Пол Гэллико

Миссис Харрис едет в Париж. Миссис Харрис едет в Нью-Йорк

© Mathemata Anstalt, 1958

© Mathemata Anstalt, 1960

© Павел Вязников, «Миссис Харрис едет в Париж», пер. на русский язык, 1994

© Павел Вязников, «Миссис Харрис едет в Нью-Йорк», пер. на русский язык, 1999

© Александра Борисенко, предисловие, 2024ISBN 978-5-907784-03-1

© Livebook Publishing LTD, оформление, 2024

Предисловие Миссис Харрис в России

Пол Гэллико (1897–1976) завоевал мировую славу в сороковые годы, после того как выпустил в свет повесть «Белая гусыня». Он родился и вырос в Америке, но много жил в Европе, в частности – в Англии и во Франции. Воевал на Первой мировой, был кинокритиком, потом спортивным комментатором, но в конце концов решил посвятить себя писательству и написал более сорока книг. Был четырежды женат. Увлекался рыбалкой и фехтованием. История сохранила примечательный факт: в какой-то счастливый период жизни у него была собака и двадцать три кошки, о детях же биографы лишь туманно сообщают, что их было «несколько».

Джоан Роулинг сказала однажды, что Гэллико – один из любимых писателей ее детства и в «Гарри Поттере» можно найти отголоски его книг.

Однако российский читатель долго не знал этого удивительного сказочника – первые переводы Гэллико стали появляться в периодике в 1980-е годы (в 1983 году в газете «Литературная Россия» впервые вышла на русском языке легендарная повесть «Белая гусыня»; в переводе А. И. Пахотина она называлась «Белый гусь»). Отдельные книги Гэллико стали выходить только в годы перестройки. Зато ему очень повезло с русскими переводчиками – его всегда переводили по любви.

Первая книга Гэллико, которая стала по-настоящему популярной в России, – это «Томасина», сказка о кошке, вышедшая в переводе Натальи Леонидовны Трауберг в 1991 году. Марина Аромштам пишет: «В тот момент российскому обществу неожиданно вернули возможность открытой религиозной жизни, и “Томасина” в переводе Натальи Трауберг воспринималась в интеллигентской среде как глубоко христианская книга».

Несколько произведений Гэллико, включая легендарную «Белую гусыню», перевел блестящий режиссер Олег Вениаминович Дорман.

Повезло с переводами и бесстрашной лондонской уборщице миссис Харрис, героине целых четырех новелл. Самая популярная из них первая – «Цветы для миссис Харрис» (1958 год, американское название – «Миссис Харрис едет в Париж»). Она неоднократно была экранизирована, последний раз в 2022 году; кроме того, по ней поставили мюзикл.

Книга, которую вы держите в руках, включает две повести. В одной Ада Харрис отправляется в Париж, а в другой – в Нью-Йорк; оба раза она на наших глазах пускается в отчаянные и, казалось бы, безнадежные авантюры, но выходит из них победительницей.

На русский язык обе повести перевел Павел Александрович Вязников. Впервые в России история о том, как миссис Харрис едет в Париж, была опубликована в журнале «Смена» в 1994 году. В том же году переводчик получил за эту работу премию журнала. В 1999 году Вязников перевел и вторую часть цикла – «Миссис Харрис едет в Нью-Йорк».

Однако повесть «Цветы для миссис Харрис» переводила также и Наталья Леонидовна Трауберг. Вышел этот перевод в 2008 году, но когда он был сделан, сказать трудно: Наталья Леонидовна часто переводила важные для нее книги без надежды на публикацию, иногда они распространялись в самиздате – это были во всех смыслах слова миссионерские переводы, с соответствующей свободой интерпретации оригинала.

Перед издательством «Лайвбук» встал нелегкий выбор. С одной стороны, имя Гэллико для русского читателя прочно связано с Натальей Леонидовной, которая много переводила Гэллико. С другой, издать под одной обложкой переводы Трауберг и Вязникова оказалось невозможно – слишком разный у этих двух переводчиков подход к тексту. Речь миссис Харрис – как и речь автора – слишком сильно менялась бы от повести к повести. Так что издательство приняло поистине мудрое решение: пусть будет и то и другое.

В настоящий сборник, объединивший две повести, вошли переводы Павла Вязникова – полные, без сокращений, точно следующие оригиналу, но при этом живые и изобретательные.

А несколько сокращенный и более вольный перевод Натальи Леонидовны Трауберг с ее характерной интонацией будет издан отдельно – для тех читателей, которые привыкли, что Пол Гэллико говорит ее голосом.

Кажется, и сама миссис Харрис осталась бы довольна таким смелым и необычным решением.

Александра Борисенко

Миссис Харрис едет в Париж

Представительницам славного племени уборщиц, которые ежедневно приводят в порядок Британские острова, с любовью посвящается эта книга

Дом Диор[1] – это, без сомнения, действительно Дом Диор. Однако все персонажи этой книги с обоих берегов Ла-Манша, столь же несомненно, будучи плодом авторского воображения, в реальности не существуют и не имеют сходства с какими-либо реальными прототипами.

П. Г.

1

Низенькая худая женщина с румяными, как яблочки, щечками, начавшими уже седеть волосами и хитрыми, если не сказать плутоватыми глазками, приникла к иллюминатору «Вайкаунта» Британских европейских авиалиний, следующего рейсом Лондон – Париж. Когда с ревом и гулом самолет оторвался от взлетной полосы аэропорта, ее душа взлетела вместе с ним в волнении и ликовании. Да, она волновалась – но ничуть не боялась, ибо была твердо уверена, что теперь ей ничего не грозит. Она была охвачена благословенным вдохновением тех, кто вышел в полный приключений путь, дабы добыть предмет своей мечты.

Она была одета опрятно и очень себе нравилась в несколько поношенном твидовом пальто и безукоризненно чистых коричневых нитяных перчатках; кроме того, она прижимала к себе потертую сумочку из коричневой же искусственной кожи. И правильно делала, между прочим, поскольку в сумочке лежали не только десять однофунтовых банкнот (сумма, дозволенная к беспрепятственному вывозу из Соединенного Королевства), но и тысяча четыреста долларов США – свернутые в тугой рулон бумажки по пять, десять и двадцать долларов. Рулон был стянут широкой аптечной резинкой.

Где в полной мере проявилась ее кипучая натура – так это в шляпке. Воистину потрясающая шляпка из зеленой соломки; спереди на ней была укреплена на гибком стебельке огромная нелепая роза, которая все время кивала туда и сюда, как будто повинуясь лежащей на штурвале руке пилота – самолет как раз разворачивался и набирал высоту.

Любая лондонская домохозяйка, хоть раз пользовавшаяся услугами уникальной породы «уборщиц по найму» – да что там, любой англичанин! – сразу сказали бы, только глянув на женщину с розой: «Женщина в такой шляпке не может быть никем иным, как лондонской уборщицей!..» – и, что самое главное, они были бы абсолютно правы.

В списке пассажиров она фигурировала как миссис Ада Харрис (как истинная кокни[2] она, естественно, произносила это как «Аррис») – номер пять по Уиллис-Гарденз, Баттерси, Лондон, ЮЗ2[3], – и была она, действительно, уборщица, вдовая, одинокая, с клиентурой в фешенебельных районах Итон-сквер и Белгравии.

До волшебного мига, в какой «Вайкаунт» поднял ее с поверхности нашей бренной земли, жизнь ее была полна бесконечной черной работы, все радости которой составляли лишь не слишком частые посещения кино, паба на углу да, совсем уже редко, мюзик-холла.

Мир миссис Харрис, приближавшейся уже к шестому десятку, был весьма запущен и грязен. Не раз и не два – а пять-шесть раз на дню открывала она двери чужих ей домов и квартир доверенными ей ключами, и за этими дверями представали перед ней горы грязной посуды в раковине, целые акры несвежего и скомканного постельного белья на незастеленных кроватях, разбросанная одежда, мокрые полотенца на полу ванной, невылитая из стакана вода для полоскания, вещи, которые надлежало собрать и сдать в стирку, и, разумеется, полные окурков пепельницы, пыль на столах и зеркалах – словом, вся грязь, какую только могут оставить за собой двуногие поросята, уходя по утрам из дома.

Миссис Харрис убирала эту грязь, потому что такова была ее профессия, которой она зарабатывала на жизнь. Но не только поэтому. Для многих уборщиц, а для миссис Харрис в особенности, их работа заключает в себе возможность гордиться приведенными в порядок домами почти как своими. Это созидательный труд, в котором действительно можно находить удовлетворение. Она приходила в квартиры, достойные называться разве что свинарниками, – а, уходя, оставляла их убранными, сверкающими и пахнущими чистотой. То, что она в следующий раз вновь заставала эти комнаты в состоянии первозданного хаоса, мало ее беспокоило. Она получала свои три шиллинга в час и вновь превращала свинарник в безупречно чистый дом.

Вот такова была профессия и жизнь невысокой пожилой женщины – одной из трех десятков пассажиров, летящих этим утром в Париж.

Разворачивающаяся под крылом самолета зеленая с коричневым рельефная карта Британии уступила место взъерошенной ветром голубизне Ла-Манша. Миссис Харрис с интересом глядела вниз: игрушечные домики и фермы сменились поджарыми телами танкеров и сухогрузов. Миссис Харрис вдруг ясно осознала, что покидает Англию и вот-вот окажется в чужой стране, среди иностранцев, которые говорят по-иностранному и, насколько она слышала, весьма аморальны, жадны, едят улиток и лягушек и склонны к «преступлениям на почве страсти» и расчлененным трупам в чемоданах. Нет-нет, она не боялась, ибо слову «страх» нет места в словаре английской уборщицы, – она лишь укрепилась в готовности быть настороже и не допускать никаких безобразий. В Париж ее влекло дело необычайной важности, и она надеялась осуществить свои намерения, общаясь с французами так мало, как только возможно.

Здоровый британский стюард подал ей здоровый британский завтрак – причем не взял за него ни пенни, сообщив, что завтрак она получает бесплатно, с наилучшими пожеланиями от авиакомпании. Это было приятно.

Позавтракав, миссис Харрис вновь прильнула к иллюминатору (разумеется, сумочку она не выпускала из рук ни на миг). Проходя мимо нее, стюард сообщил:

– На некотором расстоянии справа от нас вы можете увидеть Эйфелеву башню.

– Ну-ка… – пробормотала миссис Харрис, всматриваясь вдаль.

В следующий миг она нашла иголку, торчащую из лоскутного одеяла крыш и труб, прошитого голубой лентой реки, по-змеиному протянувшейся через город.

– Чего-то она на картинках куда выше, – заключила она.

Пару минут спустя «Вайкаунт» без малейшего толчка приземлился во французском аэропорту. Настроение миссис Харрис поднялось еще сильнее. Мрачные пророчества ее подруги миссис Баттерфилд: «Эта чертова штуковина или взорвется в воздухе, или свалится в море и утонет с тобой вместе» не сбылись. Может, и Париж окажется не таким уж плохим местом. Тем не менее миссис Харрис решила впредь быть как можно более осторожной – и это решение только укрепилось после долгой поездки на автобусе из Ле-Бурже по чужим улицам с чужими домами и магазинами, предлагавшими чужие товары на бессмысленном и невнятном чужом языке.

Сотрудник Британских европейских авиалиний, чьей обязанностью было помогать пассажирам, теряющимся в суете аэровокзала Инвалидов в Париже, бросил один единственный взгляд на шляпку, на сумочку, на слишком большие туфли и, разумеется, на неподражаемые дерзкие (а говоря прямо, так и нахальные) глазки, и, конечно, сразу же поставил верный диагноз. «Боже всемогущий, – пробормотал он про себя, – лондонская уборщица! Что, ради всего святого, она делает в Париже? Неужели у них здесь настолько плохо обстоят дела с уборкой квартир?!»

Он заметил ее неуверенность, быстро заглянул в список пассажиров – и снова угадал. Подойдя к приезжей, сотрудник БЕА притронулся к козырьку и произнес:

– Разрешите помочь вам, миссис Харрис?

Умные жуликоватые глазки изучающе обежали его в поисках признаков морального разложения или иных заграничных штучек-дрючек. К некоторому разочарованию миссис Харрис, незнакомец был точь-в-точь похож на обычного англичанина. Поскольку же он был вежлив и на вид вполне безвреден, она осторожно ответила:

– О… да они тут, значит, могут все-таки говорить по-английски!..

– Ну… как же иначе, мадам. Я ведь и есть англичанин, – ответил сотрудник БЕА. – Однако большинство людей здесь знает английский хоть немного, так что вы не пропадете. Вижу, вы намерены вернуться в Лондон вечерним одиннадцатичасовым рейсом; куда вы хотели бы направиться сейчас?

Миссис Харрис поколебалась мгновение, не будучи уверенной в том, насколько она может быть откровенна с незнакомцем, и твердо ответила:

– Я только хочу взять такси – если вы не против, конечно. У меня есть десять фунтов.

– Прекрасно, – кивнул человек БЕА, – но вам лучше обменять часть ваших денег на французскую валюту. Один фунт приблизительно равен тысяче франков.

В окошечке обменного пункта несколько солидных зеленых фунтовых банкнот превратились в тонкие, непрочные, мятые, потертые и грязные, даже надорванные синие бумажки с цифрами «1000» и горсточку каких-то скользких, точно засаленных, алюминиевых монет самого несерьезного вида, номиналом в сто франков.

Вид этих, с позволения сказать, денег привел миссис Харрис в справедливое негодование.

– Это, по-вашему, деньги? Монеты-то, гляньте, один в один как фальшивые!

Человек БЕА улыбнулся.

– В каком-то смысле они действительно не вполне настоящие, но выпускать их может только правительство, и французы еще не сообразили, что к чему. Так что эти деньги пока сходят за настоящие, – он провел ее сквозь толпу, помог подняться по пандусу и усадил в такси.

– Итак, куда вам ехать? Я переведу ему.

Миссис Харрис уселась, гордо выпрямив худую от долгой и нелегкой работы спину: розовый цветок на шляпке указывал строго на север, на лице – спокойствие, достойное герцогини; только бегающие глазки выдают волнение.

– Скажите ему везти в магазин одежды Кристиана Диора, – велела она.

Сотрудник авиакомпании уставился на нее, не в силах поверить своим ушам.

– Прошу прощения, мадам?..

– Вы же слышали – одежный магазин Диора!

Да, представитель БЕА ее прекрасно слышал, однако его мозг, привыкший справляться с любыми осложнениями и диковинными проблемами, никак не мог уловить связь между лондонской уборщицей – бойцом огромной армии, каждое утро выходящей на сражение за чистоту, вымывающей грязь большого города из каждого дома и каждой конторы, – и самым изысканным, самым дорогим центром моды в мире. Поэтому он все еще медлил.

– Ну ладно, давайте-ка, переводите, – нетерпеливо скомандовала миссис Харрис. – Что тут такого? Или леди уже и не может поехать в Париж за платьем, а?

Потрясенный до глубины души сотрудник БЕА по-французски обратился к шоферу:

– Отвезете мадам в Дом Кристиана Диора на авеню Монтень. И предупреждаю – обсчитайте ее хоть на су, и больше вам в такси не работать – я прослежу за этим лично.

Когда такси с миссис Харрис на заднем сиденье отъехало от аэровокзала, сотрудник БЕА, покачивая головой, отправился на свое место в зоне прибытия. Он чувствовал, что теперь он действительно видел на свете все.

А миссис Харрис с колотящимся от радостного волнения сердцем катила в такси по улицам Парижа и, мысленно возвращаясь в Лондон, думала о том, сумеет ли миссис Баттерфилд справиться со всеми клиентами.

Дело в том, что клиентура миссис Харрис, будучи подвержена время от времени изменениям безо всякого предупреждения (то есть она могла неожиданно отказаться от одного из своих клиентов – и никогда наоборот), тем не менее оставалась вполне стабильной. Некоторым клиентам она посвящала несколько часов ежедневно, другие заслуживали ее забот лишь три раза в неделю. Она работала по десять часов в день – с восьми утра до шести вечера, ежедневно, кроме воскресенья, когда лишь самые избранные клиенты удостаивались ее внимания и когда она трудилась лишь полдня. И такого расписания миссис Харрис придерживалась пятьдесят две недели в году. Поскольку в сутках никогда не бывает больше двадцати четырех часов, миссис Харрис брала не более шести-восьми клиентов и притом ограничивала их географию фешенебельным районом Итон – Белгрейв-сквер; таким образом, раз приехав сюда утром, миссис Харрис могла просто переходить от подъезда к подъезду.

Среди ее клиентов был, например, майор Уоллес – холостяк, чей моральный облик был подорван, естественно, при прямом содействии миссис Харрис и к чьим частым и разнообразным любовным делам она проявляла живой интерес.

Нравилась ей и миссис Шрайбер – немного суматошная супруга представителя Голливуда, живущего в Лондоне, – нравилась американской теплотой и широтой натуры, проявлявшимися самыми разнообразными способами, в первую очередь интересом и заботой, которые миссис Шрайбер проявляла к самой миссис Харрис. Убиралась миссис Харрис и у элегантной леди Дант, жены богатого «промышленного барона», кроме лондонской квартиры владевшей загородным замком. В «Квин» и «Татлере» постоянно печатались снимки леди Дант на охотничьих и благотворительных балах. Этой клиенткой миссис Харрис гордилась.

Были и другие: белорусская графиня Вышинская – миссис Харрис любила ее, поскольку графиня была неподражаемо безумна; молодая супружеская пара; младший отпрыск знатной фамилии – миссис Харрис нравилась его квартира, полная красивых вещиц; разведенная миссис Ффорд Фулкс – неисчерпаемый кладезь сплетен и слухов о богатых бездельниках и высшем свете вообще; ну и несколько прочих, в том числе мисс Памела Пенроуз, молодая актриса, ведущая борьбу за свое признание с плацдарма двухкомнатной квартирки в старом доме.

И за всеми этими домами миссис Харрис ухаживала в одиночку, хотя в чрезвычайных обстоятельствах она могла положиться на помощь своей подруги и своего alter ego, миссис Вайолет Баттерфилд – тоже вдовы и тоже уборщицы. Правда, миссис Баттерфилд была склонна к довольно пессимистическому взгляду на жизнь и мрачным предсказаниям.

Миссис Баттерфилд, в противоположность маленькой, худой миссис Харрис, была высокой и довольно полной. Разумеется, у нее были свои клиенты – хотя, что было весьма удобно, в том же районе. Но подруги при необходимости нередко помогали друг другу.

Если одна из них заболевала, или какая-то иная причина не позволяла ей выполнять свои обязанности, второй всегда удавалось выкроить немножко времени и прибраться у клиентов подруги – по крайней мере, в достаточной степени, чтобы те не возмущались. Случалось, например, миссис Харрис слечь в постель с каким-нибудь недугом (а случалось это редко) – тогда она обзванивала клиентов, извещала их о такой катастрофе и утешала: «Ну да не волнуйтесь. Подружка моя, миссис Баттерфилд, она к вам заглянет, приберется; а завтра я выйду». Точно так же миссис Харрис выручала миссис Баттерфилд. Обе достойные дамы по характеру различались, как день и ночь, но оставались при этом надежными, верными и внимательными подругами, и полагали взаимную помощь в работе необходимой дружеской обязанностью. Дружба есть дружба – и этим все сказано. Полуподвальная квартирка миссис Харрис носила номер пять по Уиллис-Гарденз, миссис Баттерфилд жила в номере семь – и редкий день они не ходили друг к другу в гости – поговорить, обменяться новостями и свежими сплетнями.

…Такси переехало через широкую реку – ту самую, которую миссис-Харрис видела из окна самолета, только теперь река казалась не голубой, а серой. На мосту шофер вступил в бурный диспут с коллегой – оба водителя кричали и ругались. Миссис Харрис по-французски не понимала, но интонации были достаточно красноречивы, и она довольно улыбнулась. Ее мысли сами собой обратились к мисс Памеле Пенроуз и к скандалу, учиненному последней по случаю намерения миссис Харрис взять выходной. Миссис Харрис даже особо обратила внимание миссис Баттерфилд на необходимость зайти к этой честолюбивой будущей звезде.

Может показаться странным, что миссис Харрис, при всей ее проницательности и умении судить о людях, любила мисс Пенроуз больше всех остальных своих клиентов. Девушка (чье настоящее имя, как узнала миссис Харрис из, конечно же, случайно попавшихся ей на глаза писем, было Энид Снайт) жила в маленькой квартирке, которая могла бы служить эталоном беспорядка.

Была Памела-Энид маленькой блондинкой с недурными формами, поджатыми губками и странно-малоподвижными глазами – казалось, эти глаза сосредоточены постоянно на одном предмете, и предмет этот – сама Памела. Фигурка, как сказано выше, у нее была отличная, и были еще у нее очаровательные ловкие ножки, никогда не оступавшиеся на трупах, по которым сия особа карабкалась к славе. На свете не было ничего, чего она не сделала бы ради своей карьеры – то есть того, что она карьерой называла: к настоящему времени оная карьера включала год или два в хоре и несколько эпизодических ролей в кино и на телевидении. И была мисс Снайт подленькой, вздорной, эгоистичной и безжалостной, а манеры ее иначе как отвратительными назвать было нельзя.

Но миссис Харрис относилась к мисс Снайт хорошо, ибо прекрасно понимала жгучее, безумное, голодное желание девушки быть кем-то, чем-то, вырваться из повседневной борьбы за существование и подняться над ней, урвать для себя от жизни что-то хорошее.

До того, как саму миссис Харрис охватило желание, которое привело ее в Париж, ей не приходилось испытывать ничего подобного стремлениям Энид Снайт – но понимала она девушку очень хорошо. Правда, жизнь миссис Харрис была подчинена борьбе не за видное место в жизни, а за обыкновенное выживание, но борьбу вели обе и были этим похожи. Ведь и миссис Харрис пришлось самой заботиться о себе, когда, лет двадцать назад, ее муж скончался, оставив ее без гроша, а пенсии вдовы ей никак не хватало.

А кроме того, мисс Снайт – или мисс Пенроуз, как все же предпочитала называть ее миссис Харрис, – окружало обаяние сцены, и против этого обаяния Ада Харрис устоять не могла.

Дело в том, что титулы, богатство, важные должности и положение в обществе не производили на миссис Харрис никакого впечатления – но очарование всего, что было связано со сценой, телевидением и кино, имело над нею огромную власть.

И она, конечно же, никак не могла знать, насколько тонки ниточки, связывающие мисс Пенроуз с миром муз, и что та была не только скверной девчонкой, но весьма и весьма посредственной актрисой. Миссис Харрис было достаточно того, что голос Памелы время от времени звучал по радио, а иногда она даже проходила через телеэкран в переднике и с подносом в руках. Миссис Харрис с уважением относилась к битве, которую вела маленькая блондинка, терпела ее выходки, каких не потерпела бы ни от кого другого, и даже всячески ее ублажала…

– Далеко еще? – прокричала миссис Харрис.

Шофер, не сбавляя скорости, снял обе руки с руля, замахал ими, обернулся к пассажирке и закричал в ответ что-то по-французски. Миссис Харрис, разумеется, ничего не поняла, но улыбка под моржовыми усами была достаточно дружелюбной и успокаивающей, так что она откинулась на мягкое сиденье и принялась терпеливо ждать прибытия к месту, куда давно стремилось ее сердце. И пока машина ехала, миссис Харрис вспоминала цепь странных событий, которая привела ее сюда.

2

Все началось несколько лет назад, когда, убирая в доме леди Дант, миссис Харрис открыла гардероб, чтобы навести в нем порядок, и перед нею предстали два платья. Одно было осколком рая из шелка цвета слоновой кости и кремового, с кружевами прозрачного шифона; второе – застывшим взрывом, созданным из гладкого алого шелка и того же цвета тафты, и его украшали пышные алые банты и не менее пышный красный искусственный цветок. Миссис Харрис стояла как громом пораженная – никогда в жизни не приходилось ей видеть что-либо столь совершенно прекрасное.

Какой бы бесцветной и унылой ни могла бы показаться ее жизнь, мисс Харрис всегда стремилась к прекрасному, к ярким краскам и красивым формам. Эта тяга к красоте нашла свое выражение в любви к цветам. У миссис Харрис были, как говорит поговорка, «зеленые пальцы», и природный дар, соединяясь с умением, позволял ее любимцам благоденствовать там, где у всякого другого они бы просто не выжили.

За окнами ее полуподвальной квартирки размещались два ящика с геранью – любимыми ее цветами; а в комнате и на кухне повсюду, где находилось место, стояли горшочки все с той же геранью, мужественно цветущей в этих условиях; иногда, впрочем, это была не герань, а гиацинт или тюльпан, купленные на заработанный тяжелым трудом шиллинг.

Кроме того, не так уж редко кто-нибудь из клиентов отдавал ей слегка подвядшие цветы из букетов; тогда миссис Харрис приносила их к себе и любовно выхаживала. Наконец, изредка – обычно весной – она позволяла себе купить немножко анютиных глазок, подснежников или анемонов. И пока у нее были в доме цветы, миссис Харрис не видела оснований серьезно жаловаться на жизнь. Цветы были ее прибежищем в мрачной каменной пустыне, где ей приходилось жить. К ним стоило возвращаться вечером и просыпаться по утрам.

Но теперь она стояла перед дивными творениями, висящими в гардеробе леди Дант; это была совсем новая красота, красота рукотворная, созданная художником-мужчиной, но коварно нацеленная прямо в женское сердце. В один миг миссис Харрис пала жертвой этого художника – в этот самый миг родилось в глубине ее души желание обладать подобным платьем. Это было бессмысленно: где бы она могла носить его? В жизни миссис Харрис не было места таким вещам. Но то была чисто женская реакция. Она увидела платье – и захотела иметь его, захотела с невероятной силой. Что-то внутри нее сразу же с томлением потянулось к удивительному платью; так младенец в колыбели тянется к яркой игрушке. Но в этот миг миссис Харрис не знала еще, как сильно и глубоко ее желание. Она просто стояла, восхищенная и очарованная, перед открытым гардеробом, опираясь на швабру, – в мешковатом запачканном комбинезоне, туфлях словно прямо с ноги клоуна из мюзик-холла, со свисающими на уши мокрыми прядями, – классический портрет уборщицы.

Такой и застала ее, войдя в комнату, леди Дант.

– О! – воскликнула она. – Так вы заметили мои новые платья?

И, видя позу и выражение лица миссис Харрис, леди Дант добавила:

– Вам они нравятся? Я еще не решила, которое надену сегодня вечером.

Миссис Харрис едва слышала леди Дант – ее полностью захватили и покорили удивительные, почти живые создания, сотканные из шелка, тафты, шифона, поражающие воображение комбинациями оттенков, содержащие какие-то хитрые каркасы, благодаря которым даже на вешалке они стояли как бы сами по себе…

– У-у-у-уу… – выдохнула миссис Харрис. – Ну вот это да!.. Красиво-то как!.. И должно быть, стоят кучу денег…

Леди Дант, конечно, не могла устоять перед искушением поразить воображение миссис Харрис: в конце концов, не так-то просто поразить лондонскую уборщицу, ибо известно, что лондонские уборщицы – наименее впечатлительные представительницы вида homo sapiens. Леди Дант всегда немножко боялась миссис Харрис – а тут подвернулась такая возможность сравнять счет. Поэтому она засмеялась своим ломким смехом и ответила:

– Н-ну, признаться, да. Вот это платье – «Ивуар», то есть «Слоновая кость», – стоило триста пятьдесят фунтов, а это – большое красное, оно называется «Обаяние», – около четырехсот пятидесяти. Я, видите ли, всегда покупаю платья от Диора. Так можно быть уверенным, что не ошибешься в выборе.

– Че-етыреста пятьдесят монет!.. – эхом повторила за ней миссис Харрис. – Да откуда только берутся такие деньги?..

Нельзя сказать, чтобы миссис Харрис была вовсе незнакома с парижскими модами, наоборот – она была постоянной и усердной читательницей старых журналов мод, которые иногда дарили ей клиенты, и слышала, конечно, такие имена, как Фат, Шанель, Баленсиага, Карпантье, Ланвен и Диор, – и последнее из этих имен зазвенело теперь, точно колокол, в ее жаждущей красоты душе.

Ведь одно дело – видеть платья на фотографиях, перелистывая глянцевые страницы журналов «Вог» или «Эль»: на снимках – неважно, цветных или черно-белых, – это были просто платья. Красивые – да, но платья настолько же вне ее мира и ее досягаемости, что и, скажем, луна или звезды. И совсем иное дело – увидеть такое платье въяве, насладиться каждым совершенным стежком, потрогать ткань, обонять аромат, восхититься – и почувствовать вдруг, что тебя снедает огонь страстного желания обладать этим платьем.

Правда, сама миссис Харрис не успела еще осознать, что в ее ответе леди Дант уже прозвучала решимость обладать чудесным платьем. На самом-то деле, ее слова «откуда только берутся такие деньги» следовало понимать как «откуда я возьму такие деньги?..». Ответа на этот вопрос, конечно же, не было. Вернее, был, но один. Такие деньги можно надеяться выиграть. Но подобный выигрыш был опять-таки столь же недостижим, что и луна…

Леди Дант была до крайности довольна впечатлением, какое, казалось, ей удалось произвести на миссис Харрис. Она даже сняла по очереди оба платья с вешалки и приложила к себе – показать, как примерно должны выглядеть создания Диора на своей хозяйке. Более того, она разрешила уборщице пощупать материал (ибо работящие руки миссис Харрис были безупречно чисты от воды, мыла, порошков и паст) – и маленькая лондонская уборщица коснулась платьев так благоговейно, как если бы это был сам Святой Грааль[4].

Откуда было знать леди Дант, что в этот самый миг миссис Харрис осознала наконец, что превыше всего на земле и на небе она мечтает обладать платьем от Диора – чтобы такое же чудо висело в ее собственном шкафу. Исподволь улыбаясь, довольная собой леди Дант закрыла гардероб, но она не могла, конечно же, помешать миссис Харрис видеть в своем воображении то, что предстало только перед ней: красота, совершенство, абсолютная вершина искусства украшения, какого только может пожелать женщина. А миссис Харрис была женщиной ничуть не меньше, чем леди Дант или любая другая из дочерей Евы. И она хотела, хотела, хотела такое платье из самого дорогого магазина в мире – Дома мсье Диора в Париже.

Миссис Харрис была далеко не глупа. Ни на миг ей не пришла в голову мысль о возможности носить такое платье. Что-что, а свое место она знала. Место это она блюла, и горе тому, кто на него покусился бы. Конечно, ей приходилось трудиться, не разгибаясь, но зато она была вполне независима. Однако в ее мире не было места экстравагантности и пышным нарядам.

Все, чего она хотела, – это обладание; чисто женское желание иметь платье, повесить его в своем шкафу, знать, что оно висит там, пока ее нет дома, а вернувшись, открыть дверцу шкафа и увидеть платье, ожидающее хозяйку. Платье, изысканное, совершенное на взгляд и на ощупь, а главное – идеальный объект для обладания. Словно все, чего ей не пришлось увидеть из-за рождения в ее классе и жизни в бедности, могло быть восполнено обладанием этим великолепным образцом женского убранства. Разумеется, та же огромная сумма могла бы быть представлена ювелирным украшением или, скажем, единственным крупным алмазом, но миссис Харрис алмазы не интересовали. Однако то, что платье может выражать подобную невероятную сумму, лишь увеличивало его притягательность и желание миссис Харрис завладеть им. Да, она понимала, что это желание бессмысленно… но от этого оно не уменьшалось.

И весь этот сырой, туманный день ее согревал образ виденных ею шедевров – и чем больше она о них думала, тем больше росло в ней стремление к ним.

Вечером, когда густой лондонский туман протек наконец унылым дождиком, миссис Харрис сидела в уютном тепле кухоньки миссис Баттерфилд – это был вечер, который подруги традиционно посвящали церемонии заполнения билетов еженедельной футбольной лотереи.

Сколько они себя помнили, и миссис Харрис, и миссис Баттерфилд каждую неделю вкладывали по три пенса в эту увлекательную общенациональную игру. Замечательно дешевую – по такой цене надежда, волнение и ожидание стоили всего по пенни каждое. И понятно: достаточно заполнить купон билета и опустить его в почтовый ящик – и до самого прихода разрушающей иллюзии тиражной таблицы корешок билета означал неслыханное богатство. Впрочем, настоящего разочарования не было, ибо подруги никогда всерьез не рассчитывали на выигрыш. Правда, миссис Харрис выиграла как-то тридцать шиллингов, а миссис Баттерфилд несколько раз получала свои деньги обратно – или, вернее, возможность бесплатно сыграть на следующей неделе. Но это было и все. Фантастические главные призы оставались завораживающими и воодушевляющими сказками, время от времени попадавшими на газетные страницы.

Поскольку миссис Харрис не интересовалась спортом и вдобавок не располагала свободным временем, позволяющим следить за успехами футбольных команд, а также принимая во внимание то очевидное соображение, что число возможных сочетаний и перестановок было весьма велико, она заполняла лотерейные билеты, руководствуясь единственно догадкой, случаем, и вдохновением свыше. Надо было предсказать результаты – «выиграли-проиграли-ничья» – более чем трех десятков игр; и метод миссис Харрис сводился к тому, что ее карандаш замирал над очередной клеточкой, напечатанной в билете таблицы, и она ожидала, пока что-либо не подскажет ей результат. Какой-нибудь внутренний импульс, догадку. Удача, как чувствовала миссис Харрис, была чем-то вполне материальным. Она, удача, витала в воздухе, изредка падая в руки того или иного человека чем-то вроде крупных хлопьев. Удачу можно было ощутить, пощупать, схватить, откусить от нее кусочек для себя; удача в какой-то миг была здесь – а в следующий она улетучивалась без следа. И вот, пытаясь поймать удачу, флиртуя с ней, миссис Харрис как бы настраивалась на волну неведомого. И если, вглядываясь в очередную пустую клеточку, она не чувствовала ничего особенного – того, что она называла озарением, – она помечала «ничью».

Так вот, в тот вечер подруги сидели в круге от лампы, и перед каждой лежал незаполненный билет и дымилась чашка чаю. Сегодня миссис Харрис казалось, что удача сгустилась вокруг нее плотнее, чем туман за окном. Прицелившись карандашом в первый квадратик – «“Астон Вилла” – “Болтон Уондерерз”», – миссис Харрис подняла взгляд на миссис Баттерфилд и заявила:

– Это – на мое платье от Диора.

– Твое – что, милочка? – переспросила миссис Баттерфилд, которая не вслушивалась как следует, потому что сама была привержена методу заполнения таблиц в состоянии транса и уже приближалась к этому состоянию – в нем она ощущала, как что-то щелкает в ее голове, и она начинала быстро, без пауз, заполнять клеточки.

– Мое платье от Диора, – повторила миссис Харрис и добавила так истово, словно самая страстность ее слов могла помочь ей выполнить ее намерение: – Я собираюсь купить платье Диора.

– Вот как, милочка?.. – пробормотала миссис Баттерфилд; ей не хотелось выходить из своего полукаталептического состояния, в которое она и входить-то только-только начала. – Это что – что-то новенькое в «Маркс энд Спаркс»?[5]

– «Маркс энд Спаркс»? Как бы не так! – ответила миссис Харрис. – Да ты что, никогда не слышала о фирме Диора?

– Как будто нет, милочка, не припомню, – ответила миссис Баттерфилд, все еще в полутрансе.

– Это самый дорогой в мире магазин, – сообщила миссис Харрис. – В Париже. И платья там по четыре с половиной сотни фунтов.

Миссис Баттерфилд с грохотом вывалилась из своего сатори[6]. Ее рот сам собой открылся, причем подбородки сложились один в другой на манер секций складного стаканчика.

– Четыре с половиной сотни чего?! – еле выговорила она. – Милочка, да ты спятила!..

Это последнее выражение несколько шокировало миссис Харрис – но сама энергичная его грубость, соединяясь с собственным могучим желанием миссис Харрис, быстро восстановила ее уверенность. Она сказала:

– У леди Дант такое висит в шкафу. Она его наденет сегодня на благотворительный бал – специально купила. И я ничего подобного в жизни не видела, разве только во сне да еще, может, в книжках и журналах.

Она немного понизила голос:

– У самой королевы и то, наверно, такого платья нет.

И добавила громко и твердо:

– А у меня – будет!

Вызванная потрясением ударная волна в душе миссис Баттерфилд понемногу начала успокаиваться, уступая место обычному ее практическому пессимизму.

– Да откуда тебе взять такую кучу денег? – осторожно спросила она.

– Вот отсюда, – решительно ответила миссис Харрис и постучала по лотерейному билету карандашом, словно для того, чтобы удача точно знала, чего от нее хотят и не ошиблась в выборе точки приложения сил.

Миссис Баттерфилд приняла это сообщение как должное: у нее самой давно был составлен список первоочередных приобретений на случай, если ее билет выиграет. Но она имела в виду другое.

– Я хочу сказать, милочка, что такие платья – не для нас с тобой, понимаешь? Не для таких, как мы, – мрачно сказала она.

Миссис Харрис страстно возразила:

– Да какое мне дело – для нас, не для нас?! Это просто самая красивая вещь, какую я вообще видела, и я намерена добыть ее!

Миссис Баттерфилд не сдавалась:

– Но что ты будешь делать с платьем, когда купишь?..

Это заставило миссис Харрис на миг замереть: дело в том, что до сих пор она не задавалась мыслью о том, что она будет делать с таким шедевром после того, как сумеет заполучить его. Все, что она знала, – это что она хочет это платье, хочет его с невероятной силой – и поэтому все, что она могла ответить, было:

– Это будет мое платье! Оно просто у меня будет, и все!

Ее карандаш вернулся к первой клетке на отрывном купоне билета. Она сосредоточилась на этой клетке и повторила:

– А теперь – к делу…

И без всякого колебания – словно ее рука повиновалась не ей, а чьей-то чужой воле – она принялась быстро заполнять строчку за строчкой: выиграют, проиграют, ничья, выиграют, выиграют, ничья, ничья, ничья, проиграют, выиграют – пока вся таблица не была заполнена. Никогда еще она не заполняла билет так быстро.

– Вот так, – сказала она.

– Удачи тебе, милочка, – отозвалась миссис Баттерфилд.

Ее так зачаровали действия подруги, что к собственному билету она проявила лишь весьма поверхностное внимание, и тоже заполнила его довольно быстро.

Все еще чувствуя вдохновение, миссис Харрис воскликнула:

– Бросим их в ящик сейчас же, покуда я чую свою удачу!

И они надели пальто, и повязали головы косынками, и вышли в капающий дождем туман, к красному ящику, мокро поблескивающему под уличным фонарем. Миссис Харрис на секунду прижала конверт к губам и прошептала:

– На мое платье от Диора… – и решительно протолкнула конверт в щель, прислушиваясь к его падению в недра Британской почтовой службы. Миссис Баттерфилд опустила свой конверт с куда меньшей уверенностью.

– Не жди ничего и не придется разочаровываться – вот мой девиз, – сообщила она.

И подруги вернулись к своему чаю.

3

Поразительную новость, которая воистину потрясла мир, первой узнала в то воскресенье не миссис Харрис, а миссис Баттерфилд. Дрожа от волнения каждым фунтом своего обильного тела, ворвалась она в кухню подруги; при этом миссис Баттерфилд едва могла говорить и находилась в одном шаге от апоплексического удара.

– Ми-ми-милочка… – запинаясь, выговорила она наконец, – милочка, ЭТО СЛУЧИЛОСЬ!..

Миссис Харрис в это время как раз гладила свежевыстиранные сорочки майора Уоллеса (между прочим, это был один из методов, которыми она развращала его). Не отрываясь от тонкой работы по выглаживанию воротничка, она пробормотала:

– Спокойнее, дорогая, спокойнее, не то тебя хватит удар… И что же случилось?

Задыхаясь и фыркая, точно гиппопотам, миссис Баттерфилд помахала газетой:

– Ты… ВЫИГРАЛА!

Значение этих слов миссис Харрис поняла не сразу, потому что, вверив свою судьбу удаче, она затем выкинула лотерею из головы, но мало-помалу до нее дошел смысл выкриков, аханья и пыхтения миссис Баттерфилд, и утюг с грохотом грянулся оземь.

– Мое платье от Диора!!! – воскликнула миссис Харрис, и вот она уже обхватила талию подруги (непростая задача), и они, точно дети, закружились по кухне.

Затем, дабы не ошибиться, подруги сели к столу и, графа за графой и цифра за цифрой, сверили результаты субботних игр по своим билетам. Да, все сходилось. Не считая двух только ошибок, миссис Харрис все угадала верно. Значит, ей полагается приз. Большой приз, может быть, даже «джекпот» – в зависимости от того, угадал ли кто-нибудь столько же, сколько миссис Харрис, и не было ли еще более точных ответов. Но в одном они были уверены: платье от Диора – или, вернее, деньги на него – были у них в руках, ибо нельзя было представить, что приз за двенадцать верных ответов из четырнадцати может быть меньше нужной суммы, пусть даже большой.

Но подругам предстояло еще одно испытание: дождаться телеграммы, официально подтверждающей выигрыш миссис Харрис. Телеграмма должна была прийти в среду.

– Что останется после покупки платья, разделим пополам, – пообещала маленькая уборщица своей толстухе[7] подруге в приступе щедрости (и так бы она и поступила, конечно). Она уже видела себя шествующей по залам этого самого магазина Диора в окружении кланяющихся и суетящихся продавцов, с лопающейся от денег сумочкой в руках. Она будет идти от прилавка к прилавку, от вешалки к вешалке, мимо бессчетных дивных одежд, жестких от украшений из шелка, сатина, кружев, бархата и парчи; и вот, наконец, она находит самое красивое платье и приказывает: «Заверните вот это!..»

И все же, все же миссис Харрис, хоть и была оптимисткой от природы, не могла не подозревать, что без проблем, по крайней мере, не обойдется. Это чувство было естественным следствием не слишком легкой жизни и ежедневного нелегкого труда. И захотеть нечто великолепно-изысканное, но совершенно бесполезное, предмет роскоши из мира богачей, понадеяться на удачу в лотерее и немедленно выиграть – это была история из дешевой книжки. Опыт подсказывал, что так не бывает.

Но, с другой стороны, такое все-таки иногда случалось. Ей самой приходилось читать в газетах о подобных случаях… впрочем, что гадать? Оставалось только дождаться среды! И не имело смысла отрицать совпадение цифр. Она выиграла, это не видение, она многократно сверялась с таблицами… Платье от Диора будет принадлежать ей, а может, и еще много-много чудесных вещей – даже учитывая, что она поделит остаток выигрыша с миссис Баттерфилд. Ведь призовой фонд составлял ни много ни мало сто пятьдесят тысяч фунтов!

И так, в крайнем смятении, прошло три дня, и наконец пришла судьбоносная телеграмма из управления лотереи. Единственно лишь привязанность к подруге не дала миссис Харрис тут же вскрыть и прочесть телеграмму; она быстро оделась и побежала к миссис Баттерфилд. Та плюхнулась в кресло и покрепче схватилась за ручки в ожидании потрясения, но тут же принялась обмахиваться фартуком.

– Бога ради, читай его скорее, не то я просто помру от волнения! – воскликнула она.

И вот миссис Харрис дрожащими руками распечатала конверт и развернула телеграмму. Там сообщалось, что ее билет выиграл, и выигрыш составил сто два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов. Скверные предчувствия подтвердились: эта сумма была настолько меньше необходимой для превращения миссис Харрис в обладательницу заветного платья от Диора, что осуществление мечты фактически оставалось столь же далеким и невозможным, как и прежде. Даже попытки миссис Баттерфилд утешить ее (звучащие в стиле библейского Иова): «Ну-ну, милочка, в конце концов – это лучше, чем ничего; подумай, да всякий, наверно, был бы рад выиграть такие деньги» – не могли помочь разочарованной и убитой миссис Харрис, хотя она понимала прекрасно, что просто так уж устроена жизнь, что разочарование – это нормальное состояние человека.

Так что же случилось? Список выигравших, присланный через несколько дней по почте, все разъяснил. То была трудная неделя для футбольной лиги, со многими неудачами. И хотя ни один человек не угадал результаты всех четырнадцати игр, или хотя бы тринадцати, довольно большое число участников лотереи шло вровень с миссис Харрис – соответственно, каждый из них уменьшил ее долю.

Нет, сто два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов на дороге не валяются. И все же несколько дней у миссис Харрис лежал под сердцем холодный камень, и не раз просыпалась она ночью с чувством горечи и непролившихся слез – и вспоминала затем, что их вызвало…

Но первое разочарование прошло, и миссис Харрис пришла к мысли, что сто с лишним фунтов, выигранных в футбольной лотерее, – сто фунтов, которые она могла потратить на что захочет, – должны были бы положить конец безумной мечте о платье от Диора. Но не тут-то было. Все вышло наоборот. Ее стремление обладать этим платьем не угасло. Оно даже усилилось! Просыпаясь утром, она чувствовала печаль и опустошение, словно с ней случилось что-то плохое, или словно у нее что-то пропало; а сон лишь на время заглушал это чувство. Затем она вспоминала, что все дело в платье от Диора, о котором она мечтает… и которого у нее никогда не будет.

А вечером, допив чай и распрощавшись с миссис Баттерфилд, она ложилась в постель, которую делила со своими старыми друзьями – грелками, натягивала одеяло до подбородка и изо всех сил пыталась думать о чем-нибудь другом – например, о новой девушке майора Уоллеса, которая была представлена на сей раз в качестве племянницы из Южной Африки (все его девушки были племянницами, подопечными сиротами, секретаршами или же друзьями семьи), о последнем чудачестве графини Вышинской, которая вдруг пристрастилась курить трубку… Она пыталась сосредоточиться на самой любимой из «ее» квартир, на выражениях, которые употребила Памела Пенроуз, когда она разбила пепельницу. Она пробовала представить цветущий сад. Все напрасно! Чем больше старалась она думать о чем-нибудь другом, тем ярче вставало перед ее мысленным взором платье от Диора – и она лежала в темноте, дрожа и тоскуя по нему.

Даже погасив свет, когда только слабый отблеск уличного фонаря просачивался в окошко полуподвала, миссис Харрис глядела прямо через закрытую дверцу шкафа – и представляла висящее в шкафу платье. Цвет и материал менялись: иногда ей виделось платье из золотой парчи, иногда – из розового и алого шелка, а иногда – белое с кружевами цвета слоновой кости. Но всегда это было самое красивое и самое дорогое платье в мире.

Между тем платья, возжегшие ее диковинную мечту, перекочевали куда-то из шкафа леди Дант и более не могли поэтому причинять миссис Харрис танталовы муки. (Позже в журнале «Татлер» появилось фото леди Дант в платье «Обаяние».) Но миссис Харрис и не надо было более видеть эти платья. Желание обладать этим сокровищем уже прочно пустило в ней корни. Порой это желание было так сильно, что миссис Харрис засыпала в слезах, да и после этого оно продолжало терзать ее во сне.

Но вот как-то такой же бессонной ночью, неделю или две спустя, мысли миссис Харрис приняли новое направление. Она вспоминала, как заполняла пресловутый лотерейный билет и с какой уверенностью почувствовала, что этот билет выиграет ей желанное платье. Да, результат вполне совпадал с ее жизненным опытом, учившим, что жизнь полна разочарований. А с другой стороны, такое ли уж это разочарование? Сотня фунтов… нет, больше: сто два фунта, семь шиллингов, девять с половиной пенсов!

Но что может означать эта странно-некруглая сумма, какой знак судьбы несет она? (Надо сказать, что мир миссис Харрис был полон знаков судьбы, примет и указаний свыше.) Итак: платье от Диора стоит четыреста пятьдесят фунтов, и триста пятьдесят фунтов – сумма по-прежнему недосягаемая. Однако погодите-ка! Тут-то ее и озарило. Она включила свет и села в кровати, взволнованная разгадкой послания судьбы. Не трехсот пятидесяти фунтов не хватает ей до заветной суммы! Это в банке сотня; но ведь есть еще два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов, открывающие счет второй сотне. А когда у нее будет две сотни, третью набрать будет куда легче!

– Вот оно, – громко сказала миссис Харрис. – Я добуду его, даже если это займет весь остаток моей жизни!

Она вылезла из-под одеяла, взяла карандаш и бумагу и принялась считать.

Миссис Харрис никогда не покупала платья дороже, чем за пять фунтов. Эту сумму она и написала, поставив ее напротив абсолютно фантастического числа, выраженного как четыреста пятьдесят фунтов. Назови леди Дант цену фунтов так в пятьдесят-шестьдесят, вполне возможно, что миссис Харрис выбросила бы из головы мысль об этих прекрасных творениях, как из-за цены, которую она не была готова заплатить, так и из-за того, что это было бы платье другого класса.

Но самая невероятность суммы совершенно изменила дело. Скажите, какая сила заставляет женщину мечтать о шиншилловом манто, русских соболях, роллс-ройсе, драгоценностях от Картье или Ван Клифа и Арпельса, или о самых дорогих духах, ресторанах, о доме в самом дорогом районе и так далее? Сама недоступность и невероятность суммы делает эти вещи желанными для нее – свидетельством и гарантией драгоценности ее женственности и ее личности. Так и миссис Харрис чувствовала, что, если бы у нее было платье настолько прекрасное, что стоило четыре с половиной сотни фунтов, ей было бы не о чем больше мечтать на этом свете.

Карандаш миссис Харрис забегал по бумаге.

Итак: она зарабатывает три шиллинга в час. Работает десять часов в день, шесть дней в неделю; в году – пятьдесят две недели. Миссис Харрис подперла щеку языком и, старательно перемножая цифры, вскоре высчитала, что ее годовой заработок составляет четыреста шестьдесят фунтов, то есть в точности равен стоимости желанного платья, плюс дорога в Париж и обратно.

Затем, с той же энергией и решимостью, миссис Харрис принялась за второй столбик цифр. Сюда вошли: квартплата, налоги, еда, лекарства, обувь и все прочие необходимые расходы, какие она только могла вспомнить. Третья часть работы – вычитание – была по-настоящему мучительной. Ей предстояли годы строгой экономии. Как минимум два года, а то и три, если только ее не посетит еще раз удача в лотерее или не обрушится дождь чаевых. Однако полученные цифры не пошатнули ни ее уверенности, ни ее решительности.

– Оно будет моим, – заявила миссис Харрис.

Она уснула сразу, мирно, как девочка, – а проснувшись поутру, ощутила не грусть, а волнение и решительность, словно путешественник перед долгим и удивительным приключением.

О своих намерениях миссис Харрис объявила на следующий день, вернее, вечер. Они с миссис Баттерфилд должны были пойти в кино (обычное еженедельное мероприятие); миссис Баттерфилд появилась в девятом часу, одетая по холодной погоде в пальто, и была поражена, обнаружив миссис Харрис на кухне, совершенно не готовую к походу и углубленную в изучение брошюрки под названием «ЗАРАБАТЫВАЙТЕ НА ДОМУ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ».

– Мы опоздаем, милочка! – увещевающе воззвала она.

Миссис Харрис виновато взглянула на подругу.

– Я не иду, – ответила она.

– Не идешь в кино?! – эхом отозвалась миссис Баттерфилд. – Но это ж Мэрилин Монро!

– Ничего не поделаешь. Я не могу идти. Я экономлю.

– Господи помилуй! – воскликнула миссис Баттерфилд, на которую время от времени тоже накатывалось желание экономить. – И на что ты копишь?

Миссис Харрис пришлось сглотнуть, прежде чем она сумела ответить:

– На… мое платье от Диора.

– Боже мой, ты все-таки спятила, милочка! По-моему, ты говорила, что платье это, чтоб ему пусто было, стоит четыреста пятьдесят монет!

– А у меня уже есть сто два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов, – напомнила миссис Харрис. – И я скоплю остальное.

Миссис Баттерфилд покачала головой, и ее подбородки колыхнулись.

– Что у тебя точно есть, так это характер, – заметила она. – Вот я бы так не смогла! Вот что, милочка, пошли в кино – сегодня я плачу.

Но миссис Харрис была непреклонна.

– Не могу, – возразила она. – Ведь я не смогу потом заплатить за тебя!

Миссис Баттерфилд тяжело вздохнула и принялась расстегивать пальто.

– Ну что ж, делать нечего, – проговорила она. – В конце концов, Мерилин Монро еще не все в жизни. Чашечка чаю и хороший разговор ничуть не хуже. Ты слыхала, лорда Клеппера опять арестовали? Все та же история. Я ведь убираюсь у его племянника на Халкер-стрит. Славный мальчик; вот с ним все в порядке – не то, что дядюшка!

Миссис Харрис приняла жертву подруги… но как могла незаметно посмотрела на чайницу, и взгляд ее был виноватым. Сейчас чайница была почти полна, но скоро станет негостеприимно пустой. Потому что чай был в списке расходов, подлежащих сокращению. Она включила плиту и поставила чайник.

Так начался долгий и трудный период экономии и скудной жизни, которая, впрочем, ничуть не отразилась на обычном расположении духа миссис Харрис – не считая лишь того, что она не могла уже позволить себе покупать время от времени горшочек цветов, и тем тщательнее лелеяла свои герани: ведь заменить их она уже не могла.

Она обходилась теперь без курения, хотя сигаретка-другая частенько скрашивала ее дни. И без джина. Ходила пешком, а не ездила на автобусе или подземке; а когда в туфлях появились дыры, она подложила в них сложенную газету. Отказалась от своих любимых вечерних газет и добывала новости и сплетни из мусорных корзин клиентов днем позже. Экономила на еде и одежде. Экономия на пище могла бы даже повредить ее здоровью, если бы не американка миссис Шрайбер. Миссис Харрис убирала у нее обычно в обеденное время, и миссис Шрайбер угощала уборщицу, предлагая ей, например, яичницу или какую-нибудь холодную закуску из холодильника.

Теперь она не отказывалась от этого угощения.

Но в кино ее больше не видели, как не видели и в «Короне» – пабе на углу. Она не пила чай, чтобы, когда придет черед миссис Баттерфилд быть ее гостьей, в чайнице что-нибудь было. Она почти совсем испортила глаза, выполняя плохо оплачиваемую надомную работу: по ночам она вшивала молнии на спинки дешевых блузок. Единственная роскошь, которую она теперь себе позволяла – были три пенса в неделю на футбольную лотерею… но, разумеется, молния отнюдь не спешила повторно ударить в то же место. Однако миссис Харрис не могла отказаться от лотереи. Листая выброшенные шестимесячной давности модные журналы, она следила за новинками Кристиана Диора (эта история происходила до того, как мэтр Диор неожиданно покинул наш мир). И ее постоянно поддерживала вера в то, что однажды – и не в таком уж отдаленном будущем – одно из этих удивительных, уникальных творений будет принадлежать ей.

И хотя миссис Баттерфилд по-прежнему полагала, что стремление обладать вещами, не приличествующими своей касте, до добра не доведет и миссис Харрис еще пожалеет о нем, – она преклонялась перед решимостью и мужеством подруги, поддерживала ее в чем могла и, разумеется, хранила ее тайну. Ибо миссис Харрис никого другого в свои планы и устремления не посвятила.

4

И вот как-то летним вечером миссис Харрис позвонила в дверь миссис Баттерфилд, будучи в состоянии возбуждения. Щечки-яблочки были куда румянее обычного, а маленькие глазки горели просто каким-то электрическим светом. По всему было видно, что ее охватило «предчувствие», и это предчувствие влекло ее сегодня на собачьи бега в Уайт-Сити – и она хотела, чтобы миссис Баттерфилд отправилась с ней.

– Проветриться хочешь, милочка? – обрадовалась миссис Баттерфилд. – Признаться, я и сама не прочь немножко прогуляться. Как твои сбережения?

От волнения голос миссис Харрис слегка охрип.

– Я накопила уже двести пятьдесят фунтов. Если их удвоить – я куплю свое платье уже на следующей неделе.

– Удвоить – или потерять, милочка? – озабоченно переспросила миссис Баттерфилд, верная своему пессимизму и всегда предпочитавшая смотреть на жизнь с теневой стороны.

– У меня предчувствие, – прошептала миссис Харрис. – Пошли – я плачу! – миссис Харрис ощущала не просто предчувствие, а, скорее, послание свыше.

Утром она встала с чувством, что наступил ее счастливый день, что сегодня Бог взирает на нее с небес дружелюбно и с обещанием содействия.

Надо сказать, что миссис Харрис познакомилась с Богом еще девочкой в воскресной школе, и с тех пор она сохраняла представление о Всевышнем как о чем-то среднем между нянюшкой, полисменом, магистратом и Санта-Клаусом: всемогущее существо с довольно изменчивым характером, но всегда интересующееся делами миссис Харрис. Она же всегда могла сказать, какое настроение сегодня преобладает у Всевышнего по тому, что происходит с ней лично. Она безропотно принимала кару, если чувствовала, что вела себя не вполне хорошо, – принимала ее как приговор суда. Если же миссис Харрис вела себя примерно, она ожидала заслуженной награды; в несчастьях она просила о помощи – и ожидала ее; а если ей везло, она была готова разделить успех с Господом. Иегова был ее личным другом и защитником, хотя ей приходилось быть с Ним настороже, как если бы Он был старым джентльменом, подверженным время от времени необъяснимым приступам непростительных шалостей.

Так вот, в то утро миссис Харрис проснулась с чувством, что с ней должно случиться нечто очень хорошее; она была уверена, что это нечто непременно связано с ее желанием обладать вожделенным платьем, – что сегодня Он поможет ей приблизиться к своей мечте.

Весь день, пока миссис Харрис чистила, мыла, протирала и мела, она старалась настроить себя на прием новых сообщений свыше, дабы узнать, в какой форме ей будет явлена обещанная награда. Когда же она добралась до квартиры мисс Памелы Пенроуз (которая, как всегда, пребывала в состоянии хаоса – квартира, разумеется… впрочем, и хозяйка тоже), среди прочего барахла на полу обнаружился вчерашний выпуск «Ивнинг Стандарт» – миссис Харрис просмотрела его и обнаружила сообщение о том, что сегодня в Уайт-Сити состоятся собачьи бега. Вот оно! Сообщение было принято и расшифровано. Оставалось лишь угадать собаку и сумму ставки, затем забрать выигрыш – и сразу в Париж!

Ни миссис Харрис, ни миссис Баттерфилд не были новичками в раю Уайт-Сити, но в этот вечер мизансцена, которая в обычных условиях взволновала бы их – овал трека, залитый электрическим светом, жужжание бегущего по треку механического зайца, летящие за ним собаки, толпы на трибунах и у касс, – была лишь средством, ведущим к заветной цели. Надо сказать, что к этому моменту и миссис Баттерфилд заразилась лихорадочным возбуждением подруги и семенила теперь в кильватере миссис Харрис – от трека к кассам, от касс к треку и обратно, без единого слова протеста. Они даже не заглянули в буфет ради обычной чашки чая и сосиски с булочкой – вот как обе дамы были захвачены предстоящим событием и желанием настроиться на подсказки свыше.

Они искали подсказку в списках участников, они разглядывали их самих – длинные, узкие, жилистые животные; подруги держали ушки на макушке, чтобы не пропустить ни капли информации, – это была последняя предосторожность, которая бывает так важна для достижения результата…

Стиснутая в толпе возле загончика, где выводили участников четвертого забега, миссис Харрис прислушивалась к разговору двух джентльменов спортивного вида. Первый из них сосредоточенно ковырял в ухе мизинцем и в то же время рассматривал программку.

– Значит, От-Кутюр.

Второй джентльмен, углубленный в аналогичные исследования недр своего носа, глянул на собак и отозвался:

– Номер шесть. А что эта чертовня значит – «От-Кутюр»?

Первый джентльмен оказался начитанным.

– Это французская сука, – объяснил он, вновь заглянув в программку. – Владелец Марсель Дюваль. Вообще не уверен, но, по-моему, от-кутюр – это что-то насчет платьев и мод, или как-то так.

Миссис Харрис и миссис Баттерфилд ощутили, как ледяные мурашки пробежали по их спинам. Они посмотрели друг на друга. Сомнений нет – вот оно. Они посмотрели на свои программки: да, вот имя собаки – От-Кутюр, владелец француз, еще кое-что из родословной… А табло сообщило, что ставки на От-Кутюр – пять к одному.

– Скорее! – воскликнула миссис Харрис, рванувшись к окошку кассы.

Она рассекала волны людского моря, словно эсминец, ведущий могучий линкор – миссис Баттерфилд. Задыхаясь, подруги ошвартовались у кассы.

– Что ты поставишь, милочка, – пятерку? – пропыхтела миссис Баттерфилд.

– Пятерку?! – фыркнула миссис Харрис. – Это с таким-то указанием?! Ну нет! Полсотни!

Услышав эту цифру, миссис Баттерфилд едва не лишилась чувств. Бледность захватила один за другим все три ее подбородка, ее затрясло от волнения.

– Пя-пя-пятьдесят… – шепотом, на случай если кто-то услышит о таком безрассудстве, еле выговорила она. – Пятьдесят фунтов!!!

– При ставке пять к одному это будет двести пятьдесят фунтов, – спокойно объяснила миссис Харрис.

Наконец, миссис Баттерфилд пришла в себя и к ней вернулся ее нормальный пессимизм.

– Но если она проиграет?..

– Она не проиграет, – невозмутимо отрезала миссис Харрис. – Как она может проиграть?

Тут они добрались до окошечка кассы, и глаза миссис Баттерфилд едва не вылезли из орбит, когда миссис Харрис открыла свою потертую коричневую сумочку, извлекла кошелек и объявила:

– Пятьдесят фунтов на Атку Тьюр, шестой номер, на выигрыш.

Кассир механически повторил:

– От-Кутюр, номер шесть, пятьдесят на выигрыш, – и затем, пораженный суммой, наклонился, чтобы посмотреть сквозь проволочную сетку на игрока, который делает столь крупную ставку.

Его глаза встретились с блестящими голубыми бусинками глаз миссис Харрис, и явление маленькой уборщицы исторгло у него восклицание: «Господи боже!» – которое он поспешно дополнил пожеланием: «Удачи вам, мадам», – и протянул в окошечко билет. Недрогнувшей рукой миссис Харрис приняла его – а вот миссис Баттерфилд вздрогнула, будто это была готовая ужалить змея. И подруги направились к треку, намереваясь лицезреть обещанное чудо.

Но лицезреть им пришлось короткую и ужасную трагедию. От-Кутюр вела в первом круге, и бежала она легко и ровно, выказывая все данные настоящей породистой леди… но на последнем повороте ее одолел неожиданный и непреодолимый зуд. И французская сука, выбежав на середину трека, уселась и чесалась, пока не достигла полного облегчения и удовлетворения. Когда же с зудом было покончено – точно так же было все кончено и с забегом, и с миссис Харрис.

И самым страшным была даже не потеря тяжело заработанных и с трудом сбереженных драгоценных пятидесяти фунтов; не столько сама эта потеря так удручила миссис Харрис и омрачила ее энтузиазм – сколько мысль о том, что этот проигрыш свидетельствовал, что верх взяла полицейская ипостась Бога, и что Он ею недоволен. Видимо, она неверно поняла Его намерения – или вся затея с игрой на бегах всецело принадлежала ей и Создателю она не понравилась, и Он ниспослал быстрое и неотвратимое наказание в облике блохи. Значит ли это, что Он не желал, чтобы миссис Харрис получила свое платье? Было ли ее желание настолько глупым и несоответствующим ее положению, что Он решил продемонстрировать свое неодобрение?..

И миссис Харрис вернулась к своей работе, но мысль о Господнем недовольстве не оставляла ее… и тем сильнее было ее желание обладать платьем. Миссис Харрис была из тех, кто при необходимости готов спорить и со своим Создателем, хотя и без малейшей надежды на победу в борьбе с Ним. Он был всемогущ, а Его решения – окончательны, но это отнюдь не значило, что миссис Харрис обязана эти решения одобрять или безропотно принимать их.

На следующей неделе, возвращаясь однажды вечером после работы, миссис Харрис брела, опустив голову под бременем своего несчастья, – и вдруг заметила, как что-то блеснуло в сточной канаве под светом уличного фонаря, точно осколок стекла. Но когда она нагнулась, то обнаружила, что это была не стекляшка, а бриллиантовая брошь – причем, насколько она могла судить по платиновой оправе и по размеру камней, весьма ценная.

На сей раз миссис Харрис и думать не думала ни о каких «предчувствиях», «посланиях» и «указаниях». Она и задумываться не стала о том, что цена броши должна раз в десять превосходить цену вожделенного платья. Поскольку миссис Харрис была миссис Харрис, она отреагировала почти автоматически – иначе говоря, пошла в ближайший полицейский участок и сдала находку, присовокупив свое имя, адрес, а также место и обстоятельства, при которых обнаружила брошь.

Через неделю ее пригласили в тот же участок и вручили награду благодарной владелицы броши – двадцать пять фунтов стерлингов.

Так с души миссис Харрис спали тяготившие ее сомнения – суровый Судия на небесах снял свой судейский парик и прицепил его к щекам, превратив в бороду Санта-Клауса; теперь миссис Харрис легко могла понять все случившееся с ней, равно как и указания свыше. Он вернул половину проигранной суммы, дабы указать, что Он более не гневается на нее – и что, если она будет верить и упорно добиваться своего, она может получить свое платье; однако она не должна более пытаться играть на деньги, об этом говорили недостающие двадцать пять фунтов. Деньги надо зарабатывать честным трудом, потом и самоотречением. Что же! Преисполненная радости миссис Харрис была готова заплатить эту цену.

5

Вскорости, без особых усилий с ее стороны (ибо она верила, что кто чрезмерно любопытствует, тот может узнать слишком много), миссис Харрис узнала кое-что важное. А именно: таможенные правила запрещали вывоз из Великобритании более десяти фунтов стерлингов – и потому ни один французский магазин не примет оплату в фунтах. Значит, ей необходима другая валюта. Значит, если ей и удалось бы незаконно вывезти из страны четыреста пятьдесят фунтов, воспользоваться ими она не сможет. Да она и не стала бы нарушать закон, вывозя деньги.

Дело в том, что этический кодекс миссис Харрис был одновременно и строг, и практичен. Так, она готова была слегка сочинить – но не солгать; невинная ложь допускалась, но не ложь ради выгоды. Она не стала бы нарушать закон, но не возражала против того, чтобы толковать оный достаточно вольно. Она была безупречно честна – но никто не назвал бы ее ни святошей, ни раззявой.

Итак, фунты стерлингов были: а) запрещены к вывозу и б) бесполезны за рубежом в больших количествах; следовательно, нужно иное платежное средство. Миссис Харрис остановила выбор на американских долларах. Кстати же, был у нее и человек, к которому можно было обратиться с подобным делом, – хорошо относящаяся к миссис Харрис, легкомысленная и, между нами, не слишком умная американка – миссис Шрайбер.

Миссис Харрис изобрела себе американского племянника – постоянно безденежную личность без царя в голове, даже, можно сказать, полного недоумка. Этот племянник был не в состоянии обеспечить себя, и миссис Харрис вынуждена была (кровь родная – не водица!) поддерживать его. Она назвала недотепу-племянника Альбертом и поселила его в Чаттануге – это название встречалось ей в «Экспрессе». И миссис Харрис частенько и подолгу обсуждала обстоятельства дуралея-племянника с миссис Шрайбер. «Славный он мальчик, сын моей бедной покойной сестрицы. Славный, но, знаете, головой слабоват, бедняжка…»

Миссис Шрайбер, которая сама слабовато разбиралась в британском таможенном законодательстве, не видела причин не посодействовать такой милой женщине и хорошей помощнице, как миссис Харрис; и так как миссис Шрайбер была богата и не испытывала недостатка в долларах – во всяком случае, доллары у нее появлялись, как только в них возникала нужда, – фунты, медленно скапливавшиеся у миссис Харрис, постепенно превращались в американские доллары. Этот обмен стал обычным делом – более того, миссис Шрайбер платила миссис Харрис тоже сразу в долларах, и чаевые тоже давала долларами, и все были довольны.

Медленно, но верно – целых два года – сверток пяти-, десяти- и двадцатидолларовых купюр рос и увеличивался, пока одним прекрасным январским утром, пересчитывая свои финансы, миссис Харрис не обнаружила, что уже стоит на пороге осуществления своей мечты.

Она, конечно же, знала, что всякий житель Британских островов, выезжающий за рубеж, должен иметь правильно оформленный британский паспорт – и выяснила у майора Уоллеса в точности, куда и к кому обращаться (в письменной форме) для получения оного.

– Собираетесь за границу? – спросил он с некоторым удивлением, и с немалой тревогой, поскольку привык уже считать услуги миссис Харрис незаменимыми для своего комфорта и благополучия.

Миссис Харрис захихикала.

– Кто, я? Да куда б я поехала?..

И она быстренько произвела на свет новую родню.

– Это, знаете, для моей племянницы. Девочка едет в Германию, замуж выходить. Хороший мальчик – он там в армии служит.

На этом примере, между прочим, легко видеть, чем ложь невинная отличалась от лжи греховной для миссис Харрис. Выдумка, подобная вышеприведенной, никому не причиняла вреда; а ложь дурная есть нечто, измышленное ради нечестного получения преимущества в какой-либо ситуации.

И вот настал незабываемый миг – Паспортное бюро прислало ей «инструкции», требовавшие заполнить и прислать устрашающих размеров анкету, вкупе с «четырьмя фотографическими портретами заявителя размером два на два дюйма», и так далее.

– Представляешь, – делилась донельзя взволнованная миссис Харрис с миссис Баттерфилд, – я должна сфотографироваться! Им нужны мои фото для паспорта. Пойдем – я буду держать тебя за руку, чтобы так не волноваться.

Дело в том, что это был второй раз в жизни миссис Харрис, когда ей пришлось предстать перед стеклянным глазом фотоаппарата. Первый был в день ее свадьбы – но тогда у миссис Харрис была крепкая опора в виде крепкой руки крепкого водопроводчика (ныне покойного мистера Харриса), каковая и помогла ей пройти испытание.

То фото в рамочке с нарисованными на ней цветочками ныне украшало собой стол в ее тесной квартирке. На фото была изображена миссис Харрис, какой она была тридцать лет назад – миниатюрная, изящная девушка, чьи простые черты украшены свежестью юности. Волосы подстрижены в каре (а-ля Сассун) согласно тогдашней моде; муслиновое подвенечное платье, несколько напоминающее китайскую пагоду. В позе юной миссис Харрис уже проглядывал намек на мужество и независимость, которые она в полной мере проявила позже, овдовев. В лице ее читалась гордость за пойманного ею мужчину, который стоял теперь подле нее, – симпатичный юноша, невысокий, в темном костюме, с тщательно прилизанными волосами. Юноша, казалось, испытывал ужас перед своим новым положением.

И с тех самых пор никто не озаботился запечатлением образа миссис Харрис – а она и сама об этом не думала.

– Это ведь небось стоит кучу денег! – такова была реакция миссис Баттерфилд, по обыкновению смотревшей на мир с теневой стороны.

– Десять шиллингов за полдюжины, – доложила миссис Харрис. – Я читала объявление в газете. Если хочешь, я и тебе подарю одну карточку!

– Это будет так мило с твоей стороны, дорогая, – растроганно ответила подруга.

Она действительно так считала.

– Боже мой! – это восклицание вырвалось у миссис Харрис, пораженной новой мыслью. – Боже мой! – повторила она. – Если я иду фотографироваться – мне же нужна новая шляпка!

Два нижних подбородка миссис Баттерфилд, потрясенной этим откровением, задрожали.

– Да, милочка, – конечно, ты ее купишь… и это, конечно, будет действительно стоить кучу денег!

Миссис Харрис отнеслась к этому факту не только стоически, но даже с некоторым удовольствием.

– Ничего не попишешь. Ну да, у меня, по счастью, сейчас достаточно денег!

Подруги выбрали ближайший воскресный день, в каковой и почтили своим присутствием Кингз-Роуд, где и намеревались выполнить обе задачи – начиная, разумеется, со шляпки. Надо признаться, что миссис Харрис с первого взгляда влюбилась в выставленную на витрине шляпку. Но сначала она решительно от этой шляпки отказалась – та стоила целую гинею, а на полках были шляпки, выставленные для распродажи, по десять шиллингов и шесть пенсов, а некоторые так даже и по семь шиллингов шесть пенсов!

Но миссис Харрис не была бы лондонской уборщицей, не выбери она шляпку за гинею – ибо та была придумана, разработана и создана специально для миссис Харрис и ее коллег. Это было нечто вроде матросской шапочки, но изготовленной из зеленой манильской соломки; главным же достоинством сего произведения шляпного искусства была розовая роза на гибком стебле, укрепленном спереди. Миссис Харрис, разумеется, клюнула, ибо была задета ее любовь к цветам. Подруги зашли в лавочку, и миссис Харрис, как положено, перемерила шляпки всех фасонов и материалов, которые предположительно стоили в пределах допустимых затрат; но ее мысли и глаза все время возвращались к витрине с зеленой соломенной шляпкой. Наконец, не в силах более сдерживаться, миссис Харрис потребовала ее.

Миссис Баттерфилд, увидев ценник, ужаснулась.

– Господи! – воскликнула она. – Гинея! Милочка, это значит выбрасывать на ветер деньги, которые ты так долго копила!

Миссис Харрис надела шляпку – и дело было решено.

– Неважно! – яростно ответила она. – Я преспокойно могу лететь в Париж неделей позже!

Если фотоаппарат должен был запечатлеть ее черты на веки вечные, если сегодняшней фотографии суждено красоваться в паспорте, если на нее будут смотреть друзья, а миссис Баттерфилд получит ее, вставленную в маленькую рамочку, в подарок, – то миссис Харрис согласна сниматься только в этой шляпке, и ни в какой другой.

– Покупаю, – объявила она продавщице и отсчитала двадцать один шиллинг.

Из магазина она вышла гордая и довольная – в великолепной новой шляпке зеленой соломки. В конце концов, что такое какая-то гинея для человека, готового приобрести платье за четыреста пятьдесят фунтов!

Фотограф, снимавший на паспорта, был свободен, и вскоре миссис Харрис уже сидела перед холодным оком камеры, а фотограф, сгорбившись, рассматривал ее из-под своего черного покрывала. Затем он включил пышущую жаром батарею ламп, высветивших каждую морщинку, которую годы труда оставили на хитром и веселом ее лице.

– А теперь, мадам, – обратился наконец фотограф к заказчице, – если вы будете любезны снять вашу шляпку…

– Какого… да ни за что! – отрезала миссис Харрис. – Для чего ж, по-вашему, я покупала эту шляпку, если не для фото?

Но фотограф настаивал.

– Извините, мадам, но таковы правила. Паспортное бюро не принимает фотографии с головными уборами. Если угодно, я потом сниму вас и в шляпке – две гинеи за дюжину отпечатков.

Миссис Харрис не слишком вежливо объяснила фотографу, что тот может сделать с этими отдельными снимками за две гинеи, но миссис Баттерфилд утешила ее.

– Ничего, милочка, – сказала она, – ты ведь сможешь носить ее в Париже. Там все носят модные вещи.

…И вот четыре месяца спустя – или через два года, семь месяцев, три недели и один день после того, как миссис Харрис решила, что непременно станет владелицей платья от Диора, – миссис Харрис, решительную и полностью экипированную, включая зеленую шляпку с розовой розой, нервничающая миссис Баттерфилд провожала до автобуса к аэропорту. Кроме собранной великими трудами колоссальной суммы – цены платья – миссис Харрис имела при себе британский паспорт, билет в Париж и обратно, а также деньги, достаточные для самой поездки.

Составленный ею план включал: выбор и покупку платья, обед в Париже, осмотр местных достопримечательностей и, наконец, возвращение в Лондон вечерним рейсом.

Разумеется, все клиенты миссис Харрис были предупреждены о столь необычном событии, как ее дополнительный выходной, во время которого ее подменит миссис Баттерфилд. Все реагировали сообразно своей натуре и характеру. Так, майор Уоллес, естественно, несколько растерялся и даже был немного недоволен, ибо без помощи миссис Харрис не был способен найти даже свежее полотенце или носки. Но по-настоящему безобразный шум подняла актриса, мисс Памела Пенроуз.

– Но это же безобразие! – набросилась она на маленькую уборщицу. – Вы не можете! Я ничего не желаю слушать! Я же вам плачу! Назавтра я пригласила на коктейль очень важного продюсера. А вы, все уборщицы, все, все одинаковы! Вы думаете только о себе! Я-то думала, что после всего, что я для вас сделала, я могу рассчитывать на некоторую отзывчивость с вашей стороны!

В какой-то момент миссис Харрис испытала сильнейшее искушение рассказать, куда и, главное, зачем она едет. Но она сдержалась. Все же ее любовь к платью от Диора была слишком личным делом. Поэтому она лишь успокаивающе сказала:

– Ну-ну, милочка, нечего вам так выходить из себя. Моя подруга миссис Баттерфилд просто заглянет к вам завтра по дороге и приберет все как надо. Этот ваш продюсер и не заметит никакой разницы! Ладно, милочка, – желаю, чтобы он вам нашел хорошую работу, – весело закончила миссис Харрис и оставила миссис Пенроуз сердито сверкать очами в одиночестве.

6

Но все мысли о вздорной актрисе – как и все вообще мысли о недавнем прошлом – покинули миссис Харрис, как только с рывком и скрипом тормозов такси замерло, очевидно, прибыв к цели.

Огромное серое здание – Дом Диор – занимает целый квартал на широкой авеню Монтень, что начинается у Рон-Пуан на Елисейских Полях. У здания два подъезда: один выходит на саму авеню Монтень и ведет в бутик, где можно купить разные безделушки и аксессуары к платьям, по цене от пяти фунтов до сотни; а вот второй подъезд-то и есть главный, и он не для всех.

Таксист же счел, что необычную пассажирку надо доставить именно к этому, второму подъезду, через который в Дом Диор попадали лишь по-настоящему богатые клиенты, поскольку был уверен, что везет как минимум английскую графиню. В крайнем случае, просто миледи – рыцарственную даму. По той же причине он запросил с нее ровно столько, сколько показывал счетчик – и даже на чай взял лишь пятьдесят франков, памятуя о предупреждении представителя БЕА. После чего он распрощался с ней единственным известным ему английским выражением: «Хау ду ю ду!» – и укатил, оставив миссис Харрис на тротуаре перед тем самым местом, куда были направлены все ее мечты и устремления в последние три года.

В этот миг странное предчувствие ледяной сосулькой скользнуло под коричневый твид ее пальто. Перед нею было здание, ничем не напоминавшее магазин – такой, например, как «Селфридж» на Оксфорд-стрит, или «Маркс энд Спенсер», куда она обычно ходила за покупками. В магазине должны быть витрины с товарами и рекламой, манекены с жемчужными зубами и розовыми щеками, с руками, элегантно растопыренными так, чтобы выставленные наряды предстали в самом выгодном свете. Здесь же ничего этого не было – вообще ничего, кроме обыкновенных окон, занавешенных красивыми серыми шторами, да двери с железной решеткой за стеклом. Правда, на ключевом камне арки подъезда было высечено: «Кристиан Диор» – но это было и все.

Если бы и вы мечтали о чем-то так же долго и сильно, как миссис Харрис мечтала о платье от Диора, то вы поняли бы, что когда мечта наконец приближается к своему осуществлению, каждый миг, ведущий к этому осуществлению, воспринимается необычно остро и уже никогда не забывается.

И вот, стоя одна посреди чужого города, окруженная непривычным гулом чужих улиц и толпами иностранцев, возле огромного серого здания, похожего вовсе не на магазин, а на частный дом, миссис Харрис вдруг почувствовала себя одинокой, испуганной и заброшенной – и даже, несмотря на толстый рулон серебристо-зеленых американских долларов в ее сумочке, ей подумалось, что лучше бы ей было не приезжать… или что надо было, по крайней мере, попросить того любезного человека из аэропорта сопровождать ее; или пусть хотя бы таксист не уезжал и не бросал ее здесь одну…

Но тут, по счастью, проехала мимо машина из британского посольства – и вид маленького британского флага над ее крылом заставил миссис Харрис выпрямиться и вернул ей прежнюю решительность. Она вспомнила, кто она и откуда, глубоко вдохнула волнующие ароматы Парижа, слегка сдобренные бензиновой гарью, решительно толкнула дверь – и вошла.

Царивший за порогом аромат элегантной роскоши едва не заставил ее тут же выбежать из здания. Тут пахло так же, как в гардеробе леди Дант; так же, как пахли шубы и платья графини Вышинской (у которой миссис Харрис убирала от четырех до шести часов вечера); этот запах миссис Харрис иногда чувствовала, когда шла по тротуару, а кто-то открывал дверцу припаркованного рядом роскошного авто. Это был запах духов, мехов и шелка, кожи и бархата, драгоценностей и тонкой пудры. Этот запах и поднимался от толстых серых ковров, исходил от тяжелых серых драпировок, витал над широкой парадной лестницей, открывшейся перед миссис Харрис.

Да, то был запах богатства, и он заставил ее затрепетать и вновь подумать о том, что делает она, Ада Харрис, в этом дворце – вместо того, чтобы мыть посуду у миссис Ффорд Фулкс, или содействовать артистической карьере восходящей звезды сцены, мисс Памелы Пенроуз, путем наведения лоска на ее комнатку перед визитом очередного продюсера.

Она стояла в нерешительности, и ее ноги, казалось, врастали в ковер (в котором они утопали по щиколотку). Но затем она нащупала в сумочке гладкий толстый рулон денег и сказала себе: «Вот почему ты здесь, Ада Харрис. Это – деньги, которые говорят, что ты не хуже всех этих богачей. Так вперед, девочка!»

И миссис Харрис ступила на импозантную пустынную лестницу. Это было в половине двенадцатого утра.

На первой полуплощадке лестницы во вделанной в стену стеклянной витрине миссис Харрис увидела единственную серебристую туфельку; на втором повороте перед нею предстала такая же витрина с огромным флаконом духов «Диор». Но больше никаких признаков товаров; по-прежнему ничего не напоминало о привычных ей магазинах. Ни ломящихся витрин, ни суетливых толп покупателей, спешащих вверх и вниз по лестницам, как в «Маркс энд Спенсер» или в «Селфридж».

Наоборот, элегантная обстановка и царившая на пустынной лестнице атмосфера создавали впечатление частного дома – и притом дома самого богатого и аристократического. Да полно – туда ли она попала? Мужество собралось было вновь оставить ее, но она сказала себе, что рано или поздно она встретит здесь живую душу, которая поможет ей найти путь к платьям или, по крайней мере, объяснит, что она ошиблась дверью. Поэтому миссис Харрис решительно продолжала восхождение – и действительно, на площадке второго этажа она увидела красивую темноволосую женщину, на вид несколько старше тридцати; женщина сидела за столом и что-то писала. На ней было строгое черное платье, украшенное ожерельем в три нитки жемчуга; причесана женщина была гладко и аккуратно, ее черты говорили об утонченности, кожа безукоризненна – но внимательный взгляд видел, что женщина выглядит усталой и утомленной заботами, а под ее глазами пролегли глубокие тени.

Позади женщины, увидела миссис Харрис, открывался вход в большую комнату, за которой находилась еще одна; обе комнаты были выстелены такими же серыми коврами, что и лестница, на окнах висели изящные шелковые шторы, а из мебели присутствовали лишь серые с золотом кресла, поставленные в два ряда вдоль стен. Убранство комнат довершали высокие, от пола до потолка, зеркала в простенках – но здесь нечего было покупать и даже не на что смотреть.

У мадам Кольбер, управляющей Дома Диор, день начался скверно. Всегда добрая и вежливая, она вдруг дошла до ссоры – настоящей перебранки! – с мсье Фовелем, молодым (и красивым) руководителем финансового отдела, и хотя обычно мадам Кольбер благоволила к нему, когда сегодня она отослала мсье Фовеля наверх, в его владения, уши бедняги полыхали от обиды.

А всего-то и причин было, что вопрос мсье Фовеля об одном из клиентов, чьи счета чересчур долго не оплачивались. В любой другой день мадам Кольбер поделилась бы с главным бухгалтером полным и не лишенным юмора анализом привычек клиента, его идиосинкразий и его надежности – ибо раньше или позже, но все клиенты открывали перед ней душу.

Однако сегодня она просто-таки накричала на беднягу: что-де ее дело – продавать платья, а его – собирать за них плату; и что ей некогда проверять денежные дела клиентов и их счета. Это – дело финансового отдела!

Все утро она не только ограничивалась лишь самыми короткими репликами, но и шпыняла девушек отдела продаж; она даже позволила себе сделать выговор Наташе – лучшей манекенщице Дома Диор, модели-звезде, за опоздание на примерку, хотя мадам Кольбер прекрасно знала, что метрополитен и автобусы сейчас работают в условиях «медленной забастовки» – то есть ходят, но так медленно, как только возможно. Хуже всего было то, что прекрасная Наташá реагировала на выговор совсем не как примадонна – то есть не спорила и не отругивалась. Лишь две большие слезинки скатились из ее глаз.

Но и это не все: мадам Кольбер не была уверена, что не перепутала приглашения на вечернюю демонстрацию коллекции Дома и места приглашенных. Как глава отдела продаж, мадам Кольбер была главной и почти всемогущей хозяйкой второго этажа. Именно она рассылала приглашения на показы коллекций; именно она могла отказать в приглашении или дать его, именно она отсеивала шпионов конкурентов и любопытствующих попусту; именно она преграждала путь нежелательным особам. Она отвечала за рассадку гостей – задача столь же сложная, что и стоящая перед метрдотелем дорогого ресторана, ибо клиенты должны получить места, соответствующие их весу в обществе, титулу и толщине бумажника. Мадам Кольбер командовала парадом мод, во многом от нее зависел порядок, в котором творения Диора представали перед публикой; и это она была главнокомандующим целого батальона одетых в черные платья сотрудниц отдела продаж – размещала их на лестнице и в залах, следя за тем, чтобы веселая и склонная к сплетням продавщица работала с веселой сплетницей-клиенткой, чтобы молчаливая и респектабельная женщина помогала сделать выбор солидным клиентам, чтобы хорошо знающая английский и умеющая убеждать сотрудница оказалась возле гостей из Америки, а решительная и строгая продавщица с командными нотками в голосе подошла к немцам и так далее.

Разумеется, когда особа, наделенная такой властью, пребывает в дурном расположении духа, это сказывается очень и очень на многом – и на многих. А кризис, который переживала мадам Кольбер, был связан с ее супругом Жюлем, которого она любила и уважала – и эта любовь и уважение лишь увеличивались все те два десятилетия, которые они прожили вместе. Милый, добрый, честный, умный Жюль, в одном мизинце которого было больше ума, чем во всем Министерстве внешних сношений со всеми его орденскими розетками и связями в обществе. Но Жюлю не хватало одного качества, вернее – двух: умения пробивать себе дорогу и – этих самых связей.

Жюль происходил из небогатой семьи, начинал с низов и достиг своего положения исключительно благодаря уму и таланту. Но теперь всякий раз, когда открывались возможности занять лучший, более высокий пост, Жюлю отказывали – в пользу кандидата пусть с меньшим интеллектом, но зато с большими связями. А тот, заняв этот более высокий пост, беззастенчиво использовал интеллект Жюля в интересах своей дальнейшей карьеры. Как его супруга, мадам Кольбер была в курсе некоторых моментов французской политики и не могла не знать, что немало сложнейших проблем было разрешено благодаря уму и интуиции Жюля Кольбера. Но снова и снова открывающиеся вакансии занимали другие, менее достойные кандидаты, нанося все новые и новые удары по его оптимизму и энтузиазму. В этом году мадам Кольбер впервые заметила в муже признаки растущей безнадежности и мизантропии. Сейчас ему было пятьдесят – и впереди его не ждало ничего, кроме роли министерского мальчика на побегушках. Он был готов опустить руки – и ее сердце разрывалось при виде перемен в человеке, которому она целиком посвятила себя.

Недавно в Кэ д’Орсе[8] неожиданно скончался от порока сердца глава одного из крупных департаментов. Ходили слухи о том, кто займет его пост; Жюль Кольбер был одним из кандидатов, но…

Мадам Кольбер чувствовала почти отчаяние при виде того, как былая бодрость духа ее супруга все еще пытается пробиться сквозь тяжесть пессимизма, которую опыт взвалил на него. Он все еще находил в себе силы надеяться – но она видела, что коррупция вновь разобьет его надежды, и на этот раз все будет кончено – ее Жюль превратится в сломленного жизнью старика.

Вот какова была ноша, обременявшая сердце мадам Кольбер. Она помогала мужу – она работала, и ему не приходилось думать хотя бы о деньгах. Именно это привело ее на нынешний пост одного из руководителей Дома Диор. Но теперь она понимала – этого мало. Хуже того – в другой области она постоянно подводила мужа. Ведь жена дипломата или политика и сама должна быть дипломатом или политиком. Она должна держать салон, куда можно пригласить больших людей или тех, кто таковыми обещает стать в будущем; она должна постоянно уговаривать, льстить, интриговать, а при нужде – даже и отдаваться во имя карьеры супруга. Именно теперь такая помощь была бы поистине бесценна – плод созрел и готов был упасть в чьи-то руки, – но она никак не могла направить этот плод в руки Жюля. В этих кругах никого не интересовала ни она, ни ее муж!

Понимание этого почти сводило мадам Кольбер с ума, ибо она любила своего мужа и не вынесла бы его полного крушения – но она не могла и сделать хоть что-нибудь для предотвращения этого крушения, потому что не в ее силах было помешать кому-то, обладающему деньгами, влиятельной родней или политическими связями, получить место, по праву принадлежащее Жюлю. Она видела всю безнадежность любых своих усилий помочь мужу – и тяжесть, давившая на нее, теперь нередко отзывалась и на тех, кто ее окружал. Нельзя сказать, чтобы она не видела происходящих с ней перемен, но она жила словно в бесконечном кошмаре и была не в силах проснуться.

И вот, сидя за своим столом на площадке второго этажа и пытаясь сконцентрироваться на размещении гостей на вечернем показе, мадам Кольбер подняла взгляд от бумаг… и увидела диковинное явление, восходящее по парадной лестнице Дома Диор. Мадам Кольбер вздрогнула и провела рукой по глазам и по лбу, точно пытаясь прогнать галлюцинацию – если это была галлюцинация. Но куда там! Все было на самом деле, никаких галлюцинаций.

Одним из важнейших достоинств мадам Кольбер, как менеджера Дома Диор, было умение безошибочно и с первого взгляда распознавать уровень будущих клиентов и отделять настоящих покупателей от тех, кто мог лишь отнять время сотрудников Дома, – и под маской эксцентричных особ распознавать тугие бумажники. Но сейчас по лестнице шла женщина в поношенном, потертом пальто, перчатках неподходящего цвета, туфлях, которые за милю выдавали статус хозяйки, с кошмарной сумочкой из искусственной кожи и в дикой шляпке с подпрыгивающей розой – дурной сон служителя от-кутюр; и это зрелище поставило мадам Кольбер в тупик.

Она в несколько секунд мысленно перелистала картотеку клиентов, каких она знала. Если странное создание, взбиравшееся по лестнице, действительно было тем, чем казалось, – уборщицей (и тут вы можете по достоинству оценить инстинктивные суждения мадам Кольбер!), – то она должна была бы войти через служебный ход. Но в любом случае это было нелепо, потому что уборка завершилась еще прошлой ночью, после вчерашнего вечернего показа. Ну а клиентом Дома Диор эта особа не могла быть ни при каких обстоятельствах!

И все-таки мадам Кольбер подождала, пока явление не заговорит: она сознавала, что личные проблемы могли повлиять на ее суждения. И ей не пришлось долго ждать.

– А, милочка, вот вы где, – произнесло существо. – Вы не подсказали бы, куда тут идти к платьям?

– Платьям? – ледяным голосом переспросила мадам Кольбер на безукоризненном английском. – Каким платьям?

– Ну полно, милочка, – мягким укоряющим тоном сказала миссис Харрис, – вы что, сегодня с утра туговато соображаете? Где тут они вывешивают платья для продажи?

На минуту мадам Кольбер подумала, что эта невообразимая личность заблудилась в поисках магазина на первом этаже.

– Если вы ищете бутик…

Миссис Харрис наклонила голову, пытаясь понять незнакомое слово.

– Боти… что?.. Да нет же, никакие ботики мне не нужны. Я платье хочу купить, из этих, дорогих. Ну же, милочка, соберитесь: я приехала из самого Лондона купить у вас платье, и мне совсем некогда.

Теперь все было ясно. Действительно, иногда по лестнице поднималась ошибка – хотя никогда до сих пор такая ошибка не была столь явной и очевидной. Но в любом случае с ошибками надо было держаться твердо и строго. А собственные неприятности и огорчения сделали управляющую еще более холодной и твердой, чем обычно в подобных обстоятельствах.

– Боюсь, что вы обратились не по адресу. Мы не выставляем здесь платья. Наша коллекция демонстрируется приватным образом, по вечерам. Может быть, вам стоит посетить Галерею Лафайет…

Миссис Харрис совершенно растерялась.

– Какие такие галереи, – возопила она, – не нужны мне ваши галереи! Это Диор или нет?..

Прежде, чем строгая дама в черном успела ответить, миссис Харрис кое-что вспомнила. Она встречала слово «коллекция» в журналах мод, хотя и думала, что речь идет о благотворительности – что-то вроде воскресного сбора пожертвований[9].

Теперь природная сообразительность помогла ей разгадать загадку.

– Слушайте-ка, – сказала она, – а если я как раз и хочу посмотреть эту вашу коллекцию – что тогда?

Мадам Кольбер, желавшую лишь поскорее вернуться к своим делам и к мыслям о своих бедах, охватило нетерпение.

– Прошу прощения, – холодно сказала она, – но сегодня в салоне мест нет. Равно как и до конца недели.

И чтобы спровадить наконец это ходячее недоразумение, она воспользовалась обычной формулировкой:

– Если вы будете любезны сообщить название отеля, в котором остановились, то, возможно, на следующей неделе мы пришлем вам приглашение…

Праведный гнев воспламенил миссис Харрис. Она придвинулась на шаг к мадам Кольбер, и розовая розочка яростно закачалась в такт ее словам:

– Ничего себе! Вы, значит, еще когда-нибудь пришлете мне приглашение потратить мои денежки – денежки, которые, между прочим, достались мне нелегко: я и метелкой поработала, и щеткой, и тряпкой, и портила руки горячей водой с этими тарелками, – а вы говорите мне, что, возможно, на будущей неделе пришлете приглашение; а мне ведь сегодня в Лондон возвращаться! Нет, как вам это нравится?!

Роза угрожающе раскачивалась в футе от лица мадам Кольбер.

– Вот что, мисс гордячка, – смотрите; если вы думаете, что у меня нет денег, чтобы заплатить за то, что я хочу, – ВОТ!

И с этим миссис Харрис открыла свою старенькую сумочку из искусственной кожи и перевернула ее. По случайному совпадению резиновое колечко, стягивавшее рулон банкнот, лопнуло именно в этот миг, и из сумочки обрушился настоящий водопад из пяти, десяти и двадцатидолларовых купюр.

– Вот! – голос миссис Харрис возвысился до предела. – Чем не хороши денежки? Разве хуже, чем у кого другого?!

Пораженная мадам Кольбер смотрела на удивительное – и, надо признаться, завораживающее зрелище – и, не удержавшись, пробормотала:

– Мон дье![10] Да уж получше, чем у некоторых!..

Она вспомнила вдруг о давешней ссоре с мсье Андре Фовелем, который сетовал на падение курса французского франка и на клиентов, которые не платят по счетам; какая ирония судьбы в том, как явился к ней настоящий покупатель с наличными! Никто не мог бы отрицать тот безусловный факт, что груда долларов на ее столе была настоящими деньгами.

Но мадам Кольбер слишком сильно смущали манеры и внешность этой невообразимой покупательницы. Откуда у нее, по собственному признанию зарабатывающей на жизнь мытьем полов и посуды, такие деньги? И зачем могло ей понадобиться платье от Диора? Нет, в деле было слишком много несоответствий, а у мадам Кольбер хватало неприятностей и без диковинной англичанки, у которой было денег намного больше, чем ей полагалось бы иметь.

Поэтому она непреклонно, стараясь не обращать внимания на укрывший стол долларовый ковер, повторила:

– Прошу прощения, но сегодня в салоне мест нет.

Миссис Харрис задрожала и даже зажмурила глаза, видя новое несчастье. Здесь и сейчас, в этом пустом враждебном доме, перед этими холодными враждебными глазами, вот-вот должно было случиться непоправимое. Им не нужна была она, им не нужны были даже ее деньги! Они собирались выгнать ее обратно, в Лондон, без вожделенного платья!..

– Господи! – воскликнула она. – Да что же, сердца у вас, французов, нету, что ли?! Вы – такая красивая и холодная! Неужели же вы никогда не хотели чего-то так сильно, что плакали бы всякий раз, когда думали об этом?! Неужели вам не приходилось ночами не спать – и мечтать о чем-то, и дрожать, и мучиться, потому что вы знаете, что, наверно, ваше желание никогда не исполнится?!

Слова миссис Харрис, как нож, вонзились в сердце мадам Кольбер, потому что ночь за ночью она делала именно это – лежала без сна, и дрожала, и мечтала помочь своему мужу, и не могла. И воспоминание об этом страдании вырвало у нее крик боли:

– Как вы узнали? Как вы могли угадать?!

Ее темные грустные глаза встретились с маленькими ярко-голубыми глазками миссис Харрис, в которых уже заблестели слезинки. Женщина смотрела в лицо женщине – и то, что увидела мадам Кольбер, наполнило ее ужасом, а затем – состраданием и пониманием.

Объектом ужаса была она сама. Как она могла быть такой холодной, такой недоброй?! Мадам Кольбер показалось, что странная маленькая женщина показала ей зеркало, дала увидеть самое себя, какой она стала из-за того, что прощала себе все и замыкалась на собственных проблемах, не обращая внимания на других. Она со стыдом вспомнила, как вела себя с мсье Фовелем, и с еще большим раскаянием подумала о том, как напрасно обидела своих продавщиц – и даже свою любимицу Наташу.

А хуже всего было осознание того, что она позволила себе так обрасти корой из-за своих бед – и стать слепой и глухой к людям и к боли чужих сердец. Кто бы ни была эта женщина, откуда бы она ни приехала – это была женщина, со всеми присущими женщине страстями; и когда пелена спала с глаз мадам Кольбер, она прошептала:

– Дорогая моя… вы мечтаете о платье от Диора!..

Миссис Харрис не была бы заслуженным ветераном своей профессии, если бы сумела воздержаться от саркастического ответа:

– Надо же – и как это вы узнали и могли угадать?

Но мадам Кольбер пропустила сарказм мимо ушей. Она разглядывала груду денег на столе и качала головой.

– Но откуда…

– Копила и экономила, – просто объяснила миссис Харрис. – Целых три года. Но ведь когда чего-то хочешь по-настоящему, всегда что-нибудь придумается. Ну, ясно, надо и немножко удачи. Вот я и выиграла сто фунтов в футбольной лотерее, и сказала себе: «Это знак, Ада Харрис» – и начала копить, и вот я здесь.

Интуиция подсказала мадам Кольбер, что значило «копить и экономить» для этой женщины, и ее захлестнула волна восхищения перед мужеством и упорством маленькой уборщицы. Может быть, прояви она такое же мужество и силу воли, вместо того, чтобы вымещать свои беды на беспомощных продавщицах, она могла бы помочь своему мужу!..

Мадам Кольбер вновь провела рукой по лбу и пришла к решению.

– Как вас зовут, дорогая?

Миссис Харрис назвалась, и мадам Кольбер вписала ее имя на тисненую карточку, извещавшую, что мсье Кристиан Диор, и не меньше, имеет честь пригласить миссис Аду Харрис на сегодняшний показ коллекции Дома Диор.

– Приходите в три часа, – сказала мадам Кольбер, вручая ей приглашение. – Мест у нас действительно нет, но я посажу вас тут, на лестнице, и вы все увидите.

Враждебность, обида и сарказм исчезли из голоса миссис Харрис, в почти религиозном экстазе взиравшей на этот пропуск в рай.

– Как это мило с вашей стороны, милая, – с чувством сказала она. – Похоже, счастье-то мне не изменило!

Удивительное чувство покоя снизошло на мадам Кольбер, и задумчивая улыбка появилась на ее лице.

– Кто знает, – проговорила она, – может быть, вы и мне принесете счастье?

7

Впять минут третьего на парадной лестнице Дома Кристиана Диора сошлись лицом к лицу три человека, чьим путям было суждено диковинным образом пересечься. Сейчас эта лестница не была пустой – по ней поднимались и спускались, на ней стояли гости, клиенты, продавщицы, представители прессы.

Первым из троих был мсье Андре Фовель, молодой главный бухгалтер, хорошо сложенный красавец-блондин, которого не портил даже шрам на щеке – честный шрам, вместе с которым мсье Фовель получил и медаль, за службу в Алжире.

Он часто ощущал потребность сойти с холодных высот пятого этажа, отданного гроссбухам и арифмометрам, в теплую атмосферу духов, шелков, атласа – и женщин, окутанных ими, на второй этаж. Мсье Фовель всегда был рад побывать на втором этаже и даже искал предлог спуститься туда, потому что тогда ему удавалось увидеть свою богиню, модель-звезду, в которую он был влюблен отчаянно и, конечно, безнадежно.

Ибо мадемуазель Наташа, как знали ее пресса и общество в мире моды, слыла любимицей Парижа; эта темноволосая и темноглазая красавица была исключительно привлекательна, и, несомненно, перед нею открывалась фантастическая кинокарьера или брак с богатым и знатным человеком. Каждый соответствующий этому описанию парижский холостяк, каждый вдовец, а также немало женатых мужчин пытались обратить на себя ее внимание.

Мсье Фовель же происходил из добропорядочной и вполне обеспеченной семьи среднего класса; у него была завидная должность и хорошая зарплата – но его мир был так же далек от блистающего мира великолепной Наташи, как планета Земля – от сверкающего Сириуса.

Сегодня ему повезло – он успел бросить на Наташу взгляд через двери ее гардеробной. Наташа уже была одета в первое платье из тех, которые она должна была демонстрировать сегодня, – то было длинное одеяние из тонкой шерсти огненного цвета, и такая же шляпка пламенела на ее точеной головке. На воротнике платья сверкала бриллиантовая снежинка, а через руку было небрежно переброшено боа из соболей. Мсье Фовель подумал в этот миг, что его сердце сейчас остановится навсегда – так она была прекрасна… и так недоступна.

Мадемуазель Наташа обратила на мсье Фовеля взгляд своих удивительных задумчивых глаз – широко поставленных, миндалевидных, глубоких – и, конечно, не увидела его: она, показывая кончик розового язычка, с трудом подавила зевок. Дело в том, что она устала и ей было смертельно скучно. Почти никто в Доме Кристиана Диора не знал ее настоящего имени и происхождения, и уж совсем ничего не знал, о чем думает и мечтает эта длинноногая, с высокой узкой талией и волосами цвета воронова крыла Ниоба, к которой знать, богачи и знаменитости слетались как мошки на свет.

По-настоящему ее звали Сюзан Птипьер. Она была из семьи простых буржуа из Лиона, и она отчаянно устала от жизни, которую профессия заставляла ее вести: бесконечная череда коктейлей, приемов, обедов, театральных премьер, кабаре, в качестве спутницы киношников, автомобильных магнатов, стальных королей и титулованных особ, каждый из которых мечтал, чтобы его увидели, а главное – сфотографировали в обществе первой модели Парижа. Но мадемуазель Птипьер не было нужно ничего ни от кого из них. Ее вовсе не привлекала карьера в кино или на сцене, как не хотелось ей и стать титулованной хозяйкой какого-нибудь доисторического замка. Больше всего на свете ей хотелось вернуться в свой средний класс, из которого она была вырвана. Выйти замуж по любви – за хорошего, простого человека, не слишком красивого и не слишком умного; поселиться в уютном, приличествующем добропорядочным буржуа доме, и родить мужу целый выводок чудесных маленьких буржуа. Такие люди были – она знала это; люди, не такие тщеславные, хвастливые или настолько суперинтеллектуальные, чтобы она не могла чувствовать себя с ними на равных. Но сейчас все такие люди были вне круга ее общения. Вот и сейчас, под множеством восхищенных взглядов, Наташа чувствовала себя одинокой и несчастной. Между прочим, вот этот молодой человек, который так пристально смотрел на нее… где-то она его уже видела. Вот только где?

Наконец, третьей была миссис Харрис (номер пять по Уиллис-Гарденз, Баттерси, Лондон). Она взбежала по лестнице, уже запруженной гостями второго сорта, и попала прямо в объятия мадам Кольбер. И тут совершилось нечто поразительное.

Дело в том, что для постоянных клиентов и признанных знатоков и ценителей места на лестнице Дома Диор – это Сибирь; оказаться на лестнице не менее унизительно, чем когда метрдотель фешенебельного ресторана посадит вас за столик возле двери на кухню; лестница – место для невежд, праздно любопытствующих, всяких малозначащих людей и журналистов из мелких изданий.

Мадам Кольбер увидела миссис Харрис в ее дешевой одежде; но теперь одежда не помешала ей увидеть прежде всего храбрую женщину и свою сестру. Она подумала о простодушии и мужестве, которые помогли маленькой англичанке на пути к мечте – чисто женской мечте о, казалось бы, недостижимом предмете роскоши, о мечте женщины, ведущей тяжелую и бесцветную жизнь, обладать совершенным произведением искусства. А кроме того, мадам Кольбер чувствовала, что миссис Харрис – едва ли не самая важная и достойная личность среди собравшейся на сегодняшний показ толпы щебечущих дам.

– Вот что, – решительно объявила она миссис Харрис, – никаких лестниц! Я этого не допущу. Идемте. Я усажу вас в салоне.

Она повела миссис Харрис сквозь толпу, держа ее за руку, – и ввела в главный салон, где были заняты уже все серо-золотые кресла, кроме двух в первом ряду. Мадам Кольбер всегда оставляла одно-два места на случай, если какой-нибудь важной особе вдруг придет в голову неожиданно появиться на показе коллекции, или если один из лучших клиентов приведет кого-нибудь с собой.

Она подвела миссис Харрис к свободному месту и усадила.

– Вот, – сказала она. – Отсюда вам все хорошо будет видно. Вы не забыли приглашение?.. Вот карандашик; когда манекенщицы будут входить в салон, девушка у входа будет по-английски объявлять номер платья и его название. Записывайте номера платьев, которые вам понравятся больше других, – я подойду к вам после.

Миссис Харрис шумно уселась, с комфортом расположилась в роскошном сером с золотом кресле. Сумочку она положила на пустое кресло слева и приготовила карточку и карандаш. Затем, счастливо улыбаясь, принялась разглядывать соседей.

Разумеется, она никого здесь не знала, но в главной зале салона собралась публика, являвшая собой срез сливок общества со всего света, включая нескольких представительниц английской аристократии, – леди и рыцарственных дам, французских маркиз и графинь, баронесс из Германии, принципесс из Италии, жен французских промышленных нуворишей, супруг южноамериканских миллионеров, покупательниц из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Далласа, звезд экрана и сцены, именитых драматургов, богатых плейбоев, дипломатов…

Кресло справа от миссис Харрис занимал свирепого вида пожилой джентльмен с белоснежной шевелюрой и усами, с такими же седыми клочковатыми бровями, которые торчали точно перья; под его глазами лежали темные мешки, но сами глаза были пронзительно-синими и необычайно внимательными, и выглядели как-то очень молодо. Волосы были зачесаны вперед и аккуратно подстрижены, ботинки отполированы до неправдоподобного блеска, почти светящейся белизны белье под фраком накрахмалено так, как теперь этого делать уже не умеют; а на лацкане было приколото нечто, что миссис Харрис приняла за маленькую розочку – это ей чрезвычайно понравилось, хотя и удивило, поскольку раньше ей не приходилось видеть, чтобы джентльмен носил так цветы. Она загляделась – и пожилой джентльмен перехватил ее неприлично долгий взгляд.

Худой, похожий на клюв нос нацелился на миссис Харрис, внимательные синие глаза строго уставились на нее – но голос был негромкий и усталый.

– Что-нибудь не так, мадам?

Вопрос был задан на безупречном английском языке.

Миссис Харрис трудно было смутить, но мысль о том, что она вела себя грубо здесь, все-таки заставила ее почувствовать себя виноватой, и она обратила к джентльмену извиняющуюся улыбку.

– Вот ведь, уставилась на вас как на фигуру восковую, – сказала она. – Так невежливо вышло! Уж извините. Просто увидела у вас розочку в петличке; замечательно придумано! – и она пояснила: – Понимаете, я цветы очень люблю.

– Правда? – сказал джентльмен. – Это приятно.

Как бы он ни рассердился за то, что миссис Харрис беззастенчиво его разглядывала, но объяснение ее было так чистосердечно и простодушно, что его гнев мигом прошел. Он с новым интересом посмотрел на свою соседку и, разумеется, тут же увидел, что имеет дело с самым удивительным созданием – причем таким, принадлежность которого он не мог определить сразу.

– Возможно, – добавил он, – было бы лучше, если бы это действительно была роза, а не… розетка.

Миссис Харрис не поняла его замечания, но мягкий тон незнакомца сказал ей, что ее бестактность прощена, и она тут же вновь повеселела.

– Тут чудесно, ведь правда? – сказала она, поддерживая разговор.

– А, и вы чувствуете атмосферу, – пожилой джентльмен озадаченно напрягал мозг, пытаясь поймать что-то вертящееся в голове, – что-то как будто связанное как-то с его юностью и с образованием, завершившимся двумя годами в английском университете…

Он припомнил темную холодную и мрачную комнату с потемневшими деревянными панелями стен – свою спальню и кабинет одновременно; еще более темный коридор, куда выходила дверь, – и еще, когда все это вновь встало перед ним, ему вдруг ни с того ни с сего представилось ведро, стоящее на лестнице в холле.

Живые глазки миссис Харрис наконец осмелились встретиться с глазами пожилого джентльмена. Под его суровой и даже свирепой внешностью, под седым хохолком и сдвинутыми бровями, под невыразимо белой крахмальной манишкой она почувствовала доброе тепло. Она подумала – что делает здесь этот старик? По тому, как были сложены его руки на золотом набалдашнике трости, можно было догадаться, что он здесь один. Наверно, подбирает платье для внучки, решила миссис Харрис и, сообразно своей натуре, предпочла задать прямой вопрос. Правда, любезности ради она уменьшила возможный возраст соседа на одно поколение.

– Ищете платье для дочки, да? – полюбопытствовала она.

Старик покачал головой – его дети давно разъехались в разные стороны.

– Нет, – ответил он, – просто я иногда прихожу сюда, потому что здесь я вижу прекрасные платья и прекрасных женщин; здесь я чувствую себя моложе.

Миссис Харрис понимающе кивнула.

– Еще бы, – подтвердила она. Затем, довольная, что нашла человека, с которым можно поделиться, она склонилась к соседу и прошептала: – А я приехала, представляете, из Лондона, чтобы купить себе платье от Диора!

Тут пожилого джентльмена осенило отчасти озарение, отчасти знаменитая французская интуиция, отчасти дополненное наконец воспоминание. Выцветшая картинка с коридором, холлом и скрипучей лестницей – и ведром на ее верхней площадке – вновь предстала перед ним; но на сей раз рядом с ведром возникла фигура крупной и неопрятно одетой женщины в драном и латаном комбинезоне, в слишком больших туфлях, с медно-рыжей шевелюрой и усыпанной веснушками кожей – нераздельная владычица щеток, метел, швабр, веников, тряпок и ведер. Эта женщина вносила единственную веселую живую нотку в мрачные университетские лабиринты.

Ее бросил муж, и у нее на руках остались пятеро детей; но ее не оставляло хорошее настроение, бодрость и вместе с ними – несколько едкая, но зато непридуманная и живая философия, постоянно выдаваемая в обрамлении замечаний о погоде, правительстве, ценах и жизненных перипетиях. «Бери, что можешь, и не смотри дареному коню в глаза», – говорила, например, она. Ее звали миссис Метли, припомнил он, – но он и еще один его приятель-француз, учившийся с ним, называли ее «миссис Метлы». И как таковая, она была их другом, советчицей, источником сплетен и новостей, в первую очередь университетских.

Он вспомнил, как распознал под неряшливой, комической наружностью мужество женщины, постоянно боровшейся с трудностями и бедами, честно выполнявшей свой немудреный долг, скрашивавшей тяжелый труд лишь капелькой соли и капелькой ворчания, да язвительными замечаниями в адрес пройдох и жуликов, которые правили миром. Он словно вновь видел ее – медные пряди, свисающие на глаза, сигаретка за ухом, голова кивает в такт движениям от сосредоточенной энергии. Он словно вновь слышал ее голос… и тут понял, что он действительно его слышит.

Потому что рядом с ним в самом дорогом, самом аристократическом салоне мод Парижа сидело новое воплощение миссис Метлы – какую он знал полвека назад.

Да, внешнего сходства не было – его соседка была маленькой и худой, возможно, тем более худой от тяжелого труда… джентльмен опустил взгляд к ее рукам, и они подтвердили эту догадку; но он узнал ее по другим признакам: то, как она держалась, как говорила, как поблескивали хитрые глазки, – а прежде всего, он узнал ее мужество, независимость и бойкость.

– Платье от Диора, – повторил он. – Чудесная идея. Надеюсь, сегодня вы найдете то, что вам понравится.

Ему не нужно было спрашивать ее, откуда она могла взять средства для осуществления такой мечты. Он по опыту знал кое-что об этом особом типе англичанок, и предположил, что она получила наследство или, скажем, неожиданно выиграла большую сумму в одной из гигантских футбольных лотерей, о которых он читал в английских газетах и которые обещали несказанные богатства британским железнодорожным носильщикам, шахтерам и приказчикам бакалейных лавок. Но узнай он, каким образом на самом деле миссис Харрис добыла эту сумму, он ничуть не удивился бы.

Теперь они понимали друг друга точно старые друзья, многое пережившие вместе.

– Никому другому я бы не сказала, – призналась миссис Харрис, обласканная этой нежданной дружбой, – но я до смерти боялась ехать сюда.

Пожилой джентльмен изумленно посмотрел на нее.

– Вы?! Боялись?!

– Ну, – смущенно сказала миссис Харрис, – вы же знаете, эти французы…

Джентльмен вздохнул.

– Ах да. Я их действительно знаю. Но теперь-то вам остается только выбрать платье, которое вам больше всего нравится. Говорят, весенняя коллекция этого года великолепна.

Тут по салону прошло движение. Вошла важная богато одетая женщина в сопровождении двух продавщиц и направилась к последнему свободному креслу подле миссис Харрис, где сейчас лежала старенькая сумочка из коричневого кожзаменителя, хранившая ее богатство.

Миссис Харрис подхватила сумочку.

– Ох, дорогая, извините! – отряхнула сиденье рукой и, весело улыбаясь, пригласила: – Ну вот, все для вас готово.

Женщина – у нее были близко посаженные глаза и слишком маленький рот – села, зазвенев золотыми браслетами, и тотчас миссис Харрис окружило облако аромата самых изысканных и нежных духов. Она наклонилась к новой соседке, чтобы лучше принюхаться и сказала с искренним восхищением:

– Ой, да до чего ж вы хорошо пахнете!..

Новоприбывшая дама неприязненно отодвинулась, и между ее узкими глазками появилась морщинка. Она взглянула в сторону двери, словно искала кого-то.

Скоро должны были начинать. Миссис Харрис волновалась и радовалась, как девочка, и мысленно обратилась к себе:

– То-то, Ада Харрис! Кто бы поверил, что ты будешь сидеть однажды в салоне Диора, в Париже, и покупать себе платье вместе со всеми этими франтами! Но вот ты здесь, и теперь тебя ничто не остановит!..

Но соседка (она была вдовой известного спекулянта) уже нашла того, кого искала, – мадам Кольбер, которая как раз появилась из гардеробных, – подозвала ее жестом и громко и резко сказала по-французски:

– Как вы могли посадить рядом со мной это вульгарное создание?! Я требую немедленно удалить ее. Я ожидаю друга, который здесь сядет.

Сердце мадам Кольбер упало. Она-то знала и саму эту даму, и всю ее породу. Она покупала не потому, что любила красивые платья, а просто чтобы лишний раз показать себя и свое богатство… но она платила. Чтобы потянуть время, мадам Кольбер сказала:

– Простите, мадам, но я не припоминаю, чтобы я резервировала это место для вашего друга; но я сейчас проверю.

– Нечего тут смотреть! Я говорю вам, что здесь сядет мой друг. Да вы с ума сошли, раз сажаете возле меня такую особу!

Старый джентльмен, сидевший с другой стороны, начал багроветь – краснота постепенно поднималась от воротничка к ушам, на лоб… А его синие глаза заледенели и теперь были жестче его крахмальной манишки.

Надо сказать, что на какое-то мгновение мадам Кольбер испытала искушение пойти по самому простому пути. Эта маленькая уборщица из Лондона, конечно, поймет, если ей объяснить, что произошла ошибка в распределении мест, и ее кресло занято. Она увидит все почти так же хорошо и с лестницы… Мадам Кольбер посмотрела на миссис Харрис в ее поношенном пальто и невообразимой шляпке. А та, не поняв ни слова в разговоре, смотрела на мадам Кольбер, улыбаясь ей ласково и радостно, сияя щечками-яблочками.

– Как все-таки мило с вашей стороны было посадить меня здесь с этими чудными людьми, – сердечно сказала она. – Я не была бы счастливее, даже будь я миллионершей!

В дверях появился озабоченный человек во фраке. Рассерженная дама воззвала к нему:

– Мсье Арман, прошу вас, подойдите! Видите, мадам Кольбер имела наглость посадить рядом со мной эту ужасную женщину. Я что же, должна терпеть?!

Смущенный яростью атаки, мсье Арман перевел взгляд с миссис Харрис на мадам Кольбер и, подавая последней незаметный сигнал условным жестом «выгнать», сказал:

– Ну, что же вы? Вы ведь слышали. Выведите ее тотчас.

Лицо пожилого джентльмена из красного сделалось совсем багровым, он было привстал и открыл рот – но мадам Кольбер опередила его.

Немало мыслей и страхов успело промелькнуть в ее голове: ее работа, престиж фирмы, возможная потеря богатой клиентки, последствия объяснения с начальством… Но она помнила, что хотя мсье Арман и занимает более высокий пост, но на этом этаже главная все же она. А кроме того, в этот миг, когда миссис Харрис, не зная того, подверглась грубому нападению, мадам Кольбер сильнее прежнего ощутила родство со странной гостьей с другой стороны Ла-Манша. Что бы ни случилось, она не могла и не желала выгнать миссис Харрис. Это было бы то же самое, что ударить ребенка. И мадам Кольбер, упрямо подняв подбородок, сказала:

– Мадам имеет полное право сидеть здесь. Она прибыла из Лондона специально, чтобы приобрести платье. Если вы хотите удалить ее – вам придется сделать это самому, потому что я этого не сделаю!

Миссис Харрис догадалась, что предметом разговора является именно она, и узнала название родного города. Однако она не поняла, о чем говорят, и решила, что мадам Кольбер рассказала джентльмену во фраке историю ее приезда за платьем. Поэтому она подарил ему свою самую очаровательную улыбку и вдобавок весело и многозначительно подмигнула.

Между тем пожилой сосед миссис Харрис сел и восстановил нормальный цвет лица. Он смотрел на мадам Кольбер, и в его глазах горела какая-то сердитая радость. Пожилой джентльмен даже забыл на миг о миссис Харрис, ибо открыл для себя нечто новое – француженку, обладавшую самоотверженным мужеством и чувством собственного достоинства, целостной натурой и дорожащую честью…

Мсье Арман же заколебался – и проиграл. Твердость мадам Кольбер и подмигивание миссис Харрис решили дело. Он знал, что некоторые из лучших клиентов Дома Диор порой выглядели и вели себя, мягко говоря, эксцентрично. И мадам Кольбер, видимо, знала, что делала. Вскинув руки в жесте поражения, он покинул поле боя.

– Вы еще пожалеете, – прошипела жена спекулянта. – Я думаю, мадам Кольбер, что ваша выходка будет вам стоить места! – встала и удалилась.

– А вот я так не думаю!

Теперь в разговор вступил пожилой джентльмен с кустистыми бровями, выдающимся воинственным носом и розеткой Почетного Легиона в петлице. Он встал, выпрямился и несколько драматически объявил:

– Я горжусь, что стал свидетелем случая, убеждающего: дух истинной демократии не угас еще во Франции, достоинство находит еще защитников. Обещаю – в случае возникновения каких-либо проблем у вас я лично поговорю с патроном.

Мадам Кольбер взглянула на него.

– Мсье очень любезен, – сказала она.

Она была озадачена, взволнована и даже напугана, потому что успела заглянуть в свое будущее: Жюль, опять обойденный по службе, окончательно сломлен, а она уволена и, без сомнения, занесена в черный список стараниями этой злобной особы.

Девушка у дверей объявила:

– Номер один, «Ноктюрн», – и вошла манекенщица в бежевом костюме с широкими лацканами и расклешенной юбкой.

У миссис Харрис вырвался негромкий восторженный вскрик:

– Ой, началось!..

Что бы ни переживала сейчас мадам Кольбер, она ощутила неожиданно прилив теплого чувства – почти любви – к маленькой уборщице; нагнувшись, она слегка пожала руку миссис Харрис.

– Теперь смотрите внимательнее, – сказала она, – чтобы узнать ваше платье.

8

В следующие полчаса перед взором миссис Харрис поочередно предстали десять манекенщиц, продемонстрировавших сто двадцать образцов высочайшего искусства модельеров, какие только можно найти в самом упадочном из цивилизованных городов мира. Шелк и атлас, кружева и шерсть, джерси и хлопок, парча и бархат, твил и саржа, сукно и поплин, газ и твид, вуалевый тюль, органза и муслин окутывали их; здесь были платья длинные и короткие, костюмы, пелерины, плащи, платья-коктейль, вечерние, для театра и для приема, для вечеринок и деловых встреч; они были украшены мехами и бисером, крупными бусами и блестками; цвета были необычайно яркими и сочетались в смелых комбинациях; рукава – длинные, короткие, средние, вовсе никакие; вырезы, вытачки, разрезы, сборки… Линия воротника варьировалась от тугого «ошейника» до глубокого декольте; длина подола подчинялась лишь безудержной фантазии модельера; талия могла быть высокой или низкой, а грудь то подчеркивалась, а то маскировалась, словно ее тут не было вовсе. Но все же основной темой коллекции была высокая талия и спрятанные бедра. Просматривался намек на выход в будущем на арену широких и свободных платьев трапециевидного кроя. Боа, палантины и накидки были отделаны мехом или целиком из него состояли: тут было все – от персидского каракуля, норки и нутрии до русских куниц и соболей…

Однако скоро миссис Харрис начала привыкать к этому поразительному зрелищу демонстрации богатства и мастерства и даже начала узнавать манекенщиц, выходивших и поворачивавшихся перед публикой.

Была, например, девушка, которая не шла, а изящно кралась, точно кошечка, выпятив при этом животик на добрых шесть дюймов, и малышка с зовущими глазами и томным ротиком; была манекенщица, которая, казалось, имеет самый обыкновенный вид – пока вы не замечали ее уверенное спокойствие, придававшее ей необыкновенную элегантность; и была девушка, пухленькая ровно настолько, чтобы полные клиентки поняли идею предназначенных для них моделей. Была девица со вздернутым носиком и великолепным пренебрежением в уголках губ, и ее противоположность – рыжая кокетка с намеком на распущенность – казалось, она заигрывает со всеми собравшимися в салоне.

И конечно, была первая и единственная, Наташа, звезда салона. Здесь было принято аплодировать особенно удачным моделям платьев, и шершавые от щеток и метел руки миссис Харрис первыми начинали приветствовать каждое появление Наташи – ибо с каждым выходом она выглядела все прекраснее. А один раз, когда Наташа в очередной раз вышла в салон, миссис Харрис приметила высокого, бледного молодого блондина с приметным шрамом на лице. Он стоял за дверями, жадно глядя на Наташу, – и миссис Харрис сказала себе: «Э, да он же ее любит, а!..»

Миссис Харрис и сама влюбилась – в Наташу, в мадам Кольбер, но всего больше – в свою жизнь, какой она вдруг стала. Ее карточка уже покрылась неразборчиво нацарапанными карандашом номерами моделей и беспорядочными пометками – которые она и сама никогда не сумела бы расшифровать. Да как же выбрать?..

И тут Наташа выплыла в салон в вечернем платье номер восемьдесят девять – «Искушение». Миссис Харрис лишь мельком успела заметить восхищенное лицо молодого человека у дверей, прежде чем он повернулся и вышел, словно приходил именно за этим, – и тут же забыла обо всем. Она была оглушена, поражена, потрясена, зачарована непередаваемой красотой этого чуда. Это было ОНО! Да, после «Искушения» появлялись и другие удивительные творения Дома Диор – все вечерние платья; наконец, показали свадебное платье, традиционно завершающее демонстрацию коллекции… но миссис Харрис их не видела. Она выбрала. Ее сердце колотилось от лихорадочного возбуждения. Желание огнем горело в ее крови.

«Искушение» было длинным, до пола, платьем черного бархата, от пояса до верха расшитым изумительно красивым узором из черных гагатовых бус, придававшим платью одновременно и вес, и полет. Верх платья был облаком пены из кремового, нежно-розового шифона, тюля и кружева; и из пены этой поднимались, точно еще одно украшение слоновой кости, точеные плечи и шея, и головка с мечтательными черными глазами в обрамлении темных кудрей.

Нечасто получало платье столь подходящее имя. Та, на ком оно было надето, походила на Венеру, встающую из жемчужной пены морской, – и в то же время вызывала в памяти соблазнительный образ женщины, поднимающейся утром из волнующе сбитой постели. Да, никогда еще женщина не была помещена в столь обольстительную оправу.

Салон взорвался рукоплесканиями. Миссис Харрис хлопала так громко, что казалось, она стучит по полу палкой от щетки.

Восклицания и бормотание – «Ля-ля!..» и «Вуайе, се формидабль!»[11] – прокатились среди мужской части аудитории; пожилой джентльмен восторженно стучал тростью по ковру и сиял от невыразимого удовольствия. Платье покрывало Наташу самым скромным образом, однако при этом оно было исключительно нескромным и обольстительным.

Миссис Харрис не понимала странности своего выбора: ведь она была женщиной – когда-то молодой и любимой. У нее был муж, которому она хотела быть всем, и в этом смысле жизнь вовсе не прошла мимо нее. Он был застенчивым, неловким, косноязычным – но и ей приходилось слышать запинающиеся признания в любви и ласковые слова… Почему-то в этот миг она вспомнила фото на своем столике у кровати, где она была снята в казавшемся ей когда-то таким великолепным платье из муслина. Только теперь она видела себя на этом фото в «Искушении».

Свадебное платье было показано довольно бегло; жужжащая толпа вылилась из салонов на парадную лестницу, где уже выстроились, чем-то напоминая сидящих в ряд воронов, одетые в черное продавщицы с маленькими книжками под мышкой, готовые налететь на покупателей.

Миссис Харрис, чьи глазки теперь блестели, точно два аквамарина, отыскала мадам Кольбер.

– Номер восемьдесят девять – «Искушение», вот! – закричала она и добавила: – Господи… только б оно стоило не больше того, что у меня есть!

Мадам Кольбер слабо, грустно улыбнулась. Она могла бы и сама догадаться. «Искушение» было поэмой в ткани, воспевавшей свежесть и красоту девушки, пробуждающейся к осознанию таинственной власти своего пола. Именно поэтому «Искушение» неизменно требовали увядающие женщины «средних лет», уже услышавшие вдали шаги старости.

– Пойдемте, – пригласила она, – пройдем в примерочную, и вам принесут это платье.

Она провела миссис Харрис сквозь серые двери в другую часть дома, по бескрайним лугам из серых ковров, – и привела словно в другой мир, полный возбужденного оживления.

Они стояли в кабинке, отделенной занавеской от коридора, казавшегося частью гигантского лабиринта таких же коридоров с кабинками вдоль них. В каждой находилось по женщине – точно пчелиные матки в своих сотах-ячейках, а по коридорам носились рабочие пчелы с медом и пыльцой – с кружевами, пенными платьями цветов сливы и малины, тамаринда и персика, горечавки и первоцвета, дамасской розы и орхидеи, чтобы доставить их заказчику для более детального осмотра и примерки. Да, это был тайный женский мир, где обменивались свежими скандалами и сплетнями; поле битвы с возрастом, где оружием было искусство модельера и портного, и где в один вечер тратились целые состояния.

Здесь – в окружении продавщиц, портних, шовников, закройщиков, подгонщиц и модельеров, суетившихся со своими ножницами и метрами, приметочными иглами и катушками ниток, с полными ртами булавок, – богатые француженки и богатые американки, богатые немки и сверхбогатые латиноамериканки, знатные англичанки и махарани из Индии – и даже, как говорили, парочка жен каких-то русских комиссаров – проводили вечера… и тратили денежки своих мужей.

И здесь, среди всей этой сумятицы, в самой середине этого гудящего, волнующего и приводящего в экстаз любую женщину улья, стояла простая лондонская уборщица, одетая в «Искушение». Как ни удивительно, но платье было ей как раз впору. А впрочем, и не удивительно совсем – ведь миссис Харрис, благодаря тому что много работала и не очень много ела, была очень худенькой.

Ее окружало облако кружевной пены – розовой, как морская раковина, и чуть желтоватой, и жемчужно-белой, – ее, Аду Харрис из Баттерси… Увы, платье не сделало чуда (кроме того чуда, которое пело сейчас в душе миссис Харрис): над декольте роскошного платья поднималась тощая жилистая шея и седеющая голова; увядшая кожа, яркие голубые глазки-пуговки и щечки-яблочки резко контрастировали с классическим, загадочным мерцанием расшитых гагатовыми бусами бархатных вставок. Зрелище было довольно гротескное… но не совсем все-таки. Красота платья и счастливое сияние той, на кого оно было надето, придавали этому диковинному зрелищу своеобразное достоинство. Ибо миссис Харрис обрела свой рай. Она достигла желанного блаженства. Все тяготы, все жертвы и самоограничения, недоедание и экономия, которые ей пришлось перенести, ничего теперь не значили. Да, покупка платья в Париже – это величайшее и чудеснейшее событие, какое только может случиться в жизни женщины!

Мадам Кольбер просматривала список.

– А, oui, – пробормотала она, – вот: оно стоит пятьсот тысяч франков.

Щечки-яблочки миссис Харрис побелели. Да таких денег во всем свете нет!

– Или, – продолжала мадам Кольбер, – пятьсот фунтов стерлингов, или одна тысяча четыреста американских долларов; а с нашей скидкой…

Восторженный крик миссис Харрис перебил ее.

– Слава богу! Как раз столько у меня есть! Значит, я куплю его! Так я заплачу?.. – и, неуклюже забравшись под юбку, под бархат и гагаты, под каркас платья и все прочее, она выудила свою сумочку.

– Разумеется – если желаете. Но я не хотела бы иметь дело с таким количеством наличных денег. Я попрошу мсье Фовеля спуститься сюда, – ответила мадам Кольбер, снимая телефонную трубку.

Через несколько минут в кабинке появился молодой светловолосый мсье Андре Фовель; наблюдательные глазки миссис Харрис, конечно, сразу узнали того самого красивого молодого человека, который с таким обожанием глядел на Наташу.

Что же до мсье Фовеля, он смотрел на украшенную «Искушением» миссис Харрис с почти нескрываемым ужасом – ибо это более чем земное создание оскверняло платье, в котором была его богиня! Все равно как если бы девица с площади Пигаль или рю Бланш завернулась бы во флаг Франции!

А невозможное существо улыбнулось ему, демонстрируя не слишком хорошие зубы (к тому же не все были на месте). Щеки существа сморщились, напоминая мороженые яблоки, и оно произнесло:

– Вот они, голубчик, – четырнадцать сотен, и представьте, это как раз все, что у меня есть, до монеточки! Ей-богу! – и вручило мсье Фовелю пухлую кипу долларов.

Мадам Кольбер поймала выражение на лице молодого бухгалтера. Она могла бы сказать ему, что, собственно, им сотню раз на неделе приходилось проходить через подобное испытание – когда безвкусно одетые старухи уносили прекрасные платья, сотворенные для прекрасных женщин. Она мягко коснулась руки мсье Фовеля и в нескольких фразах по-французски обрисовала ситуацию. Увы, эта история не сумела смягчить мсье Фовеля, на глазах которого покровы, только что касавшиеся тела божественной Наташи, подвергались столь беззастенчивому осмеянию и издевательству.

– И перешивать ничего не надо! – радовалась миссис Харрис. – Я его беру как есть. Заверните!

Мадам Кольбер улыбнулась.

– Но, дорогая, вы же понимаете – мы не можем продать вам это платье. Ведь это модель, и летние показы продлятся еще месяц. Мы, разумеется, изготовим для вас другое – точную копию…

Тревога ледяной рукой сжала сердце миссис Харрис, когда до нее дошли слова мадам Кольбер.

– Господи… Изготовите для меня… – повторила она и, вдруг словно постарев на глазах, глухо спросила: – Сколько… сколько это займет?

Теперь встревожилась мадам Кольбер.

– Обычно это занимает от десяти дней до двух недель, но для вас, в виде исключения, мы сделаем это за неделю…

Последовавшая затем долгая пауза завершилась вырвавшимся из глубин души миссис Харрис стоном:

– Вы понимаете, что вы сказали?! Я же не могу остаться в Париже! Моих денег хватит только на обратную дорогу! Значит, у меня не будет платья!..

Она увидела себя дома, в Баттерси, в мрачной и пустой квартире, без платья. Только с бесполезной кучей денег. Зачем ей они, эти деньги? Ей нужно было «Искушение», она хотела его, она рвалась к нему душой и телом – хотя и понимала, что никогда и никуда в этом платье не выйдет.

«Ужасная, отвратительная женщина, – думал между тем мсье Андре Фовель. – Так тебе и надо – и я с удовольствием верну твои вульгарные деньги».

И тут, ко всеобщему потрясению, две слезинки появились в уголках глаз миссис Харрис, а вслед за ними по покрытым красной сеточкой щекам скатились и другие. Миссис Харрис в дивном бальном платье стояла между сотрудников Дома Диор, одинокая, никому не нужная, несчастная.

А мсье Фовель – бухгалтер, которому по должности положено иметь бумажную душу и каменное сердце, вдруг почувствовал, что тронут – так, как никогда в жизни; и в порыве интуиции, которой так славятся французы, осознал, что это любовь к Наташе, чье дивное, божественное тело освятило платье, помогла ему почувствовать глубину трагедии незнакомки. Почти достичь осуществления мечты – и потерпеть крушение!

И потому следующие свои слова он посвятил той, которая никогда не узнает, как сильно он любил ее, – да что там, она не узнает даже, что он вообще любил ее… Так вот, мсье Фовель коротко поклонился, представился миссис Харрис и сказал:

– Если мадам позволит… разрешите пригласить вас в мой дом и быть моей гостьей, пока платье не будет готово. У меня не очень просторно, но моя сестра как раз уехала в Лилль, и места хватит…

Он был немедленно вознагражден выражением, появившимся на лице маленькой англичанки и ее восклицанием:

– Господи вас благослови! Взаправду?!

А мадам Кольбер сделала странный жест – точно смахнула что-то с уголка глаза – и сказала:

– О Андре! Вы ангел!

Но тут же миссис Харрис воскликнула:

– Боже мой – а моя работа?!

– Неужели у вас нет подруги, – подсказала мадам Кольбер, – которая могла бы подменить вас, пока вы не вернетесь?

– Конечно, есть, – ответила тут же миссис Харрис, – но ведь целая неделя…

– Если она настоящая подруга – она поможет, – возразила мадам Кольбер. – Мы пошлем ей телеграмму от вас.

Миссис Баттерфилд поможет – особенно, когда обо всем узнает. В этом миссис Харрис была уверена. Правда, совесть тут же напомнила ей о мисс Памеле Пенроуз и ее важном продюсере. Но «Искушение»!..

– Я согласна! – воскликнула она. – Я получу его!..

И – к величайшему ее удовольствию, радости и возбуждению – рой закройщиц, подгонщиц, гладильщиц окружил ее с гибкими метрами, выкройками, булавками, примерочными нитками, ножницами и прочими волнующими принадлежностями, необходимыми в изготовлении самого дорогого в мире платья.

Вечером, когда, наконец, миссис Харрис была обмерена и куски муслиновой выкройки сметаны по фигуре, во всех уголках гигантского заведения знали историю лондонской уборщицы, скопившей деньги из своих заработков и приехавшей в Париж купить себе платье от Диора. Миссис Харрис становилась знаменитостью. Служащие Дома Диор, от самых младших до самых старших, находили предлог пройти или пробежать мимо примерочной кабинки, где находилась удивительная англичанка.

А позже, когда миссис Харрис в последний раз надела платье-модель, сама Наташа в прелестном коктейльном платье – она готовилась к вечернему выходу в свет – зашла туда и не увидела ничего ни необычного, ни гротескного в фигуре уборщицы в удивительном платье, потому что она уже знала историю миссис Харрис и, конечно, была ею тронута. Она поняла миссис Харрис.

– Я рада, что вы выбрали именно это платье, – просто сказала она.

– А мне ведь еще к этому мистеру Фовелю ехать, – вспомнила миссис Харрис. – Он мне адрес-то дал, а вот как ехать, я не знаю.

И первый, кто вызвался ей помочь, была – вы не поверите! – Наташа.

– У меня машина. Маленькая, правда. Я вас подвезу – давайте адрес.

Миссис Харрис отдала ей карточку: «№ 18, рю Денекен». Наташа сморщила прелестный лобик:

– Мсье Андре Фовель, – повторила она. – Кажется, я уже где-то слышала это имя…

Мадам Кольбер терпеливо улыбнулась.

– Это всего лишь наш главный бухгалтер, шерú[12], – объяснила она. – Он еще выдает вам зарплату…

– Тьен![13] – засмеялась Наташа. – Да, за это человека и полюбить можно!.. Итак, мадам Харрис, когда вы освободитесь, я вас к нему отвезу.

9

Вот так в седьмом часу вечера миссис Харрис оказалась в маленькой спортивной «симке» Наташи, сражавшейся с потоками машин на площади Этуаль и затем по широкой ленте авеню де Ваграм катившей к дому мсье Фовеля. Телеграмма в Лондон с просьбой присмотреть за клиентами миссис Харрис на время ее отсутствия уже была отправлена. Она была рассчитана на то, чтобы потрясти миссис Баттерфилд до глубины души. Телеграмма из Парижа!.. Впрочем, на самом деле миссис Харрис мало об этом думала: она исследовала Рай.

Номер восемнадцать по рю Денекен оказался маленьким двухэтажным домиком с мансардой, построенным в прошлом веке. Когда Наташа и миссис Харрис позвонили, мсье Фовель крикнул из глубины дома: «Антре, антре! Входите!» Он-то думал, что англичанка приехала одна. А женщины вошли в незапертую дверь и оказались в доме, который пребывал в состоянии первозданного хаоса. Впрочем, такое состояние было вполне естественно: чего ждать, если сестра холостяка, уезжая, оставляет точные инструкции приходящей уборщице – а та, естественно, выбирает именно этот момент, чтобы заболеть.

Толстый слой пыли, нетронутой целую неделю; всюду разбросаны книги и одежда. Не требовалось особого воображения, чтобы представить гору немытой посуды в мойке, грязные кастрюли и сковородки на плите, неубранные постели и устрашающую ванну. Никогда еще ни один мужчина не приходил в такое смятение при виде гостей. Его честный шрам контрастно белел на пунцовом от смущения лице (а надо сказать, что вообще-то шрам не только не портил его, но даже служил к его украшению).

Заикаясь и суетясь, мсье Фовель бормотал:

– О, нет… нет… мадемуазель Наташа… чтобы именно вы… именно вы… но я не могу позволить вам войти… и я, который отдал бы все, чтобы вы оказали мне эту честь… то есть я хочу сказать, я жил один целую неделю… мне так стыдно…

Миссис Харрис, разумеется, не усмотрела ничего необычного в состоянии дома. Все как дома, в Англии, где решительно все квартиры, в которых она работала, выглядели именно так.

– Ну полно, полно, голубчик, – бодро сказала она. – О чем шум-то? Я сейчас все приберу, оглянуться не успеете. Покажите только, где тут у вас щетки, дайте ведро, тряпку…

А Наташа – Наташа сквозь грязь и беспорядок видела дом крепких буржуа. Прочная и удобная мебель: плюшевая софа, шкаф со множеством безделушек, большие, в рамках, фотопортреты деда и матери мсье Фовеля в жестких костюмах начала века, клавесин в одном углу, кадка с фикусом в другом; кружева на подушечках, мягкие шторы из шенилла[14] и мягкие, даже слишком мягкие, стулья. Это был комфорт без роскоши и изящества – и сердце Наташи рванулось к нему. Это был дом, в каком ей не приходилось бывать с тех пор, как она покинула свой собственный дом в Лионе.

– О, пожалуйста, – закричала она, – прошу вас, могу я остаться и помочь вам? Вы позволите мне, мсье?

Мсье Фовель зашелся в извинениях.

– Но мадемуазель… чтобы именно вы… и в этом свинарнике… я умру от стыда… чтобы вы портили свои ручки… я не могу этого позволить…

– Фу ты! Да полно вам, голубчик! – перебила миссис Харрис. – Вот уж точно, не только у нас мужчины ничего не понимают. Вы что, не видите, что девочка ХОЧЕТ помочь? Так что не путайтесь под ногами и дайте нам прибраться.

«Надо же, – размышляла миссис Харрис, пока они с Наташей надевали косынки и фартуки и разбирали тряпки и щетки, – французы такие же, как и обычные люди, простые и добрые. Разве что немножко грязнее. И кто бы мог подумать после всего, что приходится о них слышать?»

На этот вечер у Наташи была назначена встреча с графом (коктейль), встреча с герцогом (ужин) и встреча с влиятельным политиком (чашечка кофе поздно вечером). И надо сказать, что с самого приезда в Париж она не испытывала такого удовольствия, как когда она махнула на графа рукой и принялась, с помощью опытной профессионалки, гонять пыль по дому номер восемнадцать на рю Денекен так, как ей (пыли) не приходилось здесь еще летать ни разу.

Казалось, порядок был наведен почти мгновенно. Каминные полки и мебель сияли, фикус полит, постели застелены хрустящим свежим бельем, темная полоса на стенках ванны исчезла, а сковородки, кастрюли, стаканы, ножи и вилки перемыты и перетерты.

«Как же хорошо снова оказаться в доме, и быть женщиной, а не глупой куклой», – сказала себе Наташа, воюя с пылью и фестонами из паутины в углах и выгребая из-под ковров всю ту жуть, какую мсье Фовель вполне по-мужски заметал под них.

Наташа задумалась о том, что мужские особи вида homo sapiens, видимо, все-таки безнадежны – и вдруг почувствовала, что жалеет мсье Фовеля. «Наверно, у него хорошая сестра, – подумала она. – Бедняжка, он был так смущен…» Неожиданно для себя она представила, как прижимает к своей груди белокурую голову смущенного до пунцовости мсье Фовеля и приговаривает: «Ну, ну, маленький – не надо так расстраиваться. Теперь я здесь, и все будет в порядке». А он такой красный, и этот белый шрам (конечно, заработанный самым честным и благородным образом)…

И это – о незнакомом, в сущности, человеке, которого она раньше видела мельком, который был для нее лишь малозначительным предметом обстановки Дома Диор! Она, поражаясь самой себе, некоторое время стояла неподвижно, опираясь на щетку, – воплощение идеальной домохозяйки. Такой и застал ее вернувшийся мсье Фовель, и был очарован еще более, если только это возможно.

Обе женщины были так заняты, что не заметили, как ушел хозяин дома. Теперь же он появился, скрытый за горой свертков и пакетов.

– Я подумал, – объяснил он, – что после такой работы вы проголодаетесь…

Затем, едва смея глядеть на растрепанную, перепачканную в пыли, но абсолютно счастливую Наташу, он, запинаясь, спросил:

– Вы хотите… могли бы вы… смею ли я надеяться, что вы поужинаете с нами?..

Граф и его коктейль уже канули в тартарары. «Бум, бам!» – грянул дуплет: за графом последовали и герцог, и политик. Просто и естественно, забыв о своей «звездной» роли, Наташа – то есть мадемуазель Птипьер из Лиона – обняла шею мсье Фовеля и чмокнула его в щеку.

– Но вы ангел, Андре, что подумали об этом! Я бы съела быка! Но сначала я позволю себе воспользоваться вашей чудесной старинной глубокой ванной – а потом мы будем есть, есть и есть!

Мсье Фовель мог думать лишь о том, что никогда в жизни он не был так счастлив. Какой невероятный поворот приняла его жизнь с тех пор… ну да, с тех самых пор, как эта удивительная маленькая англичанка приехала в Дом Диор за платьем!

…Миссис Харрис как-то не доводилось прежде пробовать ни черную икру, ни патэ де фуа-гра[15], только что прямо из Страсбурга; однако она сразу к ним приспособилась, не оставив, впрочем, вниманием ни свежайшего омара из Па-де-Кале, ни заливных угрей из Лотарингии. А еще они ели нормандские колбаски, холодного жареного цыпленка по-брестски и нантскую жареную утку с хрустящей корочкой. К омару и закускам было «Шассань-Монраше», к икре – шампанское, к дичи – «Вон-Романе», а к шоколадному торту – «Икем»[16].

Миссис Харрис ела за всю прошлую неделю, за эту, а заодно и за следующую. Ей никогда не приходилось так ужинать – а может быть, и не придется больше. Ее глаза блестели от удовольствия, когда она сообщила:

– Господь меня прости, но если я чего и люблю, так это как следует поесть.

– А знаете, ночи в Париже удивительно хороши, – заметил как бы между прочим мсье Фовель, глядя на лицо Наташи (которое сейчас напоминало мордочку сытой кошечки), – может быть, после ужина мы покажем наш город…

– Уфф, – отвечала миссис Харрис, набитая деликатесами по самые жиденькие брови. – Езжайте уж вдвоем. А у меня и так был такой день, что теперь и помереть не жалко. Так что я останусь дома – вымою посуду, заберусь в постель и постараюсь не проснуться у себя на Баттерси…

Но тут молодые люди вдруг ощутили смущение и неловкость, а миссис Харрис в своем состоянии блаженной сытости не заметила этого. Согласись она на прогулку, думал мсье Фовель, все было бы иначе, и вечер бьющего через край наслаждения (и, главное, Наташа!) не покинул бы дом. Но, конечно, без этой удивительной женщины самая мысль – показать достопримечательности ночного Парижа звезде Дома Диор – казалась более чем нелепой. А для Наташи ночной Париж был прокуренными кафе, дорогими ночными клубами вроде «Диназар» или «Шахерезады»; и то и другое надоело ей до чертиков. Она много отдала бы за возможность просто постоять под звездным небом на большой террасе Сакре-Кёр, базилики Святого Сердца Иисусова, и смотреть, как отражаются звезды в созвездиях парижских улиц… особенно, если рядом с ней стоял бы мсье Фовель…

Но коль скоро миссис Харрис намеревалась лечь спать, у нее больше не было предлога оставаться в этом доме. И так она посмела слишком глубоко вторгнуться в личную жизнь мсье Фовеля. Она беззастенчиво ворвалась сюда, обошла весь дом со щеткой и шваброй, видела помойку в кухонной раковине, позволила себе почти немыслимую вольность, вымыв ванну мсье Фовеля, и еще худшую – выкупавшись в ней сама.

Подумав об этом, Наташа совершенно смутилась, покраснела и пробормотала:

– О, нет, нет, нет. Я не могу – это невозможно. Боюсь, у меня назначена встреча. Я должна идти…

Мсье Фовель стоически принял удар, потому что был готов к нему. «Да, да, – думал он, – лети, прелестный мотылек, возвращайся в свою жизнь. Тебя, конечно, ждет какой-нибудь граф, маркиз, герцог или даже принц… Но мне нельзя жаловаться – у меня был, по крайней мере, один вечер счастья…» Вслух же он сказал:

– Да-да, разумеется. Мадемуазель и так была слишком добра.

Он поклонился, они обменялись рукопожатиями (вернее, коснулись пальцев друг друга); их взгляды встретились и на миг задержались… Миссис Харрис поймала этот миг, и сказала себе: «Ого! Вот оно как! Мне надо было согласиться пойти с ними…»

Но было поздно. К тому же миссис Харрис и впрямь наелась так, что едва могла встать.

– Ну, спокойной ночи, мои дорогие, – громко (и не без намека) объявила она и затопала наверх по лестнице в надежде, что с глазу на глаз молодые люди сумеют договориться и все-таки пойдут гулять.

Но уже через минуту она услышала, как открылась и закрылась дверь, а затем чихнула и завелась Наташина «симка». Так закончился первый день Ады Харрис в чужой стране, среди иностранцев.

На следующее утро, когда мсье Фовель предложил вечером показать ей Париж, она, разумеется, не теряя ни минуты, заявила, что ей было бы приятно, если бы мсье Фовель позвал и Наташу. Мсье Фовель, покраснев, возразил, что осмотр городских достопримечательностей вряд ли будет интересен такой важной особе, как Наташа.

– Вот еще, – фыркнула миссис Харрис. – С чего это вы взяли, что она чем-то отличается от любой нормальной девушки, когда речь идет о красивом мужчине? Она бы и вчера с вами пошла, если б вам хватило соображения ее попросить. Ладно, скажете, что это я ее прошу поехать с нами.

Он встретил Наташу на парадной лестнице Дома Диор, с которой стекал серый водопад ковра; они некоторое время неловко молчали, затем мсье Фовель сумел выдавить:

– Сегодня вечером я показываю миссис Харрис Париж… Она очень просила вас поехать с нами.

– О, – потупясь, ответила Наташа, – мадам Харрис просила? Она хочет меня видеть? Только она?

Мсье Фовель сумел только кивнуть. Как мог он здесь, среди строгих, холодных ковров Дома Кристиана Диора закричать: «Нет, о нет – это я хочу этого, я мечтаю об этом, я жажду этого всей душой, потому что я готов целовать даже ковер, по которому вы ступали!» Наконец, Наташа сказала:

– Если она так хочет, я приеду. Она просто замечательный человек.

– Значит, в восемь.

– Я приеду.

И они пошли каждый своей дорогой – он вверх, она вниз.

Ночь была волшебной и прошла замечательно. Она началась для троих наших друзей с прогулки по Сене на маленьком пароходике – до прибрежного ресторанчика в пригороде. С замечательным тактом мсье Фовель отказался от мысли посещать места, где миссис Харрис могла бы почувствовать себя неловко – дорогих, шикарных заведений; но он и не знал, как была счастлива в этом, более скромном заведении Наташа.

Это был маленький семейный ресторанчик. Железные столы были покрыты клетчатыми скатертями, а хлеб был чудесно свежий, с хрустящей корочкой. Миссис Харрис очень понравились простые люди за соседними столиками, дрожащее стекло Сены, по которому катались компании на лодках и катерах, звуки аккордеона, доносившиеся с реки, и она жадно, с наслаждением вбирала все это.

– Надо же, – заметила она, – тут совсем как дома. Знаете, иногда, когда жарко, мы с моей подругой, миссис Баттерфилд, тоже едем кататься по реке и останавливаемся в каком-нибудь заведении при пивоварне пропустить кружечку.

А вот от улиток миссис Харрис отказалась наотрез. Она не без любопытства рассмотрела их, исходящих ароматным паром в своих раковинах; ей хотелось попробовать, но желудок заявил решительное «нет».

– Нет, не могу, – призналась она наконец. – Не после того, как я видела, как они ползают…

С этого вечера такие прогулки втроем стали, по негласному соглашению, ежедневными. Днем молодые люди были на работе, и миссис Харрис исследовала город в одиночку (не считая примерок в Доме Диор); но каждый вечер начинался с прибытия Наташи в ее «симке» – и они ехали гулять.

Так вот миссис Харрис и увидела Париж в сумерках со второй площадки Эйфелевой башни, при лунном свете – с Сакре-Кёр, и на рассвете, когда оживает Центральный рынок; а посетив то или иное место чудесного города, они завтракали на рынке яичницей и чесночными колбасками в окружении рабочих, грузчиков и водителей грузовиков.

Однажды, подстрекаемые чертенком, проснувшимся вдруг в Наташе, они завели миссис Харрис на «Ревю де Ню» – в кабаре на рю Бланш; однако та не была ни шокирована, ни поражена. В кабаре царила странно домашняя атмосфера; здесь сидели вместе бабушки, отцы, матери и молодежь, приехавшие из-за города отпраздновать что-нибудь. Они привезли с собой корзинки для пикника, спрашивали вина и развлекались.

Миссис Харрис чувствовала себя как дома. Выступление голых девиц она нисколько не сочла аморальным: для нее «аморальным» было только сделать кому-нибудь пакость. Поэтому она только посмотрела на довольно мясистеньких наяд и заметила:

– Ишь ты – а ведь кому-то из них не мешало бы маленько похудеть, а?

А немного позже, когда появилась артистка, облаченная лишь в каш-секс[17], состоящий из серебряного фигового листика, исполнившая весьма энергичный танец, миссис Харрис пробормотала:

– Гос-споди… не понимаю, как она это делает?

– Делает что? – несколько рассеянно спросил мсье Фовель, чье внимание целиком было отдано Наташе.

– А вот ухитряется не уронить эту штуку, когда так прыгает.

Мсье Фовель покраснел до ушей, а Наташа звонко расхохоталась – но от объяснений, однако, воздержалась.

Вот так миссис Харрис рассталась со страхом перед огромной чужой столицей, потому что они показали ей, что здесь живут такие же люди, как она, – простые, иногда грубоватые, практичные и работящие, и что эти люди точно так же борются за существование, как и она.

10

Предоставленная днем самой себе (если не считать примерок) миссис Харрис гуляла по Парижу, не зная, куда занесут ее ноги. Притом и интересовали ее в основном не сверкающие магазины Елисейских Полей, не Сен-Оноре и не Вандомская площадь – в Лондоне были не менее шикарные и дорогие торговые центры, и она никогда не ходила туда. Но ей очень нравились простые парижане и чудесные дома, прекрасные парки, река и жизнь менее богатых кварталов.

Она прошла весь левый берег, и весь правый, и вот как-то волею случая наткнулась на маленький земной рай – Цветочный рынок, что у набережной де-ля-Корс на острове Сите.

Дома, в Англии, миссис Харрис по дороге на работу и с работы часто и подолгу мечтательно смотрела в витрины цветочных магазинов, где полыхали разные оранжерейные диковинки – орхидеи, розы, гардении и прочие цветы, но ей еще никогда не доводилось бывать в таком месте. Со всех сторон ее окружало море цветов всех видов, цветов и форм, заполнявших прилавки, киоски, стенды и тротуары всего Цветочного рынка, а над этим морем вздымалась двойная башня Нотр-Дам.

Рынок пересекали улицы, чьи стены составляли невероятные массы азалий в горшках – облака розового, белого, красного, пурпурного цвета чередовались с кремовыми, алыми и желтыми клубами. На целые акры, казалось, простираются ящики с анютиными глазками, улыбающимися солнцу, с голубыми ирисами, красными розами и огромными свечками гладиолусов – в теплицах их заставляли цвести и сейчас.

Тут было множество и таких цветов, о которых миссис Харрис даже не слышала: маленькие розовые цветочки, словно сделанные из резины; цветы с желтой середкой и бархатно-синими лепестками; тут же красовались все мыслимые виды ромашек и маргариток, лохматые пионы и, разумеется, нескончаемые ряды любимых миссис Харрис гераней в горшочках.

Не только зрение ее наслаждалось буйством красок и форм – дувший с Сены ветерок подхватывал пьянящие запахи и уносил истинного любителя цветов в его личный рай; а миссис Харрис как раз была таким любителем. Ведь вся красота мира до того, как она увидела платье от Диора, для нее была представлена цветами. Она вдыхала запах лилий и тубероз, ароматы струились со всех сторон, и миссис Харрис шла по рынку, как по чудесному сновидению, среди красок и запахов. Но тут она заметила в этом сне знакомую фигуру – и то был не кто иной, как пожилой джентльмен, что сидел возле миссис Харрис на демонстрации коллекции Диора. А звали его обычно просто – маркиз де Шассань, и был он представителем очень старинной аристократической фамилии. На нем был легкий светло-коричневый плащ, коричневая шляпа из фетра и замшевые нежно-коричневые перчатки. Сейчас в его лице совершенно не было свирепости, и даже кустистые брови мирно пушились; он шел сквозь море свежих цветов, усыпанных водяным бисером, и с наслаждением вдыхал их запах. Его путь пересекся с путем нашей уборщицы, и он, широко улыбнувшись, приподнял шляпу – точно таким жестом, каким приветствовал бы саму королеву.

– А, – промолвил он, – моя соседка, которая приехала из Лондона и любит цветы. И вы нашли дорогу сюда.

– Здесь прямо как в раю, – ответила миссис Харрис. – Я не поверила бы, если бы не видела это своими глазами.

Она взглянула на огромный сосуд с упругими белыми лилиями и другой, с еще не распустившимися гладиолусами – только легкие мазки розовато-лилового, алого, лимонно-желтого или розового на зеленых бутонах намекали на будущее великолепие цветов. На стеблях, листьях и бутонах сверкали капли воды.

– Ох, господи боже, – вздохнула миссис Харрис, – надеюсь, миссис Баттерфилд не забывает поливать мою герань…

– О, мадам, так вы разводите герань? – вежливо поинтересовался маркиз.

– Два ящика на окне и еще с дюжину горшочков, где только найдется для них место. Можно сказать, мое хобби.

– Эпатан!..[18] – пробормотал маркиз себе под нос и спросил: – Да, а платье – платье, за которым вы приехали; вы подобрали себе что-нибудь?

Миссис Харрис ухмыльнулась, как хитрый бесенок.

– Еще бы! Я выбрала «Искушение» – помните? Черный бархат, по нему большие черные бусы, а наверху такое мягкое, розовое, вроде пены из кружев.

Маркиз на мгновение задумался и затем кивнул.

– Ах да, помню. В нем еще вышла та великолепная девушка…

– Наташа, – завершила миссис Харрис. – Мы с ней теперь друзья. А платье мне сейчас шьют, оно будет готово через три дня.

– И, разумеется, вы, обладая действительно хорошим вкусом, знакомитесь с истинными достопримечательностями нашего города.

– А вы… – начала миссис Харрис – и замолчала, потому что интуитивно угадала ответ на вопрос, который хотела было задать.

Маркиз, однако, не выказал никакого раздражения и лишь заметил печально:

– Да, вы угадали. Мне недолго осталось любоваться красотой этого мира. Пойдемте присядем вот на эту скамью, что на солнышке, и поговорим.

Они сели рядом на зеленой деревянной скамейке посреди моря цвета и запаха – аристократ и уборщица – и начали беседу. Они были на разных полюсах во всем, кроме простоты души, – а значит, их на самом деле ничто не разделяло. Невзирая на свой титул и важный пост, маркиз был одиноким вдовцом, чьи дети разъехались кто куда; миссис Харрис была такой же одинокой вдовой, хотя ей достало мужества пуститься в удивительное приключение в стремлении к красоте. Да, у них двоих было много общего.

Миссис Харрис поведала, что кроме герани она время от времени украшала свою квартирку срезанными цветами, полученными от клиентов, которые проводили уикенд за городом или получали цветы в подарок – и отдавали их, уже полуувядшие, миссис Харрис.

– Я тогда несу их домой так быстро, как могу, – объяснила она, – подрезаю стебли и ставлю в свежую воду, а в вазу бросаю пенсовик.

Это сообщение удивило маркиза.

– А вы разве не знали? – удивилась миссис Харрис. – Если положить медь в воду с подвядшими цветами, они опять оживут.

Маркиз был чрезвычайно заинтересован.

– Вот уж точно сказано – век живи, век учись, – он затем перешел к другому предмету, интересовавшему его. – Так вы говорите, мадемуазель Наташа стала вашим другом?

– Она прелесть, – сообщила миссис Харрис, – совсем не такая неприступная, как можно бы ожидать со всем этим шумом вокруг нее. Она такая неиспорченная, какой могла бы быть ваша дочка. Они все мои друзья теперь – и этот молодой мсье Фовель, это их кассир, – я, кстати, живу сейчас в его доме; и бедная мадам Кольбер…

– Э-э… – перебил маркиз. – Простите, а кто такая эта мадам Кольбер?

Теперь удивилась миссис Харрис.

– Да вы же ее знаете! Мадам Кольбер – это менеджер, она еще говорит, можно ли вам прийти. Она такая славная, добрая. Это она посадила старушку Аду Харрис со всеми этими господами…

– А, да, – вспомнил маркиз, и его интерес усилился, – помню. Дама редкого мужества и достоинства. Но почему она бедная?

Миссис Харрис поерзала, устраиваясь поудобнее, чтобы всласть посплетничать. Право, этот французский джентльмен – такой же, как соотечественники, в том, что касается несчастий ближних. Она похлопала маркиза по руке и, понизив голос, доверительно (какое удовольствие!) сказала:

– Да, вы же не знаете о ее бедном муже…

– О, – ответил маркиз, – значит, она замужем. И что же с ее мужем? Он болен?

– Не то чтобы болен, – ответила миссис Харрис. – Мадам Кольбер, разумеется, сама об этом никому не расскажет, но мне-то она, конечно, сказала. Если женщина похоронила мужа, как я, она многое понимает. Вот представьте, он двадцать пять лет работал на одном месте, а…

– Кто, ваш муж?

– Да нет же, муж мадам Кольбер. Он – мозг своей конторы. Но как только он должен идти на повышение, они отдают новое место не ему, а какому-нибудь графу или сыночку богача – и теперь его сердце совсем разбито, и сердце мадам Кольбер тоже.

Маркиз ощутил как бы легкую щекотку в затылке – он, кажется, припоминал что-то. А миссис Харрис продолжала, причем в ее голосе прозвучали нотки, напомнившие интонации мадам Кольбер:

– Как раз сейчас там опять вакансия, но никто не хочет ему помочь. Мадам Кольбер выплакала все глаза…

Почти мальчишеская улыбка раздвинула сжатые губы маркиза.

– Скажите, а мужа мадам Кольбер зовут случайно не Жюль?

Миссис Харрис в изумлении уставилась на него, словно бы перед ней сидел волшебник.

– Надо же! – воскликнула она. – Откуда вы узнали? Точно, его звать Жюль – вы что, его знаете? Мадам Кольбер говорит, что в одном его мизинце больше мозгов, чем у всех прочих в его конторе – в этих их штанах с лампасами.

Маркиз, подавив смешок, ответил:

– Что ж, возможно, мадам Кольбер и права. Во всяком случае, трудно сомневаться в разуме человека, женившегося на такой женщине.

Он немного подумал, а затем достал из внутреннего кармана визитницу, из нее извлек превосходно исполненную гравированную карточку и написал что-то на обороте старомодной перьевой авторучкой. Помахав карточкой, чтобы высохли чернила, он вручил ее миссис Харрис.

– Прошу вас, при встрече передайте вот это мадам Кольбер.

Миссис Харрис рассмотрела карточку со вполне беззастенчивым интересом. Изящно напечатанный текст выглядел так:

Le Marquis

Hipolite de Chassagne,

Conseiller Extraordenaire

au Ministere des Affaires Etrangeres,

Quai d’Orsay[19]

Это для нее ничего не значило, кроме того, что ее новый знакомый – аристократ с пышным титулом. Она перевернула карточку, но записка тоже была написана по-французски, а для миссис Харрис это было все равно что по-гречески или по-китайски.

– Договорились, – сказала она. – У меня, правда, память что решето, но я передам.

Тут куранты на соборе пробили одиннадцать.

– Господи! – воскликнула она. – Я не следила за временем – я опоздаю на примерку!

Она подскочила и, крикнув на прощанье:

– Прощайте, голубчик, – и не забудьте класть пенсовик в вазу с цветами! – была такова.

Маркиз же остался сидеть на лавочке. Он глядел вслед миссис Харрис. На его лице читалось глубокое восхищение.

Мадам Кольбер забежала в примерочную кабинку – посмотреть, как и что, дала швеям и гладильщицам пару советов. Вдруг миссис Харрис охнула.

– Господи! Чуть не забыла. Он же велел передать это вам… – она порылась в своей ветхой сумочке, выудила наконец карточку и вручила ее мадам Кольбер.

Та покраснела, затем побелела, как мел, читая карточку и записку на обороте. Ее пальцы слегка задрожали.

– Откуда это у вас?.. – прошептала она. – Кто вам это дал?..

Миссис Харрис приняла озабоченный вид.

– Да пожилой джентльмен. Вот тот, что сидел возле меня на этой вашей коллекции. У него еще была такая красненькая штучка в петлице. Я его встретила на Цветочном рынке и немного с ним поболтала. А что? Надеюсь, там ничего плохого?

– О, нет, нет, нет… – прошептала мадам Кольбер.

Ее голос дрожал, она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Внезапно она бросилась к миссис Харрис, заключила ее в объятия и крепко прижала к себе на минуту.

– Ах, чудесная, чудесная женщина! – воскликнула она и выбежала из кабинки.

Забежав в соседнюю, пустую, она задернула штору, закрыла лицо руками и, не стесняясь, разрыдалась от неожиданной радости. Потому что записка на обороте карточки гласила: «Пожалуйста, попросите своего супруга зайти ко мне завтра. Возможно, я сумею помочь ему. Шассань»

11

На последнюю ночь удивительного пребывания миссис Харрис в Париже мсье Фовель приготовил для нее и Наташи ужин в знаменитом ресторане «Пре Каталан», что в Булонском лесу. Здесь, в самом, вероятно, романтическом месте в мире, на открытом воздухе, под раскидистыми ветвями сташестидесятилетнего дерева, в свете гирлянд разноцветных фонариков, мерцающих в листве, под чудесную веселую музыку, они должны были пировать, наслаждаясь изысканнейшими блюдами и тонкими винами – всем лучшим, что смог выбрать мсье Фовель.

Но как ни странно, вечер, задуманный как радость и удовольствие, для всех троих начался довольно печально.

Мсье Фовель был великолепен и выглядел очень торжественно в вечернем костюме, с ленточкой военной медали на лацкане. Наташа тоже никогда еще не была столь очаровательна, как теперь, в вечернем платье – розовом с серым и черным, открывавшем восхитительную шею и нежную спину. Ну а миссис Харрис пришла в обычном своем платье – правда, ради такого случая надела новую кружевную блузку, купленную из оставшихся у нее от покупки «Искушения» долларов. Ее грусть лишь слегка оттеняла наслаждение от места и окружения, а главное, от предвкушения завтрашнего события. Эта грусть была следствием лишь того, что все хорошее когда-нибудь кончается и что ей придется уже завтра расстаться с этими людьми, которых за короткое время она успела полюбить.

А вот мсье Фовель и мадемуазель Птипьер чувствовали себя глубоко несчастными. Оба думали о том, что с отъездом миссис Харрис кончится и удивительная идиллия, которая на целую неделю свела их вместе.

Наташа, конечно, не в первый раз была в «Пре Каталан». Богатые поклонники часто приводили ее сюда; они обнимали ее на танцплощадке, а за едой говорили о себе. Они все ничего для нее не значили. Она хотела бы танцевать с одним лишь человеком, лишь в его объятиях хотела бы быть – и этот человек сейчас сидит с самым несчастным видом напротив и ничего такого ей не предлагает.

Обычно молодые люди, в какой бы стране они ни жили, без труда обмениваются знаками, сигналами, находят общий язык, а затем и друг друга; однако во Франции, будь они даже выходцами из одного сословия, между ними могут возникнуть классовые препятствия. Да, была ночь, огни, звезды, музыка – но мсье Фовель и мадемуазель Птипьер были сейчас в опасности потерять друг друга.

Потому что мсье Фовель смотрел на Наташу глазами, затуманенными любовью, – но понимал, что ее настоящее место здесь, с богатыми и беспечными. Она – не для него. Он вел довольно скромную жизнь, в этом ресторане был впервые, и то потому, полагал он, что мадам Харрис и Наташа согласны терпеть его общество. Между блистательным созданием – суперзвездой Диора и маленькой уборщицей возникла диковинная дружба.

Да он и сам, можно сказать, полюбил миссис Харрис. В этой англичанке было нечто, затронувшее глубины его души.

И Наташа тоже понимала, что ее выталкивает из жизни Андре Фовеля та самая буржуазная респектабельность, та самая солидность среднего класса, о которой она так мечтала. Он никогда не сможет жениться на ней, ведь она, как должны думать люди среднего класса, испорчена, взбалмошна, избалована вниманием и даже не имеет приданого. Нет – никогда. Он, конечно, выберет славную, простую дочку одного из своих друзей из того же среднего класса, или познакомится со славной, простой незнакомкой, или невесту выберет ему сестра, которая сейчас в отъезде. И он будет жить спокойной семейной жизнью, и у него будет много детишек… Ах, как хотела бы она стать этой его женой и делить с ним эту спокойную жизнь, и сама родить ему этих детишек!..

Оркестр заиграл заводную «Ча-ча-ча». На столике между ними слегка дымилась открытая бутылка шампанского. Они ждали, когда принесут новое блюдо (а именно, если вам интересно, – потрясающий шатобриан[20]). Вокруг не смолкал гул голосов – а они сидели в молчании.

Миссис Харрис стряхнула с себя тень печали, ощутила восхитительную радость жизни и красоты, бурливших вокруг, и вдруг заметила состояние своих спутников. Надо было что-то делать.

– Вы что, танцевать не собираетесь? – поинтересовалась она.

Мсье Фовель покраснел и пробормотал, что он-де давно не танцевал. Разумеется, он только о том и мечтал – но не хотел принуждать Наташу терпеть объятия, которые, возможно, были ей неприятны.

– И мне что-то не хочется танцевать, – прошептала мадемуазель Птипьер.

Она все отдала бы за то, чтобы оказаться с ним на танцплощадке, – но не могла ставить его в неловкое положение, после того, как он так явно выразил нежелание общаться с ней ближе, чем требовали долг и вежливость.

Но чуткие ушки миссис Харрис, конечно, уловили и пустоту их голосов, и явную для нее несчастливую нотку – и ее внимательные глазки оценивающе переходили с одного на другого.

– Послушайте-ка, – сказала она, – что это такое с вами?

– С нами?.. Ничего.

– Конечно, ничего.

Пытаясь доказать ей, что все в порядке, мсье Фовель и мадемуазель Птипьер принялись весело болтать, в основном с миссис Харрис, старательно избегая глядеть друг другу в глаза. Им удалось продержаться целую минуту, а затем беседа увяла. Повисло молчание еще более тяжелое, чем прежде.

– Фу ты, – сказала миссис Харрис. – Ну и дура же я. Я-то считала, что вы уже обо всем поговорили давным-давно!

Она повернулась к мсье Фовелю и спросила:

– У вас что, языка нет? Чего ждете-то?

Мсье Фовель покраснел, как красный фонарик в листве над ним.

– Но… но… я… то есть я… – запинаясь, пробормотал он. – Она же никогда…

Тогда миссис Харрис обернулась к Наташе.

– Ну а вы? Вам что, трудно немножко ему помочь? В мое время, если молодая леди, бывало, полюбит парня, так она даст ему знать достаточно скоро. Как, по-вашему, я своего благоверного заполучила, а?

Фонарик над черной головой Наташи был белый, и она побледнела, тоже приняв цвет фонарика.

– Но Андре ведь не хочет…

– Тьфу ты, – сказала в сердцах миссис Харрис. – Он как раз хочет. И вы тоже. Глаза-то у меня есть! Вы оба любите друг дружку. Так что вам мешает?

Мсье Фовель и Наташа начали отвечать ей одновременно.

– Он не станет…

– Она не сможет…

Миссис Харрис захихикала самым ехидным образом.

– Ну что, влюблены вы или нет? Так кто чего не сможет?

Молодые люди в первый раз взглянули друг другу в глаза – и увидели все. Они глядели, не в силах отвести взгляды, и впервые на их лицах открыто проступили надежда и любовь. В уголках прекрасных глаз Наташи блеснули слезы.

– А сейчас прошу прощения, – объявила миссис Харрис многозначительно, – я должна навестить свою тетушку.

Она встала и направилась к ресторанному павильону.

Вернулась она через добрых пятнадцать минут. Наташа была в объятиях мсье Фовеля на танцплощадке – она прижалась к его груди, и ее лицо было мокро от слез. Но как только они увидели, что миссис Харрис вернулась к столику, они бросились к англичанке и обняли ее. Мсье Фовель поцеловал миссис Харрис в одну щечку, похожую на чуточку увядшее румяное яблочко, Наташа в другую. Потом девушка обхватила шею миссис Харрис и заплакала, выговорив сквозь слезы:

– Дорогая, дорогая миссис Харрис! Я так счастлива! Вы знаете, мы с Андре собираемся…

– Надо же, – ответила миссис Харрис. – Скажите, какая неожиданность! Как насчет капельки шипучки – отпраздновать это дело?

И они подняли бокалы с искрящимся шампанским; и это была самая веселая, чудесная, счастливая ночь в жизни миссис Харрис.

12

И вот наконец настал день, когда «Искушение» было полностью готово, и пришло время для миссис Харрис вступить во владение ее сокровищем, закутанным во множество слоев тонкой гофрированной бумаги и уложенным в роскошную картонную коробку с вытисненной в золоте огромными буквами надписью «Диор».

По этому случаю около одиннадцати часов в салоне Дома Диор было устроено маленькое торжество (миссис Харрис улетала вечерним рейсом). Появилась бутылка шампанского, и миссис Харрис принимала поздравления от мадам Кольбер, Наташи, мсье Фовеля и всех закройщиц, подгонщиц, портних и гладильщиц, которые не покладая рук работали, чтобы в рекордный срок сшить ей платье.

Они выпили за ее здоровье и благополучное возвращение домой; и еще были подарки – дамская сумочка настоящей крокодиловой кожи от благодарной мадам Кольбер, наручные часики от не менее признательного мсье Фовеля, перчатки и духи от более чем благодарной Наташи.

Мадам Кольбер обняла миссис Харрис, поцеловала и прошептала на ухо:

– Вы и правда принесли мне счастье, моя дорогая. Скоро, я думаю, я смогу написать вам о большом событии в жизни моего мужа.

Наташа тоже прижалась к миссис Харрис и сказала:

– Я никогда не забуду ни вас, ни того, что своим счастьем я обязана вам. Мы с Андре поженимся этой осенью. Вы будете крестной нашего первого ребенка!

Мсье Андре Фовель поцеловал миссис Харрис в щечку и захлопотал, давая советы быть осторожнее на обратном пути; в числе прочего он, как человек, привыкший работать с деньгами, особенно с наличностью, заметил:

– Вы уверены, что ваши деньги для оплаты сборов надежно спрятаны? Их лучше было бы не класть в сумочку – оттуда их могут вытащить.

Миссис Харрис улыбнулась своей поразительной улыбкой немного щербатого чертенка. Впервые за всю жизнь она целую неделю хорошо питалась, хорошо отдыхала и была счастлива – и потому выглядела на пару десятков лет моложе. Она открыла свою новую крокодиловую сумочку, продемонстрировав билет на самолет, паспорт, а также билет в один фунт, билет в пятьсот франков и несколько завалявшихся французских монет – эти деньги должны были помочь ей добраться до аэропорта.

– И это все, – весело сообщила она. – Но на сборы хватит. Да и что мне собираться-то? Все тут! Так что и красть у меня нечего.

– О-ля-ля! Мэ нон![21] – воскликнул мсье Фовель, и голос его дрогнул, а собравшиеся замолчали, ощутив ледяную тень надвигающегося несчастья. – Я говорю о таможенных сборах, о пошлине на британской таможне! Мон дье! Неужели вы об этом не подумали?! При пошлине в шесть шиллингов на фунт, – он быстро подсчитал, – сбор составит сто пятьдесят фунтов. Разве вы не знали об этом?!

Миссис Харрис, потрясенная, уставилась на него – и постарела на глазах на двадцать лет.

– Госпо-ди… – простонала она. – Сто пятьдесят! Но где мне их взять?! Почему никто меня не предупредил?! Откуда мне было знать?..

Мадам Кольбер взъярилась.

– Что за чушь, Андре? Кто же в наше время платит пошлины? Думаете, эти аристократки и американские богачки платят хоть франк? Все, все провозят свои покупки контрабандой – и вы, милая Ада, сделаете то же самое, и все! Вы провезете ваше…

Голубые глазки миссис Харрис наполнились ужасом.

– Но ведь это была бы ложь, разве не так? – спросила она, беспомощно переводя взгляд с одного лица на другое. – Я могу иногда присочинить, конечно, но я никогда не лгу! Это нарушение закона – меня могут посадить в тюрьму!

И тут весь смысл сказанного мсье Фовелем дошел до нее, и она вдруг осела на серый ковер, закрыла лицо натруженными руками и испустила такой вопль отчаяния, что он дошел до ушей самого Патрона, и тот прибежал узнать, что случилось.

– Я не могу иметь его! Оно не для таких, как я! Я должна была знать свое место! Унесите его, уберите – делайте что хотите, я поеду домой и постараюсь забыть о нем!

Известие о возникшей проблеме быстро распространилось по Дому Диор, как лесной пожар. Со всех сторон сыпались советы – в том числе даже и составить петицию послу Великобритании. Но тут кто-то напомнил, что почтение британцев к закону велико, что ни посол, ни даже сама королева не смогут содействовать его нарушению, даже и в таком особом случае…

Вопрос решил сам Патрон, который знал историю миссис Харрис, одним ударом он разрубил гордиев узел – то есть думал, что разрубил.

– Сделайте этой славной женщине скидку, – приказал он бухгалтеру Фовелю, – а разницу выдайте ей наличными для оплаты пошлины.

– Но мэтр… – возразил в совершенном ужасе мсье Фовель, который только теперь увидел, в какую ловушку попала его благодетельница. – Это никак невозможно!

На него посмотрели так, словно он был не главой финансового отдела, а ядовитой змеей.

– Но разве вы не понимаете? Мадам, не зная того, уже нарушила британские законы – она вывезла из страны одну тысячу четыреста долларов США, которые были, в нарушение закона, проданы ей ее американской знакомой на территории Соединенного Королевства. И если она, небогатая женщина, заявит на таможне в британском аэропорту платье стоимостью в пятьсот фунтов, да еще выложит сто пятьдесят фунтов наличными для оплаты пошлины, – тут же возникнут вопросы, откуда она, британская подданная, получила такие деньги. Будет скандал…

Все по-прежнему смотрели на него как на королевскую кобру, хотя и понимали, что он прав.

– Отпустите меня, я уеду домой и умру, – причитала миссис Харрис.

Наташа обняла ее; голоса присутствующих слились в сочувственный гул. Но тут мадам Кольбер осенило.

– Стойте! – крикнула она. – Я нашла!

Она тоже опустилась на колени возле миссис Харрис.

– Дорогая, послушайте меня! Я могу вам помочь. Я принесу вам удачу, как вы принесли ее мне…

Миссис Харрис убрала руки, открыв личико старой испуганной обезьянки-капуцина.

– Но я не сделаю ничего непорядочного, и не буду лгать…

– Нет, нет. Доверьтесь мне. Вы не скажете ни слова, которое не было бы абсолютной правдой. Но вы должны сделать все в точности так, как я скажу, потому что, дорогая Ада, мы ВСЕ хотим, чтобы ваше прекрасное платье благополучно доехало с вами домой. Так вот, слушайте… – и мадам Кольбер, нагнувшись к самому уху миссис Харрис, зашептала, чтобы никто, кроме нее, не услышал.

И вот миссис Харрис стояла в зоне досмотра лондонского аэропорта. Ей казалось, что стук ее сердца слышен всем вокруг, но тем не менее, когда молодой и симпатичный таможенник подошел к ней, врожденные мужество и живость взяли свое, и хитрые глазки даже помаргивали в предвкушении удовольствия.

На барьере перед ней лежала уже не шикарная коробка Дома Диор, а изрядно потертый пластиковый чемодан, из самых дешевых. Таможенник вручил миссис Харрис карточку с перечислением облагаемых пошлиной товаров, ввозимых из-за рубежа.

– Вы уж, голубчик, прочтите мне это сами, – промолвила миссис Харрис, улыбаясь при этом самым бесстыжим образом. – Я, знаете, очки дома забыла.

Таможенник поднял на нее взгляд, чтобы увидеть, не издеваются ли над ним; но розовая роза на зеленой шляпке кивнула ему – он увидел, с кем имеет дело, и улыбнулся.

– Ну и ну! И что же вы делали в Париже?

– Просто съездила немного отдохнуть.

Таможенник ухмыльнулся. Английская уборщица за границей – это что-то новенькое. Должно быть, подумал он, метла и щетка приносят недурной доход; затем он спросил, уже для проформы:

– Везете с собой что-нибудь?..

Миссис Харрис ухмыльнулась в ответ.

– А как же! Настоящее платье от Диора. Называется «Искушение», вот тут, в чемодане. Стоит пять сотен монет. То, что вам надо, а?

Таможенник рассмеялся. Ему было не впервой сталкиваться с образчиками юмора лондонских уборщиц.

– Вы будете в нем царицей бала, держу пари! – сказал он и, поставив мелком крестик на чемодане, направился со своей карточкой к следующему пассажиру, приготовившему свой багаж.

Миссис Харрис взяла чемодан и пошла (не побежала, хотя ей стоило огромных усилий удержаться от бега) к эскалатору, который вел на свободу. Ее переполняло чувство не только облегчения, но и своей правоты: она сказала чистую правду, и ничего, кроме правды. Мадам Кольбер была права: коль скоро таможенник не поверил ей – это уже не ее вина.

13

Вот так в четыре часа пополудни, чудесным весенним лондонским утром, преодолев последнее препятствие, миссис Харрис, счастливая обладательница «Искушения», вышла из аэровокзала Ватерлоо. Она наконец была дома. Ее душа была спокойна, если не считать одной мелочи: миссис Харрис заботила судьба актрисы Памелы Пенроуз и ее квартиры.

Все прочие клиенты миссис Харрис были богаты, а мисс Пенроуз – бедна и боролась за существование. Что, если миссис Баттерфилд не все делала как надо?..

Было еще рано, и ключи от квартиры мисс Пенроуз лежали в новой крокодиловой сумочке, которую миссис Харрис достала из чемодана, едва покинув аэропорт. Она сказала себе: «Бедняжка мисс Пенроуз. Еще рано; а что если сегодня она принимает какую важную шишку? Зайду-ка я к ней и, сюрприза ради, приберусь как надо».

Она села на соответствующий автобус и вскоре уже открывала уличную дверь дома мисс Пенроуз.

И стоило ей открыть эту дверь, как она услышала громкие всхлипывания. Миссис Харрис бегом поднялась по лестнице в крохотную комнатку и обнаружила девушку лежащей на кровати лицом в подушку и безутешно рыдающей.

Миссис Харрис ласково положила руку на вздрагивающее плечо и произнесла:

– Ну-ну, дорогая, в чем дело? Не может быть, чтобы дело было совсем уж плохо. Если у вас беда – может, я смогу помочь?

Мисс Пенроуз села.

– ВЫ?! – сердито повторила она, вытирая опухшие от слез глаза. Затем, уже более мягко, она сказала: – Ах, это вы, миссис Харрис… Нет, никто в мире мне не поможет. Я хочу умереть… А если уж вы так хотите знать – режиссер, мистер Корнголд, пригласил меня поужинать в «Каприс». Это – мой единственный шанс произвести на него впечатление и получить хорошее место. Почти ВСЕ девушки… то есть друзья… мистера Корнголда вышли в звезды…

– Не вижу, из-за чего тут плакать, – объявила миссис Харрис. – Вы обязательно будете звездой, я уверена.

Душераздирающее горе мисс Пенроуз мигом обратилось в гнев.

– Ох, да нельзя же говорить такие глупости! – взвилась она. – Вы что, не видите? Я не могу пойти с ним. Мне нечего надеть! Одно мое хорошее платье в чистке, а на другом пятно. А мистер Корнголд как раз обращает много внимания на то, как одеты девушки, с которыми он куда-нибудь идет!

А теперь представьте себя на месте миссис Харрис, у которой в пластиковом чемоданчике на лестнице лежит – сами знаете что. Могли бы вы удержаться от того, чтобы выполнить роль феи-крестной? Особенно если вы еще под впечатлением нежности и простоты Наташи, внутреннего тепла мадам Кольбер и доброты всех остальных, с кем вы познакомились? И если вы знаете, что значит – хотеть чего-то, хотеть изо всех сил, и знать, что это что-то – недостижимо?

Так что нет ничего удивительного, что, прежде чем миссис Харрис успела понять, что говорит, она сказала:

– Вот что: может быть, я и правда могу вам помочь. Я могу одолжить вам свое платье, оно от Диора.

– Ваше… ЧТО?! Вы… вы, отвратительное существо! Да как вы смеете смеяться надо мной?! – маленький ротик мисс Пенроуз кривился от злости, а глаза метали молнии.

– А я вовсе не смеюсь. Это правда, Бог свидетель. Я сейчас прямо из Парижа – купила себе платье от Диора. Можете взять его до завтра, если оно вам поможет с мистером Корнголдом.

Каким-то образом мисс Пенроуз (она же Э. Снайт) смогла взять себя в руки – инстинкт подсказал ей, что никогда нельзя знать, чего ожидать от этой маленькой уборщицы. Поэтому она сказала:

– Извините. Я не хотела… но откуда у вас… где Оно?!

– А вот, – миссис Харрис распахнула чемоданчик.

Удивление, волнение, восторг и радость в глазах девушки стоили красивого жеста миссис Харрис!

– О-о-о! – воскликнула она. – Я не могу поверить!..

В один миг она освободила платье от слоев гофрированной бумаги, подняла его и, прижав к груди, дрожащими пальцами принялась жадно искать этикетку.

– О! Это действительно Диор!!! Можно, я примерю его прямо сейчас, миссис Харрис? У нас ведь почти одинаковый размер! Ой, сейчас умру!..

В один миг она разделась; миссис Харрис помогла ей влезть в платье – и через несколько минут «Искушение» вновь играло ту роль, для которой было предназначено: мисс Пенроуз, чьи восхитительные плечи и белокурая головка поднимались над облаком шифона и тюля, была одновременно Венерой, выходящей из пены морской, и миссис Снайт, поднимающейся с постели.

Миссис Харрис и девушка восхищенно смотрели в большое, в полный рост, зеркало в дверце шкафа. Наконец, актриса сказала:

– Какая вы добрая, что разрешили мне надеть его. Я буду очень аккуратна. Вы просто не знаете, что это для меня значит!..

Но миссис Харрис как раз знала. К тому же ей казалось, что сама судьба хотела, чтобы чудесное платье носили, чтобы его видели, чтобы оно не висело в темном шкафу… Поэтому она спросила:

– Вы не против, если я приду к ресторану, где вы ужинаете, и постою у входа – посмотрю на вас, когда вы приедете? Конечно, я к вам не буду подходить или говорить с вами…

Мисс Пенроуз любезно согласилась.

– Конечно, я не против. А если вы встанете справа от дверей, когда я буду выходить из «роллс-ройса» мистера Корнголда, я даже повернусь вот так, чтобы вам было лучше видно.

– О, – сказала миссис Харрис. – Это так любезно с вашей стороны.

И она в самом деле так думала.

Мисс Пенроуз сдержала обещание – или, вернее, сдержала наполовину, потому что вечером поднялся ветер и принес дождливую грозовую ночь, и когда в половине десятого «роллс-ройс» мистера Корнголда остановился у входа в «Каприс», гроза бушевала вовсю. Миссис Харрис стояла справа от дверей, под сомнительной защитой парусинового козырька.

Прибытию будущей звезды сопутствовал раскат грома и сильный порыв ветра; мисс Пенроуз помедлила секунду, повернувшись к миссис Харрис с изящно склоненной головкой и слегка разведя полы накидки. Затем, встряхнув золотистой гривой, вбежала в дверь. Миссис Харрис лишь на миг увидела под накидкой блеск черных бус и розовато-бело-кремовую пену шифона и тюля.

Но тем не менее она была вполне счастлива и даже постояла немного у подъезда «Каприса», погрузившись в созерцание воображаемых картин. Вот сейчас метрдотель низко кланяется ее платью и ведет Его к лучшему столику, который приберегают для самых почетных гостей. Конечно, каждая из сидящих в зале дам сразу узнает Платье От Диора; вслед Ему поворачивают головы; между столиками плывет бархатный черный низ, на котором соблазнительно покачиваются тяжелые гагатовые бусы, и белый верх – красивая юная грудь, плечи, руки, шея словно вырываются из великолепной оболочки. Мистер Корнголд, конечно, доволен и горд, и уж конечно, он поймет, что такой красивой и великолепно одетой девушке непременно надо дать важную роль в следующей постановке.

И никто, ни одна душа там не догадывается, что изысканное платье, сделавшее это возможным, платье, на которое все смотрят сейчас с завистью или восхищением, является исключительной собственностью миссис Ады Харрис, уборщицы – номер пять, Уиллис-Гарденз, Баттерси.

И она улыбалась на всем пути домой – а путь был неблизкий, и автобус шел долго. Все было в порядке, оставалась лишь нетерпеливо ждущая ее миссис Баттерфилд. Она, конечно, захочет увидеть платье и услышать всю историю… Но почему-то миссис Харрис чувствовала, что не хочет рассказывать подруге, что одолжила платье актрисе. А почему, она и сама не знала.

Но, добравшись до дома, она уже нашла решение. Чуточка невинной выдумки плюс усталость помогут отложить вопрос.

– Господи, – охнула она из глубин сердечных объятий, в которые заключила ее миссис Баттерфилд, – я так устала, что хоть пальцами веки поддерживай. Уже так поздно – я не могу остаться даже на чашечку чая.

– Бедняжка, – пожалела ее миссис Баттерфилд. – Я тебя не задержу. Покажи мне только платье…

– Его пришлют завтра (это была полувыдумка-полуправда). – Тогда я тебе все и расскажу.

Дома, в постели, миссис Харрис вновь отдалась восхитительному чувству завершенного дела, чувству победы – и быстро уснула без малейшей тени предчувствия того, что нес завтрашний день.

14

Мисс Пенроуз и ее квартирке миссис Харрис отводила время с пяти до шести вечера. Убирая квартиры прочих клиентов и восстанавливая мир – впрочем, все были так рады ее возвращению, что не особо говорили о ее затянувшемся отсутствии, – так вот, весь этот день она дрожала от нетерпения, предвкушая встречу с актрисой. Наконец, стрелки часов подползли к пяти, и миссис Харрис почти побежала в квартирку, некогда бывшую частью конюшни при большом доме на площади. Открыв дверь, она замерла у начала длинной лестницы.

Первым ее чувством было разочарование, потому что в квартире было темно и тихо, а миссис Харрис, конечно, хотела бы услышать из уст самой девушки историю ее триумфа, триумфа «Искушения», и узнать об эффекте, который платье произвело на придирчивого мистера Корнголда.

Но странный запах, стоявший на лестнице, заставил миссис Харрис похолодеть от тревоги. Главное – запах не был таким уж незнакомым. Почему он напомнил ей о войне, которую она пережила в Лондоне, – сыплющиеся дождем бомбы, море огня?..

Поднявшись по лестнице, миссис Харрис включила свет в прихожей и в комнате и вошла. В следующее мгновение она, замерев от ужаса, увидела останки своего платья. Теперь она знала, что за запах донесся до нее на лестнице и заставил ее вспомнить ночи, когда на Лондон рушился ливень зажигательных бомб.

Платье от Диора было небрежно брошено на развороченную кровать; и, как ужасная рана, зияла на нем прожженная бархатная панель, окруженная оплавленными бусинками.

Подле лежала бумажка в один фунт и поспешно нацарапанная записка. Пальцы миссис Харрис так дрожали, что она не сразу смогла прочесть эту записку. Вот что в ней было написано:

Дорогая миссис Харрис я ужасно сожалею что не могу все объяснить лично но я должна уехать на некоторое время. Мне очень жаль что с платьем все так получилось но это не моя вина и если бы не мистер Корнголд я могла бы вобще сгореть насмерть. Он сказал что еще немного и я-бы погибла. После ужина мы поехали в клуб «30» и я там задержалась у зеркала подправить прическу и прямо под ним был электрический камин и я вдруг загорелась – то-есть конечно платье но я бы могла тоже сгореть. Я уверена что это можно зачинить и ваша страховка конечно все окупит и ущерб не так страшен как может показаться потому что выгорела всего одна вставка. Я уезжаю на неделю. Пожалуста следите за квартирой как всегда. Оставляю вам Фунт в уплату за эту неделю[22].

Поразительно, что, прочтя сие послание, миссис Харрис не только не заплакала, но и не возроптала, вообще не сказала ничего. Она только взяла изувеченное платье и, аккуратно сложив, вновь убрала его в пластиковый чемоданчик, полученный от мадам Кольбер, – прошедшие сутки он провел в гардеробе. Записку и деньги она оставила на кровати. Затем миссис Харрис спустилась по лестнице, вышла, закрыла дверь, сняла со своего кольца ключ и протолкнула его в щель почтового ящика – он был ей больше ни к чему. Через пять минут она была на Слоун-сквер, села в автобус и поехала домой.

А дома было сыро и холодно. Миссис Харрис поставила на плиту чайник и механически проделала все прочие привычные операции – даже поела, хотя и не чувствовала вкуса и не могла бы вспомнить потом, что именно она ела. Вымыла посуду и убрала ее. Но тут завод механизма кончился – она открыла чемоданчик с платьем.

Она провела пальцами по обугленному бархату, по оплавленным бусам. Она прекрасно представляла себе ночные клубы, поскольку в свое время убирала в них. Она даже словно сама видела все случившееся – слегка выпившая девушка, опираясь на руку спутника, спускается по лестнице с улицы и, разумеется, не думает ни о чем и ни о ком, кроме себя. Останавливается перед первым же зеркалом – оглядеть себя, причесаться.

Затем – ручеек дыма из-под ног, запах, крик испуга, наверно, рыжая полоска горящей ткани, мужчина бьет по ней ладонями, огонь гаснет – и от самого красивого и дорогого в мире платья остаются лишь жалкие обугленные останки.

Вот оно перед ней, все еще пахнущее горелой тканью – его не перешибет весь флакончик подаренных Наташей духов. Вещь, некогда бывшая шедевром мастерства, теперь была уничтожена.

Она пыталась объяснить самой себе, что девушка не виновата, что это был просто несчастный случай и что ей следует винить лишь себя за попытку изобразить фею-крестную перед дрянной девчонкой и дрянной же актрисой, у которой не нашлось даже слова благодарности за дурацкое благодеяние.

Миссис Харрис была разумной женщиной и реалисткой, жизнь ее трудно было назвать полной неожиданностей… особенно приятных неожиданностей… и она никак не была склонна к самообольщению. И сейчас, глядя на печальные опаленные останки платья, она сознавала собственную неразумную гордыню, ибо она осмелилась не только завладеть подобной вещью, но и похвастаться ею.

Ведь она уже лелеяла мысль о том, как на неизбежные расспросы домовладелицы по поводу долгого отсутствия она небрежно ответит: «О, я просто слетала в Париж – посмотреть коллекцию и купить платье у Диора. Оно называется “Искушенье”…» И, разумеется, не меньше сотни раз представляла она реакцию миссис Баттерфилд, когда та впервые увидит чудесный трофей подруги.

А сейчас она не может даже зайти к ней… или к кому-нибудь еще… потому что миссис Баттерфилд, конечно, непременно начнет кудахтать что-нибудь вроде: «Я же говорила, что случится что-нибудь подобное! Такие вещи – не для нас! И в любом случае – что бы ты с ним делала?..»

А и правда: что? Повесила бы в старом, затхлом шкафу – рядом с фартуками, комбинезонами и единственным, весьма убогим, воскресным платьем – чтобы тайно наслаждаться, разглядывая «Искушение» по ночам? Но это платье придумали и сшили вовсе не для подобной участи. Не прозябание в темном шкафу, а веселье, огни, музыка, восхищенные взоры – вот его назначение.

Миссис Харрис почувствовала, что не может больше смотреть на свое платье. У нее уже не было сил бороться с печалью. Она вновь сложила платье и, как в гроб, опустила его в пластиковый чемодан. Поспешно закрыла его мятой упаковочной бумагой, бросилась на кровать, уткнулась в подушку и разрыдалась. Она плакала молча, безутешно, безостановочно – как плачут женщины с разбитым сердцем.

Она плакала о собственном неразумии и о грехе гордыни, который признала уже за собой, и о быстром и тяжелом наказании за этот грех – но больше всего и печальнее всего плакала она о погибшем платье, об утраченной ею драгоценности.

Она плакала бы так вечно – но ей помешал настойчивый звонок в дверь, сумевший наконец пробиться сквозь ее печаль. Она оторвала было от подушки опухшее от слез лицо, но затем решила не вставать и не открывать. Это ведь могла быть только миссис Баттерфилд, пришедшая полюбоваться платьем, обсудить его достоинства, послушать о приключениях подруги среди туземцев. И что ей теперь показать? Какую награду получила Ада Харрис за долготерпение, тяжелый труд, жертвы, лишения и неразумное стремление к заветной цели? Горелую тряпку! Хуже всего будет даже не «я же предупреждала» подруги – а ее сочувствие, охи и вздохи и дружеские, но неуклюжие попытки утешить ее, – миссис Харрис чувствовала, что этого уже не вынесет. Нет, она хотела остаться наедине со своим горем – и плакать в одиночестве, пока не умрет.

Она закрыла сырой подушкой уши, чтобы не слышать трезвона – но тут человек за дверью, видно, потерял терпение и, к вящей тревоге миссис Харрис, принялся изо всех сил колотить и барабанить в дверь, причем настолько энергично и настойчиво, что связать этот стук с миссис Баттерфилд миссис Харрис уже не могла. Может быть, что-то случилось, и нужна помощь?.. Она вскочила, поправила волосы и открыла дверь. За ней стоял посыльный со значком Британских европейских авиалиний и пялился на нее, как на привидение. Довольно желчно посыльный осведомился:

– Миссис Ада Харрис?

– А кого вы хотели видеть? Принцессу Маргарет? Вот стучит и барабанит – можно подумать, пожар…

– Ф-фу, – посыльный облегченно вытер лоб, – еще немного, и я бы просто развернулся и уехал. Вы не отвечали на звонок, а тут эти цветы; я уж думал, может, вы померли, и их прислали на вашу могилу…

– А?.. – переспросила миссис Харрис. – Какие еще цветы?..

Посыльный ухмыльнулся.

– А вот – авиапочтой из Франции, причем с экспресс-доставкой. Сейчас. Откройте только дверь и не закрывайте, пока я все не внесу.

Он распахнул задние дверцы своего фургончика и принялся одну за другой доставать продолговатые белые коробки с пометками: «АВИА – ЭКСПРЕСС – С НАРОЧНЫМ – ХРУПКО – СКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ»; содержимое скрывали слои соломки, картона и бумаги. Заинтригованной миссис Харрис уже начало казаться, что посыльный будет без конца курсировать между своим фургоном и ее комнатой, и что тут наверняка какая-то ошибка.

Но ошибки не было. Завершив свой труд, посыльный сунул ей под нос свою книжку:

– Распишитесь вот тут.

Да, адрес правильный, и фамилия ее: мадам Ада Харрис, номер пять, Уиллис-Гарденз, Баттерси, Лондон.

Он уехал, и она опять осталась одна. Постояв немного, она принялась распаковывать коробки – и в одно мгновение перенеслась вновь в Париж, ибо ее темноватая тесная комнатка превратилась в настоящий сад, заваленная ворохом цветов – темно-красные бархатистые розы, нежно-белые лилии, охапки розовых и желтых гвоздик, снопы гладиолусов, готовых распуститься, взорвавшись всеми цветами – от густо-пурпурного до бледно-лимонного. Тут были азалии цвета семги, белые и алые, герань, букеты душистых фрезий, а также пышный, больше фута в поперечнике, пук фиалок с четырьмя белыми гардениями в середине.

В какой-то миг квартирка превратилась в прилавок Цветочного рынка, Марш-о-Флёр; тугие, гладкие лепестки еще блестели каплями влаги.

Что помогло этому чудесному, целительному дару прибыть в миг ее глубочайшего отчаяния – совпадение или какое-то волшебное предвидение? Она заметила в цветах карточки, достала их и принялась читать. Здесь были приветствия, любовь и хорошие новости.

Добро пожаловать домой. Мы с Андре не могли ждать – и сегодня обвенчались. Благослови Вас Господь.

Наташа

Благодаря Вам я стал счастливейшим человеком в мире.

Андре Фовель

Со счастливым возвращением Вас,

леди, которая любит герань!

P. S. Я не забыл о медном пенни.

Ваш,

Ипполит де Шассань

Наилучшие пожелания от Кристиана Диора

(это – с фиалками)

Поздравляем с возвращением.

Администрация Дома Кристиана Диора

Желаем счастья!

Закройщицы, портнихи, гладильщицы Дома Кристиана Диора

И наконец:

Жюль назначен сегодня первым секретарем Департамента англо-саксонских стран в Кэ д’Орсе. Что я могу Вам сказать, дорогая миссис Харрис, кроме спасибо!

Клодин Кольбер

У миссис Харрис задрожали колени, она села прямо на пол, и тугие, гладкие, прохладные лепестки тяжелых ароматных роз мадам Кольбер коснулись ее щеки. Ее глаза вновь наполнились слезами, но теперь ее переполняли чудесные воспоминания, вызванные письмами друзей и затопившими комнату ароматами цветов.

Она вновь видела перед собой чуткую, женственную мадам Кольбер с аккуратно причесанными темными блестящими волосами и гладкой кожей, прелестную смеющуюся Наташу, и серьезного, даже немного мрачного блондина со шрамом – мсье Фовеля, за один вечер превратившегося из арифмометра во влюбленного мальчишку.

Воспоминания мелькали как кинокадры: сосредоточенные лица портних, стоящих подле нее на коленях с булавками во рту; мягкий серый ковер под ногами; тонкий, волнующий аромат, царящий в Доме Кристиана Диора… Вновь послышалось жужжание разодетой публики в салоне, и миссис Харрис снова была там, и модели – одна красивее другой – выходили в прекрасных платьях, костюмах, ансамблях, и вились, и тяжело покачивались меха, и девушки скользили по ковру – три шага и поворот, три шага и поворот, потом сбрасывали шубку, накидку или манто из норки или куницы, элегантно волоча их за собой по серому ковру; сбрасывали жакет – и, тряхнув головой и в последний раз повернувшись, исчезали, уступая место следующей красавице.

А потом она оказалась в лабиринте примерочных кабинок, в удивительном женском мире, полном шороха шелка и бархата, ароматов дорогих духов клиентов, мягких голосов экспертов отдела продаж и портних – точь-в-точь гудение улья, и шепота из соседних кабинок, и приглушенного смеха.

А еще потом она вновь сидела под невероятно синим небом среди буйства красок Цветочного рынка, окруженная созданиями еще более искусного модельера – Природы, издающими аромат собственных духов; а рядом с ней сидел приятный пожилой джентльмен, который понял ее и обращался с ней как с равной.

И она вспомнила выражения лиц Фовеля и Наташи, когда те обняли ее в ресторане «Пре Каталан»; и лицо мадам Кольбер, которая обняла ее тогда на прощанье и шепнула: «Вы принесли мне счастье, дорогая моя…»

Думая о мадам Кольбер, миссис Харрис вспомнила, сколько эта француженка сделала, чтобы помочь ей осуществить свою тщеславную и бессмысленную мечту о платье от Диора. Если бы не она, не ее остроумный план – платье так и не попало бы в Англию. Кстати, подумала миссис Харрис, платье еще можно починить. Стоит написать мадам Кольбер, и та пришлет ей бархатную вставку с бусами, такую же, как та, которую уничтожил огонь. Хорошая портниха, конечно, сумеет вставить ее так, что платье вновь станет как новое. Но будет ли оно тем же?..

Этот мимолетный вопрос произвел на миссис Харрис странное действие. Он прекратил поток слез из ее глаз, она встала и вновь оглядела заваленную цветами комнату. И к ней пришел ответ.

Нет, не будет. Оно уже никогда не будет тем же. Но ведь и она уже никогда не будет той же.

Ибо она приобрела гораздо больше, чем платье. Она приобрела Приключение и Опыт, которые останутся с нею навсегда. Больше никогда она не будет чувствовать себя одинокой или ненужной. Она нашла смелость поехать в чужую страну, к чужим людям, к которым ее учили относиться с недоверием и презрением. А они оказались живыми, хорошими людьми – мужчинами и женщинами, для которых любовь и сочувствие были основой жизни. И полюбили ее такой, какая она есть, за то, что это – она.

Миссис Харрис открыла чемоданчик, достала «Искушение». Опять потрогала прожженную вставку – да, ее действительно легко заменить. Но она ничего с ней не сделает. Она сохранит платье таким – нетронутым ничьими руками, кроме тех, которые клали каждый стежок с любовью и пониманием сердца другой женщины.

Миссис Харрис прижала платье к груди, обняла его, как живого человека, и погрузила лицо в мягкие складки. Вновь из маленьких голубых глаз полились и заструились по яблочкам щек слезы – но то были уже не слезы печали.

Она стояла, покачиваясь взад и вперед, сжимая в объятиях свое платье, и вместе с ним миссис Харрис обнимала их всех – мадам Кольбер, Наташу, Андре Фовеля, – всех до последней, так и оставшейся для нее безымянной портнихи, закройщицы, гладильщицы; а с ними – и город, подаривший ей эти чудесные воспоминания, настоящее бесценное сокровище понимания, дружбы и человечности.

Миссис Харрис едет в Нью-Йорк

Посвящается Джинни

Маркиз Ипполит де Шассань, разумеется, вовсе не является послом Франции в США. Он – всего лишь добрая фея-крестная в этой сказке нашего времени. Равным образом вам вряд ли удастся найти по приведенным адресам миссис Харрис, миссис Баттерфилд или семейство Шрайбер – потому что, верите вы или нет, но все герои этой книги вымышлены. Однако же, если эти герои не напомнят вам людей, которых вам приходилось встречать в жизни, это значит, что автору не удалось создать то зеркало, которое он задумал показать вам, – и в этом случае автор выражает свое глубокое сожаление и приносит читателям свои извинения.

П. Г.

1

Миссис Ада Харрис и миссис Вайолет Баттерфилд – соответственно номер пять и номер девять по Уиллис-Гарденз, Баттерси, Лондон, – как обычно, пили свой вечерний чай в маленькой, но чистой и благодаря цветам в горшочках даже красивой квартирке миссис Харрис в полуподвале.

Миссис Харрис была уборщицей той особенной лондонской породы, что день за днем приводят в порядок этот гигантский город, а ее лучшая (с самой юности) подруга миссис Баттерфид в это время работала приходящей кухаркой и тоже уборщицей. Клиенты обеих населяли респектабельный район Белгравия, и служили неиссякаемым источником сплетен для наших подруг, которые каждый вечер встречались, чтобы выпить чайку и обменяться новостями.

Миссис Харрис пошел уже седьмой десяток, она была маленькой, сухенькой старушкой со щечками как прихваченные морозом яблоки, румяными и морщинистыми, и острыми, хитрыми глазками. Она была женщиной практичной и решительной, но не без склонности к романтике, оптимисткой, и воспринимала жизнь довольно просто – та состояла для миссис Харрис из черных и белых полос без сложных переходов между ними. Миссис Баттерфилд была в том же возрасте, но отличалась завидной дородностью, а характер ее в равных пропорциях составляли боязливость и добродушие; будучи пессимисткой, она постоянно ощущала, что и она сама, и ее знакомые постоянно находятся на грани катастрофы.

Обе добрые женщины давно уже были вдовами. У миссис Баттерфилд было два женатых сына, которые, увы, никак не поддерживали ее, что, впрочем, ее не удивляло – при взгляде на жизнь, присущем миссис Баттерфилд, ее скорее удивила бы сыновья помощь. У миссис Харрис была замужняя дочь – та жила в Ноттингеме и каждый четверг аккуратно писала ей письма. В целом, можно сказать, подруги жили деятельной, плодотворной и интересной жизнью, поддерживали друг друга чем могли и сильно скрашивали друг другу одиночество. Не кто иной, как миссис Баттерфилд, взвалила на себя бремя заботы о клиентах миссис Харрис на все время ее отсутствия – что и позволило миссис Харрис год назад отправиться в Париж с целью волнующей и романтической – купить себе платье от Диора, каковой трофей и поныне помещался в гардеробе скромной лондонской уборщицы Ады Харрис, свидетельствуя о том, какой чудесной и удивительной может быть жизнь для того, кому достанет энергии, настойчивости и воображения изменить ее.

Итак, уютно угревшись в комнатке миссис Харрис, под лампой со старомодным плюшевым абажуром, подруги не спеша обсуждали события дня, наслаждаясь чаем из чайника, укрытого красивой желтой грелкой (миссис Баттерфилд связала эту грелку в подарок на прошлое Рождество). Работало радио – правда, издаваемые им звуки производили скорее гнетущее впечатление: передавали американскую «народную» песню в исполнении некоего Кентукки Клейборна.

– Так я графине и сказала: не купите новый пылесос – до свидания, – рассказывала миссис Харрис. – А эта скупердяйка мне: «Ах, мол, дорогая миссис Харрис, может быть, он еще годик послужит?..» Послужит он, как же. Да до него и дотронуться-то страшно – так током бьет, аж до самых пяток! Так что я ей твердо сказала – ультиматум мой такой: или завтра в квартире будет новый «Гувер», или завтра же ваши ключи окажутся в почтовом ящике.

(Ключи клиента, брошенные в почтовый ящик его дома – это традиционный способ, которым приходящая уборщица объявляет о разрыве отношений с владельцем этих ключей, дома и ящика.)

Миссис Баттерфилд отхлебнула чай.

– Не купит она пылесос, – мрачно заметила она. – Знаю я таких. Над каждым грошом трясутся, только бы лишнего не потратить – а там хоть трава не расти.

В приемнике продолжал страдать Кентукки Клейборн:

Поцелуй, о Кьюзи, на прощанье меня-а-а,

Поцелуй меня, кобылка моя-а-а,

Эти гады меня подстрелили,

И похоже, мне смерть пришла,

Так поцелуй, старушка Кьюзи, Поцелуй на прощанье меня-а-а!..

– Тьфу, – промолвила миссис Харрис, – не могу я больше это завывание слушать, Ну просто кот по весне, да и только. Выключи эту гадость, милочка, пожалуйста!

Миссис Баттерфилд послушно потянулась и повернула выключатель, заметив при этом:

– Все-таки жалко мне, как его, бедняжку, застрелили, а он просит свою лошадь, чтоб она его поцеловала. А теперь мы так и не узнаем, поцеловала она его все-таки или нет.

Впрочем, все обстояло не совсем так: соседи за стеной, похоже, были ярыми поклонниками американского барда, и душераздирающая история любви и смерти на Диком Западе текла сквозь стену, словно вода сквозь промокашку. Но к этой, с позволения сказать, музыке примешивались и другие звуки: вот послышался приглушенный удар, а за ним последовал вскрик – и тут же кто-то увеличил громкость радио, и Кентукки Клейборн, завывающий в нос под треньканье гитары, заглушил крики и плач.

Подруги тут же замолчали, и на их лицах появилось мрачное и озабоченное выражение.

– Вот негодяи, – прошептала миссис Харрис, – опять они мучают малыша Генри.

– Бедняжка, – вздохнула миссис Баттерфилд. – Я не могу больше слушать его плач.

– Они затем и радио включили, – мрачно сказала миссис Харрис, – чтобы нам слышно не было, как он плачет.

Она подошла к тому месту, где стена была тоньше – по всей видимости, некогда здесь была дверь между комнатами, – и постучала в нее.

– Эй вы, немедленно прекратите бить ребенка, слышите? Мне что, полицию вызвать?

Последовал немедленный ответ:

– Поди сунь голову под кран – это тебе мерещится чего-то! Никто никого не бьет, ясно?

Женщины постояли у стены, взволнованно вслушиваясь, но криков больше не было, а вскоре соседи сделали и приемник потише.

– Мерзавцы! – прошептала миссис Харрис. – А мы даже полицию вызвать не можем – они его бьют так, чтобы следов не оставлять. Но ничего, завтра утром я с ними поговорю!

– Бесполезно, – печально заметила миссис Баттерфилд. – Они все на нем же и выместят. Вот вчера – я для Генри сберегла кусочек сладкого пирога, так Гассетовы мальчишки мигом налетели и пирог отобрали, он даже разочек откусить не успел!

Из голубых глазок миссис Харрис выкатились две злые слезинки, и она разразилась целым подробным описанием семейства Гассетов, которое мы приводить воздержимся по причинам цензурного свойства.

Миссис Баттерфилд похлопала подругу по спине:

– Полно тебе, милочка. Это, конечно, ужасно, но мы-то что можем тут сделать?..

– Хоть что-нибудь! – яростно воскликнула миссис Харрис. – Что угодно! Я так больше не могу. Он такой славный мальчуган, бедняжка! – ее глаза вдруг сверкнули. – Если б я поехала в Америку, я бы нашла его отца. Он ведь где-то есть, правда? И наверняка тоскует по своему сыночку…

Выражение ужаса появилось на рыхлом лице миссис Баттерфилд, ее губы и многочисленные подбородки задрожали.

– Ада, – испуганно проговорила она, – ты ведь не собираешься на самом деле поехать в Америку, правда?..

Миссис Баттерфилд слишком хорошо помнила, как ее подруга вбила себе в голову, что больше всего на свете ей хочется иметь настоящее платье от Диора, и как после этого она два года экономила на всем и копила деньги, чтобы съездить в Париж и вернуться с победой.

Однако к великому облегчению миссис Баттерфилд возможности ее подруги были все же, видимо, небезграничны, ибо та вздохнула:

– Да как бы я могла?.. Но сердце у меня разрывается. Как можно так мучить ребенка? У него, наверно, и сидеть-то не на чем, никакого мяса, одни кости…

Вся улица знала историю маленького Генри Брауна и семейства Гассетов – довольно обычную, впрочем, для послевоенных лет.

В 1950 году некий Джордж Браун, молодой американец, служивший на одной из американских военных баз в Англии, женился на официантке из соседнего городка по имени Пенси Котт, и вскоре у них родился мальчик, которого назвали Генри.

Когда вышел срок службы Джорджа Брауна и он собрался возвращаться в Америку, жена отказалась поехать с ним и осталась с ребенком в Британии. Разумеется, она потребовала, чтобы Браун помогал ей деньгами. Тот отправился в США и еженедельно высылал на содержание сына сумму, соответствующую двум фунтам стерлингов. С женой он развелся.

Пенси и Генри переехали в Лондон, где Пенси нашла работу, а заодно встретила кандидата в новые мужья. Этот последний, однако, не желал получать в качестве приложения к супруге еще и ребенка – и соглашался взять ее лишь на условии, что она сбудет с рук маленького Генри. Пенси, чуточку всплакнув, без промедления спихнула сына семейству Гассетов, у которых уже было шестеро собственных детей, вышла за своего возлюбленного и уехала с ним из Лондона.

Целых три года Гассеты получали фунт в неделю, который Пенси согласилась платить на содержание маленького Генри (таким образом, как видите, предприимчивая мамаша выкроила один фунт для себя, оставшись в результате не только без ребенка, но и с прибылью), и Генри жил ненамного хуже собственных детей четы Гассетов – хотя с фунта в неделю особо не пожируешь. Но в один прекрасный день этот фунт не пришел – и с тех пор больше не приходил никогда. Пенси и ее новый супруг исчезли и больше не давали о себе знать. Найти их не удалось. Тогда Гассеты послали письмо куда-то в Алабаму – Пенси оставила им адрес Джорджа Брауна. Однако письмо с требованием выплаты содержания ребенка вернулось с пометкой почты «Адресат по указанному адресу не проживает». Гассетам стало ясно, что Генри повис у них на руках, и с этих пор жизнь мальчика изменилась отнюдь не в лучшую сторону.

Вскоре соседи заметили, что Гассеты, чья репутация на Уиллис-Гарденз и так была, скажем прямо, невысока, взяли за правило вымещать свои неурядицы на ребенке. Две вдовы, бывшие соседками Гассетов, ежедневно вздыхали, узнавая об очередном утеснении бедняги Генри. Особенно огорчалась миссис Харрис – беды маленького сироты (при, вероятнее всего, живых родителях) тревожили ее днем и ночью.

Будь Гассеты сколько-нибудь более жестоки к мальчику, миссис Харрис могла бы призвать на его защиту закон. Но мистер и миссис Гассет были не так глупы, чтобы оставлять на теле ребенка свидетельства для полиции. Это была та еще семейка: никому не было известно в точности, чем мистер Гассет добывал пропитание себе и своим близким, однако же работал (или, скажем, зарабатывал) он в Сохо, что само по себе говорит о многом, и порой его рабочие часы приходились на ночное время, – короче говоря, мнение большинства склонялось к тому, что сфера деятельности сего достойного джентльмена не вполне вписывалась в рамки британских законов.

Так или иначе, но Гассеты всячески стремились избежать излишнего внимания полиции, и посему во всем, что касалось малыша Генри, постоянно помнили о законе. Им было прекрасно известно, что полиция не имеет права вмешиваться в воспитание ребенка, если нет «явных свидетельств чрезмерно жестокого обращения». Нельзя было обвинить Гассетов в том, что мальчик голодает или что его истязают в полном смысле слова; однако миссис Харрис знала, что жизнь Генри благодаря постоянным оплеухам, шлепкам, щипкам, пощечинам, ругани и кормежке впроголодь давно превратилась в ад: таким образом Гассеты, не получающие более пресловутый фунт стерлингов в неделю, вымещали на мальчугане свою досаду.

В семействе Гассетов Генри досталась роль прислуги, мальчика для битья и козла (правильнее бы сказать – козленка) отпущения на все случаи жизни. Любой из отпрысков Гассетов (четыре сына и две дочери в возрасте от трех до двенадцати лет) мог совершенно безнаказанно дразнить, щипать, колотить, дергать за уши, пинать и оскорблять Генри – и все шестеро делали это при каждом удобном случае. Но хуже всего было то, что малыш рос, не зная любви; более того, его терпеть не могли, даже, можно сказать, ненавидели – и вот это-то и было самым ужасным с точки зрения миссис Харрис и миссис Баттерфилд.

Миссис Харрис и сама частенько испытывала на себе несправедливость жизни и не раз получала от судьбы колотушки. Но в ее мире это было естественным; кроме того, миссис Харрис была женщиной доброй, сама воспитала ребенка, и судьба Генри причиняла ей постоянные душевные муки. Бывало, даже в минуту самого хорошего настроения мысль о мальчике приводила ее почти в отчаяние – и тогда миссис Харрис погружалась в фантазии, чем-то напоминающие те, которые около года назад привели к величайшему приключению ее жизни – поездке в Париж за платьем.

Новые же фантазии напоминали романтическую историю из тех, что миссис Харрис обожала читать в женских журналах, которые клиенты обычно дарили ей, прочитав их сами.

По мнению миссис Харрис, Пенси Котт (или как там ее теперь звали) в этой истории играла роль злодейки, исчезнувший летчик (она считала его летчиком) Браун – героем, а малыш Генри – жертвой. Миссис Харрис была убеждена, что отец продолжает высылать деньги на содержание ребенка, но Пенси их попросту прикарманивает. Во всем была виновата, конечно, Пенси: это она, вопреки супружескому долгу, отказалась поехать с мужем в Штаты; это она отняла у мужа ребенка, а у Генри отца; она по прихоти своего любовника отдала малыша в лапы негодяев Гассетов, и наконец, это она скрылась бог знает куда, унося в когтях любовника и деньги, предназначавшиеся Генри, и тем обрекла мальчика на страдания и унижения.

Законы жанра делали Джорджа Брауна положительным персонажем, пусть и отсутствующим. Он, уж конечно, был джентльмен от природы; не подлежало сомнению, что за прошедшие годы он сумел разбогатеть, как это делают все американцы. Возможно, и даже вероятно, что он женился (какая женщина не прельстится красивым, богатым, мужественным и еще молодым героем!); но, без сомнения, он тосковал по отнятому у него сыну.

Суждение миссис Харрис о Джордже Брауне основывалось на ее знакомстве с американскими солдатами, служившими в Англии. Все «джи-ай»[23], которых она когда-нибудь встречала, были дружелюбными, добродушными, щедрыми и все были особенно добры к детям. Она помнила, как в войну они неизменно делились шоколадом, сгущенкой и прочими лакомствами с ребятней, крутившейся вокруг американских баз. Да, они были шумливы, хвастливы, болтливы и расточительны до мотовства; но стоило узнать их поближе, и вы понимали, что они – самая что ни на есть соль земли.

Кроме всего прочего, американцы, уж конечно, были самыми богатыми людьми на свете. Миссис Харрис отчетливо представляла себе особняк или, вернее сказать, дворец, где жил теперь Джордж Браун – и где малыш Генри мог бы наслаждаться богатством, знай только несчастный отец о горькой судьбе сына. Не было никаких сомнений в том, что стоит разыскать мистера Брауна и поведать ему о страданиях Генри, как тот немедленно примчится на сверхзвуковом реактивном самолете и вызволит несчастное дитя из неволи. Все, что было нужно для этого, – это фея-крестная, которая немного подтолкнет в нужную сторону колесо судьбы. И понятно, что в фантазиях миссис Харрис этой феей была она сама.

Порой в своих мечтах она переносилась в Америку, где благодаря удаче и сообразительности едва ли не в мгновение ока разыскивала Джорджа Брауна. Затем она рассказывала ему печальную историю малыша Генри – на глаза несчастного отца наворачивались слезы, а к концу рассказа он уже рыдал, не стыдясь этих слез. «Всего моего состояния недостанет, чтобы отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, добрая женщина, – говорил он, вытирая слезы. – Скорее, скорее летим в Англию за моим мальчиком – он будет теперь жить со мной!» Да, это были очень приятные мечты.

Но, как мы знаем, миссис Харрис не была совсем уж фантазеркой. Наоборот, это была женщина практическая и здравомыслящая, и она прекрасно понимала, как на самом деле обстоят дела с маленьким Генри, Гассетами и Джорджем Брауном, о местопребывании которого не только никто не знал – но никто и не пытался найти его. Она, однако же, верила, что, будь у нее возможность, она сумела бы разыскать его, несмотря на то, что все, что было ей известно об отце ребенка, – это то, что его зовут Джордж Браун и что он некогда служил в ВВС США.

2

На самом деле миссис Харрис, разумеется, понимала, что для нее путешествие в Америку не более реально, чем полет на Луну. Да, в свое время она пересекла Ла-Манш, а современная авиация превратила Атлантический океан всего лишь в несколько часов полета над водой; но стоимость такого путешествия да еще и проживания в Америке делали его нереальным. Миссис Харрис сумела скопить денег на платье от Диора и поездку в Париж путем двухлетней экономии и тяжкого труда; но то была мечта ее жизни, и к тому же та поездка отняла у миссис Харрис слишком много сил. Сейчас она была старше и не чувствовала себя в силах скопить сумму, необходимую на столь грандиозную экспедицию.

Ее диоровской авантюре положил начало выигрыш сотни фунтов в футбольную лотерею – без этой сотни миссис Харрис вряд ли начала бы копить остальные триста пятьдесят. Она и сейчас продолжала играть в лотерею, но – уже без веры в удачу, которая порой сама по себе эту удачу привлекает. Слишком хорошо было ей известно, что молния не ударяет дважды в одно место.

И все же в тот самый миг, когда маленький Генри на кухне номер семь по Уиллис-Гарденз получал, под гнусавые завывания Кентукки Клейборна, очередную порцию колотушек, в тот самый вечер, когда его в очередной раз отправили в постель голодным, судьба уже обратила внимание не только на него, но и на миссис Харрис с миссис Баттерфилд – хотя, конечно, никто из троих об этом не подозревал.

Нет-нет, никакого чуда не произошло. Не случилось ничего более сверхъестественного, чем беседа двух человек, сидевших напротив друг друга за широким столом в одном из офисов гигантской кино- и телекомпании в шести тысячах миль от Уиллис-Гарденз, в Голливуде. Двое сидели, беседовали и смотрели друг на друга с тем ядом во взоре, какой доступен только по-настоящему алчным пиратам бизнеса, схлестнувшимся в битве за власть.

Семью часами, ста тремя чашками кофе и сорока двумя гаванскими сигарами позже этот яд все еще сочился из глаз собеседников, но битва была уже закончена и секретарша уже отправила телеграмму, оказавшую впоследствии как прямое, так и косвенное влияние на множество самых разных людей, некоторые из которых и слыхом не слыхали о «Нортамерикан Пикчерс» – Североамериканской корпорации кино и телевидения.

Среди тех клиентов, у кого миссис Харрис убиралась не только регулярно, но и с удовольствием – все мы люди со слабостями, и даже у лондонской уборщицы могут быть любимцы, – была чета Шрайбер, занимавших шестикомнатные апартаменты на верхнем этаже одного из реконструированных зданий на Итон-сквер. Джоэль и Генриетта Шрайбер были обыкновенными американцами из среднего класса. Последние три года они жили в Лондоне, поскольку мистер Шрайбер был представителем «Нортамерикан Пикчерс» в Европе.

Именно благодаря любезности Генриетты Шрайбер миссис Харрис смогла в свое время обменять запрещенные к вывозу из Соединенного Королевства фунты на доллары, которыми и заплатила за вожделенное платье от Диора. Ни та, ни другая дама не подозревала, что тем самым они нарушили закон. Миссис Шрайбер понимала так, что в результате произведенного обмена фунты остаются в Британии, а британское правительство того и хочет, верно? Увы, миссис Шрайбер относилась к той категории людей, которые не слишком хорошо разбираются в подобных тонкостях и не представляют, как действуют (или, скажем, должны действовать) законы.

Благодаря ежедневной помощи миссис Харрис, миссис Шрайбер мало-помалу училась вести домашнее хозяйство в Лондоне, делать покупки на Элизабет-стрит и даже готовить самой – в то время как заботами миссис Харрис ее квартира сохраняла безупречную чистоту. Надо заметить, что первые признаках каких-либо изменений или проблем повергали миссис Шрайбер в трепет. Будучи вынуждена до прибытия в Англию мириться с той прислугой, какая доступна в Нью-Йорке, миссис Шрайбер преклонялась перед миссис Харрис – такой умелой, расторопной, энергичной, не теряющейся ни перед какими трудностями.

Ее супруг, Джоэль Шрайбер, как наполеоновский солдат, носивший в своем ранце маршальский жезл, носил в своем портфеле печать президента корпорации – пока воображаемую. Это был классический трудяга-бизнесмен, поднявшийся по лестнице «Нортамерикан Пикчерс» от места младшего клерка – мальчика на побегушках – до генерального представителя корпорации в Европе. Все это время он занимался исключительно деловой стороной деятельности корпорации, однако втайне лелеял мечту о том, как он работал бы с производством фильмов, стань он вдруг президентом корпорации. Но президентское кресло было от него так далеко, что он не говорил о нем даже с Генриеттой. Увы, тот вид деятельности, каким занимался мистер Шрайбер, не вел в совет директоров, не позволял надеяться когда-нибудь определять творческую политику корпорации, не обещал близкого знакомства со звездами экрана.

И все же телеграмма, отправленная после вышеупомянутой беседы в Голливуде, была адресована не кому иному, как мистеру Джоэлю Шрайберу, и содержала указание переехать в Нью-Йорк для принятия на пятилетний срок поста президента корпорации «Нортамерикан Пикчерс». Дело в том, что ни одна из двух компаний – крупнейших акционеров корпорации, боровшихся за власть в ней, – не оказалась достаточно сильна, чтобы посадить в президентское кресло своего человека. Окончательно выбившись из сил, они сошлись на том, что бразды правления будут переданы, в порядке компромисса, «темной лошадке» – человеку, не принадлежащему ни одному из соперников, и выбор пал на Шрайбера.

За телеграммой, доставленной в офис Шрайбера в Лондоне вечером того же дня, последовала телефонная конференция, во время которой пять человек – один в Лондоне, двое в Калифорнии и двое в Нью-Йорке – беседовали при посредстве пяти телефонных трубок так, словно находились в одной комнате; и когда мистер Шрайбер, невысокий коренастый человек с голубыми глазами, вернулся домой, его распирали удивительные, потрясающие новости. Он не мог сдержать себя и выложил все прямо с порога:

– Генриетта, случилось чудо! У меня поразительные новости – и я не шучу! Я теперь президент «Нортамерикан Пикчерс»! Они переносят штаб-квартиру в Нью-Йорк, и мы должны выехать туда через две недели. Жить будем на Парк-авеню, корпорация уже нашла там для нас квартиру, это сдвоенный пентхаус. Так что я теперь большая шишка! Ну, как тебе это?

Супруги любили друг друга и поэтому первым делом обнялись на радостях, а потом мистер Шрайбер покружил жену по комнате в восторженном танце, пока она не запыхалась.

– Ты это заслужил, Джоэль! – воскликнула она наконец. – Они должны были сделать это уже давно.

Сказав это, миссис Шрайбер, чтобы успокоиться и собраться с мыслями, подошла к окну, выходившему на спокойную и зеленую Итон-сквер – движение на ней уже стихло, – и со вздохом подумала о том, что уже успела сильно привязаться к этому городу и этому дому, и о том, как она боится возвращения в сумасшедшую суету и круговерть нью-йоркской жизни.

Мистер Шрайбер, вне себя от волнения, бегал по квартире. Новое назначение было слишком неожиданным и волнующим.

– Генриетта, – сказал он вдруг, – а вот был бы у нас сын, он сейчас гордился бы своим стариком, правда?

По правде сказать, это был удар ниже пояса, хотя мистер Шрайбер, конечно, и в мыслях не держал упрекнуть свою жену. Она это понимала – не такой был человек Джоэль, – она знала, что это всего лишь прорвалась его давняя мечта быть не только мужем, но и отцом, и что сегодня, когда в его судьбе произошел неожиданный взлет, это желание усилилось… но слова мужа укололи миссис Шрайбер в самое сердце. Повернувшись к нему, она сказала:

– О Джоэль, я так горжусь тобой!.. – но в ее глазах блестели слезы.

Муж сразу понял, что причинил ей боль. Он подошел к ней и, нежно обняв за плечи, проговорил:

– Прости меня, Генриетта – я не хотел тебя обидеть. Подумай лучше о том, что мы все-таки счастливая пара. И о том, как нам повезло. Представь себе, как славно мы заживем в Нью-Йорке. А какие приемы ты будешь устраивать для всех этих звезд и знаменитостей!.. Ты будешь «хозяйка лу-учшего в городе дома», как в песне.

– Но, Джоэль, – всплеснула руками миссис Шрайбер, – мы так давно уехали из Америки, я уж и не говорю про Нью-Йорк! Я просто боюсь!

– Пфе, – фыркнул муж, – чего тут бояться? Перемена мест, смена впечатлений – это всегда только на пользу. А с домом ты справишься превосходно, особенно теперь, когда мы богаты и можем нанять сколько угодно прислуги.

Но миссис Шрайбер действительно беспокоилась – и будущая жизнь продолжала тревожить ее и назавтра, когда окрыленный супруг на розовом облаке полетел в свою контору.

Она живо представляла себе бездельников, нерях, неповоротливых неумех, вороватых проныр и дармоедов, съехавшихся в Америку со всех концов света и предлагавших свои услуги в качестве «опытной прислуги с рекомендациями». Перед ее внутренним взором шли вереницы эмигрантов, которые не были никому нужны дома и потому отправились за океан в поисках удачи: словаки, литовцы, боснийцы – работавшие у нее в разное время лакеи и слуги с грязными ногтями, желтыми от дрянных сигарет пальцами (а пепел от этих сигарет они стряхивали где придется: на ковер – так на ковер, на стол – так на стол). Она пыталась нанимать быкообразных шведов и финнов с телячьими глазами, заносчивых до наглости пруссаков, ленивых ирландцев, еще менее трудолюбивых итальянцев и абсолютно непостижимых азиатов… Она перепробовала всех и, по горло сытая иностранцами, перешла на американскую прислугу. Она нанимала и цветных, и белых, и проживающую прислугу (которая прикладывалась к бутылкам в баре и беззастенчиво пользовалась хозяйкиной косметикой), и приходящую (которая приходила поутру, весь день изображала, что трудится, а вечером уходила, унося в сумке или под платьем сувенир из хозяйкиного гардероба, в простоте душевной взятый без ведома владелицы). Они не умели: вытирать пыль, полировать мебель, чистить серебро, мыть посуду, натирать полы. Зато они: шлепали с улицы в комнаты, оставляя грязные следы, часами стояли как статуи, опершись на щетку, били дорогие блюда, роняли антикварный фарфор, сбрасывали с каминной полки старинные безделушки, рвали обивку мебели и белье, прожигали окурками дыры в коврах, чем наносили урон как дому миссис Шрайбер, так и ее душевному спокойствию. И им было неведомо чувство гордости домом и прекрасными вещами, которое составляет неотъемлемую часть характера хорошей прислуги.

Она припомнила кстати и целую плеяду так называемых кухарок с кислыми физиономиями – старания каждой из них прибавили в свое время седых волос миссис Шрайбер. Одни из этих кухарок умели стряпать, другие нет; но все были дамами, неприятными во всех отношениях, со скверным характером, раздражительными и делавшимися, вне зависимости от срока их службы, тиранами в доме. Некоторые из них были слегка тронутыми, прочих всего один шаг отделял от палаты с пробковой обивкой и смирительной рубашки. Ни одна из них не проявляла ни малейшего внимания к хозяйке и никогда не отступала от тех правил, которые сама же и устанавливала, исходя единственно из соображений собственного удобства…

В двери щелкнул ключ, она распахнулась настежь, и в квартиру торжественно вступила миссис Харрис, по обыкновению оснащенная своей невероятной сумкой, набитой всякой всячиной, одетая в слишком длинное не первой молодости пальто, пожертвованное кем-то из клиентов, с украшенной цветочками шляпкой на голове – шляпка тоже досталась миссис Харрис от ее клиента (давно покинувшего земную юдоль), и ее можно было бы принять за экспонат музея древностей, если бы не очередной каприз моды, возродивший к жизни подобные диковины.

– С добрым утром, мадам! – бодро приветствовала она миссис Шрайбер. – Я сегодня пораньше пришла – вы вчера сказали, что вечером гостей ждете, так я решила, что надо бы прибраться получше, чтоб вам лицом в грязь не ударить.

Миссис Шрайбер, только что перебиравшей в памяти длинный ряд скверной прислуги, с которой ей когда-либо приходилось мучиться, миссис Харрис представилась настоящим ангелом-хранителем – и прежде чем она успела сообразить, что делает, она бросилась к маленькой уборщице, обняла ее и воскликнула:

– Ох, миссис Харрис, вы не представляете, как я вам рада! Как рада!

И тут она вдруг разразилась слезами. Вероятно, миссис Харрис, в ответ на неожиданно бурное приветствие ласково похлопавшая ее по спине, помогла ей дать выход накопившимся эмоциям. Всхлипывая и вытирая глаза, миссис Шрайбер сбивчиво заговорила:

– О милая миссис Харрис, у моего мужа – чудесные перемены! Его повысили – и мы едем в Нью-Йорк… но я так боюсь! Я просто боюсь!..

Миссис Харрис еще не поняла толком, в чем дело; однако симптомы были налицо, а уж подходящее средство она знала: она поставила свою гигантскую сумку на пол, потрепала миссис Шрайбер по руке и ласково сказала:

– Ну полно, милочка, полно. Не надо так расстраиваться. Все хорошо. Вот сейчас я вам чашечку чайку сооружу, и все будет в порядке.

Миссис Шрайбер сразу почувствовала себя лучше и ответила:

– Спасибо, только вы и себе налейте, – и вскоре обе женщины сидели за кухонным столом, потягивали свежезаваренный чай, и миссис Шрайбер рассказывала сочувственно кивающей уборщице об удаче, неожиданно свалившейся на мистера Шрайбера, о предстоящих переменах в их жизни, об ожидающей их в Нью-Йорке огромной двухэтажной квартире в пентхаусе, об отъезде через две недели и, разумеется, о бедах с прислугой.

Она с жаром поведала о кошмарах, ожидающих ее по ту сторону океана. Миссис Шрайбер стало полегче оттого, что она излила свою душу, а миссис Харрис почувствовала законную гордость от очевидного превосходства британской нации и в этой области – отчего ее симпатии к американке, честно и охотно признавшей это превосходство, заметно выросли.

Закончив рассказывать, миссис Шрайбер признательно посмотрела на маленькую уборщицу и добавила:

– Ах, если бы в Нью-Йорке нашелся кто-нибудь такой, как вы, кто мог бы помочь мне по дому хотя бы в первое время, пока я не освоюсь!..

Наступило молчание. Генриетта Шрайбер смотрела в глаза Аде Харрис, а Ада Харрис глядела в глаза Генриетты Шрайбер. Нельзя сказать, кому из них эта мысль пришла в голову раньше – скорее всего, обеих осенило одновременно. Но некоторое время обе сидели молча.

Наконец, миссис Харрис встала, прибрала посуду и промолвила:

– Ну, я думаю, пора браться за уборку.

– А я пойду посмотрю, что брать с собой в Нью-Йорк, – ответила миссис Шрайбер, и обе занялись делом.

Обычно, когда они были вдвоем, они беседовали – точнее, говорила миссис Харрис, а миссис Шрайбер слушала. Но в этот раз обе молчали.

Вечером, когда миссис Харрис и миссис Баттерфилд по обыкновению встретились за чашкой чая, миссис Харрис объявила:

– Ну, Ви, держись за стенку, я тебе кое-что скажу. Мы едем в Америку!

Миссис Баттерфилд вскрикнула так, что в ближайших домах соседи выглянули на улицу, чтобы узнать, что случилось ужасного. Когда миссис Харрис удалось привести подругу в себя, та в страхе воскликнула:

– Ты что, не в себе, Ада?! И – ты сказала, что мы едем в Америку?!

Миссис Харрис самодовольно кивнула.

– Именно. Я ж тебе сказала – держись за стену! Миссис Шрайбер хочет попросить меня поехать с ней в Нью-Йорк, помочь ей там в первое время. Ну так вот, я собираюсь согласиться, но при условии, что она и тебя возьмет – кухаркой. Уж вдвоем-то мы живо отыщем отца малыша Генри!

Тем же вечером, когда мистер Шрайбер пришел с работы, Генриетта Шрайбер с порога встретила его словами:

– Ты только не сердись, Джоэль, но у меня возникла совершенно бредовая идея.

Вряд ли что-то могло рассердить мистера Шрайбера в его восторженном состоянии.

– Да, дорогая, в чем дело? – добродушно спросил он.

– Я хочу попросить миссис Харрис поехать с нами в Нью-Йорк.

Мистер Шрайбер не рассердился – но, по правде сказать, был ошарашен.

– Что?.. – изумленно спросил он.

– Ну, только на несколько месяцев, пока мы не устроимся как следует и я не найду хорошую прислугу из местных. Ты просто не представляешь, какая она замечательная и как работает! Она все умеет и знает, что мне нравится. Джоэль, с ней мне так – спокойно!..

– Но – она поедет?

– Не знаю, – отвечала миссис Шрайбер, – но… я почему-то думаю, что да. Я могу предложить ей хорошее жалованье. И потом, я чувствую, что я ей нравлюсь, и она может согласиться только из-за этого…

Мистер Шрайбер минуту размышлял, потом хмыкнул:

– Лондонская уборщица, кокни, в пентхаусе на Парк-авеню?..

Спустя несколько мгновений он, уже более мягко, добавил:

– Если тебе так будет легче, дорогая, пригласи ее. Я хочу, чтобы у тебя было все, что ты хочешь.

3

Ровно через четырнадцать с половиной часов после того, как миссис Харрис сообщила подруге, что миссис Шрайбер намерена пригласить ее ехать в Америку, это приглашение было сделано. Миссис Шрайбер робко обратилась к уборщице – а та с энтузиазмом согласилась, но при одном условии. А именно, что миссис Баттерфилд поедет тоже и что последней будет предложено жалование не меньшее, чем самой миссис Харрис.

– Она моя лучшая подруга, – объяснила миссис Харрис. – Я раньше ни разу не уезжала из Лондона больше чем на неделю. Если она поедет со мной, мне не будет так одиноко; кроме того, она прекрасно готовит – она работала кухаркой в очень хороших домах, пока не ушла с постоянной работы. Вот спросите-ка сэра Альфреда Уэлби, кто его укормил до подагры!..

Миссис Шрайбер была в восторге: она получала не только великолепную прислугу-горничную, но и хорошую кухарку, которая, вдобавок, скрасит одиночество миссис Харрис. И не придется беспокоиться, что прислуга будет плохо уживаться между собой!.. Миссис Шрайбер знала миссис Баттерфилд, потому что та подменяла подругу, пока миссис Харрис ездила в Париж за платьем.

– Но вы думаете, она согласится? – беспокойно спросила миссис Шрайбер.

– Еще бы! – заверила миссис Харрис. – Вы и глазом моргнуть не успеете. Она, если хотите знать, настоящая искательница приключений. Всегда готова ринуться навстречу неизвестности. Я ее иногда едва удерживаю от авантюр. Так что она поедет, даже не беспокойтесь. Только дайте я ей сама все скажу, тут ведь надо подготовить почву.

Миссис Шрайбер была этому только рада, и женщины принялись обсуждать детали предстоящего отъезда. Миссис Шрайбер намеревалась отплыть через десять дней из Саутгемптона на французском лайнере «Виль де Пари».

Миссис Харрис выбрала для атаки на подругу подходящий психологический момент – тот самый, когда вечером подруги заканчивали последнюю, самую вкусную чашечку чая перед тем, как разойтись. Этим вечером они сидели в уютной кухоньке миссис Баттерфилд, забитой запасами печенья, бисквитов, джемов и варений – как было сразу видно по фигуре миссис Баттерфилд, она любила хорошо покушать.

Сперва можно было подумать, что миссис Харрис совершила тактическую ошибку, приступив к подруге на ее территории. Миссис Баттерфилд была непреклонна, и у нее находился ответ на любой аргумент миссис Харрис.

– Что? – кричала она. – Чтобы я, в моем-то возрасте, бросила все и поехала в эту Америку? Да ты что, не слыхала – там же у них инфляция, и гангстеры, и юнцы с ножами на улицах! Ты разве газет не читаешь? И вот еще что – и тебе туда незачем ехать! Поедешь, живой не вернешься – и не говори потом, что я тебя не предупреждала!

Миссис Харрис попыталась воззвать к кошельку подруги:

– Но, Вайолет, ты посмотри только, какое они тебе жалованье положили! Сто фунтов в неделю, а жилье и еда бесплатно! Здесь тебе столько и за три месяца не заработать. А пока ты в отъезде, можешь сдать квартиру; потом, твоя пенсия за мужа тут будет копиться, и никаких расходов – да когда ты вернешься, у тебя сотен пять скопится! Представляешь, какой ты себе на них устроишь отпуск? Или вложишь их в банк, или облигации купишь – и выиграешь еще тысячу! Да тебе больше никогда работать не придется!

– Деньги – это еще не все на свете, – резонно заметила миссис Баттерфилд. – Ты бы это знала, Ада Харрис, если б почаще перечитывала Библию. Деньги – корень всех зол, вот что они такое. Вот скажи, у кого больше всего неприятностей, кого таскают по судам и о ком печатают в газетах? О миллионерах. На жизнь я как-нибудь и тут заработаю. Не поеду я в эту Гоморру содомскую, и за пять сотен в месяц не поеду!

Тогда миссис Харрис задействовала главный калибр:

– А как насчет малыша Генри? – спросила она сурово.

– А при чем здесь Генри?.. – тревожно спросила ее подруга, чтобы выиграть время, потому что от волнения и страха начисто забыла, с чего все началось.

– Ни при чем – просто мы сможем найти его отца, и все, если не считать, что мерзавцы Гассеты его по-прежнему мучают, и мне стыдно за тебя, Вайолет, что ты об этом забыла! Я тысячу раз говорила, что, если бы я только могла попасть в Америку, я нашла бы его отца и рассказала ему про мальчика. Ну вот – у нас есть возможность попасть в эту самую Америку, а ты меня спрашиваешь, при чем здесь Генри! Или тебе его совсем не жалко?

Это был удар ниже пояса, и миссис Баттерфилд громко запротестовала:

– О, Ада, как ты можешь такое говорить? Ты же знаешь, что мне его очень жаль! Я его люблю, и кормлю его, и утешаю…

– Но ты не хочешь разве, чтобы он нашел своего папочку и счастливо жил с ним? Чтобы его никто больше не обижал?

– Хочу, разумеется! – и тут миссис Баттерфилд, к своему собственному удивлению, нашла контраргумент, наповал сразивший ее оппонентку и превративший могучий удар миссис Харрис в легкий ветерок: – Я-то хочу! А кто будет присматривать за Генри, пока ты ищешь его отца, если и я поеду? Вот найдем мы его, привезем его в Лондон, а малыша к тому времени заморят голодом! Нет, надо, чтобы кто-то из нас остался рядом с ним.

Это было так логично, так очевидно, что миссис Харрис с минуту не могла найтись с ответом. Наконец, чувствуя, как на ее сердце навалился тяжелый камень, она опустила взгляд к чашке и сказала тихо и просто:

– Я очень хочу, чтобы ты поехала со мной, Ви.

Пришел черед миссис Баттерфилд изумленно глядеть на подругу. Но искренность миссис Харрис заставила Вайолет ответить так же просто и честно:

– Я не хочу ехать, Ада. Я – я боюсь.

– И я боюсь, – промолвила миссис Харрис.

Миссис Баттерфилд теперь была не просто изумлена, а потрясена.

– Как! – вскричала она. – Ты, Ада Харрис – боишься?! Да я знаю тебя уже больше тридцати пяти лет – и ты никогда и ничего не боялась!..

– А теперь боюсь, – отвечала миссис Харрис. – Это непростой шаг. Это чужая страна. Это другой край света. Кто поможет мне там, если что-то случится? Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Ты нужна мне, Ви. Кто знает, что может случиться!..

Это звучало странно, даже иронично – две женщины словно поменялись ролями, и вечная оптимистка, искательница приключений, можно сказать, авантюристка миссис Харрис словно превратилась в боязливую пессимистку миссис Баттерфилд. Но миссис Харрис не иронизировала и не пыталась передразнить подругу – она просто осознала вдруг, какое сложное дело затеяла и в какую авантюру кинулась очертя голову. Нью-Йорк был не просто далеким городом – он был чужим. Да, Париж тоже был заграницей, но стоит посмотреть на карту, и становится видно, что по сути дела Париж ненамного дальше от Баттерси, чем соседняя улица. В Америке, правда, говорят по-английски – но в некотором смысле это бóльше заграница, чем Франция или даже Китай. Она была готова покинуть уютный и безопасный Лондон, город, в котором она прожила всю свою жизнь и в котором знала каждую улицу, каждый звук, каждый запах и в котором не потерялась бы даже с завязанными глазами. А ведь она уже давно не девочка. И ей не раз приходилось встречать англичанок, которые, выйдя замуж за американцев, не могли приспособиться к американской жизни – и возвращались на родину, бросив новую семью. А ей, Аде Харрис, уже шестьдесят один год – да, она и в шестьдесят один сохранила свою энергию; но что, если она, скажем, заболеет? Кто на чужбине будет ей опорой? Да – ей действительно было страшно сейчас, и страх читался в ее глазах. И Вайолет увидела этот страх.

– Ох, дорогая, – произнесла толстуха, и многочисленные ее подбородки задрожали, – Ада, милая, ты это всерьез? Я вправду нужна тебе?..

Миссис Харрис посмотрела подруге в глаза и ощутила, насколько ей на самом деле недоставало бы этой большой, толстой, неуклюжей, пугливой и, в общем, беспомощной, но доброй и такой домашней и уютной женщины, ощутила, насколько ей нужна будет поддержка.

– Да, дорогая, – промолвила она тихо. – Очень нужна.

– Тогда – я поеду, – сказала миссис Баттерфилд.

И разрыдалась. Миссис Харрис тоже заплакала, и подруги долго сидели так обнявшись и плакали на плече друг у друга, и им было хорошо.

И вот так жребий был брошен, Рубикон перейден и мосты сожжены.

Всякий, кто знает, как ценили обеих подруг клиенты, не удивился бы, увидев, что не один из лучших домов престижного района Белгравия оделся в траур после того, как миссис Харрис и миссис Баттерфилд уведомили их хозяев о своем отъезде в Соединенные Штаты, в связи с которым их не будет по меньшей мере три месяца, а то и больше.

Тем не менее дух человеческий силен, к тому же новости были столь ошеломляющи, что большинство клиентов стоически перенесли страшный удар, вызванный отъездом миссис Харрис и миссис Баттерфилд «в колонии» (так многие их клиенты до сих пор называли заморские края).

Объяви подруги, что отсутствие их продлится, скажем, день или два, или неделю – могло бы дойти до общественных потрясений, но три месяца были все равно что вечность; что поделаешь, жизнь – не ложе из роз, а современная жизнь в особенности. Так что клиенты относительно покорно смирились с необходимостью идти в контору по найму и методом проб и ошибок пытаться найти жемчужину, сравнимую с утерянной.

4

Позже миссис Харрис всегда утверждала, что мысль похитить малыша Генри у подонков Гассетов, спрятать его как-нибудь на «Виль де Пари» и отвезти к отцу вместо того, чтобы везти отца к нему, не пришла бы ей в голову, если бы не поразительное совпадение, имевшее место в доме графини Вышинской, который наша славная уборщица осчастливливала своим появлением между пятью и шестью пополудни, приводя жилище сумасбродной польской аристократки в божеский вид. Это, между прочим, была та самая графиня, которой миссис Харрис предъявила ультиматум относительно приобретения нового пылесоса (кстати сказать, графиня, вопреки мрачному предсказанию миссис Баттерфилд, хоть и была немного сумасшедшей, но прекрасно понимала, что случится, если миссис Харрис ее покинет, и купила-таки «Гувер» последней модели).

Итак, миссис Харрис находилась в апартаментах названной аристократки, когда последней принесли посылку от восемнадцатилетнего племянника, жившего в Милуоки, штат Висконсин. Содержимое посылки было наихудшим оскорблением вкусу графини за всю ее жизнь: это оказалась уродливая, безвкусно инкрустированная пивная кружка с крышкой поддельного серебра и надписью «Сувенир из Милуоки», с непонятной гордостью начертанной сбоку. Увы, сей objet d’art[24] оказался со столь любовным тщанием завернут в старые газеты и набит ими же, что прибыл целехоньким.

– Фу, что это, бога ради?! – воскликнула графиня, глянув на это убожество с омерзением, однако, заметив, что миссис Харрис с интересом смотрит на милуокское диво, поспешно добавила: – Не правда ли, какая прелесть? Но я прямо не знаю, куда ее поставить. Квартира просто забита!.. Миссис Харрис, а может быть, вы ее возьмете?

– А что ж, – ответила та, – отчего бы и не забрать! «Сувенир из Милуоки» – может быть, я и туда съезжу, когда буду в Америке.

– Главное, уберите это отсюда… то есть я хочу сказать, я рада, что вам это нравится. Да, и заодно выкиньте весь прочий мусор, – сказала графиня, показывая на кучу мятых газет, сохранивших для человечества шедевр американской культуры.

Распорядившись таким образом, она вышла из комнаты, размышляя про себя о том, что это вдруг случилось нынче с уборщицами, что они только и делают, что разъезжают по заграницам.

Оставшись наедине с кружкой, миссис Харрис предалась любимому занятию – подняв с пола старые скомканные газеты, она расправила их и углубилась в чтение. Она и в рыбной лавке с наслаждением читала позапрошлогодние номера «Миррор», лежащие на прилавке в качестве оберточной бумаги.

Сейчас в ее руки попало нечто под названием «Милуокский часовой». Миссис Харрис прочла большую статью под набранным через всю страницу заголовком «Учитель совращает несовершеннолетнюю школьницу на сеновале», а потом пролистала прочие страницы сего замечательного печатного органа, пока не дошла до рубрики «Общество». Тут помещались фотографии невест, женихов, молодоженов и все такое прочее. Миссис Харрис всегда обожала все, связанное с браком, в особенности со свадебными церемониями, и поэтому уделила объявлениям и сообщениям этой рубрики особое внимание. И вдруг она увидела нечто, отчего ее маленькие глазки чуть не выскочили из орбит, и она воскликнула:

– Боже правый – это он! Я так и знала, что мне должно повезти!

То, что нашла миссис Харрис, было фотографией довольно красивой пары молодоженов с подписью «Брак Брауна и Трейси». Ниже следовала заметка:

Шебойган, Висконсин, 23 января: в Первой методистской церкви на Мейпл-стрит состоялось бракосочетание между мисс Джорджиной Трейси, дочерью мистера и миссис Фрэнк Трейси (1327 Хайленд-авеню) и мистером Джорджем Брауном, единственным сыном мистера и миссис Генри Браун (892 Делавер-Роуд, Мэдисон, Висконсин). Это был первый брак для невесты и второй для жениха. Невеста, одна из лучших выпускниц Истлейкской школы, известна своей активной общественной деятельностью; 34-летний жених в настоящее время – инженер-электронщик, ранее служил в ВВС США в Великобритании. Супруги намерены поселиться в Кеноше, Висконсин.

Не выпуская из худых пальцев драгоценную газету, миссис Харрис исполнила маленький восторженный танец. Кружась по гостиной герцогини, она восклицала:

– Это он! Это он! Я нашла отца малыша Генри!.. – потому что у нее и тени сомнения не было в том, что упомянутый в статье мистер Джордж Браун и есть ее Джордж Браун.

Все сходилось: он был красив; он был похож на малыша Генри (поскольку у мистера Брауна тоже были два глаза, два уха и нос); возраст подходил; он был явно не беден и выглядел настоящим джентльменом – как миссис Харрис себе и представляла; наконец, он женился на милой девушке, которая, безусловно, станет хорошей матерью для Генри. Газета называла ее известной, к тому же у нее было хорошее открытое лицо и добрые глаза. А окончательным подтверждением было имя отца Джорджа – Генри; ясно ведь, что маленького Генри назвали в честь деда!

Миссис Харрис окончила свой танец, снова посмотрела на фотографию и пообещала:

– Джордж Браун, я верну тебе сына! – и именно в этот миг она подумала о том, чтобы отобрать Генри у Гассетов и немедля отвезти его к отцу.

Да, точного адреса нет – но стоит добраться до города Кеноша в штате Висконсин, и найти супругов Браун не составит труда. Уж если это не было знамением свыше, то миссис Харрис ничего не понимала в знамениях. А как-никак всю свою жизнь она только и делала что угадывала, более или менее точно, что ей хочет сообщить Провидение и недурно разбиралась в этом деле.

Маленькому Генри Брауну было восемь лет. Если быть точным, восемь – если считать только возраст хрупкого, худого тела; если же считать по горькому опыту, по числу колотушек и познанию жизненных невзгод, то и все восемьдесят. За свою недолгую жизнь он успел научиться многому из того, что должен уметь угнетенный, желающий выжить: лгать, хитрить, воровать (еду), прятаться… Брошенный в джунгли лондонских переулков, он мог рассчитывать лишь на себя, и быстро приобрел острый ум, сообразительность и хитрость, необходимые, чтобы уцелеть в окружении хищников.

В то же самое время он умудрился сохранить присущее детям очарование и внутреннюю чистоту. Он никогда не выдавал приятелей и не нападал на них, никогда не делал гадостей тем, кто был к нему добр. Среди этих последних были две соседки-вдовы – миссис Ада Харрис и миссис Вайолет Баттерфилд. На кухне миссис Баттерфилд он и сидел сейчас, посвящаемый в детали заговора.

Одним из безусловных достоинств Генри была его молчаливость. Жизнь научила его, что во всех почти случаях лучше держать язык за зубами. Зато глаза его говорили лучше слов – большие темные и грустные глаза, наполненные знанием, которого не должно быть у мальчика его лет. Эти глаза, между прочим, верно служили владельцу и не пропускали ничего из происходящего вокруг.

Поскольку Генри был худым и несколько ниже, чем должен бы быть в восемь лет, его голова казалась слишком большой, почти как у взрослого. Под шапкой спутанных темных волос пряталось очень бледное, хотя и довольно грязное лицо. И все-таки детство не было в нем убито – невзгоды не сделали его ни подлым, ни мстительным.

Что бы мальчик ни предпринимал для того, чтобы облегчить свою жизнь, – он делал это лишь по необходимости. Говорил он редко, но когда говорил, то обычно попадал в точку.

Сейчас миссис Харрис разворачивала перед ним план – может быть, самый хитроумный план из всех, когда-либо придуманных для того, чтобы спасти маленького мальчика от тирании и обеспечить ему хорошее трехразовое питание. Генри слушал и молча – рот его был забит сдобной булочкой – кивал. В его глазах светилось преклонение перед миссис Харрис, обстоятельно излагавшей, что, где и когда он должен делать в разных обстоятельствах.

Да, Генри и правда любил иногда ласку миссис Баттерфилд, которая порой утешала его; но все-таки он редко позволял себе всякие нежности. Зато миссис Харрис он обожал – они с ней были родственными душами. Оба уважали друг друга за независимый дух, стойкость, готовность лицом к лицу встретить невзгоды и выстоять – и за авантюризм. Миссис Харрис никогда не квохтала над мальчиком – она обращалась с ним как с равным. Да они и были в некотором смысле равными, поскольку оба знали, что жизнь – это бесконечная борьба за существование, постоянный труд, упорство – а рассчитывать в этом мире можно только на себя. Никто и никогда не слышал, чтобы малыш Генри жаловался. Что бы с ним ни случалось – такова была жизнь, и он принимал ее стоически. Миссис Харрис тоже не была склонна плакаться кому-нибудь в жилетку. Она овдовела в тридцать лет, в одиночку вырастила, воспитала и выдала замуж дочь – и никогда не теряла собственного достоинства, хотя и провела почти всю жизнь на коленях со щеткой в руках, или согнувшись над раковиной с грязной посудой, или с ведром и шваброй. Она никогда не считала себя героем – но обладала (как и Генри) незаметным на первый взгляд внутренним мужеством. Она была сообразительна, и это не раз ее выручало. Там, где ей приходилось долго объяснять что-нибудь миссис Баттерфилд, маленький Генри понимал сразу же и согласно кивал, когда миссис Харрис не успевала еще дойти и до половины объяснения.

Наконец, миссис Харрис закончила объяснения, изложив свой план в мельчайших деталях. Но тут миссис Баттерфилд, которая слушала ее с ужасом, словно опасную сумасшедшую, прижала к лицу фартук и душераздирающе застонала.

– Что с тобой, милочка? – воскликнула миссис Харрис. – Ты что, заболела?

– Заболела!!! – возопила ее подруга. – Тут заболеешь! Да это ж уголовщина, что ты тут придумала! Нас посадят! Ничего не выйдет.

Маленький Генри запихал в рот последний кусок булки, запил чаем, вытер рукой сахарную пудру с губ и, подняв свои огромные глаза на миссис Баттерфилд, спросил просто и спокойно:

– Да почему ж, черт возьми, не выйдет?

Миссис Харрис захохотала, откинув голову.

– Да, Генри, – воскликнула она, отсмеявшись, – вот это я называю наш человек!

5

Как все гениальные идеи и планы, порожденные Гением, побуждаемым Необходимостью, план миссис Харрис по доставке Генри зайцем на борт «Виль де Пари» в Саутгемптонском порту был прост – и хаос, обычный для процедуры посадки на судно (как объяснила миссис Шрайбер, предупреждая о возможных трудностях путешествия), был как нельзя более кстати для заговорщиков.

Дело в том, что Шрайберы ехали первым классом, а для прислуги они взяли каюту туристского класса. Это значило, что им придется ехать врозь – и миссис Шрайбер составила подробнейшие указания по всем этапам поездки, включавшей отъезд с вокзала Ватерлоо на специальном поезде до причалов порта, прохождение таможенного и паспортного контроля, переезд на катере до устья Солента к лайнеру – вплоть до размещения в каюте, после чего заботу о дамах должна принять на себя французская компания.

К этим инструкциям миссис Харрис присовокупила собственные яркие воспоминания – она как-то раз ехала куда-то пригородным поездом с вокзала Ватерлоо, и там у одного из выходов происходило что-то, напоминавшее небольшой мятеж: толпились и толкались нарядно одетые люди, плакали дети, кто-то кого-то звал, кто-то не мог протолкаться к кому-то… Миссис Харрис поинтересовалась, что происходит – и ей объяснили, что всего-навсего отправляется «портовый поезд» до Саутгемптона. Ничего не поделаешь – пик сезона…

По мере того как миссис Харрис излагала свой план, миссис Баттерфилд трепетала, стенала, охала, заламывала руки и всплескивала ими, хваталась за голову и сердце, дрожала и призывала небеса в свидетели, что ужасная авантюра приведет их всех троих в темницу, где они проведут остаток дней, – и она, Вайолет Баттерфилд, не намерена принимать участие в этом безумии: не желает она на старости лет греметь оковами! Да, она действительно согласилась на сумасбродную поездку через океан (который чаще всего погребает легкомысленных мореплавателей в своей пучине) в страну, где смерть ожидает неосторожного на каждом углу; но начинать это гибельное странствие с похищения ребенка, укрывательства, заговора и безбилетного проезда – это уже слишком!

Но когда миссис Харрис приходила в голову удачная, по ее мнению, идея, она бывала неколебима.

– Полно тебе, Ви, – промолвила она, – не трясись так. Мы поступим по пословице – семь раз отмерь, а уж тогда только бросайся очертя голову и сжигай за собой мосты.

Сказав так, она с великим терпением и подробными объяснениями развеяла большую часть возражений подруги.

План миссис Харрис строился на воспоминаниях детства, когда она ездила с родителями в Клэктон-он-Си, откуда они катером отправлялись на пикник или экскурсию в Маргейт. Они изредка позволяли себе такую роскошь, но родители миссис Харрис были люди бедные – два билета они еще могли себе позволить, но не три. И вот, когда наступал момент посадки, когда надо было пройти в воротца мимо билетного контролера, маленькая Ада отходила от родителей и, выбрав семейство с пятью-шестью отпрысками, незаметно присоединялась к ним. В воскресной спешке, в толпе и суете контролер был не в состоянии точно сосчитать детей, а замороченный отец многодетного семейства тоже далеко не сразу замечал прибавление в потомстве. Миновав контроль, до того, как родители большой семьи обнаруживали новенькую, Ада отходила от них и воссоединялась с собственными родителями.

Иногда, если достаточно большой семьи не подворачивалось, разыгрывался другой гамбит: мистер и миссис Харрис проходили контроль, садились на катер, а чуть позже малышка Ада начинала реветь: «Я потерялась! Где мои папа и мама?» Когда безутешную малютку приводили к осчастливленным родителям, никто уже и не помнил о билете для девочки.

Миссис Баттерфилд и самой приходилось в детстве проделывать подобный фокус, и потому она скрепя сердце вынуждена была признать, что он никогда не подводил. А миссис Харрис как опытная путешественница добавила:

– Кроме того не забывай, милочка, что это французский пароход. А если на свете и есть суматошная нация – так это французы. Они даже когда о погоде говорят, то руками машут, кричат и суетятся. Да вот сама увидишь!

– Да, но, когда мы уже в комнате будем на пароходе, они ведь его найдут! – миссис Баттерфилд попыталась выдвинуть последнее возражение.

– Да ни в жизнь! – миссис Харрис потеряла наконец терпение. – Что у тебя на плечах, голубушка? Вспомни: ведь в нашей комнате ванная есть, верно?

И правда. Миссис Шрайбер была так рада заполучить великолепную прислугу, что убедила мужа заказать для подруг лучшую из кают туристического класса, предназначенную для путешествующих семьями с детьми, – одну из немногих кают с ванной на палубе туркласса. Миссис Харрис видела схему судна – и, хотя в тот момент она еще не знала, какую роль сыграет ванная в их приключении, она мысленно отметила, что в каюте есть место, где в случае чего всегда можно укрыться.

6

Легко представить, каким событием для Уиллис-Гарденз – маленькой улочки в Баттерси – стал отъезд подруг в Америку. Он сотряс ее до самого основания (а ведь то было заложено во время оно еще римлянами!). Все соседи – даже Гассеты! – вышли проводить их и пожелать доброго пути. Когда к номеру пять подъехало такси и невероятная гора чемоданов и баулов выросла на его крыше и переднем сиденье, возбуждение публики так возросло, что никто и не заметил отсутствия маленького Генри Брауна.

Как все люди, не привыкшие к путешествиям, женщины взяли с собой куда больше вещей, чем им могло бы понадобиться, включая даже фотографии и памятные безделушки – в результате такси было набито до такой степени, что непонятно, как только смогла поместиться в нем объемистая миссис Баттерфилд – да еще с миссис Харрис в виде довесочка.

Когда водителю объяснили, что его пассажирки направляются не куда-нибудь, а в самую Америку, он впечатлился и принялся усердно и с явной работой на публику трудиться, увязывая пухлые чемоданы и коробки и всем видом показывая, что готовит машину к важной и дальней поездке – как бы не до самого Нью-Йорка!

Миссис Харрис приняла все почести как должное, а затем принялась сердечно прощаться с друзьями и знакомыми, не забывая давать шоферу указания относительно багажа. Но бедная миссис Баттерфилд только трепетала, потела и обмахивалась веером – предстоящее путешествие страшило ее, не говоря уже о том, что они намеревались предпринять в ближайшие минуты. Она пыталась представить себе, чем кончится для нее и ее подруги эта невероятная авантюра – и ничего хорошего ей в голову не приходило.

Гассеты нагло пялились на суету, и в их взглядах явственно читалось: «Скатертью дорожка!» По крайней мере, теперь никто не помешает всласть потиранить приемыша… Именно миссис Харрис хоть как-то сдерживала их. Гассеты побаивались ее, так как не сомневались, что соседка не замедлит сообщить на них в полицию, дай они к тому хоть малейший повод. Зато теперь, с отъездом миссис Харрис и миссис Баттерфилд, они могли отвести душеньку. Гассетовы чада предвкушали большую охоту. А Гассет-старший теперь мог, если его делишки в Сохо шли не особо удачно, отыгрываться на Генри. Да, Генри с отъездом его покровительниц ждали не лучшие времена, и по этому поводу все члены семейства Гассетов довольно ухмылялись.

Как только увязали последний баул, шофер занял свое место за баранкой, а мокрая и дрожащая миссис Баттерфилд и сияющая миссис Харрис втиснулись на заднее сиденье. Зафырчал мотор, и подруги, сжимая подаренные друзьями прощальные букетики, обвязанные серебристыми ленточками, принялись махать провожающим. Послышались возгласы: «Удачи!» – «Счастливого пути!» – «Не забывайте!» – «Черкните открыточку!» – «Возвращайтесь скорее!» – «Передайте привет Бродвею!» – «Господь вас храни!» и прочее.

Машина отъехала. Обернувшись, подруги бросили прощальный взгляд на провожающих – друзья махали им вслед, а Гассетовы поганцы показывали «носы» и высовывали языки.

– Ох, Ада, – простонала миссис Баттерфилд, – я так боюсь! Зря мы это делаем. Что, если…

Но миссис Харрис, которая сама начала было немного нервничать, взяла себя в руки и вспомнила о своей роли главы экспедиции.

– Умолкни, Ви, – велела она. – Все будет как надо. Бог мой, я уж думала, ты нас выдашь – так тряслась! Ну да ладно; теперь, главное, не забудь – как приедем на место, ты смотришь назад и внимательно следишь, чтоб все было в порядке. Ясно?..

Засим она постучала монеткой в перегородку и, когда водитель обернулся и приоткрыл окно, распорядилась:

– Сейчас езжайте через Гиффорд-плейс на Хансберри-стрит – там на углу зеленная лавка Уорблза, у нее и встанете.

Таксист решил пошутить (момент для этого он выбрал неудачный).

– А я-то думал, дамочки, вы в Америку едете!

– Делайте, что вам говорят, и не лезьте куда не надо – не то блох наберетесь, – осадила его миссис Харрис с неожиданной для шофера свирепостью.

Она опять начала волноваться, потому что приближался тот миг, когда могут рухнуть самые близкие к осуществлению планы.

Такси подъехало к лавке. Сам мистер Уорблз стоял снаружи и обрывал хвостики морковок.

– Делать ему нечего, кроме как снаружи торчать, – пробормотала миссис Харрис, присовокупив не вполне хорошее словцо.

Но в эту секунду кто-то позвал зеленщика, и он, прихватив свои морковки, скрылся в лавке.

– Пора! – воскликнула миссис Харрис подруге, которая, согласно предписаниям, боязливо озирала улицу. – Видишь кого?

– Н-нет… – пробормотала та. – Кажется, никого. Во всяком случае, никого из знакомых…

Миссис Харрис склонилась к окошку в перегородке.

– Бибикните три раза, – велела она.

Затюканный (и заинтригованный) таксист повиновался. В то же мгновение из-за корзин с кочанами капусты метнулась маленькая фигурка. Худой темноволосый мальчуган, не глядя по сторонам, влетел в приоткрытую дверцу такси, с проворством хорька ввинтился под груду багажа – и мгновенно исчез. Дверь захлопнулась.

– Ватерлоо! – шепотом велела миссис Харрис.

– Чтоб мне лопнуть, – пробормотал себе под нос таксист, озадаченный увиденным, и послушно тронул машину с места.

Ему, конечно, и в голову не могло прийти, что две почтенные пожилые дамы, да к тому же по всем признакам лондонские уборщицы, отъезжаю-щие в Америку из приличного, хотя и небогатого района, могут по пути похитить ребенка.

7

Никто так не бросается в глаза, как ребенок, который хочет, чтобы его заметили. Но никто не умеет быть и таким незаметным, как ребенок, не желающий привлекать к себе внимание – особенно если у него есть возможность затеряться в толпе.

И маленький Генри, и миссис Харрис превосходно владели этой техникой, и потому, когда на платформе вокзала Ватерлоо к ним подошли Шрайберы (миссис Баттерфилд испуганно ахнула), миссис Харрис заставила Генри исчезнуть быстрее, чем любой фокусник проделал бы это с кроликом. Она слегка шлепнула его пониже спины (это был условный сигнал), и Генри спокойно сделал шаг в сторону и встал рядом с какими-то чужими людьми. Шрайберы раньше никогда не видели Генри, поэтому сейчас он был для них просто чьим-то ребенком, стоящим подле чьего-то багажа и взирающим куда-то вверх (не иначе как милый мальчуган тихо молится про себя).

– Вот вы где, – задыхаясь, промолвила миссис Шрайбер. – Надеюсь, все в порядке? Ну да я уверена, все будет как надо. Нет, ну вы когда-нибудь видели такую толпу?.. Так… билеты я вам отдала или нет?.. Ох, какая же суета!..

Миссис Харрис попыталась успокоить хозяйку:

– Полно вам, дорогая, – промолвила она. – Все лучше некуда. И не волнуйтесь – за мной присмотрит Вайолет.

Сарказм последней фразы ускользнул от миссис Баттерфилд, которая покрылась еще более обильной испариной и нервно обмахивалась веером. Она ждала, что кто-нибудь из Шрайберов спросит: «Что это с вами за ребенок?» – хотя как раз в эту минуту Генри с ними не было.

Но мистер Шрайбер сказал только:

– Они в полном порядке, Генриетта. Ты все время забываешь, что миссис Харрис вполне самостоятельно ездила в Париж и провела там целую неделю.

– Конечно, конечно, – поспешно согласилась миссис Шрайбер и вдруг покраснела. – Но… я боюсь, вам не позволят приходить к нам в каюту, когда мы будем на корабле.

Ей было стыдно, потому что подобная классовая дискриминация выглядела недемократично и не по-американски. Поэтому она быстро добавила:

– Ну, вы же понимаете – на этих кораблях очень строгие правила насчет перехода из одной части в другую. Я хочу сказать… словом, если вам что-то будет нужно, вы, конечно, сможете послать нам записку… Ох, честное слово…

Мистер Шрайбер помог супруге выйти из затруднения, сказав:

– Да разумеется, все будет в порядке. Ну, пошли, Генриетта, нам пора в наш вагон.

Миссис Харрис показала им оба больших пальца в знак своей уверенности в успехе. Немедленно после того, как Шрайберы удалились, малыш Генри вновь возник из пустоты и все так же спокойно встал возле своих благодетельниц.

– Ты проделал это просто великолепно! – восторженно поаплодировала ему миссис Харрис. – Умница! Давай и дальше в том же духе!

Ее быстрые хитрые глазки все время бегали по сторонам, оглядывая отъезжающих и провожающих – их легко было отличить друг от друга, потому что путешественники нервничали, а их друзья беззаботно шутили и если и поглядывали на часы, то явно без боязни опоздать.

Неподалеку возле открытой двери вагона суетилось огромное американское семейство – отец и мать возле чудовищной кучи багажа, а с ними несчетное число ребятишек – то ли пять, то ли шесть, но несчетным оно было потому, что ребятня непрестанно вертелась, бегала, суетилась, играла друг с другом не то в салочки, не то в прятки – даже миссис Харрис никак не могла их пересчитать. Понаблюдав немного за этим семейством, миссис Харрис тронула Генри за руку, мигнула ему на шумную семейку и, наклонившись, шепнула:

– Они.

Генри не ответил – только несколько сумрачно кивнул, но его печальные глаза внимательно изучали американцев, подмечая все, что могло впоследствии помочь незаметно смешаться с ними.

Было бы, конечно, гораздо интереснее для развития сюжета, если бы планы миссис Харрис были нарушены или, паче того, сорваны пресловутыми превратностями судьбы – но на самом деле все прошло блестяще.

Пользуясь заранее согласованной методикой, наша троица от Ватерлоо добралась до Саутгемптона, от Саутгемптона до катера, а вскоре над ними нависла черная, в заклепках, стена с кремовой надстройкой и ярко-красной трубой – лайнер «Виль де Пари». Как только в пределах видимости появлялся кто-либо, даже отдаленно схожий с контролером, кондуктором, таможенником или сотрудником паспортного контроля, Генри временно становился членом семьи профессора Альберта Р. Уэгстаффа, преподавателя литературы Средневековья в университете города Бонанза (Вайоминг). Инстинкт помог миссис Харрис выбрать в качестве прикрытия не кого-нибудь, а именно классического рассеянного профессора. Доктор Уэгстафф не был уверен ни в том, сколько у них мест багажа, ни даже в том, сколько при нем едет детей. Несколько раз почтенный профессор принимался пересчитывать чемоданы, всякий раз получая новый результат, пока, наконец, его жена не воскликнула:

– Ради всего святого, Альберт, перестань считать! Приедем – узнаем, все довезли или нет, а пока не морочь мне голову!

Гнев миссис Уэгстафф неизменно приводил ее мужа в состояние паники – поэтому он только вздохнул:

– Хорошо, дорогая, – и прекратил всякие попытки пересчитать не только багаж, но и свое потомство, хотя ему и начинало казаться время от времени, что их по крайней мере на одного больше, чем должно быть. В результате задача Генри сильно облегчилась и все прошло без сучка и задоринки.

Правда, в какой-то момент нашим путешественникам стало не по себе. Они уже сидели в своей каюте туристского класса номер сто тридцать четыре – уютной и довольно симпатичной, с двумя верхними и двумя нижними койками, стенным шкафом и ванной, как вдруг раздались тяжелые шаги и кто-то громко и уверенно постучал в дверь.

Красное от волнений и беготни лицо миссис Баттерфилд стало розовым – в этом состоянии побледнеть сильнее было бы невозможно. Она ахнула и без сил опустилась на койку, покрывшись холодным потом и изо всех сил работая веером.

– Боже правый, – прошептала она. – мы погибли!

– Заткнись, – яростно велела ей миссис Харрис и шепотом приказала Генри: – А ты ступай в ванную, милый, и посиди там тихо, как мышка, а мы пока что узнаем, кто ломится к двум беспомощным дамам, которые спокойно едут себе в Америку. Можешь заодно сделать что тебе нужно, если хочешь.

Генри в мгновение ока скрылся в ванной, а миссис Харрис открыла дверь каюты, обнаружив за ней потного и задерганного стюарда-француза в расстегнутом белом кителе.

– Прошу прощения за беспокойство, мадам, ваши бильеты, пожалуйста.

Взглянув на миссис Баттерфилд – сейчас она покраснела так, что, казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар, – миссис Харрис любезно ответила:

– Ну разумеется! – и, достав из ридикюля билеты, передала их стюарду. – Жарко, не правда ли? – сказала она. – Моя подруга того гляди растает!

– Ах, oui, – вздохнул стюард. – Но сейчас я сделаю больше прохладно, – и включил электрический вентилятор.

– И сколько народу! – продолжала миссис Харрис.

Это оказалась кнопка, высвободившая нервы измотанного суматохой стюарда, и он внезапно закричал, размахивая руками:

– Oui, oui, oui – льюди, льюди, льюди! Везде льюди! Можно спятьить!

– А хуже всего дети, – продолжала светскую беседу миссис Харрис.

Это оказалось еще более точным попаданием.

– Oh la, la! – стюард жестикулировал еще сильнее. – Вы тоже видели! Детьи, детьи, детьи, всюду детьи! Я совсем спячу от детей!

– Правда ваша, – сочувственно кивнула миссис Харрис. – Я никогда столько не видела. Не знаешь, где на них наткнешься. Не представляю, как вы всех их можете сосчитать?!.

– C’est vrai[25], – вздохнул стюард. – Невозможьно!

Выпустив таким образом пар, стюард взял себя в руки и заключил:

– Благодарью вас, мадам. Если ви что-то пожьелаете, звоните Антуану. Вашу стюардессу зовут Арлин. Она будьет вам помогать, – с этим он откланялся.

Миссис Харрис отперла дверь ванной и сказала:

– У тебя все в порядке, милый? Можно выходить.

Генри сумрачно спросил:

– Мне туда прятаться каждый раз, когда кто-то постучит?

– Нет, конечно, дорогой, – ответила миссис Харрис. – Больше это не потребуется. С этих пор все в порядке.

И она была права. Ей удалось кинуть семя в подходящую почву. Вечером того же дня Антуан, еще более загнанный, явился застелить постели. Увидав в каюте незнакомого мальчика, стюард удивленно спросил:

– Здравствуйте, а кто это?

– Здрасте-здрасте, – отвечала миссис Харрис (уже не так дружелюбно, как днем). – То есть как это кто? Конечно, Генри, сын моей сестры. Я его везу к ней в Америку. Она там работу нашла. Официанткой. В Техасе.

Стюарда все-таки мучило сомнение.

– Но его не било здесь, не так ли?

– Что значит не было? Нет, как вам это нравится! Я берегу малыша как зеницу ока, и я ни на миг не отпускала его от себя с самого Баттерси!

Стюард дрогнул. Он давно не был ни в чем уверен.

– Oui, madame… но…

– Какое еще «но?» – набросилась на него миссис Харрис – Разве я виновата, что вы, французы, из-за любого пустяка ударяетесь в панику и теряете голову. «Всюду льюди! Всюду детьи!..» Да, всюду! Вы сами сказали, что не в состоянии их запомнить – и вот вам, пожалуйста! Так вот: я вам советую не забывать нашего малыша Генри, или нам придется поговорить с вашим начальством!.

Стюард сдался. Этот рейс выдался на редкость утомительным – голова крýгом! Например, в каюте неподалеку разместилась большая американская семья, члены которой никак не могли договориться о том, сколько у них должно быть вещей и детей – они не то что не могли вспомнить, сколько чего было вначале, они и пересчитать-то их были не в состоянии! Вдобавок, стюард только что передал собранные билеты казначею… Но эти дамы казались женщинами порядочными, ребенок несомненно был с ними и, очевидно, не мог пройти на борт иначе как через паспортный контроль. Так что вряд ли стоило забивать себе голову… Годы работы в море научили стюарда обращаться практически с любыми пассажирами, и главным правилом было – не связываться. В особенности не заводить никаких расследований.

– Oui, oui, oui, madame, – успокаивающе затараторил он, – ну разумеется, я его помню! Как, вы сказали, его зовут? Малыш Генри? Ну, Генри, постарайся не делать беспорьядок в каюте для Антуана, и у нас будьет чудесное путьешествие!

Он застелил постели и вышел. С этих пор Генри стал законным пассажиром «Виль де Пари» – со всеми вытекающими отсюда правами и привилегиями. И больше никто не спрашивал, откуда он взялся и что тут делает.

В это время в Лондоне, в номере семь по Баттерси, мистер Гассет вернулся домой после сомнительных операций в Сохо. Миссис Гассет, сидевшая в кресле-качалке, при появлении дражайшей половины посмотрела на мужа поверх свежего номера «Ивнинг Ньюс» и сообщила:

– Генри с утра не появлялся. Он, похоже, сбежал.

– Вот как? – рассеянно отвечал супруг. – Хорошо.

После этого мистер Гассет выдернул из рук жены газету и скомандовал:

– А ну, старая, вылазь! – уселся в освободившуюся качалку и принялся изучать результаты скачек.

8

– Господи, – вздохнула Генриетта Шрайбер, – просто не знаю, хорошо ли я сделала?..

Она сидела перед трюмо в каюте, накладывая последние штрихи на макияж. Перед ней лежала красивое гравированное приглашение – Пьер-Рене Дюбуа, капитан лайнера «Виль де Пари», имел честь просить мистера и миссис Шрайбер на коктейль в капитанской каюте в семь тридцать вечера. Корабельные часы между тем показывали уже семь тридцать пять.

– Сделала что? – спросил ее супруг – он был уже десять минут как готов и нетерпеливо поглядывал на часы. – Ты про эти краски? Конечно-конечно, ты прекрасно выглядишь! Но, послушай, нам надо поторопиться. Стюард сказал, там будет французский посол…

– Нет, нет, – отмахнулась Генриетта. – Я не о себе. Я о миссис Харрис.

– А что случилось с миссис Харрис?

– Ну – я просто никак не могу понять, не сделали ли мы ошибки, вырвав ее и миссис Баттерфилд из привычной среды. Они ведь целиком принадлежат Лондону, если ты понимаешь, что я имею в виду. В Лондоне все знают, что такое лондонские уборщицы, их ценят, знают, чего от них можно ждать, относятся с пониманием, но…

– Ты думаешь, над нами станут смеяться из-за того, что мы привезли с собой парочку кокни?

– Нет, нет, – возразила миссис Шрайбер. – Кто станет смеяться над миссис Харрис? – она вновь принялась за свои брови. – Я просто не хочу, чтобы она боялась своего нового окружения. С кем она сможет там поговорить? Найдутся ли у нее друзья? И – ты ведь знаешь, какими снобами бывают подчас люди…

Долгое ожидание сделало мистера Шрайбера немного нетерпеливым.

– Об этом, – заметил он, – надо было раньше думать. И потом, она всегда прекрасно может поговорить с миссис Баттерфилд, верно?

Уголки губ миссис Шрайбер опустились.

– Не сердись, Джоэль. Я так горжусь, что ты стал президентом «Нортамерикан» – и я хотела, чтобы в Нью-Йорке у тебя не было хотя бы домашних проблем. А миссис Харрис такая замечательная помощница!.. Но я боюсь, что вот прямо сейчас она плачет, что ей страшно в окружении такого числа незнакомых людей, в океане…

Мистер Шрайбер ласково похлопал жену по плечу.

– Ну, в любом случае что сделано, то сделано. Сегодня уже поздно, а завтра я спущусь на туристскую палубу и посмотрю, как там наши дамы. Но сейчас, дорогая, может быть, все-таки пойдем? Право же, ты выглядишь великолепно, хоть еще час бейся, а лучше быть не может. Ты будешь украшением салона…

Генриетта на миг прижалась щекой к руке мужа.

– О Генри, ты такой добрый! Прости, что я нас задержала.

Они вышли из каюты, и ожидавший под дверью стюард провел супругов по трапу, ведущему к капитанской каюте, доступ в которую – величайшая честь и привилегия для пассажиров, а там другой стюард спросил их имена и ввел в просторные апартаменты, откуда раздавались звуки, которые нельзя ни с чем спутать – звуки приема-коктейль в самом разгаре. И вот среди звона бокалов и неразборчивых голосов послышался удивительно знакомый голос, который, однако, никак не мог здесь звучать.

– Да господь с вами, голубчик – ведь мы с маркизом старые друзья, еще с Парижа!

Этого быть не могло, потому что этого не могло быть, и миссис Шрайбер, вздрогнув, сказала себе: «Я просто думала о миссис Харрис, вот мне и померещилось».

Стюард вошел в каюту и объявил:

– Мистер и миссис Шрайбер! – разговоры прервались, и мужчины встали, приветствуя супругов.

Опоздавший гость обычно оказывается в немного неловком положении – он виден всем, а ему видны тоже все гости сразу – но никто в отдельности. Однако миссис Шрайбер показалось, что у нее начались не только слуховые, но и зрительные галлюцинации, потому что между капитаном и представительным пожилым французом с седыми усами ей привиделась миссис Харрис в очень элегантном платье.

Капитан, красавец в расшитом позументами мундире, приветствовал новоприбывших:

– А, мистер и миссис Шрайбер! Весьма рад, что вы смогли прийти. Позвольте представить… – и обводя каюту привычным жестом, он стал перечислять имена и титулы. Но миссис Шрайбер слушала вполуха – пока капитан не назвал, вполне четко и ясно, так что ошибки быть не могло, последние два имени: – Его превосходительство маркиз Ипполит де Шассань, новый посол Франции в вашей стране, и мадам Харрис.

Да, сомнений не было – так оно и есть! Это была именно миссис Харрис – со щечками-яблочками, с блестящими глазками, сияющая – но отнюдь не выделяющаяся на фоне разодетой толпы. Она была одета ничуть не хуже, а то и лучше, чем большинство дам в салоне. Почему-то миссис Шрайбер более всего озадачило не само наличие здесь миссис Харрис, а ее наряд. «Где я могла видеть это платье раньше?» – спрашивала она себя.

Миссис Харрис церемонно и элегантно кивнула своей нанимательнице и обратилась к маркизу:

– Вот о ней я вам и рассказывала. Какой замечательный человек! Если бы не миссис Шрайбер, я никогда не получила бы доллары – а без них я не смогла бы поехать в Париж и купить себе платье от Диора. А вот теперь она везет меня в Америку.

Маркиз склонился к руке Генриетты Шрайбер.

– Мадам, – галантно сказал он, – я весьма рад познакомиться с вами – потому что, лишь обладая добрым сердцем, люди способны оценить его в других.

Это приветствие, которое определило место и репутацию миссис Шрайбер в обществе на «Виль де Пари» до конца путешествия, также поразило миссис Шрайбер, и она никак не могла прийти в себя после всех неожиданностей.

– Но… вы действительно знакомы с нашей миссис Харрис? – промямлила она.

– Ну разумеется, – любезно ответил маркиз, – мы познакомились в Париже, в салоне Диора. Мы действительно старые друзья.

Случилось все вот как: маркиз от своего шофера узнал, что миссис Харрис едет на этом пароходе в каюте туркласса, сей же час отправился к капитану, с которым был в дружеских отношениях, и спросил его:

– Пьер, ты знаешь, что у тебя на борту находится удивительная, замечательная женщина?

– Ты имеешь в виду графиню Турейн? – переспросил капитан, в чьи обязанности, разумеется, входило тщательное ознакомление со списком пассажиров. – Да, она действительно очень талантлива, хотя, если мне будет позволено заметить, несколько…

– Да нет же, нет, – отмахнулся маркиз, – я говорю об обыкновенной лондонской уборщице, которая дни напролет, стоя на коленях, отмывает и натирает полы в Белгравии или моет посуду, по локоть в мыльной воде. Но если бы ты заглянул в ее платяной шкаф – о, ты обнаружил бы там изысканнейшее творение Кристиана Диора, бальное платье ценою в четыре с половиной сотни фунтов стерлингов, которое она купила сама.

Капитан был заинтригован.

– Что ты говоришь! Действительно, это удивительно. И ты говоришь, она на «Виль де Пари»? Но зачем? Куда она может ехать – и зачем?

– Одному богу известно, что ей нужно в Америке, – отвечал маркиз, – быть может, она захотела приобрести что-нибудь еще? Как бы то ни было, можешь мне поверить – если такая женщина, как она, примет решение, ничто ее не остановит.

Вслед за чем маркиз изложил пораженному капитану историю поездки миссис Харрис в Париж за платьем от Диора, и о том, как изменилась жизнь тех, кому выпало счастье быть с нею знакомым.

Когда маркиз закончил рассказ, капитан, заинтригованный еще сильнее, воскликнул:

– Так ты говоришь, она здесь – и она твоя знакомая? Раз так, надо пригласить ее на коктейль. Мне не терпится с ней встретиться!

Вот так миссис Харрис получила такое же красивое приглашение, как и Шрайберы, – если не считать того, что на ее карточке была приписка: «Стюард зайдет за Вами в каюту и проводит Вас к капитану».

Прежде чем доверить супругу вниманию капитана и маркиза, мистер Шрайбер наклонился к ее уху и шепнул:

– Кажется, дорогая, нам незачем больше беспокоиться о миссис Харрис!

Действительно, сейчас эта удивительная маленькая пожилая женщина уверенно болтала с капитаном – оказывается, во время визита в Париж ей довелось побывать в маленьком ресторанчике на Сене, куда капитан очень любил наведываться между рейсами, и теперь оба обменивались приятными воспоминаниями.

Джентльмен, посаженный за стол подле миссис Шрайбер, любезно осведомился:

– Как вам нравится путешествие, миссис Шрайбер? – и был поражен, услыхав несколько неожиданный ответ:

– Боже мой, ну разумеется! Да ведь я же сама ей его дала!..

Откуда ему было знать, что миссис Шрайбер наконец узнала платье на миссис Харрис: она сама подарила ей его пару лет назад, когда оно несколько поизносилось.

9

Дальнейшее путешествие протекало легко и приятно, и это ввергло миссис Харрис в заблуждение – ей начало казаться, что все трудности позади и опасаться нечего. Вообще-то она была оптимисткой, хотя жизнь и научила ее, что именно тогда, когда кажется, что все идет хорошо, за углом подстерегает беда. Она знала это – и все-таки позволила себе успокоиться. Но вины ее тут не было – слишком уж приятно было плыть на этом замечательном огромном судне: ее, не привыкшую к роскоши, слишком вкусно кормили, она общалась с прекрасными людьми (и многие из них принадлежали к настоящим сливкам общества!), и каждый вечер в салонах устраивались всевозможные увеселения для пассажиров… Даже миссис Баттерфилд немного успокоилась в этой обстановке и начала было иногда думать, что катастрофа, возможно, не так уж неизбежна, как казалось вначале.

Генри тоже начал меняться: три дня он ел досыта – и ел так вкусно, как ему еще в жизни есть не приходилось; он был окружен любовью, лаской и заботой двух женщин, которые наверняка испортили бы другого ребенка – но Генри только начал терять бледность, и глаза его стали смотреть на мир несколько менее печально.

«Виль де Пари» плавно подминал под себя спокойный океан, не качало, сияло солнце, и все шло как нельзя лучше – и все же опасность была в каких-то сорока восьми часах от наших путешественников. И когда миссис Харрис узнала об этой опасности, то даже не посвятила в нее миссис Баттерфилд – ибо опасность эта была столь ужасна, что миссис Харрис опасалась, что ее подруга может попросту прыгнуть за борт, предпочтя пучины океана надвигающемуся кошмару.

А началось все с самого обыкновенного разговора – при котором миссис Баттерфилд, к счастью, не присутствовала.

Как это обычно случается в подобных путешествиях, на борту этого плавучего отеля образовалось что-то вроде британского землячества, маленький английский остров посреди Атлантики. Тут был пожилой элегантный шофер, двое инженеров-техников, направленных английской фирмой в Штаты для изучения процесса сборки управляемых ракет, а также супружеская пара из Вулверхемптона, отправлявшаяся навестить дочку, вышедшую за американского военного и недавно осчастливившую своих родителей внуком. Миссис Харрис и миссис Баттерфилд удачно вписались в этот кружок. Все они обедали за одним столом, и на палубе их шезлонги стояли рядом. Все здесь прекрасно понимали друг друга и пришлись друг другу по душе.

Если миссис Харрис была, бесспорно, душой этого кружка, то шофер, мистер Джон Бэйсуотер, «Джон Бэйсуотер из Бэйсуотера», как часто говорил он сам, «из лучшего района Лондона!», – был, вне всякого сомнения, признанным главой и вождем, и все смотрели на него с почтением. Этот седой, на шестом десятке, всегда безупречно одетый человек был не просто шофером с тридцатипятилетним стажем – он водил всегда и только «роллс-ройсы». Никогда за всю свою жизнь не садился он за руль какой-либо другой машины; никогда он не осквернял себя прикосновением даже и к крышке капота обыкновенного автомобиля. Он был холостяком – три роскошных лимузина, которые он сменил за свою жизнь, заменяли ему жен, поскольку требовали всего его времени и внимания. А если кому-то этого было мало – сейчас он был шофером «роллс-ройса» нового посла Франции в США маркиза Ипполита де Шассань. И всю дорогу из Старого света в Новый мистер Джон Бэйсуотер был доволен и счастлив – ибо в трюме «Виль де Пари», заботливо укрытый и закрепленный, ехал в Америку новехонький «роллс-ройс» самой последней модели, сверкающий безупречно отполированным лаком в два цвета – небесно-голубой и дымчато-голубой, с корпусом ручной сборки от Хупера; и это был самый лучший «роллс-ройс» из всех, которые приходилось водить мистеру Бэйсуотеру. Маркиз, в ознаменование назначения послом в США, увенчивавшего его славную дипломатическую карьеру, приобрел лучшую машину, какую могли позволить его личные средства. Это была английская машина, потому что маркиз в свое время учился в Англии и навсегда сохранил любовь к английским автомобилям. Когда же машина была куплена и понадобился достойный ее шофер, фирма «Роллс-Ройс» нашла самого уважаемого и надежного из водителей «роллсов» – Джона Бэйсуотера, которому уже приходилось служить у британского посла в Америке.

Насколько хорошим было новое место, Джон Бэйсуотер судил всегда не по хозяину, а по доверенной ему машине. И если назначение послом стало вершиной карьеры маркиза, то и работа у маркиза стала такой же вершиной для карьеры мистера Бэйсуотера, ибо ему предложили лично выехать на завод «Роллс-Ройс» и там выбрать шасси и двигатель. Ну а то, что сам маркиз оказался достойным и понимающим нанимателем, стало приятным довеском к удаче.

Была еще одна причина, по которой мистер Бэйсуотер занял место во главе маленькой группы: а именно, он был единственным из всей компании, кому доводилось и прежде бывать в Америке. Первый раз он поехал в Штаты с «роллс-ройсом» модели «Сильвер Рейс» – «Серебряный призрак» 1946 года, машиной, в которую он буквально влюбился; во второй раз это был «Сильвер Клауд» – «Серебряное облако» 1953 года, эту машину нельзя было считать настоящей любовью мистера Бэйсуотера, но и она нуждалась в его внимании и заботе, тем более в чужой стране.

Именно его знание всех процедур и формальностей, связанных со въездом в свободные и демократические Соединенные Штаты Америки открыло перед миссис Харрис страшную истину о той ловушке, в которую она в своем неведении завлекла маленького Генри, миссис Баттерфилд – и себя.

Итак, миссис Баттерфилд, к счастью, отсутствовала, когда мистер и миссис Тиддер – чета из Вулверхемптона – рассказывали собравшимся в кружок в шезлонгах на прогулочной палубе спутникам о том, сколько препон пришлось им преодолеть, пока они получили заветную въездную – всего лишь гостевую! – визу в США. Миссис Харрис слушала с сочувствием, поскольку на себе испытала всю эту мороку: прививки, отпечатки пальцев, имена поручителей, свидетельства о материальном положении, бесконечные анкеты и бланки, такие же бесконечные собеседования, скорее напоминавшие допросы…

– Бог ты мой, – вздохнула миссис Тиддер, супруга отставного чиновника, – можно было подумать, что мы собираемся украсть кусок их драгоценной Америки! – она вздохнула. – Ну, да что уж там! Слава богу, теперь визы у нас, и все позади…

Мистер Бэйсуотер опустил свежий выпуск ежемесячного бюллетеня фирмы «Роллс-Ройс», который изучал, прислушиваясь, впрочем, к разговору, и фыркнул:

– Вы в этом уверены? Хо-хо… подождите, пока вам придется предстать перед инспектором Иммиграционной службы – вот кто действительно знает, что такое настоящий допрос! Никогда не забуду свой первый приезд в Штаты. Это было сразу после войны. Поверьте, они таки заставили меня попотеть! Вы слышали про Эллис-Айленд? Это что-то вроде такой тюрьмы на острове, куда вас запрячут, если им не понравится выражение вашего лица. Так что погодите, увидите, на что похоже это собеседование. Если у вас в паспорте запятая не так стоит или печать чуток смазалась – пиши пропало!

– Господи, неужели правда?! – ужаснулась миссис Тиддер.

Миссис Харрис почувствовала, как где-то в желудке у нее возник этакий ледяной камушек. Она, пытаясь не замечать его, повернулась к мистеру Бэйсуотеру:

– Просто не верится! Может быть, это просто слухи, в конце концов, это ж демократическая страна, правда?..

– Не считая случаев, когда вы пытаетесь в нее въехать, – объяснил заслуженный шофер. – Тогда это просто испанская инквизиция. «Кто вы такой? Откуда? Сколько зарабатываете? С кем едете? Чем занимаетесь? Когда? Зачем? Почему? На какой срок? Вы совершали преступления? Какие и когда? Вы коммунист? Если нет, то кто вы? Почему? Есть ли у вас дом в Англии, и если да, что вам здесь нужно?..» – и все такое. А потом они берутся за ваши документы. И господь вас спаси, если там хоть одна закорючка не так стоит. Будете сидеть на этом самом острове, покуда кто-нибудь вас не выручит.

Камушек внутри миссис Харрис стал заметно тяжелее и холоднее, и не замечать его стало куда труднее. Стараясь, чтобы вопрос звучал как можно невиннее и естественнее, она спросила:

– Ну уж к детишкам-то они наверняка не так суровы, правда? Все американцы, которых я знала в Лондоне, были добры к ребятишкам…

– Ха! – фыркнул мистер Бэйсуотер, – только не эти церберы. – Тут от волнения он сбился на просторечный кокни (что с ним бывало крайне редко). – Да они ж просто едят их живьем, детишков-то! Ребятенок в руках им хуже бомбы будет. Им надо, чтоб были и свидетельство о рождении, и прочие все бумаги, и чтоб без единой зацепочки… – он справился с собой и продолжал уже на почти правильном английском. – Вас загоняют в большой зал, и вы уже никуда не денетесь. Отстоите очередь до такого барьера, а за ним – офицер в форме, вроде тюремного надзирателя. И смотрит он прямо сквозь вас, будто глаза у него рентгеновские, и тут уж лучше отвечать без ошибок. Помню, одну семью мурыжили часа три – у них была какая-то описка в документах на ребенка. На таких штуках – с детьми – они просто обожают подлавливать иностранцев! Ну а потом будет еще таможня – эти ненамного лучше. Фью! – он присвистнул. – Вот я вам сейчас расскажу…

Камень вырос до размеров арбуза и стал холоднее льда.

– Прошу прощения, – непослушными губами пробормотала миссис Харрис, – что-то мне нездоровится. Я, пожалуй, пойду прилягу в каюте…

Вот так она это и узнала. Двенадцать часов кряду миссис Харрис промаялась, думая о грозящих опасностях, и в результате эти опасности стали казаться ей буквально смертельными. Неосторожное упоминание эрудированным мистером Бэйсуотером инквизиции заставило бедную миссис Харрис вспомнить все слышанное ею про темницы, застенки, дыбу, испанские сапоги и раскаленные клещи – и мелькавшие в ее воображении картины ничуть не поднимали ее дух.

В Англии – и даже во Франции – вряд ли нашлось бы что-то, что могло бы устрашить лондонскую уборщицу. Но рассказ мистера Бэйсуотера об ужасах американской иммиграционной службы и бюрократических преградах на пути в США поколебал ее уверенность в себе, пусть даже мистер Бэйсуотер несколько преувеличивал. В Америке не будет сутолоки, так выручившей их на вокзале Ватерлоо и в Саутгемптоне, не будет дружелюбно настроенных британских пограничников, способных посочувствовать потерявшему голову главе семейства; там малышу Генри уже не удастся пристроится к семейству рассеянного профессора… ни один трюк не сработает, и деваться некуда. У Генри нет никаких – вообще никаких! – документов, и его, самое малое, отошлют обратно, если не удумают чего похуже.

Более всего миссис Харрис ужасала не перспектива очутиться вместе с миссис Баттерфилд за решеткой на страшном Эллис-Айленде (функции которого, кстати, к тому времени были переданы Стейтен-Айленду, и который совсем не походил на нацистские или коммунистические концлагеря, как бы ни пугал мистер Бэйсуотер своих спутников) – ее сердце сжималось от мысли о том, что Генри арестуют и отошлют во власть Гассетов и при этом они с миссис Баттерфилд не смогут защитить его от них, потому что останутся в Штатах. Миссис Харрис ломала голову, пытаясь изобрести способ провести Генри сквозь сети иммиграционной службы – и не смогла придумать ничего. Как сказал мистер Бэйсуотер, даже мышь не могла попасть в Соединенные Штаты Америки, не обладая соответствующими документами.

Она боялась не за себя, а за Генри, за бедную миссис Баттерфилд, которая от предстоящего потрясения может серьезно заболеть от страха… И потом – что будут делать милейшие Шрайберы, если она, на которую они полагались, окажется за решеткой, в тот момент, когда миссис Шрайбер будет особенно в ней нуждаться?

Миссис Харрис требовалась помощь. Но кто мог ей помочь? К кому пойти? Конечно, не к миссис Баттерфилд; да и Шрайберов пугать раньше времени не стоит. И тут она вспомнила про мистера Бэйсуотера. Он был, несомненно, опытным человеком и, невзирая на предрассудки закоренелого холостяка, благоволил миссис Харрис. Даже угощал ее несколько раз в баре портвейном с лимоном.

И вот вечером, после ужина, по дороге в курительный салон, куда они обыкновенно заходили выпить чашечку кофе и выкурить сигаретку, миссис Харрис шепнула:

– Могу я попросить у вас совета, мистер Бэйсуотер? Вы столько повидали – вы сумеете мне помочь.

– Разумеется, миссис Харрис, – любезно отвечал мистер Бэйсуотер, – я был бы рад иметь возможность оказать вам услугу, поделившись толикой своего опыта. Что вам хотелось бы знать?

– Может быть, нам лучше пройти на палубу? Там нам никто не будет мешать, – предложила миссис Харрис.

Мистер Бэйсуотер несколько изумленно взглянул на нее, однако же последовал за спутницей на шлюпочную палубу «Виль де Пари», где царила тьма, озаряемая лишь звездами и фосфоресцирующим пенным следом за кормой судна.

С минуту длилось молчание, наконец миссис Харрис произнесла:

– Боже правый, вот я вытащила вас сюда – и даже не знаю, как начать…

Мистер Бэйсуотер встревожился и, собравшись с духом, вгляделся в лицо пожилой уборщицы. Более четырех десятилетий он защищал свои права холостяка от бесчисленных покушений – и отнюдь не намеревался сдавать позиции сейчас. Однако в лице маленькой седой женщины он не прочел ничего, кроме тревоги.

– Боюсь, я попала в беду, мистер Бэйсуотер, – сказала она.

Достойный шофер ощутил (с некоторой неловкостью) облегчение и естественное для джентльмена желание защитить слабое существо. Да, несомненно, ему было весьма приятно, что дама обратилась к нему за помощью! Он мягко сказал, расправляя усы:

– Так может, вы расскажете мне о своих затруднениях, миссис Харрис?

– Вы – вы же знаете нашего мальчика… я имею в виду малыша Генри?..

– Хм, да, – кивнул мистер Бэйсуотер. – Славный парнишка. Рта зря не раскроет.

– Ну так вот: он не мой. Он вообще ничей!.. – и она, спеша и сбиваясь, рассказала историю мальчика: мерзкие Гассеты, милейшие Шрайберы, похищение ребенка и укрывательство его на судне, наконец, весь план по воссоединению Генри с его отцом.

Когда она закончила свой рассказ, несколько минут царило молчание. Наконец, мистер Бэйсуотер произнес, вновь сбиваясь на говор кокни, выдавший его волнение:

– Господи Исусе! Это, скажу вам, делишки неважнецкие!

– Вы ведь бывали уже в этой Америке, – жалобно сказала миссис Харрис, – неужели ничего нельзя придумать, чтобы как-то его спрятать или протащить мимо всех этих пограничных ужасов?..

– Э-ээ, – сокрушенно отвечал мистер Бэйсуотер, – с ихними парнями это не пройдет. Только хуже сделаете. Коли они ловят вас на попытке их провести, ваша песенка спета. Вот чего, как насчет его папаши? Если мы ему дадим телеграмму, чтоб встречал на пристани, – по крайней мере, он скажет, что это его сын, все ж таки будет уже дело их, американское.

Как ни была встревожена миссис Харрис, она заметила, что мистер Бэйсуотер сказал «мы», а не «вы», и это придало ей толику мужества и спокойствия. Однако ненадолго…

– Но я не знаю его адреса! – простонала она. – Я знаю, где буду жить сама – но это же все! Его отца надо сначала найти, понимаете? Это просто ужас!

– Он самый, – мрачно согласился мистер Бэйсуотер, кивая, – ужас.

В звездном свете сверкнула слезинка, сбежавшая по щеке миссис Харрис.

– Это я во всем виновата, – проговорила она. – Я просто старая упрямая дура. Почему я не подумала об этом прежде?..

– Не говорите так, – мягко возразил мистер Бэйсуотер. – Вы всего лишь хотели помочь мальчику…

На некоторое время он умолк, а потом вдруг сказал:

– Послушайте-ка, миссис Харрис… вы говорили, помнится, что хорошо знаете моего хозяина – маркиза, он ведь действительно приглашал вас на коктейль в капитанскую каюту?

Миссис Харрис покосилась на элегантного шофера: уж не намекает ли он на сословные различия между ними?..

– Это правда, – спокойно ответила она, – а почему бы и нет? Мы с маркизом давние друзья, еще с Парижа.

– Прекрасно! – воскликнул мистер Бэйсуотер, возбужденный собственной придумкой до того, что опять сбился на миг с изысканного языка джентльменов на говорок простых кокни. – Если вы его так хорошо знаете – почему бы вам не попросить о помощи его самого?

– Его? Маркиза? Чем он может помочь? Он, конечно, милый и он мой добрый знакомый – но именно поэтому я не хочу, чтобы его сослали на этот самый Эллис-Айленд, или как его там.

– Да как же вы не понимаете, – взволнованно принялся объяснять мистер Бэйсуотер, – он ведь дипломат!

– Ну так и что же? – миссис Харрис от расстройства соображала в этот день хуже обычного. – При чем тут это?

– А это значит, что у него есть, конечно, паспорт – специальный, дипломатический, – но никто в этот паспорт не заглядывает и никто никаких вопросов не задает – никогда! Он – Очень Важная Персона, он и ходит-то все больше по ковровым дорожкам! Вот послушайте, в прошлый раз я приехал сюда с «Сильвер Клауд» пятьдесят третьего года, у него еще прокладка на третьем цилиндре была слабовата; и с нами был еще сэр Джеральд Грэнби, тогдашний посол Британии. Так перед ним все просто стелились! Все в один миг – никаких вам таможенников, никакого паспортного контроля! Никаких «Ваши документы, пожалуйста» – только «Приветствуем вас, сэр Джеральд», «Добро пожаловать в Соединенные Штаты, сэр Джеральд» и «Не беспокойтесь о багаже, сэр Джеральд! Можем мы еще чем-то помочь вам, сэр Джеральд? Прошу вас сюда, сэр Джеральд, ваше авто подано». С дипломатическим паспортом и важным титулом все идет легче легкого. На американцев титулы и звания производят впечатление. А мой босс – не просто посол, он еще и настоящий французский маркиз! Да они паренька и не заметят – а заметят, так ничего не скажут. Так что просите маркиза. Готов спорить, он согласится вам помочь. Настоящий джентльмен. Ну а потом, когда он выведет малыша с причала, вам останется только забрать его – и все в порядке. Что вы на это скажете?

Миссис Харрис взирала на него блестящими – и уже не от слез – хитрыми глазками.

– Мистер Бэйсуотер! – воскликнула она. – Дайте я вас расцелую!

На миг достойным шофером вновь овладели холостяцкие страхи, но, видя, как искренне радуется миссис Харрис, он отринул эти страхи и, потрепав ее по руке, ответил:

– Приберегите поцелуйчики на потом, милочка, – если все получится, тогда и расцелуете.

10

Итак, во второй раз за последние сутки миссис Харрис пришлось рассказать печальную повесть о малыше Генри, его пропавшем отце и о похищении и бегстве – на сей раз она излагала все это маркизу Ипполиту де Шассань, Чрезвычайному и полномочному послу Республики Франция в Соединенных Штатах, сидя в роскошных апартаментах первого класса.

Седой дипломат выслушал повествование, не перебивая и не задавая вопросов, он только время от времени задумчиво дергал себя за ус или поглаживал кустистые снежно-белые брови. По его необычайно молодым голубым глазам нельзя было угадать, позабавила или рассердила его просьба включить в свою свиту неизвестного англо-американского полусироту без каких-либо бумаг – и это в качестве первого деяния в роли представителя Франции в чужой державе.

Когда наконец миссис Харрис завершила рассказ о том, что ей удалось натворить, и упомянула совет мистера Бэйсуотера, маркиз, минуту подумав, промолвил:

– Это был очень добрый поступок – но, боюсь, несколько необдуманный, вы не находите?

Миссис Харрис всплеснула руками.

– Боже мой, будто я сама не понимаю! Наверно, я заслужила хорошую встрепку – но, сэр, если б вы только слышали, как он плакал, когда они его лупили, видели, как он голодал, – скажите, разве вы поступили бы иначе?

Маркиз только вздохнул.

– Ах, мадам, что я могу ответить? Думаю, я поступил бы так же. Однако в результате мы с вами оказались в ситуации, я бы сказал, двусмысленной.

Удивительно, как всякий, кому миссис Харрис поверяла свои заботы, очень скоро начинал говорить «мы» и разделять эти заботы.

Миссис Харрис горячо сказала:

– Мистер Бэйсуотер говорил, что у вас, дипломатов, есть особые привилегии. Вам, говорят, стелят ковер от трапа до машины, а говорят только: «Да, ваше превосходительство, прошу вас сюда, ваше превосходительство, какой славный малыш с вами, ваше превосходительство» – и вот вы в два счета уже на той стороне, и никто ни о чем не спрашивает. Вы выведете Генри, а я потом подойду и заберу его – и мы с его отцом будем вам благодарны до скончания века!

– Бэйсуотер, похоже, многое знает, – заметил маркиз.

– Еще бы, – подхватила миссис Харрис, – он ведь уже был в Америке. Он туда ездил с каким-то сэром Джеральдом Грэнби, и они только и слышали, что «Да, сэр Джеральд. Прошу вас, сэр Джеральд. Не беспокойтесь о паспорте, сэр…».

– Да, да, – поспешно согласился маркиз, – я знаю, знаю.

Но на самом деле он понятия не имел о том, как его будут встречать и как пройдут для него все въездные формальности. Он предполагал, что будет много шума и всяческих церемоний – но никак не догадывался, сколько шума и церемоний ему предстоит. Впрочем, в том, что никто не потребует от него личных документов и верительных грамот до момента вручения этих последних президенту в Белом доме, он не сомневался. Он знал также, что и его свита – секретарь, шофер, камердинер и прочие – будут приняты с таким же вниманием к ним самим и пренебрежением к их документам. Следовательно, вероятность того, что кто-то обратит внимание на мальчика, очевидно, следующего вместе с ним, очень мала – особенно если мальчик не скажет ничего лишнего и будет вести себя как следует, как заверяла миссис Харрис.

– Так вы поможете нам? – умоляюще спросила миссис Харрис. – Поможете, ведь правда? Вы полюбите Генри, как только увидите. Он такой славный мальчуган!

Маркиз помахал рукой в воздухе:

– Тшш! Тише! Дайте минутку подумать.

Миссис Харрис немедленно закрыла ротик на замок и села на краешек золоченого стула, чинно сложив руки на коленях, с тревогой глядя на маркиза. Ее острые глазки в этот момент потеряли всю свою обычную хитрость (чтобы не сказать нахальство) – в них осталась лишь тревога и мольба.

Величественный аристократ напротив нее думал, как и сказал, – но сейчас работала не только и не столько его голова, сколько сердце.

Поразительно, как миссис Харрис удавалось заставить людей чувствовать то же, что и она. В Париже она сумела передать ему, как она любит цветы и тянется к красоте – к тому же знаменитому платью от Диора; сейчас просто и искренне заставила его почувствовать ее привязанность и сострадание к брошенному ребенку. На свете были миллионы голодных, угнетенных, брошенных детей – и, господи прости, как часто мы вспоминаем о них? А вот эта женщина заставила его думать сейчас об одном мальчишке, который вечно жил впроголодь, которому доставались бесчисленные подзатыльники от каких-то неведомых Гассетов, – о мальчишке, которого маркиз никогда не видел и никогда, скорее всего, не увидел бы. Какое отношение мог иметь этот мальчишка к нему, богатому аристократу, дипломату, светскому льву? Глядя на съежившуюся на краешке стула миссис Харрис, взволнованную, с раскрасневшимися щечками-яблочками (немного увядшими, но румяными), на ее жидковатые волосы, на натруженные руки, маркиз понял, что этот неизвестный мальчик имеет к нему самое непосредственное отношение.

В свое время, в Париже, миссис Харрис доставила маркизу немало приятных минут, беседуя с ним о том и о сем; мало того, самое назначение маркиза послом Франции было в некотором смысле ее заслугой, ибо именно она подтолкнула его к тому, чтобы он назначил на важный пост на Кэ д’Орсе – в Министерстве внешних сношений – мужа ее парижской знакомой, мсье Кольбера. Кольбер за какой-то год доказал, что более чем заслуживает этот пост. В свою очередь, открытие столь перспективного дипломата было зачтено в немалую заслугу маркизу, став свидетельством его талантов руководителя и, в конечном счете, явно сыграв заметную роль в его новом назначении.

И кроме того, миссис Харрис живо напоминала ему о днях юности, когда он учился в Оксфорде и такая же простая уборщица, с таким же острым языком и добрым сердцем, не раз поддерживала его в чужой стране.

«Какая она славная женщина, эта миссис Харрис, – подумал де Шассань, – и как мне повезло, что я познакомился с ней. Удивительно, как хорошо чувствовать, что ты в состоянии кому-то помочь. Это словно возвращает молодость…»

В самом деле, подумал маркиз, кем он был до назначения на пост посла? Стариком, уже собравшимся покинуть этот мир, занятым лишь воспоминаниями о прожитой жизни и пытающимся в последний раз вкусить хотя бы самые простые радости жизни. А теперь он полон сил и отнюдь не собирается умирать в ближайшее время.

Есть у старости, в особенности у старости, увенчанной титулами и почестями, одна приятная сторона: люди начинают немного тебя побаиваться. А это значит, хмыкнул он про себя, что почти всегда ты можешь вытворять то, что придет в голову, – никто и словечка не скажет… Эта последняя мысль привела его к выводу: что плохого в желании помочь хорошему человеку? Ничего. И худа от того не будет. И наконец, что может произойти при столь гениально простом плане?..

– Хорошо, – заключил он. – Я помогу вам, миссис Харрис.

На сей раз миссис Харрис не стала рассыпаться в благодарностях – вместо этого она с прежним хитрым блеском в глазах ухмыльнулась ему:

– Я так и думала, по правде сказать. Уж больно хороша проделка. Да не волнуйтесь – я его умою, причешу и объясню, что и как делать. Можете на него положиться – он умен как чертенок. Говорит мало, но уж как скажет – так в самую точку.

Маркиз не выдержал и улыбнулся.

– Так и знали? Хм. Что ж, поглядим, какие у меня будут неприятности из-за моей глупой сентиментальности… Мы прибываем в порт в десять утра, а в девять к нам на борт явится какая-то делегация; скорее всего, там будет и французский консул, так что лучше мальчику подойти заранее, пусть все привыкнут видеть его подле меня. Я договорюсь, чтобы вас обоих провели из туркласса ко мне в половину восьмого. А секретарю и камердинеру я велю держать язык за зубами.

Миссис Харрис встала и направилась к двери.

– Вы просто прелесть! – объявила она, выходя и показывая маркизу оба больших пальца.

– Вы тоже, – ответил маркиз. – Значит, говорите, хорошая проделка?..

11

Однако маркиз не представлял, какой прием приготовила ему на берегу хищная американская пресса, которую, естественно, интересовал первый назначенный со времени прихода к власти де Голля посол Франции в США. Не знал он и о том, как вообще будет проходить церемония его вступления на землю США. Если про журналистов он попросту забыл – а должен был бы помнить! – то про детали встречи ему как-то не удосужились сообщить; всегда найдется чиновник имярек, который «должен был уведомить господина посла», но почему-то не сделал этого – вернее, не почему-то, а потому, что полагал, что это уже сделал кто-то другой. В результате этого не сделал никто.

Маркиз, будучи человеком по природе скромным, как-то не считал себя «очень важной персоной», и хотя, разумеется, ожидал, что его встретят какие-то официальные лица и сделают все необходимое для скорейшего завершения формальностей, но большего не предполагал. Собственно, он рассчитывал, что, как только выгрузят его машину, он направится прямо в Вашингтон.

Так что он был совершенно не готов к толкающейся ораве журналистов, репортеров, фотографов, операторов кинохроники, теле- и радиоинтервьюеров, осветителей и прочих, которые взяли «Виль де Пари» на абордаж с борта грязного буксирчика в карантине и ринулись, топоча и сокрушая все на своем пути, сотрясая коридоры и салоны судна, прямо к каюте маркиза. Там они потребовали от высокого гостя немедленной пресс-конференции в конференц-зале верхней палубы.

Равным образом маркиз не ожидал, что за ним пришлют белоснежный катер, также вставший борт о борт с «Виль де Пари» – с этого катера на корабль поднялись официальный представитель нью-йоркского муниципалитета с положенными в таких случаях сопровождающими его лицами, все с красно-бело-синими розетками в петлицах, затем лидеры городских отделений обеих ведущих политических партий, вице-мэр, французские консулы в Вашингтоне и Нью-Йорке, сотрудники французской дипломатической миссии, с полдюжины сотрудников Госдепа во главе с чиновником соответствующего ранга, и наконец, личный представитель президента Эйзенхауэра.

Большая часть всей этой публики сумела втиснуться в каюту; в это время оркестр на катере грянул «Марсельезу», и, прежде чем Генри успел, согласно указаниям миссис Харрис на случай, если случится что-то непредвиденное до выхода на берег, ретироваться в туалет, как каюта оказалась забита встречающими.

Генри был, разумеется, тщательнейшим образом умыт и причесан, на нем были новехонькие и старательно отутюженные рубашка и шорты – их, вместе с новыми гольфами и ботинками, миссис Харрис перед отъездом купила в «Маркс энд Спаркс», – и выглядел как славный мальчуган из хорошей семьи, имеющий полное право находиться в этой роскошной каюте.

И прежде чем маркиз и Генри сумели опомниться, их уже непонятным образом вынесли в коридор и вознесли по парадной лестнице в конференц-зал. Тут было душно от набившейся публики, и на героев дня со всех сторон нацелились микрофоны и объективы. Сразу же начался допрос – беспорядочный, но пристрастный:

– Что вы думаете о русских? Сохранится ли мир? Каково ваше мнение об американских женщинах? А о де Голле? Ваше мнение о будущем НАТО? Вы спите в пижаме, в ночной рубашке или без ничего? Хочет ли Франция получить новый заём? Сколько вам лет? Вы встречались с Хрущевым? Где ваша супруга? Что вы думаете о войне в Алжире? За что вас наградили орденом Почетного легиона? Что вы думаете о водородной бомбе? Правда ли, что французы в любви лучше американцев? Собирается ли Франция выйти из Международного валютного фонда? Вы знакомы с Морисом Шевалье? Правда ли, что коммунисты во Франции набирают силу? Что вы думаете о…

И среди какофонии вопросов прозвучал один – страшный:

– Кто этот мальчик?

Бывает так, что на беспорядочных пресс-конференциях – а эта была довольно беспорядочной, ведь журналистам пришлось подняться ни свет ни заря, добраться до порта, а потом плыть на катере по не слишком спокойному морю, а вдобавок кое-кто из газетной братии мучился от профессионального заболевания – похмелья, – так вот, бывает, что в море вопросов, большая часть которых остается либо без ответа, либо вообще неуслышанной, в краткий миг относительной тишины вдруг отчетливо прозвучит один вопрос – и тогда репортеры, которым надо получить хоть какие-то ответы, на время забывают о своих вопросах и требуют ответа на этот, выбившийся из общей сумятицы.

И вот со всех сторон понеслось:

– Да, кто этот мальчик? Кто он? Кто мальчик? Правильно, что это за парнишка? Что это за малыш, ваше превосходительство? Кто он, господин посол?..

Достойный государственный муж, окруженный инквизиторами, повернулся и растерянно посмотрел на маленького мальчика со слишком, пожалуй, большой головой и печальным лицом, словно бы ожидая, что малыш сам расскажет о себе и объяснит, что он здесь делает. Мальчик в свою очередь повернулся к послу, взглянул на него громадными грустными глазами – и плотно сжал губы. Маркиз вспомнил, что говорила миссис Харрис о нелюбви Генри к лишним разговорам, сообразил, что помощи от него ждать не приходится – а пауза уже опасно затянулась, и надо было сказать хоть что-нибудь. Маркиз кашлянул.

– Э… это мой внук, – вымолвил он наконец.

Бог знает почему, но подобные пустяки порой вызывают сенсацию на пресс-конференциях такого рода; так случилось и теперь.

– Эй, вы слышали? Это его внук! Он – его внук! Представляете, мальчик – внук посла!..

Замелькали блокноты и перья, микрофоны хищно дернулись вперед, заболботали радиокорреспонденты, засверкали блицы, приводя несчастного маркиза в окончательное замешательство.

– Секунду, господин посол! Посмотрите в камеру, маркиз! Эй, малыш, придвинься к своему дедушке – ближе, ближе! Улыбнись нам! Вот так, спасибо! Ой, еще разок! Пожалуйста, еще одну улыбочку! Сынок, обними деда за шею! Сядь к нему на колени, парень! А теперь поцелуй его, ладно?..

Посыпались новые, еще более опасные вопросы, вдохновленные откровением о том, что чрезвычайный и полномочный посол Франции, оказывается, приехал с юным родственником:

– Как его зовут? Чей он сын? Зачем он приехал?..

Маркизу показалось, что хоть тут он может ответить прямо.

– Его зовут Генри, – сообщил он.

– Генри! Генри или Анри? Он француз или англичанин?

В конце концов Генри придется где-нибудь что-нибудь сказать, подумал маркиз, и ответил:

– Англичанин.

Пресс-конференция к этому моменту как-то более или менее самоорганизовалась. Из задних рядов поднялся какой-то репортер и с хорошим британским произношением, характерным для сотрудников «Дейли Мейл», уточнил:

– Простите, ваше превосходительство, не является ли мальчик сыном лорда Дартингтона?

Как всякий приличный английский журналист, он, безусловно, хорошо знал Книгу пэров, следил за светской хроникой и знал, что одна из дочерей маркиза замужем за лордом Дартингтоном-Стоу.

Считается, что хорошего дипломата смутить невозможно, и сам маркиз в официальной обстановке обычно был холоднее льда, – но это было уже слишком. Кроме того, удар был нанесен неожиданно, он не успел к нему подготовиться, а беда, казалось, надвигалась неотвратимо.

Сказать правду? Немыслимо. Отрицать – значит подвергнуться дальнейшему допросу. Поэтому маркиз, не думая более, ответил:

– Да, разумеется, – надеясь как можно скорее закончить эту ужасную процедуру и оказаться в безопасности на пристани, где миссис Харрис могла бы освободить его от, как оказалось, не вполне безопасного спутника.

Но утвердительный ответ маркиза вызвал новую сенсацию. Фотографы вновь с удвоенной энергией атаковали Генри, стреляя вспышками, а репортеры вновь зашумели:

– Слыхали? Он сын лорда! Это значит, он герцог?

– Он сэр, а ты балда – герцогом может быть только родственник королевы!

– Что, что? – взвился еще кто-то. – Он – родственник королевы?! Эй, ваше лордство, сейчас птичка вылетит! Посмотрите сюда, герцог! Как его фамилия, Бедлингтон, да? Герцог, улыбнитесь маркизу!..

Маркиз, внешне сохранявший обычное достоинство, покрылся ледяным потом. Он сообразил, что теперь, когда пресса связала их с Генри узами кровного родства, не так-то просто будет отказаться от этих уз. Как же теперь отдать Генри миссис Харрис?..

Репортеры столпились вокруг мальчика, восклицая:

– Ну, Генри, скажи нам что-нибудь! Ты собираешься ходить здесь в школу? Ты хочешь научиться играть в бейсбол? Что ты можешь сказать американской молодежи? Поделись своими впечатлениями об Америке! Где живет твой папа – в замке?

Генри, несмотря на эту атаку, был нем, как рыба, и блестяще подтвердил свою репутацию сдержанного мальчика. Репортеры напирали все сильнее, а молчание Генри становилось все более невыносимым для них. Наконец, один из репортеров попытался пошутить:

– Может, у тебя киска язычок стащила?.. Слушай, я все-таки не верю, что маркиз – твой дедушка!..

Тут малыш Генри не выдержал и распечатал свои уста. Еще бы – тут подвергли сомнению правдивость его благодетеля! Славный седой старикан с добрыми глазами соврал ради него, Генри, и теперь надо было это вранье поддержать. А, как говорила миссис Харрис, Генри всегда был готов прийти на помощь другу.

Итак, уста младенца разомкнулись, и представители прессы услыхали звонкий мальчишеский дискант с неподражаемым выговором кокни:

– Кой черт, ясное дело, дед он мне! Поняли, нет?

Даже издали было видно, как взлетели брови джентльмена из «Дейли Мейл» – к самому потолку.

Маркиз почувствовал настоящий ужас. Он, разумеется, не мог знать, что настоящие проблемы еще и не начинались…

12

Ав это время внизу, на палубе туристического класса, Ада Харрис и Вайолет Баттерфилд, одетые в свою лучшую одежду, стояли у фальшборта, сжимая в дрожащих руках паспорта и свидетельства о прививках. Они впервые увидели загадочную страну, ожидавшую их, и смотрели теперь на суету катеров, буксиров и лодок возле трапов «Виль де Пари».

С раннего утра они отвели принаряженного и напичканного инструкциями о том, как вести себя в различных обстоятельствах – например, если миссис Харрис задержится и т. п., – Генри к маркизу. Миссис Харрис ликовала, миссис Баттерфилд по обыкновению нервничала и потела – приближалось суровое испытание.

– Ох, Ада, – простонала она, – ты уверена, что все обойдется? Мне почему-то кажется, что должно случиться что-то ужасное… я это просто в костях чую…

Даже если бы миссис Харрис уверовала вдруг в пророческие способности скелета подруги, менять что-либо в плане было поздно. Ей, правда, было немного неспокойно оттого, что Генри не было рядом – за время путешествия она привязалась к мальчику еще сильнее, – но она запретила себе беспокоиться. Все-таки для пущей уверенности она решила еще раз повторить порядок действий.

– Успокойся, дорогая, – сказала она подруге. – Ну что может пойти не так? – она принялась загибать пальцы: – Вот смотри: он проходит границу с маркизом, никто его ни о чем не спрашивает – так? На пристани он сразу идет туда, где у них буква «Б» – Браун, значит, – и там мы его встретим. Садимся в такси – его мистер Шрайбер берет; Генри, как в Англии, на минутку отходит к кому-нибудь еще, пока Шрайберы не уедут; потом он садится с нами в машину. Адрес у нас есть. Приезжаем, он гуляет по тротуару, а мы смотрим, все ли в порядке. Если проблем нет, поднимаем его в квартиру. Помнишь, миссис Шрайбер говорила, что в их новой квартире целый полк заблудиться может? Значит, с Генри проблем и подавно не будет, тем более что ему надо прятаться всего денька два, пока не отыщется его отец – и дело в шляпе! Так что сейчас расслабься. Ну сама скажи – что может пойти не так?

– Все что угодно, – последовал мрачный ответ.

Борт о борт с «Виль де Пари» стоял сверкающий свежей белой и серой краской американский катер с трехдюймовой пушкой на носу, радарной мачтой и огромным звездно-полосатым флагом. Трап вел с катера в портал, открытый в борту лайнера невысоко от воды; похоже, там происходило что-то важное – музыканты на палубе катера встали «смирно» по сигналу капельмейстера, почетный караул из моряков и морских пехотинцев под командой увешанного аксельбантами и наградами офицера выстроился у трапа – капельмейстер взмахнул руками, офицер рявкнул что-то, лязгнули затворы ружей, солдаты взяли на караул, а капельмейстер воздел жезл – и оркестр грянул «Звездное знамя», которое сменили «Звезды и полосы – навеки».

Под звуки этого марша Сузы с борта «Виль де Пари» по трапу сошла на катер свита в золоченых галунах и аксельбантах, состоящая, как положено, из солдат, представляющих армию, флот и ВВС, за ними шествовали официальные лица во фраках и цилиндрах; затем, после короткой паузы, капельмейстер вновь воздел и резко опустил руки – и над бухтой полилась «Марсельеза». Засим на трапе явился виновник всего этого шума – прямой, как шпага, элегантный пожилой джентльмен в сером фраке и сером же цилиндре, при розетке кавалера Почетного легиона в петлице, седой с белоснежными усами и ярко-голубыми глазами под кустистыми седыми бровями. Он замер на первой ступени трапа, сняв цилиндр, и стоял так, пока не замолк гимн Франции.

– Да это же мой друг, маркиз! – обрадованно воскликнула миссис Харрис, которая еще не осознала, что происходит.

А миссис Баттерфилд, ожидавшая какой-нибудь катастрофы, была настороже и заметила все первой. Показывая на спускавшегося по трапу под звуки новой мелодии маркиза трясущимся толстым пальцем, она пронзительно вскрикнула.

– Смотри! Смотри! Там… с ними… наш Генри!..

Так оно и было. Сразу за маркизом, держась за руку мистера Бэйсуотера, одетого в безупречную ливрею, впереди секретаря, камердинера и прочей свиты посла, шел малыш Генри. Он прошествовал по трапу и благосклонно принял руку морского пехотинца, который поддержал его.

Миссис Харрис почувствовала, как у нее внутри что-то оборвалось, – она начала осознавать происходящее. Она еще заметила, как Бэйсуотер, скрывая за непроницаемостью лорда волнение, оглядывает палубы лайнера. Каким-то чудом он углядел в толпе пассажиров миссис Харрис, на мгновение их взгляды встретились и мистер Бэйсуотер позволил себе еле заметно пожать плечами, ясно показывая, что обстоятельства оказались сильнее его и он сожалеет о случившемся.

Обстоятельства и впрямь сложились необычайные. Бэйсуотер, малыш Генри и маркиз пали жертвой не только того уважения, которым пользовался в Вашингтоне маркиз Ипполит де Шассань, но и стремления американского правительства как-то умаслить де Голля – тот в последнее время вел себя как-то странно, – для чего его посол был принят с чрезвычайными почестями, в частности, решено было встретить его уже на рейде.

Маркиз, его багаж и свита были приняты на борт катера, и их доставили прямо в нью-йоркский порт, к Батарейной набережной, где их ждали еще один почетный караул и кавалькада «кадиллаков». Их провезли через город по ущелью Бродвея. На Бродвее высоких гостей поджидал торжественный прием с маханием флажками и осыпанием серпантином и конфетти, изготовленными из старых телефонных справочников, газет и банковских бандеролей – сохранившиеся кое-где цифры свидетельствовали о финансовом величии Америки; и маленькому Генри досталась его порция этого торжественного мусора. Затем кортеж миновал мост Куинсборо, въехал на аэродром Айдлуайлд – а там маркиза ждал личный самолет президента «Колумбия». Все, исключая лишь Бэйсуотера, которому предстояло перегнать из порта «роллс-ройс», погрузились в него и вылетели в Вашингтон.

Малыш Генри летел тоже. Это был чудесный день, быть может, лучший из всех, какие он видел до сих пор.

Итак, Генри уехал – но, разумеется, не был забыт. Уже вечерние газеты в подробностях обрисовали прибытие нового посла Франции, который приехал в США с внуком; репортажи сопровождались многочисленными фотографиями: на них Генри, которым управляли опытные газетные волки, обнимал своего милого дедушку, целовал его, сидел у него на коленях или же просто смотрел прямо в объектив огромными грустными глазами.

Строгая «Таймс» отметила присутствие Генри единственной строчкой, в которой официальным тоном сообщалось, что посла Франции маркиза Ипполита де Шассань сопровождал его внук, почтенный Генри Дартингтон (ибо именно так положено величать детей знати), младший сын лорда Дартингтона-Стоу; впрочем, остальные газеты, в особенности же пользующиеся услугами женщин-репортеров, не преминули изукрасить свои сообщения виньетками, фестончиками и кружавчиками: Элегантный седовласый посол Франции, все еще полный сил и во время морского путешествия заставлявший не одно женское сердце биться чаще, привез с собой очаровательного внука, лорда Генри Партингтона, который приходится родственником Королеве Англии.

Юный лорд Партингтон, один из лучших учащихся Итона, который в настоящее время находится на каникулах, сказал: «Я несу молодежи Америки послание от английской молодежи. Мы, дети, должны держаться вместе. Если мы не будем помогать друг другу плыть по жизни, мы утонем – каждый должен научиться плавать». Он сказал, что в Америке он больше всего хочет посмотреть бейсбольный матч и будет присутствовать на сегодняшней игре «Янки» – «Ред Сокс» на стадионе «Янки».

В пентхаусе дома шестьсот пятьдесят по Парк-авеню миссис Шрайбер в гостиной, а миссис Харрис и миссис Баттерфилд на кухне вытаращенными глазами разглядывали эти фотографии, читали подписи под снимками и давались диву.

– Боже мой, – сказала миссис Шрайбер, – такой маленький, а уже настоящий лорд! И тут написано, что он – родственник королевы. Подумать только, мы плыли на одном корабле!.. Какой симпатичный мальчик – и с такими красивыми глазами. Настоящий маленький джентльмен, правда? С первого взгляда видно, что он – настоящий аристократ. Вот что значит происхождение!

Ее взгляд встретился со взглядом мистера Шрайбера, на мгновение задержался, и оба поняли, о чем думает в этот миг другой. Чтобы отвлечь жену от невеселых мыслей, мистер Шрайбер быстро сказал:

– Вот странно, я отчего-то не заметил его на судне. Посмотри, Генриетта, как ты удачно вышла на снимке? А вот я похож на собственного деда.

(Шрайберы тоже удостоились чести быть сфотографированы для прессы в числе важных лиц, прибывших на «Виль де Пари».)

А на просторной кухне пентхауса дрожала и всхлипывала над кипой газет, с первых полос которых на подруг смотрел малыш Генри, миссис Баттерфилд:

– Господи, что они теперь с нами сделают?.. Я говорила, говорила, что что-нибудь случится!..

Даже миссис Харрис не знала, что ей ответить. Она произнесла только:

– Черт меня побери, если я знаю, как быть, Ви. И чтобы уж ты знала все как есть – я забыла дать мистеру Бэйсуотеру наш адрес.

13

Нью-Йорк-21, штат Нью-Йорк, Парк-авеню, 650

15 апреля

Дорогой маркиз,

надеюсь, это письмо все-таки дойдет до Вас, хотя я и забыла дать мистеру Бэйсуотеру наш адрес, так что Вы даже не могли знать, где нас найти.

Мы с миссис Баттерфилд видели, как Вас увезли с нашего парохода на том маленьком кораблике – это, конечно, для всех нас и для Вас было неожиданностью. Мы Вам махали, только боюсь, что Вы нас не заметили, хотя мистер Бэйсуотер и Генри нас видели.

Нам было очень жаль, что Вы попали в такое положение с Генри. Спасибо, что Вы назвали его своим внуком, это был очень добрый поступок. Хотя я думаю, что Вам ничего другого не оставалось, а фотографии в газете получились очень милые. Ха-ха! Думаю, что в конце концов наша шутка получилась для Вас не слишком забавной, и мы об этом сожалеем.

Вы очень добрый человек. Я приеду за Генри в субботу, миссис Шрайбер обещала мне дать выходной. Я приеду утренним поездом.

У миссис Шрайбер тут очень большая квартира, а наши комнаты (они около кухни) очень хорошие. У нас пять комнат и две ванных, поэтому нам будет легко сделать так, чтобы малыш Генри никому не попался на глаза. Так что не беспокойтесь насчет этого.

Пока что у меня не было времени осмотреть город, правда, я успела побывать на кладбище Вудлон, оно очень красивое и там похоронено очень много народу. Миссис Баттерфилд очень нервничает, когда переходит улицу, потому что машины едут не по той стороне, а полисмены все время ей свистят. А вчера она пошла в супермаркет на Лексингтон-авеню купить чего-нибудь к обеду и потратила сто восемьдесят семь долларов миссис Шрайбер, потому что никогда не была в таком магазине, и все никак не могла остановиться – все накладывала и накладывала разные вещи в такую специальную тележку.

Миссис Баттерфилд тоже шлет Вам привет и спасибо за Вашу доброту, и просит меня написать, как нам жаль, что все так вышло, и еще надеется, что наш Генри вел себя у Вас хорошо.

Если Вас устраивает суббота, я хотела бы заехать за Генри в час дня.

Передайте привет мистеру Бэйсуотеру и скажите ему, что я еще напишу ему и поблагодарю.

Как Вам Ваша новая работа?

Надеюсь, Вы неплохо устроились в Америке и Вам тут так же хорошо живется, как и мне. Всего доброго.

Искренне Ваша,

А. Харрис

Посольство Республики Франция

Джи-стрит 18, Вашингтон-10, округ Колумбия

17 апреля

Дорогая миссия Харрис,

Ваше любезное письмо было получено мной сегодня утром, и хотя я был бы искренне рад видеть Вас в эту субботу, боюсь, что забрать сейчас Генри Вы не сможете. К сожалению, после того, как я объявил его своим родственником, сделать это так быстро не удастся. Должен сказать, что наш Генри произвел настоящий фурор, причем своим успехом он обязан не только и не столько своему предположительному положению в обществе, каковое положение мне пришлось засвидетельствовать перед репортерами на судне, сколько своему личному обаянию. Он приобрел множество знакомых, и их число продолжает расти, чему немало способствовали в равной степени как его умение держать язык за зубами, так и довольно оригинальные выражения, которые порой с этого языка все-таки срываются. Кроме того, я с удовлетворением должен отметить, что Генри, как выяснилось, мастерски владеет кулаками, что принесло ему немалую и вполне заслуженную популярность после того, как он самым решительным образом расквасил нос отпрыску краснодарского посланника, каковой отпрыск столь же малопривлекателен, как и его отец-посланник (в ранге советника посольства), за пренебрежительные и грубые высказывания в адрес Великобритании, Франции и Соединенных Штатов.

Необходимо отметить, что Генри получил большое число приглашений, каковые мы, в силу его предполагаемого статуса, вынуждены были принять. Как следствие, Генри не сможет вернуться к Вам ранее, чем через неделю, а возможно, и несколько дольше. Я извещу Вас о точном сроке письмом. Это дает Вам время попытаться найти отца мальчика, что в случае успеха привело бы это Ваше маленькое приключение к счастливому завершению.

Должен признаться, что я с некоторым трепетом ожидаю реакции моего зятя на несколько неожиданное прибавление в его семействе. Пока что он ничего не писал мне, однако вне всякого сомнения в ближайшее время я должен получить от него какие-либо известия.

Впрочем, как только мне удастся изъять Генри из того водоворота светской жизни, в который столь неожиданно привели его обстоятельства, я незамедлительно извещу Вас. Тем временем Вы, надеюсь, будете держать меня в курсе поисков его отца.

Всегда Ваш,

Шассань

ТЕЛЕГРАММА

СТОУ-НА-ДАРТЕ, ДЕВОНШИР

18 АПРЕЛЯ

ДОРОГОЙ ИППОЛИТ ЗПТ ТОЛЬКО ЧТО ПОЛУЧИЛИ ФОТОТЕЛЕГРАФОМ СНИМКИ И СТАТЬИ В АМЕРИКАНСКОЙ ПРЕССЕ ЗПТ ГДЕ ВЫ СТОЛЬ МИЛО ЦЕЛУЕТЕ ЧЬЕ-ТО ДИТЯ ЗПТ НАЗВАННОЕ ВАМИ МОИМ СЫНОМ ТЧК И НЕ СТЫДНО ВАМ ЗПТ В ВАШЕМ-ТО ВОЗРАСТЕ ВПРС ВПРОЧЕМ ЗПТ НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ ДВТЧ ЭТИ СЛОВА ПРОДИКТОВАНЫ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЗАВИСТЬЮ И НАДЕЖДОЙ НА ТО ЗПТ ЧТО КОГДА Я ДОСТИГНУ ВАШИХ ЛЕТ ЗПТ ТО СМОГУ ДОСТИЧЬ СТОЛЬ ЖЕ ВЕЛИКОЛЕПНЫХ УСПЕХОВ ТЧК АМЕРИКАНСКАЯ ПРЕССА В ЭТОТ РАЗ ПРЕВЗОШЛА СЕБЯ ЗПТ ВЫСШИЙ СВЕТ АНГЛИИ ВЗБУДОРАЖЕН ПОЯВЛЕНИЕМ НОВОГО КАНДИДАТА НА ПЭРСТВО ТЧК ОДНАКО ОН ЗПТ ПОХОЖЕ ЗПТ СЛАВНЫЙ ПАРНИШКА ЗПТ И Я РАД ТАКОМУ НОВОМУ РОДСТВЕННИКУ ТЧК ЕСЛИ МЕНЯ БУДУТ СПРАШИВАТЬ ЗПТ Я ПОДТВЕРЖУ ВАШУ БЕССОВЕСТНУЮ ВЫДУМКУ И СКАЖУ ЗПТ ЧТО ОН – ОДИН ИЗ МОИХ СЫНОВЕЙ НА КАНИКУЛАХ В США ТЧК МАРИЭТТА ТАКЖЕ ПОЗДРАВЛЯЕТ ВАС И БЛАГОДАРИТ ЗА САМЫЕ ЛЕГКИЕ В ЕЕ ЖИЗНИ РОДЫ ТЧК ИСКРЕННЕ ЛЮБЯЩИЙ ВАС ДАРТИНГТОН

Нью-Йорк-21, штат Нью-Йорк, Парк-авеню 650

19 апреля

Дорогой мистер Бэйсуотер,

Вот я и в Америке, устроилась и надеюсь, что и у Вас не было проблем по дороге в Вашингтон с Вашим «роллс-ройсом» и что все у Вас в порядке.

Думаю, Вы были удивлены тем, что случилось с Генри. Но Вашей вины в этом нет, и я хочу еще раз поблагодарить Вас за Вашу помощь и за Вашу идею насчет маркиза. Я не написала Вам раньше, потому что в доме миссис Шрайбер было очень много работы. Предыдущие жильцы или тот, кто тут убирался, были настоящими свинтусами, или ничего не умели и не понимали в уборке. Поэтому нужно было вычистить все как следует, чем мы и занимаемся до сего времени.

Нью-Йорк, если привыкнуть к этим их небоскребам и к тому, что все всё время бегают, город интересный, а еще у них в супермаркетах продаются замечательные чистящие средства. Например, «Зип». Стоит капнуть несколько капель в воду, и можно отмыть что угодно. Порошок для посуды у них тоже прекрасный, у нас такого не продают. Называется «Свуш». А еще тут есть чудесная мастика для полов, называется «Свизз». Даже натирать не надо – помажешь пол, и получается прямо каток. Миссис Баттерфилд едва не полетела вверх тормашками, когда я намазала этой жидкостью пол в кухне, поэтому она о «Свизз» невысокого мнения.

Тут все делается при помощи электричества, но, конечно, если хочешь, чтобы дом был по-настоящему чистым, то нет ничего лучше старого доброго ведра с водой и мыльного порошка, и не надо лениться поползать на четвереньках, как мы, – вот тогда все будет блестеть.

Америка мне нравится, тут очень интересно, но работаю я много и иногда мне хотелось бы снова оказаться с Вами на нашем «Виль де Пари» за рюмочкой портвейна с лимоном. Да, Вы не слышали что-нибудь от Тиддеров? Я получила от них открытку из Дейтона, штат Огайо, и написала им с просьбой сообщить, если они где-нибудь встретят Джорджа Брауна, папу Генри. Маркиз мне написал, что Генри ведет себя хорошо, но я рада, что Вы тоже рядом с Генри и сможете приглядеть за ним, пока я его не заберу.

Ну, до свидания, будьте здоровы, всего доброго.

Ваша

Ада Харрис

Посольство Республики Франция,

Джи-стрит 18, Вашингтон-10, округ Колумбия

22 апреля

Дорогая миссис Харрис,

благодарю Вас за Ваше письмо от 19 апреля с. г. и настоящим спешу уведомить Вас, что я не испытал ни малейших затруднений на пути из Нью-Йорка в Вашингтон, впрочем, если мне будет позволено заметить, я и не предполагал встретиться с какими-либо проблемами при том, что лично выбирал свой «роллс-ройс». Однако не могу не выразить опасения, что американский воздух вряд ли столь же здоров и благотворен для карбюратора, сколь и воздух Британии, для которого карбюратор был изначально разработан; вероятно, мне может понадобиться произвести некоторую отладку для компенсации этого. Впрочем, я полагаю, Вам небезынтересно будет узнать, что американская атмосфера пока не сказалась неблагоприятно на термостате двигателя, благодаря чему минимальная температура охладителя составляет, как и следует, приблизительно семьдесят восемь градусов Цельсия. Вынужден признать также, что состояние дорожных покрытий в Соединенных Штатах значительно превосходит таковое в Британии, и я в данный момент рассматриваю возможность несколько ослабить передние амортизаторы (пружинные) и гидравлические цилиндры заднего моста.

«Роллс-ройс» вполне заслуженно привлекает к себе повышенное внимание местного населения; так, когда я остановился на заправочной станции неподалеку от Балтимора, довольно большая толпа собралась, чтобы полюбоваться машиной. Слышалось много восторженных восклицаний. Некий джентльмен, подойдя вплотную к «роллс-ройсу», похлопал его по крылу, сопроводив это следующим выражением восторга на американском наречии: «Блин, они там, похоже, умеют клевые тачки клепать!» К счастью, автомобиль не претерпел никакого ущерба, если не считать легко удаленные впоследствии полировкой отпечатки пальцев на лаке; и мне, безусловно, приятно было видеть, что, по крайней мере, этот американец честно признал превосходство британской промышленности и технологии над местной.

Я действительно получал известия от мистера и миссис Тиддер – если сказать точнее, письмо, содержавшее также фотоснимок их внука, впрочем, я должен с сожалением заметить, что человеку, который всегда оставался холостяком, трудно понять скрытые достоинства этого или какого бы то ни было иного младенца.

Я вполне согласен с Вами в том, что дни, проведенные нами на борту «Виль де Пари», в самом деле были чрезвычайно приятны, и я с удовольствием мысленно возвращаюсь к ним.

Я сожалею о неожиданном повороте, который принял задуманный нами план, однако рад засвидетельствовать, что мальчик, если можно так выразиться, процветает. Он обзавелся значительным числом друзей среди младших представителей дипломатического анклава, и притом, замечу, мне удалось не допустить излишне тесных его контактов с детьми колонии британского посольства, каковые могли бы привести к нежелательному раскрытию его инкогнито.

Прошу Вас передать мой привет и наилучшие пожелания миссис Баттерфилд.

Остаюсь искренне Ваш,

Джон Бэйсуотер

Отель «Слэйд», Кеноша, Висконсин

1 мая

Дорогой маркиз,

думаю, Вы удивитесь, получив от меня письмо из Кеноши. Я приехала сюда в поисках отца Генри. Эта Кеноша – красивый город. Тут много разных заводов, много парков, красивые улицы, и дома на берегу озера Мичиган тоже красивые. Миссис Шрайбер была очень добра – она дала мне в долг денег на самолет, когда я ей сказала. что у меня есть здесь родственник. Это ведь почти правда, верно?

Мистера Джорджа Брауна и его жену, о которых говорилось в той заметке, про которую я Вам рассказала, мне удалось найти без труда. Они оказались очень милыми людьми и угостили меня чаем – мистер Браун привык пить чай, когда служил в Англии, недалеко от Лондона, и он был очень рад, когда я научила их заваривать чай правильно, как в Англии. Оказывается, у него были знакомые у нас на Баттерси, так что мы приятно поболтали о наших местах. Потом они любезно провезли меня по городу на машине и показали все достопримечательности.

В Кеноше заводов, кажется, не меньше, чем в Лондоне, но мистер Браун сказал, что, по сравнению с Чикаго или Милуоки, это совсем маленький городок. Командир самолета, на котором я летела, показывал сверху эти города – они действительно очень большие.

Однако перехожу к главной новости: мистер Джордж Браун из Кеноши, Висконсин, – это не тот Джордж Браун, который был отцом Генри. Он совсем другой человек. Но он очень сочувственно выслушал меня и сожалел, что не может помочь. Он не знает нашего Джорджа Брауна, но говорит, что в военно-воздушных силах есть много людей с таким именем, и он даже знал парочку, но они не были женаты.

Впрочем, не расстраивайтесь, что это был не тот Джордж Браун – это моя проблема, и я разыщу его быстро, не будь я Ада Харрис.

Спасибо за Ваше сообщение о том, что я могу забрать Генри в следующее воскресенье. Придется сказать миссис Шрайбер, что у меня и в Вашингтоне есть родня. Ха-ха! Впрочем, Вы так долго были с Генри, что это, можно сказать, почти правда.

А сейчас я должна заканчивать, так как мистер и миссис Браун любезно предложили отвезти меня в аэропорт, и я полечу назад в Нью-Йорк, а на следующее воскресенье я приеду к Вам и заберу Генри. Еще раз спасибо за Вашу доброту и все, что Вы сделали.

Надеюсь, мое письмо застигло Вас в добром здоровье и хорошем настроении.

Всегда Ваша,

Ада Харрис

Посольство Республики Франция,

Джи-стрит 18, Вашингтон-10, округ Колумбия

4 мая

Дорогая миссис Харрис,

Благодарю Вас за Ваше письмо из Кеноши (Висконсин) и выражаю свое сочувствие по поводу постигшего Вас разочарования в связи с тем, что Джордж Браун, который, как Вы полагали, является отцом Генри, оказался другим человеком.

Я был бы весьма рад встретиться с Вами в будущее воскресенье и выслушать Ваш рассказ о Ваших впечатлениях о Среднем Западе, однако я боюсь, что судьба, увы, сделала новый неожиданный поворот, ввиду которого Ваш визит должен будет опять быть отложен. Дело в том, что Генри заболел заразной болезнью, известной как ветряная оспа, которой, насколько я понимаю, часто заражаются дети его возраста, в связи с каковым заболеванием ему предписан постельный режим – и уверяю Вас, что ему обеспечен наилучший уход. Врач сообщает, что Генри должен вскоре поправиться.

Надеюсь, Вас не огорчит то обстоятельство, что и я сам каким-то образом заболел вышеназванной болезнью в легкой форме. Я получил ее от Генри, а тот, в свою очередь, как я думаю, заразился от сына посла Ирана; таким образом на карантине мы находимся вдвоем. Надо полагать, что это заболевание обошло меня в детстве. Не думаю, что мне стоит жаловаться на судьбу, так как благодаря этому карантину я получил некоторый, признаюсь, необходимый мне покой и частичное уединение, благодаря чему имел возможность поразмыслить о величии и необъятности этой страны – а значит, и о важности моей миссии в ней. Добавлю, что эта отсрочка дает Вам дополнительное время на поиски отца Генри, – я уверен, что Вам по плечу эта задача.

Я немедленно извещу Вас об окончании срока карантина Генри. К тому времени я также распространю известие о том, что пасхальные каникулы моего внука подошли к концу и я должен отправить его домой, в Англию. Безусловно, по нему будут сильно скучать многочисленные друзья, которых он приобрел здесь за это время, но более всего его будет недоставать нам с достойным Бэйсуотером. С тем, чтобы избавить Вас от дальнейших расходов в связи с Вашей бескорыстной миссией, я распоряжусь, чтобы Вас и Генри из Вашингтона в Нью-Йорк отвез на моей машине Бэйсуотер. Таким образом, у Вас будет дополнительная возможность лучше увидеть эту интереснейшую страну.

Если я могу быть чем-либо еще полезен в Ваших поисках, прошу Вас сразу же дать мне об этом знать. Впрочем, зная Вашу энергию, здравый смысл и быстроту ума, я нимало не сомневаюсь, что Вы благополучно отыщете нужного нам мистера Брауна.

Остаюсь, с наилучшими пожеланиями, всегда Ваш,

Шассань

14

Но если маркиз не сомневался в способности миссис Харрис разыскать пропавшего отца, то сама миссис Харрис начала испытывать некоторое беспокойство. Не удивительно – ведь тот человек, насчет которого она была так уверена, что ринулась к нему через океан, оказался не тем!

Свойственные настоящим кокни ум и сообразительность помогли ей без особого труда найти определенного мистера Джорджа Брауна из Кеноши, Висконсин, упомянутого в газетном объявлении – но увы, он оказался не тем Джорджем Брауном, которого она искала; а найти нужного среди миллионов людей, в стране, размеры которой не сумели уменьшить по-настоящему даже реактивные самолеты, – эта задачка была потруднее. Так, она к своему ужасу обнаружила, что в одном только Манхэттене, если верить телефонной книге, проживало ни много ни мало – тридцать семь Джорджей Браунов, столько же в Бруклине и десятка по два в каждой из остальных трех частей Нью-Йорка. Очевидно, можно было предположить, что примерно такое же число Джорджей Браунов можно найти в Чикаго, Детройте, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Филадельфии или Новом Орлеане; притом не было никакой гарантии того, что искомый Джордж Браун живет в одном из этих больших городов. Он с равным успехом мог выращивать табак и владеть богатой фермой где-нибудь на Юге, управлять текстильной компанией в Новой Англии или быть хозяином рудников или шахт на Дальнем Западе. Из ВВС на ее письмо ответили, что в архивах хранятся сведения о четырехстах пятидесяти трех Джорджах Браунах – «чтобы мы могли помочь Вам найти сведения об интересующем Вас военнослужащем, просим Вас указать часть, в которой служил мистер Браун, а также его личный номер».

Миссис Харрис впервые осознала грандиозность задачи, которую она себе поставила. Она поняла также, что позволила своей романтической натуре увлечь себя в авантюру, кинулась очертя голову в чужую страну, да еще связав себя заботой о ребенке (по крайней мере, когда она заберет его у маркиза, понадобится прятать мальчика от ее хозяев, хоть они и милые люди).

Ветрянка Генри была в известном смысле удачей – теперь у миссис Харрис было больше времени подготовиться к тому, что придется день и ночь как-то прятать Генри в пентхаусе. Увы, миссис Харрис впервые ощутила холодок вероятной неудачи.

Впрочем, она не позволила себе предаваться унынию, сохраняла свою обычную бодрость духа и выполняла свою работу так же усердно, как всегда. Под ее эгидой дом Шрайберов процветал. Миссис Баттерфилд, которую отсутствие Генри в значительной степени освободило от ее страхов, готовила блюда, достойные стола ангелов; в штат была принята дополнительная прислуга, и миссис Харрис учила новичков тому, что такое по-настоящему чистый дом и как его таким сделать; а миссис Шрайбер, стараниями миссис Харрис избавленная от забот, начала устраивать приемы, которые ожидаются от такого человека, как ее супруг.

В связи с обязательствами, которые налагает роль ведущего лица одной из крупнейших телекинокомпаний Америки и его супруги, Шрайберам пришлось иметь дело со множеством довольно-таки отталкивающих личностей. В эту категорию входили газетные рецензенты, в чьей власти было воспеть или облить грязью продукты шоу-бизнеса, в которые были вложены миллионы и миллионы долларов, исполнители рок-н-ролла и «народных» песен, продажные и хитрые профсоюзные боссы, которых надо было умаслить деньгами и лестью – не то они запросто могли остановить работу на студии, ненормальные телережиссеры, которые в силу своей профессии находятся всего в одном шаге от настоящего помешательства, болезненные нервные авторы, которых надо баловать, чтобы получать с них ежедневный урожай глупостей для помола на студийных мельницах, а также самые разнообразные актеры и актрисы, звезды, шикарные кинодивы и кинокрасавчики.

Раньше миссис Харрис видела многих из них в кино, на телеэкране или в газетах – а теперь они толпились вокруг ломящихся от угощения столов Шрайберов, поглощая приготовленные миссис Баттерфилд сочные ростбифы и йоркширский пудинг, всего на расстоянии вытянутой руки от миссис Харрис.

Не все из них, конечно, были так ужасны, как можно бы предположить, но более или менее приятные люди были среди этой публики в явном меньшинстве.

И вот миссис Харрис в элегантном черном платье с белым передником, которые были куплены для нее миссис Шрайбер, на приемах исполняла роль подавальщицы – она убирала посуду, подавала соусы, подливки и сырные печенья, а временный камердинер и старшая подавальщица занимались подносом собственно еды, которой было уготовано исчезнуть в ненасытных утробах знаменитостей.

Если у миссис Харрис и были какие-то слабости кроме ее романтического духа, так это было ее преклонение перед служителями театра, кинематографа и телевидения. И она любила и лелеяла иллюзии, которые эти люди для нее создавали.

Ада Харрис сама была женщиной, что называется, нравственной – у нее был свой собственный, довольно строгий кодекс поведения. И она не терпела некрасивого или безнравственного поведения других людей. Однако к людям из мира шоу-бизнеса нормы морали были попросту неприменимы – миссис Харрис признавала за ними право жить в собственном мире и иметь свои, отличные от обычных, этические нормы. Поэтому пятничные приемы были для миссис Харрис почти райским блаженством – она никогда не рассчитывала оказаться так близко к Парнасу. Только представьте себе – в четверг она, отпросившись на вечер, видит знаменитого Джеральда Гейлорда на гигантском, с двухэтажный дом размером, киноэкране в мюзик-холле «Радио-сити», а уже в пятницу любуется этой звездой въяве – знаменитость на расстоянии вытянутой руки от нее поглощает одну за другой шесть порций мартини. Это ли не счастье?

Или вот Бобби Томс – юная звезда рок-н-ролла, красавчик с пышными кудрями. Миссис Харрис готова была закрыть глаза на то, что этот, в сущности, еще мальчик напился пьян в самом начале приема и позволил себе весьма непристойно выражаться при дамах – в тот вечер в ругани его смогла превзойти лишь прелестная инженю Марселла Морелл; впрочем, сия дива была так очаровательна, что даже срывавшиеся с ее восхитительных уст непристойности казались вполне изящными любому, кто относился к миру экрана и сцены так же, как миссис Харрис. Был тут и исполнитель так называемых ковбойских и народных песен Кентукки Клейборн – этот заявлялся на прием в заскорузлых от грязи джинсах, лоснящейся черной кожаной куртке и с ногтями цвета национального траура; приходил знаменитый комик, который и в жизни был смешным и веселым человеком; танцоры, герои-резонеры, травести, герои-любовники и комические старухи, молоденькие актрисы в пышных туалетах – словом, подлинный рай для таких ценительниц прекрасного, как миссис Харрис и миссис Баттерфилд (последняя получала от подруги подробнейшие отчеты о всех приемах и о том, кто из знаменитостей на них был, как выглядел, сколько выпил и что отколол).

Впрочем, приходится добавить, что при всей своей терпимости и широте взглядов (в особенности когда речь шла о мире искусства) миссис Харрис вскоре обнаружила в бочке меда изрядную ложку дегтя – и то был вышеупомянутый эстрадный ковбой, который сумел так себя поставить, что, немного пообщавшись с ним, любой начинал испытывать непреодолимое отвращение, и миссис Харрис не стала исключением.

Миссис Шрайбер, правда, еще до первого явления Кентукки Клейборна на званый вечер предупредила миссис Харрис, что следует готовиться к худшему – она была уверена, что миссис Харрис не приходилось встречать ничего подобного этому чуду природы в Лондоне, и попыталась как-то подготовить ее к возможному потрясению. «Видите ли, – объясняла она, – мистер Клейборн считается чем-то вроде гения. Я имею в виду, что он – идол подростков, и склонен к некоторой… э-ээ… экстравагантности. Однако он очень нужен моему мужу, он хочет подписать с мистером Клейборном контракт, и этот контракт стал бы хорошим пером на шапку Джоэля: заполучить Кентукки Клейборна мечтают многие компании!»

Уже тогда это имя вызвало у миссис Харрис скверные ассоциации, хотя она не сразу поняла, какие именно, покуда не вспомнила вечер, с которого, собственно, и началось это ее приключение, свою маленькую квартирку на Баттерси и мерзких Гассетов за стенкой, которые использовали завывания «ковбойского исполнителя» Кентукки Клейборна, чтобы заглушить крики и плач маленького Генри.

Благодаря неизвестному закону природы, согласно которому прислуга знает все, что как-то связано с хозяевами, впитывая информацию не только ушами, но как бы всеми порами кожи, миссис Харрис вскоре выяснила и сообщила миссис Баттерфилд, что этот Кентукки Клейборн, вынырнувший из ниоткуда где-то на Юге США, сделал головокружительную карьеру как исполнитель «ковбойских» песен, потому что ему удалось потрафить вкусам подростков, что повлекло за собой настоящую войну дельцов шоу-бизнеса за право подписать со знаменитостью контракт.

Мистер Шрайбер, за короткое время сделавшийся заправским киномагнатом высокого класса, не боялся рисковать, ставил по-крупному и вскоре на два корпуса обошел соперников. Его адвокаты и агент Клейборна, некий мистер Хаймен, как раз сейчас отшлифовывали текст контракта, согласно которому певец должен был получить десять миллионов долларов за пять лет выступлений – сумма настолько огромная, что не только миссис Харрис, но и весь мир шоу-бизнеса были потрясены.

А пока что надо было стараться поддерживать мистера Клейборна в хорошем настроении, что было куда как непросто – даже миссис Харрис при всем ее почтении к служителям муз видела, что какой бы звездой ни был Кентукки Клейборн, но как человек он отличался тщеславием, мелочностью, эгоизмом, жадностью, был крикливым хамом, грубияном и занудой, да и умом не блистал. Как сказал мистеру Шрайберу мистер Хаймен, агент Клейборна: «Что вы, собственно, от него хотите? Он, конечно, ничтожество, но ничтожество с талантом, и сопляки от него в восторге».

И это было правдой – поскольку это, в общем, верно для всех отталкивающих личностей, которым удается пробиться к вершинам мира эстрады и кино. Сейчас ему было лет тридцать пять, и он был далеко не красавец – редеющие уже волосы, глубоко посаженные глаза, сизые от щетины слегка одутловатые щеки. На своем Юге Кентукки Клейборн зарабатывал пением «народных» песен под собственный аккомпанемент на гитаре в кабачках и дешевых ночных клубах – и сумел стать национальной сенсацией. Его манера поведения на сцене, его голос, его взгляд рождали воспоминания о пионерах-первопроходцах, одиночках среди глуши Америки далекого прошлого.

Хотя его прошлое не афишировалось, ясно было, что происходит Клейборн из бедняков – а если называть вещи своими именами, из «белого отребья» Юга. В пользу такого предположения говорило, в частности, то, что неожиданная слава, богатство и поклонение публики сделали его еще большим приверженцем крепкой выпивки (по большей части бурбона). В дополнение ко всем упомянутым прелестям, Клейборн жевал табак, не считал нужным не только стричь, но и чистить ногти, пренебрегал зубной щеткой и не злоупотреблял ни мытьем, ни стиркой.

Шрайберам приходилось со всем этим мириться, поскольку Клейборн был слишком им нужен; гости терпели его потому, что большинство из них хорошо относились к Шрайберам, вдобавок многие сами происходили из низов и, в общем, притерпелись.

Миссис Баттерфилд тоже вскоре начала испытывать к Кентукки Клейборну, мягко говоря, не самые лучшие чувства. Дело в том, что сей последний повадился делать о стряпне миссис Баттерфилд нелестные замечания, которые, когда двери на кухню отворялись для подачи очередной перемены блюд, были отчетливо в кухне слышны; а то, что миссис Баттерфилд почему-либо не слышала, миссис Харрис подробно ей пересказывала.

Когда речь шла о себе, любимом, либо о чем-то, что его интересовало или раздражало, мистер Клейборн бывал громогласен и несдержан. Так, однажды миссис Баттерфилд сготовила действительно великолепное сырное суфле – но эстрадный ковбой, понюхав блюдо, пренебрежительно оттолкнул его, заявив со своим протяжным южным выговором, глотая звуки и растягивая слова:

– Тю-уу! Ну и вонища, прям носки вареные! Не, по мне так ничо нету лучше доброй южной кухни: вот сальца поджарить с ботвой от репы под стаканчик кукурузовки, или цыпленочка по-южному в масле зажарить как следует, и чтоб с картошкой и кукурузой, – это я понимаю, это мужская еда. А эту иностранную хреновину я есть не могу, в рот не полезет. Так что вы это дело ешьте, а я покуда подожду, может, дадут мясца с картошкой!

Во время другого приема он произнес спич во славу своих предрассудков:

– Я вам вот чо скажу, я кого не терплю, дак это ниггеров, негролюбов и инострашек всяких. Я вот чо скажу – увезите ниггеров туда, откудова они приехали, и инострашек больше не пускайте. И будет у нас как есть Божье Царство.

Во время этой речи бедная миссис Шрайбер мучительно покраснела, а многие из гостей выглядели так, словно готовы были вот-вот взорваться. Но поскольку всех предупредили, что в раздражении Кентукки Клейборн может запросто прекратить переговоры о контракте, все смолчали.

Миссис Харрис изложила после этого подруге свое мнение в простых, кратких и живописных словах, бывших в ходу у менее утонченных обитателей Баттерси, закончив свое описание (которое мы, к сожалению, по некоторым причинам не решаемся воспроизвести здесь) так:

– И когда он говорил так про иностранцев, он пялился прямо на меня. Уж и не знаю, как я сумела удержать язык за зубами!

Когда мистер Шрайбер выразил свой протест агенту Клейборна и попросил его оказать какое-либо цивилизующее воздействие на подопечного, мистер Хаймен меланхолически ответил:

– Что с ним поделаешь – такой уж он от природы. Как говорится, «естественный человек». За это его и обожают миллионы американских ребят. Он такой же, как они. Вымойте его и упакуйте в обезьяний костюмчик – и вы его испортите. Он вам принесет кучу денег – чего вам еще надо?..

15

Наконец настал день, когда миссис Харрис, уведомленная маркизом о том, что Генри более не считается заразным, а, напротив, пребывает в цветущем здравии детства, села в экспресс на Вашингтон. По прибытии она, со своей обычной энергией и предприимчивостью, взяла такси и велела водителю провезти ее по городу – чтобы успеть полюбоваться столицей Соединенных Штатов, – а затем ехать к посольству Франции.

Объехав Капитолий, памятник Вашингтону, мемориал Линкольна, Пентагон и Белый дом, водитель, который во время войны служил на флоте и неоднократно бывал в британских портах, повернулся к пассажирке и спросил:

– Ну, мамаша, и как вам все это? Конечно, не Букингемский дворец и не Вестминстерское аббатство – но это наше.

– Да полно вам, голубчик, – отозвалась миссис Харрис. – Не можете же вы иметь все сразу. А у вас тут даже красивее, чем на картинках.

В посольстве миссис Харрис очень тепло встретил сам маркиз. Надо признаться, что радость последнего проистекала не только из вполне искренней симпатии к миссис Харрис, но и оттого, что заканчивалась (для маркиза, по крайней мере) довольно щекотливая история.

По лестнице слетел в объятия миссис Харрис совсем новый Генри Браун, не тот, с кем она рассталась не так давно на французском лайнере. Как часто бывает с детьми, которых ветрянка укладывает в постель, мальчик вытянулся не меньше чем на дюйм, а благодаря хорошему питанию и тому, что никто его не обижал, он выглядел теперь покрепче, не таким маленьким и слабым. Глаза по-прежнему смотрели умудренно, но потеряли печальное выражение. Путем подражания он усвоил кое-какие манеры, что и продемонстрировал во время обеда с маркизом и миссис Харрис, – во всяком случае, он не набрасывался на еду и не ковырялся в ней, сносно пользовался ножом и все такое прочее.

Миссис Харрис, сама неравнодушная к пристойным манерам (стоило посмотреть только, как она изящно отставляет мизинец, когда берет чашку или вилку), не пропустила это достижение и заметила:

– Милый, ты умница! Твой папа будет тобой гордиться!

– Да, – вспомнил маркиз, – я как раз собирался спросить. Вы нашли его?

Миссис Харрис покраснела.

– Господи, помоги, – отвечала она, – ничего пока не вышло. Уж сказать не могу, до чего мне стыдно, и я хвасталась еще миссис Баттерфилд, что разыщу его в два счета, стоит только приехать в Америку. Боком выходит хвастовство-то! Но не волнуйтесь, в конце концов я его найду, – она повернулась к Генри и пообещала: – Не бойся, Генри. Я отыщу твоего папочку, или я не Ада Харрис!

Генри воспринял эту клятву спокойно и ничего, по обыкновению, не сказал. Сказать по правде, сейчас его не так уж заботило, найдет миссис Харрис его отца или не найдет – все было превосходно и так, и Генри не собирался слишком уж жадничать, искушая судьбу.

Маркиз проводил их до парадного подъезда посольства, где уже ожидал синий «роллс-ройс», сверкающий хромом и никелем, с блестящим Бэйсуотером за рулем.

– Можно я сяду впереди, дядя Ипполит? – спросил мальчик.

– Если мистер Бэйсуотер позволит.

Шофер сдержанно кивнул.

– А можно тетя Ада тоже сядет впереди?

К собственному изумлению, Бэйсуотер опять согласно кивнул. А ведь никогда еще никому, кроме только лакеев, не позволялось ездить рядом с водителем на переднем сиденье «роллс-ройса».

– До свидания, дядя Ипполит, – горячо воскликнул Генри, обнимая маркиза за шею. – Ты такой добрый!

Маркиз потрепал Генри по плечу и ответил:

– До свидания, милый мой племянник и внук. Удачи тебе, и будь умником. И вам удачи, мадам, и до свидания – и надеюсь, что, когда вы найдете отца Генри, он окажется хорошим человеком, который будет любить мальчика.

Маркиз стоял у подъезда, пока «роллс-ройс» не свернул за угол. Странно, но отчего-то он больше не чувствовал облегчения. Ему вдруг сделалось как-то одиноко, и он почувствовал тяжесть своих лет.

Итак, элегантный «роллс-ройс» маркиза катил по Национальной магистрали из Вашингтона, а в нем, в водительском отсеке, сидели и беседовали Бэйсуотер, миссис Харрис и Генри, одетый в новый костюм и новые туфли (купленные для него маркизом) – мальчик сейчас более, чем когда-либо, походил на юного аристократа со страниц великосветских журналов вроде «Татлера» или «Куин».

Миссис Харрис думала про себя, что ей никогда не приходилось видеть столь элегантного и привлекательного джентльмена, как мистер Бэйсуотер в его габардиновом костюме благородного серого цвета и серой же фуражке с гербом маркиза на околыше. Мистер Бэйсуотер в свою очередь втайне дивился тому, насколько ему приятно общество миссис Харрис. Обыкновенно в такой поездке, как эта, он не прислушивался ни к чему, кроме еле слышного урчания двигателя «роллса», шелеста шин и безукоризненно беззвучной работы рессор. А вот теперь он позволил себе уделить часть внимания болтовне миссис Харрис, уютно угнездившейся на мягком кожаном сиденье. Более того, он даже сам заговорил – а такого с ним, когда он был за рулем, не случалось с 1937 года (в тот раз ему пришлось прикрикнуть на лакея лорда Бутси, чтобы тот сидел смирно, а не зыркал по сторонам).

– Мне довелось бывать в Висконсине, в Мэдисоне – улицы там широкие и застройка приятна для глаз; однако в Кеноше я не был. И что, по вашему мнению, является самой большой достопримечательностью этого города? – спросил он.

– Оладьи по-северному с маленькими свиными сосисками и кленовым сиропом, – не колеблясь отвечала миссис Харрис. – Они подают это в кафе при гостинице, и я в жизни ничего вкуснее не ела. Сказать правду, я уплела четыре порции и мне потом даже было нехорошо. Но дело того стоило!

– Умеренность – путь к здоровью, – нравоучительно заметил мистер Бэйсуотер.

– Полноте, Джон, – отвечала миссис Харрис, впервые позволяя себе назвать достойного шофера просто по имени. – Да вы хоть раз пробовали эти их оладьи по-северному?..

Оправившись после шока – впервые за долгие годы особа женского пола обратилась к нему столь фамильярно! – мистер Бэйсуотер холодновато улыбнулся и ответил:

– Нет, Ада, сказать по правде, не пробовал; но вот что мне пришло в голову – раз уж вы так любите полакомиться: тут милях в пяти впереди есть ресторанчик, так мы там пообедаем. Похлебку из устриц по-новоанглийски вам доводилось пробовать? Точно вам говорю, без переедания у вас опять не обойдется. Ничего подобного в мире не найдете. А на десерт возьмем мороженое – там его тридцать семь сортов.

– Господи! – воскликнула миссис Харрис. – Тридцать семь сортов! Да столько и на всем свете-то быть не может! Генри, ты можешь в это поверить?

– Раз он так говорит, значит, все так и есть, – отвечал Генри, с доверием глядя на мистера Бэйсуотера.

Они припарковали машину у длинного красно-белого здания ресторанчика «Говард Джонсон», подле нескольких десятков других автомобилей, похожих на поросят у корыта, и устроили настоящий лукуллов пир, наслаждаясь изысками американской придорожной гастрономии.

Впрочем, в этот раз с миссис Харрис ничего не случилось. Зато плохо стало Генри. Он одолел девять порций знаменитого джонсоновского мороженого, но десятая – мороженое чернично-лакричное с шоколадной подливкой – одолела его самого. Генри стошнило – впрочем, когда его умыли и почистили, он был в полном порядке, и наша троица продолжила свой путь к гигантскому городу на Гудзоне.

По дороге мистер Бэйсуотер разговорился и поведал миссис Харрис о популярности Генри среди обитателей дипломатического анклава, связанной, в частности, с его подвигами (прерванными ветрянкой) в области спорта – Генри, судя по рассказам, бегал быстрее и прыгал выше и дальше отпрысков посланников Испании, Швеции, Индонезии, Ганы, Финляндии, Голландии и Бельгии.

– Надо же, – сказала миссис Харрис. Затем, подмигнув Бэйсуотеру, она спросила: – А вот как вышло, что никто из них не догадался, что Генри… ну, что он не…

– Хо! – ответил Бэйсуотер. – Да как им догадаться, если все они говорят по-английски еще хуже Генри? А мальчишке суждено стать лидером…

Тут в разговор вступил сам Генри, нарушив свое долгое молчание:

– Веселее всего было на Пасху, – сообщил он. – Надо было искать спрятанные пасхальные яйца, а потом мы устроили гонки с яйцом на ложке. Дядя Айк сказал, что я был лучше всех и когда-нибудь стану чемпионом.

– Правда? – переспросила миссис Харрис. – Очень мило с его стороны. Как, ты сказал, его звали – дядя Айк? Кто он такой, этот дядя Айк?

– Не знаю, – махнул рукой Генри. – Какой-то лысый дядька, нормальный такой. Он сразу понял, что я из Лондона.

– Он имеет в виду президента Соединенных Штатов, – усмехнувшись в усы, объяснил Бэйсуотер, – и традиционный пасхальный утренник для детей дипломатического корпуса на лужайке у Белого дома. Мистер Эйзенхауэр лично вел этот утренник. Я сам стоял подле него, и мы даже обменялись несколькими словами.

– Боже правый, вы двое запросто болтали с президентом! – восхитилась миссис Харрис. – Вот я тоже как-то раз оказалась недалеко от королевы – это во время рождественской распродажи в «Хэрродс».

«Роллс-ройс» почти бесшумно несся, точно плыл или летел, по гигантской эстакаде Скайвей над болотами Джерси.

На горизонте сверкали в предвечернем солнце башни Манхэттена. Солнечные лучи сияли на шпиле Эмпайр-стейт-билдинг и золотистом куполе Крайслер-билдинг в тысяче футов над землей, отражались огненными бликами в окнах других гигантов – казалось, в городе полыхает пожар.

Миссис Харрис любовалась этим огненным зрелищем, пока лимузин не нырнул в туннель Линкольна. Тогда она откинулась на спинку сиденья и пробормотала:

– Да-а, а я-то думала, что Эйфелева башня что-то значит!..

«Кто бы мог подумать, – размышляла она, – что Ада Харрис из номера пять по Уиллис-Гарденз, Баттерси, будет вот так сидеть в “роллс-ройсе” подле такого славного и элегантного джентльмена – да, настоящего джентльмена, мистера Бэйсуотера, – и будет любоваться таким удивительным видом Нью-Йорка?..» А седеющий шофер в это время думал так: «Кто бы мог подумать, что мистер Джон Бэйсуотер из Бэйсуотера будет смотреть на изумленное и радостное лицо обыкновенной лондонской уборщицы, чудесным образом перенесенной в Америку и любующейся одним из самых удивительных и величественных зрелищ в мире – в то время как этому мистеру Бэйсуотеру следовало бы смотреть исключительно на дорогу и слушать только голос мотора?..»

Конспирации ради миссис Харрис попросила высадить их на углу Мэдисон-авеню, и они попрощались с Бэйсуотером и еще раз поблагодарили его за чудесную поездку и угощение, и мистер Бэйсуотер с удивлением услышал собственный голос:

– Не думаю, что мы встретимся снова. Желаю удачи с парнишкой – надеюсь, вы найдете его отца. И надеюсь, что вы тогда нас известите – маркизу, безусловно, будет интересно узнать, как все закончилось.

– Если будете в наших краях, позвоните, – весело сказала миссис Харрис. – Наш номер – Сакраменто девять, девяносто девять ноль-ноль. Может быть, сходим вместе в мюзик-холл – я очень его люблю и мы с миссис Баттерфилд ходим туда каждый четверг.

– А если вам случится быть в Вашингтоне, – ответил мистер Бэйсуотер, – заходите. Маркиз будет вам рад.

– Договорились!

«Роллс-ройс» отъехал, а миссис Харрис и Генри стояли на углу и глядели вслед, пока лимузин не затерялся в потоке машин. А мистер Бэйсуотер смотрел на них в зеркало заднего вида, пока чуть было не зацепил крылом крыло желтого такси. И только обмен любезностями с водителем последнего (который высказал все, что думает о «разэтаких лимузёрах») вернуло его в реальный мир.

А миссис Харрис заскочила в аптеку-закусочную – позвонить миссис Баттерфилд, известить о своем прибытии и проверить, не дома ли Шрайберы.

16

Устроить Генри в комнатах прислуги апартаментов Шрайберов не составило труда. Миссис Харрис просто провела его черным ходом с 69-й улицы – и служебным лифтом подняла в заднюю дверь пентхауса.

Равным образом и в дальнейшем особых проблем не возникло – Генри мастерски владел искусством избегать нежелательного внимания, а Шрайберы никогда не заходили на половину прислуги и не пользовались черным ходом. Запасы продуктов в холодильниках и морозильниках были более чем достаточны, и один маленький мальчик никак не мог нанести им сколько-нибудь заметного ущерба. Генри, с его молчаливостью, мог жить в доме Шрайберов незамеченным сколь угодно долгое время так, словно его здесь вовсе и не было, – если не считать прискорбного влияния присутствия мальчика на нервы миссис Баттерфилд, которая поминутно вздрагивала при мысли, что его могут обнаружить.

Миссис Баттерфилд, которую теперь не выбивали из колеи невероятные американские супермаркеты, не пугал весь этот гигантский город и которую весьма утешали копящиеся у нее доллары, позволила ложному ощущению безопасности, порожденному длительным отсутствием Генри, убаюкать себя. Теперь, однако, спокойствию был положен конец. Все страхи, все предчувствия несчастья вернулись и с новой, удвоенной, силой охватили бедную толстуху – теперь впереди не брезжило даже намека на решение проблемы и благополучное завершение авантюры – да хоть на какое-нибудь ее завершение!

С самого возвращения миссис Харрис из Кеноши, Висконсин, с дурными новостями, с того самого момента, как стало известно, что тамошний Джордж Браун – не отец Генри (притом дальнейшие усилия миссис Харрис так и не привели к обнаружению нужного Брауна), миссис Баттерфилд мерещились темницы и эшафот. Они среди бела дня похитили в Лондоне ребенка, провезли его зайцем на трансатлантическом французском лайнере, они тайно ввезли его в Америку (судя по мерам, которые американское правительство принимало для предотвращения нелегального въезда, за одно это преступление полагалась не меньше чем смертная казнь), а теперь они отягчили свои прегрешения укрывательством нелегального иммигранта в доме своих нанимателей! Все это могло привести только к поистине катастрофическому финалу.

Увы, такое настроение не могло не сказаться самым трагическим образом и на стряпне миссис Баттерфилд.

Не раз и не два она путала соль и сахар, уксус и сироп; суфле в духовке опадало или, напротив, вздувалось пузырем; соусы скисали или в них появлялись комки; жаркое подгорало. Чувство времени отказывало ей, и вместо нормального, «четырехминутного» яйца у нее получались яйца или всмятку, или крутые. Кофе выходил жидким, а тосты обугливались. Да что тосты – теперь ей редко удавалось даже правильно заварить чай! – так, чтобы получился честный английский чай, а не помои.

Это, в свою очередь, не могло не сказаться на успехе регулярных приемов у Шрайберов. Люди, которые раньше напрашивались на приглашение, теперь искали предлог отказаться от него, дабы избежать необходимости дегустировать чудовищные порождения кухни миссис Баттерфилд.

И уж конечно, ни Шрайберов, ни саму миссис Баттерфилд ни в коей мере не утешало то обстоятельство, что среди завсегдатаев приемов нашелся единственный, кого полностью удовлетворяла пища, подававшаяся теперь к столу. Это был, конечно, Кентукки Клейборн. Терзая обуглившийся бифштекс, политый пересоленным и чрезмерно густым соусом, – невинную жертву переживаний поварихи, – он зарывался в него, растопырив локти, и шамкал полным ртом:

– Во, Генриетта, теперь это похоже на дело. Видно, выгнали наконец старую кошелку, которая у вас тут слизь разводила, да взяли добрую американскую кухарку. Капните-ка мне еще половничек соуса!..

Безусловно, с миссис Баттерфилд это случилось не вдруг. Это был процесс куда более длительный, чем может показаться из описания, – впрочем, процесс этот все ускорялся, ибо миссис Баттерфилд и сама видела свои огрехи и промахи – но это лишь ухудшало ее состояние, и дела шли все хуже и хуже, пока мистер Шрайбер не решил наконец поговорить с женой:

– Генриетта, дорогая, что случилось с нашей лондонской парочкой? Мы уже две недели не ели ничего хотя бы просто съедобного. Ну как я могу теперь приглашать гостей?..

– Но до сих пор все шло прекрасно, – возразила миссис Шрайбер. – Она прекрасно готовила!

– Больше не готовит. И знаешь, судя по тому, как идут дела, я бы на твоем месте отослал ее, покуда она кого-нибудь не отравила.

Миссис Шрайбер передала этот разговор миссис Харрис, и впервые маленькая уборщица, к которой, надо сказать, миссис Шрайбер успела сильно привязаться, не проявила особой готовности к сотрудничеству. На вопрос миссис Шрайбер «Послушайте, миссис Харрис, что стряслось с миссис Баттерфилд?» та, странно глянув на хозяйку, ответила только:

– С Вайолет? Ничего. С Вайолет все в порядке – лучше просто не бывает.

Увы, миссис Харрис сама разрывалась между профессиональным долгом и привязанностью к хозяйке – и еще большей привязанностью к подруге. Она любила миссис Баттерфилд – но понимала, что у той действительно все валится из рук, что бедная нервная толстуха может потерять работу. И знала причину. Но в сложившейся ситуации она не могла предпринять ничего сверх того, что уже делала, – а именно, пытаться уговорить миссис Баттерфилд взять себя в руки, получая в ответ лишь град упреков в том, что это она, миссис Харрис, виновата в том, в каком ужасном они оказались положении, а также страшные пророчества о грядущем возмездии за совершенные преступления. Миссис Харрис прекрасно видела, в какой упадок пришла стряпня миссис Баттерфилд, видела, с какими лицами выходят из-за стола гости, осознавала она и новую опасность – а именно, что миссис Шрайбер почти готова отослать подруг обратно в Лондон. А если это случится до того, как будет найден отец Генри, они пропали: миссис Харрис не питала ни малейших иллюзий относительно возможности тайно провезти Генри обратно. Такой фокус мог сработать лишь один раз.

Миссис Харрис понимала, что ей следовало с самого начала посвятить в заговор и миссис Шрайбер – и сознание своей ошибки расстроило ее до того, что она совершила новую. Мало того, что она дала хозяйке слишком короткий и абсолютно неудовлетворительный ответ, – она отправилась погулять по Парк-авеню, чтобы попытаться собраться с мыслями о том, как предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации. И поэтому она оказалась далеко от места событий в тот самый момент, когда миссис Шрайбер в пять часов впервые вошла в лабиринт половины прислуги, чтобы поговорить по душам с миссис Баттерфилд и узнать, что с ней происходит, – и обнаружила в гостиной прислуги маленького Генри, который молча расправлялся с полдником.

Легкое недоумение хозяйки перешло в шок, когда она вдруг узнала лицо, виденное ею на стольких фотографиях.

– Боже мой, – вскрикнула она, – герцог! То есть маркиз! То есть я хочу сказать, внук посла Франции!.. Как он тут оказался?..

Миссис Баттерфилд давно ожидала, что гром грянет, – тем не менее реакция ее была именно такой, какой могла бы быть: толстуха, стиснув руки, хлопнулась на колени и заголосила:

– Ох, только не отправляйте нас в тюрьму! Я всего лишь несчастная вдова, мне и жить-то осталось считанные годы!..

Затем всхлипывания и причитания миссис Баттерфилд стали такими громкими, что мистер Шрайбер услыхал их и примчался узнать, что стряслось.

Генри, увидевший, как одна из его благодетельниц обратилась вдруг в груду истерически рыдающего и трясущегося студня, чуть ли не впервые в жизни растерялся – и сам заревел от страха.

Вот эту-то сцену и застала миссис Харрис, когда вернулась со своей прогулки. Остановившись в дверях, она несколько мгновений молча созерцала происходящее, а потом сказала:

– О господи. Вот мы и попались.

Мистер Шрайбер тоже был поражен, увидав свою кухарку бьющейся в истерике подле мальчика, чьи портреты не так давно украшали первые полосы крупнейших газет – того самого юного сына лорда и внука посла Франции в США.

Видя, что миссис Харрис – единственная участница разыгрывающейся драмы, сохраняющая относительное спокойствие, он справедливо предположил, что она играет, пожалуй, ключевую роль во всей истории. Надо сказать, что достойная уборщица с трудом удерживалась от смеха, глядя на странную сцену, хотя и понимала, что ситуация чревата немалыми неприятностями. Ее глаза блестели плутоватым блеском – ибо она была не из тех, кто плачет над пролитым молоком, более того, она готова была и посмеяться над невзгодами, если был хоть малейший повод для смеха; а тут ситуация складывалась забавная. Она всегда знала, что в конце концов все раскроется, и теперь не собиралась впадать в панику.

– Что происходит, миссис Харрис? – спросил мистер Шрайбер. – Вы можете объяснить? Похоже, вы тут единственная, кто сохранил рассудок. Какого черта здесь делает внук французского посла? И что с миссис Баттерфилд?

– Так в том-то и дело, – объяснила миссис Харрис, – что он вовсе не внук маркиза. Поэтому-то она стала плохо готовить. Бедняжка, у нее уже нервы не выдерживали… – затем она обратилась к мальчику и подруге: – Ну, ну, Генри, полно, хватит голосить. И ты, Ви, успокойся, возьми себя в руки!

После этого увещевания оба враз умолкли. Генри, словно ничего не случилось, вновь занялся полдником, а миссис Баттерфилд с трудом поднялась на ноги и утерла глаза фартуком.

– Ну вот, так-то лучше, – заключила миссис Харрис. – А теперь мне, пожалуй, лучше все рассказать. Это – малыш Генри, Генри Браун. Мы привезли его из Лондона, чтобы разыскать его отца.

Теперь пришел черед изумляться мистеру Шрайберу.

– Послушайте, миссис Харрис, что вы такое говорите! Да ведь он был во всех газетах, он – внук маркиза!..

– Да-да, я еще заметила тогда, какой он милый мальчик, – подхватила его супруга.

– Ну да, потому что маркиз провел его через иммиграционный контроль, – втолковывала миссис Харрис. – Иначе его не пропустили бы. Маркизу надо было сказать что-нибудь, вот он и придумал это… А с маркизом мы старые друзья, ну а с Генри они даже вместе ветрянкой болели.

Глаза мистера Шрайбера, который к этому моменту уже были вытаращены, чуть не выскочили из орбит.

– Маркиз провез его тайком?! Вы хотите сказать…

– Наверное, мне лучше рассказать все подробно и по порядку, – сказала миссис Харрис и, не перебиваемая никем из присутствующих, поведала Шрайберам всю историю о маленьком Генри, о его потерявшемся отце-летчике (поскольку она считала его летчиком), о Гассетах и обо всем, что случилось, включая свою короткую и неудачную поездку в город Кеноша, штат Висконсин.

– Ну вот поэтому бедняжка Ви так нервничала, и ее стряпня испортилась, – закончила она. – А когда она спокойна, то лучше нее кухарки не сыскать, вы-то уж знаете!

Мистер Шрайбер внезапно рухнул в кресло и начал хохотать, и хохотал до слез; а миссис Шрайбер подошла к Генри, обняла его и сказала:

– Бедняжка! Но как все это, наверное, было тебе страшно!..

– Страшно, мне? Чего это? – в приступе разговорчивости, порожденном ласковым обращением миссис Шрайбер, ответил Генри.

Мистер Шрайбер, к которому вновь вернулся дар речи, выговорил:

– Черт меня побери, если это не самая сумасшедшая история из всех мною слышанных! Посол Франции ввязывается в историю с ребенком и вынужден назвать его своим внуком!.. Вы хоть понимаете, что у вас могли быть серьезные неприятности? И, между прочим, все еще могут, если власти узнают про мальчика.

– Я об этом ночи напролет думала, – призналась миссис Харрис. – Если б тот мистер Браун из Кеноши был отцом Генри, все было бы проще некуда. Отец-то ведь может взять в своей стране своего сына, правда? Но он оказался не он.

– И что вы намерены теперь делать? – поинтересовался мистер Шрайбер.

Миссис Харрис посмотрела на него мрачно и не ответила – потому что просто не знала.

– Разве он не может пожить с нами, пока миссис Харрис не найдет его отца? – спросила миссис Шрайбер и опять обняла мальчика. Генри, охваченный внезапным порывом, обнял ее в ответ, и миссис Шрайбер растаяла. – Он такой славный мальчуган. Никто и не узнает…

Миссис Баттерфилд, комкая угол передника, приблизилась к хозяйке.

– Ох, мадам, если б только вы позволили! – воскликнула она. – Да я б тогда вам хоть саму себя приготовила б, уж я бы так готовила – вы бы пальчики облизали!

Мистер Шрайбер, на чьем лице читались явные сомнения по поводу предложенного супругой образа действий, просветлел: по крайней мере, для одной из проблем как будто забрезжило решение. Он повернулся к Генри:

– Подойди-ка ко мне, сынок.

Мальчик встал, подошел к мистеру Шрайберу и, встав перед его креслом, бесстрашно взглянул ему в глаза.

– Сколько тебе лет?

– Восемь, сэр.

– «Сэр»! Что ж, неплохое начало. Кто тебя научил так вежливо разговаривать?

– Тетя Ада, сэр.

– Значит, ты умеешь учиться? Славно. Скажи, ты рад, что миссис Харрис увезла тебя из Лондона?

Генри, не сводя с мистера Шрайбера огромных глаз, вздохнул и ответил:

– Еще бы не рад!

– А ты хотел бы жить в Америке?

И на этот вопрос у Генри был готов ответ:

– Ха, – сказал он, – да кто бы не хотел?

– Как, по-твоему, ты мог бы научиться играть в бейсбол?

Генри, судя по всему, изучал этот вопрос в Вашингтоне.

– Хо, – задрал он нос, – всякий, кто играет в крикет, сумеет и в бейсбол играть. Я выбивал «один на шесть» – только у вас это называется «хоум-ран»[26].

– Вот как, – мистер Шрайбер выглядел теперь по-настоящему заинтересованным, – это недурной результат. Может, мы сумеем сделать из тебя игрока!

На этот раз потребовалось немного больше времени, чем обычно, но, как видите, в конце концов, это было снова «мы»: мистер Шрайбер стал участником заговора. Он вновь обратился к мальчику:

– Ты, верно, очень хотел найти своего папу, а?

Генри не ответил: поскольку он никогда не знал настоящего отца, он не представлял, на что это может быть похоже – он знал только, что если этот отец окажется похожим на мистера Гассета, то он, Генри, предпочел бы остаться сиротой. Но поскольку все вокруг так волновались из-за его родителя и так старались его разыскать, он решил, что стоит быть вежливым; однако вместо того, чтобы ответить на вопрос, сказал просто:

– Мистер, а вы мне нравитесь.

Круглое лицо мистера Шрайбера покраснело от такой похвалы и он похлопал мальчика по плечу.

– Ну-ну, – сказал он, – посмотрим, что мы сможем сделать. Пока что можешь оставаться тут, с миссис Харрис и миссис Баттерфилд, – он повернулся к миссис Харрис. – Удалось вам узнать что-нибудь о его отце?

Миссис Харрис рассказала ему, как, честно говоря – по глупости, мистер Браун из Кеноши был единственным вариантом, на который она рассчитывала, и сказала, что теперь в растерянности и не знает, что делать. Она показала письмо из ВВС, в котором ее просили уточнить, который из четырехсот пятидесяти трех Браунов, служивших в американских военно-воздушных силах, ей нужен, и в котором ей предлагалось сообщить время и место рождения, личный номер, дату поступления на службу и увольнения, места службы в США и за границей и так далее.

Мистер Шрайбер повертел в руках злополучный документ и фыркнул:

– Эти болваны не найдут человека, даже если он будет сидеть перед самым их носом, – заявил он. – Предоставьте это мне. У меня солидная организация, не армия какая-нибудь. Наши распространители есть во всех крупных городах Америки. Так что, если уж мы его не найдем, это никому не под силу. Как, говорите, его зовут?.. И расскажите все, что вам о нем известно – ну там, где он служил в Англии, сколько ему было лет, когда он женился, в общем, все, что могло бы как-то помочь.

Миссис Харрис вынуждена была со стыдом сознаться, что может рассказать немногое: ей известно, что пропавшего отца зовут Джордж Браун, он служил на американской военно-воздушной базе в Англии около 1951 года, что он женился на официантке по имени Пенси Котт, которая и родила Генри, затем, что эта Пенси отказалась поехать с мужем в Америку, развелась с мистером Брауном, вновь выскочила замуж и исчезла. Пересказывая все это, миссис Харрис все сильнее стыдилась того, как позволила себе увлечься столь безнадежным предприятием, и того, как действовала.

– Господи, – промолвила она, – я здорово сглупила, верно? И натворила дел, похоже. На вашем месте я бы нас прямо сейчас и отослала назад в Англию…

– Ну нет, – возразила миссис Шрайбер, – я лично думаю, что вы сделали хорошее, доброе дело. Правда, Джоэль? Вряд ли кто другой способен на такое!

Мистер Шрайбер кивнул, одновременно пожимая плечами, показывая, что он сомневается, хотя и не возражает.

– Что ж, – сказал он, – сведений для начала немного. Но если кто и сможет найти этого парня, так это наша организация, – а обращаясь к Генри, добавил: – Ладно, сынок. Завтра воскресенье, так что мы достанем мяч, биту и перчатку, и ты покажешь свой хоум-ран. Мальчиком я был недурным питчером[27]…

17

Вскоре, после одного из приемов у Шрайберов, Кентукки Клейборну удалось превратить неприязнь, которую миссис Харрис питала к нему, в сильное и неумирающее чувство.

Он явился на прием, одетый, по обыкновению, в нестиранные синие джинсы, ковбойские сапоги и излишне пахучую кожаную куртку, но на этот раз он пришел на час раньше назначенного времени. Причин тому было две: во-первых, он решил успеть прибыть до того момента, когда напитки станут разносить принятыми в обществе порциями, а во-вторых, он хотел подстроить свою гитару под рояль Шрайберов – мистер Шрайбер ожидал важных гостей, больших боссов с телевидения и из киносети, и ему удалось уговорить Кентукки спеть гостям после ужина.

Кентукки был человеком устоявшихся привычек – он пил кукурузное виски, причем почти не имел обыкновения закусывать. Опрокинув четвертый тамблер[28] доброго бурбона – а наливал он их до краев, – Кентукки взял несколько аккордов, проверяя настройку, и завел балладу о любви и смерти в войне Хэтфилдов с Маккоями. На середине песни он поднял взгляд и увидал мальчика, с интересом слушающего песню и разглядывающего певца.

Кентукки на миг прервал пение в том месте, где целая компания Хэтфилдов полегла под пулями Маккоев, чтобы велеть:

– Брысь отсюдова, парень!

Генри, скорее удивленный, чем обиженный, возразил:

– Чего это? Послушать нельзя, что ли?

– То, что я велел тебе убираться, парень, вот чего! – и, распознав наконец знакомую речь, Кентукки добавил: – Ба, да это, кажись, англичашка, по речи-то! Парень, ты что, англичашка?

Генри знал это слово, знал, что оно относится к нему и гордился этим. Взглянув Кентукки Клейборну прямо в глаза, он ответил:

– Да, черт возьми, – а вам-то что?

– Мне что? – повторил Кентукки Клейборн с той как бы добродушной интонацией, которую Генри слишком хорошо знал по жизни у Гассетов. – Мне что? А то, что, если я ненавижу какую болтовню больше, чем язык ниггеров, так это язык англичашек. И если я кого и ненавижу больше, чем самих ниггеров, так это только англичашек! Короче, я сказал – брысь, парень! – и он дал Генри такую оплеуху, что тот чуть не упал и инстинктивно, как делал это у Гассетов, взвыл – а Кентукки так же инстинктивно, чтобы заглушить крик мальчика, заголосил новый куплет, в котором теперь уже обуреваемые жаждой мести Хэтфилды расправлялись с Маккоями.

Миссис Харрис в это время в буфетной раскладывала канапе по подносам, и она не поверила своим ушам, услыхав все это, – ей на миг почудилось, что она вновь оказалась у себя на Уиллис-Гарденз, пьет чай и слушает радио с миссис Баттерфилд, потому что раздавшиеся звуки – кошачье завывание Кентукки Клейборна, затем глухой удар, детский крик и усилившееся пение – звучали слишком знакомо. Потом она вспомнила, где находится, и рванулась в музыкальный салон, где обнаружила плачущего Генри с покрасневшей щекой и смеющегося Кентукки Клейборна, бренчащего на гитаре.

Увидев миссис Харрис, Кентукки перестал дергать струны и сообщил:

– Я велел щенку убираться, но у него пробки в ушах, пришлось одну выбить. Убери-ка его отсюда, живо! Я репетирую.

– Да чтоб тебе пусто было! – взорвалась миссис Харрис. – Как же у тебя, мерзавца, рука на беззащитного ребенка поднялась-то?! Вот только тронь его еще раз – я тебе все глаза выцарапаю!

Кентукки холодно, хищно улыбнулся своей знаменитой эстрадной улыбкой и взял гитару за гриф обеими руками.

– Черт возьми, – да этот дом прям кишит англичашками! А я только что сказал парню, что если я и ненавижу кого больше, чем ниггеров, так это англичашек. А ну, пшла отсюда, пока я гитару о твою башку не сломал!

Миссис Харрис не была трусихой, но не была она и дурой. За свою жизнь она повидала достаточно пьяных, хулиганов и плохих актеров, и знала, когда перед ней действительно опасный тип. Поэтому она, повинуясь не столько Клейборну, сколько голосу рассудка, взяла Генри за руку и вышла.

Оказавшись в безопасности на половине прислуги, она успокоила Генри, умыла ему лицо холодной водой и сказала:

– Ну полно, полно, золотко, забудь про этого мерзавца. А уж Ада Харрис такого не забывает. Может, через месяц, а может, и через год, но он свое получит, будь уверен! Ударить беззащитного ребенка только за то, что он англичанин!..

Если бы миссис Харрис вела дневник, в котором отмечала бы каждую свою вендетту, можно было бы видеть, что никто, попавший в ее черный список, не остался безнаказанным. Кентукки Клейборн только что внес себя в него, потому что совершил, с точки зрения миссис Харрис, непрощаемый грех – и он должен был поплатиться за это, когда-нибудь и где-нибудь. Его песенка была, считайте, спета.

18

До сих пор, ввиду крайней занятости, хлопот с Генри, забот о доме и тому подобного, знакомство миссис Харрис с Нью-Йорком (если не считать двух въездов в город, сопровождавшихся величественным видом мегаполиса) ограничивалось широким ущельем Парк-авеню с уходящими в небо домами по сторонам и бесконечными потоками транспорта, замирающими лишь по сигналам светофоров. Ну еще магазины в квартале к востоку на Лексингтон-авеню и мюзик-холл в «Радио-сити», куда миссис Харрис как-то сходила с миссис Баттерфилд. Так что она не знала даже Манхэттена, не говоря уж о Большом Нью-Йорке.

Миссис Харрис как-то еще даже не ощутила всей огромности этого города – уж слишком она была занята и озабочена, слишком резкой была перемена обстановки. Но теперь все изменилось – она узнала этот Вавилон наших дней, и познакомили ее с ним Джорджи Брауны.

Это стало возможным благодаря периоду относительного покоя, воцарившегося с официальным признанием прав Генри на жизнь на половине прислуги пентхауса Шрайберов. Охватившая всю Америку сеть дистрибьюторов и агентов «Нортамерикан» изучала всех Джорджей Браунов на участке каждого из агентов в поисках отца Генри, а миссис Харрис получила возможность заняться собственными изысканиями.

Хотя Генри спал в комнате миссис Харрис и обедал с прислугой, в целом он пользовался свободой передвижения в доме Шрайберов. Ему было позволено рыться в библиотеке, и он начал всеядно поглощать книги одну за другой. Миссис Шрайбер часто брала его с собой, когда отправлялась в кино или за покупками, а каждое воскресное утро мистер Шрайбер и Генри играли в бейсбол на Овечьем лугу в Центральном парке – Генри, у которого был глаз как оптический прицел и открылась прекрасная координация движений, посылал мячи в самые дальние углы поля, так что мистеру Шрайберу приходилось гоняться за ними – что было весьма благотворно как для его здоровья, так и для настроения. Затем они шли в зоопарк кормить обезьян или просто бродили по парку, или же, взяв напрокат лодку, катались по озеру. Такие прогулки быстро стали обязательным ритуалом и сдружили старого и малого.

Таким образом миссис Харрис больше не было нужды все свободное время отдавать мальчику, тем более что в доме она выполняла уже в основном руководящие обязанности – помогала миссис Шрайбер подбирать прислугу, наставляла и обучала ее и присматривала за работой. И в какой-то момент она осознала, что не выполняет свою часть работы в поисках отца Генри.

Конечно, мистер Шрайбер сказал, что, если человека вообще можно найти, его организация это сделает; но, в конце-то концов, миссис Харрис ехала в Америку, чтобы самой найти отца Генри, то есть по-американски – Гарри, она в свое время была абсолютно уверена, что сумеет это сделать. Она была абсолютно уверена, что стоит ей приехать сюда, и все проблемы малыша Генри будут решены; ну вот, она в Америке, питается от тука земли и кто-то другой делает за нее ее работу. А она могла бы, по крайней мере, проверить всех Браунов Большого Нью-Йорка!

– За работу, Ада Харрис! – велела она себе, и с этого дня посвящала все свои свободное время систематической проверке всех Дж. Браунов, внесенных в телефонные книги Манхэттена, Бронкса, Бруклина, Куинса и Ричмонда.

Конечно, можно было просто обзвонить их всех и спросить каждого, не служил ли он или кто-то из его родственников во время войны в Англии и не женился ли там на официантке по имени Пенси Котт. Но это было бы грубой и малополезной работой, с ее точки зрения, и вот она одного за другим посещала их лично, иногда умудряясь в один день наведаться в два, а то и в три адреса.

После лондонского метро нью-йоркская подземка не казалась ей чем-то сложным или опасным; но вот автобусы, после лондонских культурных и аккуратных двухэтажных машин, были настоящим испытанием. Уже в одной из первых поездок ей довелось столкнуться с одним из бедняг, у которых невроз – профессиональное заболевание, с водителем за рулем чудища, прокладывавшего путь к северной окраине мегаполиса. Замороченный необходимостью давать сдачу, складывать деньги в кассовый ящик, открывать и закрывать двери, выкрикивать номера улиц и вести неуклюжий автобус сквозь плотные потоки лимузинов, грузовиков и печально известных желтых такси – и все это одновременно! – водитель накричал на нее, приказывая убираться к черту в середину автобуса или выходить прочь из машины, ему все равно.

– Вот как! – парировала миссис Харрис. – Попробовали бы вы так-то на меня наорать в Лондоне – живо очутились бы посреди мостовой на Кингс-Роуд, мигнуть бы не успели!

Водитель, услыхав знакомый ему акцент, обернулся к миссис Харрис.

– Послушайте, леди, – сказал он, смахивая пот, – был я в вашем Лондоне, когда в морпехах служил. Так вот ваши шофера только баранку вертят!..

Несправедливость к людям ее класса всегда трогала миссис Харрис. Она похлопала водителя по плечу.

– Ну, бог с вами – так, конечно, с леди говорить не годится, но и вас нельзя заставлять делать столько дел сразу. Я бы на вашем месте просто разорвалась. Не-ет, у нас в Лондоне никто бы не позволил превращать человека в какую-то там машину…

Водитель остановил автобус, обернулся и изумленно посмотрел на миссис Харрис.

– Ну! – воскликнул он. – Вы правда так считаете? Уж простите, что сорвался, но, сказать правду, просто приходится иногда выпускать пар, чтоб не лопнуть. Пойдемте, я вас посажу.

Он встал из-за руля, совершенно не обращая внимания на то, что позади автобуса немедля образовалась гигантская, кварталов на двадцать пробка; взял миссис Харрис под руку, провел ее сквозь толпу и распорядился:

– Ну-ка, парни, уступите кто-нибудь даме место. Она из Лондона. Вы ж не хотите, чтоб она считала ньюйоркцев сплошными невежами?

Поднялись сразу трое. Миссис Харрис, поблагодарив, уселась и подмигнула шоферу:

– Спасибо, голубчик!

– Порядок, мамаша? – спросил тот на всякий случай и пробрался на свое место.

Он чувствовал себя бойскаутом, сделавшим свое доброе дело дня. И чувствовал себя хорошо еще почти целых десять кварталов.

Вскоре миссис Харрис увидела и узнала о всех пяти огромных районах Нью-Йорка и его жителях, пожалуй, больше, чем способны узнать большинство коренных ньюйоркцев за всю свою жизнь.

Один из Джорджей Браунов жил возле Форт-Джорджа в Верхнем Манхэттене неподалеку от Гудзона – и миссис Харрис впервые увидала эту величественную реку, отвесные стены набережных Джерси на той стороне; а посетив другого, жившего в Спайтен-Дайвил, она побывала в том месте, где эта прихотливо вьющаяся речушка соединяет Гудзон и Ист-Ривер, превращая Манхэттен в остров.

Батарейную набережную с ее парком и памятниками, над которой встают небоскребы делового центра и за которой Ист-Ривер и Норс-Ривер (так называется в этом месте Гудзон) сливаются в Верхний залив, она посетила, поскольку поблизости жил очередной Браун; миссис Харрис долго любовалась заливом, по которому сновали десятки, а то и сотни буксиров, катеров, яхт, барж и лайнеров и всего прочего, что способно плавать, – она и не знала, что существует столько разновидностей плавучих предметов. Даже дома, на Лимузин-Рич и в Уоппинг-доках движение на воде не было таким оживленным.

Впервые она почувствовала себя маленькой рядом с гигантским мегаполисом. Лондон был большим серым городом, раскинувшимся даже шире Нью-Йорка, но он не заставлял человека чувствовать себя таким крохотным, незначительным, потерянным. В Лондоне можно было ходить с гордо поднятой головой. А тут небо заслоняли невероятные громады небоскребов, каждый из них был увенчан флагом, сверкающим шпилем или дымным плюмажем – глаз отказывался охватить все это разом. Что это за мир, и кто они – его обитатели, которые воздвигли эти поражающие воображение башни? По улицам-каньонам грохотали фургоны и автобусы, грузовики с прицепами, огромные трейлеры, непрерывно сигналящие параноидальные такси, свистели полисмены, гудели суда в гавани – и среди всего этого невозможного Вавилона стояла неустрашенная им миссис Харрис.

Был район, прорезанный 135-й улицей и Ленокс-авеню, – район, известный как Гарлем. Все Брауны, разысканные здесь, соответствовали своему имени – они были действительно шоколадного цвета[29], но, впрочем, отнеслись с полным сочувствием к поискам миссис Харрис. Некоторые из них в войну служили в частях армии или ВВС, расквартированных в Британии, – для них встреча с миссис Харрис стала напоминанием о временах, когда все люди были равны перед нацистскими бомбами и когда цвет кожи значил куда меньше, чем храбрость. Один из гарлемских Браунов, расчувствовавшись, пригласил ее выпить с ним джину. Впрочем, никто из них никогда не был женат на Пенси Котт.

Благодаря Браунам из Брайтона, где белые барашки волн набегают на берег, миссис Харрис познакомилась с восточной границей города и страны и погуляла в шумном парке на Кони-Айленде. Тамошний Браун оказался зазывалой в балагане с «женским шоу». Это был высокий здоровяк в яркой шелковой рубашке и соломенной шляпе-канотье, обладатель горящих глаз, невольно приковывавших к себе внимание, – он торчал на балкончике балагана, украшенного не слишком художественными плакатами, изображающими девиц, не обремененных избытком одежды, и зычно расписывал соблазны, ожидающие почтеннейшую публику на замечательном представлении.

Сердце миссис Харрис упало, когда она подумала, что этот человек может оказаться отцом Генри. Впрочем, нельзя сказать, чтобы вульгарность предлагаемых парком увеселений особенно оттолкнула ее – крики зазывал, хлопки ружей в тирах, громыхание «русских горок» и жестяная какофония карусельной музыки живо напомнили ей о Ярмарочном поле в Баттерси и любых других английских ярмарках – только тут все было раза в два больше, громче и суетливее.

В промежутках между своими призывами Джордж Браун, балаганный зазывала, сочувственно выслушал рассказ англичанки и, когда она завершила повествование, сказал:

– Нет, это не я. Хотя хотел бы я встретить того поганца и расквасить ему физиономию. Это то, что называется «поматросил и бросил». Знаю я таких.

Миссис Харрис горячо защищала безвестного отца Генри, но зазывала скептически отнесся к ее защитительной речи.

– Вот что я вам скажу, мадам, – заявил он, – никогда не верьте солдатам. Уж я-то их знаю.

Этот мистер Браун никогда не бывал в Англии, хотя оттуда была его бабка, что делало их с миссис Харрис если не соотечественниками, то по крайней мере не чужими людьми. Поэтому Браун пригласил миссис Харрис:

– Не желаете познакомиться с нашими девочками? Славные малышки, правда. Я пущу вас на шоу бесплатно, а потом проведу в гримерную.

И миссис Харрис не без удовольствия провела полчаса, созерцая «малышек», которые прыгали, скакали, исполняли гавайский танец хула и другие подобные номера. А после представления Браун провел ее за кулисы, и миссис Харрис познакомилась с артистками – и увидела, что они, как и говорил зазывала, были славными веселыми девушками, не склонными переоценивать свое искусство, вполне скромными и с куда более культурной речью, чем та пересыпанная скверными выражениями, которой щеголяли многие завсегдатаи приемов у Шрайберов, включая дам. Это был интересный вечер, хотя он и не продвинул ее в поисках отца мальчика – впрочем, зазывала обещал, что сообщит ей, если встретит где-нибудь нужного Джорджа Брауна.

Миссис Харрис пришлись по душе многие районы Бруклина по ту сторону Гудзона – здесь было потише, стояли стена к стене старомодные бурые дома, точно горошины в переспелом стручке. Эти улицы, иногда даже затененные деревьями, напомнили ей далекий Лондон.

Она обходила всех Браунов по порядку; так она нашла, например, еще шипшандлера[30] Джорджа Брауна, жившего над своей лавкой в порту, в Нижнем Ист-Сайде. Здесь она вновь ощутила себя крошечной букашкой среди небоскребов – но здесь были еще мощеные тротуары, пахло смолой и пряностями, во всей красе открывались арочные пролеты и паутина тросов Бруклинского и Вильямсбургского мостов, по которым грохотали электропоезда и двигались с гулом и гудением машины – казалось, был слышен голос самих эстакад.

Во время визита на Стейтен-Айленд, куда от Бэттери ходил паром, миссис Харрис обнаружила Джорджа Брауна – капитана двухдизельного буксира «Сёббхан О’Рьян» компании «Буксиры Джозефа О’Рьяна», – сей морской волк, едва сошел на берег после трудового дня, столкнулся с разыскивающей его иностранкой. Это был приятный, мускулистый здоровяк сорока с лишним лет, обитавший в симпатичной квартирке недалеко от пристани парома. У них с миссис Харрис тоже нашлось нечто общее – «Сёббхан О’Рьян» был в числе буксиров, проводивших «Виль де Пари» к месту стоянки в день славного прибытия миссис Харрис в Америку, и наблюдательная уборщица обратила внимание на редкостное имя на рубке буксира, и даже запомнила его.

Этот Браун и его супруга тоже были тронуты сагой о покинутом ребенке, пропавшем отце и героическом странствии лондонской уборщицы и ее подруги. В результате капитан Браун пригласил англичанку на борт буксира и устроил для нее замечательную поездку вокруг Манхэттена, каковое приглашение было принято с большим энтузиазмом. Так наша героиня увидела с воды огромные мосты на Ист-Ривер, стеклянные стены громады здания ООН, мост Трайборо; по Гудзону со стороны Джерси вновь спустилась к порту – мимо моста Вашингтона и колоссов центрального Нью-Йорка – при виде этих громадных зданий даже миссис Харрис не смогла ничего сказать, кроме «Господи помилуй, в это трудно поверить, даже когда видишь своими глазами!..». Это был один из лучших ее дней в Америке, но капитан не был отцом Генри.

Нашелся Генри Браун и близ Вашингтон-Сквер – это был художник; другой шил дамское платье в модном салоне на 7-й авеню; еще один торговал деликатесами в Йорквилле (и угостил миссис Харрис прекрасными пикулями); был Джордж Браун – владелец дома в шикарном районе Грейси-Сквер, пожилой джентльмен, живо напомнивший ей маркиза де Шассань, который, выслушав ее рассказ, пригласил ее на чашку чая. Это был настоящий американский джентльмен старой школы, который в молодые годы долго жил в Лондоне, попросивший гостью рассказать о переменах в городе на Темзе.

Встречались ей Брауны, служившие во время войны в Англии пилотами, солдатами, матросами или морскими пехотинцами, а также и такие, которые были слишком молоды либо, напротив, слишком стары, чтобы оказаться искомым Джорджем Брауном.

Не все были так любезны, как описанные выше, – встречались и такие, как тип, грубо оборвавший ее: «Что это вы мне вкручиваете? Я – муж какой-то английской официантки? У меня жена и трое детишек, так что убирайтесь подобру-поздорову, пока жена не вышла!..»

Не все, кто жил в Лондоне, вспоминали этот город по-доброму, и пара Браунов, узнав, что их посетительница – из Лондона, заявили, что, даже если они не увидят вновь «эту помойку» до самой смерти, они ничуть не расстроятся.

Она встречала Браунов – водопроводчиков, плотников, электриков, таксистов, адвокатов, актеров, радиомастеров, прачек, людей богатых, среднего достатка и простых работяг; к списку Браунов из телефонных книг она добавила и Браунов без телефона, указанных в Большой адресной книге. Она звонила в самые разные двери самых разных домов, разбросанных по Большому Нью-Йорку, представляясь: «Здравствуйте, меня зовут Ада Харрис, я из Лондона. Я ищу мистера Джорджа Брауна, который служил в ВВС США в Англии и женился на моей подруге, Пенси Котт. Это часом не вы?..»

Но это были всё не те Джорджи Брауны – зато в большинстве случаев, рассказав им историю поисков отца малыша Генри, она завоевывала их симпатии (во многом благодаря своему умению обаять людей), так что, уходя, она чувствовала, что по крайней мере обзавелась новым добрым знакомым, и очередной Браун просил ее «заходить почаще».

Немногим коренным ньюйоркцам удалось так увидеть свой город, как сделала это она, обойдя десятки домов – от ярко освещенных окрестностей Центрального парка до узких кривых улочек в почти трущобных районах, вроде Бауэри или окраин Нижнего Ист-Сайда. Она открывала для себя настоящие маленькие города-государства внутри Нью-Йорка – места, сплошь заселенные какой-нибудь одной нацией, такие как Йорквилл, Маленькая Венгрия, Испанский сектор или Маленькая Италия на Малберри-стрит. Отыскался даже один Джордж Браун – китаец по национальности, державший лавочку в самом сердце Чайна-тауна.

И так за месяц неустанных поисков разнообразных Джорджей Браунов ей удалось познакомиться с самыми разными людьми Америки, объединенными только общей фамилией. Это знакомство лишь подтвердило впечатление, оставленное американскими солдатами во время войны: по большей части то были, в общем, хорошие, дружелюбные люди, щедрые и гостеприимные, почти все хотели ей помочь, и многие обещали известить о ее поисках всех своих родственников в других городах. И многие сохранили детское желание быть кем-то любимыми. Она обнаружила странный парадокс: на улицах эти люди все время спешили куда-то так, что у них не оставалось для ближнего ни минуты, хотя бы чтобы показать дорогу приезжему. Они просто пробегали мимо, ничего не слыша и не видя. Зато дома они были добрыми, открытыми людьми, готовыми помочь, гостеприимными хозяевами – особенно когда узнавали, что перед ними иностранка, англичанка. Часто они говорили о восхищении, которое вызывало у них мужество лондонцев под нацистскими бомбами.

Вскорости миссис Харрис потеряла свой страх перед огромными зданиями, где лифт в мгновение ока пролетал три десятка этажей, прежде чем сделать первую остановку, к темным ревущим каньонам улиц, увидела юность этого гигантского города и мириады возможностей, которые давал он своим обитателям.

Все это, а также то, что она видела в других городах, заставляло ее радоваться, что она привезла сюда Генри. Его независимость, ум, находчивость и настойчивость как нельзя лучше подходили к молодому духу огромного города. Ей самой, по правде сказать, было нелегко переварить такое обилие впечатлений, слишком многое она увидела и слишком со многими людьми успела познакомиться; все это было замечательно, но она чувствовала, что сама вряд ли сумела бы полностью вписаться в эту жизнь. Но Генри – Генри, безусловно, врастет в нее и, вероятно, будет далеко не лишним человеком в этой стране, если только у него будет шанс. И это беспокоило ее все сильнее – время шло, а цель ее поисков не приближалась. Не только все встреченные Джорджи Брауны оказывались «не теми», но никто из них не мог дать хотя бы намека на то, где искать «того».

Вот тогда-то это и случилось. Только найти его удалось не миссис Харрис, а мистеру Шрайберу. Как-то раз он пришел домой с довольно странным выражением лица и позвал миссис Харрис в свой кабинет. Его жена была уже там, и супруги явно чувствовали себя не в своей тарелке. Мистер Шрайбер несколько раз кряду прочистил горло и наконец сказал:

– Присядьте, пожалуйста, миссис Харрис, – он снова откашлялся с видом человека, собирающегося сообщить дурные вести и наконец сказал: – Н-ну… Боюсь, мы нашли вашего Джорджа Брауна, миссис Харрис.

19

При этих словах – пусть она и рассчитывала услышать их когда-нибудь, но все же они оказались неожиданностью – миссис Харрис вскочила с краешка кресла, точно ее ткнули шилом, и воскликнула:

– Боже правый! В самом деле? Кто же он? Где он?

Но мистер и миссис Шрайбер как-то не спешили разделить ее энтузиазм. Они даже не улыбнулись. Мистер Шрайбер с виноватым видом сказал:

– Вы бы лучше сели, миссис Харрис. История довольно диковинная… боюсь, вам придется взять себя в руки.

Только теперь миссис Харрис заметила странности в поведении хозяев и обеспокоенно уставилась на них.

– В чем дело? – спросила она с опаской. – С ним случилось что-то плохое? Он что, в тюрьме?..

Мистер Шрайбер взял со стола нож для бумаг, повертел его, явно не зная, с чего начать, потом перевел взгляд на бумаги, разложенные перед ним. Миссис Харрис тоже посмотрела на них и увидела бланк с эмблемой ВВС, такой же, как тот, на котором получила ответ в свое время; рядом лежала ксерокопия какого-то документа. Мистер Шрайбер мягко сказал:

– Лучше сказать вам сразу. Это… боюсь, это человек, которого мы знаем. Это Кентукки Клейборн.

Миссис Харрис, казалось, не поняла смысла услышанного.

– Кентукки Клейборн – отец Генри?.. – переспросила она, не веря своим ушам. И тут смысл фразы ударил ее с силой межконтинентальной ракеты. – Боже! – закричала она. – Этого не может быть! Чтобы ОН оказался отцом Генри!.. Не может быть!..

Но мистер Шрайбер только мрачно посмотрел на нее и подтвердил:

– Мне очень жаль. Мне это нравится ничуть не больше, чем вам. Кентукки Клейборн – просто павиан. Он загубит этого чудного парнишку.

Миссис Харрис, представившую, как ребенок, который только-только оправился от прошлых невзгод, попадает в лапы такого типа, охватил ужас.

– Но… это точно он? – с надеждой спросила она.

– Увы, да. Это все здесь, – мистер Шрайбер согнутым пальцем постучал по лежащим перед ним документам, – в выписке из личного дела. Пенси Котт, малыш Генри и все прочее.

– Но как вы узнали? Откуда? Кто это раскопал? – в ужасе спрашивала миссис Харрис, все еще надеясь, что сейчас обнаружится ошибка и ужасные новости развеются как дым.

– Раскопал это я, – вздохнул мистер Шрайбер. – Мне бы детективом быть, я всегда это говорил. Шерлоком Холмсом. У меня, знаете, нюх на всякие странные дела. Собственно, это когда мы подписывали контракт…

– У Джоэля светлая голова, – печально подтвердила миссис Шрайбер. Тут эмоции одолели ее, и она воскликнула: – Бедная, бедная миссис Харрис, и бедный, бедный малыш! Мне так жаль!..

– Но я не понимаю, – сказала слабым голосом миссис Харрис. – При чем тут контракт?

– Да как же, – объяснил мистер Шрайбер, – ведь он подписал его своим настоящим именем. Джордж Браун. Кентукки Клейборн – это его сценическое имя.

На самом деле вся эта история потребовала от мистера Шрайбера довольно большой сообразительности и ума, какие сделали бы честь и профессиональному сыщику. Как выяснилось, когда все детали были оговорены и Кентукки Клейборн, его агент мистер Хаймен, мистер Шрайбер и два полка адвокатов, представлявших обе стороны, собрались для подписания исторического контракта, мистер Шрайбер еще раз пробежал текст наметанным глазом и споткнулся об имя «Джордж Браун», напечатанное внизу листа.

– Что это за Джордж Браун? – спросил он.

– Это, – объяснил мистер Хаймен, – настоящее имя Кентукки. Юристы говорят, что он должен подписываться своим подлинным именем на случай каких-нибудь проблем в будущем.

Мистер Шрайбер почувствовал странный холодок в желудке – хотя в тот миг он еще не заподозрил, что этот Джордж Браун и есть тот самый Джордж Браун, отец Генри. Просто у него мелькнула мысль о том, как ужасно было бы, окажись Кентукки тем самым Брауном. Но вероятность такого чудовищного совпадения была один на миллион, и он спокойно подписал бумаги, а затем Кентукки Клейборн, он же, как выяснилось, Джордж Браун, вытащил руку из кармана своих вечно грязных джинсов, чтобы поставить свой росчерк стоимостью в десять миллионов долларов. И тогда мистер Шрайбер увидел на его запястье вытатуированный номер AF28636794.

– Что это у вас за номер, Кентукки? – спросил он как бы между прочим.

– А, – ответил певец, глуповато ухмыляясь, – это мой номер. Когда я служил в треклятых ВВС. Никак не мог запомнить его, вот и наколол на руке.

Мистер Шрайбер тут же занес номер в память, что сделало бы честь Джеймсу Бонду, Бульдогу Драммонду или любому другому сказочному разведчику, а когда все разошлись, записал его и тут же велел секретарше запросить по нему штаб ВВС в Пентагоне, Вашингтон. Через три дня пришел ответ – фотокопия страниц досье из архивов ВВС, согласно которому Кентукки Клейборн, вне всякого сомнения, был тем самым Джорджем Брауном, который женился на мисс Пенси Амелии Котт в Танбридж-Уэллсе 14 апреля 1950 года и у которого 2 сентября того же года родился сын, зарегистрированный как Генри Сэмпл Браун. Чтобы не осталось никакой надежды, досье включало отпечатки пальцев и фотографию рядового с раздраженным выражением лица – несомненно, Кентукки Клейборна, на десяток лет моложе, без бачков и гитары.

Миссис Харрис изучала документы, медленно осознавая масштабы обрушившейся катастрофы. Только одно могло быть хуже для Генри, чем вырасти в нищем и злобном семействе Гассетов, – это оказаться в руках невежественного, самовлюбленного хама, презиравшего все «иностранное», почти алкоголика, невзлюбившего Генри с первого же взгляда, думающего только о своей карьере и своих желаниях и теперь получившего большие деньги, чтобы эти желания удовлетворять.

Миссис Харрис в своих романтических мечтаниях о неведомом отце Генри представляла себе богатого человека, который сможет обеспечить Генри надлежащее образование и приличные условия. Но большие деньги в руках такого типа, как Клейборн, как она прекрасно понимала, были хуже яда – не только для него самого, но и для мальчика. И такому-то человеку, в такие-то условия она – она сама! – бросала Генри, попытавшись спасти его от гнусных Гассетов! Зачем только взбрело ей в голову привезти Генри в Америку? Останься мальчик по ту сторону океана, он был бы сейчас в относительной безопасности.

Миссис Харрис наконец оторвалась от документов и опустилась обратно в кресло, потому что ноги отказывались держать ее.

– Боже мой, – повторяла она, – Боже мой… Что теперь делать? – и хрипло спросила: – Вы уже сказали ему?

– Нет еще, – покачал головой мистер Шрайбер. – Я решил, что вам захочется сначала обдумать ситуацию. Ведь это вы привезли мальчика в Америку. Мы, право, просто не можем решать за вас.

По крайней мере было время подумать.

– Спасибо, сэр, – проговорила миссис Харрис. – Мне в самом деле надо подумать, – она тяжело поднялась и медленно вышла из кабинета.

Когда она вошла на кухню, миссис Баттерфилд испуганно вскрикнула.

– Боже правый, Ада! Ты белее своего передника! Случилось что-то плохое?

– Да, – отвечала миссис Харрис.

– Они нашли отца Генри?

– Да.

– Он… умер?

– Нет, – сказала миссис Харрис угрюмо, и неожиданно выдала целый залп слов, которые мы не решаемся воспроизвести здесь. – В том-то и беда! Он жив, чтоб ему лопнуть. Отец Генри – этот (еще одна серия эпитетов) Кентукки Клейборн!

Миссис Харрис была ввергнута в такую бездну отчаяния очевидной непоправимостью ситуации и мыслями о грузе, который она взвалила на плечи хороших людей, о неразберихе, которую она устроила, и в особенности – о том, что ожидает Генри, что она обратилась к самому заветному своему талисману, самой большой своей драгоценности – платью от Диора, чего не делала уже очень давно. Она достала платье из шкафа, положила его на постель и встала рядом, разглядывая платье, дергая себя за губу и пытаясь уловить какой-нибудь знак или совет.

Когда-то это платье было для нее самым недосягаемым и самым желанным предметом в мире. Она заполучила его – вот оно, лежит перед ней на кровати, почти такое же пышное и свежее, каким когда-то было упаковано для нее в Париже.

Некогда это платье тоже поставило перед ней, казалось бы, неразрешимую проблему – но вот же оно, здесь, потому что та проблема была в конце концов успешно решена.

А вот уродливый шрам на платье – прожженная насквозь бархатная вставка и оплавленные гагатовые бусины; она не пожелала реставрировать платье, потому что хотела, чтобы, прожженное, оно напоминало ей, что ничто в мире – природа, люди, жизнь – не совершенно и ничто не получается в точности так, как было задумано. Судя по всему, в каждой бочке меда непременно было размешано множество ложек дегтя – очевидно, это был закон природы.

Совет платья читался без особого труда: если захотеть по-настоящему и усердно трудиться, желание исполнится – но непременно окажется, что исполнилось оно не совсем так, как хотелось бы, или случится что-то, что все испортит.

Но, любуясь платьем, за которое некогда она боролась так мужественно, миссис Харрис понимала, что не все так просто. Когда в последний момент в истории с платьем возникла проблема, которая чуть не разлучила ее с вожделенным шедевром Диора, нашелся человек, который помог ей. А кто сейчас мог помочь ей решить, что лучше – отдать ребенка, которого она уже полюбила, человеку явно неспособному стать его отцом или же вернуть в руки мучителей Гассетов? Не Шрайберы; уж конечно, не миссис Баттерфилд, даже не мистер Бэйсуотер или ее друг маркиз. Решать придется ей самой, и решать быстро, причем она понимала, что, к какому бы решению она ни пришла, покоя оно ей не принесет. Вот к чему приводит попытка вмешаться в чужую судьбу!..

Она еще немного постояла, глядя на платье, – по сравнению с усилиями и жертвами, которых оно ей стоило, платье казалось дешевой тряпкой. И потом… оно было неживым, бессловесным и бесчувственным; когда дрянная лондонская актерка прожгла его – боль почувствовала лишь миссис Харрис, а платью было все равно. А малыш Генри? Что бы она ни решила – объявить его сыном эгоистичного хама или отдать Гассетам, – последствия ощутит на себе сам Генри, вполне возможно, что и он, и Ада Харрис будут мучиться в результате всю оставшуюся жизнь… Конечно, настоящая лондонская уборщица способна справиться с самыми сложными проблемами; но эта проблема оказалась ей не по силам. Она не знала, как быть, и ее платье, талисман, не могло ей помочь.

Платье давало советы – но то были довольно банальные афоризмы типа «никогда не сдавайся», «плыви – и выплывешь», «терпение и труд все перетрут», «если ничего не получилось – попробуй еще раз», «всего темнее перед рассветом», «помоги себе сам, и Бог тебе поможет» и тому подобное. Увы, ни одна из этих максим не несла ни успокоения, ни решения проблемы – а ведь речь шла о судьбе, о жизни, которая, в сущности, только начиналась!

Более того, она поняла вдруг, что воспринимала судьбу Генри в семействе Гассетов излишне остро – другие могли бы сказать «излишне романтично». Так ли уж он был беспросветно несчастлив? В конце концов, многие мальчики переносили в детстве колотушки, а потом вырастали великими людьми – или просто хорошими людьми. Генри обладал достаточной твердостью и в то же время достаточной чистотой души, чтобы перенести невзгоды и не ожесточиться; вскоре он должен был вырасти и стать способным не давать себя в обиду даже старшему Гассету. А потом, он ведь должен был пойти учиться, может быть, в ремесленное училище (даже в интернат, где он стал бы недоступен для Гассетов); потом получил бы работу и жил бы счастливо в том окружении, в котором и для которого был рожден – как миллионы других людей его класса и положения.

Миссис Харрис подумала о том, как она все запутала и сколько наделала ошибок, села на кровать – и заплакала, спрятав лицо в ладонях. Она плакала не только и не столько от отчаяния и жалости к себе, сколько из любви и жалости к Генри. Она плакала о маленьком мальчике, у которого, что бы она ни делала, похоже, не было шансов в жизни. И слезы сквозь ее пальцы капали на прожженное платье от Диора…

20

Придя немного в себя, миссис Харрис отправилась в комнату миссис Баттерфилд, и подруги долго, далеко за полночь, говорили и говорили – а Генри в это время спокойно спал в блаженном неведении относительно собравшихся над его головой туч.

Сквозь все споры, возражения, страхи и опасения, головокружительные фантастические планы и самые приземленные доводы здравого смысла миссис Баттерфилд вела красной нитью тему, повторявшуюся рефреном или как тяжелые и мрачные удары какого-нибудь африканского барабана: «В конце концов, он же его отец, дорогая!» – пока миссис Харрис, вне себя от этих повторяющихся откровений (и того, что они соответствовали действительности), наконец не возопила:

– Ви, если ты скажешь это еще хоть раз, я сойду с ума!

И подруга покорно замолчала, хотя по инерции пошевелила губами так, что миссис Харрис без труда прочла беззвучные слова:

– Но он же действительно его отец…

Никогда прежде миссис Харрис, чей жизненный путь не был усыпан розами, не сталкивалась с проблемой такого масштаба, значения и сложности, с таким количеством дополнительных обстоятельств, еще более усложняющих дело.

Так, ведь она поклялась рассчитаться с Кентукки Клейборном за то, что он ударил Генри; но теперь, когда оказалось, что мистер Клейборн – то есть мистер Браун – отец Генри, он мог лупить мальчика, сколько ему угодно.

Миссис Харрис с самого начала в душе воспротивилась тому, что должна была бы сделать – то есть отдать ребенка законному единокровному отцу и умыть руки. И тут Шрайберы оставили ей выход. Ведь они ничего не сказали Клейборну и тем самым показали, что готовы молчать и впредь, так что правду будут знать лишь четверо, включая миссис Баттерфилд.

Но что тогда будет с мальчиком? Попытаться отвезти его назад к Гассетам? Но как? Миссис Харрис долго прожила в мире документов – удостоверений личности, паспортов, пропусков, свидетельств, справок, продуктовых карточек и так далее – и прекрасно знала, что человек не существует, если у него нет документа, удостоверяющего его личность. Малыш Генри существовал официально в фотокопии выписки из личного дела его папаши из архивов ВВС США и лондонском свидетельстве о рождении – и нигде больше. Он был незаконно вывезен за пределы Соединенного Королевства и еще более незаконно ввезен в США. Она чувствовала абсолютную уверенность в том, что если она попытается вывезти Генри обратно таким же образом, как ввезла, то их непременно поймают. За себя она не особенно тревожилась, но не могла позволить себе подвергнуть новым испытанием свою подругу.

Даже если бы Шрайберы как-то помогли вернуть Генри в Англию, что маловероятно, оставались Гассеты. Да, они не стали поднимать шум по поводу его исчезновения (не то миссис Харрис, вероятно, уже узнала бы об этом от полиции), но, безусловно, они потребовали бы вернуть им беднягу, так как он мог им пригодиться как мальчик для битья и на посылках.

Она поняла также, как она была неправа в отношении родителей Генри. Винить следовало не Пенси Котт, а Джорджа Брауна – подловатого, невежественного, мстительного, наглого хама. Пенси же сделала совершенно разумную вещь, отказавшись поехать с таким сокровищем, как Браун, в Америку. Для ребенка это, конечно же, было лучше. Кроме того, миссис Харрис не сомневалась, что Джордж Браун и не думал посылать деньги для сына бывшей жене.

Но все-таки надо было что-то решать – и именно она, Ада Харрис, должна принять на себя ответственность за него.

Все доводы разбивались о любовь и жалость к мальчику, чья жизнь так тесно переплелась с ее жизнью. Деться от этого было некуда. Она играла с огнем – и понимала теперь, что ожоги неизбежны.

А миссис Баттерфилд весь вечер повторяла лишь: «Но, милочка, в конце концов, он действительно его отец. Ты же говорила, как он будет рад снова увидеть своего мальчика, как он заберет его у Гассетов. В конце концов, он имеет все права на мальчика…»

И увы, это была голая правда, и как бы они ни старались, изменить ее было нельзя. Документы, полученные мистером Шрайбером, подтверждали это. Джорджа и Генри Браунов соединяли кровные узы. И в четыре утра миссис Харрис наконец сдалась. Она тяжело вздохнула и сказала с ноткой самоуничижения, которая тронула ее подругу сильнее чего-либо другого за всю историю их дружбы:

– Наверное, ты права, Ви. Ты была права все это время, а я нет. Его надо отдать отцу. Утром я скажу это мистеру Шрайберу…

В этот момент усталый рассудок миссис Харрис сыграл с нею скверную шутку – как часто бывает, когда человек доходит до предела. Перед ней возникло видение – мираж, которым ее сознание попыталось утешиться. Теперь, когда она приняла решение, кто мог сказать, что Кентукки Клейборн, он же Джордж Браун, не изменится к лучшему под благотворным влиянием этого славного ребенка? Тотчас, прежде чем она успела осознать это, миссис Харрис оказалась унесена в грезы (а с этого, собственно, и начались в свое время все ее проблемы).

Все вдруг счастливо разрешилось само собой: Клейборн-Браун ударил Генри, когда принял его за какого-нибудь попрошайку, но своего единокровного сына он, уж конечно, радостно прижмет к сердцу. Да, он во всеуслышание рассказывал о своей неприязни к «англичашкам», но ведь мальчик был англичанином лишь наполовину, а вторая половина была стопроцентно американским Брауном.

Она вновь видела свои старые мечты наяву – счастливый отец радуется воссоединению со своим пропавшим сыном, а Генри получает куда лучшие условия для жизни, чем прежде (причем, что касается денег, это действительно было так); Генри больше не придется голодать, мерзнуть или одеваться в обноски, терпеть притеснения ненавистных Гассетов – он получит образование в этой удивительной стране, и получит свой шанс в жизни.

Что касается самого Джорджа Брауна, то он нуждался в облагораживающем влиянии мальчика не меньше, чем мальчик в отцовской заботе. Он, конечно, не устоит перед обаянием Генри, прекратит пить, изменит свои привычки, чтобы не подавать ребенку дурного примера, и в результате его популярность среди юных американцев неизбежно удвоится.

На миссис Харрис снизошло убеждение, что она в конце концов все же сыграла свою роль доброй феи-крестной. Она выполнила то, к чему стремилась. Она ведь говорила, что найдет отца мальчика, если сможет попасть в Америку? Ну вот, она попала в Америку и нашла его отца – по крайней мере, он нашелся не без ее участия – отец действительно был миллионером, как она и думала с самого начала. «А раз так, – сказала она себе, – утри слезы, Ада Харрис, успокойся, запиши: “Операция завершена успешно”, и ложись спать».

И она пошла спать, не зная, насколько ее воображение отличается от того, что ждало ее утром.

На следующий день после обеда Джордж-Кентукки Клейборн-Браун, явно чувствуя себя не в своей тарелке, ожидал в кабинете мистера Шрайбера, который пригласил его для важной беседы. Беспокойство Клейборна усилилось, когда в кабинет вслед за мистером Шрайбером вошли его жена, миссис Харрис, миссис Баттерфилд и восьми, уже почти девятилетний мальчик, известный как малыш Генри.

Мистер Шрайбер жестом пригласил свою свиту присаживаться и сказал:

– Присядьте и вы, Кентукки. У нас есть к вам важный разговор.

В глазах певца вспыхнула злость – он догадался, о чем пойдет речь, и не собирался выслушивать всякий вздор. Он встал в углу кабинета с вызывающим видом и заявил:

– Если вы тут решили, что наедете на меня за тычок этому вот щенку, так вы здорово ошибаетесь! Поганец мешал мне, когда я репетировал, так я ему велел убраться, а он обнаглел, и я ему дал раза. И чтоб вы знали, я ему и еще раз заеду, коли он будет возле меня ошиваться. Я вам сказал, что я люблю чертовых иностранцев не больше, чем ниггеров. Но ежели они будут держаться от меня подальше, так и никаких проблем у них не будет.

– Да, да, – кивнул мистер Шрайбер, – это мы уже слышали, – теперь, когда контракт был наконец подписан, он не намеревался сносить выходки Кентукки так же терпеливо, как и раньше. – Но я вас пригласил сюда не за этим. Речь пойдет о другом. Сядьте и выслушайте меня.

Кентукки, явно чувствуя облегчение от того, что собрание состоится не по поводу оплеухи, которую он дал ребенку, верхом уселся на стул и уставился на компанию своими злыми глазками.

– Ваше имя, – начал мистер Шрайбер, – Джордж Браун, и вы служили в ВВС США с тысяча девятьсот сорок девятого по тысяча девятьсот пятьдесят второй год?

Кентукки оскалился.

– Ну допустим, – буркнул он. – И что?

Мистер Шрайбер, который явно получал удовольствие от ситуации, воображая себя не то детективом, не то окружным прокурором, продолжил:

– Четырнадцатого апреля тысяча девятьсот пятидесятого года вы сочетались браком с мисс Пенси Амелией Котт в Танбридж-Уэллсе. В это время вы все еще несли службу в ВВС, а приблизительно через пять месяцев у вас родился сын, крещеный и зарегистрированный как Генри Браун.

– Чо? – переспросил Кентукки. – Мужик, у тебя голова не в порядке. Я ни о ком таком не слышал!

Миссис Харрис чувствовала себя героиней телеспектакля – скоро ей предстоит выступить со своей ролью. Она выучила свою реплику наизусть, подготовив ее заранее. Она составила ее из фраз, почерпнутых в романах и телефильмах: «Мистер Клейборн, – скажет она, – у меня для вас большой сюрприз, который может сильно поразить вас. В Лондоне рядом со мной жил чудный малыш, которого не кормили досыта, били, обижали жестокие приемные родители, а у мальчика был отец, только он жил в далекой Америке и ничего не знал. Я, вернее, мы с миссис Баттерфилд, спасли дитя из лап бесчувственных чудовищ, с которыми он был вынужден жить, и вот теперь привезли его к вам. Вот он, этот мальчик – маленький Генри Браун, ваш собственный родной, единокровный сын, ваша плоть и кровь. Иди же, Генри, – обними и поцелуй своего папочку!»

Пока миссис Харрис, все еще в плену иллюзий, произносила про себя эту речь, мистер Шрайбер выложил на стол бумаги. Кентукки, услышав их шелест, приблизился и увидел копию страниц личного дела с грифом ВВС и собственной фотографией. Это его несколько отрезвило.

– Ваш личный номер в ВВС был AF двести восемьдесят шесть, триста шестьдесят семь, девяносто четыре, – сказал мистер Шрайбер, – и тут находятся все данные о вас за время службы, включая отметки о женитьбе и рождении ребенка.

Кентукки свирепо уставился на мистера Шрайбера.

– Ну так что ж? – огрызнулся он. – Вам-то что до того? Кого это вообще касается? Я честно-благородно развелся с той дамочкой, она была дрянь и вообще шлюха. Все было честь по чести и согласно законам Алабамы, и у меня есть об этом бумага. Чего вам еще надо?

Мистер Шрайбер, однако, продолжал свой допрос все так же неуклонно – как в его представлении должен был это делать настоящий следователь.

– А как же мальчик? – спросил он. – Вы знаете, где он и что с ним стало?

– Вам-то какое дело? Что, своих забот мало? – рявкнул Кентукки. – Я подписал этот вонючий контракт с вашей чертовой компанией, но контракт вам не дает прав совать свой нос в мои личные дела! И вообще – я развелся по закону, и платил ей на содержание парня, и когда в последний раз слышал о ней, с парнем все было в норме!

Мистер Шрайбер положил бумаги и кивнул миссис Харрис:

– Миссис Харрис, прошу вас, расскажите ему.

Миссис Харрис, застигнутая во время своих мыслей фразой, не похожей на ту, какой она ожидала, сказала вовсе не то, что собиралась:

– Это неправда! – воскликнула она. – Потому что мальчик тут, вот он!

Челюсть Кентукки отвалилась, и он вытаращился на мальчика.

– Чего?! – заорал он. – Вот этот маленький ублюдок?!

Миссис Харрис в мгновение ока вскочила, готовая к битве. Ее голубые глазки сверкали.

– Никакой он не ублюдок! – крикнула она. – Он – ваша плоть и кровь, ваш ребенок от законного брака, о котором там написано, и я привезла его сюда из самого Лондона!

Последовала немая сцена – отец смотрел на сына, сын – на отца, и во взглядах обоих не было любви, но лишь чувство прямо противоположное и непримиримое.

– Кой черт вас просил это делать? – рявкнул наконец Кентукки.

Кто знает, как это случилось, но Добрая Самаритянка и Чрезвычайная и Полномочная Фея-Крестная была вдруг вынуждена почему-то оправдываться. Миссис Харрис никак не ожидала такого поворота событий.

– Никто меня не просил, – ответила она. – Я сама решилась на это. Потому что мальчика били и морили голодом эти ужасные Гассеты. Мы слышали через стенку, как он плачет каждый вечер. И я сказала миссис Баттерфилд, что, если б его отец в Америке знал об этом, он бы такого не потерпел и минуты, – миссис Баттерфилд подтвердила слова подруги кивком, – и он бы сразу захотел увезти его оттуда. Ну вот мы и здесь. Что вы теперь скажете?..

Прежде чем Кентукки успел ответить (судя по тому, как он скривил рот, ответ должен был быть непечатным), миссис Шрайбер, видя, что миссис Харрис путается и ситуация выходит из-под контроля, поспешно добавила:

– Миссис Харрис и миссис Баттерфилд – соседи этих Гассетов, приемных родителей Генри. Я хочу сказать, родная мать мальчика отдала его им, когда вторично вышла замуж, но, когда деньги перестали поступать и мать не нашли, они начали притеснять его. Миссис Харрис не могла выносить этого и привезла ребенка вам. Она – добрая женщина и близко к сердцу приняла беду мальчика, и… – она замолчала, почувствовав, что ее объяснения звучат так же неуклюже и сбивчиво, как и миссис Харрис. Она посмотрела на мужа, надеясь на его помощь.

– В общем, вот так и обстоят дела, Кентукки, – подтвердил мистер Шрайбер, чтобы пауза не затягивалась. – Хотя, может быть, все это можно было изложить и несколько более связно. Когда миссис Харрис привезла мальчика сюда, она не знала еще, кто его отец, однако предполагала, что, когда она найдет его, тот, узнав, как нуждается в нем сын и как трудно пришлось парнишке, возьмет Гарри к себе.

Кентукки цокнул языком и пощелкал пальцами в ритме, который он часто использовал в своих балладах, а потом протянул:

– Вот так прям она, значит, и думала? – он перевел взгляд на миссис Харрис и миссис Баттерфилд. – Слушайте, вы, стервы вы старые! Можете взять щенка и увезти его в… откуда там вы его привезли. Я никого не просил тащить его сюда, мне он не нужен и я не собираюсь брать его к себе. Может, я и простой парень с Юга, но кое-что смыслю! Публике не понравится, если окажется, что я в разводе, и не понравится, что у меня был какой-то там сын, я – ковбой-одиночка, ясно вам? И будете нести всякую чушь насчет того, чтоб я его взял, так я всем скажу, что вы просто грязные лжецы, порву на хрен ваш вонючий контракт – и ищите-свищите Кентукки Клейборна! И чтоб вы знали, десять мильёнов настоящих американских ребят, которым я нравлюсь, будут за меня!

Отчитав собравшихся таким образом, Клейборн обвел их взглядом, причем ни секунды не задержался на своем сыне, и закончил:

– Так что, ребята, думаю, с этим ясно, нет? Пока! – поднялся и, косолапя «по-ковбойски», вышел.

– Грязный подонок! – дал волю эмоциям мистер Шрайбер.

Миссис Баттерфилд прижала к лицу фартук и, всхлипывая, убежала в кухню.

Миссис Харрис стояла с посеревшим лицом.

– Старая стерва… – повторила она и, помолчав, добавила: – Теперь все пропало, да?..

Генри стоял посреди комнаты какой-то очень одинокий. Его глаза были сейчас умудреннее и грустнее, чем когда-либо. Но сказал он только:

– Чтоб мне лопнуть! Этот папаша мне не нужен.

Миссис Шрайбер подошла к мальчику, обняла его и заплакала.

Но миссис Харрис, все иллюзии и мечты которой только что рухнули, не могла даже плакать.

21

Разум миссис Харрис так ужасно подвел ее, заставив поверить, что Кентукки Клейборн примет потерянное чадо в распростертые объятия и немедленно переменится к лучшему – будет впредь источником добра и света; но теперь разум был милосерден к ней и как бы выключился. Он позволил ей дойти до своей комнаты, переодеться в ночную рубашку и лечь в постель – а затем наступило оцепенение, не давая ей думать о происшедшем. Иначе она вряд ли перенесла бы унижение и крушение надежд на хорошую жизнь для мальчика. Она лежала, не смыкая глаз – но просто смотрела в потолок, ничего не видя, не слыша и не говоря.

Найдя ее в таком состоянии, миссис Баттерфилд завопила так, что миссис Шрайбер бегом примчалась на кухню.

– Что-то страшное стряслось с Адой, мадам! – выговорила толстуха, когда хозяйка смогла немного успокоить ее. – Что-то ужасное! Она лежит, словно бы и не живая почти, и не говорит ничего!

Миссис Шрайбер посмотрела на закрытую одеялами фигурку в постели – сейчас, когда неукротимый дух не осенял ее, она казалась совсем маленькой и хрупкой, – дважды безуспешно попыталась привести ее в чувство, а когда ничего не вышло, кинулась за мужем и позвонила своему врачу.

Доктор Джонс прибыл, поколдовал немного и вышел к Шрайберам.

– Эта женщина перенесла тяжелый шок, – сообщил он. – Вам что-нибудь об этом известно?

– Уж кому-кому… – пробормотал мистер Шрайбер и изложил доктору случившееся, особенно подробно описав поведение недостойного папаши.

– Понятно, – кивнул врач. – Н-ну что же, придется просто подождать. Иногда вот таким образом природа помогает нам сносить непереносимое. Впрочем, по-моему, у нее неплохой запас жизненных сил, и я полагаю, вскоре она начнет понемногу выходить из этого состояния.

Однако прошла целая неделя, прежде чем окутавший миссис Харрис туман начал рассеиваться. А помощь в этом пришла с несколько неожиданной стороны.

Шрайберы уже едва могли выносить ожидание, поскольку за время болезни миссис Харрис случилось нечто важное – нечто такое, что, как они были уверены, быстро улучшит состояние больной; вот только сначала надо было привести ее в себя, чтобы она могла услышать и понять новости.

А началось все с телефонного звонка в один прекрасный день перед обедом. Трубку сняла миссис Шрайбер; мистер Шрайбер тоже был дома – его офис был не очень далеко от дома, и он обычно приходил к обеду. Звонил мужчина – явно британец с прекрасными манерами.

– Прошу прощения, – сказал звонивший, – могу ли я попросить к аппарату миссис Аду Харрис?

– О господи! Боюсь, не получится, – отвечала миссис Шрайбер. – Видите ли, она больна. Простите, а кто ее спрашивает?

– О господи! – эхом отозвался мужской голос. – Вы говорите, больна?.. Это Бэйсуотер, Джон Бэйсуотер из Бэйсуотера, Лондон. Надеюсь, ничего опасного?

– Это какой-то Бэйсуотер спрашивает миссис Харрис, – пояснила миссис Шрайбер мужу, прикрыв рукой трубку, а в трубку сказала: – Простите, вы ее друг?

– Я полагаю, что могу так назвать себя, – отвечал мистер Бэйсуотер. – Она просила позвонить ей, когда я буду в Нью-Йорке. Думаю, известие о ее болезни встревожит моего нанимателя, маркиза де Шассань – посла Франции. Я его личный шофер.

Миссис Шрайбер вспомнила собеседника и, опять прикрыв трубку, пересказала все супругу.

– Так пусть зайдет, – кивнул мистер Шрайбер. – Вреда от того не будет, а то еще и на пользу пойдет, заранее не скажешь. Проси.

Двадцать минут спустя мистер Бэйсуотер в элегантной габардиновой униформе, с фуражкой на отлете, появился на пороге Шрайберов и был немедля препровожден в комнату болящей. Миссис Баттерфилд, с самого начала болезни подруги почти непрерывно всхлипывающая, следовала за ним.

Миссис Харрис к этому времени могла сама есть – пила чай и ела хлеб с маслом или печенье, как будто не замечая того, что делает, и явно даже не узнавая окружающих.

А мистера Бэйсуотера привела в Нью-Йорк серьезная озабоченность: уже несколько дней в мягком гуле двигателя «роллс-ройса» ему слышался какой-то странный шум; нечуткое постороннее ухо могло бы и не заметить его, но для мистера Бэйсуотера он звучал как гром в летнюю грозу и буквально приводил в исступление. Для него была невыносима самая мысль о том, что что-то может случиться с «роллсом» – да еще с тем, который он имел честь и удовольствие лично выбрать и опробовать!

Все его умение, многолетний опыт и инстинкты шофера божьей милостью не позволили ему самому отыскать причину или хотя бы место неполадки, и оттого не было ему покоя. Поэтому он и пригнал машину в Нью-Йорк для более тщательного осмотра, с разборкой на сервисной станции «Роллс-Ройс». Он только что поставил лимузин в их гараж и надеялся, что беседа с миссис Харрис отвлечет его от мыслей о своей некомпетентности.

Но сейчас, когда он увидел бледный призрак, оставшийся от крепенькой бодрой женщины, увидел, как посерели и втянулись некогда румяные щечки-яблочки, как затуманились прежде веселые бойкие глазки, – все мысли о злополучных шумах в двигателе мгновенно оставили его, и впервые за много лет он ощутил необычную боль в сердце. Подойдя к постели, он осторожно присел и, явно сразу позабыв о присутствии Шрайберов и миссис Баттерфилд, взял руку больной в свою и проговорил, сбиваясь, как обычно от волнения, на кокнийский говорок:

– Ну, ну, Ада, что это такое? Не годится так-то. Что случилось, а?..

То ли знакомый выговор с проглатываемыми звуками, то ли что-то еще – что-то проникло сквозь окутавший миссис Харрис туман. Она приподняла голову и, увидев озабоченное лицо, вьющиеся седые волосы, почти патрицианский нос и тонкие губы, вымолвила слабым голосом:

– Привет, Джон. Каким ветром к нам?..

– Да я по работе, – ответил Бэйсуотер. – Вы сказали звонить вам, если буду в Нью-Йорке. Ну вот я и приехал, а мне тут и говорят, что с вами неладно. Что случилось-то?

Услышав их беседу, все прочие бросились к больной.

– О Ада, слава богу, тебе лучше! – кричала миссис Баттерфилд.

– Миссис Харрис, как чудесно! – восклицала миссис Шрайбер. – Ведь вам лучше, правда? Лучше?

А ее муж повторял:

– Миссис Харрис! Миссис Харрис! Послушайте! Послушайте, прошу вас! У нас для вас есть чудесные новости!..

Вид и голос мистера Бэйсуотера действительно помогли миссис Харрис прийти в себя – она вспомнила замечательную поездку с ним из Вашингтона в Нью-Йорк и еще более замечательную остановку в знаменитом придорожном ресторане, где подавали такой восхитительный суп из моллюсков с картошкой, луком-пореем и сметаной – «новоанглийскую устричную похлебку». Было бы хорошо, если бы миссис Харрис удалось задержаться на этих приятных воспоминаниях на более долгое время, но крики остальных присутствующих вернули ее к пережитому фиаско. Она спрятала лицо в ладонях и воскликнула:

– Нет, нет! Уйдите! Я – я не могу никого видеть! Я глупая старуха, которая вечно суется не в свое дело и губит все, к чему притронется… Пожалуйста, уходите!..

Но мистер Шрайбер теперь так просто не ушел бы. Он протолкался к постели и взмахнул руками:

– Но вы не понимаете, миссис Харрис! Пока вы были… ну, пока вам нездоровилось, случилось нечто важное! Нечто замечательное! Мы – усыновляем Генри! Он теперь – наш! Он останется с нами, если вы не против. Вы знаете, что мы любим его, а он нас. У него будет хороший дом и все, чтобы он вырос хорошим человеком!

Миссис Харрис была еще слишком больна, чтобы понять все, что говорил мистер Шрайбер, но уловила, что речь идет о Генри и что тон мистера Шрайбера радостный. Она отняла от лица ладони и уставилась на Шрайберов, походя сейчас на печальную обезьянку.

– Это все Генриетта, – объяснил мистер Шрайбер. – Она это придумала, и прямо на следующий день я поймал Кентукки и поговорил с ним. Он, в общем, не такой уж скверный тип, когда узнаешь его получше. Ну, просто не любит он детей, что уж тут поделаешь. И вбил себе в голову, что если его поклонники узнают, что он в разводе и что у него есть сын – наполовину англичанин, то они от него отвернутся. Так что я сказал ему, что если он не против, мы с Генриеттой хотели бы взять мальчика к себе и воспитывать как своего сына…

– Он сказал: «Старая стерва, влезла не в свое дело, – сказал он. – Забирайте щенка и везите его обратно в Англию», – проговорила миссис Харрис. – О своем собственном сыне.

– Вы не поняли, – покачал головой мистер Шрайбер. – Он не будет нам мешать. Все получается как нельзя лучше для всех. Мальчик – американский гражданин и имеет право быть здесь. Кентукки – его законный отец, это засвидетельствовано в архивах ВВС. Мы написали в Англию, чтобы нам выслали его свидетельство о рождении. Проблем не будет – ведь Клейборн на правах отца может потребовать, чтобы сын был с ним. Юристы подготовят документы об усыновлении, и мы их сразу же подпишем.

В этот раз миссис Харрис как будто поняла.

– Вы уверены? – спросила она. – С вами ему будет хорошо.

– Конечно, уверены! – воскликнул мистер Шрайбер, довольный, что до нее наконец дошло. – Говорю вам, этот тип был счастлив избавиться… то есть я хочу сказать, он был рад, что мальчик будет жить с нами.

Миссис Шрайбер поняла, что на первое время для миссис Харрис новостей достаточно, подтолкнула мужа локтем и сказала:

– Мы расскажем все подробно попозже, Джоэль. Сейчас, вероятно, миссис Харрис хотела бы немного поговорить со своим другом.

Мистер Шрайбер – киномагнат, детектив и прокурор – проявил себя еще и послушным мужем.

– Конечно, конечно, – поспешно согласился он. – Мы вас оставляем…

Когда они вышли (миссис Баттерфилд тактично последовала за ними), мистер Бэйсуотер промолвил:

– Ну вот. Кажется, все устроилось?

Остатки черной волны разочарования нахлынули на миссис Харрис – слишком долго жила она в мире иллюзий и слишком резким и грубым было пробуждение к реальности, которое привело ее к болезни.

– Я все-таки дура, – вздохнула она. – Я влезла в чужие дела, я всем причинила только хлопоты и неприятности. И еще имела наглость утверждать, что мигом разыщу в Америке отца Генри. И что из этого вышло?..

Мистер Бэйсуотер потянулся, чтобы успокаивающе похлопать ее по руке и с удивлением обнаружил, что все еще держит ее ладонь, так что он просто слегка сжал ее руку и ответил:

– Полноте, Ада. Вы нашли ему не одного, а целых двух отцов за ту же цену – неплохой, по-моему, результат.

Тень улыбки мелькнула на лице миссис Харрис, но она не могла так вот сразу отбросить свою скорбь и чувство вины.

– Но ведь все могло кончиться и очень плохо, – возразила она, – если бы не миссис Шрайбер. Что бы тогда стало с мальчиком?..

– А что стало бы с ним, если бы не вы? – ответил мистер Бэйсуотер и улыбнулся ей.

Миссис Харрис улыбнулась в ответ.

– Что привело вас в Нью-Йорк, Джон? – спросила она.

Мистер Бэйсуотер вспомнил о своих проблемах и даже вздрогнул. Потерев лоб, он озабоченно сказал:

– Это все мой «роллс». Там начался какой-то шум, а в чем дело, никак не найду. Я прям спятил… то есть, – поправился он, заметив, что опять сбился на кокни, – я хочу сказать, я потерял душевное равновесие, пытаясь найти причину. Уже целую неделю я пытаюсь определить ее, однако, увы, безрезультатно. Я теперь точно знаю, что дело не в коробке передач, не в глушителе и не в воздушном фильтре. Я перебрал задний мост, и ничего не нашел. Проверил всю гидравлику, разобрал двигатель. Головка распределителя не виновата, и с водяным насосом все в порядке. Иногда, бывает, слегка пощелкивает ремень вентилятора, но в данном случае он ни при чем.

– А что за звук? – поинтересовалась миссис Харрис, лишний раз доказывая, что она была из тех женщин, которые способны показать интерес и к мужским проблемам.

– Н-ну… это не стук и не щелчки, и я бы не назвал это ни побрякиванием, ни скребущим звуком, ни скрипом, ни писком, ни треском, – объяснил мистер Бэйсуотер, – но звук есть, я его все время слышу. А ничего подобного в «роллс-ройсе» быть слышно не должно – во всяком случае в моем «роллс-ройсе». Это как будто где-то под сиденьем, но не совсем, а как бы позади; и признаюсь, это буквально сводит меня с ума. Словно бы Всевышний говорит мне: «Ты впал в гордыню, утверждая, что твой автомобиль совершенен; так вот, я тебе покажу твое “совершенство”! Ну-ка, сможешь ли ты с этим разобраться, мистер зазнайка?..» Вы понимаете – не то чтобы я в самом деле был таким уж гордецом и зазнайкой, просто я по-настоящему люблю «роллс-ройсы». Я в жизни не любил ничего другого. Всю свою жизнь я мечтал найти действительно совершенный «роллс-ройс», и эта машина была совершенством – до недавних пор.

Пожилой шофер так очевидно расстроился, что миссис Харрис даже позабыла на время о своих горестях и попыталась найти что-то, что могло бы утешить его – как он только что утешил ее. Было что-то… какое-то давнее воспоминание… да!

– Несколько лет назад, – сказала она, – я ходила убираться к одной даме. Такая была типичная богатая стерва… Так вот у нее тоже был «роллс-ройс», и вот как-то раз, помню, она говорит своему шоферу: «Джеймс, в машине, позади, что-то дребезжит. Исправьте это, пока у меня не случился нервный срыв!» И бедняга чуть не спятил, покуда пытался найти, в чем там было дело. Он два раза кряду разобрал всю машину до винтика и снова собрал, и потом только случайно наткнулся на ту штуку. И знаете, что это было?

– Нет, – отозвался мистер Бэйсуотер заинтересованно. – И что же?

– Одна из ее заколок для волос! Она выскользнула и упала за сиденье. Конечно, в вашей машине такого случиться не могло, ведь маркиз заколок не носит…

Мистер Бэйсуотер, как обычно при волнении, сбился на кокни – и в этот раз это был самый сочный кокни, какой когда-либо слышала от него миссис Харрис.

– Ах же ж ты, боже ж ты мой, господи! – воскликнул он. – Чтоб ей так пусто было, заразе! – и на лице его написалось выражение приговоренного к казни, только что услыхавшего о помиловании. – Я думаю, вы в точку попали! Маркиз-то, ясно-дело, заколок не носит, а вот вез я той неделей мадам Могаджибх, жену сирийского посла, с приема к ей домой, так она-то была ими утыкана, что твой еж. Черные такие, здоровенные заразы. Ада, милочка, вот ваш поцелуй, который вы тогда на пароходе не получили!.. – и он нагнулся и запечатлел на лбу миссис Харрис звучный поцелуй. Затем он поднялся и заявил: – Немедленно отправляюсь искать ее. До встречи! – и выбежал из комнаты.

Предоставленная самой себе, миссис Харрис некоторое время размышляла о стремлении к совершенству, которое, похоже, заложено в людях и которое было в данном случае представлено огорчением мистера Бэйсуотера неполадками в лучшей в мире машине. Впрочем, вполне вероятно, думала она, что истинное и полное совершенство – достояние лишь Того, Кто бывает порой благосклонен к смертным, порой – не особенно, а иногда явно ревнует к их попыткам достичь совершенства…

Может быть, и она хотела слишком многого? «Да! – ответил ей с пылом внутренний голос. – Слишком многого!» Она попыталась сыграть не просто роль доброй феи-крестной, но почти что роль самого Господа Бога – и была за то наказана. А затем она вновь вспомнила свое чудесное платье – платье, которое некогда было столь прекрасным, а затем было изуродовано безобразной дырой, прожженной в нем. Да, платье погибло, но у нее осталось нечто большее и лучшее – друзья, которых она встретила во время своего парижского приключения.

Поняв это, она поняла и другое – пусть она не добилась успеха в попытке воссоединить Генри с его отцом, провалом ее американская миссия не закончилась. Ничто в этой жизни не может быть совершенным, полный успех недостижим – но чаще всего мы вполне можем удовольствоваться и меньшим, и, вероятно, это – один из основных уроков в нашей жизни. Вот и сейчас – малыш Генри был вне досягаемости мерзавцев Гассетов и получил приемных родителей, которые его полюбили и помогут ему вырасти хорошим человеком; а сама она узнала и полюбила новую страну и новый народ. Безусловно, жаловаться на судьбу, получив от нее такие подарки, было бы черной неблагодарностью. Шрайберы счастливы, счастлив Генри – да как смеет она, Ада Харрис, чувствовать себя несчастной только потому, что не сбылась буквально ее тщеславная мечта?

– Вот что, Ада Харрис, – обратилась она к себе, – стыдно тебе должно быть! Разлеглась тут, валяешься, словно тебе делать больше нечего! – и уже вслух позвала: – Ви!

Миссис Баттерфилд, чуть ли не прыгая от радости, влетела в комнату подобно ликующему гиппопотаму.

– Ты меня звала, милочка? – пропыхтела она. – Слава тебе, господи, – да ты снова на себя похожа!

– Дорогая, как насчет чашечки чаю? – сказала ее подруга. – Мне пора вставать.

22

Очарование раннего нью-йоркского лета, с девушками в легких летних платьях, парками в цвету и ясным солнечным небом сменилось тяжкой сырой жарой июля. Домашнее хозяйство Шрайберов работало как часы – прислуга, обученная миссис Харрис, не знала упущений. Формальности усыновления Шрайберами Генри были завершены, и мальчик полноправно водворился в их дом. Близились два события, по поводу которых надо было что-то предпринимать. Первым был сезон отпусков, когда происходит массовый исход ньюйоркцев из потного, задыхающегося города в горы или на побережье, а вторым – 17 июля, дата истечения срока виз миссис Харрис и миссис Баттерфилд.

Мистер и миссис Шрайбер долго обсуждали этот вопрос между собой, и вот как-то вечером миссис Харрис с подругой попросили зайти в кабинет хозяина, где супруги сидели рядышком с важным и озабоченным видом.

– Дорогие миссис Харрис и миссис Баттерфилд, – начала миссис Шрайбер, – присядьте, прошу вас. Нам надо кое-что обсудить.

Англичанки переглянулись и осторожно присели на краешки стульев.

– Мы с мистером Шрайбером, – продолжила хозяйка, – сняли на лето небольшой коттедж у моря в штате Мэн. Мистер Шрайбер очень устал за несколько месяцев работы по реорганизации его компании, и мы хотели бы просто отдохнуть в покое, без всяких особенных развлечений. Мы, безусловно, можем оставить квартиру на прислугу, но, возможно, вы согласились бы поехать с нами в Форест-Харбор, приглядеть за Генри и нами?.. Мы, право, были бы счастливы…

Подруги опять переглянулись, и мистер Шрайбер поспешно сказал:

– О визах не беспокойтесь – вам их продлят еще на полгода, у меня есть связи в Вашингтоне. Я это в любом случае намеревался сделать.

– А осенью, когда мы вернемся в Нью-Йорк, – продолжила его жена, – вы, может быть, останетесь с нами еще на некоторое время… – и быстро добавила: – Признаться, мы надеялись уговорить вас остаться с нами навсегда. Понимаете, Генри вас обеих любит, и – и мы тоже, и потом – я хочу сказать, мы обязаны вам и вряд ли когда-нибудь сможем рассчитаться с вами за все, что вы для нас сделали. Если бы не вы, у нас никогда не было бы Генри, а он уже значит для нас больше, чем мы могли бы выразить словами. Господи, да мы просто не хотим расставаться с вами! Вам не надо будет много работать, и вы сможете жить с нами. Вы останетесь? Вы поедете с нами в Мэн?..

В наступившем молчании подруги переглянулись в третий раз, и подбородки миссис Баттерфилд задрожали; миссис Харрис, однако, как и подобает капитану команды, сдержалась – хотя и ее тронула просьба хозяйки.

– Господь вас благослови за вашу доброту, – промолвила она, – мы с Вайолет только об этом и говорили в последние дни. Нам так жаль – но мы не можем остаться, правда не можем!

Мистер Шрайбер был весьма удивлен.

– Говорили в последние дни?.. Но ведь мы вам только что это сказали. Мы и сами-то не знали буквально до вчерашнего дня…

– Но мы видели, к чему все идет, – объяснила миссис Харрис, а миссис Баттерфилд вытерла глаза уголком фартука и пробормотала: «Милые, добрые люди!..»

– Вы хотите сказать, что знали про дом на побережье и про то, что мы попросим вас поехать с нами? – удивленно спросил мистер Шрайбер.

Миссис Харрис безо всякого смущения пояснила:

– Ну, в доме новости не утаишь. У стен, как говорится, и то уши есть. О чем еще говорить в общей гостиной на нашей половине, как не о том, что делается на хозяйской?..

– Так вы не останетесь? – спросила миссис Шрайбер с несчастным видом.

– Голубушка, – мягко сказала миссис Харрис, – чего бы мы только ни сделали, чтобы отблагодарить вас за то, что вы были так добры к нам, и за то, что вы дали Генри дом и шанс в жизни!.. Но мы все обсудили – мы не можем, просто не можем.

Видя, как расстроилась его супруга, мистер Шрайбер спросил:

– Но в чем же дело? Вам не нравится Америка?

– Боже упаси! – воскликнула миссис Харрис. – Тут чудесно! Наверно, во всем мире лучше места не найти – правда, Ви?

Взволнованная миссис Баттерфилд могла лишь покивать в ответ.

– Но что тогда? – настаивал мистер Шрайбер. – Если дело в деньгах, мы могли бы…

– Деньги! – замахала руками миссис Харрис. – У нас их уже больше чем нужно! Мы не возьмем у вас больше ни пенни. Просто – просто мы соскучились по дому.

– Соскучились! – эхом повторил мистер Шрайбер. – Но у вас тут есть всё! В чем дело?

– Вот именно, – попыталась объяснить миссис Харрис, – у нас есть все. А мы скучаем по малости, которая была у нас дома. Нам пора. Мы – мы должны ехать.

И неожиданно, так, словно эти слова вырвались из самой глубины ее сердца, она воскликнула:

– Пожалуйста, не просите нас остаться и не спрашивайте, почему мы хотим уехать!..

Ну как могла она объяснить – даже Шрайберам, которые сами жили в Лондоне и любили его, – как хочется им вернуться в этот огромный, неспешный, широко раскинувшийся серый город, где они родились и прожили всю жизнь?

Стеклянные громады нью-йоркских небоскребов уводят ваши глаза к небу, непередаваемый и неповторимый уличный шум, непрестанное движение в каньонах улиц будоражат и волнуют, роскошные и яркие театры, магазины и супермаркеты поражают воображение. Но как объяснить тоску по серым и бурым зданиям, которые бесконечными рядами теснятся вдоль улиц, по этим улицам, вливающимся в маленькие, уютные тихие площади, обсаженные деревьями, или по другим улицам, где каждый из домов[31] был выкрашен в свой цвет?

Как объяснить друзьям, что они соскучились по спокойной и уютной, хотя и далеко не красивой лондонской улочке Уиллис-Гарденз, по цоканью копыт лошади цветочника в утренней тишине, по улочке, где даже проезжающее такси становится почти событием?

Могли ли сравниться суета, шум и спешка делового, сияющего неоном Нью-Йорка, в котором им повезло прожить полгода, с удовольствием от чашки чая на тесной кухоньке лондонской полуподвальной квартиры?

И уж никак нельзя было, не обижая Шрайберов, сказать им, что подруги соскучились по своей работе в качестве приходящей прислуги.

В Лондоне каждый день приносил что-то новое – приключение, сплетню, слух. Случалось хорошее и плохое: подруги радовались и огорчались, обсуждали своих клиентов. А их у каждой было не по одному и не по два, а не меньше чем по дюжине – каждый со своим характером, темпераментом, со своими жизненными обстоятельствами, надеждами, тревогами, проблемами и устремлениями, провалами и победами. Каждому уделялось по часу-два (не каждый, конечно, день). Поэтому у каждой из подруг было, можно сказать, не по одной, а по целой дюжине интересных жизней – ведь их клиенты доверяли им все свои секреты, как водится это между лондонскими приходящими уборщицами и их нанимателями.

Какова новая девушка майора Уоллеса – как он уверял, его кузина, только что из Родезии, хотя уж кто-кто, а миссис Харрис точно знала, что майор только позавчера познакомился с ней в «Антилопе», с какими новыми причудами и требованиями графини Вышинской придется бороться – весело, но бескомпромиссно – все это было интересно. А если, к примеру, «Экспресс» публиковал пикантную скандальную историю о том, как лорд Какеготам был застигнут супругой весьма ин флагранте[32] с Памелой Такойто посреди пальм в кадках на майской ярмарке, – на другой день, убираясь у миссис Ффорд Ффулкс, известной своими двойными «ф» и остроумием разведенной светской дамы, которая не пропускала никаких интересных событий, миссис Харрис имела возможность выслушать историю со всеми подробностями и в том виде, в каком она имела место в действительности, а не в том, в каком были вынуждены изложить ее связанные условностями и цензурой светские хроникеры.

А еще был среди клиентов миссис Харрис некий мистер Александр Хироу, который путался с дýхами, призраками и полтергейстом и держал загадочную лабораторию на задах своего дома на Итон-Мьюз. Миссис Харрис его берегла и лелеяла, хоть и побаивалась. Но, согласитесь, как это здорово – быть на короткой ноге с тем, кто, в свою очередь, на короткой ноге с потусторонними существами!

Даже такие, казалось бы, мелочи, как то, удастся ли мистеру Пилкертону отыскать свой паричок, которым он прикрывал растущую лысинку и который с пьяных глаз запихал невесть куда, или самочувствие оранжевого карликового пуделя Уодхэмов – эта симпатичная и дружелюбная собачка вечно чем-то хворала, – или, скажем, успеют ли сшить новое платье к Охотничьему балу для леди Дант, – даже такие пустяки делали каждый день интересным.

А как приятно было порой дать от ворот поворот зарвавшемуся клиенту, не угодившему им или нарушившему какую-нибудь из заповедей профсоюза уборщиц, и как интересно было потом выбирать себе нового клиента на место неудачника! Последняя процедура включала звонок в контору по найму или в «Юниверсал Аунтс»[33], допрос претендента и, наконец, волнующий визит в новый дом, кладезь новых сплетен и сокровищницу вещей, за которыми надо было ухаживать.

Что могло сравниться со всем этим – даже в Нью-Йорке, величайшем городе мира?..

Их влекли домой – пустяки. Мелочи. Никогда они не видели, например, столь богатого выбора столь привлекательных продуктов, как в американских супермаркетах, – но никогда не видели они и столь безличных, можно сказать бездушных магазинов, как эти супермаркеты. Каждая отбивная, каждый листик латука, каждая вымытая до блеска морковка лежали на прилавках в своих целлофановых саванах – стерильные, надраенные, спеленатые пластиком, взвешенные и оклеенные ярлычками – и нетронутые человеческими руками. А подруги скучали по зеленной лавке Уорблза на углу, с корзинами, из которых на покупателей глядела чуть подвядшая зелень, какие-то задумчивые капустные кочаны, сонные морковки и чуть перезрелая брюссельская капуста, но тут чудесно пахло: не пластиком, а пряностями, землей и чем-то очень домашним – а надо всем царил сам мистер Уорблз. Соскучились они и по своему мяснику, мистеру Хэггеру, – им хотелось видеть, как он ловко отрезает ломоть мяса, шлепает его на чашку весов: «Вот, соседушка, лучший английский барашек, какого вам только доводилось пробовать! Один фунт два с половиной пенса, пожалста!» – и заворачивает покупку в лист газеты месячной давности и подает, перегнувшись через прилавок, словно вручает бесценный дар.

Подругам довелось отведать все лакомства Нью-Йорка. Они сиживали у Чайлдза, заказывая блинчики с кленовым сиропом, которые миссис Харрис возлюбила всем сердцем, закусывали в кафе-автоматах, где сверкающие хромом и никелем роботы чудесным образом выдавали кофе в стаканчиках и булочки, даже сподобились есть за длинными стойками аптеки, где продавцы в профессионально белоснежных комбинезонах пускали шипучие струи содовой воды в шоколадный сироп и сооружали трех- и четырехэтажные сандвичи королевской пышности. Но наши дамы родились и выросли там, где слышался перезвон лондонских колоколов, Лондон подходил им, как подходит нам уютное, привычное ношеное платье, – и они тосковали по гулу голосов и звону посуды в Корнер-хаус, по теплому острому аромату в лавочке, где продавали жареную рыбу с картошкой и пикулями.

Здесь они захаживали пропустить стаканчик в бары на Лексингтон-авеню и 3-й авеню – великолепные, сверкающие позолотой на черном дереве и зеркальными стеклами, и в каждом можно было вдобавок бесплатно посмотреть телевизор. Но миссис Харрис и миссис Баттерфилд больше была по душе душноватая, неряшливая, старинная «Корона» в двух шагах от дома, где они, бывало, беседовали за кружкой пива или за капелькой джина, или играли в дартс[34].

Нью-йоркские полицейские были крепкими рослыми парнями, в основном ирландцами – но тем не менее куда им было до славных лондонских бобби! Миссис Харрис не раз вспоминала, как останавливалась поболтать о местных происшествиях и сплетнях с констеблем Хутером, который был не только стражем порядка, но и чем-то вроде районного психолога.

Звуки, запахи и ритмы, небо, закаты и дожди в Лондоне тоже были не такими, как в великолепном Нью-Йорке, и подругам страшно не хватало всего этого. Господи, миссис Харрис тосковала даже по «гороховому супу» – непроглядному лондонскому смогу, в котором бродишь, задыхаясь и сбиваясь с пути.

Но как объяснить все это Шрайберам?..

Впрочем, похоже, что Шрайберы, которые, конечно, помнили свою счастливую лондонскую жизнь, оказались достаточно чуткими, потому что они, увидав слезы в глазах миссис Харрис, ни о чем более не спрашивали. Мистер Шрайбер только вздохнул и промолвил:

– Ну что ж, если вам надо ехать – значит, надо. Я все устрою.

23

Конечно, для такого порта, как Нью-Йорк, отплытие большого трансатлантического лайнера – не бог весть какое событие. Такие гигантские корабли уходят отсюда не реже раза в неделю. И все-таки есть в этом нечто волнующее – в особенности если речь идет о самом большом из судов, когда-либо бороздивших моря, – о «Куин Элизабет».

И тем более летом, когда американцы устремляются в Старый Свет в отпуск. Порт бурлит, а все подъезды к причалу номер девяносто, что располагается рядом с эстакадой на 50-й улице, забиты желтыми такси и роскошными лимузинами, подвозящими пассажиров и их багаж. Суетятся пассажиры, провожающие и носильщики, а на борту судна шумит что-то вроде огромного прощального приема, правда, разбитого на кусочки стенами кают, салонов и коридоров. В каждой каюте отъезжающие на прощание угощают пришедших их проводить друзей шампанским, виски и тартинками.

Есть особое, заразное веселье в этих прощаниях – именно в них особенно проявляется беззаботный отпускной дух. Он царил повсюду на «Куин Элизабет» в этот день, 16 июля, – но нигде не ощущался сильнее, чем в заставленной букетами орхидей и роз каюте А-59, самой лучшей и самой большой каюте туристического класса. Здесь в три пополудни, за два часа до отплытия, миссис Харрис и миссис Баттерфилд принимали тех, кто пришел проводить их.

Репортеры обычно не заходят на туристскую палубу, сосредотачиваясь на знаменитостях, которых, конечно же, следует искать в каютах люкс и первом классе. На сей раз им не повезло – самое интересное общество оказалось именно здесь, в турклассе. Общество, собравшееся на проводы двух уборщиц, не только включало весьма интересных людей, но было и весьма разнородным. Так, здесь присутствовал посол Франции в США, маркиз Ипполит де Шассань, в сопровождении своего личного шофера мистера Бэйсуотера из Бэйсуотера, Лондон.

Попади сюда репортеры, они, конечно же, заметили бы и мистера Джоэля Шрайбера, президента Североамериканской корпорации кино и телевидения, недавно прославившейся подписанием десятимиллионного контракта со знаменитым Кентукки Клейборном. Президент «Нортамерикан» явился сюда с супругой Генриеттой Шрайбер и недавно усыновленным Генри Браун-Шрайбером, приятным молодым человеком почти уже девяти лет.

Так что очень даже хорошо, что никого из журналистов нелегкая не занесла на туристскую палубу, не то не миновать бы вопросов о том, каким это образом сын лорда Дартингтон-Стоу, внук маркиза де Шассань, чье прибытие в Штаты не так давно было отмечено рядом публикаций с фотографиями, превратился вдруг в приемного сына киномагната.

Присутствовали тут и мистер Грегсон, мисс Фитт и миссис Ходж – соответственно камердинер, горничная и кухарка Шрайберов, прошедшие школу Идеальной Прислуги у отъезжающих дам.

Наконец, дополняли общество несколько Джорджей Браунов из Нью-Йорка, которые успели привязаться к миссис Харрис и кого за время своих поисков она включила в число своих друзей. Был здесь мистер Джордж Браун – зазывала из балаганчика в нарядном костюме и с яркой ленточкой вокруг тульи канотье; пришел капитан Джордж Браун – повелитель буксира «Сёббхан О’Рьян», с выпирающими из-под воскресного пиджака мышцами, – он вел за собой свою миниатюрную супругу; прибыл элегантный мистер Джордж Браун из фешенебельного особняка Грейси; двое Браунов из Бронкса; скучающий по Лондону и временам боевого товарищества шоколадный Браун из Гарлема; наконец, Джордж Браун с Лонг-Айленда и целое семейство Браунов из Бруклина.

Имя подлинного отца Генри решено было сохранить в секрете, но миссис Харрис сообщила о благополучном завершении поисков, так что Брауны не только провожали ее, но и отмечали успех.

Если бы миссис Харрис и ее подруга попытались держать в руках все подаренные им цветы, они бы не устояли под весом многочисленных букетов. В конце концов миссис Харрис с присущим ей пониманием тонкостей протокола решила, что они будут держать цветы, подаренные маркизом де Шассань, – белые орхидеи, перевязанные сине-бело-красными ленточками, цветами Франции, Великобритании и Соединенных Штатов. Вокруг сновали официанты, разливая шампанское и обнося гостей подносами с канапе.

В подобных случаях, надо сказать, без выпивки – прежде всего игристого вина – не обойтись, потому что собравшиеся не знают, о чем говорить и начинают просто повторять одно и то же.

Так, мистер Шрайбер в десятый раз говорил маркизу:

– Парнишка станет чемпионом, точно вам говорю. У него глаз как у Бейба Рута. Позавчера делаю синкер[35], думаю – ему не взять. Знаете, что он?

– Нет, – признался маркиз.

– Он резанул не хуже Ди Маджо[36] и закинул яблочко прямиком в следующую точку. Каково?

– Поразительно, – согласился маркиз, который не понял ни единого слова, кроме того, что Генри, по всей видимости, снова совершил нечто замечательное. Памятуя, что сам президент США был впечатлен спортивными успехами мальчика, это было вполне логичным предположением.

– Передавайте привет Лестер-сквер, – говорил мистер Джордж Браун из Гарлема. – Как-нибудь я еще приеду туда. У вас хорошо относились к нам во время войны.

– Если когда наткнусь где на того Джорджа Брауна, который бросил пацана, врежу ему просто на счастье, – обещал зазывала Браун с Кони-Айленда.

– Вы доброе дело сделали, – снова и снова хвалил бруклинский Браун.

– Как-нибудь непременно навестим вас, – обещали Брауны из Бронкса.

– Наверно, в «Быке» и у Уайта все по-старому, – вздыхал ностальгически Браун из особняка Грейси. – Они, слава богу, не меняются…

– Дорогая, – в четвертый раз говорила миссис Шрайбер, – помашите рукой нашему дому на Итон-сквер. Интересно, кто теперь там живет?.. – а потом, вспоминая славное времечко, когда жизнь была гораздо проще, она добавила: – Быть может, вы даже будете у них прибираться. Я никогда не забуду, сколько вы для нас сделали! Пожалуйста, напишите нам, как у вас дела!..

Бэйсуотер долго молча стоял в сторонке, потому что никак не мог подойти к англичанкам – их все время обнимал малыш Генри, который больше не выглядел таким уж малышом, потому что его тело стало догонять в пропорциях голову, да и взгляд больше не был грустным. Кроме того, вокруг суетились все прочие.

Все-таки ему удалось перехватить взгляд миссис Харрис и, приподняв бровь, повести плечом в сторону двери. Миссис Харрис поняла и, выскользнув из своего окружения, вышла в коридор.

– Держи оборону, – шепнула она миссис Баттерфилд, выходя, – надо пойти взглянуть, что с чемоданами.

– Но ты же не станешь сходить на берег? – встревоженно спросила подруга, но миссис Харрис уже вышла.

В коридоре тоже слышался звон бокалов, смех, веселые голоса – во всех каютах отмечали прощание.

– Уф, – сказала миссис Харрис, – уж думала, так и не удастся спросить вас. Это все-таки была шпилька?

Вместо ответа мистер Бэйсуотер выудил из кармана и вручил миссис Харрис пакетик. В нем оказался флакончик одеколона – достойный шофер, надо сказать, впервые в жизни купил и вдобавок подарил даме нечто подобное, – а к горлышку флакона была прикреплена аптечной резинкой гигантская шпилька самого зловещего вида.

Миссис Харрис осмотрела сие изделие.

– Боже правый, – сказала она, – ну и здоровущая!

Мистер Бэйсуотер кивнул.

– Вот так и бывает, – заметил он, – попадает такая штуковина в честный «роллс» и давай дребезжать, будто машина разваливается. Я никогда и не стал бы ее искать, если бы не вы. Так что это вам.

– Спасибо, Джон, – растроганно сказала миссис Харрис. – А заколку я сохраню на память. Но не пора ли нам вернуться в каюту?..

Но мистер Бэйсуотер еще не закончил. Смущенно он пошарил в карманах и наконец сказал:

– Э-ээ… Ада, я хотел дать вам еще кое-что. Если вы не возражаете.

С этими словами он вынул из кармана руку, раскрыл ее и показал миссис Харрис нечто, хорошо ей знакомое. Она догадалась и о том, какая последует просьба.

– Это ключи от моего дома, – пояснил мистер Бэйсуотер. – Я просто подумал – вдруг у вас найдется минутка заглянуть ко мне. Просто проверить, все ли в порядке. Это номер шестьдесят четыре по Уилмотт-Террас, Бэйсуотер-Роуд. В Бэйсуотере.

Миссис Харрис посмотрела на ключи и ощутила странное теплое чувство, которого ей не приходилось испытывать, пожалуй, с тех пор, как она была еще почти девочкой.

Мистер Бэйсуотер тоже чувствовал себя немного не в своей тарелке и даже слегка вспотел. Никто из них не думал сейчас о символическом значении вручения ключей, но оба ощущали странно-приятное чувство.

Миссис Харрис приняла ключи – они были очень теплыми от руки мистера Бэйсуотера.

– Договорились, – сказала она. – Спорю, что за это время квартирка-то как следует запылилась. Не возражаете, если я там немного приберусь?

– О, я не имел в виду это, – поспешно сказал мистер Бэйсуотер. – Я бы не осмелился обратиться к вам с такой просьбой. Просто – я хотел, чтобы вы заглядывали ко мне по случаю. Я бы тогда знал, что с моим домом все в порядке.

– Вы ведь еще долго будете в отъезде? – спросила миссис Харрис.

– Не так уж долго. Я приеду через полгода. Я уже сообщил маркизу, что намерен уйти.

Миссис Харрис была поражена.

– Уйти?! Что это с вами? Как же маркиз?..

– Он отнесся с пониманием, – несколько загадочно ответил шофер. – И потом, я порекомендовал ему своего знакомого. Хороший водитель.

– Но машина! – воскликнула миссис Харрис. – Вам ведь придется оставить ее здесь!

– Вероятно, следует научиться смотреть на вещи проще, – пожал плечами мистер Бэйсуотер. – История с заколкой меня кое-чему научила. И потом, я все равно уже подумывал о пенсии. Я накопил достаточно денег, чтобы обеспечить себя. А если я пробуду тут слишком долго, то начну тосковать по Бэйсуотеру…

– Это как у меня с Уиллис-Гарденз, – кивнула миссис Харрис. – Как вспомню – занавески задернуты, вечер, мы с миссис Баттерфилд чай пьем… Нигде не найти ничего подобного, – неожиданно для себя заключила она.

– Смогу ли я увидеться с вами по возвращении? – спросил мистер Бэйсуотер.

Вопрос свидетельствовал о смятении его чувств – ключи-то она уже взяла!

– Конечно, если заглянете ко мне, – так же ненатурально ответила миссис Харрис, сжимая ключи. – Я живу в номере пять по Уиллис-Гарденз, Баттерси. К семи я обычно уже дома. Кроме четверга, по четвергам мы с миссис Баттерфилд ходим в кино… Но если вы черкнете мне открыточку, кино можно и перенести.

– Не беспокойтесь, – ответил мистер Бэйсуотер. – Напишу непременно. А теперь, наверное, пора вернуться в каюту?..

– Да, наверное.

Они пошли в каюту. Миссис Харрис сжимала в руке залог того, что в недалеком будущем она вновь встретится с ним. А пустой теперь карман мистера Бэйсуотера гарантировал, что пройдет не так много времени и он увидит ее у себя дома.

В каюте мистер Шрайбер как раз заканчивал задавать Генри вопросы, которые долженствовали показать маркизу, как успешно развивается мальчик. Миссис Харрис вдруг словно впервые увидела, что Генри подрос и окреп, а постоянное ожидание оплеухи исчезло из его глаз. Генри никогда не был трусом – просто он всегда ждал худшего и редко обманывался в своих ожиданиях. Прошло совсем мало времени, и он стал нормальным здоровым мальчиком, и было видно, что он собирается уже начать превращение в мужчину. Миссис Харрис не привыкла возносить благодарственные молитвы – ее отношения со Всевышним были запутанными и менялись от случая к случаю, но сейчас Он как будто вел себя правильно и был добр и великодушен. И Ему – которого она представляла себе таким, каким Его обычно изображают на религиозных открытках, доброму седому бородачу, – она сказала про себя: «Спасибо!»

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спрашивал между тем мистер Шрайбер.

– Бейсболистом! – отвечал Генри.

– Каким именно? – уточнил приемный отец.

– Средним подающим! – после короткого размышления ответил Генри.

– Центровым подающим, – поправил мистер Шрайбер. – Правильно, Генри. Все великие игроки так играли – Рут, Кобб, Ди Маджо, Мейзел. А за какую команду хочешь играть?

Генри и тут знал правильный ответ.

– За «Нью-Йорк Янкиз», конечно!

– Видали? – гордо сияя, спросил мистер Шрайбер. – Уже настоящий американец!

Раздался тройной гудок. По коридору прошел стюард, звоня в гонг и выкликая:

– Провожающих прошу сойти на берег!..

Гости двинулись к выходу, сопровождаемые всхлипывающей миссис Баттерфилд. Прощания зазвучали с удвоенной силой.

– До свидания, миссис Харрис! – крикнула миссис Шрайбер. – Храни вас Бог! Не забудьте посмотреть, кто теперь живет в нашем доме!..

– До свидания, мадам! – сказал маркиз, склоняясь к руке миссис Харрис и щекоча ее усами. – Вы должны быть очень счастливы – потому что приносите счастье другим, включая, должен заметить, и меня. А проделка все-таки вышла отменная! И я всем сказал, что мой внук вернулся к отцу в Англию, так что проблем больше быть не должно.

– До свидания! Будьте счастливы! – закричали все Брауны.

– До свидания, будьте счастливы! – повторил за ними мистер Шрайбер. – Если вам что-то будет нужно, позвоните мне. Не забудьте, у нас и в Лондоне есть филиал. Они смогут помочь вам в любой момент.

Генри застенчиво подошел к ним – он был все-таки еще мальчиком и сильные чувства смущали его. Он не знал, что будет с ним в будущем, но сомнений в настоящем у него не было – так же как он не намерен был забывать, что эти две пожилые женщины спасли его, хотя он мало-помалу начал забывать о жизни у Гассетов.

Но миссис Баттерфилд не была намерена стесняться. Она сгребла Генри в охапку, прижав к своему могучему корпусу и тем самым создав мальчику некоторые трудности с дыханием, пока обнимала его и всхлипывала. Наконец, миссис Харрис остановила ее.

– Довольно, милочка. Не увлекайся. Он больше не малыш – смотри, он уже мужчина!

Этими словами она заслужила едва ли не бóльшую благодарность Генри, чем его спасением. Он подбежал к ней и, обхватив ее шею, прошептал:

– До свидания, тетя Ада. Я тебя люблю!..

Это были последние слова, сказанные при расставании. Все вышли и стояли на краю пирса, пока огромный лайнер осторожно выходил в Норс-Ривер. Блестели в лучах жаркого июльского солнца надраенные бронзовые ободки иллюминаторов, тысячи пассажиров усеивали белоснежные палубы и надстройку. Где-то среди точек, которыми стали лица пассажиров, были и точки, которых звали Ада Харрис и Вайолет Баттерфилд.

Гигантский лайнер еще трижды пробасил сиреной, прощаясь, и маркиз Ипполит де Шассань произнес вслед ему напутственную речь.

– Будь моя воля, – сказал он, – я поставил бы где-нибудь на площади памятник таким женщинам, ибо они – подлинные героини нашей жизни. День за днем делают они свою работу, борются с бедностью и одиночеством, стремясь сохранить себя и поднять семью, – и сохраняют способность смеяться, улыбаться и мечтать, – маркиз помедлил минуту, собираясь с мыслями, и закончил: – И вот поэтому я воздвиг бы памятник в их честь. Памятник их мужеству в достижении мечты, памятник романтическому духу и стремлению к прекрасному. Ибо вы видите сами плоды этих мечтаний.

«Куин Элизабет» снова загудела – сейчас она плыла бортом к пристани на самой середине Норс-Ривер. Буксиры отошли, огромные винты вспенили воду за кормой и судно заскользило к океану. Маркиз снял шляпу.

В это время миссис Харрис и миссис Баттерфилд с покрасневшими от слез глазами вернулись в каюту. Почти тотчас к ним постучался стюард.

– Здравствуйте, меня зовут Твигг, и я ваш стюард, – представился он. – Стюардессу зовут Эванс. Она сейчас к вам зайдет, – он уставился на цветы, которыми была завалена каюта, и пробормотал с великолепным выговором кокни: – Бо-ожже пра-авый, да тут никак помер кто!..

– Ну-ка, – ответила миссис Харрис, – придержите язычок, не то кто-то и вправду помрет! Эти цветы от посла Франции, чтоб вы знали!

– Ого-го!. – воскликнул стюард, услыхав родной говор. – Не говорите, я сам угадаю – Баттерси, верно? Готов спорить! Я сам из Клэпхем-Коммон. Во, и не угадаешь, кого только ни встретишь в наши дни за границей. Мир тесен… Можно ваши билетики?

Взяв билеты, он широко улыбнулся.

– Все будет путем, дамочки. Доверьтесь Биллу Твиггу и Джесси Эванс – мы за вами присмотрим. Вы выбрали самое правильное судно!.. – и удалился.

Миссис Харрис опустилась на койку и счастливо вздохнула. «Клэпхем-Коммон» прозвучало как чудесная музыка.

– Господи, – сказала она. – Ви, до чего же славно почувствовать себя дома!

Сноски

1

Кристиан Диор (1905–1957) – французский кутюрье, совершивший революцию в женской моде благодаря своему дизайну «нового взгляда». В одежде от Диора, которая впервые была представлена публике в 1947 году, подчеркивались узкая линия плеча и тонкая талия, использовались прилегающий лиф и широкие длинные юбки. Такой стиль пришел на смену стилю с широкими мужскими плечами и «экономными» короткими прямыми юбками времен Второй мировой войны. Вплоть до самой смерти Диор оставался ведущим модельером мира. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Кокни – насмешливое прозвище выходцев из лондонских низов, главным образом так называют уроженцев Ист-Энда. Отличаются характерным просторечным произношением.

3

Обозначение лондонского почтового индекса.

4

Святой Грааль – в средневековых легендах чаша, из которой Христос и апостолы пили вино во время Тайной вечери и в которую затем на Голгофе была собрана кровь Христа.

5

«Маркс энд Спаркс» – имеются в виду универмаги «Маркс энд Спенсер» с невысокими ценами.

6

Сатори – понятие дзен-буддизма, обозначающее просветление, переживание человеком истинной природы вещей.

7

Это слово передает стиль автора. Его героини – кокни, грубость свойственна их речи.

8

Кэ д’Орсе – Министерство внешних сношений Франции, называется так по месту расположения (набережная Орсе).

9

Collection в английском языке означает не только коллекцию, но и сбор – например, сбор средств, пожертвований.

10

Боже мой! (Фр.)

11

Взгляните, это же поразительно! (Фр.)

12

Дорогая (фр.).

13

Вот как! (Фр.)

14

Шенилл – плотная ткань со сложным рисунком.

15

Патэ де фуа-гра – паштет из гусиной или утиной печени.

16

«Шассань-Монраше» – бургундское вино из винограда «шардоне» или «пино-нуар»; «Вон-Романе» – бургундское вино из винограда «пино-нуар»; «Шато д’Икем» – бордоское вино из винограда «семильон» и «совиньон-блан», одно из самых дорогих в мире.

17

Каш-секс – пляжная одежда минимальных размеров.

18

Поразительно! (Фр.)

19

На визитной карточке сказано: «Маркиз Ипполит де Шассань, Чрезвычайный советник Министерства внешних сношений, Кэ д’Орсе».

20

Шатобриан – блюдо из говяжьей вырезки.

21

Но нет же! (Фр.)

22

Записка Энид Снайт (Памелы Пенроуз) действительно написана с изрядным количеством ошибок.

23

G. I., сокр. от Government Issue – казенный (англ.), прозвище американских солдат. – Здесь и далее примеч. пер.

24

Произведение искусства (фр.).

25

Это правда (фр.).

26

Хоум-ран – самый ценный и результативный бросок в бейсболе.

27

Питчер – в бейсболе игрок защищающейся команды, который подает мяч.

28

Тамблер – стакан для виски.

29

Браун (англ. brown) переводится как «коричневый». Гарлем – район, в котором живет большая часть негритянского населения Нью-Йорка.

30

Шипшандлер – торговец, который поставляет на суда продовольствие и корабельное оборудование.

31

В Лондоне под домом иногда подразумевается подъезд. Традиционно в старых английских домах семья занимает целиком всю лестницу, так что каждая квартира имеет собственный выход на улицу.

32

На месте преступления (лат. юр.).

33

Universal Aunts – «Всемирные тетушки» (англ.), название фирмы добрых услуг.

34

Дартс – метание дротиков, традиционная игра в британских пабах.

35

Синкер – подача, направленная по горизонтали вниз.

36

Джордж Герман (Бейб) Рут младший (1895–1948) и Джозеф Пол (Джо) Ди Маджо (1914–1999) – знаменитые американские бейсболисты.

Content

Пол Гэллико
Миссис Харрис едет в Париж. Миссис Харрис едет в Нью-Йорк

Предисловие Миссис Харрис в России

Миссис Харрис едет в Париж

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Миссис Харрис едет в Нью-Йорк

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Сноски