами обходит машину и открывает мою дверцу прежде, чем я успела хоть отстегнуть ремень безопасности. Он придерживает передо мной дверцу, но отступает сразу же, как только я выхожу, как будто хочет сохранять между нами как можно большее расстояние, но в то же время не может не быть джентльменом.

— Что это за место? — спрашиваю я у него.

Глянув в мою сторону, он достаёт мой чемодан из багажника.

— Здесь ты можешь остаться на ночь.

— О, в этом нет необходимости. Мне лишь нужно воспользоваться туалетом, а потом я двинусь обратно в дорогу.

Он хмурится, глянув на небо.

— Почти стемнело. Останься на ночь. Завтра разберёшься со своими планами.

Я хочу поспорить с ним, но меня не радует перспектива снова садиться в машину и теряться на этих петляющих дорогах обратно к аэропорту, особенно если мой желудок продолжит чудить.

Смирившись, я шагаю к дому следом за Акселем, который идёт впереди, отпирает дверь и открывает её.

Облегчение и отчаяние побеждают. Я натягиваю свою самую ослепительную улыбку, через плечо выдаю (надеюсь) бодрое «Спасибо!» и ускоренно шагаю внутрь.

* * *

По дороге я не успеваю осмотреть коттедж, но воспользовавшись туалетом, я способна оценить пространство. Тут красиво. Опрятно и минималистично. Чёткие линии. Знакомый, успокаивающий запах, который, как я готова поклясться, напоминает мне об Акселе, но я думаю, что после поездки в машине его сексуальный запах просто застрял в моём носу.

Основное помещение разделено на зоны, доминирующим предметом выступает кровать с основанием в виде деревянной платформы, гладко застеленная белыми простынями и подушками, и рядом такая же прикроватная тумбочка с лампой, приютившаяся в углу. По другую сторону кровати, справа от длинного неприметного комода, находится дверь, ведущая неизвестно куда… может, в гараж? В изножье лицом к кровати стоит дровяной камин, а парящие полки разных уровней прикреплены к дымоходу. В центральном пространстве доминирует прямоугольный стол из переработанной древесины, окружённый разномастными стульями. А за ним — длинный диван, приставленный к другой стене, узкий пристенный столик с ещё одной лампой и ещё больше полок над диваном. Кухонный островок отделяет пространство гостиной от небольшой, но безупречной кухни — в приборах можно увидеть своё отражение, а ничем не заваленные рабочие поверхности буквально сверкают. Это место выполнено в успокаивающей палитре облачно-белых цветов с тёмной древесиной и насыщенно землисто-зелёными и штормовыми серыми акцентами. Оно ощущается знакомым и успокаивающим.

Я испытываю искушение пошариться ещё, но у меня слишком много вопросов, например, почему Уилла послала меня в шалаш, если там какой-то структурный кризис, когда именно Аксель был там и явно не знал о моём приезде. У меня возникает странное чувство, что когда я получу ответы, они мне не понравятся.

Я выхожу наружу, ступив на ароматный ковёр из опавшей сосновой хвои и ищу Акселя. Но я нигде его не вижу. Только круг из аккуратных камней, явно уложенных в форме ямы для костровища. Рядом лежит стопка порубленных дров и тяжёлый с виду топор, вклиненный в пенёк. Джип тоже тут. Но Акселя нет.

Затем я вижу заметку, подсунутую под дворник и трепещущую на ветру. Я выхватываю и читаю слова, написанные вытянутым, аккуратным почерком.

«Мне жаль насчёт шалаша. Как я и сказал, ты можешь остаться здесь на ночь. Если нет, в джипе есть ключи, чтобы ты могла поехать обратно и забрать свою арендованную машину.

А.

П.С. Мой номер на случай чрезвычайной ситуации — 555-231-4542».

Я перечитываю его записку, проводя пальцами по буквам, пока усталость впивается в меня зубами. Из-за болезни и стресса, долгого перелёта, а потом езды на машине я вымоталась. И меня накрывает смиряющей реальностью.

Я устала. Слишком устала, чтобы сделать что-либо, кроме как принять это.

На пороге я слушаю тихие звуки дикой природы вокруг меня, шепоток ветра среди деревьев. Я смотрю на записку Акселя, вожу большим пальцем по одинокой букве А. Затем складываю её пополам и убираю в маленький кармашек свитера, прямо у моего сердца.

Глава 4. Аксель

Плейлист: Cage The Elephant — Social Cues

Какого чёрта я наделал?

«Останься здесь на ночь». Я просто… выпалил это, и это так не похоже на меня, а потом… будто я неясно выразился… я повторил это в проклятой записке.

С моим номером телефона.

Чтоб мне провалиться.

Я будто сделался одержимым, отвозя её в дом, говоря ей остаться, черкая эту записку, тогда как на деле я хочу, чтобы Руни была как можно дальше от меня. Потому что на протяжении двух лет, что я скрывал влечение к ней, это было возможно посредством лишь одного метода: дистанция.

И что я делаю, когда она вваливается в мою жизнь? Я приглашаю её остаться на ночь, бл*дь.

Гениально, Аксель. Просто гениально.

Лучшее, что я сейчас могу сделать — это не попадаться на глаза, и именно этим я занимаюсь. Не то чтобы это особо помогало. Я всё равно чувствую её запах, мягкий и умиротворённый, как луг в сумерках, где цветы покачиваются на ветерке. Большинство парфюмов такие удушающе сильные, что вызывают у меня головную боль. Но этот был таким… успокаивающим. Интересно, может, это просто запах её кожи и волос.

Но задаваться такими вопросами опасно. Потому что потом я представляю, как утыкаюсь носом в мягкие, тёплые, сладкие местечки тела Руни и вдыхаю её. А этому не бывать.

Никогда.

Я прибавляю темп, и каждый шаг создаёт больше расстояния между нами, хотя я знаю, что это бесполезно. Я до сих пор чую её успокаивающий запах, до сих пор чувствую её мягкое тело, прислонившееся к моему, пока я удерживал нас над лестницами. Её груди, прижавшиеся к моей груди. Тепло её ладоней, заклеймившее мою кожу.

— Бл*дь, — я ударяю по сорняку палкой, которую держал в ладони, затем выбрасываю палку.

Мои шаги быстро преодолевают расстояние, пока я начинаю пересекать небольшое футбольное поле за шалашом, ставшее домом для бесконечного множества семейных игр.

К слову о моей бл*дской семье. Я переехал на тысячу миль к северу от них, а они всё равно умудряются влезать в мою жизнь. Пусть они не знают, что происходит с шалашом, у Райдера и Уиллы нет хорошего оправдания, чтобы посылать Руни сюда. Это мой период времени здесь, и они оба это знали. Что-то происходит. Я не знаю, что именно, но тут за версту пахнет проделками Бергманов.

Пронёсшись по полю, я выхватываю телефон, открываю текстовые сообщения и переписку с Райдером, затем печатаю: «Что за игру ты ведёшь, чёрт возьми?»

Три маленькие точки появляются немедленно, затем приходит ответ: «Обожаю непонятные сообщения».

«Не делай вид, будто ты не знаешь, что Руни здесь, в шалаше, — пишу я. — Она сказала, что Уилла сказала ей приехать сюда. Значит, ТЫ сказал ей, что шалаш свободен. Это моё время в хижине. Чем ты думал, бл*дь?»

Его ответ: «Я думал, тут нет ничего страшного».

— Ничего страшного! — ору я, с топотом поднимаясь по крыльцу. Я открываю входную дверь, затем захлопываю её за собой.

Я не могу сказать ему о состоянии шалаша. Но я могу сказать ему, что присутствие Руни — это последнее, что мне нужно. «Ну, это не так. Она не может быть здесь».

«Почему нет?» — пишет он.

Я перебираю варианты, что сказать. Я не могу объяснить, насколько тут всё серьёзно, но Боже, надеюсь, он понимает, какой бардак это создаёт. Она повлияла на мою креативность, даже находясь в тысяче миль от меня. А теперь, когда я увидел её, ощутил её запах, прикоснулся к ней, каковы мои шансы написать картины, которые мне нужны? Я знаю, как работает мой мозг. Когда я возьму кисточку, я буду поглощён лишь одним, и это точно не абстрактное искусство.

Я расхаживаю туда-сюда по дому, и серьёзность ситуации затягивается как удавка на моей шее. У меня есть два месяца, чтобы провести и оплатить самые крупные ремонтные работы в шалаше. Команда Паркера и Беннета готова сделать работу. Нужны лишь деньги. Мне надо писать гениально и продавать быстро, или же смириться и жениться.

Иисусе.

Клянусь, фото дяди Якоба смотрит на меня и дразнит из коридора.

— С таким же успехом ты мог сказать мне взобраться на Эверест, — говорю я фотографии. — Чёрт, да там у меня были бы бОльшие шансы на успех!

Его серьёзное лицо смотрит на меня в ответ. Я упираюсь лбом в стену и несколько раз ударяюсь. Я схожу с ума.

Когда мой телефон пиликает сообщением от Райдера, я едва не выпрыгиваю из собственной шкуры.

«Уилла сказала, что Руни переживает непростое время, и ей нужно где-то остановиться на время, так что я сказал ей поехать туда. Ты вообще не живёшь в шалаше, Акс. Ты построил свой чёртов дом на участке. В чём проблема? Ты заразишься вшами, если несколько недель будешь делить с ней акр земли?»

О Боже. Недель? Она не может остаться тут на недели. Я не выдержу.

«Я не живу в шалаше, — печатаю я, — но у меня есть проекты, над которыми я работал».

«Поставь проекты на паузу, — отвечает он. — Или работай над ними и не лезь к ней. Будь большим мальчиком и поговори с ней сам».

Я не могу говорить с Руни, по крайней мере, вести длительный разговор и оставаться вразумительным. Я едва могу смотреть на неё и при этом нормально дышать. «Заставь Уиллу пригласить её пожить у вас», — печатаю я.

Мой телефон пиликает от следующего сообщения. «О нет, бл*дь. Мы живём в малюсеньком домике, и Уилла половину времени вообще отсутствует. Шалаш пустует, и абсолютно логично предложить его другу семьи. Если тебе приспичило быть мудаком, иди прячься в своём маленьком коттедже тролля и оставайся там, пока она не уедет».

И снова пиликает. «Между делом вытащи кол из своей задницы и привыкай к её присутствию, потому что она приглашена на День Благодарения, а это означает шарады после ужина с индейкой».

Чёрт. Воспоминание о поцелуе с Руни накатывает в полную силу — сладкая мягкость её губ на моих, румянец на её щеках, пока она смотрела на меня. Это не может повториться.

Моему брату-засранцу хватает наглости написать: «На сей раз брошу в корзинку задание "поцелуй взасос"».

«Отъе*ись», — печатаю я.

Его ответ приходит мгновенно. «Лол».

Я стону и убираю телефон в карман. Это ужасно. Райдер говорит, что Руни приехала, потому что переживает непростое время, и пусть я не знаю, что происходит, я вижу, что она сама не своя.

И вот это вывернуло меня на изнанку, заставило меня бросить её чемодан в багажник и подвезти её к дому. Я не думал. Я реагировал. Потому что после того, как я вытолкал её из шалаша, моё сердце как будто раскалывалось в груди.

Я смотрел на её профиль, пока она оглядывалась на дом. Её медовые волосы спадали на плечи, растрёпанные ветром и слегка покачивающиеся, будто ветерок не мог сдержаться и пропускал свои прохладные пальцы сквозь эти золотые завитки. И я знал, что что-то изменилось. Что-то не так. Её большие сине-зелёные глаза не искрили, а под ними пролегли тёмные мешки. Её обычно сияющая кожа была бледной, на щеках не было здорового розового румянца. Две глубокие ямочки, появлявшиеся при каждой её улыбке, вообще не были видны.

Она страдала. И я не хотел, чтобы она страдала. Я не хочу, чтобы она вообще испытывала боль.

Так что мне делать? Я не могу вышвырнуть её, если ей надо где-то остановиться. Но если я не отправлю её восвояси, то точно не напишу ни одной картины. Чёрт, да кого я обманываю? Даже если она уедет завтра первым делом с утра, стычка с ней сегодня пошлёт меня в крутое пике. Мне надо посмотреть в лицо фактам:

Я сейчас не в том состоянии, чтобы писать.

Если я не могу писать, я не могу продавать картины.

И поскольку я не могу продавать картины, я не могу зарабатывать деньги.

Без денег шалашу конец. Мои родители узнают. Они абсолютно точно запретят вкладывать необходимые финансы для приведения этого места в порядок, а значит, останется одно: продажа. И тогда это место будет потеряно для нас.

Если только я не стисну зубы и не приму предложение Беннета, позволю ему и Паркеру найти кого-нибудь, кто вступит в гражданский брак чисто ради денег, безо всяких других ожиданий, исключительно деловой брак. Это маловероятно, но это единственное решение.

Чтобы не успеть отговорить себя, я достаю телефон и набираю Беннета. Он отвечает с третьего гудка.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Справедливый вопрос. Я никогда не звоню.

— Когда ты сказал, что поможешь мне найти кого-нибудь, чтобы я получил наследство, ты говорил серьёзно?

Пауза.

— Конечно, Акс.

Я медленно вдыхаю, и облегчение расходится по моим лёгким.

— Я собираюсь принять твоё предложение.

— Думаю, ты принимаешь верное решение, — говорит он. — Это дохрена денег из-за сантехнической катастрофы.

Выйдя через раздвижные двери на заднюю террасу, я смотрю через поле в сторону коттеджа, где я оставил Руни.

— Ага. Я ни за что сейчас не выдавлю из себя картину.

— Он наконец-то образумился! — кричит Паркер.

Я хмурюсь.

— На громкой связи. Очаровательно.

— Привет, дядя Акс! — оглушительно ревёт Скайлер.

Я отдёргиваю телефон от уха.

— Привет, Скайлер.

— Я ем твоё любимое блюдо, — говорит она с громким чавканьем. — Морковка с виноградным желе.

— Гадость.

— Эй! Дайте дяде Аксу ещё одну чёрточку в его табличке. Он портит мою нямку!

Паркер смеётся на фоне.

— Скай, отдай телефон БиБи, пожалуйста.

— Эй, — говорит Беннет, и фоном раздаются шаги и звук закрывающейся двери. — Извини за это. Мы ужинали, но я ответил, потому что когда ты звонил мне в последний раз, ты попал в больницу, так что это создало прецедент.

Я тру лицо и стону.

— Я не знаю, зачем я позвонил. Надо было написать.

Мгновение спустя Беннет спрашивает:

— Акс, ты в порядке?

Мои глаза останавливаются на том участке леса, где располагается коттедж. Моё сердце гулко стучит.

— Я буду в порядке.

— Ладно. Я рядом, помнишь? Мы все трое с тобой.

— Я знаю.

— Вот и хорошо, — произносит он. — Ну, завтра поговорим.

— Ага, — я вешаю трубку и убираю телефон в карман. Прогулявшись и напомнив себе, почему я собираюсь жениться на незнакомом человеке ради денег (и это работает — это место так обманчиво хорошо скрывает свои проблемы, что я поражаюсь, как тут всё ещё не обрушилось), я запираю шалаш.

Стоя на крыльце спиной к поляне, я задерживаю дыхание, не зная, вид какой машины напугает меня сильнее, когда я повернусь: джип или арендованное авто Руни.

Если арендованная машина исчезла, и на её месте мой джип, то она отказалась от моего предложения и уехала. И тогда моя жизнь вернётся в норму… ну, за минусом вступления в брак ради денег — и я могу сосредоточиться на задачах, стоящих передо мной. Но если арендованная машина здесь, значит, она осталась. И тогда…

Весь воздух вырывается из моих лёгких. Её арендованный седан сверкает в лучах садящегося солнца.

Она осталась.

Она осталась.

Моё сердце ударяется о рёбра. Грудь сжимается. Я делаю глубокий вдох, сосредотачиваясь на логистике. По чистой случайности я сегодня утром поменял постельное белье, так что это хорошо. Я изощрённо опрятен, так что дом выглядит безупречно. Когда я пустил её в дом, чтобы воспользоваться туалетом, я закинул немного одежды в сумку, чтобы хватило на ночь, поскольку у меня не будет доступа к моим вещам.

Но я практически уверен, что холодильник пустой. Надо съездить за едой.

Схватив велосипед из сарая, я дважды проверяю, что сумки надёжно закреплены, и пускаюсь в путь. Я еду быстро, стараясь убежать от нервирующего гула под кожей, когда я думаю о Руни в моём доме.

В моей кровати.

В моём душе.

Я отвешиваю себе мысленную пощёчину за то, что направляюсь по такой опасной дорожке. Затем ещё сильнее кручу педали.

Вскоре я паркую велик у магазинчика «Шепард», приготовившись к неизбежному. Взяв сумки с велика, я толкаю дверь. Колокольчик звенит и…

— Сердцеед!

Я хмуро смотрю на владелицу магазина, Сару Шепард. Серебристые волосы длиной до бедра, очки в проволочной оправе и лукавая улыбка. Она знает меня всю мою жизнь и буквально живёт для того, чтобы меня подначивать.

Пусть «Шепард» — это единственный магазин, куда можно доехать на велосипеде, обычно я даже при наличии джипа покупаю продукты здесь, в маленьком кафе и продуктовом магазине, продающем местную продукцию. Я мог бы поехать дальше, до ближайшего сетевого магазина и избежать этих наездов, но моя мать от меня отречётся. Сара взяла маму под своё крылышко, когда она и папа только купили шалаш, и они до сих пор дружат невероятно крепко. В меня вбили, что продукты покупать надо только в «Шепарде», даже если Сара доводит меня до белого каления.

Я поднимаю руку в жесте приветствия, беру корзинку и иду за продуктами.

Сара улыбается и больше ничего не говорит, возясь с цветами в вазе возле кассы. Но я даже не рассчитываю выбраться отсюда невредимым. Тишина Сары — это затишье перед бурей.

Сосредоточившись на покупке того, что поместится в сумки и что можно увезти на велике, я собираю ингредиенты для быстрого ужина на костре. Я не буду готовить на той крохотной кухоньке, пока Руни поблизости, а моя кровать стоит буквально в шести метрах от нас. Ни за что, чёрт возьми. Устрою ей ужин под открытым небом — вашингтонское приветствие на чугунной сковородке.

По дороге к кассе я останавливаюсь у отдела, в который никогда не заглядывал. Я не знаю, что именно купить. Я лишь знаю, что всякий раз, когда я видел Руни, она ахала над сладостями, приготовленными моей матерью. Это, конечно, не домашние шведские десерты, но я беру самый большой пакет маршмеллоу, плитку шоколада и крекеры. Это кажется безопасным вариантом.

Сара пробивает покупки и выгибает бровь.

— Итак, — говорит она. — Кого ты прячешь в том маленьком домике?

Я в шоке моргаю.

— Что?

— Дорогой, это не первый мой день в роли местной сплетницы, и я знаю тебя с тех пор, как ты хмурился в подгузниках. Ты ненавидишь сладкую еду. Самое сладкое, что ты ешь — это яблоко. Тогда как этим вечером ты купил все ингредиенты для смора. А значит, мой милый и угрюмый тридцати-с-чем-то-летний, у тебя есть гость, — она хлопает ресницами. — Тебя ждёт кто-то особенный? Согревает ту уютную хижину в лесу?

— Гостья, — отрешённо говорю я Саре, выуживая бумажник из джинсов. — Она лучшая подруга Уиллы.

— О! — Сара сияет. Она любит Уиллу. — Что ж, в таком случае, покупка за мой счёт. Иди. Вали. Очаруй её смором.

— Я не оча… — стиснув зубы, я тяжело вздыхаю и протягиваю достаточное количество налички. — Я бы хотел расплатиться.

Сара аккуратно складывает покупки в мои пакеты, затем толкает в мою сторону.

— Я же сказала, за мой счёт, Сердцеед. А теперь иди и очаровывай.

Глава 5. Руни

Плейлист: Julia Nunes — Make Out

С тех пор, как я вошла обратно в хижину, плюхнулась на большую кровать мечты и отрубилась, я видела сны о высоком зеленоглазом мужчине. Я не могу отрицать, что это Аксель, даже если бы я попыталась.

Во сне я стою с ним под дождём. Мир мягкий и размытый, только прохладная вода и почти поцелуи, да шёпот ветра между нами. Зелёные глаза Акселя светятся, пока он наблюдает за мной, и его ладони проходятся по моей талии, прижимая наши бёдра друг к другу. Я вздыхаю с каждым поцелуем, что он оставляет на линии моего подбородка. Мои пальцы танцуют по теплой коже, худым плечам, затем зарываются в шелковистую мягкость его волос. Вокруг всё тихо, сумерки. Воздух потрескивает от надвигающейся грозы, и Аксель привлекает меня ближе, удерживая мой взгляд, его губы опускаются к моим…

Громкий и бодрый лай за окном резко будит меня.

Мои глаза распахиваются. Я шарю по кровати в поисках телефона, и один быстрый взгляд на экран сообщает мне, что я спала больше часа, что логично, учитывая сгущающуюся темноту. Перекатившись на спину, я смотрю в потолок, раскрасневшаяся и ноющая, и между моих бёдер тяжело оседает неудовлетворённая нужда. Мои щёки горят. Я серьёзно сама себе не верю. Прошло уже… Боже, больше двух лет, и это абсурдное увлечение, состоящее из беглых взаимодействий и неловких разговоров, просто абсурдно.

Моя голова это знает. А вот всё остальное во мне… нет.

Сев, я тру лицо и включаю прикроватную лампу. Я пускала слюни на постель. На моей щеке отпечаталась складка подушки. Я испытываю искушение бухнуться обратно и поддаться сну, но я чувствую себя грязной после долгой дороги и опасаюсь, что провалюсь обратно в тот опасный сон.

А ещё мне немного любопытно, откуда исходил лай, которого я больше не слышу. Аксель здесь? У него есть собака? Чёрт. Представив, как сексуальный молчаливый гигант держит на руках щеночка, я снова возбуждаюсь.

Значит, холодный душ. Это выбьет похоть из моего организма.

Потащившись в душ, я включаю воду, любуясь шалфейно-зелёным кафелем и безупречно чистыми швами между плитками. Лейка душа расположена абсурдно высоко, так что я наклоняю её вниз и пронзительно визжу в тот момент, когда холодная вода ударяет меня в спину. Похоже, я слишком слаба, чтобы отморозить себе задницу. Я переключаю воду на горячую и моюсь, пока моя кожа не розовеет.

Согревшаяся, чистая и чуть менее возбуждённая, я заворачиваю волосы в полотенце и выхожу в чём мать родила, поскольку я была бы нудисткой, если бы могла. Серьёзно, в жизни нет большей радости, чем то, как воздух обдувает твои интимные части тела после долгого дня.

Первый шаг из ванной на прохладный деревянный пол заставляет меня пискнуть. Ладно, может, я всё же надену носки. Уже в носках я танцую под Гарри Стайлза и, закружившись, падаю на кровать, бродя взглядом по комнате. Тогда-то я замечаю нечто, закатившееся под комод. Поддавшись любопытству, я скатываюсь с кровати, беру это, затем встаю и осматриваю.

Мне требуется секунда, чтобы переварить, что я вижу. Боксёры-брифы. Я взвизгиваю и инстинктивно швыряю их в воздух, как можно дальше от себя.

— Какого хера?

Что тут делают боксёры-брифы?

Мгновение спустя, когда моё сердцебиение успокаивается, включается рациональное мышление. Похоже, это гостевой домик. По логике трусы наверняка оставил тот, кто жил здесь последним. Да. Вот оно. Все время от времени забывают свои трусы.

Я резко разворачиваюсь, отчего полотенце на моей голове покачивается, и ищу брифы, которые я только что запустила как из рогатки через всю комнату. Тогда-то я их и замечаю. Они приземлились на верхнюю из трёх полок над камином.

Мой взгляд проходится по полкам, оценивая их высоту. Мне придётся встать на стул или типа того. Верхняя полка совсем вверху.

Я хмуро смотрю на себя, голую, не считая носков. Может, лучше предварительно одеться.

Одевшись и приставив кухонный стул к основанию камина, я на цыпочках тянусь к боксёрам-брифам. Они почти в пределах досягаемости.

— Проклятье, — шумно выдохнув, я пробую ещё раз, призывая те обязательные уроки балета в детстве и приподнимаясь на носочках. Как раз когда я триумфально вцепляюсь в ткань, стул под моими ногами пошатывается. Стараясь восстановить равновесие, я хватаюсь за среднюю полку, оказавшуюся под рукой, и визжу, когда стул подо мной падает.

Моя рука соскальзывает с полки, и та стонет, а потом накреняется. Я падаю в куче книг и бумаг, с гулким ударом приземлившись на спину.

— Ауч.

Сев, я осматриваю бардак вокруг себя. Книги в мягких обложках валяются всюду, их страницы беспорядочно распахнулись. Рядом с ними что-то вроде записных книжек и дневников, а также несколько папок, чьё содержимое разлетелось по полу. Мой взгляд проходится по ним, и заточенный юрфаком мозг мгновенно узнаёт официальный язык документов.

Я зажмуриваюсь. У меня хорошая память, и мне меньше всего нужно нечаянно прочесть и навсегда запомнить что-то личное о Бергманах.

В дверь стучат, затем раздается голос Акселя.

— Руни.

— Заходи, — сиплю я.

Дверь распахивается, и Аксель пересекает комнату, затем склоняется надо мной.

— Ты пострадала?

— Пострадало только моё эго, — стону я. — И задница.

— Что случилось?

Я медленно сажусь.

— Это всё трусы виноваты.

Взгляд Акселя проходится по бардаку, затем останавливается на боксёрах-брифах. К его щекам приливает жар, когда он хватает их и убирает в карман. Затем поворачивается и складывает стопкой книги, записные книжки, папки и бумаги, и мой непослушный взгляд быстро подмечает, что на слишком многих из них значится имя Аксель Якоб Бергман. О Боже.

О Боже.

Это его дом? Частицы пазла встают на место. Как приятно тут пахнет. Как опрятно всё выглядит. Какое всё высокое. Боксёры-брифы. Бумаги.

Во имя сыра и бл*дского риса, какой же позор! Что он делает, позволяя мне остановиться у него дома и даже не сказав?

Я открываю рот, но громкое, неуёмное гавканье собаки эхом доносится снаружи, перебивая меня. Аксель встаёт, идёт к двери и распахивает её.

— Тихо! — орёт он за дверь. — Я не могу думать, когда ты так лаешь.

Раздаётся тихий собачий скулёж, затем тишина.

Я спешно встаю, одёргивая одежду. Мой телефон до сих пор играет музыку, и я думала, что там просто плейлист лучшего из Гарри Стайлза, но видимо, это мой плейлист для самоудовлетворения, потому что начинается следующая песня, и по воздуху плывут сексуальные слова.

Я бросаюсь к телефону и тыкаю на кнопки, пока музыка не прекращается, затем засовываю в карман. Вот только я забыла, что на мне леггинсы. Мой телефон проскальзывает за пояс леггинсов и немедленно скатывается по бедру, застряв в очень неудобном месте. К щекам приливает жар. Аксель каким-то образом умудряется выглядеть так, будто не заметил этого.

— Всё нормально? — спрашивает он.

Я моргаю.

— Я…

Лай возобновляется, и на сей раз он ещё более настойчивый.

— Извини, — бормочет он, поворачиваясь и снова открывая дверь. Худой пятнистый грейхаунд стоит на пороге. — Лежать, — мягко говорит он. Собака семенит ближе и бодает его, завоевывая внимание Акселя достаточно надолго, чтобы я выудила свой телефон из его нежеланного укрытия в леггинсах.

После того, как Аксель несколько раз гладит его по голове, пёс устраивается в маленькой деревянной конструкции рядом с входной дверью. Каким-то образом я умудрилась её совершенно не заметить. Это выглядит как крошечная А-образная собачья конура, внутри которой лежит клетчатая лежанка из флиса. Пёс плюхается на неё сверху и смотрит в нашу сторону, моргая своими большими карими глазами.

Аксель поворачивается обратно ко мне, как будто не реагируя на абсурдный уровень милоты.

— Продолжай.

— Первым делом, — я скрещиваю руки на груди. — Ты живёшь здесь, — говорю я обвинительным тоном.

Ему хватает совести покраснеть. Но он ничего не говорит.

— Это твой дом, а не гостевой домик. Почему ты сказал мне, что я могу остаться здесь на ночь?

Его румянец становится ещё гуще.

— Потому что в шалаше небезопасно, а тебе надо было где-то остановиться.

Я открываю рот. Закрываю обратно.

— Я не… понимаю. Я не понимаю, что происходит с шалашом, или почему Уилла сказала мне, что нормально будет приехать, и почему ты даёшь мне свой дом и…

Мой желудок издаёт неприлично громкое урчание, заткнув меня. Я кладу ладонь на живот.

— Извини за это.

Аксель смотрит то на кухню, то на входную дверь.

— Почему бы нам не… Позволь мне приготовить ужин. Потом поговорим.

Поговорим? С Акселем? Он… поговорит со мной?

— Ладно? — медленно отвечаю я.

Он кивает, затем проходит мимо меня на кухню, открывая ящики и шкафчики.

— Тебе нравится омлет с сыром? — спрашивает он.

— Обожаю.

— С овощами?

— Да.

— Есть что-то, чего ты не можешь есть? — спрашивает он, складывая на поднос столовые приборы, масло, соль и перец.

— Я не ем мясо. И глютен. Готовить для меня — одно удовольствие.

Я получаю хмыканье в знак подтверждения, затем:

— Это не займёт много времени.

Он исчезает за несколько широких шагов, и дверь захлопывается за ним.

Что ж. Ну ладненько.

Надев ветровку и ботинки, я выглядываю из широкого окна над его кроватью, и мне открывается идеальный вид на Акселя, склонившегося над костровищем. Его компаньон-грейхаунд нетвёрдо выбирается из конуры, затем ложится на живот, крутя головой туда-сюда, пока Аксель бродит и занимается приготовлением ужина.

Рядом стоит велик на подпорке, и к заднему багажнику прикреплено две сумки. Аксель достаёт из них еду, затем принимается за работу — разбивает яйца, открывает какой-то контейнер с заранее нарезанными овощами и добавляет их на сковородку, блестящую от масла.

Я наблюдаю, как грейхаунд подвигается ближе и смотрит на Акселя, а тот поворачивается и говорит с ним. И потому что мне любопытно, я чуточку приоткрываю окно.

— Тебе нельзя на неё лаять, — говорит Аксель псу. — И клянчить тоже.

Пёс встряхивается и скулит.

— Ты слышал, как урчал её желудок. Она первая получит еду. А тебе придётся подождать.

Снова скулёж.

— Нет, я не буду готовить тебе человеческую еду.

У меня вырывается лёгкий смешок. Я впервые вижу, чтобы он так комфортно разговаривал. Обычно он такой молчаливый и серьёзный. Наблюдая, как он ведёт эту одностороннюю беседу, мне кажется, будто я смотрю на другого человека.

Испытывая чувство вины за подслушивание, я закрываю окно, затем провожу обеими руками по волосам, пытаясь их распутать. Они превратились в наполовину высохшее нечёсаное месиво, и я в мятой домашней одежде, но что ж поделать. Он ясно дал понять, что невосприимчив к моим чарам. И что с того, если я выгляжу потрёпанной?

Когда я выхожу наружу и закрываю за собой дверь, Акс выпрямляется и смотрит в мою сторону. Его взгляд пробегается по моему телу, затем он поворачивается обратно к огню. Как и при каждой нашей встрече, это беглое, безразличное пренебрежение ранит.

Ну, хотя бы пёс меня замечает. Я улыбаюсь, когда он встаёт и медленно идёт ко мне. Пёсик, похоже, не очень хорошо может использовать свою заднюю правую лапу.

— Привет, милашка.

Виляя хвостом, он нюхает мою ладонь, затем от души лижет. Я приседаю на корточки и глажу его, проводя руками по короткой жёсткой шерсти. Затем поднимаю взгляд на Акселя, который хмуро смотрит на меня. Он отворачивается.

— Давно у тебя есть собака?

— Он не мой пёс.

Пёс отворачивается от меня и ковыляет к нему, будто доказывая его неправоту. Отсветы пламени пляшут в глазах Акселя, когда он наклоняется и награждает пса почёсыванием за ушами.

— Ну, он кажется милым питомцем, — говорю я ему.

— Он обуза, — Аксель треплет пса по боку, затем мягко отталкивает его от еды и приседает возле большой чугунной сковороды на костре, который горит так жарко и ярко. Сосредоточившись на задаче, он показывает на складной стул, который стоит, накрытый пушистым клетчатым одеялом. — Садись. Скоро будет готово.

Опустившись на стул, я накрываю одеялом колени, пока он молча занимается едой.

— Могу я помочь? — спрашиваю я.

Он качает головой, шевеля яйца на сковороде и добавляя сыр. Затем быстро встаёт и скрывается в доме. Он отсутствует секунд тридцать и возвращается с целой грудой предметов, включая миску, которую он ставит перед псом. От меня не укрывается то, как он снова чешет ему за ушами и нежно гладит по голове. От меня не укрывается то, как пёс смотрит на Акселя, а потом набрасывается на еду, будто это часть его ежедневной рутины.

«Не мой пёс, как же».

Потрескивание огня так успокаивает на фоне тихой темноты, сгущающейся вокруг. Я наблюдаю, как Аксель готовит, пока отсветы окрашивают его лицо резкими тенями — поджатые губы, сосредоточенно нахмуренное лицо.

— Я это ценю, — говорю я ему.

Он прочищает горло и складывает омлет пополам.

— Меньшее, что я могу сделать, учитывая дерьмовую ситуацию с шалашом.

— Я чувствую себя виноватой. Похоже, мой приезд сделал стрессовую ситуацию ещё хуже. Я просто не понимаю, почему Уилла сказала приехать сюда, если ты разбираешься с такими масштабными проблемами на территории.

Аксель снова прочищает горло и перекладывает омлет на тарелку. Он разрезает его пополам, затем раскладывает половинки на две разные тарелки. У меня выступают слюнки. Это простая пища, но пахнет так вкусно, и когда он передаёт тарелку мне, я невольно улыбаюсь.

— Спасибо, — говорю я ему. Затем пробую омлет и едва не испытываю пищевой оргазм. Неужели омлет с овощами и сыром может быть таким вкусным? — Просто невероятно.

— Ну и хорошо, — он поворачивается обратно к огню, и его поношенные джинсы натягиваются на крепкой заднице, когда он берёт вторую тарелку. Я чуть не роняю свою.

Надо взять себя в руки.

— Так вот, — пищу я, затем прочищаю горло. — Мне кажется, будто ты избегаешь этой темы.

— Какой темы?

— Того, что Уилла и Райдер послали меня сюда, учитывая, что происходит с шалашом?

— Аа, — Аксель садится на пенёк рядом и гоняет еду по тарелке. — Так вот… Они не совсем знают о проблемах в шалаше.

— Они не знают?

Он хмурится и как будто колеблется, затем съедает кусок омлета и жуёт.

— Никто не знает о происходящем, кроме меня и моих друзей, которые занимаются строительством и ремонтом, и то лишь потому, что они будут выполнять работы.

— Почему?

Пёс снова плюхается у ног Акселя, кладя голову на его ботинок. Аксель поглаживает его по боку и говорит:

— Этому дому нужен значительный, дорогой ремонт. Братья и сестры занимаются маленькими задачами и устраняют проблемы, когда приходит наш черёд жить здесь, но более крупные проблемы накапливались. О каких-то я уже знал, о других не догадывался, пока не пришла моя очередь. Я единственный, кто знает об этих больших работах и их цене.

— Почему не сказать твоей семье? Ты думаешь, они не хотят внести свой вклад или высказать идеи, как решить проблему?

— Мои братья и сёстры почувствуют необходимость заплатить, или же будут чувствовать себя обязанными, если узнают, что заплатил я. Я ни того, ни другого не хочу. А у моих родителей точно будут соображения насчёт таких дорогих работ, — он накалывает омлет на вилку и подносит ко рту. — Соображения, включающие табличку «Продаётся».

Я опускаю кусочек омлета, не донеся его до рта.

— Но они же любят шалаш, разве нет?

— Да, но в то же время они практичные люди. Они периодически поднимали идею продать это место, озвучивая именно те опасения, которые разделяю я — как и с любой недвижимостью, просто «подлатать» недостаточно. Они говорили, что не хотят взваливать на детей тяжёлое финансовое бремя, и сами тоже не готовы много инвестировать, поскольку папа в скором времени планирует выйти на пенсию, и они не могут позволить себе потратить все свои сбережения, — он тыкает палкой в костёр, отчего в воздух взлетает сноп искр. — Так что с этим разбираюсь я.

Моё сердце так и кружится, когда всё встаёт на место — зачем он это делает, для кого он это делает. Для его семьи. Он за их спинами взваливает на себя это тяжёлое финансовое и ментальное бремя спасения этого дома… потому что так он любит проявлять любовь к своей семье, потому что где-то за всей этой угрюмостью живёт человек, питающий слабость к своим близким.

Я склоняю голову набок, изучая его в отсветах пламени, видя его в новом свете.

— Это твой язык любви.

Он замирает с палкой.

— Мой что?

— Твой язык любви.

Аксель хмурится. Ещё один тычок в костёр посылает искры в воздух.

— У меня нет языка любви.

— У всех есть.

— Не у меня.

Я улыбаюсь и наклоняюсь к нему.

— Ты показываешь своим близким, что ты любишь их, посредством жертвующих, щедрых действий. Вот что всё это значит.

Аксель ничего не говорит, лишь выгибает тёмную бровь и ест свою еду.

— Итак, твои друзья начали работы? — спрашиваю я.

Он притихает на минуту. Затем медленно говорит:

— Нет.

— Почему нет?

— Я всё ещё занимаюсь финансовым аспектом.

— Ты не пишешь картины? Я думала, ты сумеешь покрыть это, учитывая, как хорошо продаются твои работы.

— Не в данный момент, — говорит он, глядя в огонь. — Творческий застой.

Я ощущаю прилив симпатии к нему.

— Мне жаль. Что ты планируешь делать?

— У меня есть план, как с этим справиться. Мои друзья тоже помогают.

Я хочу выпытать больше информации, поскольку я от природы любопытная, но Аксель, похоже, не желает делиться. Так что я отпускаю этот момент.

— Я рада, что тебе хотя бы помогают друзья.

Он кивает.

— Пожалуйста, сохрани это между нами. Ты не можешь сказать Уилле. Она расскажет Райдеру, а если он узнает, то всё испорчено.

— Не скажу, — чувство вины за очередной обман давит на меня, но Аксель не виноват в том, что у меня накопилась целая череда лжи посредством умолчания моей лучшей подруге. — Обещаю.

— Спасибо, — отвечает он.

Когда мы сосредотачиваемся на еде, мои мысли начинают блуждать и обдумывать то, что он мне сказал. И есть одна часть сценария, которая до сих пор не имеет объяснения.

— Аксель, ты сказал, что это твоя очередь здесь, в шалаше? В смысле, в данный момент?

Он кивает, не переставая есть.

— Да.

Нервозность проходится по моей спине. Уилла и Райдер не знают, что происходит с этим местом, но они знали, что Аксель здесь. Так почему Уилла мне не сказала? Что она делает?

Нервозность превращается в подозрение. Я слышала о способности семьи Бергманов к сводничеству, но предположила, что я неприкасаема, ведь я не одна из них. Что, если это не так?

Они пытаются нас свести?

Зачем? Из-за Шарадного Поцелуя? Это был всего лишь позорный несчастный случай… Или нет. Если они дали мне это слово «поцелуй» нарочно.

Чёрт возьми. Вполне вероятно, что я стала жертвой сводничества Бергманов.

От смущения к моей коже приливает тепло, пока я смотрю на вечер шарад уже новым взглядом. Я, охваченная азартом, раздражённая, когда никто не угадал поцелуй. Они знали, что я сделаю, и что если они не угадают, я не помедлю и не задумаюсь: «Хмм, интересно, почему никто не угадывает "поцелуй", когда я даю им очевидные подсказки? Они же не пытаются добиться, чтобы я кого-то поцеловала, нет?»

Они знали, что по мере истечения отведённого времени я отчаюсь. Они знают, что я схвачу Акселя, единственного подходящего по возрасту и свободного сына Бергманов (к которому я чисто случайно испытываю колоссальное и чисто сексуальное влечение) и зацелую его нахрен.

Проклятье. Эти сёстры и девушки Бергманов обвели меня вокруг пальца.

И теперь я начинаю думать, что они также приложили руку к этому приключению в шалаше.

Но зачем? Они правда думают, что у нас с Акселем есть шанс? Их ждёт суровое разочарование, когда они осознают, что Аксель не воспринимает меня в таком плане. Между нами нет ничего, кроме моей похоти и его безразличия.

От этого меня снова обжигает позорным сожалением. Мне вообще не стоило целовать его.

— Аксель.

Он косится в мою сторону.

— Да.

— Спасибо тебе за гостеприимство. Ты не обязан был предлагать это мне, но предложил. Даже после того, как я сделала всё таким неловким на шарадах в прошлый раз. С поцелуем.

Аксель возится со своей тарелкой, чуть не роняет её, но подхватывает прямо перед землёй. Пёс выглядит чрезвычайно разочарованным. Аксель откашливается.

— Да всё в порядке. Это ерунда.

Ерунда. Мне надо испытывать облегчение, что он не расстроен из-за поцелуя, на который я не спрашивала разрешения, но это тоже ранит, как и безразличие, когда он смотрит на меня.

— Ну… хорошо. Это хорошо. Нам надо лишь дать твоей семье понять, что сводничество тут тщетно.

— Ты думаешь, они вмешались в игру?

— Я думаю, что они притворились и подсунули это задание в корзинку прямо перед моей очередью. Готова поспорить, это была Уилла, — я ахаю, вспомнив. — Да. Она передала мне бумажку.

— Я об этом не задумывался, — говорит он, — но теперь слова Райдера выглядят ещё более обличительными.

— Что он сказал?

К щекам Акселя снова приливает розовый румянец. Он косится в мою сторону, и его взгляд падает на мои губы.

— Что когда мы соберёмся на День Благодарения, он бросит в корзинку бумажку со словом «поцелуй взасос».

Непрошеный образ Акселя — его ладони лихорадочно спускаются по моей талии, накрывают задницу, пока его рот встречается с моим, а его борода царапает мои щёки — вспыхивает в моём мозгу. Я сжимаю тарелку так крепко, что мои руки болят.

— Какая… абсурдная идея.

Аксель кивает, с трудом сглотнув.

— Абсолютно. Абсурдная.

Тяжёлое, густое молчание воцаряется между нами. Затем Аксель резко встаёт, испугав собаку. Он опять чуть не роняет тарелку, но подхватывает крепче, затем тянется к моей.

— Я заберу твою, если ты доела.

Я вместо этого тянусь к его тарелке.

— Нет. Ты готовил. Я помою посуду.

Он отводит тарелку вне досягаемости, хмуро глядя на меня.

— В этом нет необходимости.

Я встаю, оказываясь очень близко к нему.

— Я. Помою. Посуду.

Хмурая гримаса становится откровенно угрюмой. Я улыбаюсь. Затем собираю на поднос тарелки и всё, что он использовал при готовке. Держа поднос в руке, я неспешно захожу внутрь.

Я только добавила жидкое мыло в воду в раковине, когда Аксель закрывает за собой дверь и входит на кухню следом за мной, держа в руке тарелку.

— Руни…

— Пожалуйста, Аксель. Пожалуйста, просто позволь мне помыть посуду, — когда я поворачиваюсь к нему лицом, мы едва не сталкиваемся, отчего я интимно осознаю запах дыма от костра и древесного мыла, исходящий от его одежды, а также то, как часто поднимается и опускается его грудь.

Я тянусь к его тарелке, и наши кончики пальцев нечаянно соприкасаются, когда я забираю ту из его рук. Аксель хрипло выдыхает, и я поднимаю взгляд, затем застываю. Его зелёные глаза мерцают как угасающие угольки, не отрываясь от моего рта. По мне проносится жар, и моё тело покачивается в его сторону. Его голова склоняется, весь мир исчезает, а моё сердце гулко стучит. Это будто повторение Шарадного Поцелуя, пока эти прекрасные глаза не отрываются от моего рта, весь воздух покидает его лёгкие, наши рты так близко, всё ближе…

Громкий лай пса за дверью рушит момент, заставляя нас отшатнуться. Взгляд Акселя опускается к его ботинкам, щёки розовеют. Я с макушки до пят вся пылаю похотью, раскрасневшаяся, огорошенная, сердце стучит в ушах.

Срань Господня. Мы чуть не поцеловались? Его влечёт ко мне?

Аксель прочищает горло и смотрит на мои губы, затем снова в пол.

— Мне лучше уйти.

Я киваю, нехарактерно лишившись дара речи. Наконец, я подбираю слова и говорю:

— Спасибо за ужин.

— И тебе, — он морщится. — Ээ. Подожди. Я имел в виду… — он вздыхает. — Неважно. Спокойной ночи.

— Подожди, — я настолько на взводе из-за того, что было минуту назад, что соображаю с задержкой, но наконец-то сообразила. — Если я у тебя дома, то где остановишься ты? Не в шалаше. Ты сказал, это небезопасно.

— У меня есть палатка.

— Палатка? Ты серьёзно?

Он чешет шею сзади и пожимает плечами.

— Да.

— Аксель, нет. Пожалуйста, спи хотя бы на диване. Буквально одну ночь. А завтра я уеду. Обещаю. С утра пораньше избавлю тебя от своего общества.

— Я не… Ты не… — он стискивает зубы. — Тебе необязательно это делать, Руни. Это не проблема.

— Раз не проблема, тогда спи на диване.

Он хмурится, когда снаружи поднимается ветер, завывая вокруг нас.

— Я не могу.

— Почему нет?

— Я… храплю. Громко.

— И что? Я сплю как убитая. Ты меня не разбудишь.

Его рот поджимается в жёсткую линию. Он засовывает руки в карманы.

— Нет.

— Аксель Бергман, если ты не ляжешь спать на диване, я сама буду спать в этой твоей палатке, а ты займёшь кровать.

— Ты не будешь спать в палатке, — говорит он. — Особенно когда надвигается гроза, — он скрещивает руки на груди, плечами заполняя дверной проём. Думаю, он пытается запугать меня, но это лишь делает его раздражающе привлекательным. Угрюмость не должна быть такой сексуальной.

— Тогда и ты не будешь в ней спать, — возражаю я. — Я не буду вышвыривать тебя из твоего же дома, — я применяю старую, надёжную тактику, широко распахивая глаза и надувая губы. — Пожалуйста, Акс. Просто поспи на диване…

— Нет, — твёрдо отвечает он, открывая дверь за собой. — Ты спишь здесь. Я сплю… — он большим пальцем показывает за плечо, где ветер зловеще сгибает тёмные деревья поблизости. — Там.

Я безнадёжно вздыхаю.

— У тебя пугающе сильное чувство рыцарства.

Аксель делает ещё один шаг назад, упираясь ладонями в косяки.

— Неизбежное свойство Бергманов. Доброй ночи, Руни.

— Доброй н…

Дверь с грохотом захлопывается.

Застонав, я плюхаюсь на кровать, когда дождь начинает барабанить по окнам. Ночь будет очень длинной.

Глава 6. Аксель

Плейлист: Harry Styles — To Be So Lonely

Лучи солнца просачиваются сквозь палатку, согревая мои веки, но я не просыпаюсь. Я не хочу. Не тогда, когда я в этом сне. Сне, где Руни лежит подо мной, такая мягкая и тёплая.

В моём горле рокочет стон, мир снов и реальность переплетаются, когда я поворачиваюсь на живот, и каждый ноющий сантиметр моей длины трётся о мягкий спальный мешок. Я такой твёрдый, что едва могу перевести дыхание, когда её тело в моём сне выгибается навстречу моему и…

— Проснись и пой! — говорит она.

Я резко вскидываюсь, проснувшись, падаю на спину и хватаю ртом воздух. Осознав, что поза очень выдающая, я сворачиваюсь на боку как раз в тот момент, когда Руни заглядывает в палатку с термосом кофе в руках и улыбаясь ослепительнее самого солнца позади неё. На ней абсурдно пушистая неоново-жёлтая шапочка, контрастирующая с её волосами. Её щёки раскраснелись от холодного воздуха.

Она такая красивая, что аж больно.

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Судя по звукам, снилось что-то плохое.

Я стону и сажусь.

— Типа того.

— Я пришла с кофе, — она протягивает термос из нержавеющей стали, от которого божественно пахнет.

— Спасибо, — я открываю крышку и вдыхаю аромат.

Устраиваясь как дома, она ступает внутрь, плюхается и опирается назад на локти. Мой взгляд устремляется к её груди. На ней небесно-голубая термальная кофта, которая облегает её груди, напрягшиеся от холода. Сначала сон. Потом это. Я в агонии.

Я крепко зажмуриваюсь и делаю большой глоток обжигающего кофе.

— Итак, — беззаботно говорит она. — У нас гости.

Я давлюсь кофе.

— Что?

— Твои друзья и их дочь? — улыбаясь, она склоняет голову набок и с любопытством смотрит на меня. — Она называла тебя дядя Акс.

Иисусе. Я откашливаюсь и делаю ещё один большой глоток кофе. Если Паркер и Беннет приехали сюда со Скайлер, то мне нужен весь кофеин, который я смогу получить.

— Приветствую, земляне! — маска пришельца с голосом Скайлер заглядывает в палатку и застаёт меня настолько врасплох, что я проливаю кофе на свой спальный мешок. — Ты в порядке, дядя Акс?

— Что за маска такая, чёрт возьми?

— Ууу, плохое слово. Я не скажу им, что ты оговорился, — она срывает маску, открывая взгляду тёмные пружинистые кудряшки и озорные карие глаза. — Папочка и БиБи разрешили мне посмотреть документальный фильм про пришельцев, который изменил мою жизнь, и они сказали, что если я неделю буду держать комнату в чистоте, то я получу маску пришельца, так что я так и сделала, и она крутая, правда? — она делает глубокий вдох после этой тирады и улыбается. — Мы сделали булочки с корицей. Папочка и БиБи сказали, что это чвер-взрыв-чайная ситуация, так что мы принесли немного тебе.

— Чрезвычайная, — я захлопываю крышку термоса и откладываю его в сторону. Очевидно, сейчас не время для моего кофе. — Выметайся, НЛО. Я оденусь и выйду через минуту.

Скайлер смотрит на Руни.

— Тебя зовут НЛО? Я думала, твоё имя Руни.

Руни смеётся.

— Пришельцы летают на неопознанных летающих объектах, сокращённо НЛО. Он называет так тебя.

— Суть в том, — говорю я им, — что вам обеим нужно уйти. Выметайтесь.

Скайлер выкатывается из палатки, Руни следует за ней, и их голоса сплетаются, пока они уходят. Я плюхаюсь обратно на спальный мешок, испустив протяжный болезненный стон. Ужасный поворот событий.

Я быстро переодеваюсь в одежду, которую вчера вечером затолкал в свою сумку. Джинсы, фланелевая рубашка, носки и ботинки. Затем выхожу из палатки.

И там сидят Беннет и Паркер, Скайлер и Руни, устроившиеся вокруг костра с кружками в руках и общающиеся как старые друзья.

— Вот и он! — восклицает Парк. — Стоит только помянуть этого обаятельного чёрта.

Я сердито смотрю на него, пересекая поляну, затем опускаюсь на один из пеньков, держа в руке термос с кофе. Скайлер улыбается мне; её щека испачкана глазурью, и маска пришельца сдвинута на макушку. Я показываю на неё своим термосом.

— Пришельцы, да?

— Это Паркер виноват, — говорит Беннет, предлагая мне тарелку с коричными булочками. — Она помешалась. Принесли тебе две без глазури.

— Дяде Аксу не нравится сахар, — говорит Скайлер Руни с набитым ртом. — Может, поэтому он проигрывает в Кэндиленд^3.

Руни издаёт фыркающий смешок.

— Ауч.

Поворчав, я беру не залитую глазурью булочку с корицей и набиваю рот одним укусом. Если я говорю, то не выходит ничего хорошего. С таким же успехом лучше заняться завтраком.

— Уверена, что не хочешь? — спрашивает Паркер у Руни.

Она качает головой.

— Нет, спасибо. Я не очень голодна.

— Она не ест глютен, — говорю я с набитым ртом. — Просто она слишком вежливая и не хочет, чтобы вы чувствовали себя неловко, раз она не может это есть.

Руни бросает на меня встревоженный взгляд широко распахнутых глаз.

— К счастью, ты можешь это есть. Извини, мне надо было предупредить. У Скайлер целиакия, так что вся наша кухня не содержит глютена, как и эти булочки.

Руни переводит взгляд с меня на Паркера.

— О, — нерешительно отзывается она. — Правда?

Скай кивает, размахивая своими тощими ножками с большими коленями и жёлтыми резиновыми сапожками.

— Ага. У тебя тоже целиакия?

— Нет, — отвечает Руни, качая головой. — У меня непереносимость глютена. Мой живот чувствует себя лучше всего, когда я его не ем.

Скай кивает.

— Круто. Съешь булочку! Они вкусные.

— Нам потребовались месяцы, чтобы отточить рецепт, — сообщает ей Паркер.

— Те первые пробы были хреновыми, — Скайлер передёргивает.

— Эй, — Беннет бросает на неё взгляд.

— Вонючими, — поправляется Скай, слизывая глазурь с пальцев.

Улыбнувшись, Руни принимает булочку с корицей, затем откусывает. Её глаза закрываются. Голова запрокидывается, обнажая длинные линии шеи.

— О боже, — произносит она со вздохом. Затем стонет. Глубоким гортанным звуком.

И тогда недвижимость в районе паха моих джинсов становится не такой уж недвижимой.

Стратегически изменив позу, я опираюсь локтями на колени и опускаю голову, представляя тот раз, когда Вигго и Оливер положили лёд на мой пах, пока я спал, и я проснулся с практически отмороженным членом. Это творит чудеса.

— Норм, дядя Акс? — спрашивает Скайлер.

— Ага. Просто супер.

Руни снова стонет и засовывает испачканный глазурью палец глубоко в рот, облизывая его начисто. Я заталкиваю в рот остатки коричной булки и решаю, что если подавлюсь, это будет лучшим выходом из данной адской ситуации.

— Что ж, — говорит Беннет, принимая от Паркера блюдо с булочками и накрывая его крышкой. — Мы пришли помочь, но похоже, в помощи уже нет необходимости.

Руни переводит взгляд между нами.

— Что вы имеете в виду?

Я пытаюсь заговорить, но мой рот настолько набит булкой, что слова невозможно разобрать.

Паркер хмуро смотрит на неё, и я уже знаю, что будет дальше, но с набитым ртом я не в силах это остановить.

— Этого парня надо загнать под венец, естественно, — говорит он.

Я давлюсь коричной булкой, мои глаза слезятся. Скайлер хлопает меня по спине, но это не помогает. Все остальные меня игнорируют.

Руни подаётся вперёд.

— Погодите, что?

— Вчера Аксель позвонил нам слегка в панике, насчёт заключения брака ради его наследства, — говорит ей Беннет. — Я посчитал, что вы с ним договорились. Но… это не так?

— Наследство? — Руни склоняет голову набок. — Паника? Что?

Это самый большой кусок еды на свете. Я отчаянно пытаюсь прожевать и проглотить, но продолжаю давиться. Да будь проклята вся безглютеновая выпечка. Эта булочка с корицей в два раза плотнее обычного. Она ощущается в горле как опилки вперемешку с клеем.

— Ты знаешь о ситуации в шалаше? — спрашивает Паркер.

Руни кивает.

— Мы готовы выполнить работы, — объясняет он, — но для этого Аксу нужны деньги. Если он женится, то получит доступ к наследству, которое оставил ему дядя. И сможет заплатить за всё, что нужно сделать в доме.

— Мы посчитали, что приедем с утешительными коричными булочками и кое-какими идеями, — говорит Беннет, покосившись в мою сторону. — Но когда мы приехали, тут была ты, и мы просто… предположили, что он нас опередил.

— Так откуда вы знаете друг друга? — спрашивает Паркер.

Наконец, я заталкиваю коричную булку дальше в свою глотку.

— Парни, сбавьте обороты.

Паркер откидывается дальше на спинку складного стула и закидывает ноги на один из камней вокруг костровища.

— Мы просто разговариваем.

Я награждаю его убийственным взглядом.

— Продолжай, Руни, — говорит Паркер.

Руни косится в мою сторону, затем на свою булочку.

— Я познакомилась с семьей Акселя через Уиллу. Она моя лучшая подруга по колледжу.

— Мы любим Уиллу, — с теплотой говорит Беннет.

— И я тоже, — с улыбкой отвечает Руни. — Само собой, я скучала по ней, когда она переехала и основалась здесь, и она скучала по мне. Бергманы приглашали меня в гости всякий раз, когда Уилла и Райдер приезжали в Лос-Анджелес, чтобы извлечь максимум из их визита, и за последние несколько лет я их полюбила. Ну то есть, кто не полюбит семью Бергманов?

— А Аксель? — подталкивает Паркер.

Руни прикусывает губу, и её щёки заливаются мягким румянцем.

— На самом деле, мы познакомились на первой игре Уиллы здесь. И с тех пор я просто вижу Акселя каждый раз, когда он время от времени приезжает на семейные сборища.

— Мне скучно, — говорит Скайлер, спрыгивая со стула и натягивая маску пришельца. Затем вприпрыжку подбегает к Руни и говорит: — Эй, НЛО, хочешь поиграть?

Беннет вздыхает и смотрит на Паркера.

— Видишь? Видишь, что ты сделал с нашим ребёнком?

— Да всё нормально, — говорит Руни. Встав, она закидывает в рот остатки булочки и отряхивает руки. — Скайлер, хочешь поискать собаку Акселя?

— Это не моя собака, — напоминаю я всем.

— Ах да, — говорит Паркер. — Тот самый пёс, которому ты поставил все прививки, которого ты кормишь и купаешь, которому ты построил конуру в виде мини-шалаша, поскольку он отказывается заходить в дом, хотя ему уже слишком холодно спать на улице, и который проводит с тобой весь день. Тот самый пёс, который определённо не твой.

Я открываю рот, чтобы ответить, но Руни первой говорит:

— Да, — она поворачивается к Паркеру и Беннету. — Тот самый. Если вы не против, конечно. Я просто подумала, что мы пойдём в ту сторону, оставаясь в пределах видимости, но вне… пределов слышимости? — выразительно говорит она.

Беннет кивает.

— Хорошо. Оставайся с Руни, Скайлер, и не заходи в воду.

Скайлер показывает большой палец вверх.

— Всё равно слишком холодно. Давай найдём пса. Я даже не знала, что у дяди Акса есть собака, — она трясёт своей инопланетной головой. — Тихушник.

— Он не… — мой ответ обрывается, потому что Скайлер уже удаляется вприпрыжку, держа Руни за руку и пересекая поляну.

Паркер и Беннет провожают их взглядом. Как только Скай и Руни оказываются вне пределов слышимости, их головы поворачиваются в мою сторону.

— Что происходит? — говорит Паркер.

— Возникла путаница. Руни нужна была передышка, а Уилла сказала, что она может пожить в доме.

Беннет откидывается на спинку стула, теребя свою гульку. Его поза раздумий.

— Она подойдёт для брака ради наследства? Она свободна?

— Разве бывает так идеально? — вопрошает Паркер. — Брось, почему нет? Это неожиданная удача. Судьба. Знак.

— Исключено.

— Почему? — спрашивает Беннет.

— Потому что я так сказал.

Паркер прищуривается.

— Чего ты нам не договариваешь?

— Ничего.

— Опыт показывает, — рассуждает Беннет, — что если хочешь оценить интерес Акселя к кому-либо, то чем он тише, тем о большем это говорит.

— Не о чём тут говорить, поэтому я тихий. Она лучшая подруга девушки моего брата. Я понятия не имею, свободна ли она для брака со мной исключительно из финансовых соображений, и я не планирую узнавать.

Я не собираюсь жениться (ради денег или нет) на той, к которой меня так отчаянно влечёт, которую я годами избегал, потому что это никак, чёрт возьми, не может во что-либо вылиться.

— Я бы на твоём месте подумал ещё раз, — Паркер опускает ноги и подаётся вперёд, понизив голос. — Ей ты можешь доверять, верно? Я не представляю, чтобы Уилла связывалась с кем-либо, кроме прекрасных людей.

Я смотрю на свои ладони и ковыряю мозоль.

— Да.

— Супер. Это плюс в её пользу. Она также сказала, что любит твою семью, так что я уверен, она захочет им помочь.

— Я согласен с Парком, — вклинивается Беннет. — Она идеально подходит. Попроси её выйти за тебя замуж.

Я дёргаю ворот рубашки, рывком расстегнув ещё одну пуговицу и делая глубокий вдох. Моё горло делается слишком тесным.

— Я не могу. Я не должен этого делать. Она не захочет.

— Почему нет? — спрашивает Паркер, наблюдая, как Руни и Скайлер приветствуют пса, который бежит к ним с палкой во рту. — Ну то есть, конечно, у неё могут быть романтичные взгляды на брак, и поэтому она не заинтересована, но ты не узнаешь, пока не попробуешь. Это всё равно лишь бизнес-договорённость. Ты не охмуряешь её. Никакого давления, чтобы превращать это в нечто иное.

— Но вы же собирались помочь мне с этим, — говорю я Беннету, осознавая, каким отчаявшимся я кажусь. — Верно?

Беннет нервно сглатывает.

— О. Эм. Да. Конечно! Мы собрались… в конечном счёте. Мы бы нашли кого-нибудь.

Я вздыхаю.

— Прости, ладно? — говорит Беннет. — Паркер должен был помочь мне составить список.

— Эй, — Паркер пихает его стул. — Не впутывай в это меня.

— Этот пёс такой милый! — кричит Скайлер и бежит к нам, пока пёс гонится за ней, свесив язык.

— Как успехи? — спрашивает Руни, следуя за ней.

— Ужасно, — говорю я ей, тогда как Беннет и Паркер хором отвечают: — Супер!

— Скайлер, — восклицает Парк, соскакивая со своего сиденья и таща Беннета за собой. — Почему бы тебе не показать нам, чему ты научила пса дяди Акселя с этой палкой?

Потащив Скайлер и пса на другой конец поляны, они в мгновение ока скрываются из виду. Теперь мы с Руни остались одни.

Я встаю со своего пенька, чувствуя нервозность.

— Ты всё это слышала?

— Сложно было не слышать, — говорит она. — У вас троих низкие голоса, и вы были не очень тихими, — сделав несколько медленных шагов, она поворачивается и прислоняется к дереву, глядя на озеро. — Итак, тебе нужно на ком-то жениться?

— Чисто по финансовым причинам, да.

Она кивает, всё ещё глядя на воду.

— Это решит проблему с шалашом. Починишь всё необходимое, сбросишь с себя бремя, чтобы быстро оплатить всё и оставить свою семью в неведении.

— Да, — медленно произношу я.

— Я это сделаю, — просто говорит она, оттолкнувшись от дерева. Затем поправляет большую пушистую шапку и поворачивается ко мне. — Если ты хочешь, конечно.

Я ошеломлённо моргаю.

— Почему?

— Потому что я могу. Потому что твоя семья была так добра ко мне, и теперь я могу отплатить добром в ответ. Даже если это такая мелочь.

— Это не мелочь. Это вступление в брак.

— «Чисто по финансовым причинам», — повторяет она. — Это ерунда. Я не романтик, по крайней мере, когда дело касается брака. Я не состою в отношениях и по закону вольна стать твоей женой.

Женой.

Это слово ударяет по мне как кулак под дых.

— Всё должно быть просто, — говорит она. — Я не эксперт по семейному праву, но знаю достаточно, чтобы понимать основы и условия завещаний. На свете не так уж много доказательств брака, которые можно выдвинуть как условие получения наследства в глазах закона. Так что, как я и сказала, это относительно легко решить. Гражданская церемония. Свидетельство о заключении брака. Свидетели. Доказательства этого надо предоставить исполнителю завещания. Я взгляну на документы, если хочешь, убежусь, что условия адекватны. Я уверена, что есть и последующее условие, например, «по истечению такого-то времени».

— Я… Да. Есть. Один год.

— Ничего страшного. Я буду твоей законной женой на протяжении года.

Я снова ошеломлённо моргаю.

— Ты серьёзно.

Она пожимает плечами, поддевая носком ботинка землю.

— Не то чтобы у меня в жизни сейчас много всего происходило.

— А как же юрфак?

— Никто не мешает тебе состоять в браке во время учёбы на юрфаке, но я взяла академический отпуск, — отвечает она, всё ещё глядя в землю. — У меня есть время.

Я хочу спросить, почему, и связано ли это с тем, что она сама на себя не похожа, с теми личными делами, которые Райдер упоминал в сообщении, но ведь это не моё дело, так? Она не моя, чтобы я о ней беспокоился.

— Если ты сделаешь это, я дам тебе часть денег. Уверен, там ещё останется после того, как я оплачу ремонт шалаша…

— Нет, — с напором возражает она, качая головой. — Никаких денег. Я не хочу ни цента.

— Тогда это не вариант. Я не могу позволить тебе сделать это и не получить ничего взамен.

Я реально только что сказал это? Я реально обдумываю это?

«А какие ещё у тебя есть варианты?» — спрашивает голос рассудка.

Руни поднимает взгляд на деревья, кусая губу.

— Мне не нужны твои деньги, и я их не хочу. Я просто хочу помочь. Мне просто нужно…

Безопасное место.

Я не очень хорошо угадываю, что чувствуют другие люди. Мне свои-то чувства иногда сложно понять. Но глядя на неё, я так уверен, что знаю, что ей надо, и я понимаю, что это станет моей погибелью.

— Ты можешь остаться здесь, — предлагаю я. — В моём доме.

«Засранец, — шипит тот же голос в моей голове. — Ты реально это сделал».

Её голова резко поворачивается в мою сторону.

— Что?

— Оставайся, — говорю я ей. — Ведь это тебе нужно, верно? Возможность пожить где-то некоторое время?

— Да, — осторожно отвечает она, с любопытством взглянув на меня. — Ты уверен?

Я киваю.

Лёгкая улыбка согревает её лицо, и Боже, это превращает меня в дурака.

— Я обещаю, я не буду тебя беспокоить, — быстро говорит она. — Или целовать тебя. Прости. Мне не стоило поднимать это. Снова. Я просто справляюсь со смущением через самоуничижительный юмор, и ты сказал, что это ерунда, что я насиловала тебя своим ртом, но это не похоже на ерунду, и если я останусь здесь, мне нужно чувствовать, что между нами всё хорошо.

— Руни.

Она медленно поднимает на меня взгляд. Но я не смотрю ей в глаза. Я пялюсь на её губы, потому что невозможно этого не делать. Тут так тихо, что я слышу отголоски разговора Беннета и Паркера на другом краю поляны, звонкий смех Скайлер, игривое рычание собаки, пока они в шутку борются за палку.

— Может быть, — хрипло говорю я, затем откашливаюсь и вновь нахожу свой голос. — Может быть, мы могли бы просто договориться… оставить поцелуй в прошлом и двинуться дальше. Может, тогда будет комфортнее.

Опустив взгляд в пол, я вижу наши ботинки, стоящие практически носок к носку. Тогда я осознаю, как близко друг к другу мы стоим. Я чувствую её мягкий и успокаивающий запах, вижу пушистый жёлтый помпон, украшающий её шапку. А потом в поле моего зрения появляется её протянутая и ждущая рука.

— Договорились, — тихо говорит она.

Я беру её руку в свою, поражаясь чистому удовольствию от контакта наших пальцев, от тепла, которое расходится по моей руке, когда наши ладони встречаются.

Тогда я понимаю, что что бы мы ни оставляли в прошлом, этот брак в последнюю очередь будет «комфортным».

* * *

На протяжении трёх дней мы с Руни распределяем меж собой обязанности и делаем то, что необходимо, чтобы законно пожениться как можно быстрее. Руни настаивает на том, что позаботится об юридической стороне вопроса, поскольку это её специальность, а я занимаюсь всем остальным. 72 часа мы почти не видели друг друга, обменивались лишь необходимой информацией и подписями, но теперь у нас есть легальное свидетельство о браке, кольца, свадебные наряды, распорядитель церемонии, который и будет заключать брак, свидетели — всё необходимое, чтобы предоставить доказательства исполнителю завещания моего дяди.

Утро свадьбы обещает быть одним из тех ясных и свежих деньков в конце осени, которые вызывают у меня желание проводить каждую секунду на улице и впитывать эту погоду. Солнце светит на нас, холодного ветра нет, и поэтому мне комфортно в моей униформе для художественных выставок: угольно-серый костюм, белая рубашка, никакого галстука (потому что нахер всё тесное вокруг моей шеи), а также сочетающиеся меж собой коричневый ремень и замшевые полуботинки. Я понятия не имею, что наденет Руни, она лишь заверила меня, что у неё есть всё необходимое.

Не то чтобы её наряд имел значение.

Поскольку всё это не по-настоящему.

Ну, только в юридическом смысле.

Осталось лишь убедить в этом свою нервную систему.

— Не вздумай упасть в обморок, — говорит Паркер. — Дыши глубоко.

Я разминаю шею, вращая головой в разные стороны, и делаю глубокий вдох, надеясь, что от этого лопнут тревожные обручи, сдавившие мою грудь.

— Я не собираюсь падать в обморок. Где Ллойд?

Распорядитель церемонии, Ллойд — кузен Паркера. Я не видел его с тех пор, как мы вместе учились в старших классах, но Паркер заверил меня, что он имеет нужную квалификацию и сделает это бесплатно.

— Он здесь, — Паркер поправляет свои манжеты и оборачивается через плечо в сторону леса. — Просто ему нужно было отлить. Серьёзно, расслабься. Ты и меня заражаешь стрессом. Дыши или типа того.

— Дышу я, — я ворчу, потирая лицо, затем провожу руками по волосам.

— В тебе явно накопилась подавляемая энергия, друг мой, — Беннет кивает в сторону шалаша. — Мы оставим тебе несколько промокших стен, которые надо будет сломать завтра.

— Жаль, вы с Руни не планируете снимать напряжение в традиционной манере, — говорит Паркер.

Я закатываю глаза.

— Просто говорю, — продолжает он, — мы с Беннетом тоже так начинали. Секс без обязательств. Друзья с привилегиями. И посмотри на нас теперь.

В идеальном мире я нашёл бы на роль свидетелей незнакомцев, которые не стали бы донимать меня, пока я тревожно ждал заключения брака ради денег, но они единственные люди помимо членов семьи, которых я могу относительно терпеть, и я не в том положении, чтобы привередничать. Об этом я напоминаю себе ещё раз, когда наш «распорядитель церемонии» застёгивает ширинку, явно возвращаясь после того, как поссал в лесу.

— У нас же есть нормальная канализация в доме, — бормочу я. — Это буквально причина, по которой мы делаем это здесь, а не в шалаше.

Беннет усмехается.

— Ну просто это Ллойд. Он не запаривается. Лес подойдёт ему не хуже любого другого места.

— Напомни мне не пожимать ему руку.

Паркер издаёт хрюкающий смешок.

— Ты сегодня утром не выходил на пробежку, да?

— Выходил, — я снова вращаю головой из стороны в сторону, разминая шею, затем поднимаю взгляд и наблюдаю, как солнце прячется за густым облаком. — Просто мне не удалось пробежать достаточно миль.

Для такого дня никакого количества миль не хватит.

Прежде чем кто-то из них успевает снова подколоть меня чем-то, пёс галопом подлетает к двери моего дома, как всегда, стараясь меньше веса переносить на левую лапу. По словам ветеринара, это старая травма, которая неудачно зажила. Она сказала это прямо перед тем, как спросить, хочу ли я оставить его себе, и после того, как я поручил проверить его на предмет отсутствующего чипа.

Пёс выглядит как грейхаунд, но на деле он лерчер, помесь пород, которая считается намного менее ценной, что объясняет отсутствие чипа. Лерчеры используются как охотничьи собаки, и владельцы часто бросают их, когда те получают травмы — очевидно, так случилось и с этим псом, который в прошлом месяце прибрёл к моему дому, скуля и дрожа, но отказываясь заходить внутрь и согреться.

Я сказал, что построю для него конуру и присмотрю за ним. Ветеринар сказала называть это как мне угодно, лишь бы я подписал бумаги и заплатил за рентген, потому что в противном случае, если он отправится в приют, то его скоро усыпят. Он казался безопасным вариантом — живое существо, которое сложно разочаровать или нечаянно обделить вниманием, поскольку он буквально не переступает мой порог. Он хотел лишь еды и немного поглаживания по голове, два приёма пищи в день да безопасное и тёплое место для сна.

Но теперь, пока он счастливо лает на открывающуюся дверь моего дома и носится туда-сюда с такой оживлённостью, которой не было у него, когда он только начал жить здесь, я гадаю — может, мы не просто сосуществовали. Может, пребывание со мной пошло ему на пользу. Может, в кои-то веки небольшое проявление любви в такой манере, на какую я способен, не обернулось абсолютной катастрофой.

Когда он прыгает на Руни, выходящую наружу, в моей грудной клетке зарождается свирепая ноющая боль. Её волосы — заплетённое золото, замысловатый узел прически подчёркивается вереском сливового цвета. Её вязаное платье цвета слоновой кости кружит вокруг неё как подхваченный ветром снег, мучительно скрывая от моего воображения силуэт её тела. А потом пёс своими грязными лапами приземляется на её безупречную одежду.

Все мы вздрагиваем, кроме Руни. Руни смеётся так тепло и звонко — лицо чистого счастья: зубы, ямочки на щеках и морщинки вокруг глаз, прямо когда солнце вырывается из-за облаков. Мягкая, мерцающая, она выглядит как свежевыпавший снег, поцелованный солнцем.

Пока я наблюдаю за ней, то ноющее ощущение в моей груди пускает корни глубже. Я отвожу взгляд, поправляю манжеты рубашки, затем воротник, а мой мозг проводит связи, пока я осматриваю себя — моя чёртова бутоньерка совпадает с вереском в волосах Руни. Я хмуро смотрю на Паркера, который и засунул эту бутоньерку в мой нагрудный карман полчаса назад, но Паркер лишь улыбается и поигрывает бровями.

Беннет вздыхает, глядя на Руни и промакивая глаза.

Я поворачиваюсь к Ллойду, который наконец-то решил присоединиться к нам.

— Аааааакселлллль, — медленно произносит Ллойд с широкой ленивой улыбкой. — Поздравляю с большим днём, — как я и боялся, он протягивает руку.

— Мне не стоит обмениваться рукопожатиями, — я показываю на свой нос и шмыгаю (наверняка неубедительно). — Кажется, я чем-то заболеваю.

Ленивая улыбка становится ещё шире.

— Всё норм, чувак. Всё норм. Я ценю заботу.

В его тоне, ленивом произношении и медленных движениях есть что-то знакомое. Любопытство заставляет меня сделать то, что мне кажется интенсивно дискомфортным из-за того, каким интимным это ощущается — я смотрю ему в глаза. Тогда я замечаю, что они налились кровью, а зрачки расширились.

Да ёб вашу мать.

Распорядитель церемонии обкурился.

Глава 7. Руни

Плейлист: Taylor Swift — It’s Nice To Have A Friend

У меня было три дня на обдумывание этого брака, на который я согласилась. Думаю, я удивила себя не меньше Акселя, когда вызвалась на такое.

Поначалу я думала, может, всё дело в том, что хоть я всегда буду немного романтиком, я не питаю иллюзий насчёт брака, поэтому брак из практических соображений — это для меня ерунда. Но потом я начала думать. И осознала, что правда немного сложнее.

Я предложила выйти замуж за Акселя, потому что в данный момент я чувствую себя беспомощной, находящейся во власти моего непредсказуемого тела и моих отложенных планов. И сделать что-нибудь, иметь цель, возможность быть полезной дало моей жизни упорядоченность и цель, которой я жаждала. Я чувствовала себя такой потерянной, когда мои дни не были от рассвета до заката заполнены занятиями и напряжённым темпом жизни последних нескольких лет.

Но теперь уже нет. Теперь у меня снова есть намерение и план, которым я восхищаюсь, пусть даже ненадолго. Я абсолютно счастлива получить от этого не наследство, а то, в чём я отчаянно нуждаюсь: направление, цель… и что странно, ощущение принадлежности. Дело не только в том, что Аксель спасает шалаш, любит свою семью в такой манере… дело в нас. Вместе. Не как любовники, и наверное, даже не совсем как друзья, а как партнёры. Этот план требует, чтобы мы оба полностью были привержены ему. И я сама не осознавала, как сильно хотела этого ощущения связи, пусть даже практической и стратегической, пока оно не оказалось прямо передо мной.

Так что вот она, я, выглядящая чуть более похожей на прежнюю себя, благодаря льстящему моей фигуре платью и лучшему в мире консилеру под глазами. Готовая выйти замуж.

Замуж.

По крайней мере, когда я разберусь с радостным и грязным собачьим объятием.

— Что ж, — стоя позади меня на пороге хижины, с крохотным пучком фиолетового вереска в руках, Скайлер вздыхает. — Ты запачкала платье.

— Запачкала. Ничего такого, чего нельзя исправить мыльной водой и полотенцем, наверное.

— Держи, — она передает мне вересковый букетик, затем вприпрыжку убегает в дом. Мгновение спустя она возвращается с мягким полотенцем, смоченным водой, и капелькой жидкого мыла.

— Спасибо, Скайлер.

— Не за что, — склонив голову, она наблюдает за мной, пока я вполне успешно стираю грязь с платья. — Ты поцелуешь дядю Акса?

Я пищу и чуть не роняю полотенце.

— Эм. Ну. Я не совсем.

— Я просто говорю, ему не помешает поцелуй, — она протягивает руку, чтобы забрать полотенце.

Я нерешительно возвращаю его ей.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что он ворчливый. А поцелуи прогоняют любую ворчливость.

Я прикусываю губу, стараясь не рассмеяться.

— Я не думаю, что он ворчливый.

Она бросает на меня взгляд, полный неверия.

— Он такой ворчливый.

— Он серьёзный. И вполне возможно, очень стеснительный. Не все такие общительные, как ты и я.

— Почему нет? Я не понимаю.

Обернувшись через плечо, я наблюдаю, как Аксель поправляет манжеты и откашливается. Он выглядит нервничающим.

— Я тоже не понимаю. Но это не значит, что мы не можем попытаться.

— Я всё равно думаю, что поцелуй сработает, — говорит она, уходя в дом с полотенцем. — Но я же всего лишь ребёнок. Откуда мне знать?

Мягко скуля, пёс бодает головой мой локоть и смотрит на меня снизу вверх. Я ласково глажу его по голове и жду, когда Скайлер снова вернётся и возьмёт меня за руку.

— Давай сделаем это, — говорит она, утягивая меня за собой.

Мы вместе пересекаем поляну, и я пытаюсь насладиться красотой увядающей осени — дождь золотых листьев падает на землю, лучи солнца, льющиеся через ветки, создают кружево отсветов на земле — я вижу лишь Акселя, и лучи солнца создают бронзовые искры в его густых каштановых волосах и заставляют его насыщенно-зелёные глаза светиться.

Глядя на него, я чувствую, как моё сердце совершает кульбит, дикий и счастливый, совсем как пёс, который прыгнул мне в руки. Моё сердце вообще не должно чувствовать себя так. Поэтому я резко дёргаю его, приструнив нежным, но твёрдым напоминанием: этот брак — всего лишь взаимовыгодная договорённость и ничего больше.

Остановившись напротив Акселя, я улыбаюсь ему и очень стараюсь не окинуть его долгим взглядом с головы до пят, но на нём тот костюм, в котором он был на лос-анджелесской выставке, так что устоять невозможно. Он побрился, так что его лицо вновь гладкое, и все черты отчётливо видны — длинный прямой нос, высокие скулы, губы, задумчиво и нахмуренно поджатые. Его взгляд блуждает по моим волосам, моим губам, затем опускается к земле, и его щеки розовеют. Он откашливается и бросает взгляд на распорядителя церемонии — Аксель сказал, что это кузен Паркера, Ллойд.

— Ллойд, — я поворачиваюсь к нему и протягиваю руку. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — говорит он мягким голосом, с какой-то оцепенелой улыбкой на лице. На самом деле, мне кажется, он под кайфом. Типа, сильно под кайфом. Не то чтобы я осуждала. Травка была одним из моих решений, когда моему животу было особенно плохо, так что я не возражаю, что он покурил. Просто мне любопытно, как мы будем произносить свадебные клятвы под руководством основательно обдолбанного парня. Пожалуй, это добавит хоть немного лёгкости тому, что начинало казаться серьёзным мероприятием.

Улыбаясь, Ллойд протягивает руку, чтобы пожать мою, но прежде чем он дотягивается до меня, Аксель резко поднимает руку и хватает мою ладонь.

Я смотрю на него, удивлённая и сбитая с толку.

— Акс, — шепчу я. — Что ты…

— Давайте начинать, — говорит он Ллойду отрывистым и низким голосом.

Противореча резкости его слов, его ладонь нежно спускается по моей и переплетает наши пальцы. Я смотрю на наши соединённые руки. Это ощущается так неожиданно приятно. Всё равно что опуститься в идеально горячую ванну и испытать расслабление во всех конечностях.

— Ллойд, — говорит Паркер, — приступай.

Ллойд кивает.

— Ладно. Поехали, — вздохнув, он закрывает глаза и широко разводит руки. — Друзья, давайте сначала выделим минутку, чтобы насладиться великолепной, яркой энергией, наполняющей это пространство. Природа так добра к нам.

— Иисусе, — бормочет Аксель, подняв взгляд к небу.

Я сдерживаю улыбку и сжимаю его ладонь. Его взгляд опускается к нашим переплетённым пальцам, и он смотрит на них, как и я — будто он не совсем уверен, как это получилось и почему. Я жду, что он отстранится, сделает то, что случалось почти всегда при нашем взаимодействии — отстранится от моей близости. Вместо этого он после секундного колебания мягко сжимает мою ладонь.

Беннет передвигается вокруг нас, щёлкая фотографии. Я не фотограф, но учитывая осенние листья вокруг и мягкий, рассеянный солнечный свет, я не могу представить, почему фото могут получиться неудачными.

Ллойд всё это время болтает, поэтично рассуждая о природе, энергии и любви, замыкающей цикл жизни, но я вообще не слушаю. Я слышу лишь щелчки фотоаппарата. Я чувствую лишь ладонь Акселя, такую крепкую, мозолистую и тёплую, и его пальцы, переплетённые с моими.

— И вот так, — говорит Ллойд, — принимая напоминание, данное нам природой, давайте отпразднуем сей фертильный союз…

Беннет хрюкает и едва не роняет камеру.

— Фертильный? — Скайлер морщит носик. — Это что значит?

— Я тебе потом скажу, — бормочет Паркер, прижав её к своему боку и тем самым заслужив её хмурую гримасу.

— Аксель, — говорит Ллойд, не заметив этот обмен репликами, — берёшь ли ты Руни в жены, дабы она была твоим партнёром и товарищем-спутником в путешествии жизни?

Аксель прочищает горло, затем произносит низким и мягким голосом:

— Да.

— Руни, — Ллойд обращается ко мне, — берёшь ли ты Акселя в мужья, дабы он был твоим партнёром и товарищем-спутником в путешествии жизни?

Я медленно вдыхаю, пока нервозность сотрясает моё тело, и стараюсь сделать голос ровным.

— Да.

Мы даём обещания любить и лелеять друг друга, отринуть всех остальных, в болезни и здравии, в богатстве и бедности. Сначала Аксель, потом я, и каждое слово кажется чуть более устрашающим, чем предыдущее.

Может, это мой комплекс чувства вины за ложь. Может, это моя любовь к правде фактам и победе правильного над неправильным, но так неловко давать клятвы, зная, что нарушу их через год. Когда я заканчиваю говорить, мой голос дрожит вместе с моим телом.

И Аксель знает. Он чувствовал каждую дрожь, каждую волну напряжения, пронёсшуюся по мне. Потому что он ни на секунду не отпускал моей руки. До этого самого момента, когда он нежно разжимает хватку и достаёт кольца — мы согласились, что логично будет носить их ради фотографий, которые будут отправлены исполнителю завещания его дяди.

Отдав своё кольцо Скайлер, чтобы та потом дала его мне, Аксель медленно и размеренно надевает на мой палец тонкий ободок из белого золота. Он начинает отпускать, но потом останавливается и наклоняется, нежно поправив кольцо, чтобы оно сидело правильно. В этот момент я вижу, как он, должно быть, отступает на шаг от своих картин, хмурится и изучает, а потом подходит обратно, чтобы сделать всё идеально.

Скайлер мягко поддевает меня и предлагает кольцо. Я принимаю широкий ободок из матового металла, затем беру ладонь Акселя и чувствую, как он напрягается, пока я надеваю кольцо на его палец, и по мне проносится странное ощущение дежавю.

Я чувствую на себе пытливый взгляд Акселя. Мне ненавистно, что я сейчас такая — не могу спрятать все эти уязвимые, непокорные чувства под поверхностью своей привычной яркой улыбки и бодрой энергии. Мне ненавистно, что я выгляжу нетвёрдой, и что мой голос мог звучать неуверенно, тогда как на деле я просто застана врасплох тем, как интенсивно всё это ощущалось.

Надеюсь, я не оскорбила Акселя, не заставила его думать, будто я сомневаюсь или сожалею об этом или о нём или…

Внезапно его ладони скользят вверх по моей шее, обхватывают мою шею и — о Боже — его губы накрывают мои, такие тёплые и мягкие. Моя голова запрокидывается, дрожь в конечностях проходит. Воздух врывается в мои лёгкие, пока я вдыхаю прохладный воздух и тёплого Акселя.

Он целует меня. Он целует меня.

Мои руки безвольно висят вдоль боков, но я покачиваюсь в его сторону, когда он делает шаг ближе и наклоняет мою голову, чтобы углубить поцелуй. Его рот мягко ласкает мой, пока он вдыхает, и наши губы встречаются так крепко и медленно, в головокружительном, терпеливом темпе. Мои веки с трепетом опускаются, кончики его пальцев проходятся по моему затылку и шее сзади, успокаивающе поглаживая, а большие пальцы ласкают подбородок.

Наши рты не открываются. Никаких языков, зубов или стонов удовольствия. И всё же этот поцелуй куда мощнее любого другого в моём прошлом. Этот поцелуй, который эхом отдается в моих костях и помогает обрести почву под ногами. Это поцелуй, который успокаивает, утешает и ласкает нежностью.

Это именно то, в чём я нуждалась.

Когда Аксель отстраняется, я чувствую себя такой же ошеломлённой, каким кажется Ллойд, когда говорит:

— Чувак, я собирался сказать, что ты можешь поцеловать невесту, но ты меня опередил.

* * *

Я всё ещё ошеломлена после того, как церемония признана завершившейся, и Ллойд прощается и уходит, прикуривая косяк. Я сейчас отдала бы большие деньги за одну затяжку.

Мы с Акселем стоим рядом и ждём, пока Беннет корректирует фокус камеры, чтобы сделать фотографии, которые мы отправим в качестве доказательства брака. Преимущество того, что исполнитель завещания живёт в Швеции — требуется лишь отсканировать несколько документов, а потом Аксель напишет небольшое электронное письмо. После этой фотосессии моя часть работы завершится.

— Я кушать хочу, — ноет Скайлер, плюхнувшись на пенёк и сжимая ладошками живот.

— Ещё несколько снимков, — говорит ей Паркер. — А потом устроим бранч^4.

У меня тоже желудок болит от голода, и я морщусь как раз в тот момент, когда щёлкает камера. Беннет смеётся.

— Руни, ты фотогеничная, но постарайся расслабиться.

— Извини, — слабо отзываюсь я.

— Акс, обними её одной рукой, — советует Паркер, стоя позади Беннета.

Аксель вздыхает, затем наклоняет голову и понижает голос.

— Ты не возражаешь?

Его дыхание шёпотом обдаёт чувствительную кожу за моим ухом. По мне пробегают мурашки.

— Н-нет, я не возражаю.

Он аккуратно обнимает меня одной рукой, и его ладонь комфортно ложится на изгиб моей талии, а пальцы вскользь задевают рёбра. Я сглатываю и делаю глубокий вдох.

— Как ты? — спрашивает он, глядя в камеру Беннета.

Я поднимаю взгляд на него, застанная врасплох заботой, прозвучавшей в его вопросе.

— Нормально, думаю. А ты?

Я поворачиваюсь обратно к Беннету, когда камера щёлкает, а Аксель говорит:

— Тоже.

Когда Беннет объявляет об ещё одном снимке, пёс несётся к нам, врезается в лодыжки Акселя, затем садится мне прямо на стопы и поднимает голову. Он виляет хвостом, широко раскрывает глаза от восторга, а потом заваливается назад, потому что слишком далеко запрокинул голову, и врезается в меня с такой силой, что я отшатываюсь назад. Я визжу от неожиданности и хохочу, начиная падать, но Аксель вовремя бросается ко мне и подхватывает, отчего я налетаю на его грудь.

Я слышу щёлчок камеры.

И знаю, что из всех фото, сделанных Беннетом, я захочу именно этот снимок.

Глава 8. Аксель

Плейлист: Adam Melchor — I CHOOSE YOU

Что ж. Можно сказать, свадебная церемония вышла из-под контроля.

Я поцеловал её. Я поцеловал её.

Я не могу думать об этом, иначе слечу с катушек. Сделаю нечто радикальное, например, сдеру с себя пиджак, скину ботинки и убегу в леса, чтобы сбежать от того факта, что я поцеловал свою жену, хотя не имел на то ни малейшего права.

Эта ситуация поистине сюрреалистичная.

Как только Беннет говорит нам, что с фотографиями покончено, я делаю шаг назад и дёргаю воротник, расстёгивая ещё одну пуговицу.

Я не смотрю на губы Руни. И не думаю о поцелуях. Я думаю о бранче и о блинчиках, которые я собираюсь приготовить.

— Вы это сделали! — восклицает Паркер, хлопнув в ладоши. — И позволю себе сказать, ощущалось всё вполне реально.

— Не считая обдолбанного распорядителя церемонии, — бурчу я.

Беннет усмехается, убирая камеру.

— Ллойд — тот ещё кадр.

— Он свободолюбивая натура, — оборонительно заявляет Паркер.

Руни смеётся.

— Он был отличным. Сделал всё запоминающимся, — гладя пса, сидящего на её ногах, она улыбается.

Я впервые замечаю, что у неё есть светлые веснушки прямо на переносице, а в волосах виден едва заметный медный отлив.

От этого мои руки ноют от желания написать её портрет, а мои ноги ноют от желания сбежать от реальности этого поцелуя, исчезнуть и скрыться от этого… чувства. Этого острого, ноющего чувства прямо за моей грудиной.

Мне приходится бороться с этим желанием сбежать и скрыться. Сегодня я не буду этого делать. Потому что я сказал себе, что сделаю это правильно.

Чтобы поблагодарить её. Чтобы показать Руни, насколько я понимаю, чем она пожертвовала. От брака с ней я получаю наследство и всё необходимое для спасения шалаша. Тогда как Руни получает место, где можно пожить месяц. Если бы я не нуждался в её помощи столь отчаянно, я бы отказался просто из-за того, насколько непропорциональную выгоду мы от этого получаем. Но я действительно отчаялся, а она рвётся помочь в своей решительной доброте.

Меньшее, что я могу сделать — это жениться на ней и не исчезать сразу же.

— Уже пора кушать? — спрашивает Скайлер, спрыгивая с пенька.

— Да, — сняв пиджак, я делаю глубокий вдох и наслаждаюсь свободой от этого стесняющего свободу движений предмета одежды.

Руни закрывает глаза и убирает вереск из причёски, затем расплетает тугую косу и вздыхает от удовольствия. Я стараюсь не пялиться на то, как её волосы падают пеленой золота с лёгким медным отливом, не фантазировать о том, как я уткнусь носом в этот солнечный шёлк и вдохну её.

— Могу я помочь? — она поднимает взгляд и замечает, что я смотрю на неё.

Я отвожу глаза и тру шею сзади, мою кожу покалывает от нервозности.

— Нет. Просто расслабься.

— А чем, по-твоему, я занималась последние три дня? — спрашивает она.

— Всей юридической стороной вопроса, — говорю я ей, начиная закатывать рукава.

— Это не заняло много времени. И у меня для тебя новости, Аксель. Я не лучшим образом справляюсь с ничегонеделанием. Пожалуйста, позволь мне помочь?

Я тяжело вздыхаю.

— Ладно.

— Супер! — повернувшись к Скайлер, она говорит: — Ты его слышала! Время бранча.

Я завожу Руни в дом и убеждаюсь, что Скайлер получила батончик гранолы, чтобы занять её временно. Взгляд в окно подтверждает, что она уже счастливо играет с псом на поляне, пока Беннет и Паркер решают, где сервировать стол для бранча.

Прошагав мимо обеденного стола, я вешаю пиджак на спинку одного из стульев и быстро поддёргиваю закатанные рукава выше локтей. Затем шарю по кухне, доставая продукты для бранча, купленные вчера в «Шепарде», в том числе всё для омлета и блинчиков.

— Что я могу сделать? — спрашивает Руни, собирая волосы в небрежный узел на макушке.

— Ты можешь прочитать ингредиенты этой смеси и убедиться, что она безопасна для тебя, — я показываю на безглютеновую мучную смесь, которая стоит на столе.

Руни тянется через стол и берёт её.

— Это мило с твоей стороны.

— Убедиться, что ты сможешь съесть бранч? — спрашиваю я, не сводя глаз с текущей задачи. — Думаю, это базовые приличия.

— Ты бы удивился, узнав, насколько неудобно некоторым людям подстраиваться под эти ограничения, — она смотрит на смесь и читает. — Это идеально подходит.

— Хорошо.

Я стараюсь не думать о том, что мы снова на этой крохотной кухне, и когда мы были тут в последний раз, я едва не поцеловал её. Вместо этого я сосредотачиваюсь на рецепте, который я готовил ещё с подростковых лет, когда на старших братьев и сестёр начали возлагать обязанность по приготовлению еды на выходных. Пока масло растапливается в микроволновке, я разбиваю яйца, добавляю молоко, затем муку и сахар.

— Семейный рецепт? — спрашивает Руни.

Я киваю.

Её взгляд следит за моими движениями, пока я добавляю растопленное масло и ещё молока, затем остатки муки и снова молоко.

— Ты просто кладёшь на глаз.

— Я готовил это ещё в детстве. Теперь уже всё делается машинально. У всех есть такие рецепты.

Она качает головой.

— Не у меня. Я ужасно готовлю.

Я кошусь в её сторону, наблюдая, как кончики её пальцев мягко танцуют по поверхности стола.

— Тогда чем ты питаешься?

Руни смеётся.

— Спасибо, что не попытался сделать мне лживый комплимент. Бесчисленное множество людей говорило «О, я уверен(а), это не так!», хотя я действительно ужасно готовлю. Ну, разве что могу офигенно подогреть готовый суп.

Я наклоняю сковородку, чтобы масло тонко растеклось по поверхности, затем наливаю первую порцию теста.

— Тебя не учили готовить? — спрашиваю я. — Твои родители тебе никогда не показывали?

Она качает головой.

— Нет.

Обычно она такая разговорчивая, но о своей семье говорит очень мало.

— Тогда кто готовил?

— У моих родителей был повар, — Руни поворачивается и прислоняется к кухонному шкафчику, глядя в окно над раковиной. — Это роскошь, конечно же. Просто это не было похоже на семейные обеды у моих друзей, когда я ела с ними. Мне нравится эта особенность твоей семьи. Все эти традиции и семейные рецепты, о которых говорит твоя мама. Я завидую этому ощущению… причастности? Принадлежности и связи со всеми этими людьми, которые жили до меня и отчасти сделали меня такой, какая я есть.

Мне хочется сказать ей, что можно иметь кучу традиций и семейных рецептов, которые тебе нравятся, но всё равно не чувствовать себя частью этого всего. Но я бы никогда не сказал ей этого. Я никогда и никому этого не говорил.

Между нами воцаряется тишина, пока я наблюдаю за краями блинчика, высматривая признаки пузырьков и коричневого цвета. Руни наклоняется и пристально наблюдает за мной, пока я переворачиваю блинчик и убавляю нагрев конфорки.

— Хочешь, я тебя научу? — спрашиваю я у неё.

О, привет, самосаботаж. Хотелось бы мне сказать «давно не виделись», но… учитывая, что я только что поцеловал женщину, на которой женился, ту же женщину, которую изо всех сил избегал в последние два года… я не могу так сказать. Ибо совру.

Почему? Почему я продолжаю это делать?

Мне нужно было всего лишь пережить сегодняшний день. Потом я бы снова получил дистанцию между нами. А я что сделал? Поцеловал её. И теперь предложил ей бл*дский кулинарный урок.

— Правда? — переспрашивает она с рвением. Это самая широкая улыбка, что я видел у неё после приезда сюда, и вопреки панике, в моей груди расцветает тёплое и гордое удовлетворение.

— Правда, — сделав шаг назад, я освобождаю место, которое занимал перед плитой. — Давай.

Она смотрит то на сковородку, то на меня.

— Сейчас?

Я киваю.

Руни быстро встаёт перед плитой и смотрит на сковородку.

— И что я делаю? — шепчет она, пока её губы изгибаются в улыбке.

— Смотри, когда края покроются пузырьками и станут коричневыми. Потом мы снимем этот блинчик со сковородки на тарелку и нальём следующий.

— Хорошо, — она сосредоточенно хмурится, закатывая рукава платья до локтей. — Сейчас? — спрашивает она.

Я наклоняюсь посмотреть поближе, и моя грудь ненамеренно задевает её спину.

— Нет.

Проходит мгновение тишины.

— Сейчас? — снова спрашивает она.

— Нет. Будь терпеливой.

— Не могу, — она нетерпеливо поводит плечами. Постукивает ногой. Глядит то на часы, то на сковородку. — Ладно, как насчёт сейчас? Давай. Они коричневые!

— Теперь да.

Руни хватает рукоятку и наклоняет сковородку, чтобы блинчик соскользнул на тарелку.

— Вау, — произносит она. — Совсем как блинчики^5.

— Pannkakor похожи на тонкие блинчики, только, как сказала бы моя мама, блинчики далеко не такие вкусные.

Она улыбается.

— Что такое pannkakor? Шведские блинчики?

— Да, — я тянусь к миске теста и отдаю ей в руки, затем распределяю ещё немного сливочного масла по сковородке. — Давай, налей ещё порцию.

— А в чём разница между блинчиками и pannkakor? — спрашивает она, следуя моим указаниям.

— Ну первые французские, вторые шведские, что делает вторые безгранично лучше, если верить моей матери. Ещё в шведских блинчиках меньше муки, но больше яиц и сливочного масла. Если приготовить их правильно, они лёгкие и воздушные.

Я инстинктивно хватаюсь за ручку, чтобы наклонить сковородку и ровно распределить тесто. Тогда я осознаю, что ладонь Руни уже там. Она неестественно неподвижна между моими руками — одна лежит на столешнице шкафчика, вторая направляет сковородку.

— Прости, — бормочу я. — Автопилот.

Она слегка качает головой.

— Всё в порядке. Я забыла про эту часть.

— А я забыл сказать тебе.

Из её горла вырывается мягкий смешок.

— Я продолжаю отвлекать тебя вопросами.

Я отпускаю её руку на ручке сковороды, но ни за что не могу заставить себя сделать шаг назад. Я смотрю на изгиб её плеча, переходящего в шею, на мягкие завитки светлых волос, льнущих к её коже.

Я хочу поцеловать эту кожу. И я определённо не должен этого делать.

Мои руки сжимаются в кулаки вдоль боков. Я отворачиваюсь, шаря в холодильнике.

— Умеешь готовить омлет?

— Буду честна, — говорит она через плечо. — Я очень мало что умею готовить. А то, что умею, получается отвратительным. Так что считай это моим ответом по умолчанию: нет.

Я бедром закрываю холодильник и хватаю новую сковородку.

— Почему бы нам не изменить это?

* * *

Еда была плохой идеей.

Очень плохой идеей.

Может, потому что каждый раз, когда она приходила в гости в дом моих родителей, я непременно садился на противоположном краю стола, как можно дальше от неё (стандартная процедура в присутствии Руни), но я никогда не знал, что она наслаждается своей едой… вот так.

Постанывает. Вздыхает. Проводит языком по зубцам вилки.

У меня эрекция размером с Сиэтл. И теперь я паникую.

— Я помою посуду, — говорит она, потянувшись к моей тарелке.

— Нет! — это звучит громче, чем я намеревался, но мне нужно, чтобы она села, расслабилась и перестала быть такой чертовски услужливой. Проблема в том, что я сейчас не могу встать и позаботиться обо всём сам, потому что… эрекция.

— Просто… — я оглядываюсь по сторонам. — Как насчёт чая?

Не хочу я чая. Я хочу ледяную ванну. Но пока что это даст мне время взять своё тело под контроль.

— Конечно, — говорит Руни, улыбаясь и собирая тарелки в стопку. Я забираю их у неё, заслужив её притворно недовольный взгляд. — Я так понимаю, он в шкафчике над чайником?

— Ага.

Она обходит стол. Пока она проходит мимо, я давлю пальцами на свои глазные яблоки, чтобы не пялиться на её задницу. Это ад. Жениться на той, которую ты желаешь — это ад.

— Кто-нибудь ещё хочет чая? — спрашивает она, оставляя позади наш сервированный стол под открытым небом и открывая дверь в дом.

— Да, пожалуйста, — отвечает Беннет. — Я помогу, — встав, он собирает оставшиеся тарелки и приборы, затем следует за ней.

— Оставь мытьё посуды мне, — кричит Паркер через плечо.

— Я так и собирался, — отвечает Беннет.

Руни смеётся, и этот звук стихает, когда она и Беннет скрываются в доме.

Паркер возится с цветами, которые он поставил в вазу (я практически уверен, что он нарвал их возле шалаша), затем смахивает крошки со стола. Его взгляд скользит ко мне.

— Всё в порядке, друг мой?

Делая медленные, глубокие вдохи, я представляю, как дюйм за дюймом погружаю своё тело в озеро посреди зимы. Теперь, когда мой член уже не угрожает прорвать ширинку, я убираю ладони от лица и смотрю на небо. Проклятье. Погода всё ещё идеальна для похода.

— Я в порядке, — говорю я ему.

— Всё ещё планируешь…

— Ага.

Паркер кивает, покосившись на Скайлер, которая спит рядом с ним на складном стуле, закутавшись в одеяло из моего дома.

— Думаю, это хороший жест.

Я откидываюсь назад и дёргаю себя за воротник, делая глубокий вдох.

— Только на сегодняшний день.

Зная меня достаточно хорошо, чтобы почувствовать, когда я почти исчерпал свой ресурс, Паркер откидывается на спинку стула и наблюдает за спящей Скайлер, позволяя тишине воцарится на несколько минут. До нас доносятся тихие отголоски того, как Беннет и Руни готовят чай. Скайлер подёргивается во сне и улыбается.

Наконец, он нарушает тишину.

— Могу я кое-что сказать?

Я стону.

— Ты же всё равно скажешь.

— Думаю, она сейчас немного… сбилась с пути.

Я хмуро смотрю на него.

— Как ты вообще мог прийти к подобному выводу, проведя с ней такое небольшое количество времени?

— Потому что я узнаю такое состояние. Я бывал в нём. Я это чувствую. И слушай, может, я вообще ошибаюсь. Но я просто хочу сказать — придерживайся своего плана, если хочешь, сохраняй всё платоническим и деловым, но… хотя бы постарайся быть для неё другом, пока она здесь.

— Это последнее, чем я буду для неё.

— Ты такой упрямый, — говорит он, переводя взгляд на Руни и Беннета, когда они выходят из дома, неся подносы с чайными чашками, разными добавками, чайником и тарелкой безглютенового печенья.

— Поверь мне, — говорю я ему. — Это к лучшему.

— Чушь собачья, — отвечает он сквозь улыбку, когда двое других присоединяются к нам за столом.

Я всё ещё хмуро смотрю на него, когда Руни окликает меня по имени.

— Чёрный чай? — спрашивает она. — И без сахара, верно?

Я киваю.

Она ловко наливает его, а Беннет готовит следующую чашку, принимая заказ Паркера. Это странное чувство — сидеть рядом с ней, пить чай с моими друзьями. Так же странно, как сидеть за столом и чувствовать, что она, возможно, ничуть не возражала, что я такой тихий, пока мы ели. И наверняка это не так. Она безупречно вежлива. Уверен, она всего лишь терпит мою молчаливость.

Её пальцы вскользь задевают мои, когда она подвигает ко мне чашку, и это выдёргивает меня из мыслей.

— Спасибо, — говорю я ей.

Она улыбается, затем поворачивается к Беннету и Паркеру, раскладывая печенье по тарелкам для них. Их разговор заполняет тишину, тогда как я ничего не говорю. Я пью чай и наблюдаю, как они так легко общаются, будто знали друг друга годами.

И только когда они встают, и Паркер и Беннет ведут себя так, будто реально собираются зайти в мой дом и мыть за мной посуду, я всё же обретаю дар речи.

— Идите домой, чёрт возьми, — говорю я им, показывая на их грузовик. — Вы сделали достаточно.

Паркер закатывает глаза.

— Ладно, — он поднимает спящую Скайлер, которая почти не спала прошлой ночью — настолько её будоражила идея свадьбы.

Беннет на прощание обнимает Руни и подмигивает мне.

— Я отретуширую фотографии, когда мы приедем домой, и пришлю тебе.

Я киваю.

— Спасибо, Би.

— Спасибо вам за всё, — говорит Руни, принимая однорукое объятие Паркера, и её взгляд задерживается на Скайлер, спящей на его руках. Я вижу, как её лицо на мгновение напрягается, затем разглаживается.

А потом мы стоим бок о бок, пока мои друзья уходят.

— Что ж, — говорит она со вздохом, когда их грузовик скрывается на дороге.

Я убираю руки в карманы, потому что они дрожат.

— Что ж.

Она смотрит на меня.

— Всё в порядке?

— Угу, — я откашливаюсь, глядя в землю и поддевая почву ботинком. — Я тут подумал, может… — я снова прочищаю горло, потому что мой голос срывается как у писклявого подростка. — Может, мы попозже могли бы сходить в поход.

Мгновение тишины.

— Поход?

— Ничего слишком тяжёлого. Просто… расслабляющая прогулка и красивый вид в конце.

Она заправляет за ухо выбившуюся прядку.

— Я бы с удовольствием.

— Супер, — меня омывает облегчением. — Я приберусь на кухне, позволю тебе отдохнуть остаток дня, а потом пойдём примерно в районе ужина. Если ты захочешь, конечно.

— Я хочу, да. Спасибо… Спасибо, что предложил.

Я киваю.

— Что ж. Я просто… — я показываю на дом. — Посуда. Пойду помою её.

— Я помогу.

— Руни…

— Ты обещал, — говорит она, шагая передо мной. — Ты обещал, что позволишь мне помочь сегодня.

Я обречённо открываю дверь и придерживаю для неё. Вот только пёс несётся к нам и забегает первым. Я таращусь на него.

Он зашёл внутрь. Раньше он никогда этого не хотел.

Он скулит и смотрит на Руни, не сводя с неё больших карих глаз.

Руни переступает порог, затем приседает перед ним и медленными, размеренными движениями гладит его по всему телу.

— Ты такой милашка, — воркует она с ним, ласково массируя возле ушей. Пёс закрывает глаза и мечтательно покачивается.

Везучий ублюдок.

— Ему можно в дом? — спрашивает она, когда он начинает бродить туда-сюда.

— Всё в порядке, — я наблюдаю, как он всё обнюхивает, держа ушки торчком. Затем косится то на постель, то на меня.

— Не перебарщивай, — говорю я ему.

Он бежит ко мне и лижет мою ладонь. Я до сих пор не могу переварить, что ему комфортно в доме. Но потом я наблюдаю, как он семенит за Руни на кухню, не сводя с неё глаз, и всё встаёт на свои места. Он сделает что угодно для неё. Ну естественно.

Пока Руни гладит пса, я пускаю воду и добавляю средство для мытья посуды в раковину. Через несколько минут мытья я чувствую, что она выпрямляется и встаёт справа от меня. Она начинает ополаскивать тарелки, затем вытирать их. Пёс храпит на ковре позади нас.

Затем он громко пердит, отчего Руни издаёт хрюкающий смешок.

— Уже не хочешь, чтобы он оставался в доме? — спрашиваю я, оглянувшись на пса через плечо. Он пинается во сне и снова пукает.

— Ничуть, — отвечает она, мягко забирая тарелку из моих рук. Её пальцы задевают мои, и жар поднимается по моей руке, затапливая тело. — Он не виноват, что у него газы. Кажется, Скайлер скормила ему половину своего омлета.

Между нами воцаряется тишина, и пусть мне хотелось бы знать, как заполнить её ради Руни, я никогда не буду тем, кто ведёт светские беседы. Я не знаю, что сказать, и у меня нет на это энергии. И все же, пока я время от времени украдкой кошусь на неё за мытьём посуды, Руни кажется довольной, на её лице играет лёгкая улыбка, пока она делает свою часть работы.

Только когда вода уже уходит в слив, а влажное полотенце, которым она вытирала посуду, висит на её плече, Руни нарушает молчание.

— Акс, — тихо говорит она. Взяв недопитый чай, она обхватывает кружку и продолжает: — Сегодня… когда ты держал меня за руку, когда ты поцеловал меня…

— Извини, — выпаливаю я. Меня захлёстывает унижением, отчего к щекам приливает жар. — Я не… То есть, я не…

Слова испаряются на моём языке.

Я знал, что поступил неправильно. Ну, я не считаю неправильным то, что схватил её за руку, потому что чёрта с два она дотронулась бы до кишащей микробами руки Ллойда после того, как он поссал в лесах как грязнуля. Но целовать её… это был риск. Мне сложно читать людей, но всё тело Руни представляло собой портрет нервозности. Дрожащие конечности, бледная кожа, сильно закушенная губа, отчего я уже начинал волноваться, вдруг она прокусит до крови, а этого я допустить не мог, поэтому поцеловал её. Я поцеловал её, потому что надеялся, что это поможет, как и держание за руки.

И я надеялся, что мы больше никогда не будем об этом говорить, и если она возненавидела это, то не скажет об этом, подчиняясь своей вежливой натуре.

Но вот она собралась нанести удар.

Руни склоняет голову набок, изучая меня. Я поворачиваюсь, чтобы она не видела моего лица, беру свой остывший и противный чай. Но я всё равно его пью.

Прислоняясь к кухонному шкафчику, она обхватывает кружку руками, то макая пакетик в чай, то доставая.

— Я собиралась сказать тебе спасибо за это. Я знаю, это не входило в твою работу на сегодня, но это помогло.

Я ошеломлённо застываю.

— Это… помогло?

— Почему ты говоришь так удивлённо? Разве не поэтому ты это сделал?

— Поэтому, — медленно признаюсь я. — Я просто… удивлён, что это сработало.

— Ещё как сработало, — говорит она в свою кружку.

По мне проносится такое редкое и умиротворённое удовлетворение.

— Что ж… хорошо.

— Но это было весьма прямолинейно с твоей стороны.

Я резко поворачиваю голову к ней. Она улыбается. Она дразнит меня.

— Пожалуй… — я отпиваю глоток чая, затем пожимаю плечами. — Я же задолжал тебе один непрошеный поцелуй, так?

Она ахает, и этот звук эхом отдаётся на кухне. Одним плавным движением она хватает мокрое кухонное полотенце с плеча и замахивается, ударяя меня им по животу.

— Вот такой ты джентльмен, значит.

— Я никогда не говорил, что я джентльмен.

Она закатывает глаза.

— Как назвать мужчину, который всегда открывает передо мной дверцу машины и упорно спит в палатке, пока я захватила его дом?

— Мужчина, воспитанный Элин и Александром Бергманами.

Руни смеётся.

— Ладно. Хорошо. Ты не джентльмен, Аксель Бергман. Ты хладнокровный повеса.

Глубокое, незнакомое ощущение смеха застревает в моей груди и рокочет. Оживившись от издаваемых нами звуков, пёс просыпается, затем перекатывается на спину, свесив язык. Руни вытягивает одну длинную ногу и мягко гладит его живот стопой в носке.

— На самом деле, ты задолжал мне извинение, — говорит она.

Я не доношу кружку до рта, не будучи уверенным, дразнится она или нет.

— За что?

Она крадёт глоток своего чая и улыбается про себя.

— За то, что сделал этот поцелуй таким хорошим.

— Я очень сожалею.

— Ты и должен, — чопорно говорит она. — В следующий раз, если поцелуй будет необходим по какой-либо причине, пожалуйста, сделай его абсолютно ужасным.

Я перевожу на неё и замечаю лёгкую, скрытную улыбку, играющую на её губах. Прислоняясь к шкафчику так, что нас разделяет раковина, я поднимаю кружку в жесте тоста.

— Сделаю всё возможное.

Глава 9. Руни

Плейлист: Wilco — You and I

Держа руки в карманах и нервно подёргивая коленями, я жду возле дома Акселя, глядя на небо, где птица кружит размеренными большими кругами.

Ломается веточка, и я резко разворачиваюсь на звук.

Аксель стоит на поляне, выглядя так идеально в своей стихии, что у меня перехватывает дыхание. Высокий, с прямой спиной, взъерошенными ветром волосами цвета растопленного шоколада. Он снова в поношенных джинсах и грязных ботинках, а мягкая выцветшая фланелевая рубашка в клетку расстёгнута на несколько пуговиц. Извечное угрюмое выражение ещё заметнее, поскольку у него проступает щетина и…

Ох, бл*дь.

— Ты носишь очки? — хрипло спрашиваю я.

Его руки поднимаются к оправе так, будто он не уверен, есть ли на нём очки.

— Эм. Да.

— Я никогда прежде не видела тебя в них.

— Линзы сегодня раздражают мои глаза, — отвечает он.

Очки в тонкой оправе, с пятнистым рисунком цвета кофе со сливками, и это подчёркивает насыщенный шоколадный цвет его волос и ресниц, а также едва заметные карамельные пятнышки в его зелёных глазах. Он выглядит абсолютно роскошно.

Едва подавив позорный стон нужды, я покрепче натягиваю шапку на голову, когда в реальности мне хочется натянуть шапку на всё лицо и скрыть румянец на щеках. Мой абсолютно платонический (в смысле полностью недосягаемый) муж только что перешёл из разряда «опасно горячий» в разряд «очкастый секс на ножках».

Жестокая, жестокая вселенная.

Закрыв глаза, я делаю глубокий успокаивающий вдох, а открывая их и чувствуя себя чуть менее взбудораженной, я вижу, что Аксель смотрит на мою руку. Я прослеживаю за его взглядом. А затем снова краснею.

Я всё ещё ношу своё кольцо. Мой взгляд бросается к его руке, и мой живот делает странный кульбит.

Он тоже по-прежнему носит его кольцо.

И ладонь с ним широко распластана, будто он только что разжал кулак и напряг руку. Он смотрит вниз и сжимает её обратно в кулак, глядя на своё кольцо.

— Я, ээ… — он прочищает горло. — Я только что осознал, что тоже не снял своё. Оно на удивление… комфортное.

Я тихо смеюсь, покосившись на гладкий ободок из белого золота.

— Аналогично. Ну то есть… мы могли бы просто носить их, для перестраховки… то есть, для аутентичности. Особенно учитывая, что приедет команда… не то чтобы я намекаю, что строители — жуткие типы, большинство из них — нормальные люди, но всегда есть плохие, и я бы не возражала носить универсальный символ «я не свободна», чтобы ко мне не подкатывали. Не то чтобы я говорю, что ко мне постоянно подкатывают, или что они будут подкатывать ко мне… — я хватаю ртом воздух, выдав этот словесный кошмар и заставляя себя остановиться.

Что за катастрофа. Я уже годами не выдавала такой словесный понос из-за нервозности.

Аксель проводит костяшками пальцев по своим губам, и наблюдая, как при этом его обручальное кольцо сверкает на левой руке, я испытываю странное ощущение в животе. В хорошем смысле странное.

— Меня это устраивает, — говорит он наконец.

— Супер! — отвечаю я ему. — Хорошо. Окей.

— Готова?

— Ага. Непременно. Родилась готовой.

Он поворачивается и начинает идти, поправляя большой рюкзак за спиной.

— Что у тебя за припасы такие? — спрашиваю я, начиная шагать шире, чтобы нагнать его.

— Это сюрприз, — отвечает он.

Я поправляю гораздо меньший рюкзак за своими плечами и с любопытством кошусь на него.

— Сюрприз?

Он кивает.

У Акселя для меня сюрприз. Он спланировал этот поход для нас. Зачем?

— Аксель?

Медленно останавливаясь, он косится в мою сторону, но держит глаза опущенными.

— Да?

— Почему мы делаем это?

В воздухе повисает молчание, если не считать звуков ветра на близлежащей воде. Аксель трёт шею сзади, затем поправляет очки.

— Не каждый же день ты выходишь замуж. Даже если… это по нетрадиционным причинам.

Совсем как когда он держал меня за руку, когда он целовал меня, когда он спросил, как я, во время фотосессии, это неожиданно мило. У меня вырывается мягкий смешок.

— Справедливо.

Удовлетворившись, Аксель поворачивается и снова начинает шагать.

— Я чувствую себя виноватой, что не подготовила сюрприз для тебя, — говорю я ему. — Если бы я знала, что мы празднуем наш нетрадиционный брак, я бы что-нибудь придумала.

Аксель показывает вперёд, где небольшой ствол дерева пересекает тропу. Я его перепрыгиваю.

— Ты сделала более чем достаточно. Благодаря тебе, спасение дома стало возможным. Это всё, что мне нужно. Скажи мне, если я иду слишком быстро, — добавляет он.

Я хмуро кошусь на него.

— Не волнуйся обо мне. Меня в последнее время немножко потрепало, но я не хрупкий цветочек.

— Я… — он колеблется, приподнимая ветку, в которую я чуть не врезалась. — Я просто стараюсь быть внимательным. Я склонен не замечать, когда иду слишком быстро для других людей, что несложно, учитывая, какой у меня широкий шаг.

— О. Точно, — я нервно откашливаюсь. — Итак… куда мы идём?

Он бросает взгляд в мою сторону, и очки делают это вдвойне горячим. «Очень грубо с вашей стороны, очки. Очень грубо».

— Ты учишься на юрфаке Стэнфорда, — ровно произносит он, — но не знаешь определение слова «сюрприз»? Планка стандарта для абитуриентов явно опустилась.

— Ой, ха-ха! Очень смешно.

Его губы подёргиваются, будто он вот-вот улыбнётся, но выражение лица снова становится серьёзным, и я даже не уверена, случилось ли это.

— Я не знала, что место нашего назначения — это тоже сюрприз, умник.

— Это сюрприз, — отвечает он. — Осторожно.

Я перепрыгиваю небольшую канавку как раз вовремя, чтобы не подвернуть лодыжку.

— Я думала, этот поход не должен быть сложным.

Он пожимает плечами.

— Наверное, сложный, если ты новичок.

— Аксель Бергман. Не знай я лучше, я бы подумала, что ты стараешься меня раздразнить.

Снова подёргивание губ. Я добьюсь от него улыбки!

— Я отвечал на твой вопрос, — говорит он. Но спустя мгновение добавляет: — И может, немного поддразнивал.

— Типичное поведение мужа.

Он качает головой.

— Я вырос не с таким поведением. Мой папа знает, как себя вести.

— Я точно видела, как твой папа дразнит твою маму.

Аксель показывает на тропинку поменьше, отходящую от главной тропы, и идёт туда первым.

— Верно. Но он знает, какое поддразнивание ей нравится, и как далеко он может зайти, и он никогда не переступает черту.

Я улыбаюсь.

— Твои родители такие милые. Сразу видно, что они до сих пор очень влюблены.

— Это угнетает, — говорит он. — Я слишком много раз заставал их целующимися.

— Что ж, ну откуда-то же взялись ещё пятеро детей…

— Так, хватит, — перебивает он, зажимая ладонями уши и морща нос.

Я хохочу.

— Я понимаю. Но в то же время это кажется мне очень милым. Мои родители не были… — я обрываю себя на середине предложения и оглядываюсь по сторонам, спеша сменить тему. — Итак, мы идём вверх. Любование закатом?

Аксель косится в мою сторону, его взгляд поднимается к моему лицу, затем к небу.

— Почему ты сменила тему?

— Вежливо было бы просто подыграть упомянутой смене темы.

— Это не моё, — говорит он. — Вежливость. Она дерьмово мне даётся. Например, когда я попросил сказать мне, если я иду слишком быстро, и каким-то образом я намекнул, что ты хрупкая.

Я прикусываю губу.

— Уф. Это моя вина. Прости.

— Загладь свою вину. Скажи то, что ты собиралась сказать, — он быстро тянется в сторону от тропы, ломает длинную палку о своё бедро, затем вручает мне половину. — Должна подойти.

— Я… чего?

Он ставит палку, упирая её концом в землю, и вкладывает её в мою руку.

— Палка. Продолжай.

— Что, с палкой или с темой?

— И то, и другое, — говорит он, используя вторую половину палки для себя и мягко подталкивая меня вперёд.

Пока мы идём дальше, я пробую эту палку для опоры, и мне нравится, как она упирается в землю и даёт мне опору.

— Мои родители просто не были такими.

— Какими такими? — спрашивает он.

Я смотрю на землю, сосредотачиваясь на своих шагах.

— Влюблёнными. Как минимум, они не были влюблёнными долго.

Я слышу, как Аксель медлит позади меня, затем оборачиваюсь через плечо. Он хмуро смотрит в землю. Какое-то время мы идём молча, и Аксель показывает в новом направлении, где тропа вьётся всё выше и выше.

— Я не знаю, что сказать, — признаётся он.

— Иногда нечего сказать. И это нормально.

Он косится на меня, и наши глаза на мгновение встречаются, после чего он отводит взгляд.

— Ты можешь поговорить об этом ещё, — предлагает он. — Если хочешь. Я послушаю.

В моём горле встаёт ком, и я смотрю прямо перед собой.

— Тут мало что рассказывать. Они развелись, когда я поступила в колледж. Видимо, они считали важным оставаться вместе ради меня, пока я училась в старших классах. Думали, будто я не видела, какими несчастными они были до этого. Теперь моя мама проводит большую часть года в Италии, потому что ей нравится климат и Пауло, её второй муж. Мой папа большую часть времени посвящает работе, потому что это он любит. Мои родители, конечно, любят и меня, и я их тоже люблю, и они оба стали счастливее после развода, просто мы не так близки как семья… воу!

Аксель вскидывает руку и хватает меня за предплечье, как будто он ещё наперёд меня знал, что я споткнусь о камень. Моё тело накреняется вперёд, а потом немедленно выпрямляется за счёт надёжности его хватки.

— Порядок? — спрашивает он.

Я киваю, утопая в смущении из-за того, что споткнулась и только что рассказала ему всё это.

Зачем я так изливаю душу? Может, это близость, рождённая нашим неожиданным партнёрством, вся та работа, что мы проделали, чтобы свадьба случилась. Может, это просто интенсивность того, что он так близко, уделяет мне больше внимания и разговоров, чем прежде. Может, это всё чёртовы очки.

— Что такое? — спрашивает Аксель, заметив, что я пялюсь на него.

Я отворачиваюсь, и мои щёки алеют.

— С очками ты напоминаешь мне книжного дровосека. Это пудрит мне мозги.

— Книжного дровосека? — он морщит нос. Срань господня, он такой горячий, когда морщит нос. — Что?

Я пытаюсь оттолкнуть его, но Аксель ловко уворачивается, отчего я спотыкаюсь. И снова его рука взмётывается, ловит меня за локоть и возвращает обратно на тропу.

— Скорее уж книжный ниндзя, — говорит он перед тем, как отпустить меня.

— У тебя правда впечатляющие рефлексы. С твоим-то ростом и такими рефлексами ты наверняка был вратарём в футболе. Я права?

— Я всегда предпочитал играть в защите, но да, я начинал футбольную карьеру как правый защитник, и в итоге из меня сделали вратаря.

— Ты играешь до сих пор?

— Не сейчас, когда шалаш разваливается, но в остальном да. Всего лишь любительская лига. А ты?

— Слишком занята. Но надеюсь вернуться, когда закончу с обучением.

Показав вперёд, он говорит:

— Почти на месте.

Я прослеживаю за его жестом туда, где деревья редеют, и вечернее солнце заливает землю мандариновым светом. От этого вида я останавливаюсь как вкопанная.

— Это… вау.

Аксель встаёт рядом со мной, любуясь всем этим и не сводя глаз с горизонта.

— Это моё любимое место.

Я смотрю на него, и он смотрит на меня. И я слишком отчётливо помню поцелуй на церемонии. Учёный во мне хочет снова и снова и снова затевать тестовые поцелуи с Акселем. Посмотреть, было ли это исключением, или действительно каждый его поцелуй будет вызывать у меня слабость в коленях.

Но даже если так, то что? Что я буду делать, заведу привычку целовать мужчину, за которого я вышла замуж, покуда не отправлюсь домой?

Даже я не настолько хороша в отделении одного от другого. Поцелуй на церемонии — это одно; трогательно продуманный, милый жест с его стороны, которого я не ожидала. Особенно учитывая, что до недавнего времени я готова была поклясться, что Аксель вообще не считает меня привлекательной. Надо же хоть немного испытывать влечение к кому-то, чтобы целовать кого-то вот так, верно?

Это не имеет значения. Не может иметь. Придётся довольствоваться тем поцелуем.

— Руни?

— А?

Уголки его губ самую чуточку приподнимаются, и он отводит взгляд, смотря на опускающееся солнце.

— Проголодалась? — спрашивает он.

Я смотрю на него — взъерошенные тёмные волосы и ресницы, длинный нос, легкая щетина, которую я так и представляю царапающей мои бёдра.

— Умираю с голода.

* * *

— Ну, Акс, если ты решишь больше не писать картины, думаю, твоё призвание — это вегетарианские безглютеновые закуски, — гладя свой набитый живот успокаивающими круговыми движениями, я смотрю на закат и роскошное небо сливовых, персиковых и розовых оттенков.

— Может, и придётся, — бормочет он.

Поправив свой рюкзак, который я использую как подушку, я смотрю на него. Закинув руки под голову и смотря на горизонт, он выглядит таким глубинно серьёзным.

— Что случилось? — спрашиваю я. — С картинами?

Он не отвечает немедленно. Я вижу, как крутятся его шестерёнки, как напрягается его челюсть, после чего он говорит:

— Я не могу писать то, к чему привык.

— Это плохо? — спрашиваю я. — То есть, разве не естественно, что эстетика художника со временем эволюционирует?

Он прочищает горло, всё ещё глядя на закат.

— Да. Однако то, что я могу писать сейчас — это не для публики.

— Что ты имеешь в виду?

Он вздыхает.

— А я думал, что это у Скайлер много вопросов.

Я приподнимаюсь на локте и бросаю в него листочек, но он даже не поводит бровью.

— Я любопытствующая душа, — говорю я ему.

— Ну, тогда тебе просто придётся остаться любопытствующей на эту тему.

— Ладно, — я плюхаюсь обратно на спину и смотрю на горизонт. — Не стоит благодарности, между прочим.

Аксель бросает на меня сексуальный взгляд искоса через очки.

— За что?

— Я съела слишком много. Поработала на благо команды и пошла на такую жертву, чтобы тебе не пришлось волочь всю эту еду обратно. Теперь она у меня в животе, а не у тебя на спине.

Губы Акселя снова подёргиваются в очередной подавленной улыбке. Его взгляд останавливается на моих губах.

— Я рад, что тебе понравилось.

Меня заливает жаром, тёплым и насыщенным, как гаснущий свет солнца, в котором купается всё вокруг.

— Очень понравилось.

Он хрипло сглатывает, его глаза темнеют. Но потом он снова смотрит на горизонт.

— Почему это твоё любимое место? — спрашиваю я.

— Лучшее место для рассвета и заката. Мои любимые периоды суток.

— Готова поспорить, ты любишь их рисовать.

Поднимается ветер, ерошащий его волосы.

— Нет.

— Нет? В смысле нет?

— Я никогда не писал пейзаж рассвета или заката.

— Почему? — спрашиваю я, тоже взглянув на закат.

После долгой паузы он говорит:

— Обещаешь, что не будешь смеяться?

Я слегка поворачиваюсь лицом к нему.

— Конечно.

— Я никогда не писал пейзаж рассвета или заката, потому что… я не уверен, что смогу запечатлеть их должным образом. В оба этих времени суток свет меняется так быстро, что это невероятно сложно. У меня есть страх, что я не сумею верно это передать, и это испортит для меня эту вещь, которую я люблю, которая столь прекрасна, что заставляет что-то внутри меня… — он кладёт руку на сердце и потирает. — Болеть.

Я смотрю на него, ошеломлённая и неожиданно тронутая.

Я задала Акселю вопрос о картинах, а получила ответ о нём. О том, как глубоко он чувствует, как он строг к себе.

— Думаю, я понимаю, — тихо говорю я.

Аксель косится в мою сторону, и наши взгляды встречаются.

— Да?

— Чем глубже ты любишь, тем больше риск разочарования, боли и потери. Чем больше ты заботишься, тем с большей болью ты можешь столкнуться. И всё же я надеюсь, что ты не позволишь этому останавливать тебя вечно, — говорю я ему. — Страху провала, страху не оправдать те ожидания, которые ты перед собой поставил и которые кажутся чертовски высокими. Потому что… ну, ты не думал, что глубина твоих чувств к этой теме — это та самая причина, по которой ты тот, кто лучше всего сможет написать это на холсте?

Его взгляд ускользает, возвращаясь к солнцу, от которого осталась лишь бронзовая полоска. Молчание длится так долго, что я начинаю беспокоиться, вдруг обидела его, зашла слишком далеко, говорила слишком долго. Я делаю вдох и задерживаю дыхание, и во мне нарастает ужас.

— Нет, — говорит он наконец. — Об этом я не думал.

Его ответ краткий, но я чувствую, что он просто погрузился в свои мысли, обдумывая то, что я сказала.

Я выдыхаю с облегчением.

— Думаю, если кто-то и может сделать это, написать нечто столь многогранно прекрасное, то это ты, Аксель.

— А если я сделаю это ужасно? — спрашивает он.

— Искусство субъективно. Ты ему судья, верно? Конечно, у тебя есть свои стандарты, но может, ты придёшь к пониманию, что их нужно скорректировать, или что они изначально были неоправданными. Может, ты сделаешь несколько неудачных попыток, прежде чем придёшь к тому, чем будешь гордиться, и что будет именно таким, как ты хотел, — я аккуратно протягиваю руку и убираю листик, который я бросила в его волосы. — Может, даже чем-то бОльшим.

И тогда я осознаю, насколько я близко, и что в какой момент я почти наклонилась над ним.

— Ты… — Аксель хрипло сглатывает. Его глаза темнеют, не отрываясь от моего рта.

— Я…?

Он резко садится.

— Ты не возражаешь, если мы пойдём обратно? Уже темнеет, и я не хочу, чтобы ты подвернула себе что-нибудь на обратном пути.

Моя челюсть возмущённо отвисает.

— Подвернула себе что-нибудь на обратном пути? Слушай, Беар Гриллс, не все мы заучили местность наизусть, — я пытаюсь пихнуть его, но он опять проворно уворачивается и вскакивает, позволив мне повалиться на траву. — Ты должен был повести себя галантно и поймать меня, — напоминаю я ему, распластавшись на земле.

Он качает головой.

— Ты всё никак не выучишь этот урок.

— Какой же?

— Что я не тот человек, на которого можно рассчитывать в том, что я тебя подхвачу.

Моё сердце ухает в пятки.

— Ты говоришь про себя не очень лестные вещи.

— Лестные или нет, это правда, — он упаковывает остатки нашего пикника, затем взваливает рюкзак за плечи. — Давай. Подъём.

Встав и надев свой рюкзак, я делаю то же, что делаю всегда. Натягиваю улыбку и стараюсь сохранить лёгкую атмосферу.

— Это было здорово, Аксель, спасибо.

Он кивает.

— Вообще-то, — я останавливаюсь на тропе. — Есть ещё кое-что.

Последние несколько дней я поддавалась его настоянию, чтобы я оставалась в хижине, пока он продолжает кантоваться в палатке. Но так не может продолжаться на протяжении всего моего пребывания здесь.

— Меня больше не устраивает, что ты спишь в палатке, пока я остаюсь в твоём доме. Я не…

— Руни, мне нравится спать на природе. Это комфортно и умиротворённо. Я не мученик, — тихо говорит он. — Поверь мне.

Ладно, он не мученик, он просто чёртов упрямец.

— Я готова вести переговоры, — сообщаю я ему. — Я позволю тебе спать в палатке…

— Ты позволишь мне?

— Так я и сказала. Я позволю тебе перекантоваться там для сна, если ты и я вместе поужинаем в доме, а потом ты в комфорте приготовишься ко сну. Горячая еда и душ в доме для тебя, а не то, чем ты обходился до сих пор.

Он массирует переносицу под очками.

— У меня в студии есть место, чтобы помыться.

— Ага, и я так понимаю, это предназначается для того, чтобы смыть краску и помыть кисти, и это место непригодно для того, чтобы там принимал душ взрослый мужчина с ростом выше среднего. Подобающий приём пищи и подобающий душ в доме. Эти условия не обсуждаются.

Он устало вздыхает.

— Угораздило меня жениться на адвокате.

— На почти-адвокате, — напоминаю я ему. — Просто я от природы хороша в спорах. Семейная черта Салливанов.

Наши тени становятся всё длиннее, пока мы какое-то время идём в тишине.

— Ладно, — ворчит он.

— Превосходно. Начинаем с сегодняшнего вечера. Мы уже поужинали, так что когда вернёмся, ты первый идёшь в душ.

— Нет. Гости идут первыми.

— В противном случае, — небрежно говорю я, поправляя рюкзак, пока мы ускоряемся вниз по тропе. — Я всегда могу заселиться в отель, чтобы ты вернулся в свою кровать. Уже поздно, но в крайнем случае я могу пересидеть ночь в зоне отдыха, пока завтра не освободится номер…

— Исключено, — он сердито смотрит на меня. — Ты…

— Неисправима? — сладеньким тоном подсказываю я.

Он бурчит себе что-то под нос, затем марширует вперёд по тропе. Остаток нашей прогулки проходит в тишине, но я не возражаю. Пусть мой муж недосягаем для моих рук, моих глаз это не касаются. Они бесстыже любуются его телом сзади.

Когда мы доходим до начала тропы у поляны возле его дома, Аксель резко останавливается, отчего я спотыкаюсь и едва не врезаюсь в него.

Мне любопытно, что его остановило, поэтому я пытаюсь проследить за его взглядом. Я ничего не вижу в почти абсолютной темноте, только лёгкие очертания его палатки, а подальше небольшой дом.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Скунс, — отвечает он, мрачно вздохнув.

Глава 10. Руни

Плейлист: Feist — The Circle Married The Line

Аксель выходит на поляну, направляясь к его палатке.

— Держись на расстоянии, — говорит он.

Я игнорирую этот указ и иду немного поодаль от него, пока он осматривает участок. Когда дует ветер, я улавливаю какой-то не особо сильный, но явно неприятный запах. Этого оказывается достаточно, чтобы я зажала нос пальцами.

— Ты уверен, что это скунс? — спрашиваю я, говоря в нос.

— Нет, — отвечает Аксель, приближаясь к своей палатке. — Я думаю, это маленькая цветочная феечка потанцевала здесь и разбрызгала свой цветочный парфюм.

— Заметка себе на будущее. После долгого дня Аксель становится ворчливым засранцем.

Лицо Акселя искажается отвращением, пока он обходит свою палатку по периметру.

— Заметка себе на будущее, — говорит он. — Аксель всегда ворчливый засранец.

— Это неправда, — парирую я, всё так же говоря в нос и следуя за ним. — Ты был очень даже неворчливым со Скайлер, когда она за бранчем похвалила твои блинчики и черничный соус, и ты составил такую приятную компанию за пикни… — я умолкаю на полуслове от рвотного позыва. — Господи Иисусе, — я ахаю, разворачиваюсь и бегу к дому, прочь от места, где запах сильнее всего.

Стоя у двери, я щурюсь и всматриваюсь в темноту, дожидаясь, пока появится Аксель. Наконец, он материализуется из теней, выглядя бледным.

Я убираю пальцы с носа и осторожно принюхиваюсь. Здесь запах не так плох.

— В чём дело? — спрашиваю я.

— Он в моей палатке.

Мои глаза выпучиваются.

— Внутри твоей палатки?

Звук шуршания заставляет Акселя вздрогнуть. Снова демонстрируя свои ниндзя-навыки, он отпирает дверь позади меня и затаскивает меня внутрь прежде, чем я успеваю хоть пикнуть от удивления.

Дверь захлопывается, и он прислоняется к ней изнутри.

— Эти говнюки поистине вызывают ужас, — говорит он.

— А что, скунсы… агрессивные?

Он бросает на меня резкий взгляд, затем отталкивается от двери. Сняв рюкзак со спины, он с гулким ударом бросает его на стол, затем проходит на кухню.

— Их запах — это агрессия против моего носа.

Я поворачиваюсь, наблюдая, как Аксель открывает шкафчик над холодильником и достаёт бутылку.

— Это что?

— Способ справиться, — он зубами выдёргивает пробку, выплёвывает её, затем наливает щедрую порцию в небольшой стеклянный стакан. — Хочешь? — предлагает он.

Я качаю головой и сдерживаю улыбку.

Он замечает моё выражение и застывает, не донеся стакан до рта.

— Скунсы — это не смешная проблема, Руни.

— Я просто никогда не видела тебя настолько на взводе.

— Этот грызун с вонючей задницей, — говорит он, жестикулируя стаканом, — ползает по моим ценным вещам, и зная моё везение, чёртов пёс наверняка подойдёт, рассердит его и заставит обрызгать там все мои вещи, и тогда всё придётся заменять на новое.

По мне ударяет чувство вины.

— О. Я об этом не подумала. Прости.

Аксель мрачно бурчит в стакан, после чего осушает… его весь. Вау. Ладно. А потом наливает себе ещё одну порцию.

— С Гарри всё будет в порядке? — спрашиваю я.

Он хмурится.

— Кто такой Гарри, чёрт возьми?

— Пёс, — отвечаю я, снимая рюкзак и плюхаясь на кровать.

— У этого пса нет имени.

— Со вчерашнего дня есть, — сообщаю я ему, скидывая ботинки и со вздохом падая на матрас. — Мы с Гарри решили, пока обедали вегетарианскими сосисками на костре (между прочим, он обожает вегетарианские сосиски), что ему нужно имя и любящий хозяин. На следующие пару недель я беру эту роль на себя.

— Исключено, — говорит он.

— Почему?

— Когда ты уедешь, у него будут ожидания от меня.

— И это так плохо? — спрашиваю я.

— Да, — поставив стакан, он разворачивается и прислоняется бёдрами к столу, демонстрируя мне ширину своих плеч и узкую талию. Он проводит обеими руками по волосам и дёргает пряди. — Иди в душ первой, — говорит он.

— Ладно, командир.

— Ворчливый командир. Не только по вечерам. Не только после долгого дня. Всегда. Тут никаких ложных ожиданий.

Вздохнув, я отталкиваюсь от кровати.

— Ладно. Я пойду в душ. Но тогда ты следующий.

— Вся моя чистая одежда сейчас в палатке, — отвечает он. — Нет смысла.

Я вхожу на кухню и прислоняюсь к столу рядом с ним, близко, но не прикасаясь.

— У меня есть пара пижамных шортов, в которых твои длинные ноги будут смотреться просто отлично.

Аксель резко поворачивается ко мне. Его губы подёргиваются.

— Это не смешно.

— Знаю, — я смотрю на него и улыбаюсь. — Но если не смешно, это не означает, что ты не можешь посмеяться. Иногда смех — это всё, что у тебя есть.

Он смотрит в свой стакан.

— Если уж на то пошло, я стащу тот твой халат, который висит в ванной.

Я представляю свой красный шёлковый халат, который я держу в ванной на случай, если Аксель будет в доме, и мой нудизм окажется неуместным. У меня вырывается удивлённый смешок.

— Видишь? — говорю я ему. — Это было не так уж сложно, правда?

* * *

Аксель соглашается на душ, вспомнив, что в студии у него есть пара заляпанных краской джинсов и выцветшая, чуть менее запачканная краской футболка. Его волосы мокрые, одежды льнёт к высокому, худому телу, заставляя меня воображать, как он выглядит, когда пишет свои картины, нахмурив лоб и погрузившись в творческий процесс.

Я испытываю укол разочарования, зная, что этот крохотный проблеск Акселя в его естественной среде — это всё, что я получу. Помрачнев из-за этого, я сползаю ниже по кровати, уютно устроившись в пижамных брюках и толстовке КУЛА. Аксель сидит на краю матраса и смотрит в окно, его глаза не отрываются от скунса, который бродит вокруг его палатки. Прошло несколько часов, но животное отказывается уходить.

— Почему бы тебе не поспать на диване и отказаться от бдения за скунсом?

Аксель не моргает, его взгляд прикован к окну.

— Тогда скунс победит, — отвечает он. — Прекрати искушать меня обещанием сна, Маргарет.

Я ударяю его подушкой, заставив охнуть.

— Шшш, — серьёзно говорит он. — Скунс.

— Моё имя ты унесёшь с собой в могилу, Аксель Бергман. Я сокрушаюсь о том дне, когда мне пришлось разделить с тобой свидетельство о браке.

— Я не знаю, почему ты так недовольна. Маргарет — это симпатичное имя.

Его юмор такой сухой, так что я не могу понять, дразнит он меня или нет, поэтому я снова ударяю его подушкой. Для гарантии.

— Эй, — он берёт подушку и ударяет меня в ответ. — Прекрати. Я говорил искренне.

Я кладу подушку себе под голову.

— Оно мне не идёт. Родители выбрали его, потому что это имя папиной матери, и потому что оно похоже на мамино имя — Марго. Но это просто не в моём духе.

Уголок рта Акселя слегка приподнимается, но в остальном фокус его внимания не нарушен.

— Это хорошее имя. Просто не подходящее. Ты Руни.

Моё нутро совершает кульбит. Мне так нравится этот Аксель — который слегка дразнится, больше разговаривает, сидит на кровати и берёт скунса измором. Который целует меня и ведёт в поход посмотреть на закат. И я знаю, что утром он исчезнет. Я знаю, что стены поднимутся обратно, вещи встанут на свои подобающие места, и я осознаю, что буду скучать по этому кусочку времени, когда он обращался со мной так, будто я не просто ещё одна персона на периферии его жизни.

После долгого промежутка молчания, на протяжении которого я не так уж скрытно пялюсь на Акселя в очках, он спрашивает:

— Почему Гарри?

— Пёс назван в честь другого моего мужа, единственного и неповторимого Гарри Стайлза, естественно. Потому что, как и сам идол, этот щенок заставляет меня улыбаться и движется в своём ритме.

На подбородке Акселя дёргается мускул, и он делает ещё один глоток виски.

— Этот парень переоценён.

— Следи за языком. Гарри Стайлз — это дар человечеству.

Аксель пожимает плечами. Между нами воцаряется тишина.

Чувствуя, что ко мне начинает подкрадываться сонливость, я выпиваю свою ежедневную таблетку иммунодепрессантов, благодаря которым капельницы наиболее эффективны, и запиваю их большим глотком воды. От этих таблеток меня тошнит, так что я принимаю их прямо перед сном в надежде вырубиться прежде, чем подступит тошнота. Я зарываюсь в одеяло и тянусь к электрической грелке, с которой всегда сплю и которую взяла с собой.

Всё ещё глядя на улицу, Аксель спрашивает:

— Живот болит?

Я медлю, держа руку над грелкой, которую засунула под толстовку.

— О, ээ… — я прочищаю горло. — Ты умеешь хранить секреты?

— Думаю, я доказал, что умею.

— Так вот… у меня ВЗК. Язвенный колит.

Аксель косится в мою сторону, не совсем встречаясь со мной глазами в темноте.

— Я не знаю, что это.

— Воспалительное заболевание кишечника. Сексуальный термин, знаю. Это аутоиммунное заболевание, поражающее толстый кишечник.

Аксель притих. Я стараюсь подавить нервозность, вставшую комом в горле.

— Извини, если это причиняет дискомфорт, — бормочу я. — Я знаю, что разговоры про проблемы с кишечником и походы в туалет — это не самая вежливая тема…

— Я не испытываю дискомфорт, — говорит он. — Просто… — развернувшись на кровати, он реально прекращает бдение за скунсом, чтобы повернуться лицом ко мне. — Звучит серьёзно.

— Ну, это может быть серьёзным. В моём случае всё неплохо контролируется. Ну, контролировалось, когда я в старших классах впервые заболела, и мне поставили диагноз. Но в последнее время всё вышло из-под контроля, и это одна из причин, по которой я здесь, живу в твоём доме вместо того чтобы доучиваться на юрфаке.

Аксель смотрит на мои руки, оберегающе накрывшие мой живот, затем берёт одну мою руку и притягивает к себе. Изучая мою ладонь, он проводит пальцем по моей линии жизни.

— Мне жаль.

— Всё хорошо, — тихо говорю я ему, ошеломлённо наблюдая, как он прикасается ко мне в своей манере. Нежно. Бережно. — Это было правильное решение.

— Тебе не нужно говорить, что всё хорошо, — отвечает он. — Это больно, не так ли?

«Во многих смыслах», — чуть не признаюсь я.

Я смотрю на него — лунный свет озаряет его лицо, его глаза не отрываются от моей ладони, которую он… массирует. Он массирует мою ладонь. Возможно, пока я была в душе, он выпил ещё больше виски.

— Всё не так уж плохо, — говорю я ему.

Он фыркает.

— Если ты так говоришь, значит, всё невыносимо.

— Иногда, — признаюсь я. — Но не сейчас. Дело скорее в том… как это влияет на всё. Именно эта часть сказывается на мне. Я принимаю новое лекарство, и оно работает, но что если… нет, когда… оно перестанет работать, и мне останется лишь надеяться, что новое лекарство будет не менее эффективным? Это хроническое заболевание, оно никуда не денется, и я всегда буду его иметь. Как это в будущем повлияет на мою способность делать свою работу? Взаимодействовать с клиентами, работать над делом, если меня тошнит, вечно надо бегать в туалет, или я вообще слегла в постель от боли?

Аксель замирает. Массаж прекращается.

— Чёрт, — бормочу я, пытаясь убрать руку. — Извини. Иногда я слишком много болтаю и…

— Руни, — его хватка на моей ладони становится крепче.

Я перестаю сопротивляться и смотрю на него.

— Да?

Он медленно кладёт мою руку обратно, затем берёт другую и начинает её массировать.

— Пожалуйста, не додумывай за меня. Я… — медленно сглотнув, он проводит большим пальцем по моей ладони, отчего я рефлекторно выгибаюсь от удовольствия. — Иногда мне просто нужно время, чтобы сказать то, что я хочу сказать. И когда люди перебивают, это сложнее.

— Извини, — шепчу я. — Я нервничаю, когда я говорю об этом.

Он кивает.

— Я понимаю. Но со мной тебе не надо нервничать.

Мои глаза щиплет от слёз. Это всего лишь немного доброты, но она направлена на такую деликатную часть моей жизни, что это ощущается как самое крепкое объятие, как самая широкая улыбка, как самый сладкий поцелуй. Так приятно, когда тебя принимают, не только говорят, но и показывают, что я могу быть не только улыбчивой Руни или счастливой Руни, но и любой Руни. Даже той, что иногда пи**ец как больна.

Я улыбаюсь, надеясь сморгнуть наворачивающиеся слёзы, но одна скатывается по щеке. Аксель замирает, заметив это. Затем аккуратно протягивает руку и стирает слезу большим пальцем. Его ладонь накрывает мой подбородок сбоку, кончики пальцев шёпотом проходятся по коже. Мои веки слегка опускаются от удовольствия, мягкого и нежного как свет звёзд.

Мне так сильно хочется податься навстречу утешению его нежности. Я хочу, чтобы это оказалось чем-то большим. Но мне нужно помнить, кто мы, что было сегодня — брак, но не по любви, утешительный поцелуй, поход в знак благодарности. Жесты благодарности за помощь Акселю, не больше. И всё же я тоже хочу выразить ему мою благодарность. За то, что позволил мне почувствовать себя в безопасности. Принял меня. Увидел меня настоящую.

Моя ладонь скользит по покрывалу к его ноге, по его жёсткому бедру, обтянутому джинсами. Я оставляю свою ладонь там, запрокинув голову, прильнув к его ладони у моего лица. Глядя на мои губы, Аксель наклоняется ближе, запуская пальцы в мои волосы. Я тоже подаюсь ближе, наши рты совсем близко. Но я останавливаю себя, не желая повторять историю из прошлого.

— Могу я поцеловать тебя? — спрашиваю я.

Его глаза темнеют, не отрываясь от моих губ.

— Я собирался задать тебе тот же самый вопрос.

Я мягко снимаю очки с его носа и складываю дужки, после чего аккуратно кладу их на прикроватную тумбочку.

— У нас есть небольшая проблема.

— Какая? — хрипло спрашивает он.

— Ты пообещал, что если понадобится ещё один поцелуй, ты сделаешь его ужасным.

У Акселя вырывается нетвёрдый вздох, и он наклоняется ближе.

— Я не собираюсь сдерживать это обещание.

Моя ладонь ложится на его грудь, и его ладонь обхватывает мою, крепко прижимая к его телу.

— Я надеялась, что ты так скажешь.

И именно в этот момент он притягивает меня ближе, его губы находят мой рот, такие тёплые, нежные и идеальные, что у меня перехватывает дыхание. Это такой поцелуй, который я никогда и не думала испытать. Такой, что тепло нарастает в глубине меня, а затем разливается и переполняет каждую клеточку моего тела. Такой, от которого начинает раздражать потребность в воздухе и тот факт, что у тебя всего лишь две руки, чтобы чувствовать.

Я растворяюсь на кровати, когда тело Акселя вытягивается рядом с моим, высокое и сильное, а его руки обхватывают меня, притягивая ближе.

— Ужасно? — спрашивает он, хрипло дыша.

Я вцепляюсь пальцами в его футболку и дёргаю ещё ближе.

— Кошмарно. Тебе стоит попробовать ещё раз.

Я чувствую, как он колеблется буквально на секунду.

— Ты ведь сказала бы мне, если бы всё на самом деле было ужасно? — тихо спрашивает он.

Встретившись с ним взглядом, я убираю волосы, упавшие ему на лоб.

— Сказала бы, и это не ужасно. Обещаю.

Его губы снова накрывают мои, теперь уже более крепкими, более настойчивыми, глубокими и долгими поцелуями, пока его ладонь скользит по моей талии.

— Мы не должны этого делать, — говорит он.

— Наверное, не должны, — соглашаюсь я, проводя ладонью по его рёбрам, ощущая крепость его тёплого и сильного тела. — Но это день нашей свадьбы. Предлагаю дать самим себе поблажку.

Он стонет, когда я прикусываю его нижнюю губу.

— Только сегодня.

— Только сегодня, — шепчу я, когда он привлекает меня к себе рывком, и наши тела вплотную прижимаются друг к другу.

Наклонив голову, он снова встречается с моими губами, и его пах прижимается к моему. Я чувствую жёсткий бугор в его джинсах и ахаю. Мои губы раскрываются, и я ощущаю его вкус — мятная зубная паста и прохладная вода, но в основном сам Аксель. Меня обжигает жар, буквально плавящий разум.

Ох, это опасно. Потому что теперь я хочу большего. Я хочу ощутить его язык и зубы. Я хочу, чтобы его ладони стискивали мою талию, раскачивая меня навстречу ему. Я хочу, чтобы он наполнил мои ладони, наполнил меня, чтобы его вес вжал меня в матрас, а изголовье ударялось о стену в одном ритме с нашими телами.

Словно уловив опасное направление моих мыслей, Аксель дарит моим губам ещё один долгий, мягкий поцелуй, затем отстраняется.

— Почему ты остановился? — шепчу я, слишком возбудившись, чтобы переживать о своей гордости.

Он садится и надевает очки обратно. Мягко убирает мои волосы с лица, спутавшиеся от его пальцев. Но он не отвечает мне. Он лишь проводит кончиком пальца по моему лбу, по виску, по переносице и к другому виску, после чего его касание проходится по линии моей челюсти, затем к губам. Потом он повторяет всё снова, и эти убаюкивающие ласки заставляют мои глаза закрыться. Это заставляет меня откинуться на подушку и сонно улыбнуться.

А когда я вновь открываю глаза, мир уже солнечный и яркий, а кровать пустует.

Если не считать маленькой бумажки, лежащей на подушке возле меня. Приподнявшись на локте, я подвигаю бумажку к себе. Рисунок. Пёс, выглядящий в точности как грейхаунд Гарри, и пузырёк для реплики, как в комиксе.«Скунс ушёл. Знаю, мы планировали обниматься, но держись подальше ради своего же блага, ибо это я его отпугнул».

В качестве подписи там нарисован крохотный отпечаток лапы и небрежно нацарапано «Гарри».

Я улыбаюсь этой бумажке и забираю её с собой, когда встаю с кровати. А потом я надёжно прячу её в чемодане, надеюсь, что она не будет последней.

Глава 11. Аксель

Плейлист: Harry Styles — Sunflower, Vol. 6

После того, как куча вещей, случившихся в дерьмовое время, создаёт самый сюрреалистичный период в моей взрослой жизни, я последние две недели ждал, что ещё пойдёт наперекосяк. Но я работал с Беннетом, Паркером и их командой, которые выкладывались по полной, трудясь над шалашом, и дела идут лучше, чем ожидалось.

Короче говоря, всё пошло поразительно хорошо.

По крайней мере, если не слишком задумываться о том, насколько сильно я сторонюсь Руни. Как и в случае с моим браком, сдерживание моего обещания выполнялось формально, как сказал Беннет, а не на деле. Последние четырнадцать дней я ночевал в палатке (скунс, слава богу, не обрызгал её, только умял мою заначку из батончиков гранолы), но я держу обещание и каждый вечер принимаю душ в доме. Делал ли я это после того, как видел, что она выключила свет, чтобы шансы на разговор практически испарились? Да. Да, делал.

Что касается ужина, формально я также делил ужины с ней. Когда Беннет и Паркер дали мне расписание, и я увидел, что оно растягивается до 20:00, я предложил подавать команде простой ужин, доставляемый из кафе Сары в «Шепарде», поскольку с наследством я могу это себе позволить. Если я организую групповой ужин, мне не придётся сидеть напротив Руни за столом, в тишине моего дома, терпеть её мягкий запах цветущего луга, наблюдать, как она вздыхает и улыбается за едой.

Так что каждый вечер на протяжении двух последних недель я собирал себе тарелку и убредал прочь в поисках столь необходимого умиротворения и тишины после работы в беспрестанном шуме инструментов, оборудования и выкрикиваемых реплик. Потом я сидел несколько минут за столом, чтобы мое присутствие засчиталось.

Руни всегда здесь, за другим концом стола. Она сидит рядом со Скайлер, делит безглютеновую еду и оживлённый приватный разговор, которым я стараюсь не слишком интересоваться.

Если Руни возражает против того, как я обхожу правила, то она ничего не сказала. И это нормально. Нет… хорошо. Я не хотел бы, чтобы она возражала, чтобы ей не было всё равно, что вместо ужина для нас двоих в хижине получается шумное сборище громких людей.

— Аа, — тянет Парк, когда я прихожу с прогулки. Он улыбается мне и подкладывает себе ещё курицы. — Как здорово, что ты присоединился.

— Приберегли тебе место, — говорит Беннет, добавляя себе на тарелку салат.

Моргнув и оторвавшись от наблюдения за Руни, я опускаюсь на свободный стул за столом.

— И как у нас дела этим вечером, мистер Бергман? — спрашивает Паркер.

— Нормально, — мямлю я, стащив булочку из корзинки, которую передают мимо меня.

— Нормально? — Беннет со стуком опускает салатную миску. — Да мы отжигаем в доме. Ты в курсе, верно? Всё критичное и срочное заменено, отремонтировано или в процессе и уже стабилизировано. У нас идеальная погода, никаких задержек с материалами. Мы на несколько дней опережаем график…

— Эй! — Паркер показывает на него вилкой с наколотым кусочком курицы. — Не сглазь.

— Tournesol! — кричит один из парней. — Передай воду, пожалуйста?

Руни отвлекается от разговора со Скайлер, затем улыбается парню и передает ему графин с водой. Я наблюдаю, как он улыбается в ответ, и что-то в самом центре моей груди лопается.

— Как он её назвал?

Беннет смотрит то на меня, то на парня, сидящего недалеко от Руни. Я укладывал с ним полы, но даже сейчас не могу вспомнить его имя. Я помню его лёгкий французский акцент, но имена запоминаю дерьмово.

— Кто, Вик? — переспрашивает Беннет. — Он зовет её Tournesol. Это означает «подсолнух».

Моя ладонь так крепко стискивает столовый нож, что костяшки пальцев пульсируют.

Паркер прочищает горло, затем наклоняется к Беннету.

— Если тебе интересно, Аксель в порядке. Он не страдает от сексуального неудовлетворения и определённо не ревнует. Просто он женился на женщине, которую явно хочет, а теперь избегает её и придерживается целибата. Прошло две недели. Сколько ещё осталось?

— Две, — бормочу я. — Она едет домой на День Благодарения. Это ласковое обращение. Все её так зовут?

— Все в команде, да, — Беннет пожимает плечами. — Это начал Вик, а потом прижилось. Она каждый день приходит и проводит время со Скайлер с того момента, как я забираю её со школы, и до ужина, так что парни познакомились с ней.

— Что?

— Ага, — беззаботно отвечает он. — Просто в это время ты всегда удобно отсутствуешь.

Руни смеётся над какими-то словами Вика — белые зубы, искрящие глаза, и чёрт возьми, он даже заслужил её ямочки на щеках — обе ямочки.

— Кстати, — Паркер тянется за себя, к кухонному островку, и берёт два безглютеновых кексика, присланных Сарой, затем поворачивается и ставит их передо мной. — Почему бы тебе не предложить Скай и Руни десерт?

Движимый той скручивающей, ноющей болью за рёбрами, я хватаю кексы и иду вдоль стола туда, где сидят Руни и Скайлер, склонившиеся над листком бумаги.

— Так понятно? — спрашивает Руни.

Скайлер смотрит на меня, затем обратно на бумагу, где написано что-то вроде химической реакции.

— Не очень, — говорит она.

Руни опускает плечи.

— Блин. Я пытаюсь придумать, как ещё это объяснить.

— Объяснить что? — спрашиваю я.

Руни поднимает взгляд, и её улыбка не такая широкая, как мне хотелось бы, когда наши взгляды встречаются. Она смотрит обратно на листок.

— Скайлер сказала, что они сегодня в школе делали вулкан из пищевой соды и уксуса, и она хотела знать, как это получилось. Я только что показала ей химическое уравнение реакции между бикарбонатом натрия и уксусом, то есть, слабым раствором уксусной кислоты. На самом деле, это две разные реакции, вы знали?

Она показывает на формулу и продолжает:

— Первая — это кислотно-основная реакция, когда смешивают уксус и пищевую соду. Ионы водорода в уксусе реагируют с ионами натрия и бикарбоната в пищевой соде, и реакция приводит к двум новым веществам: углекислота и ацетат натрия. А вторая реакция — это реакция распада, и она немножко отличается. Углекислота, образовавшаяся в результате первой реакции, распадается на воду и углекислый газ, отсюда и пузырьки.

Мы таращимся на неё. Скайлер качает головой.

— Что ты только что сказала?

Руни выпячивает губу, очаровательно надувшись.

— Прости, Скайлер. Я не знаю, как ещё это объяснить. Вот почему учителя — настоящие суперзвёзды. Они не просто изучают свой предмет, но и учатся преподавать его другим.

Я приседаю, подвигаю бумагу ближе, затем беру их ручку. Я быстро рисую молекулы и помечаю их условными обозначениями, принятыми в периодической таблице и использованными Руни — наверняка не совсем точно, но опираясь на её уравнение. Затем подвигаю бумагу к Руни.

— Почему бы тебе не нарисовать стрелки, что куда идёт в реакции. Используй чёрные чернила для первой, а потом, — я достаю ещё одну ручку из заднего кармана, — синие для второй.

Скай подпрыгивает на сиденье, глядя на рисунок.

— Да! Сделай это!

Руни с любопытством глядит на меня. Когда она забирает ручку из моей руки, её пальцы вскользь задевают мои. Она прикусывает губу и прищуривается.

— Что? — спрашиваю я.

— Наглости тебе не занимать. Подходишь тут с безглютеновым десертом и идеальным решением моей проблемы.

Она дразнит меня. Думаю, мне нравится, когда она меня дразнит, даже если обычно я поначалу не понимаю. Это стоит того — наблюдать, как она притворно сердито смотрит на меня, а потом догадываться.

— Приношу свои извинения.

— Прощён, — объявляет она, развернувшись на стуле и завершая диаграмму реакции. — Вот, Скай. Диаграмма помогает? Что думаешь?

Скайлер откусывает от кексика и улыбается.

— Я поняла! Это так круто. Вам двоим надо написать учёную книжку. Ты будешь писать слова, Руни. Дядя Акс нарисует картинки.

Когда эта мысль проносится в моей голове, по конечностям растекается странное, нервирующее тепло.

Руни улыбается, забирая свой кексик, который я поставил на стол.

— Может, через пару дней мы заставим дядю Акса рисовать что-нибудь из биологии. Что скажешь, Акс? Одноклеточные организмы?

— Почему не завтра? — дуется Скайлер.

— Завтра мне нужно съездить и получить лекарство, — говорит Руни и кусает кекс.

Мой взгляд резко устремляется к ней.

— Ты в порядке?

Она улыбается и снова кивает.

— Ага. Это лекарство нужно мне раз в шесть недель, и срок подошёл. Я позвонила в клинику своего доктора, и администраторы там — просто мечта. Они договорились о чем-то здесь, и мне организовали запись на завтра, — обратившись к Скайлер, она добавляет: — От этого лекарства я становлюсь очень сонной, так что я, наверное, отрублюсь и просплю ужин. Так бывало в прошлом. Но скоро мы продолжим с того, на чём остановились, ладно?

Скайлер как будто задумывается, снова кусая кекс.

— Наверное.

— То есть, ты просто заберёшь лекарство и вернешься? — спрашиваю я, всё ещё сидя на корточках между ними.

Руни жуёт и качает головой.

— Нет, я получаю лекарство там, затем возвращаюсь домой… то есть, сюда.

— Тогда я тебя отвезу.

— Что? — Руни моргает, уставившись на меня. — Зачем тебе это делать?

— Ты сказала, что лекарство делает тебя уставшей. Что потом ты отрубаешься. Я бы предпочёл, чтобы это произошло на моей кровати, а не на шоссе.

— Аксель, — она закатывает глаза. — Я выражалась образно. Я могу доехать обратно.

— Мы живём в относительно удалённой местности. Куда бы ты ни направлялась, дорога займёт относительно немало времени.

Она пожимает плечами.

— Полчаса.

Полчаса. Как будто это ерунда, что она в летаргическом состоянии сядет за руль.

— Я тебя отвезу. Скажи мне, когда.

— Но это займёт несколько часов. Это заставит тебя на полдня отвлечься от дома. Ты не обязан…

— Руни. Позволь мне подвезти тебя.

Вздохнув, она косится на Скайлер.

— С тобой дядя Акс тоже так командует?

— Ага, — отвечает Скайлер, уминая кексик. — Когда он присматривает за мной, он заставляет меня вовремя ложиться спать.

Руни смеётся и говорит мне:

— Ладно. Я это ценю. После лекарства я довольно быстро становлюсь уставшей, так что, может, это к лучшему.

— Хорошо, — я встаю, и моя ладонь задерживается на спинке её стула. Та самая, что с обручальным кольцом.

Чисто для того, чтобы держать всех подальше от неё. Не потому, что она моя или типа того. Не потому, что я чувствую себя токсичным собственником (ну, не слишком токсичным собственником), а потому, что она здесь, чтобы расслабляться, отдыхать и быть сама по себе, а не для того, чтобы её дразнила и донимала флиртом куча симпатичных подтянутых парней её возраста, которые работают над домом и зовут её подсолнухом.

— Дядя Акс! — орёт Скайлер, выдёргивая меня из моих мыслей.

— Да, Скай.

— Я попросила у папы и БиБи собаку как у тебя, и они сказали нет, но они разрешили мне завести рыбку.

Присев так, чтобы мы оказались на одном уровне, я спрашиваю:

— Как ты её назовёшь?

— Рейчел Карсон, — говорит Скайлер.

— Почему Рейчел Карсон?

Руни улыбается и наблюдает, как Скайлер соскальзывает со стула и скачет по воображаемым классикам в прихожей.

— Руни рассказала мне про неё, — объясняет Скайлер, — и потом я взяла книги в библиотеке, и она такая крутая. Она заставила людей обратить внимание на распрыскивание яда, который должен был убивать вредителей, но на самом деле заставлял болеть людей, животных и растения. Ты знал, что Руни хочет быть таким юристом? — она кружится и драматично заявляет: — Юристом, спасающим токсичные химикаты.

— Может, специализирующимся на них? — переспрашиваю я.

Руни пожимает плечами и улыбается шире.

— Думаю, ей понравилось, что «спасающим» звучит как что-то супергеройское.

Пребывая в своём мире, Скайлер плюхается обратно на свой стул и доедает последний кусочек кексика.

— Она хочет помогать людям, которые заболели от химикатов, говорить об этом судьям, и заставлять компании лучше заботиться о Земле, когда они используют химикаты. И поскольку она изучала химикаты, она сможет хорошо делать свою работу. Я тоже так хочу. Я хочу изучать естественные науки, говорить судьям о науке, помогать людям и сделать мир свободным от ядов.

У неё нос испачкался в креме, и я вытираю это пятнышко.

— Ты можешь заниматься всем, чем захочешь, Скай.

— Я знаю, — счастливо отвечает она.

Когда я кошусь на Руни, наши взгляды встречаются. Её выражение мне не удаётся прочесть, но я знаю, что оно мне не знакомо — лоб нахмурен, глаза смотрят мягко, губы изогнулись в лёгкой улыбке. Покраснев, она отворачивается и теребит ручку, а потом обёртку от кекса.

Снова встав, я спрашиваю у неё:

— Во сколько ты хочешь выехать завтра для твоего визита к врачу?

— Запись на 12 часов дня, — говорит она. — Я бы хотела выехать в 11:15, для перестраховки.

Я киваю, затем неохотно отпускаю её стул и делаю шаг назад.

— Аксель? — тихо говорит она.

— Да?

Она отделяет остатки своего кекса от обёртки и слизывает с пальца капельку крема.

— Спасибо за доставку десерта.

Я говорю себе, что не буду пялиться на её полные губы, обхватившие её палец. Я не буду наблюдать, как её палец покидает губы с чувственным причмокиванием.

Вот только я стою и мучаю себя, пока не остаётся ни крошки.

Две недели прошло. Осталось ещё две.

* * *

— Нам туда, — говорит Руни, показывая на вход. — Но серьёзно, тебе необязательно заходить. Если захочешь просто вернуться за мной, я освобожусь через два часа.

— Ты не хочешь, чтобы я заходил?

Она медленно выдыхает, кусая губу.

— Ну то есть… я бы не возражала.

— Тогда я пойду с тобой. Показывай дорогу.

Я иду за ней, определяю наименее оживлённую часть помещения и прислоняюсь к стене. Руни заполняет необходимые бумаги, затем находит меня и встаёт справа от меня.

— Можешь сесть, — говорю я ей. — Я просто предпочитаю стоять.

Она дёргает коленями и качает головой.

— Нормально. Если стоять, легче справиться с нервами.

— Ты нервничаешь?

Она кивает.

— Я не большая фанатка игл.

Игл?

Моя кожа покрывается холодным потом.

— А что это за лекарство?

Руни не замечает моей паники, погрузившись в свои тревоги.

— Капельница. Поэтому я и пробуду тут два часа.

Ох, бл*дь. Сидеть тут два часа и смотреть на Руни с иглой в руке. Мне надо убираться отсюда.

Я мог бы изобразить звонок, притвориться, будто в шалаше случилось что-то непредвиденное. Руни бы улыбнулась и повела себя вежливо, когда я скрылся. Она бы сказала, что с ней всё будет хорошо.

Но наблюдая за тем, как она смотрит ток-шоу по телевизору, при этом толком ничего не видя, сжимая руки в крепкие, нервные кулаки за спиной, я понимаю, что не уйду. Тоже глядя в телевизор, я протягиваю руку, пока наши костяшки пальцев не соприкасаются.

У Руни перехватывает дыхание. Она моргает, затем быстро сглатывает, не сводя глаз с экрана. А потом её кулак медленно разжимается, кончики её пальцев задевают мои, и наши руки крепко сплетаются.

— Дыши глубоко, — говорю я ей, пока мы смотрим на телевизор.

Она кивает.

Я наклоняюсь чуть поближе, и мой нос задевает её волосы.

— Нет, правда, вдохни глубоко.

Она нервно смеётся, делает медленный глубокий вдох, затем следующий. Я дышу вместе с ней, говоря себе, что это не так уж плохо, что я нормально справлюсь. Конечно, мне не нравится, когда иглы вводят в меня (и под «не нравится» я имею в виду «до смерти боюсь»), но если это делается с кем-то другим, то готов поспорить, ничего страшного. Полный порядок.

Когда её зовут по имени, Руни сжимает мою ладонь, затем отпускает. Но двинувшись вперед, она оглядывается через плечо, будто убеждаясь, что я иду за ней. Я ободряюще киваю, затем придерживаю дверь для неё и медсестры, когда мы выходим из комнаты ожидания.

Когда я краем глаза замечаю стойку капельницы, мои колени превращаются в жидкость. Дыша глубоко, я стискиваю челюсти так, что ноют зубы, и сжимаю кулаки, отчего ногти отрезвляющими и болезненными полумесяцами впиваются в мои ладони. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении, пока медсестра направляет нас к алькову с откидывающимся креслом, на которое Руни осторожно садится. Рядом есть другое кресло — у стены, но достаточно близко, чтобы я мог держать её за руку, если ей это нужно.

Чёрт, да это, пожалуй, нужно мне.

Пока Руни отвечает на вопросы медсестры, подписывает бумаги и поддерживает светскую беседу, я сижу неподвижно, закрыв глаза и представляя хорошие вещи. Тихую прогулку по лесу, успокаивающее спокойствие, когда ты стоишь позади стены водопада, последняя моя картина, которая мне понравилась.

Но тут ладонь Руни сжимает мою, и мои глаза распахиваются.

— Нормально? — спрашивает медсестра, потирая большим пальцем вену Руни.

Мир слегка плывёт.

— Ага, — бодро отвечает Руни, говоря убедительно, вот только она стискивает мою ладонь с такой силой, что вот-вот переломает мне кости.

— Большой глубокий вдох, — говорит медсестра.

Я вдыхаю одновременно с Руни, глядя куда угодно, только не на иглу, приближающуюся к её руке. Я в порядке. Всё в порядке. Всё будет хорошо. Но тут Руни дёргается от боли и издает жалобный звук.

Вот тогда-то мир погружается в темноту.

Глава 12. Руни

Плейлист: mxmtoon — fever dream

— В одно мгновение ты держал меня за руку, — говорю я Акселю, чьё откидное кресло припарковано прямо рядом с моим, — делал глубокий вдох рядом со мной. А в следующее уже повалился на кровать.

Медсестра усмехается про себя и проверяет капельницу, подающую мне лекарство.

— Бедняга. Вот подожди, когда у вас появятся дети. Ему придётся отдельную койку ставить.

Аксель всё ещё выглядит мертвенно-бледным, пока я держу его за ладонь. Он косится на мою руку и тут же закрывает глаза обратно.

— Всё закончилось? — хрипло спрашивает он.

— Что, милый? — спрашивает медсестра. — Капельница? О нет, только начинается. Мы накроем всё полотенцем, чтобы не было видно. Должно помочь.

Медленно выдыхая через нос, Аксель сжимает мою руку.

— Извините.

Во мне нарастает нечто опасно близкое к привязанности.

— Почему ты извиняешься?

— Потому что я упал в обморок, — натянуто говорит он.

— Ты пытался поддержать меня, — я смотрю на него — губы поджаты, кадык так выраженно выступает при глотании. — Ты остался, хоть иглы и пугают тебя, и это многое значит.

— Хм, — он сжимает мою ладонь и снова роняет голову на спинку кресла.

— Постарайтесь не упоминать это слово, — шепчет медсестра, подмигивая мне.

— Извини, Акс, — я потираю большим пальцем его ладонь, рисуя, как мне хочется надеяться, успокаивающие круги. — Я хуже всех.

— Нет, неправда, — отвечает он. — Этот почётный титул достается скунсам.

— Вот вам сок, — медсестра ставит коробочку яблочного сока на подлокотник его кресла.

Аксель благодарит её, но не открывает глаза и не пытается взять коробочку. Его кожа до сих пор белая как бумага.

Я беру сок, протыкаю положенное место трубочкой и подношу к его губам.

— Открывай.

Он открывает рот и принимает трубочку, принимаясь медленно пить.

— Хочешь услышать научную шутку? — спрашиваю я.

Повернувшись в мою сторону, он открывает глаза и на кратчайшее мгновение смотрит прямо на меня, после чего эти сногсшибательные изумрудные радужки скрываются за веками.

— Конечно.

— А вот не скажу. Молчание — золото. Понял? Ну золото как химический элемент, — я издаю хрюкающий смешок и вздыхаю.

Аксель медленно качает головой.

— Это не шутка. Это каламбур, достойный моего занудного учителя химии в восьмом классе.

— Эй, слышь, — я снова постукиваю трубочкой по его губам, пока он не раскрывает губы и не продолжает пить. — Довожу до твоего сведения, что я собиралась стать занудным учителем химии для восьмого класса.

Он хмурится.

— Что изменилось?

Я смотрю на коробочку сока, кручу трубочку.

— Это долгая история.

— У меня есть время.

Вздохнув, я бросаю на него взгляд, но его глаза закрыты, и если он чувствует, что я смотрю на него, то не показывает этого.

— Да многое изменилось. Отчасти мой характер — я очень азартно соревнуюсь сама с собой и стремлюсь к достижениям. Отчасти моя семейная жизнь.

— Твоя семейная жизнь?

— Брак моих родителей был не самым крепким. Много напряжения и ссор шёпотом на кухне, пока они думали, что я занимаюсь, смотрю телевизор или уже легла в кровать наверху. Однажды ночью я спустилась попить воды, и как раз когда я собиралась войти на кухню…

В моём горле встает ком, когда я вспоминаю эту яркую картину. Мне снова тринадцать, во рту больно от брекетов, волосы собраны в небрежный хвостик, я вся состою из длинных тощих конечностей, и моё тело ещё не обзавелось изгибами. И я вижу как сейчас — моя мама напирает на моего папу, и её лицо исказилось болью.

Выдёргивая себя из воспоминания и проглатывая комок слёз, я как никогда благодарна за тихий нрав Акселя, за его терпеливое молчание. Он не подталкивает меня, не давит. Он просто забирает у меня коробочку сока и переплетает наши руки.

— Мои родители ссорились, — говорю я ему. — И я подслушала то, что не должна была. Оказывается, я результат незапланированной беременности от интрижки, которую они закрутили, пока вместе работали над фильмом.

Аксель молчит, но он слушает. Я чувствую его внимание, его присутствие, пока он наблюдает за мной и нежно водит большим пальцем по моей ладони.

Натянув свою улыбку «я в порядке», я объясняю:

— Услышав, что я была ошибкой, я хотела доказать, что я стоила всех этих проблем. Я думала, что может, если я сделаю всё правильно, если получу лучшие отметки и самые высокие баллы, они не будут воспринимать меня так и станут счастливее. Они осознают, что приняли верное решение, родив меня и поженившись, а потом они снова влюбятся, и мы наконец-то станем близкой, счастливой семьёй.

Я пожимаю плечами, моргая и глядя в потолок, чтобы слёзы, от которых всё расплывается, не пролились из моих глаз.

— Так что я погрузилась в это. И к тому моменту, когда я поняла, что это не сработает, я уже выпустилась с отличием и получила академико-спортивную стипендию до последнего курса. И пока моя семья будто разваливалась на куски, я укрепляла себя достижениями. Основная специальность — биохимия, вторичная специальность — государственно-муниципальное управление. Поступила в Стэнфорд на юрфак. Думала, что нашла карьеру, которая несёт в себе некий смысл и не создаст слишком сильной нагрузки на моё тело. И все эти усилия подарили мне маму, которая живет в Итали, папу, который женат на своей работе, и лекарства, чтобы справиться с той ценой, которую моё тело заплатило за весь этот стресс. Я знаю, что они сделали всё возможное, и что они по-своему любят меня. Но иногда люди любят тебя на максимум своих возможностей, но этого всё равно недостаточно.

В воздухе повисает молчание. Мои щеки горят, пока я перевариваю всё, что я сказала, и как долго я говорила. Всё, что я сдерживала годами, просто хлынуло наружу.

Аксель по-прежнему тихий, задумчиво хмурится. Он сжимает мою ладонь. А потом медленно привлекает к себе так, что моя голова ложится на его плечо.

— Ты далеко не ошибка, — говорит он. — Ты же знаешь это, верно?

Я киваю и вдыхаю чистый, успокаивающий запах кедрового дерева и шалфея, согревающий его кожу.

— Да, я знаю.

— Вот и хорошо, — Аксель снова закрывает глаза и кладёт наши переплетённые руки себе на живот. Я чувствую твёрдые мышцы под его рубашкой, размеренное дыхание. Какое-то время мы просто сидим в тишине, пока не приходит медсестра, чтобы проверить мою капельницу.

Когда она уходит, на сей раз оставив пакетик безглютеновых крендельков на соприкасающихся подлокотниках наших кресел, Аксель запускает руку в свой задний карман и достаёт маленькую книжку. На обложке изображены мужчина и женщина в одеждах эпохи Регентства, сцепившиеся в пылком объятии.

— Читаешь исторические романы? — спрашиваю я у него.

Аксель открывает пакетик крендельков и подносит один к моему рту.

— Это мой брат виноват. Вигго забил мою библиотеку мрачными герцогами и дерзкими синими чулками.

Я улыбаюсь, когда он кладёт кренделёк мне на язык.

— Ты собирался читать его, пока ждёшь меня?

Он кивает.

— Этот роман неплох.

Я снова устраиваюсь на его плече и жую свой кренделёк.

— Можешь почитать мне. Если хочешь.

— Если ты пообещаешь никогда не говорить Вигго, что я действительно получаю от них удовольствие.

— Обещаю. А почему?

— Потому что если он узнает, то будет невыносимо самодовольным, — прочистив горло, Аксель открывает книгу (не там, где он загнул уголок страницы, а в самом начале), затем делает паузу и скармливает мне ещё один кренделёк. — А теперь готовься. Я потрясающе изображаю английский акцент.

* * *

Я начинаю гадать, может, Аксель не столько мрачный, сколько открывающийся постепенно. И может, когда он открывается кому-то, это заставляет его слегка паниковать.

Потому что переход от молчаливого гиганта, с которым я поверхностно знакома, к внимательному, заботливому парню, за которого я вышла замуж и с которым сроднилась на почве обдолбанного распорядителя церемонии, сногсшибательного заката и фобии игл, и обратно к серьёзному тихому мужчине, везущему меня домой — это прямо ночь и день… и снова ночь. Как будто едва начав открываться мне, он захлопнулся обратно.

Последние две недели он был недосягаемым. Я ожидала этого. Я тоже нуждалась в расстоянии между ними. Мне совсем не нужно было поддаваться своим пошлым мыслишкам о нём и чуть не воплощать их в жизнь, чёрт возьми. И мне не стоит так близко к сердцу воспринимать то, что он опять отстраняется.

Но я так падка на того Акселя, который держал меня за руку и продолжал кормить меня безглютеновыми крендельками. Который читал исторический роман, изображая разные голоса, отчего я так хохотала, что на нас даже покосились медсестры. Мы хором извинились, и у меня возникло то чувство «мы-вместе-против-всего-мира», как в день нашей свадьбы.

Это заставляет меня гадать, что может потребоваться, чтобы стать его другом. Просто другом, конечно же.

Но нужно действовать деликатно с тем, кто явно сторонится близости, который говорит вещи в духе «я не тот человек, на которого можно рассчитывать в том, что я тебя подхвачу», который не даёт кличку псу, хотя явно любит, и этот пёс явно его; который не хочет, чтобы у пса были от него ожидания. Так что я говорю себе не разочаровываться, когда Аксель везёт нас обратно в сгущающемся молчании и с хмурой гримасой.

Аксель не сводит глаз с дороги, его рука плавно переключает передачи. Я сонно прислоняюсь к окну, наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу, и стараясь не погружаться в угрюмость.

Когда мы возвращаемся в маленький домик, он открывает передо мной дверцу машины, закрывает обратно, отпирает входную дверь дома, придерживает и её тоже. Я плюхаюсь на кровать, бросаю сумку на пол. Теперь я слишком вымоталась, чтобы быть угрюмой.

— Ты выглядишь не очень хорошо, — Аксель стоит надо мной, скрестив руки на груди. Хмурится.

Я улыбаюсь ему, зная, что он подразумевает это не в грубой манере. Он просто прямолинеен, и тот факт, что он достаточно открыт, чтобы просто озвучивать свои мысли, по-своему очарователен.

— Я знаю. Мне будет лучше, когда я посплю.

— Но ты в порядке?

Ах, и снова эта милота, поданная с мрачной гримасой на гарнир.

— Ага, — я заваливаюсь на бок и сворачиваюсь калачиком на кровати.

Хмурая гримаса усиливается..

— Что ж. Мне лучше уйти.

— Ага. Ещё раз спасибо.

Он кивает. Открывает рот. Закрывает. Затем выходит наружу.

Затем дверь снова распахивается, и только его голова просовывается обратно.

— Позвони, если что-то понадобится.

Я сонно улыбаюсь.

— Обязательно, Аксель.

Снова кивнув, он закрывает дверь, на сей раз тише, и звуки его шагов стихают. К этому моменту я уже знаю, что не надо ожидать звуков двигателя джипа. Я жду, когда раздастся дружелюбное гавканье Гарри, хруст переломившейся веточки, после чего Аксель со свистом бросит её по воздуху, чтобы пёс за ней погнался. Он пешком пойдёт к шалашу, а пёс поковыляет за ним. Он ходит пешком при любой возможности.

Теперь я знаю о нём такие детали. И это странным образом утешает. А ещё это не относится к территории стратегического брака и платонических отношений. И это беспокоит. Просто я сейчас слишком устала, чтобы беспокоиться и анализировать.

Так что я закрываю глаза, позволив утомлению погрузить меня в сон. Как раз когда я начинаю задремывать, звонит мой телефон. Я сонно приподнимаю экран, чтобы прочесть имя контакта.

Уилла.

Я провожу пальцем, принимая вызов.

— Привет.

— Привет! Угадай, что? Я вернулась пораньше!

Мои глаза панически распахиваются, адреналин заставляет меня резко проснуться. План сводился к тому, чтобы сделать как можно больше основной работы в шалаше, пока Уиллы нет, потому что в этот период мы можем рассчитывать, что они с Райдером сюда не сунутся. Но что мне делать теперь, когда она вернулась пораньше? Сказать, что я здесь, и навлечь риск визита, или снова соврать ей?

Я не могу. Я не могу скрывать ещё одну деталь от неё. Только не тогда, когда я мысленно пишу признание во всём, что я от неё уже скрывала.

— Руни?

— Прости, это здорово! Как всё прошло?

— Очень хорошо, — отвечает она. — Я хорошо играла, пресса и спонсорство не были слишком проблемными, и одно мероприятие отложилось, так что я тут! Ты всё ещё в шалаше? Могу я к тебе приехать?

Я потею как свинья на барбекю. Что мне сказать?

— Ээ, я тут, да. Но…

«Думай, Руни! Думай!»

— Но? — подталкивает Уилла.

— Но… — над моей головой зажигается лампочка. — Аксель сказал, что ему нужно кое-что сделать в шалаше. Мне лучше не путаться у него под ногами, — и разве это неправда? — Почему бы мне не приехать к тебе?

— Ты уверена? — спрашивает Уилла. — Я бы с радостью пригласила тебя в гости, но я не хочу заставлять тебя ехать в Такому.

— Ты хотела сказать, ты не веришь, что я доеду до Такомы.

Она нервно смеётся.

— Ну, типа да.

— Я буду в порядке, — говорю я ей. — Для этого и созданы Гугл-Карты.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Я слышу улыбку в её голосе, когда она говорит:

— Тогда давай сделаем это!

Глава 13. Аксель

Плейлист: Cage The Elephant — Ready To Let Go

Руни отправилась к Уилле на выходные, и это не то облегчение, которого я ожидал. Я погрузил её чемодан в Субару Беннета — он настоял, чтобы она взяла его машину, поскольку на прошлой неделе Руни сдала обратно свою арендованную машину, а мой джип с механической коробкой передач она не может водить, даже если бы от этого зависела её жизнь. Затем я смотрел, как она вбивает адрес Уиллы в GPS, и заставил её пообещать, что она позвонит (без рук, через голосовое управление), если потеряется.

И с тех пор, как я проводил её взглядом, у меня в груди зародилось это ноющее ощущение, которое напоминает несварение сердца.

Оно мне совсем не нравится.

Обычно я был взял в руки кисть, проработал то, что назревает во мне, пока покрывал холст цветами в тишине моей студии. К сожалению, есть лишь одна вещь, которую я сейчас способен писать, если бы попытался, и это последнее, что мне стоит писать. Так что на этих выходных я планирую ошиваться в шалаше и отвлечь себя как можно большим количеством задач, которые я способен сделать в одиночку, пока команда не работает.

А значит, начиная с этого вечера, у меня есть два полных дня тишины. Больше никакой работы допоздна, поскольку все срочные задачи были выполнены, поэтому команда закончила работу в пять, и все уехали, что приносит глубинное облегчение.

Вот только это означает, что закончилась и доставка ужина из кафе, а это означает, когда Руни вернётся, мне придется смириться и делить приёмы пищи с ней. Как бы это ни было соблазнительно, сейчас нет смысла зацикливаться на том, как я переживу её стоны и вздохи, облизывание зубцов вилки и пальцев. С этой вызывающей стояки проблемой я разберусь по мере её поступления.

Нет, прямо сейчас я собираюсь смаковать то, что я впервые за долгих две с половиной недели останусь в одиночестве. Как только Паркер уберётся отсюда. Беннет уехал несколько часов назад, чтобы забрать Скайлер из школы, но Парк остался, прохаживается туда-сюда, проверяет прогресс, делает пометки.

— Акс! — зовёт он.

— Я тут.

Он выходит на крыльцо, где я стоял, наслаждаясь закатом, и закрывает дверь за нами.

— Ну? — я спрашиваю у него.

— Я не собирался говорить слишком много, поскольку я суеверен, — он постукивает по дому. — Но мы надираем задницу этому плану. Твоя цель была закончить к середине декабря, и всё выглядит прекрасно. Я мог бы сказать, что мы закончим на неделю раньше, если всё будет продолжаться в таком же темпе, но я не буду искушать богов строительства.

— Это многое значит, Парк. Всё, что вы сделали за такой короткий промежуток времени.

Беннет подъезжает в грузовике, поющий голос Скайлер доносится из открытых окон кабины. Он мигает фарами и сигналит, просто чтобы поприкалываться над нами.

Паркер машет им.

— Эй, ты нанял лучших. Я просто делаю свою работу, — мы вместе спускаемся по ступеням крыльца, и он идёт к грузовику. — Долго её не будет?

— Кого?

— Так, лапочка, не прикидывайся. Ты знаешь, о ком я говорю.

Я сглатываю — такое чувство, будто в моём горле застрял кусок горячего угля. Он обжигает до самого дна.

— Четыре дня.

Паркер улыбается.

— Предостаточно времени.

— Что это значит? — окликаю я.

Он не отвечает. Не могу сказать, что мне нравится, когда мои методы используют против меня.

Паркер запрыгивает в грузовик, раздаётся трио гудков, и они отъезжают от дома. Снова поднявшись на крыльцо, я закрываю глаза и наслаждаюсь этим — сгущающейся темнотой под моими веками, абсолютным уединением и тишиной.

Наконец-то.

Вот только по воздуху разносится слабое рокотание нового двигателя. Я держу глаза закрытыми. Говорю себе, что это кто-то просто свернул не туда. Вот-вот я услышу хруст гравия под шинами, выполняющими резкий U-образный разворот, звук стихнет и всё будет хорошо.

Вот только звуки двигателя становятся громче. Затем звук открывшейся и закрывшейся дверцы машины эхом разносится по поляне. Мои глаза открываются, затем выпучиваются от неверия.

— Оливер?

Мой самый младший брат повыше подтягивает спортивную сумку на плече и идёт в мою сторону, а его такси выполняет разворот и уезжает. Светлые волосы Оливера наполовину выбились из маленького хвостика на его затылке, а его серо-голубые глаза, копия маминых, покраснели. Он выглядит ужасно, что… необычно для него. Он золотой мальчик, последний сын, гениально одарённый в футболе, гениально одарённый в учебе. Жизнь складывается для Оливера наилучшим образом, и он выглядит соответствующе.

А ещё он выглядит так, будто подрос на 7 см с момента нашей последней встречи. Чем они там кормят их в КУЛА? Гормонами человеческого роста?

— Ты что тут делаешь, чёрт возьми? — спрашиваю я.

Оливер пытается улыбнуться мне, но это больше похоже на гримасу. Он смаргивает влагу, блестящую в его глазах, и шмыгает носом.

— Мне… надо было куда-нибудь уехать.

— Куда-нибудь уехать.

— Мне надо было уехать из колледжа на пару дней.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Ээ, — он хрипло сглатывает. — Я очень не хочу говорить об этом. Я просто хочу страдать.

— И это привело тебя сюда?

Вытерев нос рукавом, он пожимает плечами.

— Ага. Ты единственный в семье, в чьём присутствии мне хочется страдать.

— Ну спасибо?

Вздохнув, он сдёргивает резинку с волос, затем собирает волосы обратно.

— Я просто имел в виду, что ты позволяешь людям быть такими, какими им нужно быть. Все остальные в семье попытались бы исправить это, а это не то, что можно исправить.

Я смотрю на него, на этого мальчика, превращающегося в мужчину, и испытываю острый прилив желания защитить. Это заставляет меня сделать успокаивающий вдох и развести руки в стороны.

— Иди сюда.

Сделав два шага вперёд, Оливер бросается мне на грудь, один раз прерывисто всхлипнув, и я прижимаю его к себе. Если я сам контролирую объятия, это не слишком дискомфортно. Но когда руки других людей блуждают по мне, меня передёргивает. Однако Оливер слишком опустошён, чтобы обнимать меня в ответ. Он просто безвольно повис в моих руках и тихо плачет.

Внезапно я очень остро осознаю, что едва скрывается под моей рубашкой — цепочка, на которую я повесил кольцо Руни. Затем я вспоминаю, что до сих пор ношу своё кольцо. Я аккуратно снимаю его, всё ещё обнимая Оливера, и прячу в кулаке. Я повешу его на ту же цепочку, когда Оливер не будет видеть.

Вздохнув, Оливер отстраняется и вытирает глаза.

— Спасибо, — шепчет он.

Сунув руки в карманы (в том числе и ту, что с кольцом), я делаю шаг назад и киваю.

— Что тут происходит? — спрашивает он, показывая на оборудование, оставленное на участке, следы работы.

По мне прокатывается паника, но она быстро отступает. Он же ножовку от топора не отличит. Он понятия не имеет, что тут делается, и сколько это может стоить.

Я пожимаю плечами.

— Всего лишь кое-какой ремонт, пока идёт моё время здесь.

Он краснеет и трёт шею сзади.

— Ага, извини, что заявился.

— Ничего страшного. Ты можешь остаться. Просто я всё переворотил в шалаше, так что придётся довольствоваться моей хижиной.

Он стонет.

— Нам придётся идти пешком, да?

— Нет, блин, на метле полетим.

— Ха-ха, — бурчит он, перевешивая сумку с одного плеча на другого. — Это так в духе папы. Везде ходить пешком, хотя у тебя есть прекрасно работающий автомобиль.

— Ну, тогда воспользуйся этими тридцатью секундами, чтобы дать отдых твоим усталым ножкам перед безжалостным походом. Мне надо запереть тут всё.

Выключив освещение и убедившись, что всё на своих местах, я запираю дверь А-образного дома. Оливер со стоном спускается со ступеней, подстраивается под мой шаг и ворчит себе под нос.

— Ворчи сколько угодно, но ходьба полезна, — напоминаю я ему. — Она приводит мысли в порядок. И экономит топливо.

Снова стон.

— Мои ноги болят после утренней тренировки.

— Ну ты же хотел пострадать.

Он фыркает.

— Ну, хотя бы ты меня накормишь. Ты же накормишь меня ужином, правда? Я умираю с голоду.

— Да, Олли. Я приготовлю тебе ужин, — говорю я ему, пока пёс, которого я неохотно начал признавать как Гарри, бежит к нам и счастливо лает.

Вот вам и тишина с умиротворением.

И всё же, кажется, я благодарен за эти счастливые звуки, эхом разносящиеся между деревьев, пока мы идём. В отсутствие Руни всё уже кажется пустым, приглушённым… слишком тихим.

Я останавливаю себя, не давая развивать мысль в этом направлении. Это тупик, и нет смысла туда направляться. Сейчас она уехала всего на несколько дней, но вскоре она уедет навсегда. Она уедет, и жизнь будет продолжаться без неё.

Так должно быть.

* * *

Я готовлю простой ужин, и Оливер съедает столько, что хватило бы накормить трёх взрослых человек. Он почти беспрестанно зевает, но помогает мне навести порядок, а потом вырубается на моей кровати длинной, взъерошенной, храпящей двадцатилетней каланчой.

И снова мне негде спать. Оливер занял мою кровать. Я сегодня утром убрал палатку, когда Паркер дал мне добро оставаться в спальне на первом этаже шалаша, но я не могу сегодня ночевать там, не вызвав подозрений Оливера.

Последние несколько недель я не возражал против жизни в палатке, но спальня на первом этаже шалаша кажется логичным улучшением, поскольку теперь там можно жить, а ночами становится всё холоднее. Помещение до сих пор в суровом состоянии; придётся довольствоваться надувным матрасом на полу, но хотя бы там есть ванная и работающий водопровод. Когда я прокрадывался в свой дом поздно ночью, чтобы принять душ и приготовиться ко сну, стараясь не замечать Руни, спящую на моей кровати, и её светлые волосы, разлившиеся по белым подушкам как лужица солнечного света, это вызывало странные ощущения в моих внутренностях. Вызывало желание пригладить её волосы, прилипшие к щеке, натянуть одеяло до её подбородка.

А такое дерьмо вообще не должно приходить мне в голову.

Оливер храпит и бормочет себе что-то под нос. Смирившись со сном на диване, который хотя бы достаточно длинный для меня, я чищу зубы и отрубаюсь. Мои сны полны Руни. Руни идёт по тропинке с псом по имени Гарри. Руни смеётся, зажмурившись и ослепительно, широко улыбаясь. Руни в моей постели. Голая. Стонущая моё имя…

— Просыпайся, засоня!

Я резко сажусь и едва не бодаю Вигго.

— Какого хера, — я отталкиваю его. — Сначала он. Теперь ты? Вам тут что, хостел, чёрт возьми?

Вигго плюхается на дальний конец дивана, отодвигая мои ноги, пока его задница не занимает одну подушку.

— Чрезвычайно подавляемая часть тебя явно мечтает о посетителях. Зачем иначе держать запасной ключ над косяком? — он склоняет голову набок и изучает меня, ослепительно улыбаясь. — Ты такой милый с утра.

Возможно, я его убью.

— А ты сатанистски бодрый.

Он смеётся и похлопывает меня по ноге. Я пинаю его по спине, отчего он заваливается набок.

— Я бы сказал, что скучал по тебе, — стонет он, — но я не могу дышать. Думаю, ты сломал мне почку.

— Человеку для жизни нужна только одна, — ворчу я, закутываясь в клетчатое одеяло, под которым спал. Я хочу дрыхнуть как Оливер, который храпит точно в таком же положении, в котором он отрубился прошлой ночью. — Вигго, ты что тут делаешь?

Медленно поднявшись обратно, Вигго закидывает ноги на диван — прямо мне под нос. Я скидываю их обратно.

— Олли не ответил на звонок, — объясняет он. — А он всегда отвечает. Я не мог какое-то время отследить его (естественно, потому что он летел на самолёте, но я-то этого не знал), но когда он снова появился в сети, я сложил два плюс два и сообразил, что мне немедленно надо приехать для моральной поддержки.

Я хмуро смотрю на него.

— Ты отслеживаешь телефон Оливера?

— Только в чрезвычайных ситуациях. Он делает то же самое со мной. Всё с обоюдного согласия.

— Вы двое странные, — бормочу я.

Вигго приглаживает свои каштановые волосы (точь-в-точь того же оттенка, что и мои) и тяжело вздыхает.

— Возможно, я также избегаю мамы.

— Почему?

Он морщится и зажмуривается, пряча те бледные серо-голубые радужки, которые достались ему от мамы.

— Я просрал большой заказ на выпечку для одного из её бесчисленных благотворительных фигулин по сбору пожертвований. Она… была не в восторге.

Это вполне типично. Вигго — это воплощение хаоса. Десятки разных интересов, сотни талантов, но он не может остановиться на чём-то одном. Тогда как у меня есть лишь одно — рисование. Его харизма, может, и спасает его задницу на регулярной основе, но мама — одна из немногих людей, которых не очаровать.

Вигго косится в мою сторону.

— Давай. Прочитай мне нотацию.

— Я бы предпочёл, чтобы ты сварил мне кофе. Ты меня разбудил. Это меньшее, что ты можешь сделать.

— Я не пью кофе, так что едва ли я знаю, что тут делать, но…

— Забудь, — я откидываю одеяло и сажусь. — Не притрагивайся к моей кухне.

Нырнув рыбкой на освободившийся диван, Вигго занимает моё место. Расправляет одеяло на ногах, затем закидывает руки за голову.

— Я буду мятный чай.

Я награждаю его убийственным взглядом.

Он широко улыбается.

— Итак, О сказал тебе, что случилось?

Я качаю головой, наполняя чайник водой, затем неохотно кладу в кружку пакетик мятного чая.

— Сказал, что не хочет об этом говорить. Мы поужинали, прибрались, а потом он отрубился.

Вигго смотрит на меня так, будто у меня выросло четыре головы.

— И ты просто… удовлетворился этим.

— Ага, — я добавляю заранее смолотый кофе в графин с френч-прессом и вдыхаю аромат. Я предпочитаю вкус свежемолотых зёрен, но терпеть не могу шум кофемолки, так что Сара из «Шепарда» каждую неделю делает это для меня, когда я прихожу купить продуктов.

— Аксель, — устало произносит Вигго. — Когда Оливер говорит, что не хочет говорить об этом, это означает, что он очень хочет поговорить об этом.

— В этом нет никакой бл*дской логики.

— Поэтому я и приехал. Я знал, что тебе понадобится помощь. К тому же, похоже, тебе не помешает подмога в шалаше. Что вы там делаете?

Я застываю, держа в воздухе кипящий чайник. Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Вигго не настолько невежественный в таких вещах, как Оливер. Мне надо действовать аккуратно.

— Паркер и Беннет реализуют для меня кое-какие проекты. Ничего крупного.

Воцаряется опасная тишина, пока я наливаю кипяток в молотый кофе и в кружку Вигго. Практически с тех самых пор, как он научился ползать, я понял одно — когда Вигго притихает, что-то ужасное или уже происходит, или вот-вот произойдёт. Так что я готовлюсь к тому, что будет дальше.

— Понятно, — он садится, затем наклоняется в одну сторону, потянувшись к заднему карману. Клянусь, если он опять швырнёт в меня ещё один любовный роман, я…

С его ладони свисают персиково-розовые трусики.

— Между прочим, я нашёл это на полу в ванной.

Я медленно ставлю чайник. Выхожу с кухни. Забираю у него трусики. И кладу в карман. Затем иду обратно на кухню и продолжаю готовить кофе, повелевая своему лицу не заливаться жаром. Трусики Руни буквально прожигают дыру в моих спортивных штанах, кончики моих пальцев будто опалены мягкой тканью.

Снаружи я спокойный и собранный. Внутри меня кипит жгучий хаос.

— А теперь, — говорит Вигго, снова растягиваясь на диване с дьявольской улыбкой на лице. — С чего бы у любителя боксёров-брифов в его скромной обители появились симпатичные трусики, мистер Самопровозглашённый Холостяк?

— Холостяк. Не монах, — в лучшей лжи содержится как можно больше правды.

Его улыбка делается шире.

— Ну, расскажи мне о них.

— Нет.

— Почему нет.

— Потому что это ерунда.

Его улыбка делается натянутой.

— Действительно ерунда? Или ты пытаешься убедить себя в том, что это ерунда? Это не сарказм. Я действительно спрашиваю.

Я не отвечаю ему, потому что если отвечу, но придётся признаться в том, в чём я не хочу признаваться: что с Руни это не ощущается как ерунда. Это ощущается как нечто… нечто, что я не могу осмыслить.

— Слушай, — Вигго вздыхает. — Ничего страшного, если это правда ерунда. Я знаю, что иногда перебарщиваю с лекциями по романтике, но это не всем нравится, и я это уважаю.

Я показываю на полку, которую Руни уронила и которую я с тех пор починил — аккуратная стопка любовных романов, расставленных в алфавитном порядке.

— Да что ты?

Он подходит к островку, отделяющему основное помещение от кухни и берёт свой чай.

— Моей целью было познакомить тебя с романтикой, а не бить ею тебя по голове. И я прошу прощения, если я слишком напирал. Как я и сказал, не все хотят романтики, и это нужно ценить, просто я не хочу, чтобы отказывал себе, если желание всё же присутствует.

Храп Оливера разносится по воздуху, служа знаком препинания в его заявлении.

Вигго спрашивает, чего я «желаю», хочу ли я романтики с кем-то, как будто ответить на этот вопрос должно быть легко, но для меня это не так. Я не знаю.

— О, — Вигго обхватывает кружку чая и подаётся вперёд. — Может, ты не уверен?

Жуткий телепат с его проклятыми словами о чувствах и любовными романами. Я давлю на крышку френч-пресса и представляю, что она сминает кое-какую деликатную часть его тела.

— Ты представляешь, как сминаешь мои яйца в порошок, да? — спрашивает он.

Я выгибаю бровь, но ничего не говорю. Это служит достаточным ответом.

Передёрнувшись, Вигго сматывается со своим чаем к обеденному столу, создавая между нами такую нужную дистанцию. Он отпивает глоток из кружки и вздрагивает.

— Бл*дь. Язык обжёг. Прежде чем ты продолжишь грезить наяву о моих пытках, напоминание — я лишь хочу, чтобы ты был счастлив.

— Ммм, — я наливаю себе кружку кофе, затем сажусь за противоположным концом стола. Сделав глоток, я закрываю глаза и представляю, что я один, что я мирно спал в своей постели и проснулся в отдохнувшей тишине, а не в этом аду, где щенки вторглись в мой дом.

Но даже в таких грёзах я не могу отыскать удовлетворение. Потому что та резкая, горькая ноющая боль снова пульсирует в моей грудной клетке.

Бл*дь. Думаю, я… скучаю по Руни?

Как? Как это возможно, если в последние несколько недель я едва виделся с ней? Как я могу скучать по той, от которой изо всех сил старался отстраниться? Я избегал всего, что заставит меня почувствовать себя ближе к ней, голодать по ней.

— Итак, — Вигго снова отпивает чаю, затем ставит кружку. — С разговором о романтике мы зашли в тупик. Давай сдадим назад. Расскажи мне о Персиковых Трусиках или о том, кто заставляет тебя выглядеть несчастным.

— Я всегда несчастен, — рявкаю я.

Вигго приподнимает брови и барабанит пальцами по столу.

— Океееей.

Я прячусь за своей кружкой кофе и позволяю молчанию воцариться между нами. Вигго ненавидит молчание.

Вздохнув, он отталкивается от стола и идёт к полке, на которой стоят все всученные им любовные романы. Взяв один, он листает страницы, затем захлопывает обратно.

— Почему ты их читаешь? — спрашивает он.

— Потому что ты вечно подкладываешь их мне в чемодан, когда я приезжаю домой с визитом?

Он бросает на меня невозмутимый взгляд.

— Аксель. Будь серьёзен.

— Я всегда серьёзен. Вы все подкалываете меня этим.

— Я не про такую серьёзность. Не про ворчливую серьёзность, а про искреннюю серьёзность. И да, я украдкой подсовываю их тебе в чемодан, но я же не заставлял тебя читать их. Ты мог бы использовать их для растопки, но ты прочёл хотя бы некоторые, судя по потрескавшимся корешкам. Почему?

Глядя в свой кофе, я наклоняю кружку из стороны в сторону, наблюдая, как тёмная жидкость скатывается по керамической поверхности.

— Потому что мне любопытно, наверное. Я не… против романтики. Просто я не уверен, что я для этого пригоден.

Вигго на мгновение делается нехарактерно тихим. Он опускается на стул поближе ко мне и мягко листает страницы книги, снова и снова.

— А после прочтения некоторых из этих книг? — спрашивает он. — Что ты думаешь?

— Не уверен. Я не говорю и не веду себя как люди в твоих книжках.

Вигго откладывает книгу.

— Никто так не делает. В этом и смысл. Некоторые сцены в исторических любовных романах чрезвычайно не близки нам — условия брака, одежда, сложный этикет, формальный язык — но тем не менее, именно это делает истории живыми и трогательными. Читать о людях, которые выглядят, живут и говорят настолько иначе по сравнению с нами, но точно так же борются с внутренними демонами и внешними силами, борются за любовь в отношениях с родственниками, друзьями и любимыми… это напоминает нам, что не только романтическая любовь, но и семейная, платоническая и жертвенная любовь универсальны, и романтика вне времени, и для любого найдётся своя история любви, если только человек этого захочет.

Как мне объяснить свою неуверенность в том, что такая романтическая любовь мне вообще доступна? Мне даже в отношениях с семьей так сложно перейти этот мост близости. Всю мою жизнь мне сложно было понимать людей, быть с ними близким, находиться в их присутствии продолжительное количество времени, ибо вскоре мне требуется уединение, чтобы дышать, тишина, чтобы думать, личное пространство, чтобы функционировать?

Как мне объяснить, что даже с моими любимыми людьми мне так сложно найти способ понятно выразить свою любовь, когда у меня слова застревают в горле, и я не хочу шума толпы или близости чьего-то тела рядом с моим? Что эта близость требует так много бл*дской работы, когда у меня как будто гораздо больше границ и чувствительности, чем у большинства, и временами кажется, что мои потребности вызывают у других такое ощущение, будто я держу их на расстоянии вытянутой руки?

Я не сомневаюсь в том, что способен любить — просто я понял, что выражаю любовь не тем языком, который понимает большинство людей. И если я не нахожу этот общий язык, это понимание даже с теми людьми, которые не имеют другого выбора, кроме как любить меня, которые знали меня дольше всех и лучше всех, то какие у меня есть шансы выстроить романтические отношения с кем-то ещё?

Я знаю, что я не сломленный и не с изъяном. Но я знаю, что я другой. И понять, как заставить мои отличия вписаться в этот мир, было сложно, временами болезненно. Я нашёл способ существования, который оберегает мои отличия, позволяет мне писать картины и находить умиротворение в природе, даёт мне необходимую тишину и красоту, которые питают моё творчество. Просто это чрезвычайно уединённая жизнь.

И всё же временами я испытываю тягу одиночества, ощущение, что моя жизнь богата, но могла бы быть богаче, если бы кто-то был рядом, делил это всё со мной. Но созданный мной мир, где я не вынужден постоянно натыкаться на лимиты моих ограничений, не подходит большинству людей, так? И я не могу кардинально это изменить. Любой, кто захочет меня, должен захотеть и этого. Потому что такая жизнь — самая здравая для меня, она приглушает мою тревожность и оставляет во мне достаточно сил, чтобы любить мой небольшой круг общения из родни и друзей настолько, насколько я могу.

Может ли кто-то захотеть этого со мной? И если да, то мог бы я пойти на такой риск и разделить это с кем-то? Впустить кого-то, позволить немного перестроить мой мирок? Мог бы я любить кого-то так, как это нужно другому человеку?

— Акс, — подталкивает Вигго.

Я поднимаю на него взгляд.

— Извини. Просто… задумался.

Он кладёт книгу на стол и с любопытством смотрит на меня.

— Я скажу кое-что, а потом закрою тему, обещаю. По моему скромному мнению, любовные романы — это не просто эпично сексуальное и душевное средство побега от реальности. Это немного возвращение к самому себе.

— Я не понимаю.

Вигго подвигается ближе, опираясь локтями на стол.

— Помнишь, когда этим летом у Фрейи и Эйдена были проблемы, я дал Эйдену любовный роман?

Я киваю.

— Я сделал это не потому, что думал, будто ему нужна книжка, чтобы научиться лучше любить его жену. Я дал ему любовный роман, потому что это безопасный способ глубже окунуться в наши эмоции — и счастливые, и тяжёлые. Узнавать и осмысливать сложные, временами непростые чувства в нас самих, хотя мир в его гендерной токсичности твердит нам, что мы не должны смотреть этим чувствам в лицо и испытывать их, тогда как на деле мы должны. Мы как люди должны знать то, что живёт в наших сердцах.

Чего бы я ни отдал, чтобы познать своё сердце, осмыслить это ощущение ноющей тяги внутри меня, возникающее всякий раз, когда Руни рядом, а теперь и когда она уехала. Но похоже, любовные романы не работают для меня так, как они работают для Вигго, Эйдена или остальных.

Вигго на мгновение притихает, затем осторожно говорит:

— Аксель, если ты переживаешь свои эмоции не так, как остальные, это не означает, что они менее ценны, или что никто не может любить тебя за это. С правильным человеком любой может обрести любовь, если захочет этого.

Затем он подвигает ко мне книгу, которую держал в руке.

— У этой ещё нет загнутых уголков.

— Да, уж прости. Я ещё не продрался через все. Я немножко занят.

Он постукивает по книгу.

— Эту читай обязательно.

— Почему?

— Потому что я думаю, что с этим персонажем ты почувствуешь родство.

— Маловероятно, — я редко ощущаю родство с кем-либо.

— У него чрезвычайно специфические интересы, он прямолинеен до грубости и может страдать от гораздо более серьёзного эмоционального запора, чем ты.

— Дай мне, — я смотрю на обратную сторону книги, просматривая написанное.

— Дай ей шанс, — говорит Вигго. — Читать книгу — это всё равно что открывать своё сердце кому-то. Ты не знаешь, сложится ли, пока не попробуешь.

Прочитав аннотацию сзади, я откладываю книгу, испытывая нервозность. Я не уверен, что мне понравится читать про персонажа, к которому я почувствую родство.

— А теперь хочешь рассказать мне про Персиковые Трусики? — спрашивает он. — Потому что я вижу, как вертятся твои шестерёнки. Ты думаешь о них, — он постукивает по книге. — Думаешь об этом.

— Нет.

Он громко стонет, отчего Оливер хрюкает и ворочается во сне, затем переворачивается на спину.

— Брось, чувак. Не стоит жить в отрицании.

— Ты не мог бы любезно занять свой рот мятным чаем, который я тебе приготовил, и заткнуться уже?

— Ты думаешь об этом, о ком-то, и я выведаю у тебя эту информацию, Аксель Якоб, даже если это будет последнее, что я…

— Завтрак? — спрашивает Оливер совершенно внезапно, бл*дь.

Мы с Вигго оба подскакиваем на полметра над нашими стульями.

— Иисус Рождественский Христос, — рявкает Вигго, прижав ладонь к сердцу. — Да что с тобой не так? Вампиром в прошлой жизни был?

Оливер стоит в изножье кровати и чешет живот.

— Божечки. Я просто встал с кровати, — мямлит он, затем моргает и трёт глаза. — Что тут делает Ви?

— Я пошёл по твоему следу, — говорит ему Вигго. — Ты не отвечал на мои звонки. Что происходит?

Лицо Олли делается замкнутым.

— Я не хочу об этом говорить.

— Окей, — Вигго поднимает руки в жесте капитуляции. — Нам необязательно говорить об этом. Пока что. Но мы поговорим об этом. О том, как ты без предупреждения уехал от колледжа и команды, что настолько не в твоём духе, аж пугает.

— Я не буду об этом говорить, — упирается Оливер, с надеждой косясь на кухню. — Но ты поможешь мне почувствовать себя получше, если после моего душа тут появятся pannkakor.

— Бездонная ты бочка, — бормочу я, вставая и забирая с собой кружку кофе. — Иди в душ. От тебя пахнет самолётным воздухом и едой из кафетерия.

Вигго хрюкает.

— Вот к кому ты побежал? К утешающим объятиям и словам Акселя?

— За компанию страдать веселее, — говорю я ему.

Оливер улыбается мне, наблюдая, как я достаю ингредиенты для блинчиков. Я отчаянно стараюсь не думать о том дне, когда учил Руни печь их.

— Вчера вечером он обнял меня, — хвастается Оливер.

Вигго ахает и бросает на меня обиженный взгляд.

— Это было при уважительных обстоятельствах, — для галочки констатирую я, зачерпывая муку.

— Что я должен сделать, чтобы заслужить объятия? — требует Вигго.

— Если когда-нибудь пролетишь тысячу миль и заявишься ко мне на порог в слезах, я обниму тебя, Вигго.

— Пфф. Да легко. Я уже пролетел тысячу миль. А теперь мне нужны лишь слёзы, а это… — он моргает, слегка шмыгает носом, и ну поглядите, его глаза блестят. — Смотри. Я в слезах. Практически лужица.

Я кидаю в него брусочек сливочного масла.

— Отдери жопу от стула и помоги мне с блинчиками.

Глава 14. Руни

Плейлист: P!nk & Willow Sage Hart — Cover Me In Sunshine

Рассвет поднимается из-за горизонта, разливая десятки ослепительных оттенков оранжевого и жёлтого. Взглянув на деревья, я наблюдаю, как прохладное голубое небо становится всё ярче за кружевом полуголых веток, а те листья, что ещё остались висеть, озаряются солнцем и пляшут на ветру как крохотные язычки огня. Я очень усердно стараюсь не скучать по Акселю и не вспоминать, как он смотрел на закат в день нашего свадебного похода. Я стараюсь не слишком задумываться о том факте, что он разделил со мной своё любимое место.

А потом мой телефон вибрирует на журнальном столике. Я беру его и снимаю блокировку. Мои щёки приподнимаются в улыбке, когда я читаю сообщение Акселя.

«Спасибо, что сообщила мне, когда безопасно добралась. Извини, что отвечаю только сейчас. Прошлым вечером из ниоткуда заявился Оливер (очень даже в его духе), и к тому времени, когда я его накормил, что заняло несколько часов (тоже очень в его духе), и сумел проверить свой телефон, было уже так поздно, что я не хотел рисковать и разбудить тебя».

— Чёрт, — бормочу я.

«Что он там делает? — пишу я. — Он заметил ремонтные работы?»

«К счастью, он пребывает в блаженном неведении относительно масштабов ремонта, — отвечает Акс, — и того, что это подразумевает, так что ничего страшного. Что касается цели его визита, я не уверен. Что бы там ни было, думаю, ему просто нужна передышка».

Я улыбаюсь в экран, когда приходит новое сообщение от него. «Между прочим, Гарри передаёт привет».

Там прикреплено фото пса, его карие глаза широко раскрыты, морда смотрит в линзы камеры. Но что заставляет моё сердце завертеться в груди, так это то, что снимок — селфи, и худая, мускулистая рука Акселя обнимает его. Я вижу его от губ и ниже, но упиваюсь каждой деталью. Тень бородки, которую он постоянно забывает сбривать, потому что буквально работает от рассвета до заката, пока не валится с ног в палатке. Длинная шея и впадинка у основания горла — я определённо не фантазировала о том, как проведу по ней языком.

Я держу палец над фото, затем нажимаю «сохранить».

«Скажи Гарри, что я передаю привет, — печатаю я, — и что я по нему скучаю».

Три точки сразу же начинают танцевать внизу экрана, и моё сердце совершает кульбит.

«Гарри говорит, что тоже скучает по тебе».

— Миленький пёс.

Я вскрикиваю и роняю телефон как горячую картошку. Уилла с любопытством косится на меня, ставя мой чай на журнальный столик, затем садится со мной на садовые качели на крыльце, построенные Райдером.

— Спасибо, — говорю я своим самым бодрым голосом.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я киваю.

— Ага. Абсолютно. Непременно.

Уилла с минуту всматривается в мои глаза, затем, похоже, решает, что я веду себя в своей типичной, умеренно странной манере. Вздохнув, она кладёт голову на моё плечо, и мы смотрим на рассвет с её обтянутого сеткой крыльца.

— Я так счастлива, что ты здесь, — говорит она.

— Я тоже, — отвечаю я ей. — Я рада, что я нашла это место. В конечном счёте.

Она хрюкает, затем отпивает кофе.

— Бедная ты женщина. Я же говорила, что с радостью приеду к тебе, но ты такая упрямая.

— Кто бы говорил.

Мы чокаемся кружками, и я пью чай, скучая по кофе, но зная, что когда мой живот закатывает истерику, кофе мне нужен меньше всего на свете. Та бутылка вина и неожиданно острые блюда в духе кухни фьюжн, которые мы ели вчера, вдобавок к тревоге из-за планов рассказать Уилле о моей болезни, заставляют мой живот сжиматься неприятными спазмами.

— Руни? — Уилла кладёт ладонь на моё колено. — Ты куда отключилась?

Я смотрю в её глаза, широко посаженные и карие, искрящие крохотными искорками золота и янтаря. Её дикие кудри собраны в небрежную гульку на макушке, а когда она улыбается мне, я испытываю прилив нежности к моей лучшей подруге, самому близкому подобию сестры, что у меня когда-либо будет. Я так боюсь, что моё признание причинит ей боль, но затягивание сделает лишь хуже. Пора стиснуть зубы и быть честной.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Уилла склоняет голову набок. Она сжимает моё колено, затем выпускает, обеими руками обхватив кружку кофе.

— Я слушаю.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты знала — я сожалею, что скрывала это от тебя. Я не хотела, но я не знала, как быть такой подругой, какой я хотела быть, и при этом сказать тебе правду.

Её лоб недоуменно хмурится.

— Руни, о чём ты говоришь?

Я проглатываю ком в горле и выдавливаю из себя слова.

— Ты знаешь, какие мы. У нас эта любовь в стиле «Девочек Гилмор», Лорелай и Рори. Я жонглирую слишком многим, у меня непростые, пусть и желающие лучшего родители-снобы. Ты надираешь задницу своей мечте и прокладываешь свой путь. Мы крепко опираемся друг на друга, вместе едим дерьмовую еду, слишком много болтаем и обнимаемся не как взрослые женщины, а как дети, с беспечной, стискивающей кости отдачей.

Уилла кивает.

— Знаю. И я люблю тебя за это.

Я тоже киваю и смаргиваю слёзы.

— И я… хотела защитить тебя. Я не хотела беспокоить тебя, когда твоя мама так болела, когда ты и так несла на себе столько всего. Тебе не нужно, чтобы кто-то ещё из близких обременял тебя, особенно когда в моём случае это ни к чему не приведёт. Потому что то, с чем я имею дело, никуда не денется. Это хроническое.

— Руни, — она берёт мою ладонь и мягко сжимает. — Что такое?

Я объясняю болезнь, как мне поставили диагноз в начале старших классов, а когда мы оказались в колледже, у меня уже была клиническая ремиссия. Я рассказываю ей, как лекарства делали свою работу, и мои худшие симптомы не проявлялись, так что я рискнула.

— Я рассуждала, что так всё и останется, — объясняю я, — и я буду придерживаться того, что я тебе сказала — что у меня чувствительный желудок. Или я заболею сильнее и скажу тебе, потому что уже придётся. У меня было несколько небольших эпизодов, но я скрыла их как поездки домой, чтобы провести несколько дней с родителями. Я правда очень сожалею, что скрывала это от тебя, но надеюсь, ты поймёшь, что я всего лишь пыталась не добавлять ещё одно бремя в твою жизнь, если не будет крайней необходимости.

Уилла открывает рот, но я продолжаю переть вперёд.

— К тому же, в этом ничего страшного. Ну то есть, много людей (более 130 миллионов, на самом деле) живут с хронической болезнью, и это только в Соединённых Штатах. Ты это знала? Типа, более 40 % американцев хронически больны. Это не идеальная ситуация, но я правда в порядке. Я в норме…

— Руни, — Уилла перебивает меня и сжимает мою ладонь. — Сделай глубокий вдох.

Я подчиняюсь.

— Я хочу очень крепко тебя обнять, — говорит она, смаргивая слёзы. — Но у меня такое чувство, что мне не стоит выжимать из тебя всё дерьмо, когда ты чувствуешь себя не очень хорошо.

— Пожалуй, не стоит. Если только ты не хочешь рисковать и выдавить из меня дерьмо в буквальном смысле.

Следует долгая пауза. Затем первый взрыв смеха Уиллы, такого громкого и яркого.

— О Господи. Я хуже всех.

— Смейся, засранка! Хотя засранка тут — моя задница.

— Руни! — визжит она и хохочет ещё сильнее. Теперь мы обе смеёмся, но в этом звуке слышатся слёзы — тот самый смех сквозь слёзы, который мы не раз делили с первого курса. И это лучшая дружба, не так ли? Дружба, которая позволяет смеху и слезам держаться за руки, где скорбь и благодарность могут быть друзьями, а не врагами.

Солнце поднимается выше над горизонтом, и до нас доходит новая волна света. Когда наш смех стихает, лицо Уиллы делается серьёзным. Она обхватывает ладонями мои щёки и говорит:

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты не скрывала это от меня. Но я люблю тебя очень сильно, и я знаю, что ты всего лишь хотела защитить меня, когда… — она сглатывает и смаргивает слёзы. — Когда моя жизнь разваливалась на куски.

Я киваю.

— Я не хотела, чтобы ты беспокоилась. Тогда. Сейчас. Когда-либо. Пожалуйста, не надо, Уилла. Я правда в порядке…

— Ты не обязана быть в порядке, — твёрдо говорит она. — Ты не обязана быть «в порядке» для того, чтобы между нами всё было хорошо, Руни. Тебе дозволено переживать тяжелые времена, испытывать боль, ведь ты столько бл*дских лет давала мне возможность для того же.

Я вытираю глаза, когда слёзы катятся по щекам.

— Просто я никогда не хотела, чтобы ты беспокоилась.

— Я буду беспокоиться, — мягко говорит она, удерживая мой взгляд. — И это тоже нормально. Ты не несёшь ответственности за мои чувства. Я имею право беспокоиться о тебе, потому что я люблю тебя. И я скажу, что годы работы с психологом помогли мне справиться не только с горем и дерьмом из детства. Они помогли мне справиться со всевозможными сложностями, которые возникают при попытках поддерживать здоровые отношения. Контроль своего беспокойства за мою лучшую подругу только что добавился в этот список, и это хорошо.

Я свешиваю голову и делаю глубокий вдох.

— Ты вызываешь у меня такое ощущение, будто мне надо к психологу.

— О, тебе надо, — говорит Уилла, откидываясь назад. — Всем надо. Визиты к психологу должны быть такими же распространёнными, как периодические медосмотры и посещение стоматолога. Как это ты не посещаешь психолога? Ты же убедила меня записаться.

— Уф, — я ставлю кружку на свой живот, наслаждаясь приятным теплом, просачивающимся через кофту. — Я продолжаю твердить себе, что запишусь. Но потом я была так занята с юрфаком, а до этого был колледж и футбол. У меня всегда был повод избегать этого. Потому что если я пойду, мне придётся говорить о Марго. И о Джеке. И о моём дисфункциональном детстве. А мне очень не хочется. Но я знаю, что надо это сделать.

Уилла отпивает кофе и кивает.

— Родители — это сложно. Поверь мне, я знаю, что говорить об этом дерьме вовсе не весело. Мне пришлось проработать вещи, которые мама говорила и тем самым создавала нездоровые модели, и копать в это было непросто, особенно когда её нет рядом, чтобы это обсудить, но оно того стоит. Это сделало меня более хорошим человеком.

Глянув на Уиллу, я говорю ей:

— Я горжусь тобой.

— Я сама собой горжусь, — отвечает она.

— И я прошу прощения за то, что я испортила настроение нашей встречи.

— Ты ничего не испортила, Ру, — она нежно улыбается. — Я хочу поддерживать тебя. Как ты поддерживала меня на протяжении всей учебы в колледже. Ну то есть, помнишь, как было после смерти мамы? Тебе буквально приходилось заводить меня в душ, потому что я настолько погрузилась в депрессию, что даже не мылась.

— Но это дру…

— Это не другое. Это — быть человеком. Это существование. Это дружба. Мы любим друг друга. Мы по очереди поддерживаем друг друга.

Я смотрю в свой чай и тяжело вздыхаю.

— Ты права, — глянув на неё, я смотрю ей в глаза и хмуро дуюсь. — Извини, что я скрывала это от тебя. Простишь меня?

Она большим и указательным пальцем сдвигает уголки моего рта вверх, превращая гримасу в улыбку, и улыбается в ответ.

— Прощена. Я тронута тем, почему ты скрывала это от меня, но мне всё равно хотелось бы знать. Потому что тогда я могла бы быть более хорошей подругой для тебя.

Я обнимаю её.

— Ты невероятная подруга.

Она обнимает меня в ответ, затем отстраняется.

— Ну, я бы сказала, что большую часть времени я не слишком плоха, но… я задолжала тебе извинение за один из моих не самых блестящих моментов.

— Что ты имеешь в виду?

Она прочищает горло и натянуто улыбается.

— Я говорила об этом с моим психологом, и я практически уверена, что её это рассмешило (она скрыла это за кашлем). Но она сказала мне, что я не могу контролировать людей через моё сводничество. Даже если это, типа, обряд посвящения в Бергманы. Так что… я прошу прощения за шарады в сентябре. Девочки — дамы, то есть… ну, мы… подкинули эту бумажку со словом «поцелуй», когда была твоя очередь.

— Я догадалась. Что мне не понятно, так это зачем? Вы думали, что после того, как я атаковала губы Акселя, мы просто вдвоём уедем в закат?

— Прости, — говорит она с лёгким отчаянием. — Просто вы двое годами ходили друг вокруг друга. Мы подумали, может, вам нужен всего лишь лёгкий тычок… — её голос умолкает, пока она смотрит на меня. — Я не буду выдумывать оправдания. Я просто скажу, что сожалею. Прости, что я пыталась подтолкнуть вас друг к другу, потому что я эгоистично хочу, чтобы ты остаток жизни была частью этой семьи. Больше всего, конечно, я хочу твоего счастья, и если ничего не выйдет из того сексуального напряжения, которое трещит между вами с Акселем, что аж в комнате на 10 градусов теплее, когда вы оба там… тогда я буду уважать это.

Я выгибаю бровь.

— А шалаш? Ты послала меня сюда, чтобы я в буквальном смысле столкнулась с ним, и у нас случился второй очаровательный момент. Но позволь сказать, от этого всё сделалось ещё более неловким, хотя я была уверена, что это в принципе невозможно.

— Вот это! — Уилла выпрямляется и отставляет свой кофе. — Это я могу оправдать. Рай сказал, что Аксель не раз говорил ему, что он просто остаётся в своей хижине и пишет картины, что он вообще не лезет в шалаш. Так что да, я знала, что это его время быть там, но я была практически уверена, что вы не пересечётесь.

Мои брови приподнимаются ещё выше. Уилла хлопает ресничками.

— Ну то есть… — она нервно смеётся. — Может, я думала, что вы можете наткнуться друг на друга на прогулке в залитом солнцем лесу, но…

Я хлопаю её ладонью по лбу, отчего она отшатывается назад.

— Ты читаешь слишком много любовных романов.

— Это Вигго виноват! — отвечает она, выпрямляясь обратно. — Подсадил меня. Горячие исторические романы, Руни, богом клянусь, пути назад нет. Райдер не жалуется, если ты понимаешь, о чём я.

Наш смех разносится по воздуху, затем стихает, и Уилла снова крепко берёт меня за руку.

— Простишь и ты меня? — спрашивает она.

Я киваю.

— Прощена.

Уилла протягивает мне мизинчик.

— Давай пообещаем. Больше никакого вмешательства. Больше никаких секретов.

Я подцепляю её мизинчик своим и скрещиваю пальчики на ногах.

Это отстой. Я больше не хочу ей врать, но не могу рассказать про брак с Акселем. Даже если мне хочется вывалить всё, рассказать о крохотных моментах между нами, которые заставили меня увидеть нежность за его угрюмым фасадом и заставили гадать, каково было бы увидеть ещё больше его.

Как бы мне ни хотелось рассказать, это не мой секрет.

— Обещаю, — говорю я ей. Расцепив мизинчики, мы обнимаемся нежнее, но всё равно идеально крепко. А затем сидим и смотрим на рассвет — ежедневное напоминание мира о новом начале.

* * *

— Ты здесь счастлива? — спрашиваю я.

Уилла с силой откусывает кусочек Твиззлера и сгибает колечком остаток лакричной палочки, улыбаясь.

— Очень счастлива. Мне нравится погода, походы. Мне также нравится жить там, где Райдер счастлив. Мне хотелось бы не разъезжать так много, но где бы мы ни жили, от этого никуда не денешься. Просто я ужасно скучаю по нему, когда уезжаю, но… от этого воссоединение становится ещё милее.

— Я рада, Уилла, — я закидываю в рот мармеладного червячка и жую, после чего снова сую руку в пакетик.

— Меняем тему, — объявляет она, снова откусив от лакричной палочки. Глядя на меня с нашего места на садовых качелей, с которых мы не сходим практически весь день, она говорит: — Вы с Акселем проводили время вместе? Я не давлю, мне просто любопытно, потому что когда мы планировали эту встречу, ты сказала, что он упоминал проекты в шалаше, а значит, вы хотя бы немного говорили, не то чтобы это должно что-то значит…

— Сбавь обороты, — я похлопываю её по руке. — Мы немного проводили время вместе.

Это не ложь. Пусть последние две недели мы практически жили в одном доме, но мы проводили вместе очень мало времени. Ну то есть, да, проведённое вместе время было… интенсивным, но я же не могу объяснить природу этого, так?

Уилла хмурится, когда я смотрю ей в глаза.

— И это всё, что я получу?

— Ага.

— Нам нужно напиться, чтобы поговорить об этом? Потому что если так, надо начинать сейчас, чтобы я не ложилась спать пьяной и не проснулась завтра с похмельем.

— Никакого алкоголя, — стону я. — Мы нанесли достаточно урона вином вчера вечером. И хоть пьяная я, хоть трезвая, мне больше нечего сказать об Акселе.

— Ладно, — грустно отвечает она. — Наверное, это к лучшему. Завтра у меня жесть какое расписание тренировок и повышения выносливости.

Я улыбаюсь.

— Мне не терпится посмотреть.

— Посмотреть, как я погибаю тысячью смертей, хочешь сказать? Она заставляет меня пи**ец как много бегать, — слова Уиллы выражают страдание, но её лицо озарено чистым счастьем. Профессиональные спортсмены — это странные и изумительные существа. — Если необходимо, можем нажраться завтра, потому что потом у меня выходной.

— Думаю, прошлого вечера мне хватило.

— Серьёзно? Мы как-то размякли в своём преклонном возрасте. Самым безумным занятием вчера было фотографироваться со странными фильтрами, ну и ещё ты в трусах танцевала под Гарри Стайлза.

Я делаю своё лучшее оскорблённое лицо.

— Во-первых, ты тоже танцевала, вдобавок на журнальном столике. И на мне была моя футболка для сна, которая доходит мне до колен. Никаких моих нудистских пьяных танцев, пока лесоруб в доме.

— Кстати об этом, лесоруб, — так Уилла прозвала бородатого, любящего природу Райдера, — предложил удалиться, если нужно, пока мы здесь, чтобы ты могла напиться и вытворять всё, что пожелает твоё нудистское сердечко. Лишь бы я была слишком пьяна, чтобы запомнить твою наготу. Он сказал, что может поехать в шалаш, посмотреть, как дела у Акселя…

Когда я осмысливаю её слова, меня накрывает паника. Я резко останавливаю раскачивающийся диван-качели, от чего Уилла отлетает назад, а потом падает на пол.

Я взрываюсь хохотом, когда она приземляется.

— Чёрт, Уилла. Ты в порядке?

Лёжа на полу, она ржёт так сильно, что аж сипит.

— На, — я протягиваю ей руку. — Давай. Вставай… Ай!

Уилла дёргает меня на пол. Я перелетаю через неё и падаю на спину рядом, с гулким звуком, и мы обе гогочем.

Спустя минуту Уилла шарит по сторонам, находит свою потерянную лакричную палочку и откусывает ещё кусочек.

— Гадость! — ору я, выдергивая лакомство из её руки прежде, чем она успевает её умять. Я бросаю её на журнальный столик, затем достаю из упаковки новую палочку.

— Это был абсолютно нормальный Твиззлер!

Я шлёпаю её по плечу новой лакричной палочкой.

— Ты не изучала микробиологию. Поверь мне, когда я говорю тебе. То, что у тебя на ногах, оказывается на земле. То, что на земле, оказывается на Твиззлере. А то, что оказывается на Твиззлере, ты не захочешь пихать в рот.

Она щурится и брутально откусывает от кончика Твиззлера.

— Почему ты остановила качели? Я упомянула, что Райдер поедет к Акселю, и тебя перемкнуло.

Я выдёргиваю ещё одну лакричную палочку из пакетика (содержит пшеницу, так что сама я не ем) и делаю себе красные лакричные усы.

— У тебя слишком много вопросов.

Она сгибает свой Твиззлер пополам и делает себе самую большую в мире лакричную монобровь.

— Я серьёзно.

— Уилла, — стону я. Отлепив лакричную палочку от своего лица и избегая её взгляда, я скручиваю Твиззлер в восьмёрку. Я не могу рассказать ей всё, что происходит между нами (и это отстой, потому что, ну, недавнее обещание прозрачности), но я могу сказать ей кое-что, наверное.

— Аксель был… добр ко мне, пока я была там. Редко бывал рядом, но когда бывал, он такой добрый. Мы проводили немного времени вместе, разговаривали…

Поженились. Испекли блинчики. Бдели за скунсом. Целовались. Держались за руки. Ну, всё как бывает с мужчиной, к которому у тебя полыхает факел негасимой страсти.

Даа, об этом ей рассказывать нельзя.

— Правда? — тихо спрашивает она. И я слышу это в её голосе. Надежду. Плохо скрываемую надежду.

Я вздыхаю и поворачиваю голову, глядя ей в глаза.

— Мы едва-едва дружим, Уилла. И пусть он был гостеприимным хозяином, я думаю, ему не помешает уединение, пока меня нет. Скажи лесорубу остаться здесь, ладно?

Перевернув Твиззлер так, что он ложится на её губы, Уилла одаряет меня широкой лакричной улыбкой.

— Без проблем, Ру.

Глава 15. Аксель

Плейлист: Edward Sharpe & The Magnetic Zeros — That’s What’s Up

— Ты пропустил один, — я показываю на один-единственный кленовый листочек, упавший на траву. Вигго выглядит так, будто замышляет убийство. Именно этого я и хочу: выбесить его настолько, чтобы он уехал. Они с Оливером пробыли тут уже полтора дня. Оливер требует что угодно, чтобы отвлечься от того, кто или что сделало его несчастным в колледже, а Вигго пытается поддерживать Олли солидарностью и избегает маминых звонков.

Я продолжаю подкидывать им мучительные задания, потому что не могу придумать, что ещё может их отпугнуть. Завтра команда возвращается к работе, и у меня осталось лишь полтора дня до возвращения Руни. Я ни за что не рискну, чтобы щенки пересеклись с кем-то из них.

Олли без слов сгребает этот одинокий листочек в свою кучу. Я начинаю немного беспокоиться. Он не совсем такое улыбчивое солнышко, как мой брат Рен, но Оливер обладает этой… необузданной уверенностью в жизни. Всегда мотивирован, всегда движется к своей следующей цели, живёт с уверенным беззаботным оптимизмом и верой в то, что жизнь сложится по его хотению. А этот унылый, подавленный парень, сгребающий граблями листья и выдавливающий улыбку в ответ на проделки Вигго, который никак не может его рассмешить, вообще не похож на знакомого мне Олли.

Вигго хмуро смотрит на Оливера — видимо, разделяя мои опасения.

— Олли. Давай украдём джип Акса и поедем в «Шепард», купим торт. Покинем этого коварного злодея, пока он не придумал нам ещё какое-нибудь адское задание.

Оливер качает головой.

— Нет, спасибо, Ви.

— Что? Отказываешься от торта? Оливер…

— Просто… — Оливер бросает грабли и прижимает ладони к глазам. — Просто позволь мне грустить, Вигго.

— Ты погрустил. Теперь пора злиться. Мы проработаем это дерьмо и двинемся дальше, — Вигго отряхивает руки, идёт к Оливеру и хватает его за одежду.

— Я не хочу двигаться дальше, — стонет Оливер. — Я хочу киснуть. Я хочу тонуть в страданиях, ибо от него невозможно сбежать, когда он сидит на половине моих пар и состоит в бл*дской команде!

Так. Вот теперь мы к чему-то подходим. Оливер отказывался обсуждать, что его расстраивает. До этого момента.

— Так, ну всё, — говорит Вигго и тащит его к ближайшему дереву. — А теперь забирайся туда, поори хорошенько и прыгай. Выпусти это из себя.

Оливер рывком высвобождается из хватки Вигго, скрещивает руки на груди и хмурится. Он выглядит так, будто ему снова восемь лет.

— Нет.

— Ладно, — Вигго пожимает плечами и карабкается вперёд. — Я пойду первым.

У Оливера подёргивается глаз. Его руки опускаются к бёдрам, костяшки пальцев белеют. Он сейчас так похож на Райдера с этим коротким светлым хвостиком волос и недавно обретённой серьёзностью на лице.

— Проклятье, — бурчит он, залезая на дерево и быстро опережая Вигго. — Я первый.

Вигго улыбается, затем быстро скрывает это за азартным, не-шути-со-мной рычанием.

— Ни за что, Оливер. Я пер…

Оливер проталкивается мимо него, доходит до конца ветки как по канату, затем с пронзительным воплем «бомбочкой» ныряет в огромную кучу листьев под ним.

Вигго улюлюкает и следует его примеру, приземлившись в менее пышной части кучи с гулким ударом, который заставляет меня вздрогнуть.

— О Боже, — стонет Вигго где-то в листьях. — Я становлюсь слишком старым для этого.

Гарри, который особенно сильно пристаёт ко мне после отъезда Руни, скулит и запрокидывает голову, глядя на Вигго и Оливера.

— Не волнуйся, — говорю я ему, почёсывая за его ушами. — Они клоуны, но чрезвычайно выносливые клоуны.

Он снова скулит.

— Ну, Вигго, возможно, что-то себе сломал, но это не моя проблема. Ему нужно когда-нибудь выучить урок.

— Я в порядке! — кричит Вигго, поднимаясь на ноги. — Может, всего лишь микрорастяжение позвоночника.

— Ушлёпок ты, — Оливер садится и выбирает листья из своих волос. — Нет такой травмы как микрорастяжение.

Оливер каким-то образом умудряется не только играть в футбол за КУЛА, но он также всерьёз подумывает поступать в медицинский^6. То есть, он спит позорно малое количество часов и функционирует как ходячий, говорящий и пинающий мячик учебник «Анатомия Грея». Учебник, а не медицинский сериал, который мой отец, врач, и моя сестра Фрейя, физиотерапевт, столько раз заставляли нас смотреть, причем смотреть из ненависти, пока они критиковали и кидались попкорном в экран из-за бесчисленных медицинских неточностей.

— Да пофиг. Смысл в том, что я пострадал, — жалуется Вигго.

Оливер лишь качает головой и начинает выбираться из листьев, но прежде чем он успевает сбежать, Вигго бросается на лодыжки Оливера и сшибает его обратно. Оливер садится в огромной куче, сердито глядя на Вигго, и в его волосах застряли новые листья.

— Ты знаешь, что хочешь меня поколотить, — говорит Вигго. — Давай, дай себе волю. Я могу с этим справиться.

Оливер хмурится ещё сильнее.

— Я не хочу драться.

— Ну, любить-то тебе не судьба, — говорит Вигго. — Раз какой-то засранец явно выбил тебя из колеи…

— Уфф! — Оливер бросается на Вигго, и они так ожесточённо барахтаются в куче листьев, что над ними буквально витает то облако хаоса, которое иногда рисуют в мультиках в моменты драки.

Пёс Гарри снова скулит.

— Серьёзно, Гарри, они в порядке, — заверяю я его. — Они так дерутся с тех пор, как Оливер научился ползать.

Пёс смотрит на меня, кладёт лапу на моё бедро. Я беру его лапу в руку, пожимаю, затем отпускаю и глажу его по голове. Когда я поднимаю взгляд, Оливер держит Вигго в захвате за шею, и на его лице зарождается подобие улыбки.

Я разминаю плечи, прогоняя нервное напряжение, собравшееся там и давящее на ребра. Пёс рядом со мной. Мои братья во дворе. Я должен чувствовать довольство. И всё же… нет.

И я не могу перестать думать о Руни.

Я думал, может, это только первый день, и меня выбивал из колеи тот факт, что Руни две недели была на периферии моего сознания, а то и прямо в его центре, а теперь уехала. И меня беспокоила именно перемена.

Но прошло два дня, и мне не лучше. Более того, мне хуже.

Не сумев остановить себя, я достаю телефон, щёлкаю фото щенков в режиме хаоса и отправляю Руни.

Три точки появляются практически мгновенно, и моё сердце колотится в груди подобно барабану.

«Погоди, Вигго тоже там? — спрашивает она. — Что они делают?»

«Терзают меня, — отвечаю я. — Но я выдал им акр земли, засыпанный опавшими листьями, и грабли родом из 1998 года, у которых нет половины зубьев, так что дела налаживаются».

«ЛОЛ, — отвечает она. — Я бы с удовольствием посмотрела на это».

Я отправляю ей ещё несколько фотографий — некоторые были сделаны раньше, когда они ещё сгребали листьев, а некоторые я делаю сейчас, пока они барахтаются в куче.

«Вау, — гласит её сообщение. — Невероятно. И они реально сгребли все листья. Это показывает, как сильно они любят тебя и этот дом. Ты многое даёшь им, вновь возвращая этот дом в его лучшую форму».

Я смотрю на её слова, и глубинное, тихое тепло переполняет мою грудь.

«Всё возможно лишь потому, что ты согласилась на брак», — печатаю я.

«Твоё предложение очень просто было принять», — отвечает она.

Я хрипло сглатываю. Та ноющая боль вновь грохочет в моей груди.

Скулёж Гарри становится приятным отвлечением. Я поворачиваюсь, фотографирую его, затем посылаю Руни. «Гарри говорит, что он всё ещё скучает по тебе».

«Я всё ещё скучаю по нему, — отвечает она. — Я видела всех, кроме тебя самого. Я беспокоюсь, что ты получил травму при ремонте и скрываешь от меня».

Я смущённо разминаю плечи. «Я не получил травму».

«Я учёный и на три четверти юрист. Мне нужны доказательства».

— Проклятье, — бормочу я, проводя рукой по волосам. Но как бы я ни смущался, мне также чуточку приятно, что она требует селфи.

Вздохнув, я переключаюсь на фронтальную камеру, слегка щурясь от солнца.

— Фоткаешься для Персиковых Трусиков? — орёт Вигго.

Я показываю ему средний палец, фотографируюсь, затем отправляю, пока не успел поддаться анализу или сказать себе, почему мой внешний вид важен.

«Видишь? — печатаю я. — Невредимый».

Фото и сообщение помечаются прочитанными. Но ответ не приходит как будто целое десятилетие. Наконец, Руни пишет в ответ два слова. «Эти очки».

Я хмурюсь, печатая: «А что с ними? Они тебе не нравятся?»

«НРАВЯТСЯ, — пишет она. — Это секс в окулярной форме».

Увидев эти слова, я едва не роняю телефон.

«Извини, — пишет она прежде, чем я успеваю ответить. — Я должна была ответить честно. Объективно, чисто объективно, эти очки невероятно тебе идут, Акс. Как только ты покончишь со своим безжалостно деловым первым браком, мы отправим тебя в мир свиданий в очках. Тебе придётся отбиваться от поклонниц».

Меня передёргивает. Конечно, мысль об этом вызывает отвращение, но задевает именно тот факт, что она так рвётся свести меня с кем-то другим.

«Нет, спасибо», — печатаю я.

Точки появляются. Исчезают. Появляются. Затем: «Обломщик. Щенки будут там или уедут, когда я вернусь? Мне нужно придумывать историю, чтобы объясниться?»

Я поднимаю взгляд. Оливер наконец-то смеётся, Вигго визжит так пронзительно, что Гарри прижимает уши к голове — Оливер добрался до его щекотного места.

«Они уедут к тому времени. Я об этом позабочусь».

* * *

— Ты меня сломал, — говорит Вигго, выбираясь из машины у места высадки «Авиалиний Аляски».

— Такая работа закаляет характер, — говорю я ему, доставая его чемодан из джипа. — Теперь я смогу дать тебе рекомендации, если ты решишь заняться ландшафтным дизайном.

Он сверлит меня мрачным взглядом.

— Никогда в жизни.

Развеселившись, я ставлю чемодан у его ног.

— Спасибо за помощь, Ви.

— Да, да, — бурчит он.

Вигго уже тянется к чемодану, когда я резко притягиваю его в объятия и крепко сжимаю. После секундной задержки он медленно обхватывает меня руками и держит их на одном месте. По меркам объятий это получается неплохим.

— Спасибо… за то, что ты сказал вчера, — говорю я ему. — Это многое значит, — отстранившись, я выдёргиваю выдвижную ручку его чемодана. — А теперь вали отсюда. Не забудь пристегнуться в самолёте. И напиши мне, когда приземлишься.

Вигго улыбается.

— Ты прям типичный папа. Когда ты уже подаришь мне племянников и племянниц…

— Вали. Отсюда. Немедленно, — я мягко толкаю его прямо в руки Оливера. Они обнимаются, обмениваясь репликами, затем отступают друг от друга.

Вигго затаскивает свой чемодан на обочину и говорит мне:

— Позаботься о нём. Проследи, чтобы он ел.

— Иисусе, ребята, — стонет Оливер.

Я открываю дверцу машины и киваю.

— У меня всё под контролем.

Помахав на прощание, Вигго трусцой бежит в аэропорт и скрывается из виду. Мы с Оливером садимся в машину, и тишина сгущается в воздухе, пока я вливаюсь в медленное дорожное движение.

— Без него так тихо, — говорит он, прислонившись головой к окну.

Я переключаю передачи и прибавляю газу.

— Учитывая, что он никогда не затыкается.

Оливер издаёт фыркающий смешок.

— Он заноза в заднице, но он наша заноза в заднице.

— Это да.

Оливер хмурится, когда я поворачиваю в противоположную сторону от шалаша. Пусть мне удалось запугать Вигго будущими ландшафтными проектами, и он купил билеты на вечерний рейс, но Оливер запланировал перелёт завтра на раннее утро, потому что он хотел побыть здесь как можно дольше, пока не придётся возвращаться на экзамен.

— Куда мы едем? — спрашивает он.

— А ты как думаешь?

Его глаза загораются, когда я делаю следующий поворот.

— О Господи, серьёзно?

— Я же сказал Вигго, что позабочусь о тебе.

От аэропорта до Пирса 57 ехать недолго. Мы находим парковочное место, затем идём вниз и заказываем ужин. У младшеньких меньше воспоминаний о жизни в этих местах, но определённые традиции прочно закрепились в их мозгу. Одна из них — есть всё что угодно и кататься на колесе обозрения.

Оливер смотрит на легендарное колесо обозрения, светящееся на фоне вечернего неба. Держа в руке ролл с крабом и креветками, он улыбается как ребёнок на Рождество.

— Спасибо за это, Акс.

Набив рот жареной рыбой, я киваю.

— Само собой.

— Ты не обязан был делать это — возить нас с Ви по Сиэтлу, приводить меня в моё любимое место, когда у тебя дела. Я это ценю.

Я кошусь в его сторону.

— Я знаю, что я не всегда доступный, и я переехал обратно сюда при первой же возможности, но я всё равно хочу видеть тебя, Оливер. Просто… у меня не всегда есть на это силы. Я рад, что в этот раз получилось.

Оливер медлит, не дожевав, затем продолжает и проглатывает.

— Аксель, ты же знаешь, что я понимаю. Мы с Вигго подкалываем тебя из-за переезда в Вашингтон, но мы счастливы, что ты здесь. Потому что здесь ты счастлив. Мы просто в своей корявой манере говорили, что скучаем по тебе.

Странный комок встаёт у меня в горле, пока я смотрю на еду.

— Я тоже по вам скучаю.

— В таком случае, мне стоит приезжать сюда почаще, — Олли улыбается, затем откусывает от своего ролла. — Может, я перееду к тебе.

— Ни за что на свете. Я отшельник в лесах, и это не изменится.

Он склоняет голову набок, изучая меня.

— Я не осуждаю тебя этим вопросом, но хочешь ли ты вечно быть сам по себе?

Я откладываю свою еду и смотрю на воду, потому что говорить такое дерьмо легче, когда воздух дует мне в лицо, и нет зрительного контакта.

— Я не уверен. Хочу я того или нет, но есть части отношений, которые даются мне не лучшим образом, и быть со мной означает подписаться на простое, уединённое существование. Я никогда не буду тем, кто обзаведётся широким кругом друзей или активной социальной жизнью. Когда я продаю картины и провожу выставки, у меня не остаётся энергии на своих лучших друзей. Это… — я пожимаю плечами. — Это не то, чего хочет большинство людей.

— Но кто-нибудь этого захочет, — говорит Оливер, улыбаясь, пока ветер треплет его волосы по лицу. — Я это знаю.

Сначала речи Вигго про романтику. Теперь Оливер и его непоколебимая уверенность. Это вызывает у меня… странные чувства. Но в хорошем смысле. В нервирующем смысле. Я показываю на колесо обозрения.

— Тебе разве не пора прокатиться в огромном ведре?

— О да, чёрт возьми! Пошли со мной.

— Нет, спасибо, — отвечаю я ему. — Мне нравятся лишь такие высоты, на которые я сам способен забраться.

— И не думай, что я не заметил, как ты поменял тему, — говорит он, откусывая ещё один кусок ролла.

— Я перенаправил нас. Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. Мы здесь, чтобы ты наелся от души и поговорил о своих проблемах.

Оливер стонет с набитым ртом.

— Я не хочу говорить о своих проблемах. Я хочу от них сбежать.

— Что ж, Вигго уехал, так что никто не будет тебя заставлять. Но, — я прочищаю горло и пожимаю плечами. — Если, знаешь, передумаешь после возвращения в Лос-Анджелес, я здесь. Только по переписке? Я могу переписываться весь день. Но телефонные звонки, — я морщусь, — только в чрезвычайных случаях.

Закинув остатки ролла в рот, Оливер улыбается.

— Значит, переписка.

Глава 16. Руни

Плейлист: The Aces — Waiting for You

Уехав из дома Уиллы с робким обещанием «сделать всё возможное», чтобы приехать на День Благодарения, я запрыгиваю в Субару Беннета и выезжаю на дорогу. На сейчас немного легче, ибо я проделываю ту же дорогу в обратном направлении, но это всё равно нервирует.

А потом всё из нервирующего превращается в ядерную катастрофу, когда мой кишечник решает, что это один из тех разов, когда у меня есть тридцать секунд, чтобы найти туалет.

На шоссе.

Испытывали ли вы природу по-настоящему, если вам никогда не приходилось высирать свои мозги в поле? Я так не думаю. Я говорю себе, что в моём дорожном злоключении есть плюсы. Оно подарило мне а) баллы опыта в дикой природе, которых мне отчаянно не хватало и б) крохотного котёнка, который сейчас мяукает на полу под пассажирским сиденьем машины Беннета.

Разобравшись с моей травматичной остановкой (это вовсе не редкий случай для людей с кишечными проблемами вроде меня, то есть, у меня всегда есть всегда есть с собой всё необходимое в сумочке), я шла обратно к машине и едва не запнулась о крохотный серый комочек шерсти, мяукающий в одиночестве на поле. Я подхватила котёнка (девочку), и мы какое-то время бродили по полю. Она мяукала, а я периодически опускала её на землю в надежде, что она приведёт меня к её матери и братикам с сестричками. Но не существовало ни единого признака, что они поблизости. Я чуть не оставила её. Я не хотела забирать её от семьи, но что мне оставалось делать?

Либо оставлять её на неминуемую гибель от множества хищных птиц, которые кружили над головой, пока мы проводили наш поиск, либо забирать её домой… то есть, в хижину.

Со странным чувством возвращения домой я паркуюсь перед шалашом, глядя на него и понимая, что всё не так, как было, когда я только приехала сюда. Моё сердце совершает небольшой кульбит, когда я вспоминаю, как поднялась по ступеням, вошла, наткнулась на Акселя и пережила самое неловкое в мире воссоединение после поцелуя.

Прошло буквально несколько недель, и всё так сильно изменилось. И не самая меньшая из перемен — крохотный пушистый котёнок, мигающий и глядящий на меня.

— Мяу, — говорит она, когда я открываю дверцу с пассажирской стороны и беру её на руки. Я подумала, что не стоит заталкивать её в дом Акселя без его разрешения; лучше попытаться найти его и представить их друг другу, очаровать его тем фактом, что мы предусмотрительно заскочили в маленький магазинчик и купили биоразлагаемый наполнитель для кошачьего туалета и органический влажный корм для котят. И если это не произведёт на него впечатления, мне придётся надеяться, что пары больших грустных голубых глаз хватит, чтобы убедить его оставить её.

Мы обходим шалаш в поисках Акселя. Странно, ибо время ужина, но команды здесь нет. Я ожидала, что наткнусь на очередное крупное застолье, но никого нет.

— Мяу, — снова говорит она. Это самое крохотное мяуканье, что я слышала в своей жизни.

Я целую её в голову.

— Я тебя тоже люблю. Не уверена, как тебя зовут, но я придумаю что-нибудь хорошее.

Она светло-серая с большими голубыми глазами, такая очаровательно маленькая и пушистая, что это вообще не должно быть возможным.

Пройдя по дому, мы добираемся до пристройки в задней стороне шалаша — Аксель объяснял, что это стало решающим фактором в пользу покупки для его родителей и растущей семьи, когда они приобретали дом. Зовя Акселя по имени, я пробую открыть первую дверь спальни. Дверь распахивается, и я останавливаюсь как вкопанная. От вида перехватывает дух. Солнечный свет отражается от озера, редеющая осенняя листва перемежается вечнозелёными деревьями. Свет льётся в окна и придаёт полам цвет ириски. Не впервые за последние несколько недель я думаю, что могла бы и привыкнуть к постоянному проживанию в таком красивом месте.

— Мяу, — снова говорит кошечка.

Я выдёргиваю себя из грёз и нежно обнимаю её.

— Ты права. Пора отвезти тебя в маленький дом и организовать тебе лоток. Если кто и может посочувствовать стрессу из-за отсутствия туалетной зоны, то это я.

— Мяу, — соглашается она. Затем она начинает ёрзать, царапать мои руки. Она внезапно кажется очень взволнованной.

— Мяу! — говорит она. Громко.

Этот звук пронзает моё сердце будто стрела.

— Что такое, милая?

— МЯУ! — снова говорит она. Я правда не знаю, как анатомически возможно, чтобы такой маленький котёнок издавал такой громкий звук. А ещё она мяукает так, будто с неё заживо снимают шкуру.

Я спешу вниз по лестницам, аккуратно держа её на руках. Она испускает очередное пронзительное МЯУУУУУ!

— О, сладкая горошинка! Что случилось? — моё сюсюканье звучит абсурдно, но моё сердце разрывается на части, и котенок тоже как будто разрывается. — Всё хорошо. Я тебя держу.

— Мяу? — говорит она, положив крохотную лапку на мою руку.

Мои внутренности превращаются в желе. Если на меня так влияют питомцы, что будет, если у меня когда-нибудь родятся дети? Я просто растворюсь лужицей чувств? Как мне вообще это пережить?

— Уууф.

Я врезалась прямо в очень крепкую стену. Тёплую, приятно пахнущую стену. Мои глаза осмысливают, что они видят — тёмно-синяя фланелевая рубашка в зелёную клетку, с закатанными рукавами. Несколько расстёгнутых пуговиц, аппетитный кусочек обнажившейся мужской груди и…

Моя улыбка абсурдно широкая, но я не могу её остановить.

— Привет.

Аксель хмуро смотрит на крохотное, милое создание, приютившееся на моих руках. Кажется, она писает на меня. Я вылетаю мимо него на крыльцо, сбегаю по ступеням и опускаю кошечку на участок травы. Она мгновенно приседает и какает.

— Что ж, — говорю я ей. — Дочь вся в мать.

Шаги Акселя пересекают крыльцо. Он опирается на перила.

— Это что?

— Котёнок.

Наши глаза встречаются, и моё тело будто пронзает молнией.

— Это я вижу, — сухо говорит он, глядя на кошечку, которая скребёт своими крохотными лапками и отскакивает от какашки. Как и с её мяуканьем, я поражаюсь, что такое могло выйти из её маленького тельца. Когда Аксель суёт руки в карманы, я замечаю сине-зелёное пятно краски на его запястье сбоку. Это ощущается странно интимным.

— Ты поняла, что я имел в виду, — говорит он.

Сев на верхнюю ступеньку крыльца, я говорю ему:

— Я нашла её на обочине дороги. Я не могла просто бросить её там.

Маленькая, серая и абсурдно пушистая, она как большой комок пыли кое-как ковыляет по ступеням и бросается на ботинок Акселя. Затем она поднимает на него взгляд и испускает самое крохотное «мяу» в истории мяуканья.

Мы с ней обе знаем, на что она способна, но она максимально давит на милоту.

— Ты ей понравился, — говорю я ему, пока она с рвением атакует его шнурки и тянет с такой силой, что сама же падает назад с глухим шлёпком.

Аксель скрещивает руки на груди и смотрит на неё вниз, выгнув одну бровь.

— Ей понравились шнурки.

— Ах, но это же твои шнурки.

Мяукая, она снова взбирается на его ботинок и тянется вверх, поставив крохотные лапки на его лодыжку.

— Видишь? — я улыбаюсь, почёсывая её маленькую щёчку. Она тянется навстречу ласке, но твёрдо остаётся на ботинке Акселя. — Дело не только в шнурках. Дело в тебе.

Он хмуро косится на неё.

— Я в этом искренне сомневаюсь.

Она снова мяукает.

— Думаю, она чувствует себя как дома здесь, — я показываю на ошеломительный вид перед нами — серое, похожее на матовое стекло небо, пронзаемое бесчисленными вечнозелёными деревьями. — Красиво, не так ли? — нараспев обращаюсь я к ней, когда она забирается ко мне на колени и начинает мурлыкать. — И ты того же цвета, что и эти великолепные облака. Тебе самое место здесь, не так ли?

После долгой паузы Аксель говорит:

— Может и так.

Когда я поднимаю взгляд, он смотрит не на котёнка. Он смотрит на меня.

В моём сердце грохочет гром. Кажется, мне мерещится. Он говорил о крохотном котёнке, а не обо мне. Его взгляд опустился к моим губам и остался там, потому что он смотрит, что я скажу дальше, а не думает о том, чтобы зацеловать меня до бесчувствия.

Вот только Аксель опускается на крыльцо прямо рядом, вытягивая длинные ноги по ступеням и опираясь локтями на колени. Он слегка наклоняется ко мне, и наши руки соприкасаются, когда он почёсывает котёнка за ушками. Её мурлыканье удваивается по мощности. Ещё одно сходство между нами: одно легчайшее прикосновение Акселя Бергмана, и мы мурчим от всего сердца.

Я вдыхаю, и дофамин переполняет мой мозг удовольствием. От него пахнет свежим воздухом, тем кедрово-шалфейным мылом и жаром его тела. Я хочу, чтобы мои ладони скользили по его коже, погружались в его волосы. Я хочу ощутить его вес на мне, во мне…

— Где ты была? — спрашивает он. Его глаза смотрят на мои волосы, губы почти изгибаются в тени улыбки.

Я рефлекторно поднимаю руку, но Аксель опережает меня и снимает с моей макушки маленький белый полевой цветочек.

О божечки. Цветок с кишечной катастрофы в поле.

Я не могу рассказать ему, что у меня была туалетная неожиданность по дороге домой. Ну, мочь-то могу… просто не буду. Это слишком постыдно. Одно дело — в целом объяснить, что у тебя ВЗК, но никому не нравятся детали, и особенно табуированным считается всё, что расположено в человеческом теле между пупком и бёдрами. Я знаю, рационально я знаю, что в моей болезни нет ничего постыдного, но это сложно. Сложно найти смелость рассказать ему всё как есть, когда я хочу Акселя, хочу чувствовать себя привлекательной для него.

— Руни? — он мягко крутит цветок в руках, туда-сюда, зажав между своими большим и указательным пальцами.

— Я была… в поле. С… полевыми цветами.

Уголок его рта приподнимается, ещё сильнее напоминая улыбку.

— Я это уже понял. Что за поле?

Я смотрю на кошечку, гладя её и надеясь, что мои волосы, упавшие на лицо, скроют смущённый румянец.

— У девушки должны быть свои секреты.

Он тихий. Я чувствую на себе его взгляд. Так что я смотрю на кошечку и молюсь, чтобы он закрыл тему.

Сжалившись, он так и делает.

— Как… — он откашливается, затем начинает чесать котёнка под подбородком. Она вытягивает к нему свою крохотную мордочку, зажмурившись и кайфуя. — Как прошёл твой визит к Уилле?

— Очень хорошо. Я скучала по ней. Визит напомнил мне, как сильно я скучала, — кошечка на моих коленях плюхается на спину, задрав лапки в позе сонной капитуляции. — Она продолжает напоминать мне, что в Вашингтоне тоже нужны адвокаты.

Аксель напрягается рядом со мной, затем наклоняется чуть ближе и гладит крохотную белую грудь и животик котёнка.

— Ты бы… захотела когда-либо жить здесь? — спрашивает он.

— До этой поездки я, наверное, сказала бы нет, — признаюсь я. — Я типичная калифорнийская девушка. Я люблю солнце, жаркое лето и чтение на пляже, но… — я поднимаю взгляд к его по-мужски красивому лицу. — Теперь, когда я увидела, что может предложить этот штат, перспектива очень заманчива.

Он хрипло сглатывает, проводя костяшками пальцев по губам. Это движение вызывает ноющее ощущение между моих бёдер.

Затем эта ладонь внезапно накрывает мою линию подбородка, большой палец проходится по моему горлу. Его губы скользят по моим, и поцелуй столь же нежный, как и ветерок, который обдувает нас. Грёза, воплотившаяся в жизнь.

Аксель отстраняется, выглядя ошеломлённым.

— Мне не стоило… Прости.

— Почему нет? — спрашиваю я, смотря ему в глаза. И это редкий дар — поистине увидеть их, ярко-зелёные, с янтарными пятнышками, как летняя листва, залитая солнечным светом.

Я не уверена, зачем задала вопрос. Я лишь знаю, что мне нужен ответ. С чего вдруг поцелуи, доброта, забота?

Зачем?

Его хватка сжимается крепче, по-прежнему нежная, но как будто отчаянная. Он вздыхает, и в этом звуке усталость встречается с комфортом, сродни горько-сладкому облегчению, когда падаешь в постель после долгого дня.

— Потому что я… Думаю, я скучал по тебе. Потому что я ненавижу целоваться, но с тобой — люблю, и это что-то значит. Я не знаю, что именно, и мне хотелось бы знать больше, но я знаю это, — хрипло произносит он, а потом утыкается в меня. Я не знаю, как описать это — нежное прикосновение его виска к моей щеке, едва ощутимое касание его губ на раковине моего уха. — Я так сильно хочу поцеловать тебя, что это стёрло все остальные мысли в моём мозгу. Не осталось ничего, кроме желания этого. Желания тебя.

Я сказала себе, что приму лишь самый прямой, наименее запутанный ответ для удовлетворения моего любопытства, моей любви к систематизированному порядку и чётко обговорённым условиям. Но он дал мне поэзию. Этот немногословный мужчина, который так влюблён в то, как солнце окрашивает мир в начале и в конце дня, что ужасно боится не передать это должным образом. Мужчина, который сводит себя к хмыканью и дистанции, но рисует собачек в записках и держится за руки. Ну естественно, он дал мне сложный, душераздирающий ответ.

Ответ, который заставляет меня посмотреть в лицо тому, чего я не хотела признавать раньше: как я боюсь такой сложности, и почему я люблю логику, которой научилась при подготовке к юрфаку, объективность научного метода. Отношения такие… нелогичные, и из-за их субъективности я страдала в прошлом. Эти серые, беспорядочные зоны научили меня, что ты можешь быть любима, но брошена; что тебя могут желать, но в то же время сожалеть о тебе. Так что я избегала их. Потому что я не хотела снова пострадать.

И что же значит тот факт, что сейчас страх боли приглушается, пока я думаю об удовольствии, которое могла бы испытать с Акселем? Глядя на него, я чувствую тысячи новых нервных окончаний под кожей, будто всё во мне создано для того, чтобы прикасаться и узнать его всего. Я хочу его.

Он такой терпеливый, пока я раздумываю, но всё же ни на секунду не перестаёт прикасаться ко мне — его большой палец скользит по моему горлу, кончики других пальцев проходятся по линии подбородка. Яркие зелёные глаза останавливаются на моих губах, будто мой ответ уже известен, будто «да» витает в воздухе между нами.

— Я тоже тебя хочу, — говорю я ему.

У него вырывается легчайший стон, и его губы снова прикасаются к моим. Легко, как перышко, благоговейно. Затем уже крепче и отчаяннее. Его ладони в моих волосах, его язык проходится по моим губам, умоляя открыться, и я подчиняюсь. А затем стону, испускаю звук той ноющей боли, что переполняет моё горло, груди и низ живота, так сладко и остро собирается между моих бёдер. Я падаю к Акселю, опираюсь на мышцы, напрягшиеся под моими ладонями. Мои руки скользят вверх по его бёдрам и впиваются в мягкую ткань его джинсов.

Наши поцелуи обретают медленный, глубокий ритм. Мы делим воздух и дыхание, затем целуемся крепче, пока крохотный беспомощный котёнок ютится на моих коленях, и на нас падает солнечно-золотой дождь осенних листьев. Это заставляет меня улыбнуться такой улыбкой, какой я не улыбалась уже много лет, такой, что зарождается в моём сердце и озаряет все внутренности, подобно угасающему пламени, внезапно обретшему топливо.

Моя хватка на его бёдрах сжимается крепче, пока его язык поёт серенады моему, пока руки Акселя покидают мои волосы, спускаются по шее и ключицам до моих плеч. Он крепко обнимает меня и ещё раз целует, крепко и нетерпеливо, после чего отстраняется, дыша прерывисто и часто.

Он смотрит на меня так, как я, наверное, выглядела, когда впервые посмотрела в микроскоп — шокированный, заворожённый, отчаянно желающий большего… понимающий, что нечто, что я раньше считала ясным и очевидным, на самом деле безумно и ошеломительно многогранное. Что ещё бесконечно много вещей предстоит узнать, что впереди ждёт бесчисленное множество возможностей, стоит только присмотреться поближе.

Аксель медленно склоняет голову, и его рот куда медленнее опускается в нежное местечко, где моя шея переходит в плечо. Он оставляет там легчайший поцелуй, клеймя мою кожу.

— Аксель? — шепчу я.

Он утыкается носом в мою шею, легонько целует линию моей челюсти.

— Хм?

— Думаю, я тоже скучала по тебе.

Глава 17. Аксель

Плейлист: Vance Joy — We’re Going Home

Я виню в этом щенков-сводников. Я виню Оливера за то, что заставил меня почувствовать крупицу надежды, и Вигго за ту книгу, которую он порекомендовал и которую я, возможно, прочёл наполовину вчера ночью, лёжа в кровати поверх простыней и подушек, которые хоть и терпели моих братьев несколько дней, почему-то до сих пор пахнут как сумерки на лугу. Как Руни.

Слова про простыни звучат как-то жутко, но для галочки, я делал это не нарочно — я просто бухнулся на кровать, прибравшись после ужина, и начал читать. Сам того не осознав, я заснул, а потом мне снилось именно то, чего можно ожидать после прочтения половины горячего любовного романа в окружении запаха женщины, для которой ты всегда твёрд, о которой всегда думаешь, которую всегда желаешь.

Желаешь так сильно, что целуешь её без спроса сразу же, как только увидел, а потом говоришь вещи, хотя даже не думал, что способен сказать такое.

Откровенный ужас ощущения свободного падения после этого. Такое чувство, будто Руни подхватила меня всего за мгновение до того, как я упал на жёсткую поверхность брутального отказа. А потом я ощутил себя невесомым, потому что она сказала «Я тоже тебя хочу».

— Аксель?

— Хм? — я моргаю, выдёргивая себя из мыслей, и смотрю на котёнка. Я аккуратно почёсываю её подбородок. Она вырубилась, раскинув лапки, и спит. Этот крохотный комочек пыли слишком милый. Я жду, когда она покажет свою дьявольскую сторону. Нечто настолько очаровательное — это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Мы можем её оставить? — спрашивает Руни.

Мы. От звучания этого слова по моему позвоночнику проходит дрожь. Но потом накатывает реальность, напоминая о том, что грядёт. О том, что скоро нас уже не будет.

— Я не уверен, что это хорошая идея, — говорю я ей, опуская руку. — Учитывая, что «мы» продлимся лишь до тех пор, когда ты уедешь через несколько недель.

Руни надувается.

— К тому времени ты можешь её полюбить. К тому времени она может стать лучшими друзьями с Гарри…

— К тому времени она могла бы обрести дом, — перебиваю я. — С Паркером и Беннетом, потому что Скайлер выпрашивала у них котёнка.

Она загорается.

— Правда?

Я тяжело вздыхает.

— Сначала надо будет сводить её к ветеринару. Приучить к лотку.

— Это я могу, — говорит Руни. — Я буду ответственной за неё. Ты спросишь у Паркера и Беннета, захотят ли они взять её себе после того, как… — она медлит и хмурится, гладя котёнка. — После того, как я уеду?

Уедет.

Раньше я считал дни до её отъезда, потому что хотел лишь пережить это время. Держать голову опущенной, держать рот на замке, держаться на расстоянии. Но теперь я капитулирую. Я хочу целовать её, когда мне хочется — когда ей хочется — прикасаться к ней, узнать её хоть немножко.

А потом отпустить её.

Потому что такой яркий как солнышко и общительный человек никогда не захочет вечность с тихим, замкнутым ворчуном вроде меня, но может, она захочет меня хоть на какое-то время. Достаточно надолго, чтобы насладиться тем, что я могу ей дать — всем, что она нуждается в своём недолгом побеге от внешнего мира.

А потом она вернётся к реальности прежде, чем я не оправдаю ожидания. Прежде, чем я окажусь слишком тихим и недостаточно выразительным. Прежде, чем я слишком увлекусь написанием картин, отчего она почувствует себя брошенной. Прежде, чем я сделаюсь настолько отшельником, что буду раздражать её, когда она захочет выйти в свет. Прежде чем нам обоим придётся испытать болезненную правду: я не тот, кого она захочет навеки.

Я наблюдаю за Руни, пока она сюсюкается с кошечкой, улыбаясь до счастливых морщинок в уголках глаз.

— Я спрошу у них, — говорю я ей. — Насчёт кошки.

Руни поднимает взгляд и одаривает меня улыбкой столь же ослепительной, как сам рассвет.

— Спасибо, Аксель, — снова посмотрев на спящее существо на своих коленях, она проводит пальцем по мягкой, пушистой серой шёрстке на голове котёнка. — Я не могу придумать ни одной клички, которая подходила бы ей. Как нам её назвать?

Нам. Снова это слово. Я бессовестно упиваюсь им.

— Скугга, — говорю я ей.

Она косится в мою сторону.

— Скугга? Это что-то шведское?

Я киваю.

— Это значит «тень», — просунув палец под крохотную лапку котенка, я чувствую крохотные, бархатистые розовые подушечки. — У меня такое предчувствие, что она будет всюду следовать за тобой. Она будет твоей тенью.

— Скугга, — Руни улыбается. — Мне нравится.

— Скайлер наверняка её переименует. Но пока что Скугга ей подходит.

Она смеётся.

— Если Скайлер узнает, что кличку придумал ты, она её полюбит. Она с ума по тебе сходит. Она сказала мне, что ты её любимый дядя.

Удивление и чувство привязанности расцветают в моей груди.

— У Паркера ещё больше братьев и сестёр, чем у меня. Сомневаюсь, что она всерьёз.

— Она так сказала, — шепчет Руни, после чего целует котёнка в макушку. — Ты не слышал, как она каждый вечер говорит о тебе за ужином. Поскольку ты почти не присутствуешь на ужине.

Я заслуживаю этот укол за мои вечерние уклонения. С другой стороны, я думал, что она из чистой вежливости настаивала, чтоб я ел с ней в хижине, а не в одиночестве. Что, если она действительно хотела провести время со мной?

Нет. Нет, не в этом дело. Даже если так, наверняка проблема в том, что Руни представляет собой угрозу на кухне, а я нет, и она знала, что я могу приготовить неплохую пищу. А может, она, как и я, терзается из-за это наэлектризованности между нами, и ужин стал бы прелюдией перед тем, как вывести это из наших организмов.

На этой мысли я одержимо зациклился после её отъезда. Что, если бы мы сделали это всего один раз, не остановились на поцелуях и прикосновениях, а сорвали бы друг с друга одежду и вытрахали это друг из друга, чтобы наконец-то успокоиться?

Прежде чем я успеваю развить мысль, живот Руни громко урчит.

— Проголодалась? — спрашиваю я.

Её щёки заливаются румянцем.

— Немножко.

— Пошли, — говорю я ей. — Давай исправим это.

* * *

Руни попросила что-нибудь «лёгкое», затем с новым румянцем на щеках объяснила, что это исключает насыщенные клетчаткой продукты вроде чечевицы и бобов, ингредиенты, которые я обычно использую для замены животного белка, который она тоже не ест.

Я иду по «Шепарду», добавляя еду в корзинку, в которой уже лежат кошачьи игрушки, кошачьи лакомства и всё, что мне нужно для супа с картофелем и луком-пореем. Я добавляю фунт местного бекона, шпинат и десяток яиц, чтобы приготовить тёплый салат со шпинатом для нас обоих, только без бекона для Руни. В последнее время я по утрам пробегал больше миль, чем обычно, пытаясь убежать от ноющей тоске по ней, и я умираю с голода. Одним супом с картофелем и пореем я не наемся.

Я пытаюсь пройти мимо сладостей, но не могу. Я знаю, как Руни их любит. Я сворачиваю в этот ряд, беру ещё одну пачку безглютеновой муки, какао и пакет белого сахара. Испеку брауни.

Сара наблюдает за мной поверх очков в проволочной оправе, притворяясь, будто читает книгу Беверли Дженкинс. Ту же самую книгу читал Вигго, пока был здесь.

— Вигго нанёс тебе визит? — спрашиваю я. Должно быть, это случилось в одну из его с Оливером вечерних вылазок за перекусами.

Она опускает книгу и лукаво улыбается мне, пока я выкладываю покупки на прилавок.

— Естественно. Как всегда, принёс мне новый любовный роман. А что насчёт тебя, Сердцеед? — спрашивает она, окинув взглядом мои продукты, и начинает пробивать их. — Опять покупаешь безглютеновую муку. И… хмм… ингредиенты для десерта.

Я стискиваю зубы.

— Почему бы тебе не взять бутылочку местного сухого Рислинга? Это в охлаждённых винах, — предлагает она. — Отлично пойдёт к супу из картофеля и порея. О, и красное для шоколадного десерта.

— В вине нет необходимости.

Ведь нет? Я просто готовлю ужин.

— Сам смотри, — говорит она, пробивая покупки. — Я всего лишь подмечаю, что подходящее вино создаст особенную атмосферу.

— Ладно!

Какие страдания мне приходится терпеть.

Я иду к полкам с винами, беру предложенные бутылки и со стуком ставлю их на прилавок.

— Теперь счастлива?

Её губы изгибаются в улыбке.

— Ты не меня хочешь сделать счастливой. А её.

Я застываю с бумажником в руке.

— Прошу прощения?

Сара хмуро смотрит на меня, заворачивая бутылки вина в переработанную бумагу, затем ставит их в мои холщовые сумки.

— Ты не помнишь?

— Не помню что?

— Ты был таким отвлечённым в тот вечер, когда пришёл неожиданно, но я думала, ты помнишь. Ты сказал, что женщина приехала в гости. Лучшая подруга Уиллы?

Моё сердце ухает в пятки. Сара и моя мать — близкие друзья. Они каждый день разговаривают по телефону. Как я это допустил? Такую ужасную оплошность? Чем я только думал?

— Сара, ты что-то говорила моей матери?

Она награждает меня чрезвычайно оскорблённым взглядом.

— За кого ты меня принимаешь? За сплетницу?

— Да.

— Справедливо, — признаёт она, складывая остатки моих покупок в сумки и принимая мою карточку. — Но даже я умею держать язык за зубами. Особенно зная то, какой ты скрытный. Я не сказала ни слова.

Меня охватывает облегчение.

— Спасибо. Но слушай, даже если ты когда-то обмолвишься — будь добра, не делай этого — всё не так, ясно? Она просто… Она не…

— Ага, — Сара отрывает чек от кассового аппарата и кладёт передо мной для подписи. — Всего лишь та, которую ты принимаешь в гостях уже несколько недель, из шкуры вон лезешь, чтобы готовить и печь для неё, и которая живет у тебя дома, если только мои птички, держащие меня в курсе происходящего, не ошибаются насчёт того, какую большую команду Паркер и Беннет пригнали в шалаш.

Мои глаза выпучиваются.

— Что за шпионскую сеть ты тут организовала?

Она улыбается.

— Нельзя присвоить себе титул местной сплетницы и не оправдывать репутацию. А теперь, — она хватает пачку презервативов со стены позади себя, где она держит вещи, которые дети слишком часто воруют, и бросает их в мою холщовую сумку. Затем застывает, достаёт эти презервативы и меняет их на другую упаковку с яркой и большой буквой L. — Если ты в этом такой же, каков твой отец, если верить твоей матери…

— Иисусе, — я стону, уткнувшись лицом в ладони. — Прекрати. Мне они не нужны, Сара. Я же сказал, между нами всё не так.

Как бы мне ни хотелось, чтобы это было так, хотя бы раз. Всего один раз, чтобы справиться с этим и двигаться по жизни дальше.

Сара не убирает презервативы из моей сумки. Она награждает меня долгим тяжёлым взглядом, который заставляет меня отвернуться.

— Мэг тоже так про нас говорила.

Фото её покойной жены стоит на прилавке возле кассы. Рыжие волосы Мэг, перемежающиеся сединой, убраны в пучок, улыбка ослепительна, на коже виднеется россыпь ярких веснушек. Сара берёт фоторамку и мягко проводит пальцем по щеке Мэг.

— Если между вами что-то есть, не трать ни единой бл*дской минуты впустую, ты меня слышишь?

Я мягко вешаю сумки на свои плечи.

— Я тебя слышу, Сара. Доброй ночи.

* * *

— Ты вернулся! — Руни спешит ко мне и забирает половину сумок с продуктами. — Слава Богу. У нас случилось всего два инцидента, и я уже всё прибрала. Кажется, ей не нравится ванная. Не… — дверь захлопывается. — …хлопай дверью.

— МЯУ! — выдает котёнок. Как что-то столь маленькое может издавать такие громкие звуки?

— Она спала, — бормочет Руни, семеня к двери ванной. — Ладно, поскольку лоток в ванной не очень хорошо работает, куда ещё можно попробовать посадить её?

— В шкаф.

Руни едва не роняет свою ношу.

— В шкаф? Мы не можем затолкать её в шкаф!

— Это большой шкаф.

— Аксель Бергман, котёнок не пойдет в шкаф. Ей нужен свет для принятия солнечных ванн. Уютные уголки, чтобы прятаться. Полно места для игр.

Из ванной доносится пугающий струящийся звук. Если этот котенок насрёт на мой кафель…

— И, возможно, пригодное для мытья, не впитывающее напольное покрытие, — смущённо добавляет Руни.

Остаётся лишь одно место. У меня вырывается очередной вздох.

— Дай мне пять минут.

Я отпираю дверь студии и захожу, закрыв дверь за собой. Тут тихо и умиротворённо, окна от пола до потолка с западной и восточной стороны впускают розовато-лиловый свет сумерек сквозь жалюзи, которые я закрыл лишь частично. Приняв тот факт, что картины не будут написаны, я упаковал всё весьма тщательно, но этим утром, наконец-то оставшись наедине, я оказался здесь и работал над холстами, которыми совсем не должен заниматься.

Я убираю их вместе с остальными, наполовину законченными и чрезвычайно обличающими холстами, валяющимися вокруг. Я разворачиваю их лицом к стене, прислоняю и накрываю тканью.

Затем я убеждаюсь, что мои скетчбуки с набросками закрыты и убраны на организованные тонкие полочки, предназначенные для них. Я проверяю, что мои масляные краски и скипидар крепко закрыты и убраны повыше, и что кисти тоже вне пределов досягаемости. Это как подготовка комнаты к появлению маленького ребёнка, если судить по тому, что я помню с времён, когда у Паркера и Беннета появилась Скайлер.

— Ладно, — зову я, открывая дверь. — Можешь заносить её.

Минуту спустя Руни входит с котёнком на руках. На ней толстовка, в которой она буквально утопает; насыщенно зелёный цвет подчёркивает зелень её глаз. И потом я осознаю, почему эта толстовка выглядит знакомо.

— Классная толстовка, — говорю я ей.

Она возится, затем приседает и позволяет котёнку спрыгнуть с её рук на пол.

— Мне надо было чем-то защититься от её острых коготков. Видел бы ты, как исцарапаны мои руки, — встав, она отряхивает ладони и скрещивает руки на груди. — Я нашла это в шкафу. В том самом, в который ты хотел затолкать котёнка.

— Тогда ты видела (пока воровала мою толстовку), какой он большой. И как комфортно ей было бы там.

— Там нет света! — говорит она.

— Там уютно, — парирую я.

— Теперь это позади. Это твоя комната, Скугга, — говорит она котенку, присев и почесав её щёчку. Скугга урчит, затем прыгает на мои ботинки и атакует шнурки.

— Прекрати, — говорю я ей, взяв за загривок и аккуратно сняв с моего ботинка.

— Ты сделаешь ей больно! — восклицает Руни.

— Мама-кошка именно так носит своих котят, — посадив Скуггу на кучу чистой драпировочной ткани, я стряхиваю шерсть с рук. — Иди, — говорю я котенку. — Нападай на них.

Удивительно, но именно так она и делает, набрасываясь на тенистую складку в ткани. Удовлетворившись тем, что котёнок развлекает сам себя, мы ставим её лоток в одном углу студии, блюдечко с водой и миску с едой в другом, поближе к двери.

— Пока, сладкая горошинка! — кричит Руни, пока я подталкиваю её к двери. Я умираю с голода, и мне надо отвлечься. Руни в моей одежде вызывает ещё больше тех дискомфортных ноющих ощущений в моей груди. И не только.

Скугга слишком занята драпировкой, чтобы обратить внимание на то, как мы закрываем дверь.

— Думаешь, она будет в порядке? — спрашивает Руни.

Я снова подталкиваю её.

— Она в норме. Если нет, замяукает.

— Такое чувство, будто я её бросаю.

— Нет. Ты даёшь ей уютное место, чтобы есть, срать, спать и играть.

— Я уже чувствую себя обездоленной. Мои руки лишены милоты её острых кошачьих коготков. Я не могу не беспокоиться о ней.

Что-то чертовски близкое к улыбке заставляет мои губы изогнуться.

— Тогда давай отвлечём тебя.

— Как? — Руни стонет, бухнувшись на мою кровать.

Её стон. Мой матрас. Так, мне тоже надо отвлечение.

Слава Богу за настойчивую и настырную Сару Шепард. Я достаю всё ещё охлаждённый сухой Рислинг и быстро расправляюсь с пробкой.

— Как насчёт вина?

Руни приподнимается на локтях, окидывая взглядом продукты на столе.

— Как насчет вина и кулинарного урока?

В моём горле зарождается нервное рокотание. Готовка на моей кухне весьма экономных размеров вместе с Руни. Вино в наших организмах. Такое чувство, будто это рецепт катастрофы.

Руни улыбается, будто прочла мои мысли.

Может, небольшая кухонная катастрофа — это не конец света.

Глава 18. Аксель

Плейлист: COIN — Talk Too Much

— Как тебе такой вариант? — Руни показывает ножом на картофель, который она резала.

Я перестаю мешать обжаривающийся лук-порей и сельдерей, кошусь в её сторону.

— Это… нечто.

Она прищуривается.

— Я была бы благодарна за конструктивную критику.

Положив деревянную ложку, я подхожу ближе.

— Можно мне?

— Прошу, — она кладёт нож на разделочную доску, но не сдвигается с места. Когда я беру нож и поворачиваю наполовину нарезанную картошку, наши бока соприкасаются. По мне проносится жар.

— Разрезаешь пополам, — я показываю ей, нарезая картофель, затем кладу половинки на их плоские стороны. — Далее режешь вдоль, после чего разворачиваешь и режешь поперёк.

Когда я поднимаю взгляд, она смотрит на мои губы и раскраснелась — и на шее, и на щеках.

— Всё в порядке?

— Мне просто очень жарко, — внезапно говорит она, делая шаг назад и стягивая мою толстовку со своего тела, затем бросая её на стул за обеденным столом. От этого её футболка задирается, обнажая мучительную полоску кожи на животе.

Мой взгляд скользит вверх, пока она мягко оттягивает футболку от тела, чтобы обмахиваться тканью. Эта женщина не носит лифчик, и это медленно убивает меня — мягкий изгиб её грудей под одеждой и то, как напрягаются её соски под тканью, когда ей холодно. Я не виню её за отказ от лифчика; если судить по тому, как Фрейя ныла о них ещё со средней школы, то они похожи на орудия пыток, но Боже, я страдаю из-за этого.

Руни отпускает футболку, и та опадает вниз, открывая взгляду мисс Фризл за рулём Волшебного Школьного Автобуса. Руни улыбается, когда видит, что я уставился на рисунок.

— Ты фанат Фризов?

— Мне нравился мультик, но я ненавидел то, каким громким он был. Но я читал книги.

— Вау. Теперь, когда ты напомнил, мисс Фризл действительно орёт практически все свои реплики.

Я пожимаю плечами.

— Она полна энтузиазма. Тебе нравилось?

— Я её обожала, — Руни возвращается к картошке, сосредоточенно высунув язык и стараясь следовать моему примеру. Это невыносимо мило. — Она стала для меня первым примером женщины в науке, и она показала, что восхищаться этим нормально, понимаешь? У меня такое чувство, что она любила науку по тем же причинам, что и я.

— И что это за причины? — я наблюдаю, как она нарезает следующую картофелину, на сей раз более уверенно.

— Благодаря науке, мир обретает смысл, и это делает его таким прекрасным, бескрайним и полным потенциала. С наукой моё любопытство всегда может получить ответы, каждая великолепная вещь, что я увидела или узнала, может быть объяснена, и именно это казалось мне изумительным. Да и до сих пор кажется.

Её волосы вечно соскальзывают на её лицо, пока она нарезает картофель. Я встаю позади неё и приглаживаю пряди.

— Можно?

Она слегка оглядывается через плечо

— Что?

— Собрать твои волосы.

Она робко улыбается мне.

— Окей?

Руни высокая, но я выше её где-то на 15 см — достаточно, чтобы под удобным углом отделить верхнюю часть её волос, начиная с макушки.

— Ты можешь резать дальше, — говорю я ей. — Я не буду резко дёргать. Твои пальцы в безопасности.

Она медленно поднимает нож, затем возвращается к картошке. Я заплетаю верхнюю часть её волос, запуская пальцы в этот светлый шёлк и добавляя пряди то права, то слева.

— Итак, мисс Фризл, — говорю я, смотря на свои руки. — Есть любимые реплики?

— Хмм, — она промокает лоб, затем продолжает резать. — Ну, есть всем известная классика, и это наверняка моё любимое: «Не упускайте шансы, делайте ошибки и не бойтесь запачкаться!». И ещё одна, хотя моим родителям явно не понравилось, что я сделала это своим девизом: «Если продолжишь задавать вопросы, то продолжишь получать ответы».

Вплетая ещё одну прядь, я подтягиваю косу потуже.

— Ты говоришь как Скайлер.

— Она немного напоминает мне меня саму, — говорит Руни. — Но она умнее. Я достаточно умна, но по большей части мне приходилось зубрить изо всех сил. А по Скай видно, что всё в её мозге работает на большой скорости. Её ждёт большое будущее.

— И она безжалостна в настолках.

Руни смеётся.

— Я могу себе это представить. Тем утром, когда они сюда приехали, мы играли с Гарри, и она всё пыталась превратить в соревнование. Я подыгрывала той игре, которую она придумала с палкой для бросания собаке, и я с радостью проиграла.

— Ты более хороший человек, чем я, — когда я приближаюсь к концу её волос, одна прядь выскальзывает из косы. Я заправляю её обратно.

— Думаю, я начинаю набивать в руку в нарезании картофеля. Я принята на работу?

Я заглядываю через её плечо.

— Определённо.

— Итак, — говорит она, беря следующую картофелину. — Есть какой-нибудь художник, который вдохновил тебя? Его или её цитата, которая тебе нравится?

Я заканчиваю заплетать её волосы, затем тянусь к резинке на её запястье. Когда я стягиваю её, мои пальцы задевают её кожу, и за ними следуют мурашки. Я наблюдаю за ней — склонённая голова, профиль, который я уже запомнил, водя углём по бумаге, передавая мягкую линию носа, тень ямочки на щеке, роскошные полные губы.

— Пикассо сказал «Искусство — это ложь, которая заставляет нас осознать правду».

Положив нож, Руни поворачивается ко мне лицом.

— Очень красиво.

Мои глаза бродят по её лицу.

— Да.

Между нами воцаряется молчание, и ноющая боль внутри меня превращается в голод. Голод, который вызывает желание запустить руки под её футболку и почувствовать её, заставить её ощутить то, что я не знаю, как сказать, как объяснить, что это такое — целовать её, говорить с ней, готовить с ней еду, и как необъяснимо правильно это ощущается с ней, хотя ни с кем другим это не казалось правильным.

Но какой от этого прок, когда моё место здесь, а её — там, и наши жизни в разных мирах? Так что я подавляю импульс и комфортную тишину, тянусь к картошке и говорю ей:

— Ты хорошо справилась. А теперь мы просто помешиваем и ждём несколько минут.

— Поняла, — Руни смахивает волосок с лица, затем проводит рукой по косе, ощупывая её. — Французская коса? — спрашивает она.

Я помешиваю картошку, затем кладу ложку.

— Мхмм.

— Кто научил тебя плести французскую косу? — спрашивает она, потянувшись к бокалу вина и делая большой глоток. — Девушка? Парень? Извини, мне надо избавиться от привычки озвучивать гендерные предубеждения. Надо было сказать «партнёр». Кем бы он или она ни были, я уверена, они были супер крутыми. Талантливыми. Разбирающимися в искусстве. Невероятными поварами. Определённо не нуждались в уроке по нарезанию картошки, — она хватает ртом воздух, затем делает большой глоток вина. — Я слишком много болтаю.

Я беру свой бокал и тоже отпиваю глоток.

— Это была Фрейя. Она заставляла меня плести ей волосы перед футбольными матчами. Мама обычно была слишком занята другими детьми, а Фрейя никак не могла научиться плести косы на своей голове.

Руни моргает, уставившись на меня.

— Ты заплетал волосы своей сестре?

— Исключительно ради моей же выгоды. Она садилась перед зеркалом и старалась сделать это сама, но в итоге материлась и орала так громко, что у меня уши болели. Если я заплетал ей волосы, мне не приходилось это терпеть.

— Ну-ну, — она улыбается, затем снова поворачивается к еде. — Что дальше?

— Для начала ещё раз помешай картошку, а потом мы добавим овощной бульон.

Она наклоняется над кастрюлей и помешивает. Я открываю две пачки овощного бульона, и она выливает его к картофелю.

— Теперь увеличь нагрев конфорки, — говорю я ей. — Когда закипит, мы убавим обратно, и пусть потихоньку варится.

— Окей, — говорит она, постукивая ложкой. — Я уже довольно далеко продвинулась в приготовлении блюда, и пока ничего не взорвалось и не загорелось. Событие!

— Подвинься, Джулия Чайлд. На горизонте нарисовался новый шеф-повар.

Она запрокидывает голову и смеётся.

— Ну не знаю. Я готова отпраздновать уже тот факт, что я пока не спалила твой дом.

— Ты отлично справляешься, — я беру вино и делаю глоток.

Взгляд Руни скользит к моим губам, затем она отводит глаза и дёргает свою футболку.

— Боже, так жарко, — бормочет она. — Можно я открою окно над раковиной?

— Конечно.

Она поворачивается и тянется через раковину, тем самым демонстрируя прекрасный силуэт её тела. Длинные ноги, округлая сладкая попка, мягкий изгиб бёдер. Я стискиваю край столешницы и принимаюсь считать от 100 до 1 на шведском.

— Тебе не жарко? — спрашивает она.

Жарко? Да я горю изнутри.

— Ээ. Немного. Да.

— Не хочешь снять рубашку? — спрашивает она. Её щёки заливаются малиновым. — Ну в смысле не совсем сними, а типа сними и замени фланель футболкой, вот такое сними… Знаешь что? Я сейчас просто заткнусь.

— Нет, ты права. Это… — я откашливаюсь, отталкиваясь от стола. — Так и сделаю.

Пока она поворачивается к кастрюле и помешивает, я иду в основное помещение, мимо кровати, и открываю комод в поисках футболки. Я стягиваю фланелевую рубашку через голову и откладываю в сторону.

Пока я натягиваю футболку, и ткань уже на уровне грудных мышц, Руни поднимает взгляд от картошки.

— Ты… Срань Господня, — у неё отвисает челюсть. Её взгляд спускается по моему торсу. Затем она зажмуривается. — Извини. Просто… Ага. Извини.

Я одёргиваю футболку до конца. Осторожно возвращаюсь на кухню.

— Почему ты извиняешься?

— Забудь, — её голос звучит неестественно высоко. Она откашливается. Она покраснела, её глаза блестят, и она снова оттягивает ткань футболки от груди. Я говорю своим глазам не бродить по её телу, но я не могу остановиться. Боже, что мне хочется с ней сделать.

— Тебе, эм, нужна помощь со шпинатным салатом, пока суп ещё не готов к пюрированию? — спрашивает она, выдёргивая меня из транса.

Салат. Точно.

— Конечно, — это звучит хрипло и низко. Теперь уже мой черед откашливаться. — Можешь почистить вареные яйца?

— Супер, — мы стоим бок о бок, занимаемся салатом, и каждый раз, когда наши тела вскользь задевают друг друга — это пытка, которую я и не знал, что можно испытать от совместного приготовления пищи. Как только салат готов, Руни следует моим инструкциям и переливает суп в блендер.

— Итак, — она сжимает основание блендера и смотрит на кнопочки. — Какую нажимать?

— А какая кажется лучшим вариантом?

— Я думаю, самая минимальная скорость, чтобы постепенно запустить мотор и начать измельчать еду, а не сразу выбирать максимальную.

Я киваю.

— Верно, но сначала…

Спеша действовать, Руни жмёт на кнопку. Комковатый картофельный суп разлетается всюду гейзером за те две секунды, что требуются ей, чтобы нажать ВЫКЛ.

— …убедись… что крышка… полностью закрыта, — бормочу я.

Руни стоит в шоке, раскрыв рот и подняв ладони. Она медленно поворачивается ко мне лицом, часто моргая. Комок отваренной картошки сползает по её волосам.

Я снимаю кусочек картошки со своего плеча, затем отталкиваюсь от стола, шагнув ближе к Руни. В её косичке тоже застрял кусок картофеля, и я убираю его, положив на стол.

— Эту ошибку можно понять.

Она закусывает нижнюю губу и косится на меня большими и грустными глазами. Затем начинает шмыгать носом. От этого у меня такое чувство, будто мою грудь распилили надвое.

— Руни, не плачь. Всё хорошо. Помнишь? «Не упускайте шансы, делайте ошибки и не бойтесь запачкаться!»

Шмыганье учащается.

— Я просто кухонная катастрофа, — шепчет она, смахивая влагу, которая блестит в её глазах.

Я вытираю суп с её виска, затем со щеки. Мы оба немножко запачкались, но к счастью, большая часть еды разбрызгалась по шкафчикам и столу.

— Ты не кухонная катастрофа.

— Ещё какая катастрофа, — несчастно говорит она, сгорбив плечи. — Я залила картофельным супом твои шкафчики, и в волосах у тебя тоже суп…

— Мне… всё равно надо было в душ.

У неё вырывается взрыв смеха. Затем ещё один. Затем она хохочет так, что её лоб ударяет меня в грудь. Купаясь в облегчении от того, что слёз удалось избежать, я выбираю картофель из её волос и бросаю в раковину, пока Руни не выпрямляется вновь и не вытирает глаза.

— Точно, — говорит она. — Ты прав. Путём проб и ошибок. Ошибки — это возможности научиться. Я в порядке. Всё хорошо. Это можно исправить, — она проходит мимо меня, смачивает кухонное полотенце и быстро стирает картофельный суп со шкафчиков и столешниц. Я собираю то, что оказалось на полу, и бросаю в компостное ведро.

Как только мы прибрались, я снова показываю на блендер.

— Ладно. Попытка номер два.

Руни на сей раз кладёт руку на крышку.

— Готов? — спрашивает она, нервно улыбаясь.

— Подожди, — я отхожу к вешалке, беру с неё дождевик и натягиваю. — Вот теперь давай.

Её глаза прищуриваются. Затем она хохочет так сильно, что её смех эхом отдаётся по кухне.

— Умник, — бормочет она. Затем хватает меня за дождевик и дёргает к себе.

Я смотрю на неё, раскрасневшуюся, с искрящимися глазами. А потом обхватываю её лицо ладонями и заставляю попятиться, пока она не прижимается к кухонному шкафчику. Она привстаёт на цыпочки, и наши губы встречаются, а потом раскрываются. Её язык мягко дразнит мой, и тут будто кто-то щёлкнул выключателем. Мы целуемся с той же лихорадочной энергией, с которой суп только что разлетался в воздух.

Я стягиваю дождевик, а Руни вцепляется в мои джинсы спереди, притягивая мои бёдра к своим. Кончики её пальцев проходятся по низу моего живота, пока её губы бродят по моему горлу — медленные, горячие поцелуи, её язык пробует мою кожу на вкус, устремляясь к чувствительному местечку за ухом, отчего я стону так, будто умираю.

— Норм? — спрашивает она, пока её ладони скользят по моему торсу, ложатся на мою грудь, распластавшись. Крепкое давление, размеренное и ровное. Просто идеально, бл*дь.

Я киваю, глубоко целуя её.

— Да, — мой рот бродит по её губам, щекам, шее. Мои ладони обхватывают её рёбра, спускаются к талии, затем обратно вверх. — Можно мне прикоснуться к тебе? — спрашиваю я.

— Боже, да, — взяв мою ладонь, она заводит её под свою футболку. Бл*дь, я такой твёрдый, но теперь как будто твердею ещё сильнее, почувствовав её тёплую мягкую кожу под моими пальцами, лёгкий вес её груди в моей ладони. — Чёрт, — бездыханно произносит она.

Я опускаю ладонь, хватаю Руни за талию и поднимаю на стол, встав между её ногами. Мои ладони находят её бёдра и дёргают её ближе, но недостаточно близко. Я провожу рукой по её спине, затем ниже, мну её задницу, прижимаю её к себе.

Её ладони проходятся по моей шее, зарываются в мои волосы, царапают кожу головы.

— Норм? — спрашивает она.

— Мхмм, — я киваю, не отрываясь от поцелуя, мой язык делает с её ртом то, что я так отчаянно хочу сделать с её телом, и от этого мне сложно стоять, думать или функционировать.

Тут как будто +1000 градусов по бл*дскому Цельсию, небольшое пространство заполнено эхом нашего тяжёлого дыхания, тихим трением наших тел друг о друга, но я не могу остановиться, не могу насытиться.

Мои ладони обхватывают её бёдра. Я хочу ощутить её, такую влажную и тёплую. Я хочу чувствовать её вкус и вдыхать её. Одна лишь мысль об этом угрожает стать последней каплей.

Я слишком долго жил в целибате, чёрт возьми.

Глава 19. Руни

Плейлист: JOSEPH — Green Eyes

Аксель останавливает мои бёдра и отводит свои. Он целует меня за ухом, и его дыхание шёпотом проходится по моей чувствительной коже.

— Могу я прикоснуться к тебе здесь? — тихо спрашивает он.

Воздух резко покидает мои лёгкие, когда его ладони скользят по моим бёдрам, а его большие пальцы рисуют круги всё выше. Выше. Его губы прижимаются к моим. В лёгком поцелуе. Затем крепче.

Я лихорадочно киваю.

— Да.

Как только это слово слетает с моих губ, он уже стянул с меня леггинсы и отбросил в сторону. Я сижу на кухонном шкафчике в пушистых шерстяных носках, ужасно скучных трусиках и в винтажной футболке с «Волшебным Школьным Автобусом». По сути, это моя униформа на те периоды, когда рядом нет других людей, но я не питаю иллюзий, будто это сексуально.

Вот только то, как Аксель дышит, как он обхватывает моё лицо ладонями и целует меня, затем проводит ладонями вниз по моему телу и привлекает меня ближе, будто не может насытиться… это говорит об обратном.

— Иисусе, — выдыхает он, потирая мои соски через футболку. Затем он опускает голову и сосёт один сосок прямо через ткань, мягко проводит по нему зубами. Я опираюсь на столешницу, пока Аксель поддерживает меня, положив одну руку на мою поясницу, затем на задницу, а вторую на шею сзади, и продолжает ласкать языком мои соски. — Ты не носишь лифчики, — бормочет он, переключаясь на вторую грудь, мнет мою задницу, потирает меня о толстый и твёрдый бугор эрекции под его джинсами. — Это меня убивает.

— У меня маленькая грудь, — слабо отвечаю я, хватая ртом воздух, когда он сильнее сосёт сосок и дразнит его зубами. — И я ненавижу лифчики. Ненавижу одежду. Я была бы нудисткой, если бы могла.

Аксель стонет, прокладывает дорожку поцелуев по моему горлу, завладевает моим ртом.

— Пытка, — бормочет он. — Бл*дская пытка, — а потом его ладонь проходится по моему животу — мягкими, нежными касаниями. Костяшка его пальцев задевает мой клитор через трусики, и я почти выгибаюсь дугой.

— Пожалуйста, — умоляю я, потираясь об его ладонь, так отчаянно желая оргазма, что едва могу втягивать кислород в лёгкие, едва могу формулировать внятные мысли.

Аксель наблюдает, пока один его палец, а затем и два потирают мои трусики. Затем он медленно заводит их под ткань, и первое касание его пальцев там, где я влажная и изысканно чувствительная, вынуждает меня льнуть к нему. Лёгкие поцелуи прикасаются к моему виску. Его большой палец рисует мягкие круги именно там, где мне нужно. А потом он погружает палец глубоко в меня, мягко сгибает и поглаживает мою точку G.

Мой рот сам раскрывается. А потом я кусаю его шею как животное, в которое я и превратилась.

Аксель охает, когда я целую это место после укуса, лижу его ключицы, его кадык, оставляю горячие и долгие поцелуи на его горле.

— Извини, — говорю я, не отрываясь от его кожи.

— Не извиняйся, — бормочет он. — Боже, ты ощущаешься так идеально. Такая тёплая, влажная и… бл*дь.

Я глажу его через джинсы, упиваясь толстыми очертаниями, натянувшими ткань.

— Руни, не сейчас, — умоляет он.

— Почему?

Аксель стонет, когда я снова массирую его, затем мягко убирает мою руку. Он глубоко целует меня, затем добавляет второй палец и начинает двигать ими быстрее.

— Потому что я хочу дать тебе это, а я не могу, когда ты прикасаешься ко мне. Я трахну твою руку и забуду собственное имя, а сейчас я не этим занимаюсь.

— Я… — сглотнув, я запрокидываю голову, пока он целует мою шею. — Я хочу, чтобы тебе тоже было приятно.

— Мне приятно, — говорит он мягко, искренне, пока его ласки подводят меня всё ближе и ближе. — Это делает мне приятно. Скажи мне, что приятно для тебя. Я хочу знать.

Я ахаю, не отрываясь от поцелуя.

— Потирай вверх и вниз, а не только кругами. Немножко нежнее.

Его прикосновение становится легче, сменяется ритмичными движениями вверх-вниз. Это настолько идеально, что я не могу перестать насаживаться на его руку и гнаться за разрядкой.

— Я чувствую тебя, — шепчет Аксель. — Так близко.

Я лихорадочно киваю, зажмурившись и потерявшись в невесомости его объятий, чувствуя себя лелеемой, обласканной и зацелованной. Мои бёдра сжимаются вокруг его бёдер. Наши языки сплетаются и сосут, пока жар поднимается по моей груди и горлу. Мои груди задевают его грудь, мой клитор пульсирует у его ладони, и когда я кончаю, это происходит с натужным, бездыханным всхлипом.

Лишь наше тяжёлое и частое дыхание эхом отдаётся на кухне, пока Аксель глубоко целует меня, затем отстраняется. Он закрывает глаза, кладёт на язык те пальцы, что были во мне, и обсасывает дочиста. Я снова прикасаюсь к нему через джинсы, чем добиваюсь стона и протяжного вздоха, когда я расстёгиваю пуговку, затем глажу его через боксёры-брифы.

Его ладонь останавливает мою. Он качает головой.

— Всё нормально.

— Что?

Аксель мягко целует меня в висок, затем в щёку.

— Иногда я получаю удовольствие от того, что не получаю удовольствие. Удовлетворить тебя уже было достаточным удовольствием.

У меня отвисает челюсть. Что он только что сказал?

— МЯУУУУУУ! — воет Скугга в студии.

Я вздыхаю и закрываю глаза, а Аксель отходит ещё дальше, незаметно поправляя себя в джинсах.

— Пойду проверю её.

Я остаюсь сидеть на кухонном шкафчике. Ошеломлённая. Потрясённая.

Может, приютить котёнка было не такой уж хорошей идеей.

* * *

— Ты уверен, что не хочешь попробовать? — я поднимаю кусочек брауни.

Аксель качает головой.

— Не хочу.

— Ну, это катастрофа. Тебе не нравится сладкое, а у нас целый противень брауни, которые нужно съесть. Безглютеновые брауни с тёмным шоколадом, — я закидываю кусочек в рот и счастливо вздыхаю. — Мои любимые.

Уголок его губ слегка приподнимается — самое близкое подобие улыбки, что я видела.

— Полагаю, тебе придётся съесть их все.

Я драматично вдыхаю, беру нож и отрезаю ещё один квадратик брауни — аппетитный уголочек.

— Ну если уж придётся. Хотя, возможно, я оставлю немного на завтрашний ужин с командой, чтобы поделиться со Скайлер.

— Ужинов больше не будет, — говорит Аксель.

Я замираю с ножом, опешив от того, какое разочарование это вызывает во мне. Я любила эти шумные ужины.

— О. Почему?

— Срочные проекты выполнены, так что больше нет необходимости работать так допоздна, — Аксель хмурится, изучая моё выражение. — Что не так?

— Ничего, — машинально говорю я из-за давно выработанной привычки. «Улыбнуться, сгладить ситуацию, всё в порядке».

Ступня Акселя аккуратно поддевает мою под столом. Он смотрит на свою тарелку, на которой раньше лежала гора салата из бекона, яиц и шпината, а теперь пусто. У этого мужчины аппетит подростка.

— Руни, — тихо говорит он. — Я… — прочистив горло, он поднимает взгляд к потолку и говорит: — Я не очень хорошо читаю между строк. Ты сказала, что всё в порядке, но весь твой язык тела говорит об обратном. Я не знаю, что с этим делать.

Я провожу своей стопой по его — нога в носке скользит по ноге в носке.

— Извини. Плохая привычка. Мне стоило сказать, что я… разочарована. Я буду скучать по всем, в основном по Паркеру, Беннету и Скай.

— Я могу попросить Беннета привезти Скайлер после школы, как-нибудь до твоего отъезда. Возможно, у нас получится поужинать с ними.

Я улыбаюсь.

— Правда?

Аксель отталкивается от стола, затем тянется к блокноту и тонкой ручке, которые лежат на краю полки.

— Когда ты так улыбаешься, разве я могу отказать?

Мой румянец просто колоссальный.

— Я постоянно улыбаюсь. Для этого немного надо.

— Верно, — открыв чистую страницу, он откидывается на стул под таким углом, что я не вижу его набросок. — Но это разные улыбки.

Я склоняю голову набок. Он флиртует со мной?

— Да?

Он кивает, его рука движется быстро.

— Есть лёгкая улыбка. Возможно, это… вежливая. Для тех людей, которым я обычно хмурюсь.

Я смеюсь.

— Есть улыбка пошире. Возможно, это удовлетворённая улыбка. Я часто вижу её в доме моих родителей.

— Это потому что мне очень нравится твоя семья. С ними я чувствую удовлетворение.

Аксель щурится, глядя на бумагу, пока его ручка танцует по поверхности.

— Затем есть улыбка, которой ты улыбнулась только что. Её заслужить сложнее.

Моё сердце устраивает бешеные поскакушки в груди, ударяясь о рёбра и усложняя дыхание.

— И что это за улыбка?

Уголок его рта снова приподнимается, пока он смотрит на свой набросок.

— Она не самая широкая, но наиболее отражает тебя. Твоя улыбка, когда никто не смотрит. Когда ты думаешь, что никто не смотрит.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но раз ты заметил эту улыбку, можно сделать вывод, что ты смотрел.

Он прочищает горло. Его щёки согревает лёгкий румянец.

— Это прерогатива художника — наблюдать за людьми.

Я закидываю в рот ещё один кусочек брауни.

— Сказал художник, который рисует абстракцию.

Он склоняет голову набок, перехватывает ручку поудобнее.

— Абстрактное искусство глубинно человечно.

— Как?

— Хорошее искусство, каким бы репрезентативным или нерепрезентативным оно ни казалось, отражает человеческие эмоции. Оно выражает и пробуждает наши чувства не только с помощью цвета на холсте, но и всех тех мест, где цвета нет. Отсутствие обладает присутствием. Абстракция репрезентативна.

— Это весьма сложный парадокс.

— Всё искусство — это парадокс, — говорит он, держа глаза опущенными и продолжая работать над наброском.

Я улыбаюсь, вспомнив, что он сказал мне на кухне.

— Искусство — это ложь, которая заставляет нас осознать правду.

Он кивает.

— Именно так.

— Я никогда не знала, как понимать искусство. Я только знала, что твои картины говорят со мной. Теперь я понимаю, почему — они позволяют мне чувствовать и одновременно понимать, что мои чувства поняты.

Ручка Акселя замирает. Он поднимает взгляд к моим губам, затем опускает обратно.

— Правда?

Я снова поддеваю его ступню под столом. Он прижимает мою ступню своей.

— Ты всего один раз выставлялся в Лос-Анджелесе, но я пробыла там как можно дольше. Я думала, вполне очевидно то, что мне нравятся твои работы, Аксель.

Румянец сгущается. Ручка падает из руки Акселя. Он закрывает блокнот.

— Хм.

— Я бы сказала это, — я кладу вторую ступню поверх его ноги под столом. — Но я старалась не вести себя как очевидная фанатка. У тебя их явно хватает, учитывая внимание, которое ты получил на выставке.

К моим щекам приливает жар. Я только что ясно очевидно дала понять, что тоже наблюдала за ним.

Если Аксель улавливает это, то не показывает. Он смотрит на свой блокнот и хмурится.

— Хм.

— К чему всё это хмыканье?

Он проводит костяшками пальцев по своим губам, и со мной явно что-то не так, поскольку каждый раз, когда он так делает, это активирует моё либидо. Я неловко ёрзаю на стуле.

— Да ничего, — бормочет он.

— О нет, ни за что. Если мне не удаётся отделаться «ничего», то и у тебя такое не прокатит.

Аксель барабанит пальцами по блокноту. Затем выпрямляется, бросает его на стол и проводит пальцами по волосам. Закрывает глаза, делает глубокий вдох.

— Мне правда плевать, что незнакомцы думают о моих работах. Мне нравится, что они хорошо продаются, но в остальном мне плевать на их мнение. Я слегка запаниковал, когда вы все пришли на мою лос-анджелесскую выставку. Если бы пришли мои родители, я бы слетел с катушек.

— Почему?

Он медленно открывает глаза и смотрит в потолок.

— Это немножко похоже на ту ситуацию с картинами рассветов и закатов. Я хочу, чтобы они поняли это и почувствовали связь, и я не могу вынести мысли о том, что этого не случится. Так что я пока не разрешал родителям приходить на мои выставки.

У меня отвисает челюсть.

— Аксель Бергман.

Его взгляд опускается и останавливается на моих губах. Он хрипло сглатывает.

— Да?

— Твои родители полюбят твои работы, потому что они любят тебя. Разреши им прийти на твою выставку.

— Если ты любишь кого-то, это не означает, что ты их понимаешь, — говорит он. — Ты сама говорила, когда рассказывала о своих родителях, что иногда того, как люди тебя любят, оказывается недостаточно.

Я таращусь на него.

— Это совершенно другой контекст. Ты правда думаешь, что твои родители не поймут твои работы и не полюбят их?

Он смотрит на свои ладони.

— Не знаю. Просто я знаю, что я не уверен, смогу ли справиться, если этого не случится. Может, это звучит абсурдно, но вот так я выстроил это в своей голове.

Я смотрю на него и подвигаюсь чуть ближе.

— Но подумай о том, что ты упускаешь, не доверяясь им. Конечно, сейчас ты избегаешь риска того, что они могут причинить тебе боль, не почувствовав связи с твоими работами. Но ты также упускаешь возможность испытать их гордость и любовь. Что, если им понравятся твои картины, Аксель? Что, если они будут сиять, восторгаться и обожать твои работы?

Он медленно поднимает взгляд.

— Я никогда не думал о том, что я упускаю. Только о том, чего я избегаю.

— Дашь им шанс?

Он кивает.

Я удовлетворённо улыбаюсь.

— Хорошо.

Аксель тоже наклоняется ближе, опираясь локтями на стол, и его глаза смотрят на моё плечо. Потянувшись к косе, он заправляет выбившуюся прядку обратно. Коса мягко спадает на моё плечо, но пальцы Акселя задерживаются, скользя по моей ключице, и он взглядом следит за своим касанием. Его выражение такое серьёзное, такое сосредоточенное.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.

Он склоняет голову набок. Его глаза темнеют, палец скользит ниже, по моей груди.

— Я думаю о том, что сказал тебе ранее, когда ты вернулась. Про поцелуи с тобой.

Меня охватывает жар, когда это воспоминание вновь проигрывается в голове.

«Я так сильно хочу поцеловать тебя, что это стёрло все остальные мысли в моём мозгу. Не осталось ничего, кроме желания этого. Желания тебя».

— О? — произношу я, запыхавшись сильнее, чем планировала.

— Ты бы… — он откашливается. — В смысле ты бы захотела… Е*ать, — отстранившись, он утыкается лицом в ладони.

— Захотела бы я… е*ать?

— Нет, — стонет он. — Подожди, в смысле да, но я не это имел в виду, не то чтобы я… Чёрт, — он хватает мою руку, водит кончиком пальцам по моей ладони, затем медленно выдыхает и говорит: — Я пи**ец как ужасен в таких вещах.

Мне стоит сказать что-нибудь, чтобы успокоить его, но очень сложно думать, когда он гладит меня по ладони, когда мозолистый кончик пальца рисует завораживающие круги, а я хочу ощутить эти круги в другом месте, где я вновь чувствую себя невыносимо и изнывающе пустой.

Я слишком долго жила в целибате.

— Акс… — мой голос снова делается неестественно высоким. Откашлявшись, я пробую ещё раз. — Что ты хочешь у меня спросить?

— Я… — подняв взгляд, он спрашивает: — Ты чувствуешь это?

Я смотрю на него, моё сердце гулко стучит.

— Чувствую что?

Его большой палец скользит по нежному основанию моей ладони.

— Это… между нами. Когда мы целуемся. Когда мы прикасаемся. И то, что случилось на кухне…

— Да, — выпаливаю я, когда его ладони сдвигаются к моим запястьям. Мой клитор пульсирует, а всё моё тело так сильно изнывает по нему, что я едва могу дышать. — Да, я это чувствую.

— Ты… — он на мгновение притихает, если не считая его дыхания, которое такое же нетвёрдое, как моё. — Хочешь что-то сделать по поводу этого?

Я выгибаюсь, когда он задевает нежное местечко.

— Секс?

Он кивает.

— Мы могли бы… удовлетворить нужду. Один раз, чтобы вывести это из организма.

— Один раз? — пищу я.

— Одна ночь, — поправляется он. — Одна ночь звучит более подходящим вариантом.

— Определённо. Так и будет. Да. Я хочу этого. Если ты хочешь.

— Хочу, — говорит он, прекращая свой массаж и выдёргивая нас из эротического тумана. — Но это… тебя такое устраивает? Состоять в браке по, ну ты понимаешь, очевидно неромантическим причинам, и заниматься сексом по… также неромантическим причинам?

Слово «да» не слетает с моего рта так стремительно, как должно было, но с чего мне может быть дискомфортно? Конечно, мой интерес к нему выходит за рамки сексуального влечения, ставшего очевидным между нами. Наверное, я чувствую к нему нечто большее, чем стоило бы, но сложно не чувствовать, учитывая ситуацию, в которой мы оказались — мы вечно вместе или хотя бы поблизости, делим пространство… состоим в браке.

Я смотрю на его ладонь. На ту, на которой он носил обручальное кольцо, но теперь его нет.

— Куда делось твоё кольцо?

Он заводит руку под футболку и выдёргивает цепочку, на которой висят оба наших кольца. Сняв её через голову, он расстёгивает цепочку, затем снимает кольца.

Мы молча смотрим на ободки колец, лежащие на столе.

— Я снял его, когда приехали щенки, — наконец, говорит он.

Я беру своё кольцо, согретое его кожей, и изучаю его.

— У Уиллы я чувствовала себя голой без него.

Он проводит большим пальцем по своему безымянному пальцу.

— Нам стоит продолжить носить их. Не хочу подавать Вику какие-то идеи.

Я мягко смеюсь.

— Он безобидный.

— Хм, — Аксель надевает мне моё кольцо, затем надевает и своё. — Вот, — говорит он. — Так-то лучше.

Я смотрю на наши руки, его обручальное кольцо так близко к моему. И как бывает время от времени при виде этого кольца, меня накрывает пониманием, что я состою в браке без любви, но со страстью.

И сейчас я обсуждаю со своим мужем секс без любви, но со страстью.

Гадает ли какая-то часть меня, не может ли это стать большим, и не любопытно ли Акселю, как и мне, изведать то, что может быть между нами? Да. Но… он предложил лишь одну ночь, и я думаю, что должна уважать это. Я ведь и без того достаточно вторглась в его жизнь, разве можно требовать ещё большего?

— Одна ночь, — говорю я и себе, и ему. — Просто секс.

Он сипло сглатывает.

— Просто секс.

Я меняю положение наши рук так, что они тесно сплетаются для рукопожатия — обещание, которое в отличие от наших брачных клятв, мы дадим и сдержим. Всего лишь одна ночь секса, никаких неловких задержек потом, никакого искушения оттянуть неизбежное. Он снова будет занят, я буду держаться в стороне, а потом поеду домой на День Благодарения…

Погодите. День Благодарения. Встреча с его семьёй. Общение. К чему это нас приведёт? Будет ли нам обоим комфортно рядом после того, как мы проработаем это нечто между нами?

— Меня это устроит, — говорю я ему. — Но потом, будет ли возможно… Будет ли тебе комфортно находиться в моём присутствии? Например, если я приду на День Благодарения в дом твоих родителей, ты не будешь возражать?

Он склоняет голову набок.

— Конечно, Руни. В этом и смысл, верно? Мы двинемся дальше, и потом нам легче будет находиться рядом. Ты должна прийти на День Благодарения. Моя семья будет скучать по тебе, если ты не придёшь.

Я слегка улыбаюсь, пока его большой палец поглаживает мою ладонь.

— Значит, мы можем быть друзьями?

— Да, — его взгляд серьёзен, а ладонь такая тёплая и крепкая, пока он держит меня за руку. — Друзьями.

* * *

Аксель стоит на коврике у порога его дома, готовый пойти вверх по холму к шалашу, где он теперь ночует. Я прислоняюсь к косяку и улыбаюсь ему.

— Спасибо за ужин. И за десерт. И за кулинарный урок. Извини за взрыв картофельного супа.

Он проводит пальцем по моей косе и накручивает её кончик на палец, выглядя погружённым в свои мысли.

— Мхмм.

Гарри грейхаунд появляется из теней, хромым галопом скача по земле. Я чешу ему за ушами и наклоняюсь, чтобы поцеловать в макушку.

— Я скучала по тебе, — говорю я ему.

Пёс встаёт на задние лапы, и я обнимаю его.

— Сидеть, Гарри, — говорит Аксель.

Пёс опускается и тычется мордой в мою ладонь.

— Значит, ты смирился, да?

Аксель качает головой, пока пёс лижет костяшки его пальцев.

— Он лучше всего реагирует на Гарри. Что мне оставалось делать?

— МЯУУУУ! — визжит котёнок в студии. Уши Гарри встают торчком, после чего он идёт к той стороне хижины, где находится студия, чтобы исследовать новые кошачьи звуки.

— Что ж, — я показываю большим пальцем за плечо. — Материнство зовёт.

Губы Акселя изгибаются, так опасно близко к улыбке. А затем внезапно атмосфера меняется, пространство между нами заполняется чем-то тихим, невысказанным и неуверенным.

Это ощущается опасно похожим на… чувства. А этого не может быть. Нет, не может. Не тогда, когда мы только что согласились просто вытрахать друг друга из организма и разойтись друзьями. Тогда, может, это не чувства. Может, вот каково это — ощущать себя в безопасности с кем-то. Когда ты в безопасности, и тебя понимают.

— Ты… — я сглатываю нервозность и выпаливаю: — Как думаешь, мы могли бы обняться?

Аксель на мгновение притихает, глядя на свои ботинки, затем поднимает голову и делает шаг ближе. Его ладони скользят вниз по моим рукам, пока наши пальцы не переплетаются. Он прижимается виском к моему виску.

— Объятия для меня ощущаются немного странно, — признаётся он. И теперь я знаю, почему он говорит мне так, когда мы соприкасаемся, но не смотрим в глаза; когда мы близко, но не устанавливаем зрительный контакт. Он чувствует себя уязвимым, когда мы делаем так. — Но если ты не будешь водить руками по всей моей спине или щекотать меня, то должно быть нормально.

Его борода на удивление мягкая, когда задевает мою щёку. Я вдыхаю тепло его кожи, тот успокаивающий мыльный запах кедра и шалфея, на который я подсела. Моё сердце сжимается от привязанности.

— Покажешь мне?

Аксель притягивает меня ближе, заставляя прислониться к нему и уткнуться в его грудь. Держа наши ладони переплетёнными, он заводит мои руки себе на талию и говорит:

— Обними меня крепко.

Я делаю, как он просит, сцепляя ладони и обнимая его узкую талию. Моя голова покоится прямо над его сердцем. Я слышу, как оно грохочет.

— Акс, если это не…

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, его руки обхватывают меня, одна ладонь ложится низко на поясницу, обнимая талию, вторая скользит вверх по позвоночнику, побуждая меня выгнуться ему навстречу, и ложится на мою шею.

— Хорошо? — спрашивает он.

Я киваю, лишившись дара речи. Объятия никогда не были такими сексуальными. Наконец, ко мне возвращается голос.

— Очень хорошо, — говорю я ему. — Тебе тоже хорошо?

— На удивление приятно.

Я смеюсь, но мой смех угасает, когда его пальцы запутываются в моих волосах, мягко царапая кожу головы. Ладонь на талии крепко прижимает меня к нему. Я чувствую каждую часть наших тел, так близко. Как хорошо мы подходим друг другу. Как приятно будет, когда он будет прикасаться ко мне, двигаться со мной, когда его бёдра будут так же близко, как сейчас, его руки обхватят меня. Я дышу в его свитер, упиваюсь им, а его хватка в моих волосах сжимается крепче, ладонь скользит ниже по моей спине, притягивает меня ближе.

— Ты так хорошо обнимаешь, — шепчу я.

Он стоит тихо и не шевелится, но я чувствую, что это приносит ему удовольствие. Воздух холодный, но Аксель горячий, поэтому его объятие так успокаивает, что я растворяюсь в нём. Это сила дерева, пустившего корни в почву, комфорт огня в студёной ночи. Это идеально.

И это будет у меня лишь ненадолго.

— Спасибо, — шепчу я, отпуская. И он отпускает меня.

Кончики его пальцев задевают мои, когда Аксель делает шаг назад и поворачивается к тропинке.

Я наблюдаю за ним и Гарри, пока они растворяются в темноте. А потом я захожу в дом, чтобы обнять истерично вопящего котенка дальше по коридору.

Но проходя мимо кровати и тумбочки, я замечаю, что в свете лампы белеет аккуратно вырванный листок бумаги. Я останавливаюсь и беру, видимо, рисунок, который он набросал, пока мы сидели за столом. Грейхаунд Гарри лежит на животе с безмятежной мордой, над ним чёрное небо со звёздами, облаками и полумесяцем луны. К его боку прижимается крохотный котёнок, который слегка заштрихован чёрной ручкой, чтобы напоминать серый комочек шерсти, мяукающий дальше по коридору. И на её мордочке будто виднеется широкая сонная улыбка.

Я убираю этот листочек в свой чемодан. Ещё одно здешнее сокровище, которое я никогда не хочу забывать.

Глава 20. Аксель

Плейлист: Hozier — Sunlight

У меня болит голова, и это не от вина, которое мы выпили вчера вечером. Это от того, что мой мозг превратился в автомат для пинбола и рикошетит противоречивыми мыслями. Облегчение, что мы с Руни выведем это неудобно сильное влечение из наших организмов, расстанемся друзьями, и жизнь продолжится. Беспокойство, что это скручивающее, ноющее нечто в моей груди, удвоившееся за ночь — это некое предупреждение, к которому мне стоит прислушаться.

— Ты сегодня особенно тихий, — Паркер вытирает пот со лба, пока мы сидим, привалившись к стене и отдыхаем от работы над полами в спальнях на верхнем этаже.

— Сара всучила мне вино, — говорю я ему. — Мы с Руни выпили его, и я, возможно, загнал себя в угол.

Паркер оживляется.

— Звучит многообещающе.

— Нет.

Он со стоном встаёт, потирая колени.

— Ну, я весь во внимании. Выговорись. Дело в Руни, конечно же.

Я хмуро смотрю на него.

Он фыркает и берётся за последние куски напольного покрытия, которое нам нужно отодрать.

— Знаешь, я очень хорошо не лез не в своё дело с тех пор, как ты сказал мне прекратить попытки свести тебя с людьми. А это было… — он поднимает взгляд к потолку. — Когда? Два года назад? И ну надо же, Руни случайно мельком упомянула, что именно тогда вы и познакомились.

Моя хмурая гримаса становится убийственной.

Паркер пожимает плечами.

— Конечно, я бы хотел нести добро, устроить для вас немного сводничества, раз я перед тобой в долгу, но я не буду этого делать.

— Нет, не будешь. Потому что сводить меня с моей женой — совершенно неподобающе.

Он хохочет.

— Какова ирония. Просто потрясающе.

Я на это не реагирую.

— Кроме того, — говорю я ему. — Ты мне ничего не должен.

— Нет, должен! Ты — причина, по которой мы с Беннетом встретились и сошлись.

— Это было ненамеренным и абсолютно эгоистичным, — подмечаю я. — Беннет никак не мог заткнуться про то шоу, так что я познакомил вас двоих, чтобы он от меня отстал. Я понятия не имел, что у вас сложится.

— Или что он подкатывал к тебе.

— Я никогда не знаю, когда ко мне кто-то подкатывает. Как люди вообще знают такие вещи, это за пределами моего понимания.

Паркер смеётся.

— Это было бесценно. Он так бесился.

— Пока не понял, что с тобой ему намного лучше.

Звуки людских голосов на первом этаже быстро становятся громче, портя момент. Голоса взвывают, перемежаясь хохотом и криками. Я хмурюсь.

— В чём дело?

Паркер пожимает плечами и отрывает полосу повреждённого водой напольного покрытия.

— Кто знает. Наверняка один из парней просто травит пошлые шуточки. Они ж дети. Великолепно владеют инструментами, но дети. Слушай, могу я просто спросить… почему ты так категорично против того, чтобы исследовать, не может ли быть… нечто большее с Руни?

— Потому что я практически отшельник с эмоциональным диапазоном ворчливого барсука, у которого закончилась еда, тогда как она — самая тёплая, самая любезная общительная бабочка для всех на свете, и скоро она возвращается к существованию в остальном мире. «Большее» нам даже в голову не приходило. И не придёт, благодарю покорно.

— Откуда ты знаешь? — настаивает он. — Ты говорил с ней об этом? Аксель, она буквально сияет, бл*дь, когда ты входишь в комнату.

— Я сравнил себя с барсуком по складу характера. Я не говорил, что я выгляжу как барсук.

— Иисусе, — смеётся он. — Ну ты и заноза.

— Что? Я знаю, что её влечёт ко мне. Меня к ней тоже влечёт. И всё.

— Вас обоих явно влечёт друг к другу. Я не отрицаю этого. Я лишь пытаюсь сказать, а не стоит ли обсудить, испытываете ли вы друг к другу чувства помимо влечения?

— Мы поговорили! И единственное, что у нас будет — это секс.

— Что? — его монтировка падает на пол.

Чёрт, я не хотел выпаливать это. Просто Паркер по напористости может соперничать с Вигго. Я могу терпеть лишь какое-то время, а потом срываюсь.

— Я же сказал тебе, я загнал себя в угол, — подняв свою монтировку, я принимаюсь за полы.

— Аксель, воу. Погоди. Погоди нахер. Если ты хочешь этого, просто секс без чувств, почему ты паникуешь? Разве ты не должен (позволь предложить тебе такую эмоцию) быть счастлив?

— Я собираюсь переспать с женщиной, на которой женат! — рявкаю я. — Уж извини, если я немного на нервах.

Он подавляет смешок.

— Ты себя слышишь?

— Прекрати. Притворись, что я ничего не говорил.

Я свирепым рывком дёргаю монтировку. Я разберусь с этим внутренним хаосом в старой-доброй манере. Ломая всякое дерьмо.

— Ну же, — говорит Паркер. — Из-за чего ты так завёлся?

Я отдираю ещё больше напольного покрытия и не отвечаю ему.

Паркер ударяет своей монтировкой по моей, останавливая мои движения.

— Аксель.

— Это не ощущается так, как с другими людьми. Вот и всё, что я скажу. Всё. Больше ничего.

Паркер на мгновение притихает.

— И ты правда не думаешь, что можешь испытывать к ней чувства?

Я думаю о тех ноющих, скручивающих, резких болях в груди. Это же не чувства, нет? Я никогда не испытывал их прежде, ни к кому. И люди, которые мне близки — моя семья, мой маленький круг общения — ну, к ним я такого совершенно не испытываю. То, что я чувствую к Руни — это похоть. Желание. Простое, банальное желание. Ну и та чертовски странная изжога. Это логичный ответ.

Паркер качает головой, будто знает, о чём я думаю.

— Мне кажется, тебе стоит это обдумать.

Он может говорить всё, что захочет. Нечего тут обдумывать, нечего рассматривать. Я делаю то, что делаю обычно — испытываю тревожность, когда что-то меняется. Зайти дальше с Руни, как бы сильно я этого ни хотел, для меня не так просто. Я на взводе, когда что-либо меняется. Так было всегда.

Ну, хотя бы между нами создастся некоторая дистанция после нашей ночи, которую я собираюсь предложить сегодня, потому что я скоро рухну от сексуального неудовлетворения. Дневные часы я буду проводить здесь. Она будет заниматься своими делами у меня дома. Мы вытрахаем это из наших организмов… к тому же, благодаря отстранению днём я смогу забыть про влечение к ней и двинуться дальше.

Внизу снова взрывается смех. Я слышу голос, которого не слышал, когда впервые поднялась шумиха. Её голос.

— Паркер, — спрашиваю я убийственно тихо. — Что ты сделал?

Он откашливается, нарочно отодвигаясь подальше от меня и моей монтировки.

— Она сказала, что ей не сидится на месте, спросила, может ли внести свой вклад. Я сказал ей, чем можно заняться. Там нужно шкурить и красить. Полно работы, которую она способна безопасно сделать.

Монтировка выскальзывает из моей ладони и резко падает на моё колено.

— Ё*аный ты в рот!

— Иисусе, Аксель, — говорит он. — Разве так ужасно включить её в команду? Позволить помочь, если она хочет?

— Да!

— Ладно. Тогда прячься здесь, в своей башне терзаемого героя, если тебе так нужно. Парни на первом этаже развлекут её.

Перед глазами всё застилает красным.

— Прошу прощения? — я показываю на свою левую руку и широкое вольфрамовое кольцо на четвёртом пальце. — Жена. Моя.

Паркер хрюкает.

— Вау, режим пещерного человека активирован. Расслабься. Я не в этом смысле.

Я вскакиваю и иду на лестничную площадку, откуда открывается отличный вид на помещение внизу. Тело Руни поддерживает идеальную позицию для отжиманий и летает вверх-вниз, пока она отжимается бок о бок с одним из членов команды, который уже начал проседать, а потом падает как тюфяк и машет руками в знак капитуляции.

Руни завершает последнее отжимание, затем падает на пол, перекатывается на спину, и её светлые волосы нимбом рассыпаются вокруг неё. Её щёки порозовели, грудь быстро поднимается и опадает. Затем её глаза встречаются с моими. Её улыбка становится шире.

Меня охватывает худшая на данный момент боль, вонзаясь прямо в сердце.

* * *

Все ушли на ночь. Кроме меня. И Руни.

Возможно, я прячусь в том, что Паркер окрестил «башней терзаемого героя». Ну и ладно, тут тихо и нет прекрасной жены, которую мне внезапно стало боязно вытрахивать из своего организма. Я отчаянно желаю её, но в то же время… немного ошеломлён мыслью о том, как вклинить в одну ночь всё, что я хочу с ней, и надеяться, что это станет всем, что ей нужно.

На пороге звучит стук, и я оборачиваюсь через плечо. Что ж. Свобода от упомянутой прекрасной жены закончилась.

Жена.

Когда я слышу «жена», я думаю о том, как мой зять Эйден ворчливо говорит это моей сестре Фрейе. Когда папа зовёт так маму, и она волшебным образом появляется, прищурившись и зная, что он собирается шутливо пропесочить её за что-то.

Это интимное слово. Такое слово, которое я никогда не рассчитывал использовать и уж тем более произносить в мыслях.

И всё же вот она, моя… жена, прислоняется к косяку, вспотевшая и улыбающаяся.

— Привет, — говорит она.

Я опускаю валик.

— Привет.

Она оглядывается по сторонам, отталкиваясь от косяка.

— Помощь нужна?

«Нет», — хочу сказать я, но мой язык делает нечто ужасное и отвечает:

— Конечно.

Её улыбка делается шире, когда Руни наклоняется и берёт кисточку, которой я прокрашивал по краям.

— Я собиралась предложить заняться ужином, но Паркер только что сказал, что мы скоро ужинаем с ними мексиканской кухней?

Я замираю, держа валик в воздухе. Краска капает на укрывную пленку на полу. Что задумал Паркер, чёрт возьми?

— О?

Сосредоточенно прищурившись и высунув язык, Руни водит кисточкой вдоль плинтуса.

— Я подумала, что ты ранее договорился с ним, и меня устраивает. Я просто не была уверена, сегодня ли та ночь, когда мы, ээ, ну ты понимаешь…

Я раскатываю краску по стене в форме W, работая быстро, перетряхивая свой мозг в поисках выхода. Сейчас всего половина шестого вечера, но пока мы доберёмся до дома Паркера и Беннета и поужинаем, мы потеряем часы. Остановившись, я поворачиваюсь лицом к ней.

— Давай… давай выждем ночь. После ужина с ними, — я реально придушу Паркера за это обломное вмешательство, — будет поздно.

Она краснеет и кивает.

— Ага. Хороший план.

— Извини, что время ужина уже прошло. Я не хотел работать так допоздна.

«Обманщик. Ты прячешься в своей башне терзаемого героя».

Проклятье. Паркеру нужно выбраться из моей головы.

— Всё в порядке, Аксель. Я планировала пойти и заняться приготовлением еды, но Паркер меня остановил, и это наверняка к лучшему. Я не уверена, насколько хороша твоя страховка от пожара, и такое чувство, что тебе и так хватает катастроф с домами.

Я фыркаю, неожиданно развеселившись.

— Ну, хотя бы ты сможешь есть то, что они приготовят. Они знают, что ты вегетарианка, и их кухня безопасна для тебя.

Она одобрительно хмыкает.

— Да. Я вижу в ближайшем будущем много вегетарианских тако.

— Надо наесться углеводов для следующего челленджа с командой.

— Слушай, — говорит она. — Вик не разрешал мне помочь ему со сносом той гипсовой стены, которую нужно заменить. Сказал, что я даже не удержу кувалду, что уж говорить про замах. И вот так начался челлендж с отжиманиями. Я сказала ему, что если сумею отжаться больше раз, чем он, то сама снесу ту стену.

Вик. Тот, что зовёт её подсолнухом. Моя грудь горит, будто прямо к моим рёбрам прижимают горячую кочергу.

— На самом деле, я не была уверена, что сумею его превзойти, — говорит она, не отрывая взгляда от работы. — Я всегда неплохо отжималась, но я не тренировалась с тех пор, как заболела. Думаю, помог адреналин, и тот плотный обед, который съел Вик, замедлил его. Если бы мы делали подтягивания, я бы продула.

Я кошусь на неё, сосредоточившуюся на кисточке. Она водит ей очень медленно.

— Это необязательно должно быть идеально, Руни. Просто проведи ей туда-сюда и всё.

— Ха. Не должно быть идеально. Ты вообще меня знаешь?

— Достаточно, чтобы понимать необходимость напомнить тебе, что эта работа, которую ты вообще не обязана выполнять, когда должна беречь себя, не должна быть выполнена идеально.

Она замирает с кисточкой, затем поднимает взгляд на меня.

— Я знаю, что всё, что ты делаешь здесь в доме, имеет большое значение для тебя. Я просто хочу это уважать.

Посмотрев на неё, я чувствую, как острая, жгучая боль за рёбрами усиливается. Чёрт. Это худшая изжога в мире.

— Я… ценю это, — выдавливаю я. — Но я не хочу, чтобы ты делала всю эту работу и подвергала себя стрессу. Стресс плохо на тебя влияет, так? То есть, из-за стресса тебе становится хуже.

Она мягко улыбается, затем встаёт и вытирает лоб.

— Я не испытываю стресс. Честно.

— Ты… — я кошусь на валик. — Хочешь взять это вместо кисточки? Работать валиком несколько сложнее физически, но раз ты побила Вика по отжиманиям, думаю, ты справишься.

Её улыбка становится ещё ярче.

— Да, давай. Ты же художник. Ты, наверное, и во сне прокрасишь эти углы.

Мы меняемся инструментами, наши пальцы вскользь соприкасаются, и наши обручальные кольца сверкают в потолочном освещении. У меня возникает странное, ужасающее чувство дежавю, и я поспешно отступаю, споткнувшись об укрывную пленку, которой застелены полы.

— Воу, воу! — Руни хватает меня за локоть, но это приводит к тому же результату, что и при прошлой её попытке, когда она только приехала сюда — утягивает её за мной. Валик падает с ней, проехавшись по моему лицу. Я быстро отодвигаю кисточку, но всё же недостаточно быстро, и та оставляет на лице Руни бледно-голубую полосу.

— Уф, — я с силой падаю на спину, а Руни как раз вовремя отодвигает колено, чтобы не раздавить мои яйца, и в итоге оказывается на мне верхом.

Она морщится.

— Однажды мои познания в физике пересилят мой комплекс спасателя. Я должна понимать, к чему приведут попытки удержать человека, который на пятнадцать сантиметров выше меня и на много килограммов тяжелее.

Я провожу пальцем по волоску, прилипшему к краске на её щеке, и убираю его за её ухо.

— Извини, — шепчет она, и её взгляд опускается к моему рту.

И внезапно я остро осознаю её тело на своём. Мягкая впадинка меж её бёдер устроилась прямо над моим пахом. Я хрипло выдыхаю и сажусь вместе с ней, и Руни тихо пищит, когда я одним плавным движением поднимаю её на ноги.

Но потом мои ладони ложатся на её руки, и она смотрит на меня снизу вверх, а я смотрю на неё сверху вниз, и бл*дь, как мне хочется её поцеловать.

Руни привстаёт на цыпочки и проводит кончиками пальцев по моему виску.

— Я запачкала тебя краской.

— Я тебя тоже, — я вытираю краску с её скулы.

Мы всматриваемся друг другу в глаза, и её губы изгибаются в мягкой улыбке, когда Руни целует меня. Это нежно и тепло, такое восхитительное дразнение, что мне хочется закинуть её на плечо и сказать Паркеру, куда именно он может засунуть свой своднический мексиканский ужин.

Прежде чем я докатываюсь до такого, я отстраняюсь. Руни краснеет, глядя на меня и улыбаясь шире.

— Я могу закруглиться на сегодня, — говорю я ей. — Хочешь, я провожу тебя до хижины, чтобы ты привела себя в порядок?

Она кивает.

— Да.

Я снова смотрю на её губы и краду ещё один поцелуй, потому что не могу удержаться.

— Окей.

— Окей, — её улыбка усиливается, и появляется ямочка на щеке. — Договорились, — она ахает и пятится. — Не в смысле… ну ты понимаешь, что я имею в виду, не как свидание, а просто договорились… мммхм!

Я целую её, потому что знаю, к чему она ведёт — к извинениям за то, как мило слова слетают с её роскошных губ, за восторг и радость, которые она источает и которые я впитываю как редкий свет солнца в пасмурный день.

Мягко поцеловав её в уголок рта, затем в ямочку на щеке, я говорю ей:

— Договорились.

Глава 21. Руни

Плейлист: Kina Grannis — In the Waiting

Мой желудок пребывает в аду, и это моя вина. Я съела адски острое тако с бобами, потому что, храни Господь Беннета, он знает, что я вегетарианка, и он явно вложил много любви в приготовление блюда, которое я смогу съесть, и, как он с гордостью сказал «действительно имеет какой-то вкус», но он не знает, что острая еда убивает меня.

Убивает. Меня.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как я откусила от бобового тако, которое Беннет тщательно приготовил (с нуля!), но когда я съедаю что-то, за что мне придётся расплачиваться, боль начинается быстро. Поначалу я говорила себе, что потом будет лишь немножко тяжело, и это стоит лёгкого дискомфорта, чтобы быть вежливой и съесть то, что мне предложили в гостях.

А потом я почувствовала остроту.

И всё становилось лишь острее, и тогда я поняла, что мне пи**ец. Еда с высоким содержанием клетчатки — это заклятый враг моего желудка, но острое — это его погибель. Я решила, что съем одно тако. Только одно. Потому что Беннет ослепительно улыбался и так радовался, что я улыбаюсь и наслаждаюсь едой (читайте: пытаюсь не умереть от жжения).

Когда он предложил мне второе тако, я сказала ему, что первое было столь сытным, что в меня никак не полезет, но я с радостью возьму остатки еды. Так что вот она я, сижу в машине Акселя и держу завёрнутую в пакетик тарелку убийц желудка.

И теперь я умру.

Я умру от желудочной агонии, одна в туалете, и этого хватает, чтобы довести меня до слёз.

— Руни? — спрашивает Аксель с водительского сиденья.

Я выдавливаю улыбку.

— Да?

— Что не так?

Моя улыбка меркнет.

— Нич…

— Пожалуйста, не говори «ничего», — он смотрит на дорогу, переключая передачи, но его слова говорят, что он видит меня насквозь. — Ты держишься за живот. Болит, да?

— Я в пор…

— Этого тоже не говори, — произносит он. — Просто будь со мной прямолинейна, Ру.

Моё прозвище, слетевшее с его языка, плавит ту часть меня, что всё это время оставалась упорно крепкой. Он назвал меня Ру. И теперь я ещё сильнее эмоционально расклеилась.

Я смотрю, как сжимаются челюсти Акселя, пока он снова переключает передачи и обгоняет машину, тащившуюся перед нами. Наша скорость мгновенно повышается на 25 км/ч, и когда спазмы усиливаются, я очень благодарна, что Аксель устал от моей ерунды в духе «я в порядке», потому что я внезапно тоже от неё устаю. Я рада, что он знает, как мне больно, и гонит как безумный демон.

— Поговори со мной, — произносит он, на мгновение покосившись в мою сторону.

— Я чувствую себя не очень хорошо, — признаюсь я. А потом подавляю желание заскулить, когда боль усиливается.

Теперь мы едем ещё быстрее, джип несётся по дороге.

— Насколько плохо? — тихо спрашивает он. — Тебе нужно в больницу?

— Нет. Просто домой.

Домой. Не ко мне домой. Или к нам домой. К нему домой. И всё же, закрыв глаза и прижавшись лбом к холодному стеклу, я представляю тот маленький домик в лесу, и он стал ощущаться более родным, чем всё жильё за последнее время. Место, где я в безопасности. Место, где я была собой. Место, где меня принимали, обо мне заботились и… любили.

Нет, я не говорю, что думаю, будто Аксель любит меня. Но он показал мне любовь. В тихой, заботливой манере. Давая мне дом и комфорт на протяжении последних недель. Дом, в котором я сейчас умру.

Аксель плавно сворачивает с главной дороги, проносится по дорожке к дому и мгновение спустя паркует машину.

— Могу я что-нибудь сделать? — спрашивает он, отпирая дверь в дом.

— Проверь котёнка, а потом иди погуляй, — говорю я ему, спеша внутрь.

А потом реально чуть не умираю.

* * *

Моё столкновение со смертью было не таким уж близким, но боль явно нешуточная. Наконец-то перестав мучиться с животом, я принимаю горячий душ и позволяю себе хорошенько поплакать.

Чувствуя себя менее страдальчески, я надеваю пижамные штаны и термокофту с длинными рукавами. Я прижимаю к животу грелку, сворачиваюсь в позе эмбриона на кровати Акселя и решаю, что у меня есть 60 секунд, чтобы закончить жалеть себя. А потом я начну дышать глубоко, открою заметки и составлю список дел. Потому что списки дел вращают этот мир.

Минута проходит, я беру телефон и открываю новую заметку.

1. Никогда больше не есть бобы.

2. Никогда-НИКОГДА не есть острое.

3. Записаться к психологу, чтобы поговорить обо всём, особенно о профессиональном будущем, детском дерьме и родителях (Буэ).

4. До назначенного визита к психологу уделить время размышлениям о том, что делает меня наиболее счастливой и наиболее здоровой (Дважды буэ).

— На этом хватит, — говорю я себе, отбрасывая телефон в сторону и стараясь продышаться сквозь нервозность, стискивающую мои рёбра. Я не задумывалась о будущем с тех пор, как приехала сюда. Более того, я намеренно его игнорировала. Но сегодняшний день — одно из тех напоминаний, что пусть моё тело и является крутым и стойким чудом, оно также хронически больно и уязвимо. И это имеет последствия… для всего, включая образование, которое я получаю, работу, которую я выполняю, и количество стресса, вытекающее из этого всего.

Часть меня гадает, может, я просто училась на юрфаке неправильно, делала неправильно всё, что ориентировано на достижения. Слишком жёстко, слишком напряжённо. Может, я могу вернуться и просто быть… более здоровой. Но другая часть меня гадает, может, я просто обреку себя на срыв, если вернусь к той упрямой, достигаторской части меня, которая изначально довела себя до такого запущения.

Да, вот тут мне определённо поможет разобраться психолог.

Мой телефон вибрирует, выдёргивая меня из мыслей, и когда я смотрю на экран, моё сердце пропускает удар. Сообщение от Акселя.

«Лоток Скугги помыт, и пусть она наслаждалась моими шнурками больше, чем ужином, ужин тоже был подан. Мы с Гарри гуляем под луной, но он беспокоится за тебя. Будем благодарны за новости».

Там прикреплено фото Гарри в свете звёзд, с палкой в пасти и склонённой набок головой. На мои глаза наворачиваются слёзы, и я даже не могу винить в этом гормоны. У меня нет ПМС — с этим развлечением я справилась во вторую неделю проживания здесь.

Нет, правда в том, что я испытываю сильные эмоции к этому очаровательному псу. И к пушистому котёнку. И к этому уютному дому. И к мужчину, который является сердцем всего этого.

Проклятье. Кажется, у меня зародились чувства к моему мужу.

Буквально прошлой ночью, когда мы пожали руки, скрепляя наши планы на одну ночь, я клялась себе, что буду держать чувства в узде. И это лишь доказывает то, как хорошо я вру себе, как упрямо я живу в отрицании того, что моё тело и сердце уже знают — что Аксель значит для меня намного больше, чем должен был.

Супер. Теперь моё сердце болит так же сильно, как и желудок. Вздохнув, я печатаю: «Передай Гарри, пожалуйста, что мне немножко лучше, и я устроилась в постельке».

Появляются три точки, затем ответ Акселя: «Гарри интересуется, принимают ли посетителей».

Я улыбаюсь. «Посетителей не только принимают, им ещё и рады».

Через несколько минут во входную дверь тихо стучат, затем ручка поворачивается, и входит Аксель. Гарри семенит за ним, свесив язык, затем скулит, обходит кровать и кладёт морду прямо на моё туловище.

— Нежно, Гарри, — говорит Аксель, опускаясь на матрас с другой стороны. Его волосы влажные, борода сбрита до короткой щетины. Он одет в полночно-чёрную толстовку и трико для бега. И на нём те великолепные очки.

Какое охренительное зрелище.

Я абсурдно улыбаюсь ему, но тут ничего не поделаешь. Невозможно.

Я подношу пальцы к глазам, сложив их в универсальный символ очков, отчего на его скулах появляется очаровательный розовый румянец.

— Ты надел их, просто чтобы подбодрить меня, да?

Он откашливается и опирается на один локоть, откинувшись вдоль нижней части кровати.

— Сработало?

— Да, — со смехом отвечаю я.

Затем это случается. Его губы изгибаются в кривой улыбке. Две длинные вытянутые ямочки появляются на его щеках. А затем — Господи Иисусе, помилуй меня — его нос сморщивается.

Тогда-то я умираю и отправляюсь прямиком на небеса. Я ахаю, хватаюсь за сердце и драматично бухаюсь обратно на подушку.

Затем Аксель смеётся. Низкий, хриплый звук, исходящий прямо из его груди, и от него искры восторга танцуют по моему позвоночнику.

— Уууф, — говорю я, ёрзая по кровати.

— Что ты делаешь? — он наклоняется надо мной, глядя на меня как на странное существо, к которому его до сих пор необъяснимо влечёт. Я хватаю в кулак ткань его чернильно-чёрной толстовки и притягиваю его для поцелуя. Медленного, глубокого поцелуя, который останавливает время и приглушает мир вокруг нас.

А затем Аксель мягко отстраняется, всматриваясь в мои глаза.

— О.

Я улыбаюсь и поправляю его очки.

— Мне жаль.

Он опускается на локоть рядом со мной и почёсывает Гарри по голове, которая до сих пор твёрдо лежит на моём животе.

— О чём ты?

— О том, что я не могу перестать целовать тебя. И это всё, на что я сейчас способна.

— Руни, я пришёл не за… — он садится, нахмурившись. — Ты думаешь, я пришёл сюда, ожидая этого, несмотря на то, как ужасно ты себя чувствовала? Я бы не…

— Аксель, нет! — я пытаюсь сесть, но голова Гарри весит целую тонну. Я плюхаюсь обратно на подушку. — Я лишь имела в виду… Мне жалко, что сегодня мы не сможем сделать что-то большее.

— О. Что ж, — он скатывается с кровати, идёт на кухню и принимается возиться там. Ставит чайник, открывает шкафчик с чаем. — Я вечно не могу понять, когда люди сожалеют о чём-то в значении «они винят себя», а когда им просто жаль, что так получилось, — бормочет он. — Буквальное мышление. Извини за это.

— Тебе не нужно извиняться, — говорю я ему. — На самом деле, я предлагаю подписать пакт «без извинений». Если только мы не поведём себя как придурки по отношению друг к другу, очевидно.

— Подписано, — отзывается он. — Хочешь чай?

— Нет, спасибо.

Он наблюдает за чайником. Крутит свою кружку. Кладёт в кружку пакетик чая для улучшения сна. Затем возвращается в основное помещение.

— Могу я принести тебе что-нибудь? — спрашивает он.

Я улыбаюсь ему. Я видела его на стройке, как его мышцы напрягались под грязными старыми джинсами и промокшей от пота футболкой. Я видела, как он продавал свои картины, элегантный и стильный в угольно-сером костюме, пошитом из самого греха. Но вот он стоит в этих восхитительных очках, с головы до пят в чёрном, толстовка свисает с его широких плеч, длинные ноги скрыты под трико, которое облегает мышцы бёдер и доходит до косточки на лодыжке… и сейчас он как никогда красив.

Судя по тому, как я смотрю на него, по тому, как он смотрит на меня, Аксель это знает. новый румянец заливает его щёки. Он поворачивается лицом к книжному шкафу. Его задница. В этом трико.

Я кусаю кулак и вжимаюсь в постель.

— Хочешь, я почитаю тебе? — спрашивает он.

Я скулю, но вселенная помогает и прикрывает мою спину, потому что в этот самый момент Скугга выдает: «МЯУ».

Аксель вздыхает, держа книгу в ладони, затем бросает её на постель.

— Я проверю её.

— Вообще-то… — я сажусь, насколько мне позволяет Гарри. Он так сосредоточен на своей позиции на моём животе, что даже не реагирует на звуки котёнка. — Как думаешь, может, она тоже навестит меня?

Аксель смотрит то на меня, то на пса.

— Серьёзно?

— Он вроде не возражает, — я пожимаю плечами. — Даже не моргнул, когда она мяукнула.

— Если Гарри нападёт на меня, когда я принесу её, и я умру, то это на твоей совести.

— Справедливо. Я раз в год хожу на исповедь, чтобы моя бабуля не преследовала меня как призрак. Тогда и разберусь с этим.

Застонав, Аксель скрывается за дверью в студию и мгновение спустя возвращается с крохотным комочком шерсти на руках.

О боже. Это не было продуманным решением. С крохотным котёнком на руках он каким-то образом становится ещё сексуальнее. Это весьма похоже на то, как он держал Скайлер за ужином ранее, когда она раздавила его яйца, усевшись ему на колени, а потом командовала всем его творческим процессом создания рисунка, который она же и заказала. Он терпел всё как святой. Совсем как Гарри терпит любопытное изучение Скугги, пока та семенит по кровати и игриво шлёпает его лапой по носу. Его взгляд скользит от меня к ней, затем обратно ко мне.

Я глажу его по голове.

— Хороший мальчик.

Скугга смотрит на меня и говорит тоненьким голосочком (мы все уже знаем, что это притворство):

— Мяу.

— И тебе мяу, — говорю я ей, когда она сворачивается на моей груди. Она урчит, мнёт лапками одеяло, затем лижет мой подбородок.

Аксель с интересом наблюдает, как она устраивается. Затем поворачивается к Гарри, треплет того по голове, чешет за ушами, по спине.

— Хороший мальчик.

Гарри закрывает глаза и удовлетворённо вздыхает. Я делаю то же самое. Я слушаю, как Аксель наливает себе чай. Затем чувствую, как постель мягко проседает, когда он опускается на матрас.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Я беру книгу, которую он положил между нами, листаю её. Мне нужно что-то сделать.

— Не то чтобы отлично. Но уже нет такого чувства, будто я вот-вот умру, так что прогресс.

— Извини, — тихо говорит он. — Мне надо было сказать Беннету, чтобы готовил без бобов…

— Ууф, — я стукаю себя книгой по лбу. — Нам необязательно говорить об этом. Это постыдно.

Аксель слегка сдвигается на постели, поворачиваясь ко мне.

— Почему?

— Потому что… — я взмахиваю рукой. — Ну не знаю, это туалетные штуки, и вовсе не весело говорить об этом с тем, с кем ты собираешься заняться акробатическим сексом…

— Акробатическим сексом?

— Ты меня слышал. Не сексуально. Вообще.

Аксель ставит чай на прикроватную тумбочку, для чего приходится потянуться через меня. Откинувшись обратно на подушки, он оказывается уже ближе ко мне, и его твёрдое плечо задевает моё.

— Руни, — он берёт мою руку и нежно массирует. — Во-первых, я не знаю, откуда ты взяла идею с акробатическим сексом, но если я бегаю, это не означает, что я гибкий. А во-вторых, случившееся сегодня не делает тебя менее привлекательной для меня, — он на мгновение притихает, глядя на мою ладонь. — Ничто не может сделать тебя менее привлекательной.

Моё сердце падает, а затем обретает крылья, паря всё выше и выше.

— Ну. Ты не слышал, как я пою.

Его губы изгибаются.

— Это не смущает меня, и это не является сексуальным или несексуальным. Это просто… жизнь. Это твоё тело. Мне ненавистно, что тебе от этого больно, и что ты болеешь. Но это не убивает влечение.

Я проглатываю ком в горле. Ну почему мне обязательно надо было выйти замуж за кого-то столь идеального? И почему я так скоро расстаюсь с ним?

— Окей.

Аксель мягко тянет за каждый из моих пальцев в отдельности, выпуская напряжение, которого я даже не осознавала. Я растекаюсь по матрасу, и Скугга слезает с моей груди. Она забирается на живот Акселя, сворачивается в складках его толстовки, и её мурчание удваивается по громкости.

— Этот маленький комочек шерсти начинает мне нравиться, — бормочет он. Её урчание усиливается. Она вытягивает крохотную лапку и дотрагивается до его руки. — Ты сказала, что место, где ты её нашла — секрет. Почему?

Ну естественно, он спрашивает именно сегодня. И естественно, по какой-то необъяснимой причине я собираюсь ему сказать.

Потому что Аксель помог мне почувствовать, что самая уязвимая часть моей жизни, самые постыдные секреты моей болезни не изменят то, как он меня воспринимает. В отличие от моих родителей, которым нужно, чтобы я стала лучше, чем я есть, или от моих друзей, на которых я это проецировала. Он заставил ту усталую, вымотавшуюся часть меня сесть, закинуть ножки повыше и почувствовать, что это нормально — быть не в порядке.

Так что я собираюсь сказать ему, и это будет позорно, и надеюсь, это сдержит в узде ту растущую нежность, что завладевала мной в последние несколько недель.

— Я нашла её, потому что мне пришлось свернуть на обочину, — говорила я. — Потому что я не успевала доехать домой. Так что я съехала с шоссе и… воспользовалась полем.

О Боже. Зачем я это сделала? Такое чувство, будто я только что выпрыгнула из самолета и осознала, что забыла парашют.

— Там я её и нашла.

Аксель склоняет голову набок, смотрит на Скуггу.

— Вот тебе и неожиданные плюсы. Должно быть, это было ужасно. Но хотя бы эта ситуация принесла тебе её.

Вот и всё. Всё. Он двинулся дальше.

Я ошеломлённо моргаю, глядя на него.

Аксель тянется мимо меня к своему чаю, делает глоток, ставит кружку обратно. Откинувшись на подушки, он говорит:

— Однажды мы с Райдером пошли в поход. Это было много лет назад. Мы довольно часто приезжали сюда на Рождество, и мы с ним ходили в большой Рождественский поход. И вот клянусь Богом, тем утром он подмешал мне что-то в овсянку. Мы встали рано, только мы вдвоём, позавтракали и прошли половину маршрута… — Аксель качает головой. — Я так тепло оделся и внезапно понял, что у меня есть, типа, секунд десять. Я никогда в жизни не раздевался так быстро.

Я закусываю губу.

— Ты успел?

— Едва-едва. И Райдер так сильно хохотал. Мудак.

— О Боже, Аксель. Это кошмар, когда в кризисный момент на тебе надето много одежды.

Он мрачно кивает, а его ладонь поглаживает спину Скугги.

— Иногда я покрываюсь холодным потом, просто вспоминая об этом. Райдер до сих пор это отрицает, но накануне я знатно надрал его задницу в Марио Карт, а до этого момента у него была довольно длительная череда побед. Он сделал то, что ему хорошо удаётся — вёл себя спокойно, безразлично, заставил меня утратить бдительность. Он вёл себя так буднично, что я думал, будто между нами всё хорошо. И это было наивно. Я знаю, что Райдер предпочитает такую месть. Исподтишка и проворно. Думаю, он подмешал мне в овсянку слабительное, когда я встал за молоком. Потому что клянусь, когда я вернулся, вкус изменился.

Я старалась не рассмеяться, но я не могу сдержаться.

— Твоя семья ничего не делает вполсилы, да?

Он вздыхает и смотрит на меня.

— Да, это точно.

После небольшой паузы я говорю ему:

— Ты единственный, кому я когда-либо открыто признавалась в этом.

Он заправляет прядку моих волос за ухо и спрашивает:

— Почему?

— Потому что нас всю жизнь учат: позорно и нежелательно обсуждать этот аспект наших тел, и уж тем более когда с этим есть проблемы. Я не могу рассчитывать, что люди отнесутся с состраданием к этой части меня. Так что я старательно её оберегаю.

Аксель хмуро смотрит на кошечку, размеренно проводя ладонью по её спине.

— Я не понимаю, почему это считается постыдным, тогда как наши тела просто работают таким образом, или, в твоём случае, это вызвано заболеванием, — он притихает на минуту, колеблется, затем говорит: — Но я понимаю, каково это — оберегать часть себя.

Я смотрю на него.

— Да?

Он кивает. А затем после долгой паузы продолжает:

— Несколько лет назад я узнал, что я… — он прочищает горло. — Что у меня аутизм.

Моё сердце совершает кульбит. Слова всплывают на поверхность моих мыслей, но я ничего не говорю. Я молчу. Потому что Аксель сказал мне, что когда он пытается подобрать правильные слова, ему нужно время. Так что вместо этого я кладу свою ладонь на его и сжимаю. Он переворачивает руку так, чтобы наши ладони встретились, затем переплетает пальцы.

— Я не говорю об этом, — говорит он наконец. — Не потому что пытаюсь скрыть. Я не стыжусь. Но это… — он сипло сглатывает и сжимает мою ладонь. — Думаю, даже если я смирился с этим, и для меня это имеет смысл, я знаю, что так будет не со всеми. Так что каждый раз, когда я подумываю сказать кому-то, мне нужно приготовиться, решить, стоят ли они этого риска.

Он притихает так надолго, что я осмеливаюсь сказать:

— Но твоя семья?

— Теперь они знают. Какое-то время я… я не знал, как им сказать. Как будто я просто не знал нужных слов, и каждый раз, когда я пытался сказать, я просто… не мог. Так что я откладывал это слишком долго. Когда у моей сестры Зигги случился срыв, и ей поставили диагноз, я чувствовал себя таким виноватым. Мы очень разные люди, и нейроотличность уникальна для каждого человека, но было столько признаков, которые я должен был увидеть до того, как она скатилась в такое плохое состояние. Я должен был быть рядом с ней, но я был здесь, ушёл в своё дерьмо и… — он вздыхает. — Тогда я решил, что мне надо найти способ. Потому что Зигги заслуживала знать, и моя семья тоже.

— Я знаю, что они любят меня, моя семья. Разумом я знал, что они целиком и полностью поддержат меня; так и было. Я просто… мне нужно было найти способ сказать им так, чтобы справиться с этим. Это заняло у меня целую вечность, но я написал каждому из них письмо на электронную почту, потому что так я справляюсь лучше. Уверен, это выглядит странно.

— Я не думаю, что это странно, — я сжимаю его ладонь. — Я думаю, это изумительно. Ты нашёл способ сказать им так, чтобы чувствовать себя в безопасности, и позволил себе сделать это.

Он кивает.

— Но даже тогда мне потребовалось найти время и смелость, чтобы сделать это с людьми, которые любят меня безоговорочно, — он смотрит на меня, и когда его глаза встречаются с моими, что-то сокрушительно острое пронзает моё сердце. — Потому что это та часть меня, о которой ты только что говорила. Часть, которую я оберегаю сильнее всего.

Я улыбаюсь ему. Перед глазами всё немного расплывается, и мой подбородок дрожит.

Его лицо напрягается.

— Почему ты плачешь?

— Потому что ты сказал мне, — шепчу я. — Ты только что поделился частью себя.

Он поднимает ладонь, мягко проводит костяшками пальцев по моему подбородку. Его большой палец едва ощутимо проходится по моей нижней губе.

— Ты тоже поделилась, — его кадык дёргается от глотка. — Но я всё равно не знаю, что заставило тебя плакать.

Я смеюсь и вытираю глаза.

— Слёзы счастья. Когда тебе доверяют, это многое значит. Спасибо.

Аксель так серьёзно смотрит на меня через очки, будто пытается разгадать.

— Всё ещё хочешь, чтобы я почитал? — спрашивает он.

— Да, пожалуйста.

Я принимаю свои вечерние лекарства и отключаю электрическую грелку. Гарри сворачивается на полу, а Скугга тихонько мяукает во сне. Аксель открывает небольшую книжку в мягкой обложке, держит её одной рукой и проворно листает до страницы с загнутым уголком. Его свободная рука вновь находит мою, и наши пальцы крепко переплетаются.

Я закрываю глаза, говоря себе, что не буду спать, потому что не хочу пропустить ни минуты. Но потом я опускаю голову на его комфортное крепкое плечо и понимаю, что битва проиграна. Безопасно, умиротворенно. Этот низкий мягкий голос убаюкивает меня.

Глава 22. Руни

Плейлист: Regina Spektor — Hotel Song

На следующий день я в шалаше с Акселем после того, как все ушли. Я говорю себе, что так хочу компенсировать то, что я проспала (спасибо тебе, желудок, за то, что ночью пришлось несколько раз просыпаться) и пришла помогать не так рано, как вчера. А не потому, что я вечно хочу быть рядом с мужчиной, за которого вышла по абсолютно неромантическим причинам и к которому испытываю хоть отдалённо романтические чувства.

И это определённо не потому, что я проснулась и увидела очередной набросок с Гарри и Скуггой, который был таким очаровательным, что моё сердце принялось выписывать пируэты. Этот рисунок надёжно спрятан в моём чемодане вместе с остальными — на этом рисунке Гарри безмятежно валяется на боку, а Скугга подпрыгнула над ним и тянется к бабочке. Это самый счастливый на данный момент рисунок, и я пугающе привязана к нему.

Сегодня я немного вымоталась и едва ли была чрезвычайно полезной, потому что мой желудок до сих пор недоволен жизнью, а значит, я мало ела, и кофе исключается, и мне привиделся очередной эротический сон про Акселя. Я проснулась дискомфортно возбуждённой, после сна потребовалось совсем немножко, чтобы дойти до финиша, и это вообще не сняло напряжение.

Так что сегодняшний день прошёл за чередой небольших задач, выполняемых со смутным ощущением неудовлетворения. Я уставшая, голодная и возбуждённая. Мне нужен кофеин, но я не могу пить кофе. Я хочу кушать, но не ем еду. Я хочу секса, но не занимаюсь им. Короче говоря, я опасно близка к сварливому состоянию.

Пока я тащусь по лестнице на второй этаж шалаша, я чувствую, что моя попа вибрирует. Я иду по коридору к комнате, которую красил Аксель, и проверяю телефон. Сообщение от папы.

«Привет, милая. Надеюсь, ты наслаждаешься отдыхом. Приедешь на День Благодарения? Никакого давления. Я могу быть на съёмочной площадке. Или не быть».

Мой сварливометр зашкаливает на ещё одно деление. Он практически спрашивает разрешения заняться своими продюсерскими делами вместо того, чтобы отметить праздник.

Прежняя я уже написала бы ему, сказала, что он может делать свои дела, и что со мной всё будет в порядке. Но новая Руни, которая встала на ноги в шалаше, уже не рвётся преждевременно сглаживать ситуацию. Я не спешу. Потому что я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Мой папа может подождать моего честного ответа.

Когда я вхожу в комнату, Аксель поднимает голову, переставая красить вдоль косяка у двери.

— Норм? — спрашивает он.

Я убираю телефон в карман.

— Я избегаю своего отца.

Он хмурится.

— Он тебя донимает?

— Нее. Просто он в своём репертуаре.

Аксель возвращается к покраске.

— Я почти закончил, и мы сможем пойти домой…

«И наконец-то заняться сексом» повисает в конце предложения.

Жар переполняет моё тело во всех местах, где мне не терпится ощутить его ладони, язык и тело. Щёки Акселя розовеют, когда он опускает голову, и плутовская прядь шоколадных волос падает ему на лоб. Этой ночью я собираюсь делать восхитительно развратные вещи с этим мужчиной.

— Мне сначала надо прибраться, — говорит он, — но потом мы можем уйти отсюда, и я приготовлю нам что-нибудь поесть.

— Я помою кисточки и валики, — говорю я ему. Чем скорее я приберусь, тем быстрее мы уйдем, и тем быстрее мы займёмся сексом.

— Спасибо, Ру.

Я закрываю банки краски, затем беру лотки под краску и валики, чтобы помыть их. Когда я наполовину спустилась по лестнице, мой телефон снова вибрирует.

Я уже получила сообщение от папы. Может, это типичное мамино «Люблю тебя, скоро поболтаем» — размыто, но с наилучшими побуждениями. Я решаю, что я не в настроении читать или отвечать на такие сообщения, так что игнорирую вибрацию, пока она не прекращается.

Спустившись в подвал, я бросаю покрасочные принадлежности в рабочую раковину и мою всё. Мой телефон снова вибрирует в тот самый момент, когда я переворачиваю последний лоток для сушки. Уилла уехала из города и почти не писала, но может, она вернулась и вышла на связь.

Поддавшись любопытству, я проверяю телефон. Затем ахаю. Затем ору:

— Аксель!

— Что? — орёт он в ответ.

Запаниковав и запыхавшись, я взбегаю по лестнице, сворачиваю в коридор и врезаюсь прямиком в него.

Он тоже запыхался. Его ладони пробегаются по моему телу.

— Ты в порядке? — лихорадочно спрашивает он. Разворачивает меня спиной, затем обратно лицом, крепко сжимает мои плечи. — Не делай так! Ты напугала меня.

Я ошеломлённо моргаю. Он выглядит таким встревоженным.

— Да?

— Да! — говорит он, опуская руки. — Ты закричала. Я думал, ты пострадала.

— Извини. Я не хотела тебя пугать. Я…

Мой взгляд замечает его ладони… Они трясутся. Я наблюдаю, как он сжимает их в кулаки, затем скрещивает на груди.

«Он заботится, — шепчет тот маленький голосок надежды. — Ему настолько не всё равно, что он бежит через весь дом и ощупывает тебя в поисках повреждений. Настолько, что он аж дрожит от волнения. Ему не всё равно».

— Извини, — повторяю я, подняв на него взгляд.

Аксель прищуривается.

— Всё в порядке. Ты что-то хотела мне сообщить, раз закричала аж из подвала?

— Точно. Да, — я поднимаю телефон. — У нас проблема.

Он хватает мой телефон и читает сообщения Уиллы.

«Привет! Мы с Раем поблизости, покупаем какие-то вычурные штучки, название которых я не могу произнести, но они нужны для его стены скалолазания. Мы подумали, что заглянем в шалаш и повидаемся, пока ты не уехала домой!»

И потом второе, десять минут спустя.

«Не получила от тебя ответ, но подумала, что попытаться стоит. У меня ломка без Руни-обнимашек! Будем через 15 минут».

— Чёрт, — шипит он, оглядываясь по сторонам. — Выключай свет. Быстро.

Мы налетаем друг на друга, затем бежим в противоположные стороны, лихорадочно выключая свет, хватая ключи и телефоны, затем выбегая за дверь на улицу. Аксель запирает нижний старый замок, затем новый замок, который установил и на передней, и на задней раздвижных дверях, и для которого требуется новый ключ.

— Скажи Уилле приехать ко мне домой, — говорит он. — Ну же.

Я пишу Уилле быстрое: «Привет! Вообще-то я ужинаю с Акселем у него дома. Приедете туда?»

— Готово, — говорю я ему.

Он кивает, затем начинает бежать по тропинке. Типа, со всех ног. Я убираю телефон в карман, смотрю на него, затем запоздало тоже начинаю бежать.

Вот только бег длится не очень долго. И это немного раздражает, поскольку раньше я бегала. Много. И была в хорошей форме. Но потом я вспоминаю, что до недавнего времени была довольно больным человеком, и сегодня мне удалось съесть лишь несколько безглютеновых хлебцев и банан. В моём организме нет кофе и вообще недостаточно калорий. Мои ноги ощущаются как разваренные макаронины. Такое чувство, будто я бегу на месте.

— Иди без меня! — кричу я, помахав ему и согнувшись пополам. — Я догоню.

Но потом шаги возвращаются ко мне. Аксель приседает и подхватывает мои ноги. Чисто рефлекторно я хватаю его шею и крепко держусь. Я еду на спине Акселя Бергмана. И он бежит пи**ец как быстро.

Вау, это как воссоздание той сцены из «Сумерек», где Эдвард носится по лесу, держа Беллу на спине. Мой горячий скоростной демон со скоростью света несётся к хижине.

— Это не нормально! — ору я на ветер. — Это жуткий уровень фитнеса, Аксель.

Его хватка на моих бёдрах сжимается крепче. Кажется, я замечаю крохотную улыбку.

— Я каждое утро выхожу на часовую пробежку, Руни.

Я сердито смотрю на него.

— Показушник.

— Просто сообщаю информацию, — говорит он. Он со всех ног бежит со мной на спине, но при этом разговаривает так, будто мы прогуливаемся по тротуару. Засранец.

Но он быстрый засранец, так что мы уже у дома, Аксель запихивает меня внутрь, затем подталкивает к душу.

— Поспеши, — говорит он.

— Ладно! Я пошла! — я сдираю с себя футболку и стягиваю леггинсы, заходя в ванную.

— Чёрт! — орёт он. — Я забыл сменную одежду в шалаше. Сейчас вернусь.

— Ладно, Флэш!

— Это не смешно, это бл*дский стресс! — кричит он.

Пока его нет, я как можно быстрее моюсь, стараясь соскрести с тела все следы краски. Я слышу, как входная дверь хлопает, когда я уже бросаю полотенце и надеваю халат.

— Давай, — кричу я. — Твоя очередь.

Я открываю дверь ванной и придерживаю её. Аксель стоит там, держа под мышкой одежду и глядя на меня. Затем отводит взгляд.

— Извини, — это звучит хрипло и тихо.

— Ничего, — я проскальзываю мимо него, нечаянно задев его руку грудью. Я слышу, как он резко втягивает вдох, и клянусь, что чувствую на себе его взгляд, прежде чем дверь ванной захлопывается.

Просто абсурдно, какой неуклюжей я чувствую себя, пока натягиваю джинсы и толстовку на влажную кожу. Я спотыкаюсь, падаю на кровать, мой локоть застревает в рукаве. Но в итоге я надеваю всё как надо.

Наконец-то одевшись, я спешу на кухню и достаю остатки картофельного супа. Я раскладываю его по двум мискам, ставлю миски подогреваться в микроволновку, и быстро сервирую стол.

Я запыхалась как моя бабушка после подъёма по лестницам. Это хуже всего.

Микроволновка пищит. Я ставлю миски супа на стол, добавляю немного тёртого сыра и нарезанной петрушки, остатки которых есть в холодильнике, и плюхаюсь на стул как раз в тот момент, когда Аксель бегом пересекает комнату и кидается на своё место.

Мы оба суём ложки в рот. И содержимое вываливается из наших ртов обратно в миски. Аксель конвульсивно содрогается всем телом.

— Господи, женщина. Подогрела бы в микроволновке.

— Я грела! — шиплю я, начиная хихикать.

Аксель утыкается лицом в ладони, отчего его голос звучит приглушённо.

— Сколько? Тридцать секунд?

— Минуту! — говорю я, пиная его под столом. — Я спешила, ясно? Я запаниковала!

Его плечи начинают трястись. Он смеётся.

— Минуту, — хрипло повторяет он. — А говорила, что умеешь офигенно подогревать суп.

— Я привыкла к одной порции супа, засранец. А греть на двоих — это совершенно другая история.

Звук машины, выезжающей на поляну, резко обрывает наш смех. Аксель убирает руки от лица. Наши взгляды встречаются.

— Они тут! Нам придётся есть так, — говорю я ему, лихорадочно зачерпывая холодный суп в рот и стараясь не морщиться.

— Почему? — кисло говорит он, глядя в свою миску.

— Потому что, — говорю я ему, набив рот ужасно холодным супом, — я пятнадцать минут назад сказала, что мы едим ужин, и будет выглядеть ужасно странно, если нет никаких признаков, что мы ели!

Аксель стонет, поднимает свою миску и делает большой глоток через край.

— Ох бл*дь, — говорит он, снова передёрнувшись и скривившись. — О Боже, это ужасно.

Аксель ставит миску, и тогда я замечаю его кольцо.

В дверь стучат.

— Твоё кольцо! — шепчу я.

Глаза Акселя выпучиваются. Он хватает своё кольцо. Я хватаю своё. И мы оба застываем.

— Моё застряло, — хнычу я.

— Моё тоже, — говорит он, дергая.

— Прекрати. Так будет только хуже. Это потому что мы…

Он снова разражается хриплым хохотом, и я тоже не выдерживаю.

— Носились туда-сюда как паникующие придурки? — шепчет он.

Ели бы я не паниковала из-за того, что его брат и моя лучшая подруга вот-вот увидят наши обручальные кольца, и у нас нет никакого объяснения, которое не выдало бы весь смысл этого брака по расчёту, то я растекалась бы счастливой лужицей из-за того, что Аксель Бергман хохочет до слёз.

— Ох, Иисусе. Что за кошмар, — говорит он, до сих пор смеясь и вытирая глаза. — Ладно, просто держи руку под столом или в рукаве толстовки, пока не получится снять.

— А ты что будешь делать? — шепчу я.

Он поворачивается и демонстрирует:

— Я просто небрежно спрячу левую руку в карман.

Это вообще не выглядит небрежно.

— Не прокатит, — говорю я ему.

— Привет! — зовёт Уилла. — Мы приехали!

— Ну, у меня буквально закончились варианты, Руни, так что придётся довольствоваться этим.

Я обмякаю на стуле, ожидая катастрофы. Дверь открывается, и входит Уилла, протягивающая Акселю ладонь для жеста «дай пять». Я вскакиваю, натянув рукава на ладони, и обнимаю её. Она дарит мне тёплое объятие в ответ, затем осматривает меня и мои руки в рукавах.

— Холодно? — спрашивает она.

Я киваю.

— Да! Немножко! Аксель разведёт огонь.

Ой блин. С рукой в кармане?

— Эмм, попозже, имею в виду. Мне совсем чуточку холодно. Но потом наверняка будет холоднее.

Уилла странно косится на меня.

— Ты опять выпила слишком много кофе?

— Ээ, да. Ага. Слишком много кофеина. Заходите! Мы как раз доедали суп.

Аксель смотрит в потолок, умоляя о божественной помощи, и закрывает дверь. Райдер обменивается с ним каким-то замысловатым рукопожатием — слава Богу, Аксель правша.

— Привет, Руни, — говорит Райдер. Затем он косится на Акселя, который (небрежно) прислоняется к косяку, до сих пор держа руку в кармане. — Всё в порядке? — спрашивает он.

— Да! — хором отвечаем мы.

Уилла переводит взгляд между нами, затем наклоняет голову набок, уставившись на меня.

— Извини, что так внезапно приехали. Я только что вернулась, и мы ездили по делам. В последнюю минуту выбрались и… — она пожимает плечами. — Я просто ужасно рада, что теперь могу это сделать — вот так заскочить к тебе.

Аксель безмолвно качает головой. «Это всё ты виновата», — произносит он одними губами.

Я закусываю губу. Я не рассмеюсь.

— Я тоже! — говорю я ей совершенно искренне. Мне нравится жить ближе к Уилле, хотя с её занятым расписанием мы не так много виделись. — Я рада, что вы приехали.

— Итак, — Райдер опускается на диван и вытягивает ноги. — Что нового?

Уилла плюхается рядом с ним.

— Да, чем вы занимались?

— О, — я опускаюсь обратно на стул за столом и тереблю кольцо под столом. — Ну, я абсолютно ничего не делала. Было здорово.

— Правда? — Уилла улыбается. — До сих пор? Нормально себя чувствуешь?

— Да, хорошо. Оказывается, сбавить обороты Кролика-Энерджайзера очень даже здорово.

Она кивает.

— Хорошо. Тебе давно пора отдохнуть, и я рада, что здесь тебе это удалось.

— Как наш хозяин обращается с тобой? — спрашивает Райдер, покосившись на Акселя, который до сих пор мрачно стоит в углу.

— Я был исключительно гостеприимным, — холодно говорит Аксель.

Райдер улыбается.

— Непременно.

— Это правда, — говорю я ему. — Мы решили, что мы друзья.

Губы Акселя подёргиваются, и он выгибает бровь.

«Друзья, которые целуются взасос, — так и говорит его лицо. — Друзья, которые собираются затрахать друг друга до смерти, если нам наконец-то выдастся ночь безо всяких помех».

Мои бёдра сжимаются под столом.

— Расскажи про свою игру, Уилла, — пока она отвечает мне, и мы болтаем с Райдером, Аксель наименее небрежным жестом проводит рукой по своим сырым волосам, видимо, пытаясь намочить кольцо, чтобы то слезло. После нескольких неудачных попыток он дёргает сильнее и ударяется локтем о дверь, отчего Уилла и Райдер косятся в его сторону.

— А я тут котёнка приютила! — восклицаю я слишком громко, пытаясь привлечь их внимание обратно ко мне. — Аксель позволил оставить её в его студии.

Райдер опешивает. Косится на Акселя.

— Ты? Котёнок? В твоей студии?

Аксель пытается скрыть то, чем занимался, переплетя руки за головой и откинувшись назад. Это самое не-акселевское поведение, что я за ним замечала.

— Просто пока Руни не уедет. Потом Паркер и Беннет возьмут её себе.

— Хотите с ней познакомиться? — спрашиваю я.

— Конечно! — отвечает Уилла.

Я иду первой и открываю дверь в студию, включаю свет, затем жестом приглашаю их внутрь. Когда они оказываются спиной ко мне, я делаю последнее, что мне приходит в голову — сую палец в рот и хорошенько сосу, смачивая кольцо и крутя его зубами. Наконец, кольцо соскакивает, и в идеальный момент, потому что я успеваю выплюнуть его и убрать в карман прямо перед тем, как они поворачиваются.

Уилла делает лицо «О божечкиииии», выпучивая глаза.

— Она такая очаровательная. Рай, нам стоит завести котёнка.

Скугга играет на публику, демонстративно вытягиваясь в своём гнезде из драпировки и выскакивая оттуда.

Райдер хмуро смотрит на неё.

— Она выглядит как комок пыли.

— Эй, — говорю я ему. — Этот комок пыли — моя малышка.

Уилла пронзительно пищит, когда Скугга проворачивает то же, что она делала с Акселем — вытягивается и ставит лапки на её лодыжки.

— Райдер, пожааааалуйста.

— Неа, солнце, ни за что, — он качает головой. — Это я буду постоянно дома, выгребая её дерьмо и следя, чтобы она ничего не поцарапала. И коты — жуткие мелкие мудаки, — Скугга атакует его шнурки. — Вот видишь! Она нападает на меня.

— Она оттачивает свои охотничьи навыки, — возражает Уилла. — Кроме того, она может быть уличной кошкой. Будет есть амбарных мышей.

— У нас нет амбара, — напоминает он. — Или мышей. У нас есть бунгало.

— И что? Ты сам сказал, я часто уезжаю. У тебя будет компания. Коты — хорошие компаньоны.

Райдер кривится.

— Хорошие компаньоны? Кто тебе такое сказал?

Аксель теперь уже на пороге, прямо позади меня, всё ещё держит руку в кармане. Я оборачиваюсь к нему и быстро пытаюсь сказать одними губами: «Пососи его».

Он хмуро смотрит на меня. Уилла и Райдер до сих пор увлечены своими безобидными перепалками, так что я начинаю изображать жестами. Аксель выпучивает глаза.

— Это что такое, бл*дь? — бормочет он.

— О! — восклицаю я достаточно громко, чтобы Уилла и Райдер услышали. Они лишь отвлечённо косятся в нашу сторону. Уилла взяла Скуггу на руки и строит Райдеру большие грустные глазки, выпрашивая кошку. — Я только что вспомнила, Аксель, тебе надо взглянуть на унитаз. Он издавал такой странный звук прямо перед их приездом.

Я затаскиваю его с собой в туалет, сую его палец себе в рот и сосу.

Аксель резко выдыхает и упирается ладонью в стену для опоры. Мой язык кружит вокруг его кольца, после чего я аккуратно сжимаю ободок зубами, слегка поворачиваю его ладонь и стягиваю кольцо.

Аксель смотрит на меня с приоткрытым ртом, и его глаза темнеют, пока я выплевываю кольцо и споласкиваю в раковине.

— Могла бы просто сказать.

— Извини, — я выглядываю за него, где Уилла и Райдер всё ещё разговаривают, затем смотрю ему в глаза. — Я пыталась тебе сказать, но времени было мало.

Я убираю кольцо в его карман и невольно замечаю, что бугор в его паху заметно увеличился.

— Иди отсюда, проблема, — говорит он, мягко выпихивая меня из туалета, затем выразительно закрывает за мной дверь.

Я спешу обратно к нашим гостям, и моё лицо горит.

И во всей вселенной нет такого количества холодного картофельного супа, которое могло бы охладить мои пылающие щёки.

Глава 23. Аксель

Плейлист: Hozier — Movement

— Фух, — Руни приваливается к двери, закрыв глаза, и её лицо расслабляется от облегчения, пока звук отъезжающего от дома Субару Уиллы и Райдера стихает вдали.

Я смотрю на её губы, розовые и слегка приоткрывшиеся. Я до сих пор не могу развидеть то, как мой палец скрылся у неё во рту, а потом вышел обратно с долгим, влажным причмокиванием.

Иисусе, я снова твёрд.

Я поворачиваюсь обратно к столу, собирая карты.

— Как забавно узнать, что моя жена — шулер, — ворчу я.

Она злобно гогочет, затем отталкивается от двери.

— Как забавно узнать, что мой муж не умеет проигрывать.

— Просто азартен, — бурчу я, тасуя карты, затем аккуратно складывая их.

— Юкер не должен быть безжалостным, Аксель. Это расслабленная игра, чтобы просто развлечься в компании.

— С тобой играли два Бергмана. Все игры безжалостны.

Она улыбается, и Боже, это вызывает яркую и горячую ноющую боль в груди.

— Что ж, безжалостно там или нет, но вам, мальчикам Бергманам, надрали задницы. Мы с Уиллой размазали вас по стеночке.

Я убираю карты в коробочку, затем кладу на полку. Огонь потрескивает в камине, заливая полы и мою кровать оранжевым свечением. Так легко представить то, чего я ждал, желал с голодом, гложущим мои кости: уложить Руни на мою кровать, медленно раздевать, пока не останется лишь её мягкая кожа, купаемая в отсветах пламени.

Я никогда не хотел кого-либо столь сильно, столь абсолютно, что аж дрожат руки, а дыхание в её присутствии, разговоры с ней, взгляды на неё — всё это ощущается как какая-то мучительная прелюдия.

— Всё в порядке? — спрашивает Руни.

Я перевожу взгляд на неё, внезапно поражённый глубиной своего отрицания. Я реально думал, что могу дать себе одну ночь с ней, и этого будет достаточно. Но когда я представляю её подо мной, на мне, образ продолжает прокручиваться во времени, и он опасно детальный. Вот Руни наклонилась над столом, окружённая бумагами и ноутбуком, читает то, чем там юристы занимаются по работе, Скугга на её коленях, Гарри у её ног, а дверь моей студии открыта, чтобы я мог наблюдать за ней, пока я тоже работаю. Вот я держу её за руку, пока мы идём в поход и смотрим на рассвет, пока я прижимаю её спину к своей груди, вдыхаю её запах и знаю — это всё, что мне нужно: солнце, поднимающееся над горизонтом, и очередной день становится даром, потому что в нём есть она.

И абсурдно представлять такие вещи с моей чисто платонической женой, которая уже одной ногой за порогом.

— Эй, — её ладонь проскальзывает в мою, выдёргивая меня из моих мыслей. Она стоит, купаясь в отсветах пламени, которые делают её светлые волосы бронзовыми.

— Извини, — я сжимаю её ладонь, затем отпускаю. — Что ты сказала?

Она мягко улыбается.

— Я спросила, в порядке ли ты. Это был весьма сильный стресс.

— Ага. Да. Но я в порядке.

— Как только я перестала испытывать ужас по поводу того, что мы выдадим всё происходящее, я правда повеселилась. А ты?

Веселье? Испытал ли я веселье?

Хорошие моменты определённо были. Смотреть, как Руни улыбается и смеётся после их победы, как она становится особенно игривой и расслабленной со своей лучшей подругой. Видеть, как ей так комфортно в моём доме, как она готовит чай и попкорн для Уиллы и Райдера, устроившись за столом напротив меня.

Но я не могу сказать, что повеселился, чувствуя, как обручальное кольцо прожигает дыру в моём кармане, подавляя эрекцию из-за того, что каждое движение Руни возбуждало меня, при этом молясь, чтобы Райдеру не понадобилось захватить что-нибудь из шалаша, потому что тогда мне пришлось подвезти его, и всё всплыло бы на поверхность.

— Всё было… нормально.

Её улыбка меркнет. Она отводит взгляд, и я начал понимать, что этот жест означает последнее, что я хотел бы в ней вызывать: разочарование, уныние. И понимание, что я вызвал в ней такие чувства, ощущается как физический удар.

— Я не имел в виду… — я делаю шаг ближе, обхватывая ладонью её локоть. Моё горло сдавило, грудь сдавило ещё сильнее. Я ненавижу те моменты, когда делаю это. Когда я честен, и честность оказывается не лучшей тактикой; когда сказанное мной не означает всё, что я имел в виду.

Вот почему мой круг общения такой маленький. Потому что с незнакомцами и случайными знакомыми я не могу рассчитывать на презумпцию невиновности, на понимание, что пусть я стараюсь изо всех сил, перевожу испытанное в чувства, а потом выражаю их другим, это всё равно даётся сложнее самой суровой утренней прогулки. С людьми, которые плохо меня знают, нельзя ожидать терпения, когда мне нужно время, чтобы разобраться с этим мысленно и набраться храбрости попробовать ещё раз. Есть лишь недопонимание и раздражение.

Но Руни показывает мне то, что я уже знал. Что с ней безопасно. Что она слушает.

Она поворачивается ко мне лицом, слегка запрокинув голову.

— Я не имел в виду, что это вообще не было весело, — выдавливаю я. — Я просто… отвлекался на всё, что может пойти не так. Я чувствовал… тревогу.

Она совсем поворачивается ко мне, и её лицо смягчается.

— Сложно наслаждаться происходящим, когда ты тревожишься. Тревожность — такая засранка, не так ли? На повторе прокручивает всё, что может пойти не так. Мне жаль.

Меня затапливает облегчением. Она понимает.

— Именно.

— Ну, хочешь посидеть перед огнём и немного расслабиться? — спрашивает она. — Я могу приготовить нам ещё чаю. Плеснуть туда немножко виски. Устроим терапевтические обнимашки с животными и отключимся от всего.

В моей груди разливается тепло. Я киваю.

Её улыбка возвращается.

— Ладно. Хорошо. Где Гарри?

— Он придёт, — я подхожу к двери и открываю её, тихо посвистывая и чувствуя, что воздух резко сделался холоднее. — Он имеет привычку бродить по вечерам, но он придёт домой, чтобы согреться ночью.

Руни наполняет чайник, затем включает конфорку и улыбается, когда Гарри галопом залетает в дом и пробегает мимо меня к ней.

— Я тоже рад тебя видеть, — бурчу я.

Он подпрыгивает, и она обнимает его, позволяя ему лизать её подбородок, смеётся, когда ему удаётся лизнуть её в ухо.

— Гарри Стайлз! — вопит она. — Веди себя прилично.

Скугга стремительно выбегает из студии и набрасывается на мои шнурки с крохотным, свирепым «Мяу!».

Я поднимаю её, затем держу прямо перед моими глазами.

— Оставь в покое шнурки.

Крохотный комок шерсти наклоняет голову набок, совсем как Руни мгновение назад.

— Мяу, — говорит она.

Я вздыхаю и сажаю её на кровать. Она пробегает по ней, затем сваливается с края, гонится за одним из своих шариков с пёрышками и скрывается обратно в студии. Это ощущается странно знакомым и… домашним.

Я никогда не думал, что совместное проживание с кем-то может быть таким. Только не после детства в семье, которую я люблю, но их уровень шума и хаоса держал меня в постоянном состоянии сенсорного раздражения. Живя один, я впервые начал испытывать продолжительное умиротворение и спокойствие в своём доме. Я никогда не думал, что так может быть в компании другого человека.

С ней.

Когда чайник начинает свистеть, Руни наливает нам чай.

— Тебе Sleepytime^7, верно? — спрашивает она.

Я киваю.

— Спасибо.

Она улыбается, не отводя взгляда от своей задачи. Я снова в физическом аду, смотрю на неё, на то, как она машинально прикусывает губу, как заправляет прядь волос за ухо, обнажая длинную линию шеи. Которую я хочу целовать, посасывать, пробовать на вкус…

«Чёрт».

Я отворачиваюсь и добавляю ещё одно полено в огонь. Тогда-то вокруг нас эхом разносится первый раскат грома. Руни поднимает взгляд.

— Воу. Это пришло из ниоткуда. Грозу обещали?

— Я не смотрел прогноз. Теперь, когда крыша починена, я перестал об этом беспокоиться.

Она достаёт телефон и открывает приложение погоды, параллельно макая пакетик чая в кружке.

Затем поворачивает телефон, показывая экран, сверкающий теми же цветами, что и огонь — насыщенно-красный, окружённый жжёно-оранжевым, затем рамкой жёлтого.

— Нам вот-вот надерут задницы, — говорит она.

Раздается ещё одна вспышка белого света, за которой следует раскатистый грохот.

А потом отключается электричество.

* * *

— Океееей, — произносит голос Руни с кухни. В доме темно, единственный слабый свет исходит от огня. Я действую быстро, нахожу свечи, которые держу в шкафу, и фонарик. — Итак, это случалось прежде? — спрашивает она.

— Да.

Судя по звуку, она ставит чайник обратно.

— Со мной такого не случается. И… Слушай, не смейся.

— Я в принципе обычно не смеюсь, так?

— Справедливо, — отвечает она. — Так вот… возможно, я чуточку боюсь темноты. Знаю, это абсурдно, но это так.

— У меня есть опыт с подобным, — подойдя к ней с фонариком, я протягиваю ей руку. — Вигго тоже боится темноты. Не говори ему, что я тебе сказал.

Я слышу её улыбку.

— Его секрет в безопасности со мной.

— Иди сюда, — с помощью фонарика я вывожу её с кухни, и Гарри скулит позади неё. — Гарри тоже с тобой в одной лодке, — говорю я, когда мы опускаемся на пол перед огнём.

Руни разводит руки в стороны, и Гарри ползёт к ней и ложится на её бёдра. Она гладит его по голове в медленном, размеренном ритме. Её руки дрожат.

— Грозы ты тоже боишься? — спрашиваю я.

Она смотрит на Гарри.

— Мне не нравится, как от них становится темно. Моя мама всегда позволяла мне приходить к ней в постель во время грозы. У неё была гирлянда, которую она включала и развешивала по изголовью, и если бы ты знал мою маму, то понял бы, что это весьма забавно, потому что всё в ней, её одежде, домашнем декоре — это высокая мода, но она хранила эту дешёвую гирлянду, которую включала только для меня, когда было темно, и я боялась.

Скугга бросается через всю комнату, неуклюже перебираясь через наши ноги, и бежит на кухню, явно наслаждаясь властью над всем домом и совершенно не боясь грозы снаружи. Руни смотрит ей вслед, улыбаясь, и тогда я вижу влагу в её глазах.

— Ты грустишь, когда говоришь о маме.

Руни тяжело вздыхает, потирая уши Гарри. Я тоже кладу ладонь на его спину, чувствуя его дрожь и надеясь, что вес моего прикосновения успокоит его. Он вздыхает, совсем как Руни.

— С моей мамой всё сложно. Нас разделяет расстояние, особенно теперь, когда она живет в Позитано с её мужем Пауло.

— Когда она приезжает в гости?

— О, она не приезжает. Мне всегда будут рады, но поскольку я с первого курса колледжа практически не получала передышки, то сложно найти время погостить в Италии.

Я смотрю на неё и пытаюсь вообразить мир, в котором моя мать не гонялась бы за мной, не вызванивала бы меня, чтобы я сел на самолёт и прилетел повидаться. Я не знаю, что сказать.

— Всё хорошо, — говорит Руни, прочитав моё обеспокоенное выражение. «Всё хорошо». Это рефрен, который я начинаю ассоциировать с её «я-в-порядке-но-на-самом-деле-нет» улыбкой. — Я понимаю, почему она не приезжает. Здесь она не была счастлива. В браке без любви, практически в одиночку воспитывая своевольного, энергичного ребёнка с постоянными вопросами о вегетарианстве, планетоведении и правах животных. Я бы тоже захотела ранний выход на пенсию и итальянского любовника.

— Но ты скучаешь по ней? — спрашиваю я. — И ты бы хотела, чтобы она приехала в гости, не так ли?

Руни смотрит на меня и улыбается сквозь слёзы.

— Да. Я скучаю по ней. И я бы обрадовалась, если бы она приехала в гости.

— Ты говорила ей об этом?

— Нет. Я… Я не говорю маме те вещи, которые, как мне кажется, могут её расстроить. Она не приезжает в гости, и я беспокоюсь, что если скажу ей, что мне этого хотелось бы, то она почувствует себя виноватой и расстроится.

— Звучит так, будто ты ответственна за её чувства. Разве не все мы сами несём ответственность за свои чувства?

Её выражение делается задумчивым.

— Хорошо подмечено. Я никогда не думала об этом в таком плане. Наверное, просто такова наша динамика. Я научилась скрывать от мамы свои проблемы, потому что она и так была достаточно несчастна, а я должна была стать её счастьем. Но… думаю, это не очень здоровое поведение, — она смотрит в огонь. — Уилла говорит, что мне надо пойти к психологу, и она права.

— Психотерапия — это непросто, но иногда это именно то, что нам нужно.

Ладонь Руни находит мою. Она берёт мою руку и держит, водя пальцем по моему безымянному пальцу без кольца.

— Ты ходишь к психологу?

— Не очень часто, — признаюсь я. — Но да. Это психолог предложил сообщить моей семье через электронную почту. Психотерапия непросто мне даётся. Понять, что я чувствую, и найти для этого слова — для меня это сложный процесс, часто сопровождающийся задержками. И мне также очень сложно говорить о своих чувствах с незнакомцем. Так что я пришёл к выводу, что мне лучше всего не ходить слишком часто. Я записываюсь на приём, когда чувствую необходимость осмыслить, и когда готов выразить эти чувства.

Она поднимает на меня взгляд.

— Что ты имеешь в виду, говоря про понимание своих чувств?

Я смотрю на неё, и моё сердце гулко стучит. Мне требуется какое-то время, чтобы набраться храбрости, найти слова и объяснить.

— Я просто… иногда не знаю, что я чувствую. Такое ощущение, будто эмоции находятся глубоко внутри меня, и я не вывожу их на поверхность так же быстро, как другие люди. А иногда мои эмоции прямо на поверхности, и они так ошеломляют меня, что слова заполоняют мой мозг, и я не могу усмирить их достаточно, чтобы сосредоточиться и выбрать нужные. Знаю, иногда может сложиться такое впечатление, но я не безэмоциональный. У меня есть чувства.

— Конечно, есть, Аксель, — её ладонь крепче сжимает мою. — Просто ты испытываешь их иначе.

В моём горле образуется горячий и крепкий комок. Я никогда не чувствовал, чтобы меня настолько хорошо понимал человек, от которого я в последнюю очередь ожидал понимания того, каково это — быть мной.

— Да.

Этот комок в горле рассеивается, пока она смотрит на меня, и её ладони обхватывают моё лицо. Руни оставляет мягчайший поцелуй на моём лбу, затем на моём виске, затем на моих губах, и я таю рядом с ней. Я легонько спихиваю пса с её коленей, затем притягиваю её в объятия. Я чувствую себя таким открытым и облегчённым, дрожу от адреналина в крови.

Руни вздыхает, проводя пальцами по моим волосам, когда наш поцелуй углубляется.

— Я хочу тебя, — с придыханием произносит она, когда мои губы проходятся по её шее.

У меня вырывается согласное хмыканье, поскольку это единственный звук, который я способен издать, пока её ладони скользят под моей рубашкой, лёгким шёпотом проходятся по джинсам спереди.

Я встаю с ней, наши поцелуи становятся голодными, касания — дикими. Моя рубашка слетает прочь. Её толстовка тоже. Мы с синхронными стонами падаем на матрас, и кровать издаёт стон ещё громче нашего.

Я поднимаю голову.

— Ты это слышала?

Руни качает головой.

— Нет. Почему ты остановился? Не останавливайся.

Я наклоняюсь к ней, глубоко целую, моя ладонь скользит вниз по её животу, нежно прикасается к ней там, где она тёплая и влажная. Я теряюсь в ощущении прикосновения к ней и её прикосновений, потираюсь об её сладкое податливое тело, тепло между её бёдер, и потому говорю себе игнорировать следующий стон кровати, когда я запускаю руку под её спину, подтаскиваю её выше на постели и тяжело опускаю наши тела на матрас.

Руни подгоняет меня, и мы лихорадочно трёмся друг о друга, слишком преисполнившись нетерпения, чтобы снять одежду или сделать что-нибудь, помимо гонки за разрядкой. Но после особенно сильного толчка моих бёдер кровать стонет ещё громче, зловеще скрипит…

И ломается прямо посередине.

Глава 24. Аксель

Плейлист: Saint Motel — Happy Accidents

Матрас под нами начинает медленно проседать. Руни смотрит на меня широко распахнутыми глазами, пока мы продолжаем съезжать в долину проломленной кровати.

— Мы только что сломали твою кровать? — шепчет она.

— Эээ. Да.

У неё вырывается смех.

— Извини. Это не смешно. Это очень отстойно. Но… вроде как смешно.

Гром прокатывается по небу, и её руки крепче обхватывают меня.

Я рывком поднимаю её с кровати, оттолкнувшись от матраса и заставив её вскрикнуть.

— Божечки, ну и мышцы, — она моргает, глядя на меня. — Думаю, мы знаем, кто сломал кровать. Эта штука вообще рассчитана на человека твоих размеров?

Я прищуриваюсь.

— Кровать прекрасно выдерживала мой вес, пока не появилась ты.

— Прошу прощения! — ахает она.

Полено перекатывается в камине, приглушая свет. Руни, может, и раздражена на меня, но льнёт ещё ближе.

— Дай мне заново развести огонь, — я отстраняюсь от неё, добавляю ещё одно полено и раздуваю угли, пока пламя не разгорается ярче. Затем поворачиваюсь и оцениваю урон. Мой дом намеренно компактный. Мне не нужно много пространства. Достаточно высокие потолки, чтобы не испытывать клаустрофобии, и продуманная планировка. Но это означает, что когда моя кровать ломается, с этим нужно что-то делать. Сегодня ночью мы не сможем заняться тем, что запланировали.

— Ладно, — вздыхаю я. — Время перестановки.

* * *

Разбираться со сломанной кроватью — это потная работа, потому что основание состоит из цельной древесины. Но, видимо, недостаточно прочной.

Сломанное основание кровати оттащено в студию, матрас теперь лежит на полу. Мы с Руни оба вспотели, а моя поясница ощущается напряжённой и сильно болит, ибо побаливала уже несколько дней. Я не могу поверить, как сильно мы вспотели, вот только эту кровать сюда затаскивали Райдер, Паркер, Беннет и я, а сейчас мы с Руни выволокли её вдвоём.

Мой пот теперь уже ощущается сырым и холодным на коже. И я ненавижу это ощущение. Я оттягиваю футболку от груди, абсолютно страдая.

Руни плюхается на матрас на полу.

— В бойлере осталось достаточно горячей воды на два душа, верно? — спрашивает она.

Я отпускаю футболку.

— Наверное. Хочешь помыться?

Она косится в мою сторону и улыбается.

— Ты хочешь помыться. Я вижу, что тебе неприятно. Иди в душ. Со мной всё будет хорошо. Огонь горит ярко, и я могу побыть большой девочкой.

— Ты уверена?

— Конечно, Акс. Иди.

— Я быстро. Ты сможешь принять душ после меня.

— Звучит здорово, — наполовину приподнявшись с матраса, она застывает. — Чёрт, — Руни вскакивает окончательно и шарится в чемодане, стоящем у двери. — Я забыла, что моя одежда в стирке. У меня есть… джинсы и футболка с «Радугой-Читальней».

— Сейчас, — я подхожу к своему комоду и роюсь в ящиках. Убрав палатку и выбрав вещи, которые мне хотелось взять с собой в шалаш, я оставил немного поношенной одежды здесь. Тут есть старая толстовка и спортивные штаны, видавшие лучшие деньки. Я бросаю их на матрас рядом с Руни. — Прости. Они весьма поношенные, но это всё, что есть. Большинство моих вещей не здесь.

— Нет, это идеально. Лишь бы это не была жёсткая уличная одежда.

— Я тоже так считаю, — я нахожу себе старые спортивные штаны, поношенную выцветшую футболку и потёртую толстовку с круглым вырезом под горлом. — Скоро вернусь.

Мой душ получается максимально быстрым, чтобы для Руни осталась горячая вода. Мы меняемся местами, и пока она в душе, я осознаю, что мне нужно что-то предпринять с нашими спальными местами.

Или… может, я хочу этого?

Наверное, можно просто бросить одеяло на пол и умыть руки, но что-то во мне вызывает желание сделать это особенным для неё. Особенным и… уютным?

Что со мной происходит?

У меня нет ответа на этот вопрос, но я как будто не могу себя остановить. Я просто продолжаю. Я шарю в шкафу, нахожу старую палатку — более компактную, чем та, в которой я спал снаружи в первые несколько недель. Гарри ходит за мной по пятам и тихо скулит.

— Всё хорошо, дружок, — я похлопываю его по боку. — Просто дождь. Это пройдёт.

Он снова скулит, затем плюхается прямо перед огнём, а я ставлю палатку поверх матраса — достаточно близко к огню, но так, чтобы не рисковать пожаром. Снаружи выглядит странно, но внутри весьма многообещающе. Но не совсем уютно. Внутри слишком темно, хоть и поблизости горит огонь.

Я шагаю обратно к шкафу, нахожу светодиодную гирлянду на батарейках, которую Фрейя подарила мне на новоселье «на случай, когда тебе захочется дополнительной искры в жизни». Я ярко помню, что это выражение заставило Райдера хрюкнуть, а Фрейя врезала ему кулаком по руке. Я распутываю гирлянду, продеваю через проём палатки, затем булавками закрепляю на самом куполе палатки. Это… определённо сделано на скорую руку. Зато светло и уютно.

Надеюсь, это поможет Руни почувствовать себя в безопасности. Потому что она помогает мне чувствовать себя в безопасности.

Голос Паркера эхом отражается в моей голове. «Ты правда не думаешь, что можешь испытывать к ней чувства?»

О Боже. Нет. Я не могу.

Но тогда что за сцены я представлял себе в мыслях буквально несколько минут назад, воображал её здесь, как часть моей жизни, где она чувствует себя как дома у меня дома? Почему я не могу остановить себя от признания, что одной ночи никогда не будет достаточно?

Половица скрипит, выдёргивая меня из мыслей, и я поворачиваюсь. Руни стоит у огня, руки переплетены перед собой, волосы мокрые, но расчёсанные, и она утопает в моей одежде. Её глаза встречаются с моими, и этот момент ощущается как новый мазок цвета по холсту моего сердца. Я никогда не мечтал, что это осчастливит мою жизнь, потому что я даже не догадывался о существовании такого.

Теперь я не могу вообразить, как моя жизнь выглядела бы без этого.

Тогда-то я и понимаю. Когда на каждый мой вопрос дан ответ, и я знаю, что это скручивающее, ноющее, ужасное и прекрасное нечто, которое выросло и углубилось во мне за недели — это чувство, и это чувство к ней, и я ни к кому такого не испытывал.

И это чувство… любовь.

Я люблю её.

Срань Господня. Я люблю её.

Пребывая в блаженном неведении, Руни улыбается мне и приподнимает толстовку.

— Боб Росс, да?

Я заворожённо смотрю на неё. Не считая лица знаменитого художника на ней, толстовка того же цвета слоновой кости, что и вязаное платье, которое она надела в день нашей свадьбы. По какой-то причине это кажется намеренным… как подмигивание от вселенной.

— Я любила это шоу, — говорит она. — Я сидела и расслаблялась, слушая его, наблюдая, как он рисует пейзажи, которые… ну, они вроде как напоминают мне здешнюю природу.

— М-мне тоже, — наконец выдавливаю я.

— У него были такие хорошие высказывания. «Мы не смеёмся потому, что нам хорошо; нам хорошо, потому что мы смеёмся». Естественно, я обожаю эту фразу, — Руни смотрит на толстовку и хмурится. — Но была ещё одна, которую я не помню полностью. Начиналось с «Нет ошибок…», — она поднимает взгляд на меня. — Ты помнишь, как дальше? «Нет ошибок…»

— …«только счастливые случайности», — тихо говорю я, тронутый правдивостью этих слов. Так и есть. Обстоятельства, которые привели её сюда, заставили нас столкнуться, свели наши пути… это не ошибки, даже если это ощущается так; это счастливые случайности.

Которые подарили мне её.

Её улыбка делается шире.

— Точно.

Я всё ещё смотрю на неё, ошеломлённый, пребывающий в шоке. Я… влюблён. И это немного пугает. Всё равно что стоять перед пустым холстом, когда я изнываю от желания писать, краски наготове, кисть в руке. Мне надо лишь подготовиться к полному поглощению.

Любить её — это подобно написанию картин? Подобно строительству этого дома? Подобно пробежке? Нечто захватывающее, поглощающее, так интенсивно завладевающее моими мыслями, энергией, временем?

Мне это нравится? Или я возвращаюсь к страху? Кто же знал, что любовь такая сложная.

Её ладонь проскальзывает в мою, и все мысли растворяются. Тогда, может, любовь не сложная. Может, любовь простая. Может, это люди делают её сложной. Может, я могу просто быть — здесь, сейчас, прикасаться к ней, теряться в этом моменте и в каждой секунде с ней.

Может, этого может быть достаточно.

— Куда ты ушёл? — тихо спрашивает Руни.

Я сжимаю её ладонь.

— Просто… думаю.

Взглянув на палатку, она как будто впервые замечает её.

— Это что? — она улыбается, затем приседает и приподнимает клапан на входе. — Ты повесил гирлянду.

— Тебе не нравится темнота.

Она снова встаёт, подходит ближе и обвивает меня руками. Её голова покоится на моей груди.

— Аксель, — она вздыхает и оставляет медленный поцелуй поверх моего гулко стучащего сердца. — Что же мне с тобой делать?

Глава 25. Руни

Плейлист: Maggie Rogers, Del Water Gap — New Song

Я смотрю на палатку, искрящую мигающей гирляндой. Успокаивающая, уютная обстановка, которую Аксель организовал, чтобы гроза ощущалась менее грозной, а темнота — не такой тёмной, и моё сердце разрывается, будто калейдоскоп бабочек разлетается в разные стороны.

И тогда я понимаю, что все мои оправдания, которые я твердила себе, говоря, что это всего лишь увлечение с несколькими преодолимыми чувствами к этому крепкому орешку, наконец-то расколовшемуся только для меня — всего лишь ложь.

Я люблю его. Я уже давно влюблялась. Момент за моментом, как плашки домино, падающие друг за другом, набирающие скорость и красоту по мере контакта друг с другом. После того, как последняя плашка упала с финальным неизбежным щелчком и открыла картину в целом.

Любовь.

О, это в моём репертуаре. Влюбиться в парня, который планирует вытрахать из нас похоть и отправить меня восвояси. Моё сердце парит и разбивается, и пусть это больно, я никогда не чувствовала себя настолько в безопасности. Потому что именно так всё ощущается — не страстно (хотя были такие моменты) и не романтично, чего мы очень усиленно избегали. А безопасно.

Как иронично, что брак без любви в конце концов стал безопасным местом для выстраивания любви.

Я крепко обнимаю Акселя, и моё ухо прижимается к его сердцу. Оно бешено стучит. Почему?

Его руки обхватывают меня. Медленно, осторожно, будто он беспокоится, что я могу превратиться в нечто иное, пока он обнимает меня. Я стою неподвижно, обнимая его, как он мне показывал — крепко, сцепив руки на его пояснице. Я надеюсь, что это не я заставляю его сердце так колотиться. Ну, или если это я, то не в плохом смысле.

Чувствует ли он то же, что и я? Его сердце парит, разрывается и падает на землю? Я не узнаю, так? Если не скажу ему. Если он не скажет мне.

Я хочу быть храброй. Я хочу спросить, признаться и обнажить своё сердце.

Но сейчас темно, идёт гроза, и мне ужасно страшно быть одной. Хотя я хочу знать, хотя я пребывала бы в эйфории, если бы спросила и узнала, что его сердце принадлежит мне так же, как моё принадлежит ему. Но я лучше получу сегодня какую-то часть его и не буду рисковать потерять его полностью.

Завтра я буду храброй. А сегодня мне нужно быть в безопасности.

— Аксель, — шепчу я в его толстовку. Она поношенная и мягкая, пахнет им. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. — Спасибо за палатку с гирляндой.

— Тебе она нравится? — спрашивает он.

Я киваю, сжимая его совсем чуточку крепче.

— Я уже люблю её.

«Я люблю тебя».

Проглотив комок в горле, я отстраняюсь достаточно, чтобы полюбоваться им: тот упрямый локон шоколадных волос, спадающий на висок, отсветы пламени в насыщенно-зелёных глазах. Искусная очаровательность его скул и подбородка, мягкость его губ.

Он тоже смотрит на меня, смотрит в такой манере, в которой, кажется, не смотрел раньше. С открытостью, с неприкрытым любопытством, пока его взгляд бродит по моему лицу. Он отводит мои волосы за плечи, затем мягко обхватывает ладонями моё лицо.

Снаружи снова грохочет гром, комнату озаряет вспышка молнии. Я крепче цепляюсь за Акселя.

— Извини, что я такая дёрганая. Я не должна до сих пор бояться грозы, но я просто… боюсь.

Он прижимает меня к себе, одной рукой ритмично поглаживая по волосам, и говорит:

— Одна из первых вещей, которые мы узнали от папы, когда начали ходить в походы и ночевать в палатках — это то, что важно иметь здоровый страх перед природой, знать наше место в общей иерархии вещей. Потому что тогда мы можем принимать мудрые решения. Страх может научить нас. Но он также может нам врать, — он прислоняется щекой к моей голове. — Попробуешь кое-что?

Я киваю.

— Закрой глаза.

Я напрягаюсь.

— Но…

— Я знаю, от этого становится темно. Но просто попробуй.

Медленно выдохнув, я закрываю глаза. Мир ощущается вдвое более незнакомым и куда более дезориентирующим. Но я крепко держусь за Акселя и держу глаза закрытыми.

— Закрыла.

— А теперь… слушай.

— Что?

Его ладони размеренно скользят по моим волосам. Его сердце стучит у моего уха.

— То, что вокруг тебя. Чувствуй то, что не можешь видеть. Позволь этому сориентировать тебя.

Я пытаюсь сделать ещё один медленный вдох, чтобы успокоиться, и слушаю. Потрескивание огня, тихое дыхание Гарри у наших ног. Позвякивание шарика Скугги, пока она гоняет его по студии. Я слышу стук дождя по окнам, лёгкое поскрипывание высоких деревьев, покачивающихся на ветру. Очередной раскат грома сотрясает землю, но в этот раз он меня не пугает. Он просто… есть. Он присутствует здесь так же, как огонь, животные и обнимающий меня Аксель. Я слышу его грохот так же, как слышу своё сердце. Я слышу грозу, как слышу своё дыхание, как слышу дыхание Акселя.

— Это как одна из твоих картин, — шепчу я. — Большая, сложная, абстрактная и… я просто чувствую это.

А потом я чувствую, как он улыбается, не отрываясь от моей макушки, и его руки чуть крепче сжимают меня.

— Именно так.

Я медленно открываю глаза, моргая, пока они после темноты привыкают к слабому свечению огня и гирлянды. Аксель смотрит на меня с новым светом в глазах, изучая моё лицо.

— Как ты себя чувствуешь?

Я улыбаюсь.

— В безопасности.

Он опускает голову и один раз целует меня — мягко, как легчайший дождь, шёпотом пробегающий по коже. Затем отстраняется.

— Хочешь снова смор? С тем безглютеновым печеньем с шоколадной крошкой?

Моя улыбка становится абсурдно широкой.

— Да! Ты гений, ты это знаешь, верно? Безглютеновое печенье с шоколадной крошкой — это гениальная замена безглютеновым крекерам.

Повернувшись к кухне, он говорит:

— Я даже не знал, что бывает безглютеновый крекер.

— Ты ничего не потерял. Они такие жёсткие.

Когда Аксель заходит на кухню, я замечаю, что он дёргается, будто его ужалили, затем разминает плечи.

— Всё хорошо? — спрашиваю я.

— Нормально, — говорит он. — Моя поясница немного напряжена.

— Ну, учитывая, что ты по двенадцать часов работаешь на стройке, а потом спишь на надувном матрасе, хотя в твоём распоряжении есть абсолютно комфортная кровать и диван, я не совсем удивлена. Разве в доме нет нормальных кроватей?

Аксель открывает шкафчик, затем начинает доставать ингредиенты для смор.

— Мы завернули их в защитную плёнку. И покрытие до сих пор запечатано, пока мы продолжаем работы. Я не могу спать на полиэтиленовом покрытии.

— И вместо этого ты спишь на полиэтиленовом надувном матрасе?

— Он виниловый, — он бросает на меня взгляд через плечо. — И сверху тканое покрытие, благодарю покорно.

Я открываю рот, приготовившись затеять настоящий спор по поводу этого бреда с разделением спальных мест, но не успеваю. Потому что Аксель наклоняется подобрать пакетик с маршмеллоу, который он только уронил, и издаёт такой резкий болезненный звук, что я мгновенно забываю всё, что собиралась сказать.

А потом он валится на пол.

Я обегаю кухонный островок и скольжу по кухонному полу в носках, затем падаю на колени.

Он распростёрся на спине, согнутые ноги подёргиваются. Я вижу, как по его туловищу пробегает мелкая дрожь.

— Всё хорошо, — хрипло говорит он. — Я в порядке.

Я королева этого «я в порядке». И я вижу его насквозь.

— Ты не обязан быть в порядке.

Он ничего не говорит. Просто закрывает глаза.

— Пожалуйста, не трогай меня, — произносит он.

— Не буду, — тихо отвечаю я, положив ладони на свои бёдра и сидя рядом с ним. А потом я просто сижу рядом с ним, пока он дышит, прижимая ладони к глазам. Я жду. И жду. И жду. Пока больше не могу выдержать ни секунды. — Так когда ты собираешься признать, что на самом деле ты не в порядке?

Его губы поджимаются, когда он опускает ладони.

— Моя спина… возможно, немного повреждена.

— Что случилось?

— Дело в моей пояснице. С тех пор, как я травмировал её весной, легко вызвать обострение травмы.

— Что именно случилось?

Он опускает одну ногу и вздрагивает.

— Футбольный матч в моей любительской лиге сделался чуточку ожесточённым.

— У меня такое чувство, что ты не рассказываешь мне всей истории. Это что-то серьёзное?

— Да ничего страшного. Беннет нагнетает, потому что мне пришлось позвонить ему, чтобы он забрал меня из больницы…

— Больницы? Аксель, это серьёзно…

— Нет. Просто мне дали мышечные релаксанты, так что я не мог сесть за руль. Это был просто очень плохой спазм. И сейчас тоже. Кстати, о мышечных релаксантах, — он натянуто показывает на маленький шкафчик над холодильником. — Можешь достать их для меня? Прямо рядом с виски.

— О, конечно. Очень здоровый выбор.

Он стонет, закрывая глаза.

— Я же не просил их вместе.

— Я тебя поддразниваю, — я встаю и беру мышечные релаксанты, для чего мне приходится встать на цыпочки. — Ты тут всё сделал гигантским. Я ростом 180 см, и я даже не могу дотянуться до твоих верхних полок.

— Я реально помещаюсь в своём доме, — говорит он, сделав рожу кирпичом. — Какой кошмар.

Я наливаю воду в стакан и забираю с собой флакон таблеток.

— Сколько?

— Одну.

Я вытряхиваю таблетку, затем закручиваю крышку обратно.

— Эти шкафчики, может, и идеальны для тебя, но что если однажды с тобой захочет жить кто-то, кто не под два метра ростом?

Аксель смотрит на меня, изучая моё лицо.

— Я никогда не думал, что такое случится.

— Как недальновидно с твоей стороны, — я кладу таблетку на его ладонь, затем наблюдаю, как он закидывает её в рот, и его кадык работает при глотании, пока он приподнимается и жадно выпивает весь стакан воды. — Массаж при спазме помогает?

Он слегка закашливается на последнем глотке, затем опускает стакан.

— Ты не обязана это делать.

— Это не отвечает на вопрос, который я задала.

— Это… — он опускается обратно на пол. — Не знаю. Это случалось лишь тогда, когда я был один. В больнице мне не делали массаж, только дали мышечные релаксанты и электростимуляцию. Между прочим, стимуляция мне не понравилась, — он дрожит, затем передёргивается.

Прямо сейчас мне невероятно хочется его защитить. Я знаю, что Аксель — это не плаксивая история. Ему нравится жить одному, в уединении, но мне всё равно хочется, чтобы кто-то был рядом, чтобы позаботиться о нём, когда он в этом нуждается. К счастью, сейчас я здесь и могу это сделать.

Я хочу это сделать.

— Ну… если тебе комфортно, — говорю я, — мы можем попробовать.

— Наверное, — бормочет он. — Когда я выберусь из этого положения.

— Я бы ещё предложила свою грелку, но она исключается, пока не вернётся электричество. Когда будешь готов двигаться, можешь лечь на кровать, и я помну тебя немножко.

Его губы подёргиваются.

Я хрюкаю.

— Ладно, извращенец. Помассирую тебя. Помну тебя. Какая разница. Это никак не сказать так, чтобы не прозвучало двусмысленно.

— Ты права. Прошу прощения.

— Ты прощён. Твоё наказание — лечь на постель.

— Ну если обязательно, — стонет он. Он медленно переворачивается на бок, затем встаёт на четвереньки. Осторожно пытается подняться. — Не бывать этому, — говорит он. — Значит, ползём.

— Ох, Аксель. Это ужасно.

Гарри врывается на кухню, скуля и обнюхивая Акселя, который на четвереньках ползёт в гостиную. Я убираю стул, а затем собираюсь подтащить ближе палатку, но Аксель говорит:

— Оставь.

Так что я оставляю. Я просто придерживаю клапан открытым и позволяю ему заползти внутрь. Он медленно вытягивается на матрасе, будто бейсболист в замедленном режиме скользит на домашнюю базу с низким, болезненным стоном.

Пытаясь дать ему уединение, чтобы комфортно улечься, я принимаюсь за работу, делая то, что всегда помогает мне почувствовать себя лучше в расстраивающей ситуации — прибираюсь. Я шевелю угли в камине, добавляю ещё одно полено. Зажигаю свечи, которые он расставил на полках над камином.

А когда я поворачиваюсь назад, Аксель лежит на животе, оставшись в одних спортивных штанах. Моё сердце замирает. Он такой красивый. Я бесстыже пялюсь на мышцы его спины, изгиб позвоночника и две маленькие ямочки прямо над поясом спортивных штанов.

Когда я поднимаю взгляд, наши глаза встречаются.

— Прошу прощения за шоу, — говорит он. — Просто когда моя спина в таком состоянии, я не могу выносить ощущение ткани на коже. Это раздражает.

— Ничего страшного, — я тоже заползаю в палатку, которая на удивление просторна, но опять-таки, она рассчитана на почти двухметрового парня, так что это необходимо. — Мне можно прикоснуться к тебе?

— Да, — говорит он, уткнувшись лицом в расстеленный спальный мешок. — Можешь сесть на мою попу? Это даст тебе лучшую опору, и давление на копчик ощущается приятно.

Я сажусь на него верхом и отвешиваю себе мысленную пощёчину, когда чувствую твёрдые мышцы его задницы. Сейчас не время для чего-то сексуального. Сейчас надо позаботиться об Акселе.

Я нежно кладу ладони на его поясницу, на его гладкую и подтянутую кожу. Я не профессиональный массажист, но я достаточно долго занималась спортом, чтобы знать, что болит и что облегчает боль, так что я понимаю, что ощущается приятно. Я мягко провожу большими пальцами вдоль больших мышц по обе стороны от его позвоночника, чем добиваюсь его стона.

Точно. Неа. Ни капельки не сексуально.

Скажите это ноющему ощущению между моих бёдер и моим соскам, напрягшимся под кофтой с Бобом Россом. «Нет ошибок. Есть счастливые случайности».

Я несколько раз повторяю движение, потом развожу руки и массирую его ладонями. Аксель выдыхает. Его задница подо мной напрягается.

— Нормально? — это звучит слегка с придыханием. Упс.

Ладони Акселя сжимают в кулаках спальный мешок, который он постелил в палатке.

— Да.

Я чувствую спазм мышц на его пояснице и опускаю ладони прямо к двум ямочкам по обе стороны от его копчика.

— Вот там, — стонет он.

Помедлив, я отстраняюсь назад, вспомнив массаж шиацу, на который ходила ранее в этом году. Массажистка стояла у моей головы, затем провела ладонями вниз по позвоночнику к попе. Я ярко помню, как это помогло раскрыть мою поясницу.

— Я попробую кое-что ещё, ладно?

Аксель приоткрывает глаза лишь наполовину. Я вижу, что мышечный релаксант начал действовать.

— Конечно.

Я слезаю с его попы, затем подползаю к его голове. Он поднимает взгляд и хмурится.

— Что ты делаешь?

— Я не собираюсь творить безумства, потому что я не профессионал, но я хочу попробовать кое-что, что массажистка делала со мной. Это очень хорошо влияет на поясницу.

Его глаза не отрываются от меня, когда я подвигаюсь на коленях, затем наклоняюсь над ним. Мои колени практически оседлали его голову. Я провожу ладонями вниз по его спине.

— Даже не смей отпускать двусмысленные шуточки.

Тяжело вздохнув, Аксель утыкается лбом в моё колено. Затем мягко кладёт ладонь на моё бедро и проводит ей вверх и обратно вниз.

— Это жестоко.

— Это причиняет боль? — спрашиваю я.

— Да, — стонет он. — И очень сильную.

Я медлю.

— Я могу остановиться.

— Я не про массаж, — бормочет он. — А про это, — он сжимает моё бедро. — Так близко к тому, чего я хочу.

К моим щекам приливает жар, и я тихо смеюсь.

— Кажется, мышечный релаксант расслабил ещё и твой язык.

— Ммхмм, — тянет он, утыкаясь носом в моё бедро с внутренней стороны. — Расслабил. И мой язык не хочет быть расслабленным. Он хочет заняться делом.

Я издаю хрюкающий смешок.

— Вау. Когда напьёшься, ты тоже такой забавный?

— Неа. Я просто становлюсь очень тихим.

— Как будто обычно ты не тихий.

— Ещё тише, — серьёзно отвечает он. — Как мышка.

Я смотрю на него и сдерживаю смешок.

— Ну не знаю. Готова поспорить, что если бы я поставила тебя перед мишенью для дартса после того, как ты выпил несколько бутылок пива, ты бы сделался немножко шумным. Ты похож на любителя дартса.

Он улыбается, и это сокрушительное трио: белые зубы, вытянутые ямочки на щеках и — грандиозный финал — сморщенный нос. Моё сердце запинается как мотор, который вот-вот заглохнет.

— Когда приедешь на День Благодарения, узнаешь, — отвечает он. — У нас есть дартс в подвале. Ох бл*дь, да, — он стискивает моё бедро, когда я провожу основаниями своих ладоней до мышц его задницы. — Сделай так ещё раз. Это было очень приятно.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не рухнуть и не капитулировать, потому что я нереально возбуждена и в то же время вот-вот расхохочусь, массируя задницу Акселя и сидя верхом на его голове, пока он стонет подо мной. Это вообще ни разу не секс, хотя мы оба этого хотим. Это идеально описывает всю суть наших отношений.

— Да, — с придыханием произносит он, крепче сжимая моё бедро. — Бл*дь, как же больно. Но в хорошем смысле больно. Не останавливайся.

— Если бы когда я только приехала сюда, ты бы сказал мне, что я через несколько недель выйду за тебя замуж, оседлаю твоё лицо и буду мять твою задницу, пока ты говоришь мне, что тебе «в хорошем смысле больно», я бы ржала аж до слёз.

Аксель стонет.

— Вот погоди, пока меня не отпустит релаксант. Ты ещё как оседлаешь моё лицо. И ты не будешь смеяться.

— Ловлю тебя на слове, — я продолжаю массаж, глубоко разминая напряжённые мышцы. Я слышу, как его дыхание становится более ровным, а стоны — более редкими.

— Немножко получше? — спрашиваю я.

Он что-то мямлит. Его глаза закрыты, отсветы пламени пляшут на его коже, на длинных мышцах плеч и спины. Я аккуратно отодвигаюсь и сажусь рядом, убирая его волосы от лица, позволяя себе мягко погладить его бороду. Мне надо в туалет, а потом я планирую обосноваться на диване, где я буду поблизости и смогу хотя бы видеть гирлянду в палатке. Я не буду спать рядом с ним, когда он в отключке, и мы не обсудили места для сна. Но прежде чем я успеваю хоть выбраться из палатки, его ладонь выстреливает вперёд и обхватывает моё запястье.

— Иди сюда, — тихо говорит он.

Я колеблюсь.

— Аксель, тебе нужно просто поспать…

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты подвинулась сюда, — его глаза открыты и удерживают мой взгляд.

— Всего на несколько минут, — говорю я ему.

Он прищуривается, но ничего не говорит.

Я осторожно опускаюсь на спальный мешок рядом с ним. Аксель приподнимает свою руку ровно настолько, чтобы обнять меня за талию. Он подтягивает меня поближе, затем утыкается носом в мои волосы и вдыхает.

И именно так он засыпает, крепко обнимая меня, и моё имя срывается с его губ тихим, бездыханным звуком.

Глава 26. Аксель

Плейлист: Moses Sumney, Sufjan Stevens — Make Out in My Car

Я просыпаюсь, когда лишь едва-едва светлеет. Палатка всё ещё открыта, Гарри прямо в поле моего зрения, вырубился перед угасающим огнём.

Я медленно поднимаюсь на четвереньки и вздрагиваю из-за своей спины. Состояние до сих пор весьма плохое. Не такое плохое, как вчера вечером, но определённо не хорошее. Наклонившись, я выглядываю ровно настолько, чтобы увидеть Руни, свернувшуюся на диване и натянувшую одеяло до подбородка. Она выглядит такой маленькой и замёрзшей, и от этого в моей груди ревёт желание защитить.

— Руни, — зову я. Мой голос звучит хрипло и низко, как и всегда по утрам.

Её глаза медленно открываются, и Иисусе, это потрясающе — как первый клочок голубого неба, проглянувший после нескольких пасмурных дней. Её глаза останавливаются на мне, и лицо согревает медленная улыбка.

— Привет, — тихо говорит она.

— Подойдёшь сюда? — если бы у меня ещё была гордость, ей грозила бы нешуточная опасность, но её уже не осталось. Она видела, как я грохнулся на пол, а потом полз на корточках из-за повреждённой спины. А потом я Бог весть что наболтал под мышечным релаксантом — эти штуки заставляют меня полностью утратить фильтр между мозгом и языком. Она по сути видела меня в моём худшем состоянии.

Сев, Руни потягивается, и у неё вырывается крошечный писк, заставляющий мир засиять нежно-розовым — яркое пятно цвета в момент рассвета, оттенок румянца на её щеках. Я откидываюсь обратно вглубь палатки и жду её. Я слышу, как она шуршит снаружи, разговаривает со Скуггой, о прибытии которой сообщает позвякивание её игрушки-шарика. Я вижу, как в камин падает новое полено, как рука создаёт достаточно движения воздуха, чтобы уговорить тлеющие угольки вновь заняться маленьким пламенем. Затем в проёме палатки появляется улыбающаяся Руни, идеальная как картина.

Моё сердце сжимается.

— Привет, — повторяет она, забираясь внутрь. Затем протягивает мне нечто маленькое и белое.

— Я принимаю мышечные релаксанты исключительно от боли, Руни. Более сильные штуки меня не интересуют.

Она смеётся.

— Это мятная конфетка, дурачок.

— Аа, — я открываю рот, и она аккуратно кладёт её мне на язык, затем закидывает вторую себе в рот. — Срань Господня, какая ядрёная.

— Я постоянно жую их на занятиях, — выражение её лица слегка меркнет, пока она смотрит на меня, свернувшись на боку и подложив ладони под щёку. — Кстати, о занятиях… Можно кое-что у тебя спросить?

— Конечно.

— Как ты понял, что ты хочешь стать художником? В смысле, чтобы это было твоей работой?

Я аккуратно тоже опускаюсь на бок, лицом к ней.

— Это единственное, в чём я был весьма хорош и чем наслаждался достаточно сильно, чтобы мог представить это в качестве своей работы. Как только я понял, что мои работы могут продаваться, я занялся этим. Подумал, что если не получится, то всегда могу заняться строительными работами с Парком и Беннетом, но пока что не пришлось. А как это связано со Стэнфордом?

Она вздыхает, и её взгляд скользит мимо моего плеча туда, где сквозь палатку пробиваются первые лучи рассвета.

— Я не знаю, что делать с юрфаком.

Я смотрю на нее, на её светлые волосы, распушившиеся и слегка напоминающие птичье гнездо, на складку от подушки на щеке. Я прослеживаю эту линию до её подбородка.

— А что ощущается правильным?

— Не знаю, — тихо говорит она. — Поэтому всё так сложно. Я не знаю… а обычно я всегда знаю. Иногда я говорю себе, что вернувшись, могу попытаться делать всё более здраво, более сбалансированно. В другие разы я твержу себе, что мне лучше двинуться дальше и выбрать что-то, более совместимое с моими проблемами со здоровьем, что-то удалённое или с гибким графиком, который можно подстроить под периоды, когда я дома и застряла в туалете.

— Ты разберёшься, — тихо говорю я ей. — Знаю, это сложно, потому что ты хочешь чувствовать уверенность в своём выборе, но может, это одна из тех вещей, которые надо выяснить научным путём — путём проб и ошибок, — на ум приходят слова Вигго, и я повторяю их руки. — Ты не узнаешь, пока не попробуешь.

Эти слова повисают между нами. А может, они задерживаются лишь в моих мыслях. Потому что я никогда прежде не делал этого. Не любил никого так, как люблю её. Не любил так сильно, что хочется отдать ей всё, защитить её от всего, и любить её всеми частями себя, какими только возможно. Я не знаю, как это сделать, и способен ли я, но я не узнаю, пока не попробую.

Руни слегка улыбается.

— Ты прав. Извини, что загналась. Я тут устроила экзистенциальный кризис, хотя мы даже ещё не выпили кофе. Мне стоит сварить кофе, да? — она начинает вставать, но я кладу ладонь на её талию и крепко обнимаю.

— Руни, — я притягиваю её к себе. — Я не хочу кофе. Мне нравится слушать, как ты размышляешь и говоришь.

Её улыбка возвращается, и она льнёт поближе ко мне.

— Спасибо.

Я заправляю прядь волос за её ухо и целую в лоб.

— Ты можешь сварить кофе, если правда хочешь.

— Нет, — она качает головой, затем наклоняется и целует меня в шею. — Нет, мне нормально. Но я больше не хочу говорить про учёбу. Я не хочу, чтобы беспокойство отнимало моё счастье сейчас.

Я провожу пальцами по её волосам, упиваясь мягкостью, нежно массируя её скальп. Она закрывает глаза и вздыхает. Я наблюдаю, пока прикасаюсь к ней, и нас окружает убаюкивающее потрескивание огня. В палатке тепло, и мой дом как будто заполнен солнечным светом, не просто потому, что горит огонь, и на горизонте поднимается солнце, а потому что Руни здесь, прямо со мной.

Потому что я люблю её.

И это последнее, что я могу ей сказать. Потому что не так всё должно быть. Не для этого она вышла за меня замуж, не для этого приехала сюда. И всё же знание этого ощущается так правильно, даже с пониманием, что я ей не скажу, что она не чувствует ко мне того же. Дать этому имя ощущается таким освобождающим. Понимать, что живёт внутри меня, для неё, так, как этого не было ни для кого другого.

Гарри просовывает голову в палатку и кладёт морду на талию Руни. Перекатившись на спину, Руни гладит ладонью его голову и спину долгими, размеренными движениями. Его нос подёргивается, почти напоминая улыбку, и он тяжело вздыхает.

— И как я должна с тобой попрощаться, — тихо говорит она.

Ноющая боль возвращается, резко скручивая мои рёбра. Любовь. Теперь у меня есть для этого имя. Любовь только к ней.

— Прощание всегда сложное. Он будет по тебе скучать.

— Пока он не забудет меня, — бормочет она.

— Нет, — я хрипло сглатываю. — Он тебя не забудет. И он всегда будет рад видеть тебя, когда тебе захочется приехать в гости.

Рука Руни замирает, затем она нежно проводит пальцами по его ушам.

— Мне можно приехать в гости?

Боль в моей груди становится резче. Я делаю глубокий вдох, но это не помогает.

— Да. Приезжай в любое время. Он будет в восторге. Но может, не после того, как ты найдёшь своего… компаньона. Думаю, если бы ты привезла его или её, ему было бы сложно. Ты же знаешь, какие собаки.

Руни косится на меня, её выражение напряжённое и непроницаемое.

— Что, если бы я сказала ему, что не хочу кого-то другого? Что, если я хочу его?

Я смотрю на неё, разрываясь. Я ужасен в понимании подтекста, но я сам пытаюсь говорить подтекстом. Который говорит ей, что я чувствую к ней, не идя на полный риск. Потому что я не уверен, что правильно в данной ситуации. Я никогда не любил никого вот так, не говоря уж о том, чтобы этот человек был одной ногой за порогом.

Если я скажу ей о своих чувствах, что почувствует она? Захочет ли она остаться? Почувствует ли она вину за свой отъезд? И если так, разве это любовь — говорить любимому человеку то, что заставит его или её разрываться из-за планов на будущее?

Всматриваясь в её глаза, я говорю ей:

— Думаю, он бы сказал, что ему хотелось бы поехать с тобой и подстроить свою жизнь под твою, но он не создан для тех мест, для которых создана ты. Ему нужен его маленький мирок, который он выстроил для себя, маленькое безопасное пространство, и он не хотел бы, чтобы ты когда-либо меняла свои планы ради него.

Я нежно заправляю ленту золотистых волос за её ухо, и мои пальцы проходятся по её горлу.

— Он бы сказал, что больше всего хочет твоего счастья, и он не смог бы жить с пониманием, что ты в итоге лишилась своего счастья, пытаясь разделить его с ним.

— Что, если бы я сказала, что уже не так уверена в этих планах? Что, если бы я сказала, что испытала счастье, о существовании которого даже не догадывалась, пока не разделила его с ним?

Я всматриваюсь в её глаза. Она говорит то, о чём я думаю?

Но что, если нет?

И если нет, и если я понял неправильно, что, если я всё испорчу? Этот кусочек времени с ней перед её отъездом. Ту робкую дружбу, которую я обрёл с ней. Возможность того, что я могу просто увидеть её вновь, когда она захочет приехать сюда, даже если она не будет моей.

— Он бы сказал тебе одну мудрую фразу Боба Росса: «Сложно видеть вещи, когда ты слишком близко. Сделай шаг назад и посмотри».

Руни хмурится.

— Очень загадочно со стороны пса.

— Собаки — философские создания, — я краду очередную ленту её волос и накручиваю на палец. — И он бы дал тебе этот совет, ибо что бы ты ни выбрала, какие бы планы ты ни построила, он бы хотел, чтобы это было то, чего искренне хотела ты, и что станет инструментом твоего счастья. Не его счастья или чьего-то чужого. Твоего. И он знает, что на выяснение подобного требуется время. Время и взгляд со стороны. Совсем как с хорошей картиной.

— И он подождёт? — спрашивает она, убирая ладонь от Гарри и находя мою руку, переплетая наши пальцы. — Пока я разбираюсь с этим? Пока я делаю шаг назад и осматриваюсь?

Я позволяю её пряди развернуться мягким, освещённым огнём локоном и подношу его к своим губам.

— Да, он подождёт.

Затем, укрывшись в безопасности другого языка, я шепчу ей в волосы: «Он будет ждать вечно».

— Это что? — спрашивает она. — Шведский?

Я киваю, позволяя её волосам спасть с моих пальцев. Она хмурится. Она очаровательна, когда хмурится, потому что делает это так редко. Может, она чувствует то же самое, когда я улыбаюсь.

— Что это означает? — спрашивает она.

— Если я скажу, это испортит всё веселье.

Хмурая гримаса сменяется недовольным взглядом.

— Какое веселье?

— Иди сюда, — я хватаю её и привлекаю поближе. Она наваливается на меня, и это не совсем приятно с моей повреждённой спиной, но у меня так мало времени. Я потратил так много бл*дского времени впустую и не собираюсь растрачивать ещё больше.

Руни поднимает взгляд, всматриваясь в мои глаза.

— Что такое?

Я опускаюсь на бок, поворачиваясь к ней лицом, обхватываю рукой её талию, нежно поглаживаю ладонью спину.

— Я хочу тебя.

— Я тоже тебя хочу, — тихо отвечает она, теснее прижимаясь к моему телу.

— Придётся действовать иначе, из-за моей спины, но…

— Я не возражаю, — шепчет она, затем наклоняется и мягко целует меня.

Руни стягивает свою толстовку, затем футболку, обнажая мягкие груди и розовые соски. Я стону при виде них, притягиваю её ближе, пока они не прижимаются к моей груди, и мы глубоко целуемся.

— Обычно они не такие маленькие, — говорит она. — Ну то есть, они маленькие. Но это потому, что я теряю вес, когда болею, и он всегда первым делом уходит из грудей…

— Руни, — шепчу я, мягко целуя её сосок, затем проводя по нему носом. — Они прекрасны. Я уже их люблю.

— Просто я немножко смущаюсь. Мои груди, потом мой живот, чувствительный к прикосновениям и… вздутый, за неимением лучшего слова. Просто я не чувствую себя очень сексуальной, когда я не чувствую себя самой собой, с крошечными грудями и чувствительным животом.

— Маленькие груди и животик — это предмет искусства, — бормочу я, не отрываясь от её кожи. — Вот спроси у Ботичелли. Готов поспорить, ты знаешь самую знаменитую его картину. Рождение Венеры.

— Ооо, — она улыбается. — Ты прав. У неё есть небольшой животик и маленькие груди.

Я целую другую её грудь, лаская большим пальцем сосок. По моему телу разливается жар, и я так болезненно твёрд, что приходится закрыть глаза от того, что мой член задел её бёдра, даже через мои спортивные штаны.

— Я был тринадцатилетним ребёнком, который неприлично долго стоял перед этой картиной в Уффици. Маме пришлось утаскивать меня оттуда. Абсолютно смутил её.

Руни смеётся.

— Я не знала, что вы отправлялись в семейную поездку по Италии.

— Не отправлялись. Это был подарок мне на день рождения от родителей. Каждый из нас получил большой подарок на день рождения, когда нам исполнилось тринадцать — своего рода способ почтить превращение в подростка и совершение очередного шага к взрослению. Я хотел любоваться искусством в Италии, так что мама повезла меня туда на целую неделю, — я оставляю поцелуй между её грудей, мои руки одобрительно бродят по её телу. — И теперь я перестану говорить о моей матери, пока целую тебя.

— Хорошая идея.

Я провожу ладонью по её животу, следя, чтобы прикосновение было осторожным и лёгким.

— Что тебе нравится? Как тебе нравится кончать?

— Ну, эмм… — она откашливается. — Я нечасто получаю удовольствие от типичного П-в-В, но когда это случается, это требует много времени и касаний.

— Так что дарит тебе удовольствие? — бормочу я, целуя её шею.

— Р-руки и языки и… другие вещи.

— Например? — спрашиваю я.

Она прерывисто выдыхает, её касания бродят по моим бёдрам, затем поглаживают меня через спортивные брюки.

— Так нормально?

— Да, — выдыхаю я. — Но я реально могу кончить, если ты продолжишь..

Она медлит.

— Хочешь, чтобы я остановилась?

— Возможно, буквально на секундочку, — я нежно целую её, затем пускаю в ход язык. Я чувствую её мятную конфетку, свою, и сладость, присущую лишь ей. — Почему ты мне не отвечаешь? Когда я спросил про «другие вещи»?

— Могу я спросить кое-что? В качестве ответа?

Я отстраняюсь, слушая.

— Да.

— Тем вечером на кухне. Когда ты сказал, что иногда получаешь удовольствие от того, что не получаешь удовольствие. Ты имел в виду… отказ в оргазме? И другие вещи… в этом ключе?

Волна похоти врезается в меня. Я беру её ладонь и кладу на свои грудные мышцы, направляя, пока её большие пальцы не задевают мои соски, потому что это так приятно, и мне нужно, чтобы она ко мне прикасалась, но я не хочу пока что кончать.

— Да. Мне нравится отказывать себе, но не тогда, когда я с партнёром. Я пытался, и это не ощущалось правильным для меня. Но мне нравится, когда мой партнёр оттягивает это. Мне нравится нахождение на грани, проверка моего контроля.

Весь воздух шумно вырывается из неё. Её бёдра потираются друг о друга.

— А тебе нравится… — мой голос звучит низко и хрипло. — Оттягивать? Находиться на краю? Это твои… «другие вещи»?

Она кивает.

— Да, это мои «другие вещи». Мне не очень нравится, когда это делают со мной, потому что у меня уходит целая вечность на то, чтобы приблизиться к такому состоянию, так что когда я готова кончить, я хочу просто кончить. Но мне нравится делать это, когда это дарит удовольствие моему партнёру, когда это делает секс более приятно интенсивным. Но я не… — она сипло сглатывает. — У меня был неудачный опыт в колледже. Парень назвал меня фриком из-за этого, и я не навязывала это и не требовала, просто… подняла эту тему.

По мне прокатывается злость.

— Ты не фрик, Руни. Всем людям нравятся разные вещи.

— Знаю. Просто… это на какое-то время отбило желание делиться этим с кем-либо. Несколько раз это само собой получалось с партнёром, но это не то же самое, как когда у вас есть понимание.

Я направляю её ладонь к моему уху, показывая, какие прикосновения мне нравятся, затем вниз по моей шее и плечам.

— Ты сказала мне.

Её улыбка коварно сексуальна, как и румянец на её щеках, и жар в её глазах.

— Сказала.

— Наверное, сегодня я не лучший кандидат для оттягивания, но я хочу попробовать.

Она облизывает губы.

— Не лучший кандидат? Что ты имеешь в виду?

— Потому что… прошло много времени.

— Хм, — она склоняет голову, её касание проходится вниз к моим грудным мышцам. — У меня тоже.

Я сдвигаюсь, желая прикоснуться к ней ещё, но моя спина горит, и я напрягаюсь.

— Извини, — шиплю я.

Она наклоняется ближе, целует меня.

— Никаких извинений. Давай просто не будем усложнять. Просто лицом друг к другу вот так? Хорошо?

Я киваю, обвивая рукой её талию, привлекая её ближе. А потом обе наши руки осторожно скользят ниже, забираясь под нашу одежду, под пояса штанов и в бельё. Я чувствую её, она чувствует меня, и мы ахаем.

Руни стонет, когда я ввожу в неё палец и обнаруживаю её скользкий жар, такой тёплый и мягкий, что мне непременно нужно поцеловать её. Крепко. Она вздыхает мне в рот, когда я кружу по её клитору, затем потираю вверх и вниз, как она показала мне тем вечером на кухне. Её касание скользит по моей длине, и от крепкой хватки я буквально вижу звёзды.

— Покрепче, — говорю я ей. — Совсем немножко. И мои яйца. Потрогай их тоже.

Он кивает, её ладони скользят по моей длине, затем мягко накрывают меня, потирая то местечко между ними, отчего внутри поднимается новая волна похоти.

— Вот так? — спрашивает она.

Я киваю и краду очередной глубокий поцелуй, наши языки работают так же ритмично, как и наши ладони. И вскоре после этого я шепчу:

— Близко.

Я слишком погрузился в ощущения, чтобы смутиться, что это происходит так скоро. Всё сузилось до ощущения её ладоней, прикасающихся ко мне, её рта, двигающегося вместе с моим. Её вздохов и стонов, её тела под моими кончиками пальцев.

Когда я вот-вот кончу, я направляю её ладонь к головке моего члена и сжимаю её хватку, заставляя надвигающуюся нужду померкнуть ровно настолько, чтобы создать пьянящую, сладкую пытку. Я по-прежнему прикасаюсь к ней, держа сначала один, потом два пальца внутри, поглаживая ту мягко-гладкую часть её, что заставляет её двигать бёдрами, насаживаться на мою руку.

— Окей, — выдыхаю я. Она разжимает хватку, затем скользит ладонью по моей длине, пробуя разные движения и прикосновения, изучая те из них, что заставляют меня сильнее толкаться в её хватку.

Когда я снова оказываюсь близок, она уже узнает это, сжимает меня и заставляет стонать от дразнящего удовольствия. И снова она держит меня, целует крепче, её дыхание сбивается. Ещё до её слов я знаю, что она почти на грани, потому что я наблюдаю, как прекрасный розовый румянец поднимается по её груди к шее. Я наблюдаю, как её грудь выгибается всё сильнее и сильнее, её тело начинает дрожать.

— Я сейчас кончу, — шепчет она.

Тогда я направляю её руку, побуждая отпустить меня, ласкать крепкими, быстрыми движениями, от которых моя голова запрокидывается, и моё дыхание тоже становится лихорадочным.

Я проливаюсь в её ладонь, на мой живот, снова и снова. А потом я отвожу её руку, позволяя той просто упасть вдоль её бока, пока она тоже кончает.

Я наблюдаю, как Руни теряется в разрядке, как хрипло и почти беззвучно кричит, как её ноги резко сжимаются вокруг моей руки. Я наблюдаю за ней, и я люблю её в этой новой манере, ещё одной грани того, что я едва могу объяснить, но знаю, что оно не менее реально, чем сердце, гулко стучащее в моей груди.

Руни льнёт ко мне, обвивая рукой мою талию.

— Можно? — запыхавшись, спрашивает она. — Прикоснуться к тебе?

Я киваю, прижимая её поближе и медленно снова опускаясь на спину.

Мы льнём друг к другу, полуголые, задыхающиеся, пребывающие в беспорядке. Руни хватает меня за подбородок и дарит медленный, нежный поцелуй. Лёжа в тишине, мы смотрим друг на друга, лаская ладонями и украдкой целуясь. Я обвожу её груди кончиком пальца так, будто это уголь, набрасывающий тень в нужных местах, обводящий сосок так, будто я его рисую.

Она улыбается и крепче переплетает свои ноги с моими.

— Аксель, — тихо говорит она, пока её ладонь нежно разминает мои мышцы. — Раз твоя спина в таком состоянии, разве тебе стоит лететь в самолёте на День Благодарения?

Я хмурюсь.

— У меня есть весь завтрашний день, чтобы прийти в достаточно хорошую форму для перелёта. Это будет не слишком комфортно, но я наверняка справлюсь.

Она краснеет и кусает нижнюю губу.

— Но теоретически, если это будет слишком дискомфортно… ты бы хотел остаться? И если я теоретически тоже хотела бы остаться… — её глаза всматриваются в мои. — Ты бы хотел, чтобы я осталась?

Я притягиваю её для медленного глубокого поцелуя, и весь мир окрашивается золотыми как солнце оттенками. Больше времени с ней, больше драгоценного, ускользающего времени.

— Да, — шепчу я ей в губы, тесно прижимая её к себе, смакуя эту головокружительную, эйфорическую… радость?.. курсирующую по мне. — Я хочу этого. Я хочу… тебя, — заправив прядь волос за ухо, я снова целую её. — Очень сильно.

Глава 27. Аксель

Плейлист: Birdtalker — Looking for Love (Acoustic)

— Счастливого Дня Благодарения, Гарри! — Руни чмокает его в морду, затем встаёт, когда пёс забегает внутрь, чтобы остаться в тепле, прежде чем я запру дверь в дом. — Ты обещаешь, что готов к этому? — спрашивает она. — Поход — это не перебор?

Крохотное чувство вины, которое я испытывал из-за того, что мы оба выдумали отговорки для семьи и друзей, чтобы не присоединяться к ним на День Благодарения, испаряется, когда я убираю ключи в карман и любуюсь ей. Тёмные леггинсы и туристические ботинки. Мешковатый небесно-голубой свитер, от которого её глаза кажутся искрящими. Кошмарно жёлтая шапка с пушистым помпоном, к которому я чувствую неестественную привязанность.

— Я готов к этому, — говорю я ей. — Ходьба ощущается приятно.

«И я стараюсь. Стараюсь показать тебе, что я люблю тебя».

Думаю, я также пытаюсь быть романтичным. Я не уверен, потому что честно не имею ни малейшего понятия, что это подразумевает, и все любовные романы, которые всучил мне Вигго, не могут служить примерами, потому что там задействованы вальсы, корсеты и утехи в библиотеках.

Ну спасибо, Вигго.

Руни улыбается и покрепче натягивает эту пушистую жёлтую шапку на голову.

— Ладно, лишь бы ты правда чувствовал себя готовым.

— Правда. Ещё бы, ведь я вчера буквально целый день спал и ничего не делал.

— Впервые с тех пор, как я сюда приехала! — говорит она, подстраиваясь под мой шаг. — Хорошо же отдохнуть.

Я бросаю на неё выразительный взгляд.

— Сказала женщина, которая ввязалась в ремонт дома, когда у неё случилось обострение болезни, и она должна была отдыхать.

Она краснеет.

— Ну, всем нам ещё предстоит работать над собой.

— Это да, — я опираюсь на свою палку-посох сильнее обычного, и мы идём не слишком быстро, но так приятно размять ноги и разогреть тело. Я не пропускал утренние пробежки с тех пор, как впервые повредил спину, и несколько дней без бега вызывают во мне отчаянное желание движения.

Наши шаги тихие, свет ещё очень бледный, и когда мы добираемся до того самого места, куда я привёл её в день нашей свадьбы, Руни тихо ахает, потому что я идеально рассчитал время.

Солнце поднимается над горизонтом, окрашивая мир акварельными персиково-розовыми оттенками, а по земле тянутся длинные сливовые тени. Озеро внизу искрит как зеркало, и всё такое приглушённое, лишь лёгкий ветерок да несколько стойких певчих птичек, которые останутся на зиму.

— Аксель, — выдыхает она.

Я наблюдаю, как она смотрит на рассвет, и знаю, что мог бы делать это до конца дней: смотреть, как свет солнца рисует Руни намного лучше, чем я когда-либо смог бы, как день обхватывает её своими руками, подсвечивая то, что живёт в её сердце: тепло, надежду, глубинную радость, которую я никогда не думал познать, и уж тем более любовь, но вот он, я.

Абсолютно по уши влюбившийся, бл*дь. В неё.

Я боялся сказать ей. Мне ужасно плохо удаётся рисковать и идти на такие перемены. Что, если она не чувствует того же? Что, если это её прогонит? Что, если? Я целыми днями гонял свои шестерёнки по кругу, гадал, но меня наконец-то остановило одно: напоминание себе, кто она. Руни. Руни, которая осталась. Руни, которая хотела меня так же, как я её. Руни, самый безопасный человек из всех, кого я встречал. Если я для кого и могу быть храбрым, так это для неё.

Она бросает взгляд в мою сторону и замечает, что я смотрю на неё.

— Ты не смотришь на рассвет, — говорит она.

— Нет.

Румянец окрашивает её щёки, когда она слегка улыбается, и её лицо выражает озадаченность.

— Ты любишь рассветы.

— Тебя я люблю больше.

Её губы приоткрываются. Глаза распахиваются шире. А потом её лицо освещает улыбка, которой я никогда не видел, никогда не добивался прежде. Она бросает свою палку для ходьбы, делает шаг в мою сторону и мягко обвивает меня руками, стараясь не причинить боль моей спине.

— Скажи это ещё раз, — шепчет она.

— Я люблю тебя, — говорю я ей. — И я не… я никогда не делал этого прежде, Руни, так что поначалу у меня может получаться очень плохо. Я говорю тебе потому, что пусть я хочу, чтобы ты любила меня в ответ, я пойму, если это не так. Мне просто нужно, чтобы ты знала…

— Аксель, — она поднимает обе ладони к моему лицу, её большие пальцы скользят по моим скулам, глаза всматриваются в мои. — Это ощущается как одна из моих грёз, — шепчет она. — Это же не сон, нет?

Я провожу ладонями вверх по её рукам, затем тоже обхватываю её щёки. Мои большие пальцы поглаживают её глубокие ямочки на щеках. Я смотрю в её глаза, напоминающие головокружительный витраж из зелёных как трава и голубых как небо оттенков.

Затем, прижав свой лоб к её, чувствуя её, упиваясь тем успокаивающим запахом цветов в сумерках, что исходит от её волос, одежды, кожи, я говорю ей:

— Ты не спишь.

— Тогда я скажу тебе то, что уже знала и так усиленно пыталась скрыть, — тихо говорит она, привстав на цыпочки и шепча мне в губы: — Я тоже тебя люблю.

Мир переворачивается от этих слов (слов, которые я никогда не думал услышать), и я привлекаю её ближе, крепко обнимаю, укрепляюсь в правде того, что сейчас в моих руках — женщина, которую я люблю; женщина, которая любит меня. Цепляясь за Руни, я поцелуем передаю слова, которые не могу сказать. Я говорю ей мягкими покусываниями зубов, твёрдыми, настойчивыми ласками губ всё, что моё сердце чувствует, но не знает, как выразить. Пока что не знает. Но научится.

Её рот приоткрывается с мягким вздохом, пока я прижимаю нас друг к другу, пока наши губы встречаются и размыкаются, затем ищут и поглощают, пока наши языки делают то же, что и наши тела ранее — прикасаются, танцуют, узнают шаги, которые делают нас дикими.

Но я сейчас не хочу быть диким, и если судить по её нежным касаниям, по ленивым вдохам, то Руни тоже этого не хочет. Так что я отстраняюсь, напоследок целую её в лоб, вдыхаю её и запечатлеваю этот момент в памяти.

Руни склоняет голову набок, смотрит на меня и поправляет мои очки.

— Возможно, я их погнула. Я немножко увлеклась.

Она возится с оправой, пока я смотрю на неё.

— Мне всё равно.

— А мне не всё равно. Я чрезвычайно к ним привязана, — бормочет она, затем наконец-то опускает руки. — Вот. Я их поправила.

Я краду последний поцелуй.

— Проголодалась?

Она улыбается.

— Ну естественно.

Я распаковываю нашу ношу, передаю ей термос чая, затем достаю свой кофе и выуживаю контейнер булочек с корицей, которые я заказал у Паркера и Беннета, получив немалую дозу поигрывания бровями и знающих улыбок. Я разворачиваю одеяло и расстилаю его. Затем сажусь и показываю на место между моих ног.

— Иди сюда.

Руни устраивается, прислоняясь спиной к моей груди. Наши колени согнуты, пока мы любуемся рассветом. Её улыбка такая удовлетворённая, глаза не отрываются от горизонта, щурясь от нарастающей яркости.

— Это идеально, — шепчет она.

Я целую её в висок.

— Да.

— Ты сказал, что никогда не делал этого прежде, — она опускает голову на моё плечо. — Что это означает?

— Это означает, что мне тридцать лет, и я никогда не был влюблён или хоть отдалённо заинтересован любовью, и у меня никогда не было романтических отношений. Были обоюдно выгодные партнёры без обязательств, но ничего серьёзного. Ничего подобного этому.

Она на мгновение притихает, глядя на рассвет, затем поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.

— Как ты понял, что это отличается?

— Просто… понял. Я… — откашливаясь, я делаю глоток кофе, затем отставляю его в сторону. — Не смейся.

— Не буду, — обещает она.

— Всякий раз, когда я видел тебя, когда ты была рядом, и особенно когда ты приехала сюда, в моей груди… что-то ныло, — я кладу ладонь на её сердце, показывая ей. — Прямо вот тут. Я думал, у меня сердечно-сосудистые проблемы. Я гуглил всякое дерьмо. думал, у меня какое-то коррозивное заболевание или самая сильная изжога в истории медицины.

Она прикусывает губу и сдерживает улыбку. Надо отдать ей должное, она не смеётся.

— Оказывается, — говорю я ей, — вот как ощущается влюблённость в человека, когда ты говоришь себе, что ты не должен, нет, не можешь влюбиться. Ну то есть, вот насколько всё это незнакомо для меня.

Руни проводит ладонью вверх по моему бедру — успокаивающее, ласковое прикосновение.

— Теперь это может быть знакомым. Только ты и я.

Я мягко целую её, убирая прядь волос, которую ветер бросил на её лицо.

— А что насчёт тебя?

Она тянется к булочкам с корицей, снимает крышку и достает одну булку.

— Я бы сказала, что я настороженно относилась к любви и скептически относилась к браку. Учитывая то, что я видела у моих родителей и у их друзей в индустрии развлечений, это реально отбило у меня всякое желание. В последние лет десять, когда я начала осознавать желание и влечение, я не смотрела на людей, гадая, могут ли они оказаться моей истинной любовью. Я гадала, весело ли будет потанцевать с ними и хорошо провести время в постели. Я не хотела ничего большего. У меня имелась траектория карьеры. Финансовая стабильность. Родители, которые по-своему любили меня и в мгновение ока приехали бы, если бы у меня случился кризис. Несколько хороших друзей, и всё время в мире. Зачем мне нужно было влюбляться? Зачем бы мне вообще понадобилось выходить замуж?

Она отламывает кусок булочки, где нет глазури, и подносит его к моим губам. Я забираю его и мягко прикусываю её палец, заставляя её вскрикнуть, затем повернуться и поцеловать меня.

— Но? — подталкиваю я её.

— Но, — говорит она. — Потом я вышла замуж за тебя, потому что мне нужно было… обрести временное пристанище, и я сказала себе, что я идеальный кандидат для брака без любви. Я была практически уверена, что ты едва замечал моё существование, так что я сказала себе, что нет никакого риска превратить интенсивное влечение, которое я испытывала к тебе, в любовь.

— Едва замечал твоё существование?!

— Да! — со смехом отвечает она. — Учитывая, что ты выходил из комнаты в тот самый момент, когда я приходила.

— У меня от тебя тахикардия начиналась. Я что, должен был посчитать это за что-то хорошее? Ты настолько путала мои мысли, что я из неуклюжего собеседника превращался в того, кто только хмыкает.

Она снова смеётся и мягко гладит меня по щеке.

— Что ж. В итоге мы разгадали друг друга, не так ли?

Тронутый, я кладу ладонь поверх её руки. Руни знает, потому что я ей сказал, но она не понимает, как сложно для меня разгадать людей. Она не осознаёт, как много для меня значит то, что она чувствует себя разгаданной. Узнанной. Связанной со мной. Я притягиваю её поближе и целую в волосы.

— Да.

— И разгадывая друг друга, — говорит она, жуя очередной кусочек булки, — я поняла, что брак такой, каким ты его сделаешь. В некоторые дни казалось, будто между нами ничего нет, а в другие — что это всё на свете. В некоторые моменты я смотрела на кольцо и думала, как странно быть юридически связанной с тобой, обещать тебе свою жизнь, поклясться лелеять, верить и чтить тебя, и как легко я могла нарушить эти клятвы.

— И это… эта лёгкость, с которой клятвы могут быть нарушены… пока я росла и видела это в браке моих родителей, пока мои друзья начинали заводить серьёзные отношения, а потом рушить их несколькими плохими ссорами и неудачными решениями… всё это наводило меня на мысль, что такие обязательства и брак никогда не будут иметь для меня значения, ибо насколько же крепким может быть то, что так легко ломается?

— Но теперь я понимаю. Дело не в том, что брак сам по себе является неким укрепляющим элементом. Не слёзный день свадьбы, не юридическое свидетельство и не нерушимые кольца делают брак крепким. А люди. Их решения. Дело в том, каким крепким они сделают свой брак.

— Никакого давления, ага, — бурчу я.

Руни кивает.

— Вот именно. Это давление. Большая ответственность, — она поворачивается, целует меня в подбородок, затем прислоняется ко мне. — Но я хочу этого с тобой, — шепчет она. — Я хочу научиться этому.

— Мы научимся, — говорю я ей, прижимая её к себе. — Вместе.

* * *

Когда мы возвращаемся в дом, нас встречает Гарри, который счастливо несётся к Руни. Я для него вообще перестал существовать, и если честно, это задевает чуть сильнее, чем хотелось бы.

— Привет, красавчик, — говорит она ему, позволяя ему прыгать и лизать её. — Сидеть, Гарри.

Он опускается и идёт за нами, пока мы не останавливаемся в изножье матраса на полу. Палатка была убрана вчера вечером, когда я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться и разобрать её.

— В какой-то момент, — говорю я ей, — мне придётся снова купить нормальную кровать.

Она аккуратно снимает рюкзак с моих плеч.

— Твоей спине наверняка не помешает нормальная поддержка под матрасом, на котором ты спишь.

Скугга выбегает в комнату из студии, мяукая, и вьётся между моих ног. Она не отставала от меня с тех пор, как я сорвал спину.

Метнувшись обратно в студию, она громко мяукает и смотрит на меня с порога. Я чувствую тягу к тому месту, которой не чувствовал уже месяцами. Всё, что нарастало внутри меня с момента приезда Руни, теперь будто проливается через край. Я хочу писать её, и я хочу писать нечто большее. Я хочу писать то, что внутри, то, что не совсем не могу назвать, то, что ощущается иначе теперь, когда мы это озвучили. Теперь, когда я знаю, что это.

Любовь.

Отведя взгляд, я замечаю, что Руни наблюдает за мной. Улыбается.

— Тебе хочется взяться за кисть, — спрашивает она, — не так ли?

Я переступаю с ноги на ногу.

— Ну, то есть… можно было бы, да.

Её улыбка становится шире.

— Тогда иди и рисуй.

«Но я беспокоюсь, как долго ты будешь здесь, и как я могу проводить хоть секунду вдали от тебя до твоего отъезда?»

— Ты могла бы… — прочистив горло, я беру её ладонь и переплетаю наши пальцы. — Ты могла бы пойти со мной. Посидишь, пока я рисую. Я могу сделать небольшое гнездо из диванных подушек и одеял. Можно даже принести стул, чтобы ты была там… мммхм!

Её рот накрывает мой, её руки крепко сжимают мою талию.

— Да, пожалуйста, — шепчет она.

Глава 28. Руни

Плейлист: Chloe x Halle — Cool People

Мечты всё же сбываются. Я устроилась в гнезде из подушек и одеял в студии Акселя, с чашкой горячего шоколада, любовным романом, который он мне читал, и лучшим чёртовым видом во всём штате Вашингтон:

Аксель Бергман, пишущий картины.

На нём надеты шумоподавляющие наушники, его волосы торчат во все стороны. Его заляпанные краской джинсы низко сидят на бёдрах, а белая футболка настолько проносилась, что я вижу, как сокращаются мышцы его спины, пока он водит кисточкой по холсту, затем набирает побольше краски. Когда он кладёт кисть и помахивает руками, разминая их, его округлые мышцы плеч напрягаются. Склонив голову, он изучает свои холсты.

А я изучаю его.

— Сколько времени ты читала эту книгу? — спрашивает он, стягивая наушники и бросая на меня взгляд искоса через плечо. — И сколько времени ты пялилась на мою задницу?

Я выгибаю бровь, захлопнув книгу.

— Я прочла несколько страниц.

— А я рисовал два часа.

— Мне ли не знать.

Он улыбается и отводит взгляд, сосредоточившись на вытирании рук.

Внезапно оборвав тишину, котёнок вытаскивает бумагу с одной из узких полок в высоком шкафу возле красок Акселя.

— Скугга, — отчитываю я её. — Вылезай оттуда!

Аксель поднимает взгляд, и его лицо искажается от паники, пока он наблюдает за ней. Если бы его спина была уже в полном порядке, он наверняка опередил бы её, но Скугга метнулась прочь, таща такой большой лист бумаги в сравнении с ней, что она спотыкается о него, пока бежит ко мне.

Я подхватываю и аккуратно извлекаю бумагу из её крохотных зубов.

— Плохая Скугга, — я ставлю её на пол. — Это было очень плохо.

— Мяу, — говорит она с интонациями неискреннего «упс», затем убегает и набрасывается на матерчатую мышку.

Я расправляю тот угол, который помялся от зубов Скугги, и говорю себе, что я не должна смотреть на работы Акселя без его согласия, но потом мой взгляд цепляется за очертания груди, изгиб бедра.

— Срань Господня, — бормочу я. — Это же я.

Аксель тянется к рисунку. Я отдёргиваю его в сторону.

— Руни, — умоляет он.

— Что это такое? — спрашиваю я у него.

На его щеках расцветает розовый румянец. На протяжении долгого, затянувшегося момента он молчит.

— Ты сама сказала. Это ты.

Взглянув на рисунок, я чувствую, как всё моё тело становится горячим, сужается до внезапно чувствительных грудей и ноющего ощущения между бёдрами. Он нарисовал меня обнажённой.

— Когда? — спрашиваю я.

Аксель притих.

— Когда, Аксель?

— Месяцами, — тихо отвечает он.

Я резко вскидываю голову.

— Что?

— Я… я использую искусство, чтобы осмысливать вещи, — говорит он, опускаясь на пол напротив моего гнезда из одеял и усаживаясь со стоном. — Я не знал, почему каждый раз после встречи с тобой мне всё тяжелее было взять кисть и писать то, к чему я привык. Почему каждую ночь мне снилась ты, смеющаяся, улыбающаяся, вздыхающая, кончающая, со мной.

Я ошеломлённо таращусь на него, затем смотрю обратно на рисунок. Я возбуждена настолько, что едва могу дышать.

— Ты думал обо мне в таком плане? Ты всё это время думал обо мне в таком плане?

— Я не мог выбросить тебя из моей бл*дской головы. Я не мог думать, спать или функционировать, так что я начал рисовать то, что было в моей голове. Прости, Руни. Я обещаю, что это никогда не предназначалось для чужих глаз, и этого никто не видел, кроме меня. Я никогда… не делал с ними ничего неприличного. Я рисовал их, затем убирал и больше никогда не смотрел. Это делалось просто для того, чтобы прогнать тебя из моей головы, моих снов, моего искусства, — он слабо вздыхает. — Очевидно, это не сработало.

Я снова смотрю на картину, которую сжимаю в руках.

— То есть, ты… ты хотел меня. Всё это время.

— Руни, я хотел тебя с момента нашей первой встречи. С тех пор, как ты кричала на трибунах первого матча Уиллы, и она забила, а ты улыбалась и плакала. Твои волосы наполовину выбились из косы, глаза покраснели, и ты кричала от радости. Ты была такой прекрасной и живой, бл*дь, а у меня было такое чувство, будто меня долбанули по башке. Ты пугала меня до чёртиков тем, как много ты… чувствовала, как много ты говорила и выражала так свободно. Я понятия не имел, что делать с тобой, кроме как хотеть тебя. Беспомощно. И безнадежно, думал я долгое время. Так что я пытался сделать всё возможное, чтобы прекратить это.

Я сокращаю расстояние между нами, оседлав его колени. Он тёплый и крепкий, от него пахнет красками, потом и его древесным мылом, и я закрываю глаза, чтобы запомнить этот момент, пока утыкаюсь лицом в его шею. Потому что я не хочу этого забывать.

— Я бы очень хотел узнать, что сейчас происходит в твоей голове, — натянуто говорит он. — Ты нервирующе тихая по твоим меркам.

Я тихо смеюсь.

— Я чувствую себя очень, очень польщённой. И очень, очень возбуждённой.

Его голова резко дёргается. Он хмуро смотрит на меня.

— Т-тебе это нравится? Что я рисовал тебя?

— Да, — шепчу я. Моя ладонь скользит по его животу и приподнимает его футболку. — На самом деле нет. Не нравится. Я люблю это.

Весь воздух вырывается из его лёгких, пока моя ладонь прикасается к его тёплой коже и дорожке мягких тёмных волосков, уходящих под джинсы.

— Подожди, ты ещё не видела, что я рисовал.

— Ты рисовал меня? — меня накрывает озарением. — Вот почему ты не мог продавать свои работы. Не было у тебя творческого тупика, обманщик ты этакий.

Он улыбается.

— Ну у меня был своего рода творческий тупик. Я не мог рисовать то, что мог бы продать. Я мог рисовать лишь женщину, которую не мог получить, в такой манере, которую я бы никогда ни с кем не разделил.

Я сползаю с колен Акселя, затем он медленно встаёт. Он снимает драпировку с холстов, сложенных у стены, оставаясь спиной ко мне, а потом разворачивает один и показывает мне.

Это невероятно трогательно, не только потому что это я, но и потому, что это шанс испытать то, как Аксель видит меня. А ещё это поразительно точно, ведь он нарисовал это до того, как увидел меня голой. Мои маленькие груди, изгиб живота, длина моих бёдер и лодыжек.

Меня… затапливает томление от того, какой любимой я себя чувствую. Я обвиваю его руками, прижимаюсь грудью к его спине и нежно опускаю голову между его лопаток.

— Я люблю это.

Он кладёт ладони поверх моих, крепко прижимая их к своему телу.

— Правда?

— Очень сильно, — я вздыхаю, пока мои ладони бродят по его животу. — Можно? — когда он кивает, я запускаю пальцы под пояс его джинсов, ожидая наткнуться на его боксёры-брифы…

Я ахаю.

— Аксель Бергман. Ты не надел трусы?

Я слышу улыбку в его голосе.

— Эти джинсы странно ощущаются с нижним бельём.

Из моего горла вырывается довольное мычание, и я опускаю руку ниже. Он хрипло выдыхает, когда я расстёгиваю первую пуговицу, затем следующую, пока он, бархатно горячий, твёрдый и толстый, не оказывается в моей хватке.

— Ты подкалывал меня за то, что я отвлекалась на тебя, — шепчу я, — но мне интересно, в каком соотношении рисования и уделения внимания мне виновен ты сам, судя по эрекции в моей руке, мистер Бергман.

У Акселя вырывается стон, пока я поглаживаю его член так, как ему нравится — крепкие, медленные тянущие движения с поглаживанием головки большим пальцем.

— Это фантазия, — хрипло говорит он. — Ты здесь, пока я пишу и стараюсь не думать обо всём, что я хочу с тобой сделать. Я был твёрд с тех пор, как взял кисть.

Моя ладонь трудится над ним сильными и быстрыми движениями, а другая рука поднимается по его груди, обводя соски. Его дыхание становится прерывистым, и он выгибает спину, двигая бёдрами. Я чувствую, что в этот момент он начинает терять контроль, трахая мою руку, и в этот самый момент я останавливаюсь и сжимаю его так, как он мне показал — тугое давление прямо у головки члена.

— Ох, — стонет он. — Ох бл*дь.

Я делаю это снова, прикасаюсь к нему так, как ему нравится, чувствую, как он твердеет, как выступившая влага смазывается на джинсы, как он вздыхает и останавливает меня. Обхватив ладонью мою руку, Аксель ослабляет мою хватку на его члене, затем как попало заправляет себя в расстёгнутые джинсы. Он поворачивается и целует меня, заставляя пятиться, пока я не оказываюсь прижата к стеклянной стене студии.

— Сейчас, — говорит он между поцелуями. — На кровать. Матрас. Куда угодно.

Мы оба смеёмся, пока Аксель тащит меня с ним, закрывая за нами дверь студии, где Скугга спит на своей постельке из драпировок. Гарри где-то на улице, бродит вокруг или, может, спит в своём маленьком шалаше-конуре. Мы одни, и здесь тихо, лишь слабый свет и звуки нашего хриплого дыхания заполняют помещение.

И внезапно вся спешка и лихорадочность стихает. Руки Акселя больше не бродят по мне. Они просто покоятся на моей талии, пока он смотрит на меня.

Вчера мы не занимались сексом по моему настоянию. Я не хотела усугубить состояние его спины, ибо после нашего первого раза в палатке вроде как стало хуже. Томление ощущалось как третий человек в комнате вместе с нами, и теперь это наконец-то наступило — время и возможность для того, что мы разделили в тот день.

Думаю, мы оба слегка запыхались от этого.

Наши ладони переплетаются, пальцы танцуют. Я чувствую отсутствие наших колец, которые мы оба не носим с той ночи, когда содрали их. Вместо этого Аксель носит оба кольца на цепочке как кулон. Я смотрю на него, пока его палец поглаживает мой безымянный, и осознаю, что скучаю по своему кольцу. Я скучаю по этому маленькому кусочку металла, который напоминает мне о нашем неуклюжем и милом дне с блинчиками, закатом, бдением за скунсом и о том, как он уложил меня на кровать, придавил своим весом и целовал меня, как будто я была его. Как будто он был моим.

Когда это случилось? Когда именно я влюбилась в него? Я всегда думала, что осознание любви к кому-либо — это такой эпичный момент, грандиозный финал с эмоциональными фейерверками. Но это не так. Это было тихо и размеренно, нежно и неожиданно. Совсем как мужчина, за которого я вышла замуж.

Мужчина, которого я люблю.

Мужчина, который смотрит на меня и говорит: — Я люблю тебя.

— Я знаю, — говорю я ему, улыбаясь и буквально лопаясь от радости. — Я тоже тебя люблю. Как твоя спина?

— Никакого акробатического секса, — говорит он с лёгкой улыбкой, — но мне лучше, чем в прошлый раз. Ну или очень скоро будет лучше с тобой.

Я провожу руками по его волосам и наблюдаю, как закрываются его глаза.

— Я приехала сюда без ожиданий секса с тобой. Поэтому я не привезла смазку. А нам она понадобится, если ты окажешься во мне.

— Руни, — тихо говорит он, открывая глаза. Он ведёт нас задом наперёд, пока не натыкается на обеденный стол, затем медленно садится на край, так что наши глаза оказываются почти на одном уровне. Наклонившись, он целует меня прямо между грудей. — У меня есть всё необходимое.

— О. Супер. Потому что у Руни давно не было П-в-В, а Аксель с его членом-молотом…

Он смеётся. Действительно хохочет, хрипло и низко.

— Нет у меня члена-молота.

— Это ты так говоришь.

— Думаю, я был бы в курсе.

— Я трогала эту штуку. Я знаю, с какими мерками имею дело, и не буду врать, тебе придётся какое-то время подготавливать меня.

Теперь он улыбается, и я ещё не видела у него такой широкой улыбки. От этого его глаза искрят, а моё сердце затапливает любовь. Боже, меня просто поглощает то, как сильно я его люблю, как тихо и идеально он вплёл меня в свою жизнь и вызвал желание вообще никогда не уезжать.

— Мне только в удовольствие, — говорит он, мягко проводя кончиками пальцев по подолу моего свитера. Он стягивает его, оставив меня в одной лишь нижней маечке без лифчика. — Хочешь что-нибудь сказать мне до того, как я начну эту подготовку?

— Да. Абсолютно никаких затей с задним входом. Слишком больно.

Он кивает.

— Я понимаю.

— Ты не возражаешь? — робко спрашиваю я.

Его губы проходятся по моему бедру, язык ласкает кожу.

— Ни капельки. Что ещё?

Мои глаза закрываются, когда он приподнимает маечку ровно настолько, чтобы поцеловать повыше, в живот. Медленные, мягкие поцелуи, от которых подкашиваются мои колени.

— Т-только то, что мы обсуждали в тот день. Что моё тело сейчас немножко проблемное.

Он поднимает на меня взгляд, ладони бродят по моему животу легко как пёрышко, затем нежно накрывают мои груди. Перед глазами всё расплывается от слёз, навернувшихся от его нежности.

— Я люблю твоё тело. Я люблю тебя.

Моя голова запрокидывается, пока он оставляет дорожки поцелуев на моих грудях, затем водит носом по соску. Он мягко посасывает его через ткань, ритмично и влажно втягивая в рот, отчего я ахаю, а он потирает второй сосок пальцем. Вновь взглянув на меня, он запускает руки под мою маечку.

Аксель медленно встаёт, возвышаясь надо мной, и снимает её, позволив ткани упасть на пол. Его глаза бродят по мне в абсолютном молчании. И наконец-то я понимаю, что это за молчание. Обожающее молчание. Благоговейное молчание. Такое, которое упивается красотой и смакует её. И под его пристальным взглядом, пока его ладони бродят по моей талии и наслаждаются моей грудью, я всем телом чувствую, что меня лелеют. Я женщина, ради которой он находит свет во тьме, и которую прижимает к себе, пока бушует гроза. Женщина, которую он любит.

Как и во многие жизненно важные моменты с Акселем, его любовь наиболее громкая, когда он тихий. Она в том, как он смотрит на меня, как прикасается ко мне; в его частом прерывистом дыхании, в дрожи его рук, когда он ступает ближе, чтобы поцеловать меня. Поцелуем, который говорит:

Я люблю тебя.

Я хочу тебя.

Ты прекрасна такой, какая ты есть.

Запустив пальцы под пояс моих леггинсов, он медленно стягивает их вниз. Я перехватываю инициативу, чтобы пощадить его спину, и скидываю их с ног, затем снимаю носки.

Аксель заводит руку за голову и стягивает футболку, пока я берусь за его джинсы и стягиваю их с бёдер. Он скидывает их вниз, затем быстро переступает с ноги на ногу, освобождая стопы.

И вот мы стоим голые, наши пальцы вскользь задевают друг друга, затем переплетаются; руки начинают осторожно бродить, изучая впадинки и изгибы, мягкую плоть и жёсткие линии. Его ладони скользят по моей талии и вниз к заднице. Мои скользят вверх по его груди, мягко перебирая тонкие тёмные волоски на груди, затем ложась на его плечи.

Аксель нежно склоняет голову, и наши рты встречаются в медленном, глубоком поцелуе. Я таю рядом с ним, в тепле его тела, в удовольствии от его возбуждения, такого твёрдого и горячего между нами. А потом он пятится и опускается на матрас, уже не занятый палаткой, а просто отодвинутый к стене, где гирлянда висит над окном. Аксель медленно ложится, закидывает руки за голову и смотрит мне в глаза с лукавой улыбкой.

— Ну? — спрашивает он. — Я дал обещание, когда ты делала мне массаж.

Я сдерживаю улыбку, закусив губу.

— Серьёзно? Ты просто хочешь, чтобы я оседлала твоё лицо.

Его член дёргается, и его язык показывается наружу, смачивая губы.

— Именно этого я и хочу, да. Если ты тоже этого хочешь.

— Ну то есть… — к моим щекам приливает жар. Между моих бёдер влажно, мои груди будто пульсируют от его поцелуев и прикосновений. В клиторе тоже ощущается мягкая, ритмичная пульсация. — Да. Я хочу.

Улыбнувшись, он убирает подушку из-под своей головы, а я подползаю по матрасу вдоль его высокого тела. Я останавливаюсь и потираюсь об его твёрдую длину, дразня нас обоих.

Аксель просовывает руки между нами и нежно поглаживает меня, целует моё горло, ключицы, груди. Я краду жадный, голодный поцелуй в губы, с языком и зубами — поцелуй, который заставляет его застонать и крепко обхватить руками моё тело. Затем он мягко отталкивает меня и подтаскивает выше за талию.

— Такая красивая, — говорит он, проводя ладонями по моим рёбрам, покусывая моё бедро. — Очень, очень красивая, — а потом он подтягивает меня ещё ближе, вынуждая меня ахнуть и схватиться за подоконник для опоры.

Его борода такая мягкая на моих бёдрах, его рот тёплый, а его язык бл*дский мастер — медленное скольжение плоского языка именно там, где я ноющая и влажная, и это заставляет меня дрожать от удовольствия. Я лениво двигаюсь ему навстречу, постанываю, когда его ладони поднимаются выше, накрывают мои груди, затем нежно дёргают соски. У меня вырывается всхлип, когда его язык делает то, что я научила его делать руками — дразнящие круги, а потом быстрые движения вверх-вниз, отчего мои руки до побеления костяшек стискивают подоконник, а спина выгибается, пока я прижимаюсь ближе, желаю большего.

Всё так тихо, умиротворённо, горячо и необузданно, есть лишь его тело и моё, тепло огня, тихое поскрипывание подоконника, пока я цепляюсь за него, пытаясь удержаться от столь интенсивного удовольствия, что приходится зажмуриться, ибо я могу лишь чувствовать.

Я взбираюсь всё выше и выше, моя ладонь запутывается в его волосах, перебирает прохладные шелковистые пряди. Прикасаясь к нему, я слышу его удовлетворённые стоны, чувствую ритмичное проседание матраса. Мои глаза открываются, и обернувшись через плечо, я вижу, что его бёдра двигаются, толстый член стоит высоко, длинные ноги согнуты и напрягаются, пока он двигается, будто ничего не может с собой поделать.

Мои пальцы сильнее вцепляются в его волосы, пока я наблюдаю за ним, и удовольствие плавит мои конечности, хлынув прямо между ног.

— Акс, — шепчу я. — О Боже.

Вскрикнув, я выгибаюсь ему навстречу и кончаю, волна за волной сотрясает моё тело. Его язык нежно движется, ладони ласкают и успокаивают, пока я зову его по имени и цепляюсь за него, переживая свою разрядку, пока она не стихает.

Хватая ртом воздух, я неуклюже бухаюсь на матрас. Это вовсе не сексуально, но я слишком раздавлена, чтобы переживать.

— Нормально? — спрашивает он.

— Я трупик, — бормочу я.

Аксель медленно приподнимается на локтях.

— Надеюсь, что нет. Я с тобой не закончил.

Я смеюсь, задыхаясь, и перекатываюсь к нему, переплетая наши ноги, обвивая рукой его талию. Затем я хватаю его за подбородок и целую, чувствуя свой вкус и его, и каким-то образом я уже снова изнываю, что оказывается весьма удобным, потому что Аксель говорит:

— Руни. Ты нужна мне.

Поглаживая его по щеке, я провожу рукой по его бороде и снова целую. Я закидываю ногу на его бедро, а Аксель подтягивает меня к себе на талию так, что я оказываюсь на нём верхом.

— Я хочу быть внутри тебя, — говорит он, задыхаясь. — Но это необязательно, если…

— Я тоже этого хочу, — шепчу я ему в губы.

Он стонет, не разрывая поцелуя, вводит в меня один палец, затем второй, и размеренно растягивает меня. Пока он прикасается ко мне, его рот бродит по моей коже, его стоны рокотом проносятся по моему подбородку, затем по шее. Потом он отстраняется и аккуратно тянется к ящику тумбочки, доставая презервативы и смазку.

Я раскатываю презерватив по его длине, пока Аксель с помощью смазки и своих пальцев нежно и любяще заботится о том, чтобы я была готова. Воздух покидает наши лёгкие, когда я направляю его к своему входу и начинаю опускаться. Я преодолеваю совсем немножко, после чего мне приходится остановиться и очень громко сказать очень плохое слово.

Он поднимает взгляд, и его лицо исказилось болью.

— Ты в порядке?

Его ладони скользят по моим бёдрам, по заднице, мягкими и успокаивающими касаниями.

— Извини.

— Не извиняйся, — говорю я ему, наклоняясь для медленного поцелуя. Его ладонь пробирается между нами и снова потирает меня, пока я опускаюсь ещё чуть ниже. — Хотя, может, ты и должен извиниться. Это ты виноват, что я такая.

Он хмурится.

— Почему?

— Потому что много месяцев назад я перестала хотеть чего-либо, только прикасалась к себе, думая о тебе и мечтая, чтобы это было по-настоящему. С тех пор всё так и было.

Он стонет — то ли из-за моих слов, то ли из-за того, что мне наконец-то удалось опуститься почти полностью. Его ладони скользят по моей спине, побуждая меня наклониться, пока наши груди не соприкасаются, и его рот опускается к моему уху.

— У меня тоже, — шепчет он.

Первобытная, собственическая радость охватывает меня от понимания, что он хотел меня так же, как я хотела его. Я поворачиваю голову и встречаюсь с его губами, мягко покачиваясь с ним, пока его бёдра движутся. Слушая, наблюдая, я шепчу:

— Скажи мне, чего ты хочешь.

— Жёстче, — натянуто говорит он. — Когда ты сможешь. Жёстко и медленно.

Двигаясь на нём ленивыми, размеренными движениями, пока не удается насадиться полностью, я чувствую, как он наполняет меня, как моё тело изысканно растягивается вокруг каждого его пульсирующего дюйма.

Аксель останавливает мои бёдра, прижимает к своей груди, пока наши сердца грохочут в одном ритме.

— Останься? — тихо просит он.

И это слово слегка разбивает моё сердце. Потому что я хочу, чтобы он имел в виду не только сейчас, но и на дни, недели, месяцы и годы. Потому что даже если мне нужно разобраться со своей жизнью в Калифорнии, я хочу быть с Акселем, где бы я ни жила. Куда бы я ни отправилась, моё сердце будет с ним (теперь я это понимаю), с этим мужчиной в его тихом доме в лесах, с его красками, книгами и домашней едой. Я надеюсь, что Аксель это тоже понимает.

— Именно так, — шепчет он.

Я киваю, смаргивая слёзы, целуя его, пока мы движемся вместе, в отчаянных объятиях и волнообразном ритме. Время растворяется в мире грёз из бесконечных минут, глубоких, медленных толчков, тёплой кожи, солёного пота и бездыханных вдохов.

Аксель чувствует, как дрожат мои бёдра, улавливает усталость моего тела, так что он отстраняется, мягко укладывает меня обратно на матрас, повернув так, чтобы я оказалась прижата спиной к его груди. Он оставляет медленные и горячие поцелуи на моей шее.

— Так нормально? — спрашивает он, проводя ладонью по моему бедру и ласково поглаживая задницу.

— До тех пор, пока ты используешь тот вход, о котором я думаю.

Его низкий хриплый смешок щекочет мою кожу.

— Я знаю, что это исключено. Ты сказала мне, и я сказал, что я не возражаю.

Я нервно оборачиваюсь через плечо.

— Ты правда не возражаешь? Тебе не будет не хватать попы?

— Эй, — он обхватывает мой подбородок, и его черты искажаются в знакомой хмурой гримасе. — Я же сказал, что не возражаю. Я говорил серьёзно. Поверь мне. Пожалуйста?

Я всматриваюсь в его глаза, пока его ладонь сдвигается вперёд, нежно проходясь по моему животу, который не плоский, не подтянутый и вообще не такой, который, как мне думалось, нужен, чтобы быть желанной. Его ладонь опускается ниже, скользнув по влаге, затем прикасается ко мне так нежно, что на глаза наворачиваются слёзы.

— Я верю тебе, — шепчу я.

Затем Аксель улыбается. Это новая улыбка. Мягкая, секретная улыбка, и я знаю, что её не заслуживал больше никто. Он целует меня, пока его ладонь оставляет меня буквально на мгновение, и он направляет меня совсем неглубоко в моё тело. Снова прикасаясь ко мне, в каждом томительно чувствительном месте, он входит в меня. Медленно, терпеливо, нежно.

Я опираюсь на одну из его рук как на подушку, и его пальцы играют с моими волосами, успокаивающе и приятно. Вторая его рука — увлечённый любовник моего тела, дразнит мои соски, затем клитор, доводя меня до безумия, пока я двигаюсь, невероятно наполненная им. Как бы ни было прекрасно тело Акселя во мне, не менее прекрасны и все наши чувственные касания — моя спина к его груди, его поцелуи на моём горле, моя ладонь в его волосах, мягкие и сладкие слова, что он шепчет мне на ухо.

Я чувствую, что он уже близок — как нарастает темп его толчков, как у него перехватывает дыхание, и тогда Аксель замирает во мне, контролируя себя ради меня, хотя он пульсирует, изнывает от желания кончить. Его пальцы ласкают то место, где мы встречаются, затем выше, терпеливо кружа по моему клитору, пока его губы льнут к моей шее. Он остаётся со мной, отказывая себе в удовольствии, пока я взбираюсь всё выше и выше к ошеломительной кульминации.

Я крепко сжимаю его, выдыхая имя Акселя, когда глубоко внутри меня зарождается разрядка. Ослепительные ноющие волны прокатываются по моей груди, внизу живота, по каждому моему дюйму, обхватывающему его.

— Пожалуйста, — шепчу я, умоляя его. — Двигайся внутри меня. Пожалуйста, Акс.

— Руни, — он выдыхает моё имя как мольбу и молитву с каждым мучительно медленным движением бёдер, после чего его отчаяние берёт верх, и он быстро и глубоко вбивается в меня. Как раз когда мой оргазм стихает удовлетворённым эхом, Аксель сжимает мой подбородок, наши губы встречаются в лихорадочном поцелуе, и он проливается длинными, прерывистыми толчками, раскрыв рот и не отрываясь от меня.

Я прикасаюсь к нему и целую на протяжении этих изысканных рывков его бёдер, этих беспомощных всхлипов моего имени. И когда он падает на спину, мягко отстраняясь, пребывая в облегчении и запыхавшись, я следую за ним и льну к нему с сонной улыбкой на лице, когда Аксель обнимает меня.

Наши взгляды встречаются, когда он целует меня и говорит:

— Счастливого Дня Благодарения.

— И тебе, — шепчу я. — Я чувствую себя очень, очень благодарной.

Глава 29. Аксель

Плейлист: Gregory Alan Isakov — San Luis

Три недели. Три недели завершения работ в шалаше, затем сбора всего, но всё равно возвращения в темноте к маленькому домику в лесах, потому что там дом. Три недели всевозможного секса на всевозможных поверхностях во всевозможное время. Три недели походов на рассветах и закатах. Три недели выходных в студии, где я пишу картины, а Руни читает, пока пёс и котёнок развалились на ней и дремлют на солнце. Три недели вечеров за карточными играми с Уиллой и Райдером, ужинов с Паркером, Беннетом и Скайлер. Три недели наблюдения, как она засыпает в моих руках, купающаяся в отсветах пламени, и ощущения, как время ускользает, совсем как угасающее пламя в изножье постели.

Потому что время правда поджимает. Приближается Рождество, когда Руни поедет домой и возобновит свою прежнюю жизнь. Мы не говорили о том, что дальше, потому что Руни не знает, что делать с обучением, что будет после Рождества с её отцом, и я отказываюсь спрашивать её, пока у нее нет ответа. Мне меньше всего хочется повторно причинять ту же боль, которую причиняли её родители, о чем Руни рассказывала мне в темноте после занятий любовью. Что её отец просит слишком много её сердца и даёт слишком мало своего, что её мать любит её с расстояния, но не такой любовью, в которой она нуждается.

Я не очень хорошо читаю между строк, но я неделями слушал и узнавал женщину, которую люблю, и вот что я знаю: Руни скрывала и причиняла себе боль, пытаясь любить людей, которые не любили её так, как она того заслуживала. Я знаю, что Руни даже слишком хорошо это понимает, благодаря им, потому что однажды она мне сказала: иногда любви недостаточно.

И это один из таких случаев. Я знаю это, хотя она может ещё не понимать. Руни уедет на Рождество, почувствовав себя лучше, восстановив энергию, чтобы общаться, видеться с людьми и жить во внешнем мире. Она будет видеться с друзьями, общаться с кем-либо и поймёт, что двадцать четыре года — это пи**ец какой юный возраст, чтобы оставить своё сердце со мной и решить, что я тот самый. Она увидит, от чего она отказалась бы, оставшись со мной, мужчиной, чьё время во внешнем мире сводится к выставкам да изредка важным спортивным матчам одного из его братьев и сестёр. Она поймёт, что любила меня, но это не означает, что я вписываюсь в её жизнь.

Так что я провожу её со всей решимостью, которая потребуется, чтобы не зацеловать её до потери сознания и не умолять её вернуться. Потому что я осознал, что это и есть моя любовь к ней — желать ей счастья, даже если это означает счастье без меня.

И я не буду любить её меньше.

— Аксель? — Руни заглядывает в студию, и слава Богу, холст смотрит в другую сторону.

Он сочится такими горькими, унылыми оттенками синего, что Синий Период Пикассо просто отдыхает. Я поначалу пытался не делать этого, потому что она может увидеть, но это был единственный способ справиться, пока дни ускользали один за другим, пока моё счастье меркло, а печаль нарастала. Мне нужно было нарисовать это, облегчить часть нарастающей боли в груди, которая разрывалась от давления потери, ведь она уезжает завтра утром.

— Привет, — я кладу кисть, вытираю руки и пересекаю комнату. Я не могу выдавить из себя улыбку, но пытаюсь скрыть печаль, стиснуть зубы и посмотреть ей в глаза, прикасаться к ней в такой манере, которая расслабит её.

Улыбка Руни немного нервная, пока она обхватывает моё лицо и проводит большими пальцами по моему подбородку.

— Борода становится весьма внушительной.

— Да, — я тру её одной ладонью. — Но моей же…

Я останавливаю себя. В последние несколько недель это стало нашей фишкой — любовно и шутливо перебрасываться словами «жена», «муж». Но сейчас я как будто не могу выдавить это из горла.

— Тебе, кажется, нравится, — выдавливаю я.

Взгляд Руни изучает меня.

— Да, — она убирает руки от моего лица и переплетает наши пальцы. — Ты сейчас на том этапе, когда можно остановиться?

«Остановить излияние моего кровоточащего сердца на холст?»

Я не говорю этого вслух. Я не говорю ей, что подобное рисование не прекратится в ближайшее время.

— Да, я могу сделать перерыв.

Она нежно выводит меня за руку в основное помещение. Там моя куртка и шапка. Маленькая сумка, которую она собрала. Наши палки для ходьбы.

Прощальный поход.

Я хрипло сглатываю.

— Прогулка?

Она кивает и старается улыбнуться.

— Да, если ты не против.

— Окей, — это звучит хрипло. Я откашливаюсь. — Только… надо быстренько в туалет.

Она снова кивает.

— Конечно. Я начну закутываться. У меня это занимает много времени.

С тех пор, как похолодало, Руни приходится носить комично большое количество слоев, чтобы сохранять тепло — она не привыкла к декабрьской погоде на северо-западе. Я знаю, что эта фраза сейчас должна была развеселить меня и вызвать улыбку. Но этого не случается.

— Сейчас вернусь.

— Окей, — шепчет она.

В ванной я стискиваю раковину и стараюсь дышать. Это тяжело. Пи**ец как тяжело.

Я включаю воду, снова и снова сбрызгиваю лицо, надеясь, что это поможет. Не помогает. Мои руки дрожат, пока я закрываю воду и избегаю своего отражения в зеркале. Я знаю, как выгляжу, и я знаю, что это жалко.

Выйдя из уборной, я сосредотачиваюсь на надевании вязаной шапки и куртки. Я почёсываю голову Гарри, когда он скулит.

— Останься, Гарри.

Он фыркает, плюхнувшись на пол. Словно пытаясь поднять ему настроение, Скугга накидывается на его туловище, заползает по боку и шлёпает лапкой по его уху. Он лишь снова фыркает.

Руни стоит, закутанная в старую куртку моей мамы, которую я нашёл, когда похолодало, а у неё не оказалось зимней куртки, поскольку она и не планировала оставаться тут так долго. Куртка толстая, бледно-голубого цвета зимнего неба, и когда Руни носит её со своей чёртовой жёлтой шапкой, она выглядит как лучик солнца, выглянувший из-за облака.

Я застёгиваю свою куртку, затем подхожу ближе и по привычке застёгиваю её куртку до конца. Руни поднимает на меня взгляд. Её ладони ложатся на мои запястья, нежно сжимая.

— Спасибо, — говорит она.

Я киваю. Взяв наши палки для ходьбы, я надеваю рюкзак на спину, не зная, что в нём — только то, что Руни хочет взять это с нами.

Когда я выхожу наружу, она следует за мной и запирает дверь. Я наблюдаю за ней — голова склонена, светлые волосы рассыпаются по плечам — тот же порядок действий, что и в множество других дней, после чего мы шли по полю, рука в руку, вверх по холму к шалашу.

Она поворачивается и смотрит мне в глаза, вновь робко улыбаясь.

— Готов?

«Нет, — думаю я. — Я никогда не буду готов к этому».

— Да, — вру я.

Руни делает первый шаг, и я подстраиваюсь под её темп. Наши палки упираются в землю, и её обычная болтовня сегодня не сопровождает нас. Никаких вопросов о том, к какому роду или виду относится растение или животное. Никаких «Смотри, Акс!», когда она показывает на что-нибудь, отчего её лицо озаряется улыбкой. Лишь тишина, ботинки и палки ударяют по твёрдой земле. Только тихое тёплое дыхание превращается в пар на холодном воздухе, пока мы идём. А когда мы добираемся до места, я чуть не разворачиваюсь.

Обязательно ей было приводить нас сюда.

Теперь, когда она была готова, я показал ей и другие места. Руни набралась сил и выносливости буквально за несколько недель всё более сложных походов. Она начала ориентироваться в округе. Она могла бы отвести нас в полдюжины разных мест.

Но нет. Мы здесь. Там, куда я привёл её, когда мы поженились. Куда я привёл её, чтобы быть храбрым и сказать, что я люблю её.

А теперь мне нужно снова быть храбрым и отпустить её.

— Это не совсем вид заката, — говорит она, глядя на пейзаж. — Но я хотела, чтобы это было здесь.

Я проглатываю ком в горле.

— Окей.

Она моргает, косясь в мою сторону с непроницаемым лицом.

— Я хотела поговорить о том, что будет дальше.

О Боже, это больно, эта новая боль. Это не совсем боль любви, или по крайней мере не только она. Это боль меча, светящегося после кузницы и вонзаемого в моё сердце. Раскаленного. Безжалостно острого. Боль потери.

Руни подходит ко мне, затем мягко снимает рюкзак с моей спины. Присев с ним, она поднимает клапан и расстилает одеяло.

— Садись, — просит она. — Пожалуйста?

Я не хочу садиться. Я хочу убежать. Я так сильно хочу убежать от этой боли.

Но я больше так не делаю с Руни. Я не ухожу, когда она приближается. Я не прячусь, когда становится тяжело. По крайней мере, я усиленно стараюсь не делать этого. Так что я медленно сажусь на одеяло, наблюдая, как она снова лезет в рюкзак. Она достаёт бутылку воды — всего одну, чтобы мы разделили её меж собой. Пакетик вяленого мяса для меня и безглютеновое печенье с шоколадной крошкой для неё.

— Голоден? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Нет.

Усевшись, она достаёт печенье из контейнера и крутит в руках. Ломает пополам, затем ещё раз пополам. Затем кладет в контейнер.

— Я не вернусь на учёбу, — выпаливает она. — По крайней мере, пока что. Я вернусь в Лос-Анджелес на Рождество, а потом в Стэнфорд, чтобы встретиться с научным руководителем, — она смотрит мне в глаза. — Я возьму академический отпуск на год, затем ближе к его концу снова пересмотрю решение, то ли доучиться, то ли забрать документы.

Я моргаю, глядя на неё.

— Целый… год.

Она кивает.

— Мне очень жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы поговорить об этом. Я долго взвешивала это решение и только сейчас разобралась.

Я киваю, дыша, пока эта боль вгрызается всё глубже.

— Тебе не нужно извиняться. Это твоё будущее, и тебе с ним разбираться, а не мне.

Она хмурит лоб.

— Я надеялась… может, пока я разбиралась с этим, ты тоже с чем-то разобрался?

— Например? — спрашиваю я.

Она смотрит на свои руки и кусает губу.

— Я думала, может, ты тоже хочешь сказать что-то мне. Или спросить?

Непонимание тревожными обручами стискивает мои рёбра. Что, по её мнению, я должен сказать ей, когда она уезжает, а я остаюсь?

— Я не уверен, чего ты от меня ожидаешь, — медленно отвечаю я. — Ну кроме того, что я счастлив за тебя, Руни, и за все те великолепные вещи, что ждут тебя. И… для меня честь быть даже временной частью твоей жизни, пока ты не вернулась на путь погони за этим ярким будущим.

— Аксель… — она качает головой, моргнув так, будто я её шокировал. — Я никогда не была так счастлива, как здесь. Я люблю все то, что мы выстроили во всех смыслах слова, хотя я никогда не ожидала, что это случится. Откуда ты взял идею, что мы что-то временное? Мы разделили такую… безопасность, доверие, любовь. Разве нет?

— Конечно, — говорю я ей, проглатывая ком в горле. — Но ты сама мне сказала, иногда любви недостаточно.

Её глаза наполняются слезами.

— Ч-что ты хочешь сказать?

Мне так сильно хочется сказать, что я беру свои слова назад, что я уверен в том, что нашей любви достаточно. Что когда Руни вернётся к своей настоящей жизни, то, что мы делили, всё равно будет ощущаться реальным. Что всякий раз, когда она приедет в гости, когда я наберусь смелости для визита к ней, это будут лихорадочные, любящие, насыщенные недели за часы и попытки извлечь из этого максимум, пока она не приедет сюда насовсем.

Но что насчёт моих жалких социальных способностей? Ужасно разговариваю по телефону, скуп в сообщениях. Что насчёт моей необходимости оставаться дома, в моём пространстве? Отшельник, затворник, одиночка. Что насчёт того факта, что я едва могу поддерживать отношения на расстоянии с моей понимающей семьей, что уж говорить о женщине, которая процветает от прикосновений, разговоров и интимной связи?

Что насчёт её потребностей, которые не были удовлетворены людьми, которые должны были любить её лучше всех? Что насчёт того, когда она причиняла боль себе, пытаясь любить их в ответ с обманчивой «я-в-порядке» улыбкой и её упрямой решимостью наладить всё, если она приложит достаточно усилий? Что, если мы станем такими — искажёнными и травмирующими (последнее, чего я хочу), и наша любовь начнёт вредить ей?

Что, если мы попробуем, она уедет, вернётся и больше не захочет меня?

Я смотрю на свои руки.

— Я говорю, что нам лучше позволить этому закончиться. Если ты захочешь меня после того, как снова побудешь в настоящем мире, повидаешь всё, что там есть, то я буду здесь.

Она отшатывается, будто я её ударил.

— «Повидаю всё, что там есть»? Аксель, я не присматриваюсь к вариантам. Я люблю тебя.

Слыша эти слова, я хочу взять их в руки и крепко сжать. Я хочу, чтобы они неразрывно связали нас. Я хочу верить, что они сильнее любой внешней силы, которая может на нас обрушиться. Но я знаю. Я знаю свои ограничения, и я знаю её вредоносные тенденции. И я так боюсь, что любви друг к другу окажется недостаточно, чтобы преодолеть это.

— Я тоже тебя люблю, Руни. Поэтому и говорю это. Потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива. Ну, или была счастлива пять минут назад. Ну то есть, я пи**ец как нервничала, потому что отношения на расстоянии — это непросто, и за последние недели ты ничего не говорил. Например, «Эй, Ру, я хочу, чтобы у нас всё сложилось. Приезжай сюда как можно чаще. Или, чёрт, я буду прилетать к тебе». Но теперь, — говорит она, вытирая слёзы, — я понимаю. Ты ничего не говорил, потому что не хочешь, чтобы у нас сложилось. Ты хотел меня лишь тогда, пока я не требовала работы, пока я была удобной, а теперь, когда это прекратилось, ты рвёшь отношения.

Эти слова вызывают едкую и резкую боль, будто моё сердце — один сплошной порез от бумаги, а её ответ — чистая кислота.

— Это неправда. Я ничего не рву. Это завершается само собой. Ты уезжаешь обратно. Я остаюсь здесь. Это естественный конец.

— Но всё не должно быть так! — восклицает она. — Всё кончено, потому что я на время уезжаю? Потому что у меня квартира в Калифорнии? Хрень собачья, Аксель. Ты говоришь так, будто дело в моём отъезде. Но тебе пора принять свою роль в этом. Ты отстраняешься. Ты отталкиваешь меня.

«Потому что мне так надо, чтобы справиться. Потому что если я прочувствую всё это, я утону и утащу тебя за собой».

— Я здесь, Руни.

Она качает головой.

— Нет, не здесь. Ты ведёшь себя как парень, с которым я познакомилась в начале, а не как мужчина, которого я узнала. Не как мужчина, за которого я вышла замуж.

— Пожалуйста, не говори так, — рявкаю я, ибо это ранит слишком глубоко. — Мы поженились не по любви. Это не настоящее.

Она смотрит на меня — глаза мокрые, подбородок дрожит.

— Не настоящее? Если это для тебя не настоящее, тогда что? Ты показал мне, что любил меня, даже когда моя жизнь пребывала в бл*дском раздрае. Ты помог мне почувствовать себя храброй, признать эту правду и попросить о любви, даже когда всё станет сложнее. А как только я пользуюсь этим шансом, ты вырываешь эту любовь из моих рук.

Слова ускользают из моего мозга как сквозь решето. Я в ужасе смотрю на неё. В ужасе из-за того, что причинил ей боль, тогда как всего лишь хотел любить её так, как она того заслуживает. В ужасе от того, чего боялся всегда: что моя любовь — не та, которая ей нужна; что лучшее для меня — не лучшее для неё.

— Поговори со мной, — умоляет она, хватая меня за куртку. — Пожалуйста!

Я инстинктивно отшатываюсь и пячусь назад, пока не встаю вне пределов её досягаемости. Я паникую, я так сбит с толку и ошеломлён, что как будто готов выползти из собственной шкуры, если ко мне прикоснутся.

Руни с болью и обидой смотрит на меня. Её лицо искажается. Затем она берёт рюкзак, закидывает на плечо и убегает с поляны.

Впервые я не беспокоюсь о том, как Руни найдёт дорогу домой.

На сей раз это я потерян.

* * *

Через несколько часов, преодолев дорогу до дома и ничего не запомнив, я вхожу в дом, зная, что она уехала. Я плюхаюсь на стул и тру лицо; резкая, горькая боль скручивает меня изнутри, когда мои мысли становятся унылыми и отчаявшимися.

Мой телефон пиликает, и это сильно раздражает, поскольку я ненавижу этот звук и всегда стараюсь оставить устройство на виброрежиме. Я достаю телефон из кармана, готовясь переключить на беззвучный, но тут вижу на экране уведомления от электронной почты. Уведомления, которые я игнорировал, потому что был слишком занят, упиваясь каждым моментом с Руни.

Я так отчаянно желаю отвлечься от гложущей боли, нарастающей внутри, что разблокирую экран, готовясь погрузиться в подавляющие административные детали и давно игнорируемую корреспонденцию. Счета. Ещё больше счетов. Мой агент, подталкивающий меня (вполне по праву) и желающий узнать, когда будут новые картины.

— Скоро будет много синего и капец какого депрессивного, Эмори, — бормочу я, листая почту. — Сплошь синее, чёрное и серое и…

Мои мысли резко обрываются, когда я вижу тему письма и отправителя. Я вижу новое письмо от исполнителя завещания дяди Якоба. Я открываю письмо и начинаю читать.

«Дорогой мистер Бергман, — значится там. — Ниже прикреплён конфиденциальный файл, который ваш дядя просил переслать вам в первое 13 декабря после заключения вашего брака. Я выражаю свои сожаления, ибо сначала файл не отправился, и теперь я высылаю его заново. Прошу принять мои глубочайшие извинения за задержку».

Нахмурившись, я нажимаю на вложение в письме, начинаю читать и застываю.

— Какого хера?

Аксель,

если ты читаешь это, значит, теперь ты женат, будь то по любви или ради денег. Если правдив второй вариант, то, полагаю, ты не слишком в восторге от меня, и это твоё право. Кто я такой, чтобы просить тебя жениться? Тихий, уединённый дядя Якоб — что мне знать о любви?

Я знаю о ней больше, чем думают все остальные. Чем думали твои бабушка и дедушка, твоя мать, мои друзья. Я женился на Кларе после того, как твоя мать уехала в Штаты, а твои бабушка и дедушка решили продать бизнес. Я переехал в Эстерсунд, где встретил Клару и подружился с ней, несмотря на то, что старался избегать её, потому что безнадёжно увлёкся ей, и я совсем не тот мужчина, которого она захотела бы.

Не буду утомлять тебя деталями, но скажу, что наш брак изначально был заключён не по любви, а ради денег, и это единственная причина, по которой я на него согласился. Клара нуждалась в ком-то, и она озвучила мне практичное предложение — весьма внушительная доля из средств, которые она получит после нашего брака. Средств, в которых я нуждался, будучи голодающим художником в незнакомом городе. Мы поженились в день Святой Люсии (да, это проглядывает мой романтизм — я посылаю тебе это письмо 13 декабря, и написал я его тоже в день нашей годовщины). Мы жили в одной квартире, поскольку так было необходимо для поддерживания образа, и поначалу я это ненавидел. Я привык делать всё по-своему, а Клара не могла не вовлекать меня в свои энергичные размышления и вопросы, в маленькие ужины с её друзьями, в тихие прогулки по вечерам. И всё же где-то по ходу всего этого я позволил себе влюбиться в неё.

А потом я слишком рано потерял её. Так рано, что мне даже не довелось познакомить её с моими родителями, с моей сестрой, с моей дерзкой племянницей и её малышом-братиком — тобой. Она была моим секретом, а теперь она стала моей секретной потерей. Клара вскрыла моё сердце и любила меня, а потом она разбила мне сердце, оставив меня. Я был… безутешен. Я стал затворником. Я отгородился от моей семьи на долгие годы.

Пока твоя мать не потребовала, чтобы я приехал в дом в Вашингтоне, увиделся с моими племянницами и племянниками, повидался с ней. Так что я приехал. И мне было тяжело. Я до сих пор был сердитым, озлобленным, одиноким, и находиться в окружении хаотичной компании людей, которых я знал и любил, оказалось сложнее, чем я ожидал. А потом, в третье утро моего пребывания там, я сидел снаружи дома, рисовал набросок и пил кофе, и тут на улицу вышел ты — тихий и серьёзный, держащий под долговязой ручкой свой скетчбук и карандаши. Ты заметил, как я рисую её… Клару. Твой взгляд скользнул от бумаги ко мне, и я мысленно умолял тебя не спрашивать, потому что мне до сих пор было настолько больно, что сложно говорить об этом.

Ты ничего не сказал. Только кивнул, тихо сел рядом со мной, открыл скетчбук и стал старательно рисовать вместе со мной. И ты делал так каждое утро, пока я был там.

Тогда я понял, что сделаю с деньгами, которые Клара в своей раздражающей милости оставила её мужу на случай её смерти. С деньгами, мысль о трате которых вызывала у меня тошноту. Но мысль о том, чтобы позволить им просто остаться без дела вызывала не меньшую тошноту. Я решил, что оставлю их тебе, и в неком извращённом жесте надежды, космической справедливости или заблуждения (называй как хочешь), я выдвинул условие, которое, как я надеюсь, может дать тебе то, что было дано мне лишь на очень короткое время: любовь.

Я видел в тебе так много от себя, Аксель, и я так легко мог представить, как ты растёшь и веришь в то же, во что я верил насчёт себя. В вещи, которые заставили меня согласиться на брак с кем-то по причинам, совершенно отделённым от любви. Я надеялся, что ошибаюсь, и возможно, я правда ошибался. Возможно, ты безумно влюбился, женился и использовал наследие Клары, чтобы баловать того человека, который завладел твоим сердцем.

А может, я был прав.

И если так, я надеюсь, что твоя история получила более счастливый конец, чем наша. Я надеюсь, что ты хотя бы получил друга и понимание, что каждый из нас заслуживает любить и быть любимым в такой манере, которая кажется нам правильным. Я надеюсь, что если я причинил тебе боль своими махинациями, то ты простишь меня и поймёшь, что это мой последний шанс почтить Клару. Женщину, которая изменила мой мир. Единственную женщину, которую я любил.

Я надеюсь, что если ты нашёл такую же любовь, как и я, то ты её лелеял. И что ты сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы защитить эту любовь до тех пор, пока вы оба живы.

Дядя Якоб.

Я закрываю глаза, нетвёрдо дыша сквозь боль, которая разливается по груди, поднимается по горлу и обжигает веки. Слёзы катятся по моему лицу. Затем слёзы превращаются в надрывные, хрипящие вздохи. Но это не рыдание от беспомощности. Это не слёзы отчаяния. Это облегчение. Облечение и любовь, окрашенные капелькой надежды. Потому что это так фундаментально просто: я люблю Руни, и моим страхам не дано права вставать между нами.

Слова моего дяди передо мной, и это именно то, в чём я нуждался… истинные, убедительные и неоспоримые. «Я надеюсь, что если ты нашёл такую же любовь, как и я, то ты её лелеял. И что ты сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы защитить эту любовь…»

Я не лелеял нашу любовь и не защитил её. Я испугался нашей любви и защитил себя, и я причинил боль Руни, когда оттолкнул её. Мне явно нужно проработать кое-какое личное дерьмо, пока я разбираюсь, как выразить ей свои извинения… я это знаю. И мои страхи не исчезнут за одну ночь, с этим мне предстоит битва, и это я тоже знаю. Но что самое важное, я знаю, что наша история на этом не заканчивается, что моя ошибка повлияла на нас, но этой ошибке не дано последнее слово.

Я дал обещание женщине, которую люблю — любить и лелеять, сейчас и навеки.

Я покажу ей, насколько серьёзно я это говорил.

Глава 30. Аксель

Плейлист: The Lumineers — Blue Christmas

— ХО! ХО! ХО! Счастливого… — Вигго застывает на пороге шалаша. — Иисусе. Ты выглядишь ужасно, — он оборачивается через плечо к Райдеру и говорит: — Ты сказал, что он выглядел хорошо. Что у него хорошо идут дела. Какого чёрта случилось?

Райдер переводит взгляд между нами, нахмурившись.

— Так и было. Я не знаю.

Вигго закатывает глаза.

— Давай, впусти меня. Подвинься. Счастливого Рождества и всё такое.

Я придерживаю дверь, пока входит Вигго, затем Уилла перед Райдером. Она слегка улыбается и протягивает руку для привычного жеста «дай пять».

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Уилла тихая под Рождество, не похожая на привычную дерзкую версию себя. Её мама скончалась вскоре после праздников буквально несколько лет назад, и семья знает, что это время года до сих пор даётся ей тяжело. Я всегда ожидаю от неё этого, но я не уверен, чего ожидать от неё, раз Руни уехала. Вдруг она будет сердиться из-за того, как сильно я облажался.

Я не рассказал Райдеру о случившемся с Руни, и похоже, Руни тоже не рассказала Уилле, потому что та не выглядит расстроенной. Она просто поправляет сумку на плече и говорит:

— Спасибо за эту идею. Не буду врать, я вовсе не скучаю по необходимости лететь куда-то с кучей людей и бабушек на Рождество.

— Верно, — поддакивает Райдер.

— Ну классно вам! — кричит Вигго с кухни, где он уже лезет в приготовленные мамой закуски. — А кому-то пришлось сидеть в самолёте рядом с парнем, который весь полёт ел вяленого лосося.

Следующим заползает Оливер, который тащит столько всякой фигни, что я его вообще не вижу. Методом исключения я понимаю, что это его ноги торчат из-под горы рождественских подарков, которые мои родители отправили почтой вместо того, чтобы упаковывать в багаж — видимо, почту только что доставили.

Мой брат Рен и его девушка Фрэнки уже наверху, разбирают вещи, и мама с папой тоже — они прилетели более ранним рейсом и устроились дальше по коридору в спальне на первом этаже. Зигги, прилетевшая с моими родителями, растянулась на животе перед огнём и читает книгу. Эйден и Фрейя, мои зять и сестра, вышли прогуляться.

Ну, это должна быть прогулка. Эйден не мог держать руки при себе, пока они надевали куртки и сапоги. Я сказал ему, что если он осквернит здешние земли совокуплением на улице, я приду по его душу. На что он показал средний палец и захлопнул дверь.

— Вот, — Оливер сваливает все рождественские подарки мне в руки. — Найди себе применение.

Будь я на это способен, я бы рассмеялся от иронии. После отъезда Руни я беспрестанно занимал себя. Сначала постоянно рисовал, делая паузы лишь для того, чтобы накормить животных, выпустить пса и бездумно съесть батончик гранолы, чтобы оставаться на ногах. Затем я выматывал себя, делая уборку в шалаше и украшая всё к празднику — что угодно, лишь бы отвлечь себя от постоянных мыслей о ней.

Шагая за Оливером, я складываю коробки подарков под рождественской ёлкой, которую я катартически срубил и обвешал всеми украшениями, которые только сумел найти. Новая мишура украшает перила и дверные проёмы по всему дому. Я даже повесил бл*дскую омелу, чем (какая гадость) мои родители пользуются прямо сейчас.

Омела была плохим решением.

— Тут совершенно другая атмосфера, — говорит Фрэнки, спускаясь по лестнице. Она с головы до пят одета в чёрное, если не считать ободка в виде оленьих рожек с бубенцами.

Рен переоделся в поистине уродливый рождественский свитер из тех запасов, что мы держим здесь — вплоть до мигающего носа Рудольфа. Преодолев последнюю ступеньку следом за Фрэнки, он кладёт ладонь на её спину.

— Помимо рождественских украшений? — спрашивает он. — Что ты имеешь в виду?

Фрэнки окидывает повторным взглядом свитер.

— Вау. Ты не врал. Этот свитер кошмарный.

Рен улыбается и сжимает нос Рудольфа.

— Не так ли?

— Мой хуже! — восклицает Оливер. — Надо его надеть. Где они там?

— Наверху, в шкафу, который в коридоре, — говорю я ему. Он уже поднимается, перескакивая через две ступеньки.

— Хм, — Вигго задумчиво хрустит «бутербродом» из крекеров и сыра. — Может, пора пустить в ход костюм кролика из «Рождественской истории». Он до сих пор здесь?

— Нет! — орёт Зигги. — В нём ты выглядишь сумасшедшим.

Вигго играет бровями.

— В этом и смысл. А ещё он чертовски тёплый, а мне нужна максимальная теплота, пока я здесь. Хотя сейчас вроде и так не холодно. Тут всегда было так тепло с одной лишь древесной печкой?

— Да, — вру я. — Это весьма эффективная система обогрева.

Фрэнки окидывает взглядом фойе, прищурившись.

— Всё ощущается иначе, не так ли? В хорошем смысле. Ты генеральную уборку устроил? — спрашивает она у меня. — Зажёг новую свечку? Клянусь, что-то изменилось.

Я цепляюсь за объяснение того, что она уловила.

— Ээ. Ну. Да. Я немного прибрался. Кое-где освежил слой краски. Позаботился о мелочах. Ну знаете, как обычно.

Тыкая в пол своей тростью, она говорит:

— Эта половица точно раньше скрипела.

— Ага. Это тоже исправил.

Рен улыбается мне.

— Ты тут усердно поработал, да?

Я нервно сглатываю.

— Нее. Ничего масштабного.

— Тут определённо меньше сквозит, — говорит Зигги, перекатываясь на спину и не отрывая взгляда от электронной читалки. — Ты прошёлся герметиком по окнам или типа того?

Всё больше членов семьи теперь озирается по сторонам, осматривая помещение, и я чувствую, как мой контроль над ситуацией ускользает. Будь Руни здесь, она бы знала, что именно сделать, как сменить тему, чтобы это казалось естественным. Но её здесь нет. Я послал ей письмо два дня назад, организовал всё, но не получил ни слова в ответ.

Я потираю грудь. Та боль не унималась с тех пор.

— Глинтвейн подогревается, — объявляет мама, спасая меня. — И я достала Скраббл.

— Ооо, — Зигги вскакивает с пола. — Да! Давай, Олли. Ты и я, до победного.

Оливер стонет, добравшись до нижней ступени и одёргивает свитер. Глянув вниз, он меняет улыбку Гринча с озорной на угрожающую, проведя ладонью по пайеткам и изменяя их направление.

— Обязательно?

— Да, — отвечает Зигги и тащит его за собой.

— Ты просто хочешь уничтожить меня своим абсурдно большим словарным запасом заядлого читателя.

— Конечно, — она усаживается за длинным обеденным столом, рассыпая плашки с буквами. — Но нужно же, чтобы кто-то держал твоё эго под контролем.

Оливер косится в мою сторону, и между нами проносится момент понимания.

— В последнее время моё эго не раз усмиряли, — бормочет он.

Зигги бросает на него непонимающий взгляд.

— Ладно. Я сжалюсь над тобой.

Избежав откровенно инквизиционного допроса по дому, я стою в прихожей, испытывая облегчение и оглядывая пространство, пока люди разбредаются и устраиваются на местах. Рен и Фрэнки садятся на диван перед огнём и ведут какой-то приватный разговор, от которого Рен густо краснеет, а Фрэнки гогочет. Райдер передаёт Уилле бокал глинтвейна и обвивает рукой за талию, целуя её в волосы. Она смотрит на террасу с джакузи, и на её губах играет секретная улыбка. Моя мама смеётся, пока папа шепчет ей на ухо, наклоняясь к ней сзади, пока она нарезает салями на кухне.

И внезапно я остро осознаю, что большинство людей здесь использует этот дом для одной преимущественной цели:

Дохрена секса.

Я стону и тру лицо. Ладно. Я продолжу твердить себе, что дом моего детства — это невинное место, которое собирает нас для целомудренной семейной любви. Не то чтобы я только что потратил месяцы и большую часть наследства, которое я получил, женившись на женщине, которую желал и полюбил, а потом расстался на ужасных условиях, и всё это для того, чтобы эти кобелины имели обновлённые удобства и не вредящие окружающей среде изоляционные материалы в период их сексуальных эскапад.

Боже. Чтоб мне провалиться.

— Аксель, — зовёт мама с кухни.

Я сокращаю расстояние между нами и заставляю себя съесть кусочек сыра.

— Привет, мам.

Она сжимает мою ладонь, крепко стиснув.

— Всё выглядит просто прекрасно. Спасибо.

Эти слова пробуждают такое горько-сладкое чувство. Я благодарен за всё, что мне удалось сделать, чтобы подготовить это место для моей семьи. И я сокрушен тем, что не делю это с Руни.

— Спасибо, что приехали.

— О, боже, — говорит она, улыбаясь и добавляя виноград на большой поднос закусок. — Я очень рада взять перерыв от приёма гостей. Я рада, когда все дома, но приехать и всего лишь приготовить еду — это подарок. Единственный подарок, который мне нужен.

Моё нутро скручивает, когда в голове отдаются слова Руни. «Твои родители полюбят твои работы, потому что они любят тебя».

— Кстати о подарках, — говорю я немножко хрипло. Прочищаю горло.

Мама склоняет голову набок.

— Да.

— Я, эээ… — я почесываю шею сзади. — Я кое-что приготовил для тебя. И папы. В качестве подарка на Рождество.

Мама улыбается.

— Хочешь вручить сейчас?

— Наверное, так лучше, — пока я не растерял храбрость.

— Александр, — зовёт мама через плечо. — Подойдёшь сюда?

Папа прерывает разговор с Вигго и присоединяется к нам, обвивая её за талию.

— Что такое?

Мама улыбается ему.

— У Акселя для нас подарок.

Папа тоже улыбается.

— Вот как?

Моя кожа покрывается холодным потом. Вот бл*дь. Зачем я это сделал?

Улыбка мамы становится шире. Папа целует её в висок и смотрит мне в глаза.

— Ну? — спрашивает он. — Давай взглянем!

* * *

— Почему мама плачет? — спрашивает Вигго, передавая мне пиво. Я беру и осушаю половину залпом.

— Я подарил ей с папой картину.

Его брови взлетают вверх.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но это подразумевает, что ты разрешил им увидеть картину?

— Да, — натянуто говорю я.

Он улыбается.

— Ты наконец-то сделал это. Молодец.

Я делаю очередной большой глоток пива.

— Я чувствую себя говнюком из-за того, что мне так долго было дискомфортно показывать им свои работы.

— Ты не говнюк. Мы все движемся в своём темпе, — говорит Вигго. — Важно, что ты всё же сделал это, когда смог.

— Наверное, — я смотрю в своё пиво и пребываю в таком бл*дском раздрае эмоций. Тронут и в эйфории от того, что моим родителям понравилась картина. Но меня тошнит от того, что Руни не здесь. Что я не получил никаких новостей.

Когда я поднимаю взгляд, Вигго очень пристально смотрит на меня.

— Так когда ты скажешь мне, что так раздирает тебя на куски?

— Что?

— Аксель, — терпеливо говорит он. — Ты попросил нас приехать сюда на Рождество. Ты попросил нас.

— Посредством письма на электронную почту.

— Ты никогда ни о чём не просишь. Ну то есть, не пойми меня неправильно, я рад здесь находиться, если не считать травмы с вяленым лососем на самолёте. Я люблю, когда все собираются вместе, и здорово вернуться к традиции Рождества в шалаше. Но у тебя есть причина, и я не думаю, что она абсолютно счастливая, — его голос смягчается. — Я твой брат, чувак. Я тебя люблю. Я хочу знать.

Я оглядываюсь по сторонам. И поддавшись минутной слабости, бормочу:

— Я влюбился в Руни, а потом реально похерил всё.

Вигго таращится на меня, разинув рот. А потом достаёт телефон и атакует свои сообщения.

— Ты только что разослал парням гифку с бэт-сигналом? — спрашиваю я.

— Тихо. Я слышу, как ты меня осуждаешь, — Вигго убирает телефон в карман. — Собираемся в подвале через пять минут.

— Что? Нет…

Он уходит, небрежно удаляясь из комнаты. Следующий — Рен, он целует Фрэнки, встаёт и потягивается, затем бредёт в сторону подвала. Оливер ноет в кладовке, после чего раздается звук шлепка и «Ой!».

Райдер целует Уиллу в висок, выходит через кухню, прихватывая пиво из холодильника, затем поворачивает за угол.

А потом Эйден заходит в дом с улицы, его тёмные волосы присыпаны снегом, а ярко-синие глаза блестят под очками в толстой чёрной оправе. Он выглядит как взбешённый Люцифер-ботаник.

— Надеюсь, это нечто важное, — рычит он, топая дальше по коридору.

Смирившись со своей судьбой, я стискиваю своё пиво и тоже направляюсь в подвал.

* * *

— Итак, ты сказал, что любишь её, — резюмирует Вигго, пристроившись на коробке в подвале, который далеко не такой пыльный, как раньше. Я очень надеюсь, что они этого не заметят. Как и свежие участки бетона, указывающие на то, что канализационные трубы были выдраны и заменены. — На протяжении месяца очаровывал её романтикой до посинения. А потом, зная, что она уезжает домой, ты расстался с ней, заранее потеряв её на твоих условиях, а не рискуя отношениями на расстоянии и возможностью потерять её в будущем.

Они все уставились на меня.

— Ээ, — я прочищаю горло. — Я бы сказал, это весьма точно. Да.

Подвал заполняется звуками коллективного неодобрительного шипения.

— Аксель, — Райдер трёт лицо. — Зачем? Она сказала, что любит тебя. Ты не доверяешь ей в том, что она способна поддерживать эти отношения с помощью небольшого планирования наперед и всего-то трёхчасовым перелётом между вами?

Рен вклинивается и говорит:

— Ты пробовал ей звонить? О, погоди. Ты же не звонишь. Сообщений тут не хватит. И писем на электронную почту тоже.

Я открываю рот, но Вигго опережает.

— Определённо никаких писем, — говорит он. — Одно дело — разбираться через письма со своей семьёй из заноз в заднице, но это та ситуация, где нужны грандиозные жесты с дрожанием под дождём. Она заслуживает его слов, сказанных в лицо. Ему надо поехать к ней.

Моё сердце ухает в пятки.

— Что если… гипотетически… я послал ей письмо?

Они все резко втягивают вдох. Вигго морщится.

— Ты этого не сделал. Скажи мне, что ты этого не сделал.

— Сделал.

Вся комната разражается различными звуками отчаяния.

— Но… это не было извинение, — объясняю я. — Это были указания.

Вигго моргает.

— Указания.

Сделав глубокий вдох, я смотрю на свои руки и рассказываю им, что я сделал. Когда я заканчиваю, становится очень, очень тихо.

— Проклятье, — Вигго ставит своё пиво и разводит руки. Думаю, он хочет объятий. Он их не получит. — Это великолепно. Это… Боже, я тобой горжусь.

— Хорошо придумано, — комментирует Райдер.

Рен вытирает глаза.

— Это прекрасно, Акс.

— Можно мне кое-что спросить? — говорит Оливер, подняв руки. Мы поворачиваемся к нему. — Персиковые Трусики — это Руни?

Вигго вздыхает.

— Да, моё милое невинное дитя, это она.

— Я с ними согласен, — говорит Эйден, отталкиваясь от стены. — Думаю, она будет в восторге. Я знаю, что я в основном молчал, но я не так давно был в том же положении, что и ты… ну, образно выражаясь… и если честно, я очень сильно тебе сочувствую, потому что это отстой — эмоциональный аспект, да ещё и необходимость терпеть братское собрание.

— Эй, — Вигго хватает из коробки старую мягкую игрушку и швыряет Эйдену в голову. — Саммит Братьев Бергманов — это место любящей заботы. А не наказание.

Эйден ловит игрушечного чёрного кота, видавшего лучшие деньки, и суёт себе под мышку.

— Это ты так говоришь. Тебе ещё не приходилось быть в центре внимания этого саммита. Я скажу коротко: коммуникация в отношениях — это непросто. Даже когда ты любишь этого человека, это непросто. Когда ты терпишь провал, да, ты извиняешься и прощаешь, ты учишься и становишься лучше, но даже после этого всё не радужно. Иногда ты всё равно продолжаешь лажать.

— Всё равно? — с неверием переспрашивает Вигго.

Эйден медленно поворачивается, пригвождая его ледяным взглядом.

— Да, Вигго. Всё равно. Это и есть работа над отношениями. Это значит быть простым смертным. Однажды, когда ты свалишься со своего идиллического облачка на седьмом небе и упадёшь на землю, ты узнаешь, что любить кого-то — это нечто намного большее, чем читать любовные романы и обладать высоким эмоциональным интеллектом. И если честно, тогда я возьму себе пивка и буду наслаждаться каждой чёртовой минутой этого.

Рен присвистывает.

— Вау. Кажется, у Эйдена давненько накипело.

Оливер смотрит на Эйдена с безграничным восторгом.

— Мне хотелось бы снова пересмотреть этот момент на повторе.

— Возвращаемся к повестке дня, — выразительно напоминает Райдер.

— Точно, — Эйден откашливается, затем швыряет игрушечного кота в сторону Оливера. — Я веду вот к чему: то, что случилось с тобой и Руни — это нормально. Такое бывает. Вы были парой, которая пережила первую ссору, которая на деле являлась просто недопониманием. И теперь вы переживёте этот момент.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Вы думаете, это сработает?

Вигго улыбается.

— Эм, ну да, Аксель. Практически уверен, что это сработает.

— Я согласен, — говорит Эйден и хлопает в ладоши. — Что ж, тогда моя работа здесь сделана. Прошу меня извинить, моя жена ждёт меня в нашей комнате с её рождественским подарком, и я надеюсь, что…

— Эй! — орём мы хором.

— Короче, — говорит он с улыбкой. — Я ухожу. Ты справишься, Акс.

Оливер задумчиво гладит игрушечного кота и говорит:

— Знаю, ты беспокоишься, потому что ничего от неё не слышал, и да, ты облажался, но и Руни тоже. Она не осталась и не попыталась поговорить. Она уехала. Может, она тоже пытается придумать, как она хочет извиниться.

— Хорошо подмечено, — говорит Райдер.

Вигго забирает у Оливера игрушечного кота и поправляет бантик-бабочку на его шее.

— Вот тебе идея. Ты реально хочешь запустить мяч в игру?

— Понеслось, — вздыхает Оливер. — Сейчас будет замысловатая бейсбольная метафора.

— Не сегодня, — отвечает Вигго, поворачиваясь ко мне лицом. — Я предлагаю тебе сесть на самолёт. Погнаться за ней. К чёрту нас всех. Мы никуда не денемся. Иди и завоюй свою девочку — то есть, женщину — и привези её обратно.

— Но я не хотел приглашать вас всех сюда просто для того, чтобы бросить.

Райдер корчит гримасу.

— Аксель. Мы будем сидеть тут, вылакаем чересчур много глинтвейна, поспорим из-за настолок, и мы останемся ровно там, где ты нас оставил. Поезжай. Если сам хочешь, конечно.

— Поддерживаю, — отзывается Оливер.

Я встаю, и моё тело переполняется решительной энергией.

— Ладно. Я сделаю это. Ну, хотя бы попробую. Сначала мне придётся найти место на рейс до Лос-Анджелеса за два дня до Рождества.

Вигго мечтательно вздыхает, прижимая кота к груди.

— Это будет эпично романтично. Я это чувствую.

Глава 31. Руни

Плейлист: Edith Whiskers — Home

Через двадцать четыре часа после возвращения в Лос-Анджелес я поняла, что мне нужно сделать. Моё тело ныло от грусти. Я не могла перестать плакать. Я чувствовала тошноту, и в кои-то веки виновата была не моя болезнь.

Я ненавидела то, как я уехала — с таким количеством боли и невысказанных слов между мной и Акселем, рыдая и обнимая Гарри и Скуггу, не зная, вдруг я вижу их в последний раз. Потому что Аксель не хотел меня, по крайней мере, не так, как я хотела его. Я была женщиной, на которой он женился ради выгоды и так невыгодно влюбился.

И снова я оказалась бл*дской ошибкой.

И тогда-то у меня случилось весьма немаленькое озарение: я очень долго пыталась доказать, что я не ошибка; а значит, моё детство, мои отношения с родителями, моё чувство идентичности и Аксель — всё это переплелось в совершенно запутанный комок.

Так что я достала ноутбук, открыла браузер, нашла веб-сайт, который я сто раз открывала и закрывала обратно, пока была в Вашингтоне. На сей раз я отыскала номер телефона. Я набрала его. И записалась на свой первый визит к психологу.

Теперь у меня за поясом уже три сессии. Да, благослови Господь Сью, потому что она трижды выделила мне время за последние шесть дней, ибо я в этом нуждалась. Мне нужно было поговорить о некоторых вещах (хотя я твердила себе, что они остались в прошлом, и лучше не вытаскивать их оттуда), поплакать об обидах, которые я никогда не позволяла себе прочувствовать. Я ещё никогда не проводила столько времени, погрузившись в печаль, и всё же, на удивление, я в порядке.

Ну, нет. Я не в порядке. Но я начинаю узнавать, что могу выживать и будучи не в порядке, и признавать, что я не в порядке — это необходимая часть жизни.

Так что вот она я, за день до кануна Рождества. Привела себя в порядок ровно настолько, чтобы держать в дрожащих руках распечатанное письмо от Акселя. Письмо, которое увидела буквально сегодня утром, когда наконец-то почувствовала себя морально готовой просмотреть свою почту.

Я неуверенно последовала его указаниям. Чувствуя, может, самую крохотную капельку надежды.

Потому что теперь я стою возле бутика-галереи в Санта-Монике — в том же районе, что и дом моего детства. Акс знал, что я планировала провести Рождество здесь.

«Шаг первый, — значилось в письме. — Приди к галерее в 10 утра».

Я смотрю на телефон. Ровно десять.

«Шаг второй. Постучи».

Подняв руку, я стучу. Я слышу стук каблуков, звук отпирающегося замка. Дверь распахивается, и я вижу стильно одетую женщину, которая делает шаг назад и улыбается.

— Вы гостья мистера Бергмана?

Моё сердце бешено стучит.

— Ээ. Да, думаю, да. Ну, в его письме… — сделав глубокий вдох, я успокаиваю себя. — Да. Я его гостья. Руни Салливан.

— Мисс Салливан, — произносит она. — Прошу сюда.

Она запирает за нами дверь, что логично, поскольку галерея работает с двенадцати до шести. Я отказываюсь от её предложения взять мою куртку, затем иду за ней по современному, открытому пространству из холодных белых стен и полов, сверкающих в мягком приглушённом освещении.

— Можете не торопиться, — говорит она на пороге, затем поворачивается и скрывается в коридоре, оставив меня одну.

Я оборачиваюсь через плечо, удивленная её внезапным уходом. Но потом любопытство берёт верх, и когда я поворачиваю за угол…

Весь воздух резко покидает мои лёгкие. Письмо вылетает из моей руки и мягко приземляется на пол.

У меня есть всего момент, после чего глаза застилает слезами, и я злюсь на саму себя, потому что теперь я не могу видеть два холста передо мной, массивные и смелые, единственные картины на всей стене галереи.

Я быстро вытираю глаза, и ко мне возвращается способность видеть.

На одном холсте тьма ночи меркнет, на другом она сгущается, и в обоих случаях она порождается из поразительной тонкой градации оттенков лазури, сапфира и индиго. Скользящие мазки туманно-лавандового просачиваются в насыщенно-сливовый. Спелый абрикосовый цвет расцветает в маслянистых цветах бархатцев. Словно объятия любовника, края светятся деликатными, буквально шепчущими мазками бледнейше-розового, оттенками мягкой кожи, носика котёнка и роскошных пионов.

Он их написал. Аксель написал пейзажи рассвета и заката.

И тогда я вижу его — конверт, выглядывающий из-за уголка заката. На нетвёрдых ногах я наклоняюсь и подбираю оброненную распечатку письма, чтобы прочесть дальнейшие указания.

«Шаг третий: прочти письмо».

Я подхожу к холсту, вытаскиваю конверт и вижу своё имя. Дрожащими руками я вскрываю конверт и достаю бумагу.

Руни,

Если ты читаешь это, то ты получила моё письмо по электронной почте и пришла в галерею, посмотреть на картины, для написания которых мне потребовалось намного больше храбрости, чем я думал. После твоего ухода я знал, что должен сделать это: посмотреть в лицо своим страхам и показать, что ты значишь для меня, сказать, как сильно я сожалею.

Есть причина, по которой я написал пейзажи рассвета и заката, и это не только потому, что ты бросила мне вызов нарисовать то, что я люблю, а потому что рассвет и закат всегда заставляли меня подумать о тебе. Команда называла тебя «подсолнухом», и ты знаешь, что это всегда вызывало у меня желание лезть на стену, и они не ошибались, и они не первые, кто об этом подумал. Я всегда смотрел на тебя, и в моих мыслях расцветало шведское слово solros, которое переводится как «солнце». Оно так идеально тебе подходит. Солнце — золотое тепло твоих волос, розовые оттенки твоих губ, когда ты улыбаешься, и румянца, когда ты краснеешь. И также чувства, которые они вызывали: радостная надежда рассвета, успокаивающая благодарность заката, ощущение изумления, которое приносят они оба, ибо символизируют очередной день жизни, которую я когда-то считал даром, но научился называть чудом, потому что ты была там и делила жизнь со мной.

Так что вот они, рассвет и закат, взрывающиеся твоими цветами, напоминающие мне о тебе и о том, что мы разделили. Они воспоминания о поцелуях и целительном прикосновении, о ранних утрах и поздних ночах, о смехе и умиротворённом молчании. Они запечатлевают жизнь, которую мы выстроили и которую я так боялся потерять.

Я так боялся, Руни. Боялся, что ты осознаешь, что наши отношения не совместимы с внешним миром, из которого ты ко мне пришла, и что потом ты разобьёшь мне сердце или сломаешь себя ради меня. Говорил себе, что отпуская тебя из наших отношений, я ставлю твоё счастье превыше своего, и именно этого я хочу — твоего счастья превыше всего. Но потом я уцепился за свой страх, когда ты попыталась сказать мне, что я неправильно понял… что мы и были твоим счастьем, а я это отнимал.

Я не послушал. Я не поверил тебе. Я очень сожалею.

Рисуя эти картины, я обрёл слова и поговорил со своим психологом. Мы поговорили об осуждении, которое я вбил в себя, и о том, как я живу. Я думал, что смирился с тем, кто я и каков я. Оказалось, что всё немножко сложнее. Я продолжу работать над этим. И для себя, и, если ты сможешь простить меня, для тебя тоже. Для нас.

Я хочу быть с тобой, там, но я здесь, принимаю мою семью в гостях на Рождество, потому что я нуждался в этом, поэтому пригласил их, и они приехали. Мне хотелось бы быть там и обнимать тебя, потому что знаю — ты плачешь. Надеюсь, не потому, что причинённая мной боль неисправима, а потому что ты видишь, как сильно я тебя люблю, как сильно я сожалею об этом, и ты гордишься мной, потому что я смог быть храбрым в такой же манере, в которой ты тоже храбра. Я знаю, что ты поехала домой и обратилась за помощью, как и хотела.

Если ты сможешь простить меня, я хочу быть храбрым вместе с тобой, Руни. Я хочу тянуться и расти бок о бок. Я хочу ждать тебя, доверять тебе и показывать тебе, что мы сможем это сделать. Вместе.

В этом конверте есть билет в первый класс, и в нём стоит твоё имя. Если ты готова, если ты можешь меня простить, прошу, приезжай.

Потому что я хочу нас. Я хочу тебя здесь, со мной. Вчера. Неделю назад. Навеки.

С любовью, Аксель.

Я сворачиваю его письмо и плачу.

Потому что я начинаю понимать, как много требуется, чтобы быть храбрым в такой манере, как это делает Аксель, и я благоговею. Я начинаю понимать, что храбрость — это не бесстрашие; скорее, это умение смотреть в лицо страхам и не позволять им диктовать наши жизни. Это жить честно в неидеальности этого существования. Это находить любовь в нелицеприятных местах и бороться за неё. И это чрезвычайно уязвимо.

Я слишком долго пряталась от этой уязвимостью за ложью улыбок и «я-в-порядке». Но я больше этого не делаю. Я люблю себя достаточно, чтобы посмотреть в глаза своим страхам и расти, и я люблю Акселя достаточно, чтобы разделить с ним этот путь.

И теперь, сжимая его сердце, излитое на бумагу, глядя на его храбрость, написанную на холсте, я знаю — Аксель тоже любит меня достаточно.

* * *

Мигающая гирлянда искрит в темноте, обрамляя очертания шалаша. Это так похоже на палатку, которую Аксель поставил в грозу, что моё сердце пропускает удар.

Я стою на крыльце, поднеся руку к дверному звонку. Если я сделаю хоть шаг вправо, то окна покажут абсолютно всем, что я здесь, но я не хочу, чтобы они знали. Пока что нет. Я прячусь и берегу свою храбрость для одного человека. И слава Богу, именно он открывает дверь.

— Аксель, — я выдыхаю его имя, упиваясь холодным зимним воздухом и видом любимого мужчины спустя неделю, которая ощущалась как целая вечность.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, держась за косяк.

— Руни? — каркает он.

Позади него появляется Вигго, машет рукой, затем от души толкает Акселя, вываливающегося на крыльцо, и захлопывает за ним дверь. Мы поворачиваемся друг к другу лицом, оказавшись ровно в таком же положении, как в день, когда всё это началось. Мои руки дрожат, а колени слабеют, пока я окидываю его взглядом.

Борода густая и немножко запущенная, под прекрасными зелёными глазами цвета вечнозелёной хвои пролегли тёмные круги. Его волосы взъерошены, и на нём надета чёрная зимняя куртка поверх кремового вязаного свитера, который придаёт ему одновременно грубоватый и по-мужски привлекательный вид. Рюкзак сползает с его плеча и с гулким ударом приземляется между нами.

— Ты здесь? — спрашивает он в тот самый момент, когда я спрашиваю: — Ты уходишь?

— Я собирался ехать за тобой, — тихо отвечает он, протягивая ко мне дрожащие и неуверенные руки, будто я кажусь ему сном. — Ты здесь, — шепчет он.

Я улыбаюсь, и слёзы катятся по моим щекам.

— Я здесь.

— Ты приехала, — его ладони скользят вверх по моим рукам, по плечам, затем по шее, обхватывая мои щёки и стирая слёзы. — Мне так жаль, Руни. Я очень, очень сильно сожалею. Я так боялся причинить тебе боль, боялся потерять тебя, боялся облажаться, когда ты уехала, и я не сказал тебе всего этого, а должен был.

Я качаю головой.

— Я должна была остаться и поговорить, попробовать понять, что тобой движет. Я услышала, как ты назвал это не настоящим, и…

— Это было настоящим, — торопливо говорит он. — Это было и есть самое настоящее, что я знал в своей жизни.

— И я в своей, — со слезами добавляю я. — Просто я не осталась достаточно надолго, чтобы ты это понял. Вместо этого я прикоснулась к тебе, когда тебе нужно было пространство, и я заставила тебя говорить, когда тебе нужно было время, чтобы выразить себя. Мне очень жаль, Аксель. Простишь меня?

— Прощена, — тихо говорит он, всматриваясь в мои глаза. — Ты тоже меня простишь?

— Конечно, — шепчу я.

— Ты получила мою записку?

— Записку?! — слёзы катятся по моим щекам. — Аксель, это было самое прекрасное любовное письмо, что я читала.

Его губы слегка улыбаются, но улыбки нет. Лишь серьёзные, вечнозелёные глаза, изучающие моё лицо.

— Ты прочла его. Ты увидела их.

— Я прочла. Оно понравилось мне не меньше картин и того, что они означали. Мне понравилась твоя храбрость, и твои слова, и я хочу всего того, о чём ты говорил. Это… ты всё ещё этого хочешь?

Шагнув ближе, он обхватывает ладонями моё лицо, и наши взгляды встречаются.

— Именно этого я и хочу. Ты всё, чего я хочу, и я сделаю всё, что потребуется, чтобы жизнь вместе стала возможной. Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо сумею выразить, Руни, но это всё равно правда.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я ему. — Очень, очень сильно. Я хочу всего этого с тобой. Бардака, ошибок и прощения. Я хочу любить тебя и никогда не останавливаться.

Эти слова едва слетели с моих губ, а его рот уже встречается с моим, и его поцелуй глубокий, нежный и любящий, такой идеально в его духе.

— Спроси меня ещё раз, чего я хочу, — шепчет он.

Я улыбаюсь ему.

— Аксель, чего ты хочешь?

— Я хочу встречаться с моей женой.

Я счастливо смеюсь.

— Я бы с удовольствием встречалась с моим мужем.

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Но прежде всего… я хочу быть навеки с тобой. Не только на протяжении одного суматошного месяца. И даже не до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Я хочу каждый день, втискивать как можно больше жизней в одну, данную нам, потому что найти тебя через тридцать лет моего существования и получить лишь один шанс любить тебя — это далеко не достаточно.

— Аксель, — я привлекаю его ближе для поцелуя, который получается немного диким и немного благоговейным, и томительно знакомым, и изумительно новым. Крепко стискивая его, я счастливо вздыхаю, когда он заставляет меня попятиться и прижимает меня к стене. Наши поцелуи становятся глубже, горячие и медленные, смакующие, вспоминающие, наши прикосновения отчаянно жаждут вновь познать друг друга.

— Прости, — бездыханно бормочет он, опуская свой лоб к моему. — Как только я поцеловал тебя, мне сразу же хочется поцеловать тебя снова. Это порочный цикл.

Улыбка, которой я не чувствовала так давно, согревает моё лицо. Я поднимаю взгляд на Акселя, всматриваюсь в его глаза, провожу руками по этим шелковистым взъерошенным волосам, приглаживая их назад, чтобы видеть всё его поразительное, серьёзное лицо.

— Ты не одинок в этом, — говорю я ему. — Я целую неделю ждала, чтобы поцеловать тебя, и теперь не хочу останавливаться.

Он проводит ладонями по моей спине, по талии.

— Я тоже ждал.

— Пока я до сих пор в Калифорнии, такие периоды ожидания вновь будут повторяться, — тихо говорю ему я.

Он кивает.

— Я знаю. Но нам не придётся ждать долго. Моя работа допускает гибкий график, и я могу преодолеть этот перелёт даже во сне. Приеду к тебе в гости, приготовлю тебе еду. Оставлю тебе побольше супа для разогрева в микроволновке.

— Да? Ну то есть, ты знаешь, что я люблю находиться здесь, и я буду часто приезжать, но когда я не…

— Да, я буду приезжать. И да, я знаю, — он проводит носом по моему виску, затем целует в лоб. — Я же сказал, я буду встречаться с тобой. Ты будешь приезжать ко мне. Я буду приезжать к тебе. Мне придётся отказаться от общественных мероприятий, и я не буду водить тебя по клубам, но мы можем ходить в музеи, на пикники и…

— Это идеально, — говорю я ему, ослепительно улыбаясь сквозь слёзы. Мои ладони ложатся на его грудь, где наши кольца в безопасности и тепле покоятся под его свитером — наш любяще оберегаемый секрет. — А когда я болею, ты будешь делать мне гнезда из одеял и чай. А когда у тебя опять случится творческое выгорание, я буду держать тебя за руку и водить в долгие тихие походы.

Его лицо серьёзнеет, когда он заправляет волосы мне за ухо.

— Сложные части и лёгкие части, — говорит он. — Мы разберёмся с ними вместе.

Я поднимаю взгляд на Акселя — мужчину, за которого я вышла замуж, незнакомца, которого я едва знала, а теперь человека, которого я знаю лучше всех и люблю сильнее всех. Я краду поцелуй, привстав на цыпочки, после чего погружаюсь в его объятия и крепко обнимаю его, говоря:

— Мне не терпится прожить с тобой жизнь.

Его улыбка ослепительная — такая яркая и редкая.

— Мне не терпится прожить жизнь с тобой, моя изумительная, — поцелуй, — дорогая, — поцелуй, — Руни.

Я смеюсь, восторгаясь, и пол буквально уходит из-под ног, когда Аксель подхватывает меня, и я обвиваю руками его шею.

— Кто-то в эту неделю налегал на исторические романы.

— Очень усиленно, — он нежно целует меня, сначала в висок, потом в щёку, потом в губы. — Зайдёшь внутрь?

— С удовольствием. Но потом, вечером, мы можем пойти домой?

— Конечно, — он склоняет голову, и его улыбка становится шире. — Ты назвала это домом.

Я сияю, моё сердце так переполняется и светится.

— Да.

Аксель бережно опускает меня на пол, берёт за руку и открывает дверь, где над нами висит омела. Остановив меня, он обнимает меня обеими руками и любит с поцелуем столь же мягким и тихим, как редкий снег, начавший падать с неба.

— Я люблю тебя, Руни, — шепчет он.

— Я люблю тебя, Аксель.

Он улыбается и снова берёт меня за руку, чтобы повести внутрь, но я упрямо остаюсь на месте, оттягивая его назад. Взглянув на меня, он всматривается в мои глаза, и мягкая улыбка согревает его лицо.

— Что такое? — спрашивает он.

— Я хочу, чтобы ты знал… Дом, да — это та хижина в лесах, которую я люблю. С кроватью, которую мы сломали, с питомцами, которых мы обожаем, и место, которое мы сделали нашим. Но в первую очередь, где бы ни была я, и где бы ни был ты, вот это дом, — положив ладонь на его сердце, накрыв его ладонью свою, я говорю ему с каждым поцелуем:

Здесь.

С тобой.

Навеки.

КОНЕЦ

История Акселя и Руни завершилась, но не волнуйтесь — вы увидите их вновь в истории Оливера!

1В английском языке есть устойчивое выражение «liar, liar, pants of fire». Его дословно можно перевести как «врунишка, врунишка, горящие штанишки».

2Лора Инглз-Уайлдер — автор детских книг про первопроходцев, осваивавших Дикий Запад.

3Кэндиленд дословно переводится как «земля конфет».

4Бранч (от сочетания слов breakfast+lunch, завтрак+обед) — что-то вроде второго завтрака, когда завтракать вроде поздно, а обедать рано. Еда тоже обычно представляет собой что-то среднее между этими приёмами пищи.

5Чтобы фраза Руни не прозвучала странно, стоит пояснить — здесь она сравнивает pannkakor и crepes (тонкие, ажурные французские блинчики, в которые часто потом заворачивают начинку). А до этого в главе использовалось нейтральное pancakes, что в американском английском может означать и толстые панкейки, и вообще любые блинчики.

6В американской системе обучения колледж — это что-то сродни бакалавриату. Можно закончить колледж и ограничиться этим (например, как Райдер, который после выпуска создал свой бизнес, или Уилла, которая пошла в профессиональный футбол). Но есть и профессии, которые требуют продолжения обучения. Руни после колледжа пошла на юрфак (law school), а Оливер планирует в медицинский (med school). Колледж для них был подготовительным этапом перед основным обучением.

7Sleepytime (дословно «время сна») — это название травяного чая для улучшения сна. Это не марка, т. к. подобный чай выпускается разными производителями, и у нас вроде тоже можно купить.

Content

Хлоя Лиезе
С тобой навеки

Глава 1. Руни

Глава 2. Аксель

Глава 3. Руни

Глава 4. Аксель

Глава 5. Руни

Глава 6. Аксель

Глава 7. Руни

Глава 8. Аксель

Глава 9. Руни

Глава 10. Руни

Глава 11. Аксель

Глава 12. Руни

Глава 13. Аксель

Глава 14. Руни

Глава 15. Аксель

Глава 16. Руни

Глава 17. Аксель

Глава 18. Аксель

Глава 19. Руни

Глава 20. Аксель

Глава 21. Руни

Глава 22. Руни

Глава 23. Аксель

Глава 24. Аксель

Глава 25. Руни

Глава 26. Аксель

Глава 27. Аксель

Глава 28. Руни

Глава 29. Аксель

Глава 30. Аксель

Глава 31. Руни