Роберт М. Вегнер

Еще воспарит. Битва за Меекхан

© 2019 by Robert M. Wegner

© Переводчик, иллюстрация – Sofi Tanel.

© Распространение только с указанием ссылки на сообщество: https://vk.com/meekhan

Наступило темное время, когда почти вся северная часть империи оказалась в руках врага, а Меекхан был на грани краха. Но тут Креган-бер-Арленс решил спровоцировать Отца Войны и объявил, что не оставит столицу и будет защищать ее лично, и такой вызов вождь кочевников не мог проигнорировать. Захват Города Городов и убийство императора, у которого не было потомка, бросили бы к его ногам империю Меекхан. И вот, весной пятого года Великой войны, армия Меекхана и орды кочевников готовились к решающему столкновению, а столица трепетала за свою судьбу.

Отрывок из введения к "Истории битвы при Меекхане»

Аэлос-кас-Манер, имперский историк

- Меекхан - это улитка, которая выросла из своей раковины. Более двухсот лет назад город покинул безопасные пределы старых районов и начал переползать на окрестные холмы. Сейчас девять десятых столицы для кочевников то же самое, что открытые кишки коровы для стервятника. И если у вас нет возможности повернуть время вспять и предупредить одного из предыдущих императоров, что было бы хорошей идеей окружить весь город стенами, то вам лучше помолчать. Я не отменю своего решения, побега не будет, мы задержим их здесь или не задержим вообще.

Голос Императора был спокойным, бесстрастным, кто-то мог бы даже подумать, что безразличным и скучающим. Но его поза, руки, лежащие на столешнице, покрытой картами и планами, склоненная голова, видимое усилие, с которым Креган-бер-Арленс время от времени подносил ко рту кубок с настойкой, пахнущей горькими травами, говорили скорее о безграничной усталости, чем о безразличии и скуке. Все в палате знали, что молодой правитель почти не спал несколько дней, объезжая столицу, осматривая укрепления, разогревая войска и народ для битвы, получая донесения с фронтов, осматривая полки пехоты и знамена конницы. Но все также знали, что эта усталость и напряжение, это усталость и напряжение спускового крючка арбалета, удерживающего тетиву слишком долго. И лучше не проверять, не произойдет ли случайный выстрел.

Человек, к которому были обращены последние слова императора, тоже знал это. Но он не собирался делать то, что подсказывал ему разум - молчать, потому что свежее чувство собственной важности - обретенное только вчера вечером - наполнило его голову обманчивым гулом, а сердце - неведомой прежде отвагой.

- Я не хотел и не хочу убеждать вас, милорд, бежать. - Он склонил свою накрахмаленную голову в знак уважения. - Если мы отдадим север Империи, то с таким же успехом мы никогда не пересечем Кремневые горы. Но дорога… - он колебался, подыскивая нужные слова - маневр… эвакуация… Быстрые лошади, расставленные через каждые десять миль на тропе через горы, в случае, если бы Великая Мать подвела нас, позволят нам надеяться…быть уверенными… что Ваше Величество сможет…

Руки императора сжались в кулаки, и Накрахмаленный замолчал, чувствуя, наконец, что еще пара слов - и его жизнь и политическая карьера закончатся, а последнее, что он сделал, - это то, что он сделал только что.

Последнее, что он услышал бы, был бы свист топора, рассекающего воздух. Что с того, что он принадлежал к одной из старейших семей в Империи и носил титул князя, когда его родовые владения состояли из небольшого городка и дюжины бедных деревень. А без денег, в Меекхане, Городе городов, даже самое благородное имя ни на кого не производило впечатления. В течение многих лет он занимал далеко не последнее место в Совете Первых, имевшее далеко идущее значение и влияние, связанное в основном с титулом Хранителя Знамени, унаследованным его семьей. Снедаемый амбициями, но сдерживаемый врожденной ленью и неуверенностью в себе, он ждал возможности подняться выше. Великая Чистка, которая уже несколько месяцев пронизывала имперскую элиту, казалась именно такой возможностью. Теперь, когда Креган-бер-Арленс настолько укрепил свои позиции, что Совет содрогался от каждой его гримасы, путь наверх, казалось, наконец-то был открыт.

Все, что было нужно - это завоевать доверие молодого правителя.

Проявить преданность и верность ему.

- Субрен-кул-Маррес, - император впервые обратился к нему по имени, и хотя он не поднял на него ни головы, ни голоса, Накрахмаленный нахмурился, отпрянул назад, словно из него вдруг вышел весь воздух, - ты глупец.

Остальные собравшиеся в зале: несколько офицеров, руководители разведки и новый архи-иерарх Великой Матери обменялись взглядами и улыбками. В последние годы деятельность Совета, то есть, объединения старейших и влиятельнейших семей Империи, граничила с предательством, поэтому допустить его представителя на последнее собрание командиров перед предстоящей битвой было оскорблением для большинства из них. Когда восточные варвары напали на Меекхан, первые два года Совет вел себя так, как будто это было не больше, чем простые пограничные стычки.

Император обладал большой, но не абсолютной властью: такие решения, как переброска войск из западного и южного гарнизонов, налогообложение храмов и даже всеобщая воинская повинность среди крестьян, требовали его подписи и подписей трех самых важных членов Совета. Для некоторых вопрос о том, кто управляет домом, оказался важнее, чем то, что дом сожгли и разграбили бандиты. Потребовалась потеря почти всех северных провинций, а также долгие месяцы наблюдения, шантажа, грубого запугивания и даже, по слухам, тайных убийств, чтобы эти глупцы поняли, что это действительно важно. Тем не менее, все еще находились те, кто пытался бросить шипы перед копытами императорской лошади.

- Позвольте мне объяснить почему, - молодой правитель выпрямился и наконец-то посмотрел на аристократа. - За последние пять дней вас посетили Омлес-коп-Геврасер, Иннев-тир-Тиррен, Хенер Старший, Лаферин-киз-Олкат и несколько других членов Совета. Они говорили с вами, болтали, смеялись и шутили, как лучшие друзья, несмотря на то, что в течение предыдущих лет они относились к вам не лучше, чем к лакею, проходящему мимо в коридоре.

Кул-Маррес покраснел. Слова Императора открыли самую старую и глубоко спрятанную рану в его сердце. Если бы они разговаривали лицом к лицу, он бы воспринял это лучше, но здесь, среди людей, большинство из которых были выскочками, прихотью Великой Матери, наделенными военными или шпионскими талантами, они ранили, как удары бычьего кнута, вымоченного в рассоле.

Однако Креган-бер-Арленс не хотел останавливаться.

- И во время этих дружеских бесед вам был представлен отличный, свидетельствующий о дальновидности, и не будем скрывать - глубокой любви к Империи и моей персоне, план. Эти друзья, без моего ведома и согласия, организовали для меня маршрут побега на случай, если битва пойдет не по нашему сценарию. И им нужен был кто-то, кто провел бы меня через этот замечательный вариант, кто-то мудрый, разумный и уважаемым. Тот, кто оказался бы опорой Меекхана и образумил молодого дурака.

Субрен-кул-Маррес, князь Восточной Сатрии, невольно посмотрел налево, где Аркансель Гетровер, Первая Крыса Норы, хам и простолюдин, не только без дворянского титула, но даже не коренной меекханец, как раз вертел свой кубок, наблюдая за танцем рубинового вина на бокале с таким выражением лица, словно изучал тайны Вселенной.

Этот ублюдок, - аристократу пришло в голову, что, возможно, кто-то вроде Гетровера действительно был сыном шлюхи, - знает все. И он передал императору все, включая про того несчастного "молодого дурака", который пьяным улизнул в Лаферин.

- Не прошло и шести месяцев с тех пор, как я объявил, что не собираюсь покидать Город Городов. Всего месяц назад я подтвердил это в Великом Храме, под Древом Матери, стоя перед ее Благословляющими Руками. И в Храме, и на площади, и на улицах вокруг него собралось более полумиллиона жителей столицы, ликуя и клянясь, что они будут защищать его вместе со мной или умрут при попытке.

Император снова облокотился на столешницу, и его пальцы забарабанили по развернутым листам карт.

- За последние несколько месяцев половина населения покинула город. Те, кто остался, находятся здесь, потому что верят, что мы сможем остановить Йавенира и сокрушить его орду. И они верили, потому что император поклялся, что останется в столице и будет сражаться до победы. А теперь представьте, что по городу прошел слух, что тот же император подготовил для себя маршрут побега, что он готов, как только что-то пойдет не так, поджать хвост и скрыться за горами. Представьте себе реку беженцев, которая хлынет через все ворота и на несколько дней заблокирует горные дороги, ведущие на юг. Представьте себе сломленный боевой дух армии, крушение веры в победу, поражение и отчаяние.

Несмотря на то, что они находились в самом большом зале дворца, Субрен-кул-Маррес вдруг почувствовал, что у него перехватило дыхание.

- Мы готовы к победе, у нас лучшая армия и лучшие командиры, которых когда-либо видел мир. - Несколько офицеров, услышав эти слова, кивнули головой. - Это то, о чем мы говорим всем уже несколько месяцев. Но до сих пор эти восточные дикари выигрывали почти все сражения с нами, поэтому пока наша вера в победу тверда, но хрупка. Как только мы победим се-кохландийцев в битве, вера превратится в уверенность, а нет ничего более сильного, чем уверенность Меекхана. На ней, в конце концов, мы построили всю эту империю. И ты приходишь ко мне с новостью, которая может разбить нашу хрупкую веру в победу, как хрустальную чашу. Ибо если император не верит в победу, то кто должен верить в нее?

Креган-бер-Арленс выпрямился, оторвав руки от стола, и Хранитель Знамени вдруг почувствовал себя так, словно оказался у ног великана. Как будто он должен был, чтобы посмотреть императору в глаза, поднять голову до боли в затылке.

- Вот почему я назвал вас глупцом. Вы позволили использовать себя людям, которые открыто презирали вас на протяжении последних лет. Вы приняли участие в заговоре, чтобы ослабить мои позиции, потому что даже когда мы выиграем битву, новость о том, что я готовил побег, будет ведром дерьма, вылитым на мою голову. - На устах императора была… нет, не улыбка, никто бы не назвал это улыбкой. - Но, полагаю, вы помните, что сделал Совет сразу после моей клятвы в храме?

Аристократ сглотнул. Прямо сейчас он не хотел ничего, кроме как оказаться в собственном особняке, закрыться и исчезнуть для людей. Возможно, он мог бы даже написать анонимную клевету на императора, которую через некоторое время распространил бы по улицам.

- Вы забыли? - Креган-бер-Арленс слегка приподнял брови.

- Нет, милорд. Мы поклялись… Как и вы, мы дали клятву, что останемся и будем сражаться до конца - так же, как и вы.

- До победы, вы хотели сказать.

- Да, милорд. До победы.

- Аркансель. - Император даже не взглянул на Первую Крысу, и тот сразу же начал докладывать, словно только и ждал приказа.

- Сразу же после принесения клятвы членами Совета, мои шпионы обнаружили заговор нескольких членов Совета. Герцог Омлес-коп-Гевразер, герцог Тир-Тиррен, графы Хенер Старший, Лаферин-киз-Олкат и Пиацер-ило-Клертанн подготовили маршрут бегства из города, расставив лошадей и людей на Великой Соляной дороге на расстоянии десяти миль. Нора захватила вчера и допросила большинство княжеских слуг. Все они свидетельствовали, что эти приготовления служили постыдному замыслу вышеупомянутых аристократов покинуть столицу в час величайшей нужды и бежать за Кремневые горы.

Глава Норы стоял строго выпрямившись, глядя на императора, и не столько говорил, сколько декламировал, безразличным тоном, лишенным интонации. Как будто он был судебным клерком, зачитывающим скучные юридические формулы.

- Такой поступок можно, да и нужно, считать самым чудовищным лжесвидетельством в истории Меекхана. Сегодня утром, за два часа до начала этой встречи, боевые группы Норы арестовали вышеупомянутых предателей. Они были заключены в темницы до суда, который состоится сразу после битвы. В этот самый момент на улицах развешиваются плакаты и глашатаи объявляют подробности преступлений этих людей.

Два часа назад… Два часа назад Субрен заканчивал подготовку к встрече с императором, мечтая о том, как завоевать признательность молодого правителя и, возможно, даже доверие.

Первая Крыса бросил на него равнодушный, холодный взгляд.

- Роль князя Субрена-кул-Марреса в этом сюжете неясна. Нам не удалось собрать доказательств его непосредственного участия, хотя предатели, несомненно, использовали его резиденцию в качестве места для своих заговоров. Нора предлагает снизить уровень доверия Вашего Величества к князю Кул-Марресу.

- Вы слышали, - голос императора доносился издалека, словно из-за стены, покрытой толстым слоем шерсти. - Снизить уровень доверия. Звучит как опорожнение сита от воды. Мое доверие к Совету находится на той высоте, на которой змея носит свое брюхо. Посмотри на меня!

С усилием Хранитель Знамени оторвал взгляд от главы внутренней разведки и перевел его на императора. Силуэт правителя расплывался в его сознании, а его голос, казалось, пульсировал.

- Вы носите звание Хранителя Знамени, не так ли?

Субрен-кул-Маррес открыл рот, но заставить себя ответить было самым трудным делом за всю его жизнь.

- Да, Ваше Величество.

- Сколько лет ваша семья охраняет Великое Знамя Меекхана?

- Сто тридцать восемь, Ваше Величество.

Великое Знамя. Одно из самых важных, но наименее используемых символов Империи. Его поднимали раз в год в праздник Благословения Матери, а также по случаю смерти или восшествия на престол нового императора. Это неудивительно, ведь флаг было внушительных размеров - более двадцати четырех футов в ширину и четырнадцати футов в высоту, поэтому большую часть времени он хранился, аккуратно подвязанный, в резиденции Хранителя Знамени.

- Этого достаточно. Я могу простить глупость, но я не буду ее терпеть. И я не могу допустить, чтобы за одним из самых священных символов Меекхана присматривал глупец. У меня есть для него лучшая роль. Сразу после битвы он будет висеть перед моим дворцом, чтобы в его тени голова Йавенира не сгнила слишком быстро.

Несколько офицеров зарычали в унисон, как будто стая больших хищных кошек только что увидела свой обед. Субрен-кул-Маррес едва расслышал голос, его уши заполнил свист топора, рассекающего воздух.

- Титул Хранителя Знамени был дан вашей семье одним императором, поэтому он может быть аннулирован другим. А учитывая тот факт, что вы участвуете в заговоре, включающем лжесвидетельство и измену, перед лицом надвигающегося врага, я не вижу другого выхода. Теперь вы вернетесь к себе и подготовите все для сдачи. Знамя, набор печатей Хранителя Знамени, пояс и его меч. Я знаю, что эти вещи находятся в разных местах. Поэтому я дам вам время собрать их, но через три дня, в полдень, вы передадите все людям, которых пришлет к тебе Первая Крыса, и с этого момента вам больше не будет позволено использовать - ни тебе, ни кому-либо из твоих потомков или родственников, ни устно, ни письменно - титул Хранителя Знамени.

Каждое слово Императора словно плавило кости Субрен-кул-Марреса. Голова гудела, зрение было затуманено, сердце колотилось так, словно хотело разорвать грудную клетку и выпрыгнуть из груди. В конце концов… Так не должно было быть… он только… просто…

Креган-бер-Арленс продолжал:

- У ваших слуг есть пять дней, чтобы удалить символ Хранителя с вензелей благородного дома. Этот титул, вместе со всеми привилегиями, будет передан более достойной семье сразу после битвы. Вы понимаете?

- Ваше Вы…

- Вы понимаете?

Глаза Субрена-кул-Марреса затянуло серым туманом, и все исчезло. На несколько ударов сердца он потерял зрение.

Когда он вновь обрел его, то неожиданно обнаружил, что видит все резко и четко, как, возможно, никогда в жизни. Император, офицеры, шпионы и священник. И все они смотрели на него с ироничным презрением.

- Да, милорд.

- Хорошо. Вы вернетесь к себе и будете подчиняться всем приказам. Аркансель Гетровер назначит людей, которые будут сопровождать вас в особняк. И помните, принц(герцог), вы все еще участвуете в изменническом заговоре, поэтому ваша семья может пасть еще ниже. Вы можете уйти.

Император оперся руками на стол и указал на одну из карт.

Он словно в одно мгновение забыл об аристократе.

- Господа. Разъезды се-кохландийцев находятся в десяти милях от столицы. Основная армия будет здесь завтра. Девяносто, может быть, сто тысяч лошадей. И я хочу, чтобы большинство из них, а лучше все, остались тут. В нескольких футов под землей. Ласкольник только что сообщил, что готов сокрушить Йавенира, чтобы удобрить землю для Цветка, распустившегося на Кремниевой Короне. Открыл в себе поэта, сволочь.

* * *

Субрен-кул-Маррес не помнил дорогу домой. Он не помнил лиц сопровождавших его головорезов из Норы, чье присутствие было таким же неуловимым, как лезвие ножа, рассекающее кожу на горле. Поразительно, но он по-прежнему видел все четко и резко, как никогда раньше. Включая самую страшную и очевидную истину: только тот факт, что семья Кул-Маррес унаследовала привилегию опеки над Великим Знаменем, гарантировал им место в Совете Первых. У них не было большого богатства, денег, влияния или, будем честны, друзей. Единственные деньги, которые они имели в своей казне в последние годы, были связаны с их местами в Совете, потому что даже если они не занимали в нем важного места, всегда находились те, кто искал покровительства у одного из его членов. При соответствующем вознаграждении, конечно. Когда его семья потеряет титул Хранителя Знамени, он потеряет и место в Совете, а вместе с ним и доход, позволяющий ему содержать свою скромную, но дорогую(ценную) резиденцию в столице. Кроме того, - правда поразила его как стрела, - он оказался единственным подозреваемым в лжесвидетельстве, кто не попал в темницы Крыс. Для остальных членов Совета он отныне будет в лучшем случае трусом и предателем, а в худшем - агентом Норы.

И этого они ему никогда не простят.

В особняке царили хаос и неразбериха после того, как Крысы обыскали его сверху донизу. Разумеется, без необходимости, поскольку все это, от начала до конца, было интригой внутри другой интриги. Несколько важных членов Совета решили подорвать императора, который за последний год сосредоточил в своих руках слишком много власти. Новость о том, что Креган-бер-Арленс готовится к бегству, несмотря на свою клятву, отвратила бы от него умы и сердца многих жителей Империи, и это даже если бы он лично обезглавил се-кохландийского Отца Войны. Однако заговорщики недооценили Крыс, и те обратили уловку против них. Захваченные слуги свидетельствовали, что самые влиятельные члены Совета готовили маршрут побега. Если бы дознаватели Крыс приложили усилия, они получили бы отчет о принце Омлес-коп-Геврасере, летающем каждую ночь на палке на сборища Пометников. Конечно, эти показания были подкреплены вескими доказательствами; кто-то, наконец, нанял лошадей, поставил их на тропу, ведущую через горы, и так далее. Свидетелей подготовки к этой акции было достаточно, остальное было лишь вопросом интерпретации и вынужденных показаний, а у сидящих в подземельях аристократов, безусловно, были, причем в буквальном смысле, слишком связаны руки, чтобы противостоять власти как Норы, так и императора.

Субрен-кул-Маррес сел за стол в своем кабинете, достал документ, спрятанный в кармане рукава его камзола, и развернул его. Каким же дураком он оказался. Его попросили принести Крегану-бер-Арленсу весть о подготовленном маршруте побега и подсунуть ему на подпись грамоту, наделяющую особыми полномочиями слуг, уже расставленных на маршруте. Предположительно для того, чтобы никто не пытался причинить им неудобства. Теперь он ясно видел, что эта бумага с императорской подписью и печатью станет неопровержимым доказательством подготовки императора к побегу. Политическое значение такого доказательства трусости имело бы влияние отряда имперских боевых магов, и это независимо от исхода битвы.

Он бездумно посмотрел на грамоту, заполненную аккуратным почерком, а затем бросил ее на бумаги, лежащие на полу. Его кабинет обыскали, и хотя Крысы работали небрежно, торопливо и только для того, чтобы слуги могли разнести по городу весть о том, что начальник прапорщика так или иначе замешан в заговоре. Это было… так дешево и неуважительно.

Неужели он действительно ничего не имел в виду? Ни Совету, для которого я был пешкой, посланником, приманкой для молодого Императора, чтобы спровоцировать его на глупую ошибку, ни Крысам и Императору, для которых он был… только это. То же самое.

За сто тридцать восемь лет ни один кул-Маррес не опозорился подобным образом, - он провел пальцем по символу знамени, украшающего его благородный вензель, который на протяжении ста тридцати восьми лет каждый из его предков с гордостью носил в любой ситуации. Когда знамя развевалось с крыши храма Великой Матери или вывешивалось перед императорским дворцом, они стояли возле него с церемониальным мечом в руке, подпоясанные кушаком, и на протяжении нескольких поколений это был единственный момент славы для князей Восточной Сатрии. Авенер, его единственный сын, как и многие другие молодые дворяне, позволил увлечь себя волной патриотического энтузиазма, которым заразил его император, и теперь служил в армии. Как ему, родному отцу, предстать перед ним и сказать, что он опозорил имя и юный князь не только не унаследует титул Хранителя Знамени, но даже места в Совете Первых?

Как сказать ему, что они должны вернуться в Восточную Сатрию, в замок, меньший, чем их резиденция в столице, и до конца жизни ссориться с арендаторами из-за арендной платы? О,госпожа! Свадьба! Как ей сказать ему, что запланированная свадьба Авенера с дочерью графа Осе-Эмрелаха, скорее всего, просто отменяется. Граф принадлежал к новой аристократии, его семья владела титулом менее ста лет, но владела землями, расположенными на юго-востоке Империи, у Малых степей. Эти земли были в десять раз обширнее земель Субрен-кул-Марреса и, поскольку их не затронула суматоха войны, были богаты и многолюдны. По слухам, граф нажил такое состояние на контрактах по поставке говядины и шкур для армии, что, несмотря на военные налоги, лично снарядил и передал под командование Ласкольника две панцирных хоругви.

Но если раньше этот аристократический выскочка хотел выдать свою дочь замуж за потомка Дома Хранителей Знамени и будущего члена Совета Первых, то теперь он наверняка разорвет помолвку.

Субрен-кул-Маррес, сидя один в своем кабинете в доме, странно тихом и спокойном для этого времени суток, спрятал лицо в ладонях и впервые за тридцать лет заплакал. Он плакал над собственной глупостью, над собой, над сыном, над позором семьи. Он также плакал над тем, что на протяжении семи поколений, ни один князь Восточной Сатрии не покидал этот мир, не нося с гордостью титул Хранителя Знамени.

И он не мог остановиться.

* * *

На следующий день на рассвете первые отряды армии Се-Кохланда достигли города. И началась величайшая битва в новейшей истории Империи.

* * *

Мужчина обмакнул перо в чернильницу, вытер кончик от излишков и начал покрывать бумагу простыми, четкими буквами:

"Моя дочь настоятельно просила меня записать воспоминания об участии в битве за Меекхан, чтобы они не были утеряны".

Он колебался. Начало снова было неубедительным и неуклюжим, но в конце он предупредил Майву, что писательство никогда не было его сильной стороной. Кроме того, было бы неплохо, чтобы она была упомянута в самом первом предложении.

"Но как я могу рассказать о том, чего мы достигли, когда эта история уже сто раз была рассказана до меня? Об этом написано много книг, стихов и поэм. А еще меня много раз просили, требовали, умоляли и заставляли рассказать об этом, хотя я не люблю и не умею этого делать. Наконец, я перестал носить рубашки с вышитой на манжетах алой нитью НННКСС, просто чтобы люди оставили меня в покое. Я не заслужил этого вензеля, благодаря которому, в каждую годовщину битвы, в течение целых трех дней, даже генералы первыми отдают мне честь, и в любом случае, я заслужил его не больше, чем все те, кто остался там, в вишневых садах на холмах Олс-Терсы, лежа на земле, где кровь смешалась с лепестками цветов…".

Он тяжело вздохнул и снова обмакнул перо, зажав его в пальцах так сильно, что оно задрожало. Он начал торопливо писать, записывая буквы более бессвязно и сердито, чем минуту назад:

"Все, родные и друзья, просят меня записать свои воспоминания об этой битве, отдать дань памяти павшим, как будто любая дань необходима им, как будто я не знаю, что дань и слава - не более чем дым и туман, притупляющие взор живых.

Позвольте мне начать с того, что шестьдесят седьмой пехотный полк Белые выдры, отправился в битву при Меекхане в составе две тысячи четыреста шестьдесят восемь человек. Он вернулся в казармы…".

Рука мужчины дрогнула и непокорная капля черного цвета угрожающе повисла над бумагой. Он втер ее в промокательную бумагу, и быстрым, нервным движением зачеркнул последние три слова и продолжил:

"Пятьсот восемнадцать из нас вернулись в казармы, сорок три из них позже расстались с жизнью в результате ранений, полученных в бою. И все это произошло потому, что в первый же день Йавенир нанес по валам Крегана такой мощный удар, что конница Наездников Бури захватила курган, с которого сигнальные флаги передавали приказы всей армии, защищавшей Саверадскую долину, и…".

Он замер и одно мгновение напряженно боролся с желанием скомкать лист бумаги и бросить его в угол, где уже лежало несколько других. Опять ошибся! Опять ошибся! Он хотел описать те два дня и две ночи так, как он их запомнил: с болью, кровью, страхом и отчаянием, но также с гордостью, гневом и той чертовщиной, которая заставила Самгериса-олс-Терса, командира Шестьдесят седьмого, впервые произнести слова, ставшие боевым кличем полка, его солдаты тогда смеялись как сумасшедшие, хотя смеяться было не над чем. А потом они сражались всю ночь, чтобы утром можно было пройти по холму, не ступив на голую землю.

Так много тел кочевников лежало там.

Это было до того, как Цветок расцвел на Кремневой Короне. Прежде, чем Великое Знамя развевалось над полем битвы, и сорок тысяч всадников совершили величайшую и самую бешеную кавалерийскую атаку в истории Меекхана.

Он положил ручку на подставку и медленно положил руки по обе стороны страницы. «Начни с самого начала, дедушка, - однажды посоветовала ему младшая внучка. -Я всегда так делаю».

«Вот чернильница, вытри излишки чернил, возьми новый лист бумаги».

"Меекхан, Город городов, столица Империи, состоит из двух частей: Старый город с сердцем, называемым Кремневым кварталом, который был построен первым по эту сторону гор, и Новый город, выросший немного рядом с ним, но по размерам и богатству превосходящий своего прародителя в десятки раз. Старый город располагался на гребне скалистого отрога и в период своего расцвета был превосходно укреплен. Но когда империя начала расширяться на север, стены новой столицы оказались слишком тесными для растущей метрополии. Поэтому новые районы стали появляться напротив старых, и вскоре девять десятых города оказались на нескольких соседних холмах, отделенных от первоначальной части Меекхана широкой и глубокой долиной Саверад. Сначала там никто не строил, потому что земля принадлежала императору, но позже выяснилось, что окружающие холмы имеют лучший климат, лучшую почву и более легкий доступ к воде, чем широкая и глубокая, но каменистая долина, пересеченная капризными горными потоками и поэтому ее оставили незастроенной. Со временем эти земли начали использовать - были построены парки, сады, несколько дворцов, которые сменяющие друг друга императоры сдавали в аренду разным людям в качестве милостей и вознаграждений, и даже был создан большой ипподром, где несколько раз в год выигрывались или проигрывались состояния.

Однако, если посмотреть на карту, то столица напоминает руку с длинным большим пальцем, отклоненным в сторону. Большой палец - это Старый город, остальные пальцы, слипшиеся вместе, - это новые районы, расположенные на нескольких окружающих холмах. Свободное пространство между большим пальцем и остальными, более двух миль в длину и почти одну милю в ширину, - это долина Саверад. Старый и Новый города прислонены к горам, их соединяет Канма, район ремесленников и городских рабочих, который когда-то был пригородом Старого города. Именно там, между скромными доходными домами, среди узких улочек и площадей, находится Ласкольник…".

Мужчина скривился и тщательно вычеркнул последнее предложение. То, что сделал Ласкольник, не имеет никакого отношения к его истории. Никакого значения для почти двух тысяч павших из Шестьдесят седьмого.

Никакого.

"У нас было несколько месяцев, с того момента, как Император принес клятву в храме, чтобы укрепить город, который, выросший на пике могущества Империи, не имел стен. И это было непростой задачей. Новые районы должны были быть окружены с северной, восточной и западной сторон стенами длиной более десяти миль, но это невозможно было сделать зимой, когда мороз превращал воду в лед. Нельзя класть каменные или кирпичные стены зимой, потому что раствор не свяжет камни или кирпичи".

После минутного раздумья он снова зачеркнул последнее предложение - он не станет писать такую очевидность. Он обмакнул перо в чернильницу и продолжил:

"Работы по возведению укреплений начались весной, солнце едва начало пригревать, и все же большая часть нашей обороны состояла из земляных и деревянных валов, в линию которых были вписаны все более солидные постройки, расположенные на окраинах города. Вот так и получилось, что самая красивая метрополия в мире, жемчужина в короне империи, доверила свое существование стенам из грязи и бревен, словно это была столица грязных варваров с далекого Севера. Но с помощью армии и горожан были возведены три, а местами даже четыре линии валов, которые чем глубже они отступали в город, тем больше укреплялись все более многочисленными постройками. Ни один аристократ плакал, видя, как его маленький причудливый дворец превращается в укрепленный пункт сопротивления, как вырубаются столетние и двухсотлетние деревья в прекрасном парке и выкапываются рвы посреди лужайки, за которой ухаживали многие поколения. И вот Меекхан превратился в черепаху, бронированную так, что даже нашей пехоте не захотелось бы ее захватывать".

Он улыбнулся под нос. Да, такие описания, после военных - простые и понятные он умел создавать. Это было то, что он знал.

"Но у этой черепахи было слабое место - вход в долину Саверад. Если бы мы захотели окружить Новый город стенами со стороны этой долины, пришлось бы построить еще три-четыре мили валов. Вместо этого было решено закрыть только вход в саму долину; менее мили укреплений должны были сократить линию обороны и уменьшить количество войск, необходимых для отражения атаки. Эти укрепления назывались Валы Крегана, и в этом не было никакой насмешки. Мы считали, что император заслуживает такой чести. В конце концов, он лично внушил нам веру в победу.»

«Было ли…»

Перо колебалась, неуверенно подрагивая. Хотя после той битвы прошло много лет, о некоторых вещах лучше не вспоминать. О некоторых вещах лучше не писать. Миг спустя мужчина поджал губы. Скорее всего, эти воспоминания не будут прочитаны никем, кроме его близких.

"Было ли нападение в этом конкретном месте случайным, или, как позже распространились слухи, у Йавенира были шпионы в городе, которые указали ему на этот конкретный участок валов - я не знаю. Если бы кочевники завоевали долину, они вошли бы в три угла Меекхана - между Старым и Новым городами. У них было бы идеальное место для нападения на незащищенные районы с этой стороны. А может быть, как говорят некоторые, все это была ловушка, с самого начала расставленная гением императора, побудившая восточных дикарей сражаться на условиях Меекхана. Якобы за городом, на открытой местности - но на самом деле в узкой долине, заросшей рощами и садами, пересеченной ручьями и прудами, где у всадников было мало места для маневра, где им пришлось сражаться лицом к лицу, щит к щиту, пешими, а не мчаться верхом на коне, прошивая стрелами с безопасного расстояния.»

«Однако, если это был план императора, сила и ярость атаки се-кохландийцев удивили. И нас, Шестьдесят седьмой, больше всех".

* * *

Гончая резко осадила лошадь, что та несколько присела на зад, выпрямилась и медленным движением полезла в сумку у седла. Солдат, остановивший ее, не держал в руках оружия, а это означало, что у остальных, о присутствии которых свидетельствовало лишь неестественное колыхание близлежащих кустов, оно было. Скорее всего, тяжелые арбалеты с отвратительными болтами толщиной с человеческий палец, которые проделывали в человеческой плоти огромные дыры.

- Внешняя разведка. Доложите императору, - начала она, прежде чем прозвучало обычное - "Кто идет?".

Правда, она носила длинный пурпурный плащ, отделанный золотой каймой, что издалека позволяло идентифицировать ее как архиважного посланника, но здесь, в четверти мили от одного из императорских шатров, даже сама Великая Мать должна была иметь соответствующее разрешение, чтобы пройти дальше.

Солдат гвардии в звании лейтенанта внимательно просмотрел ее бумаги, вернул их и приветливо улыбнулся.

- Вы впервые едете этим путем?

- Да.

- В двухстах ярдах отсюда, за верстовым столбом, находится еще один столб. Вам лучше не скакать к ним галопом, как это делали здесь. Они нервничают больше, чем мы. По дороге.

Она кивнула головой и поехала дальше. Она была молодой Гончей, завербованной всего шесть месяцев назад. Хотя, на самом деле, слово "завербована" не соответствует тому, что произошло тогда. Она приехала в город с волной беженцев из северных провинций, одна, без семьи и друзей, и, как последняя дура, позволила подойти к себе трем незнакомцам: двум мальчикам ее возраста и пожилой женщине с искренней улыбкой. Они сказали, что они из той же провинции, что и она, сказали, что они также ищут кого-то из своих. Они предложили отвести ее на постоялый двор, где за несколько медных монет она могла снять жилье, чтобы спать и есть досыта. В итоге она стояла в узком переулке с ножом в руке, один из ее потенциальных "друзей" истекал кровью с перерезанным горлом, другой завывал, держась за вспоротый живот, а их спутница, задрав юбку и крича в агонии, исчезла за углом.

Одинокая девушка, которая прошла сотню миль с группой беженцев и не оказалась с ублюдком в животе, должна знать, как справиться с ситуацией. Но для патруля городской стражи, заглянувшего в переулок на вопли и крики, она все равно останется простым убийцей.

Это было время Красной осени, для незнакомки в городе, пойманной с окровавленным ножом в руке, над трупами двух жителей столицы, мог быть только один приговор.

Они должны были повесить ее.

И тут к ней в камеру зашел добрый, вежливый человек с нежным голосом и предложил спасти ее. Выяснилось, что эти трое местных жителей были хорошо известны в бедных районах Меекхана и, как говорят, имели опыт грабежей и даже нескольких убийств. То, как она с ними справилась, привлекло внимание людей, которые ценили прагматизм и стойкость. Вместо того чтобы пинать воздух, вися в петле, хотела бы она служить Империи?

Хотела бы она?

Она была скорее удачливой, чем умной, потому что Великая Чистка только начиналась, и как Внутренняя, так и Внешняя разведки набирали новых людей, где только могли, для выполнения всех задач. Кроме того, это был, наверное, единственный момент за многие годы, когда Нора и Псарня сотрудничали как лучшие компаньоны. Человек, который сделал ей это чрезвычайно трудное предложение в тюрьме, был вербовщиком Псарни. Так Псица стала агентом Псарни, нет, это слишком много(?) - она стала щенком, которому предстояло пройти долгий путь к настоящей Гончей. Таким образом, она оказалась в корпусе имперских гонцов, где мальки Крыс и Гончих служили плечом к плечу со всеми клерками, для которых не было другой работы, и даже с несколькими дворянскими детьми - слишком юными, чтобы поступить на военную службу в армию, и весь день ей давали самые простые и не требующие размышлений задания. Принести, вынести, подмести. Доставить сообщение в одно место, а ответ — в другое.

Как ей сказали, почтовые голуби тоже справляются с этим, но преимущество людей в том, что они не срут куда попало.

И голуби не носят такие причудливые накидки.

Она подъехала к верстовому столбу, издалека размахивая пропуском. На этот раз, помимо предупреждающего покалывания между лопатками, она также почувствовала запах лаванды и свежевырытой земли и сильный зуд в обоих висках. Где-то рядом маг ощупывал ее заклинаниями.

Они проверили её быстро и без лишних слов, а затем офицер в темно-красном плаще Имперской Гвардии показал ей путь.

- Прямо вперед, а за этим поворотом вы увидите императорский шатер. Он окружен рядом красных кольев, вы должны остановиться перед ними и пройти оставшуюся часть пути пешком. Обратный путь они покажут позже.

Галоп, поворот, имперский синий шатер, ряд алых столбов вокруг него в двадцати ярдах. Она остановила свою лошадь прямо перед ними, слегка опустила поводья на один из кольев и рысцой направилась к палатке.

- Внешняя разведка, доклад для императора, - бросила она охраннику, возможно, немного излишне, потому что он уже уходил с ее пути. Очевидно, что посланники прилетали и улетали, как пчелы в улей.

Кочевники появились вчера вечером и окружили город с замечательной ловкостью, а с сегодняшнего утра уже более двух часов проводят пробные атаки. Креган-бер-Арленс явно не мог оставаться на одном месте. Он покинул дворец в Старом Городе, где должен был остаться в целях собственной безопасности, и с раннего рассвета путешествовал по внешним кварталам, посетил первую линию Валов, чтобы лично посмотреть на армию Отца Войны, и даже поставил палатку в долине Саверад, откуда командовали обороной на этом участке. Это приводило в бешенство и его генералов, и руководителей обеих разведок, но на данный момент не нашлось никого, у кого хватило бы смелости заставить молодого императора сидеть на заднице и ждать. Было известно, что даже Йавенир не был настолько безумен, чтобы подойти к городу со стотысячной армией и напасть на него чуть ли не на ходу. Ночные приготовления едва позволили ему вывести свои войска на позиции. Этот первый день должен был быть заполнен проверкой сил защитников и возможным пробным штурмом, которому предшествовали несколько часов подготовки, так что активность Императора была совершенно лишней.

К счастью, Гончие смогли обнаружить его достаточно эффективно, иначе Псице пришлось бы облететь весь город, чтобы выполнить работу.

Интерьер был таким, каким она его себе представляла - просторным, с двумя столами, скатерти шафранового цвета которых склоняли свои столешницы с картами, несколькими столами, за которыми в напряженном ожидании стояли писари, готовые покрыть свои бумаги дальнейшими приказами, и группой головорезов, стоящих у стены, одетых, как и она, в фиолетовые камзолы.

Император стоял в центре, в тяжелых доспехах, со шлемом под мышкой. Он выглядел усталым и напряженным.

- Отчет? - Рука в бронированной перчатке протянулась к ней.

- Да, Ваше Величество. - Она протянула ему запечатанное письмо, но тут стены палатки затрещали, сильно дернулись, и внутрь ворвался гонец.

- Мой господин, они прорвались через Валы Крегана! Курган Вех-Раннин обрушился. Мы потеряли сигнальные флажки для долины!

И Креган-бер-Арленс в одно мгновение потерял всякий интерес к ее персоне и письму, которое она держала в руке.

- Они атакуют курган Вех-Раннина, полковник! Вот-вот падет!

- Я вижу.

Самгерис-олс-Терса, командир Шестьдесят седьмого, поджал губы, ругаясь себе под нос. Его полк должен был удерживать левую сторону входа в долину, а Тридцать девятый - правую. Почти пяти тысяч человек было достаточно, чтобы укомплектовать милю двойных укреплений, ибо за первым валом ухмылялись деревянные зубцы второго. Сзади, в глубине долины, стоял в резерве Двадцать пятый полк, который должен был поддержать их, если будет тяжело. Вместе эти три полка составляли Пятый столичный пехотный полк, и до того момента всем казалось, что этого достаточно для отражения любой атаки кочевников.

Только начавшийся два часа назад штурм превзошел их худшие опасения. Они знали, что армия Йавенира прибыла к столице, полностью готовая к осаде. С батареями катапульт и баллист, с отрядами инженеров и группами, специализирующимися на штурме стен, но они не думали, что эти варвары так быстро перейдут к атаке. И атака на Валы Крегана с самого начала выглядела так, как будто это будет решающий штурм. Стремительный огонь заставил укрепления защитников за несколько мгновений расцвести тысячами стрел, а камни из катапульт и тяжелые снаряды из баллист не позволяли никому из солдат даже на мгновение поднять голову из-за укрытия.

А потом на штурма пошла се-кохландийская пехота. И это по всей длине валов одновременно. А посреди них, точно на стыке Шестьдесят седьмой и Тридцать девятой, появились осадные башни. Башни! Каким чудом? Дерьмовые кочевники должно быть привезли их под город по частям и собирали в течение ночи. Первая линия укреплений пала после часа ожесточенного, беспощадного боя, вторая - через полчаса. И нападавшим потребовалось менее четверти часа, чтобы пробить в валах дыры, достаточно большие для кавалерийских отрядов.

И теперь Самгерис-олс-Терса беспомощно наблюдал, как серая, сверкающая сталью масса конницы се-кохландийцев вливается вглубь долины.

Главные силы ударили прямо вперед, к возведенному князем Охар-ве-Раннином кургану высотой в двести футов, где были установлены пять огромных мачт, чтобы сигнальные флаги были видны через долину. Кочевники знали, что делали: без этих мачт имперские войска, оттесненные с первой линии обороны, будут полагаться на медленных, легко перехватываемых гонцов. А магов, обладающих аспектами, способствующим контакту на расстоянии, было мало, и все они служили в других местах.

Конница кочевников достигла кургана, эффективно окружила его с двух сторон, а затем двумя отрядами, имеющими копья с крюками, ударила по его вершине. Через некоторое время первая мачта покачнулась и упала.

Капитан штурмовой роты, стоявший рядом с командиром, подслеповато сощурился.

- Какой сигнал они подали последним, полковник? Самгерис-олс-Терса сердито фыркнул.

- Если я правильно прочитал, то, по-моему, это "Идите в жопу". Не задавай глупых вопросов, Имлех. Собери своих парней. Мы отступаем, пока они нас не отрезали.

Большая часть Шестьдесят седьмого все еще находилась на валах, но это был лишь вопрос времени, когда кочевники придут в себя, окружат и убьют их. Две роты, оборонявшие левый фланг полка, уже были оттеснены назад.

- Куда, полковник?

- Вон там, - командир указал на холм в нескольких сотнях шагов, который с этого расстояния выглядел так, словно был покрыт белым и розовый пухом. - В те вишневые сады.

Когда гонец сообщил шокирующую новость, император на мгновение выглядел удивленным. Нет. Неуверенным и растерянным.

По крайней мере, именно такое впечатление сложилось у Псицы за эти несколько ударов сердца, прежде чем Креган-бер-Арленс оправился от шока, наморщил брови и сердито скривился.

- Черт побери! Я не могу поверить, что он это делает. Лошадь! Я должен увидеть это своими глазами!

Никто не протестовал, и когда за спиной императора загрохотал пол палатки, Псица осталась с журналом в вытянутой руке в бессознательном жесте. Она вздохнула, и тут один из помощников бросил на нее понимающий взгляд.

- Какая лента?

- Синяя.

Синие ленты использовались для завязывания важных отчетов, но не самых важных.

- Положите это сюда, - он указал на стол, на котором уже лежало несколько других документов. - Он прочтет его, когда ситуация успокоится. Или нет.

* * *

"Холм возвышался пологим гребнем над долиной и выглядел как вытянутая и менее крутая версия кургана, который захватили се-кохландийцы. На самом деле это было несколько холмов; если бы вишневые сады были расчищены, было бы хорошо видно по крайней мере три холма, лежащие один возле другого, но промежутки между ними были малы и неглубоки, так что для обороны они не имели никакого значения".

Мужчина уже трижды прочитал этот отрывок и снова усмехнулся над ним с раздражением, переходящим в нетерпение. Нет. Конечно, Бессмертные лишили его таланта складывать слова в рассказ. Он слушал и читал множество описаний этих холмов, где их сравнивали с облаками, освещенными закатом, с самим солнцем, поднимающимся из-за горизонта, и с божественной пеной, омытой кровью героев - что бы это ни означало. А для него они были и всегда будут просто тремя лежащими рядом друг с другом невысокими холмами, которые много лет назад какой-то аристократ решил превратить во фруктовый сад. А поскольку он был помешан на вишне, то посадил именно эти деревья. В некоторых местах деревья росли так густо, что их кроны переплетались друг с другом, образуя крышу, иногда настолько низкую, что стоящие под ней солдаты не имели возможности нанести достойный удар сверху по голове.

Но в итоге пехота Меекхана была обучена избегать таких ударов. В отличие от кочевников, для которых сметающие сабельные удары были вполне естественны.

Мужчина вздохнул, раздосадованный тем, в каком направлении потекли его мысли, и потянулся за пером.

"Шестьдесят седьмой гарнизон на этих холмах насчитывал около двух тысяч ста человек. Под валом Крегана осталось более трехсот человек, и мы потеряли несколько десятков, отступив, когда легкая кавалерия зашла нам в тыл. Но большинство справилось, и когда мы вошли в тень вишневых деревьев, то обнаружили, что их густые ветви, спутанные и заросшие цветами, прекрасно защищают нас от стрел. Каждая стрела застревала в этих зарослях".

Писатель поморщился, досадуя, и зачеркнул слово "густые". Так звучало лучше.

«За холмами была свободная дорога в Новый город, и те, кто стоял позади, могли свернуть, чтобы увидеть доходные дома и дворцы ближайшего района. Между нами и городом было всего несколько парков и небольшой пруд. Собственно, правое крыло было прислонено к своим первым корпусам, левое, немного утопленное, прикрывалось Двадцать пятым, бросившимся на помощь, чтобы залатать брешь в обороне. Тогда я думал, что им хуже, потому что они стояли на открытой местности, не защищенные ничем, кроме стены щитов. Они затыкали часть Великого имперского вала своими телами, и мы все ожидали, что кочевники направят туда весь импульс атаки. Двадцать пятый полк Черной пустельги стоял под открытым небом.»

Но если бы враг всегда поступал так, как ожидалось, Меекхан выиграл бы любую войну. Мы бы уже завоевали весь гребаный мир.

* * *

Креган-бер-Арленс остановил лошадь коротким, нетерпеливым рывком повода, и сопровождавшая его охрана окружила его двойным бронированным оцеплением. Жеребец императора вызывающе заржал и забил копытами на месте, а всадник ободряюще похлопал животное по шее. На протяжении всей битвы Креган-бер-Арленс ездил на скакунах, выбранных самим Ласкольником, длинноногих, быстрых и выносливых, и они также были приучены к бою, так, что временами казалось, что конь готов мчаться куда угодно, откуда доносились звуки боя.

Он улыбнулся про себя. Тут они бы договорились. Он и лошадь. Если бы это была крупная битва на широкой равнине, которую нужно было выиграть решающей последней атакой против врага, он бы сам возглавил атаку. И даже Великая Мать не остановила бы его.

Вместо этого ему пришлось защищать город. Огромный, раскинувшийся на многих холмах, укрепленный в основном земляными и деревянными укреплениями. Он собрал сорок шесть тысяч пехотинцев и почти сорок тысяч кавалеристов против, как сообщали шпионы, по меньшей мере, девяноста, если не сотни тысяч кочевников. Но конная армия Ласкольника ждала в резерве момента, когда Йавенир введет в штурм большую часть своих сил, так что в этот момент вся тяжесть битвы легла на пехоту.

А он не считал этого достаточным. Хотя пехоту, оборонявшую внешние районы, поддерживали добровольцы, отряды ремесленников, торговцев и даже горожане, этого все же было недостаточно, потому что общая протяженность трех линий насыпей вокруг столицы составляла сорок миль. Планы, которые они строили в последние месяцы, заключались в том, что они заставят се-кохландийцев пойти на штурм, сдадут первую, может быть, даже вторую линию обороны, вступят в бой между зданиями, а конная армия Ласкольника обойдет столицу и атакует Йавенира с тыла. В данный момент большая часть меекханской кавалерии находилась в десяти милях к востоку от города, спрятавшись в двух горных долинах. По плану они должны были выступить сегодня ночью, а утром идти в тыл врагу, занятому штурмом города.

Только вот, по последним данным, кочевники не очень-то стремились штурмовать внешние валы. Они уже разбили лагерь вокруг столицы, устроили окопы, расставили машины тут и там, но пока единственная атака была предпринята у входа в долину.

По дороге они встретили еще трех гонцов, и из их сообщений сложилась довольно стройная картина боя. Оба полка, защищавшие валы, сумели отойти, понеся потери, но сохранив боеспособность. Двадцать пятый полк, который был единственным резервом в долине, выдвинулся и занял позицию в четверти мили за курганом, захваченным се-кохландийцами, затыкая брешь между войсками, оттесненными с валов. В этот момент все три полка образовали вогнутую линию обороны, довольно неглубокую, но кочевники еще не сделали решительного шага, как будто скорость, с которой они взяли курган с сигнальными флагами, застала их врасплох, и они не знали, что теперь делать.

Император улыбнулся. И что, Йавенир, сын паршивой кобылы, ты думаешь, не уловка ли это? Ты не ожидал, что первым ударом ворвешься в долину, так же как и я не ожидал, что ты нанесешь удар с такой силой в этом самом месте. Вы подозреваете, что за спинами этих трех полков я спрятал целую армию? Если бы у меня была такая возможность, я бы ждал тебя за городом, придурок. И зачем ты вообще сюда лезешь?

Императорский отряд остановился на Лебедином холме, в том месте, откуда был виден маршрут Большой императорской гонки, протяженностью в несколько миль, очень сложной конной скачки, которая проходила в долине несколько раз в год. А вместе с этим открывалась великолепная панорама на всю долину Саверад. Подъем на расстоянии чуть более двух миль уже был покорен, и даже с этого расстояния он мог видеть широкие проломы в крепостных валах. Курган Вех-Раннина, холм, с которого флаги должны были передавать приказы войскам в долине, в этот момент находился в руках пехоты се-кохландийцев. Разведчики уже успели доложить ему, что движение, видимое на его вершине - это баллисты и катапульты, которые кочевники устанавливали там. Когда они закончат, огонь будет вестись на триста, может быть, четыреста ярдов вокруг. Это объясняло задержку штурма, очевидно, Отец Войны также знал, что это самое важное сражение, которое он вел с первого дня вторжения, и он не собирался ничего отдавать на волю случая.

Император перевел взгляд на курган.

- Что ты задумал, сукин сын? - пробормотал он себе под нос, думая о Йавенире.

До сих пор вождь се-кохландийцев то и дело удивлял их скоростью, маневренностью, свирепостью и непредсказуемостью своих атак. В каждом сражении он наносил удары, внезапно отступал, делал ложные отступления, искал брешь в обороне Меекхана и, найдя ее, бил со всей силы. Здесь, однако, он атаковал так, словно был имперским генералом, так… математически.

Молодой правитель сжал кулаки. Это он задумал? Будет борьба до изнеможения?

Он отчетливо видел, как из-за линии захваченных валов выходят грозные ряды се-кохландийской кавалерии. Они проехали артиллерийскую насыпь, затем всадники сошли с лошадей и образовали ровные четырехугольники- каре. Возможно, они и проигрывали меекханской пехоте в плане подготовки и вооружения, но их дисциплина уж точно не уступали ей.

Император кивнул, когда на него снизошло внезапное осознание.

Так ты знаешь, сколько у меня пехоты, а, сукин сын? Вы все прекрасно знаете, поэтому не нападаете на город, потому что какой в этом смысл? Мы выпустим из тебя кровь, как из свиньи, за минуту. Но если вы заставите нас сражаться в этой долине, если вы заполните ее войсками, нам придется перебросить сюда войска из города, ослабить валы вокруг него. И тогда вы ударите по ним со всей силой. У вас достаточно людей, чтобы провести два сражения: одно здесь, а другое - при штурме внешних укреплений.

Не жди, ублюдок. Я не созову ни одного солдата с главных валов, Пятому полку придется справляться в одиночку.

Он подозвал рукой ближайших гонцов.

- Приказы командирам Двадцать пятой, Тридцать девятой и Шестьдесят седьмой армий. Они должны держаться любой ценой. Ни шагу назад.

* * *

Самгерис-олс-Терса фыркнул от досады, на что посланник заметно покраснел. Такое выражение пренебрежения при получении императорских приказов было… непростительно.

- Ни слова о подкреплении, да? Мальчик? Ни полслова. Я должен удерживать эти холмы с двумя тысячами человек, и если я поставлю их щит к щиту, мы даже не создадим тройную линию.

Они стояли на вершине среднего холма, под навесом из цветущих ветвей вишни. Вокруг них ровными рядами росли деревья, тысячи деревьев. Гонец, который сам десять лет прослужил в армии, должен был признать, что командовать обороной этого места будет чертовски трудно, потому что видимость достигала не более нескольких десятков ярдов, поэтому невозможно было определить направление или силу атаки противника, пока он не окажется прямо перед тобой.

Однако приказ есть приказ.

-Приказы…

- Я слышал. И я подчинюсь или умру. Но было бы лучше, если бы Его Величество хотя бы упомянул о подкреплении. Мы уже отбили одну атаку, не меньше тысячи дикарей пытались посмотреть, испугаемся ли мы и убежим. И знаешь что? Они сражались очень хорошо, даже без лошадей. Что-то подсказывает мне, что нас ждет долгий день.

Вдруг отовсюду раздался стук топоров. Командир шестьдесят седьмого полка кивнул, явно довольный.

- Мы готовимся, как вы можете слышать. Передайте императору, что мы будем удерживать эти холмы до наступления ночи.

* * *

"Как было приказано, мы срубили деревья, расположив их в таком месте, чтобы кочевники могли нанести широкий удар. Эти деревья были нашими друзьями: они давали укрытие от дождя стрел, их низко растущие ветви заставляли всадников сойти с седел и сражаться пешком, но холмы были слишком широкими, поэтому мы вырубили вишневые деревья так, что заросли их спутанных ветвей местами образовывали нечто вроде живой изгороди шириной в дюжину ярдов, делая проход невозможным. Конечно, се-кохландийцы не ждали, пока мы сделаем то, что хотели, они то и дело нападали на нас группами по три-четыре сотни человек, и тогда мы бросали свои топоры, и, соединив щиты в стену, отбивали их атака лицом к лицу. Они сопротивлялись…".

Перо застыло над страницей, не двигаясь. Как это описать? Как перенести эти моменты на бумагу? Закрыв глаза, он с легкостью переносится туда и видит, как вокруг него возвышаются стволы деревьев, почти черные в полумраке спутанных крон. Некоторые ветви свисают так низко, что задевают головы и плечи солдат, сгрудившихся за щитами. Он чувствует воздух, душный и липкий, как перед грозой, и пронизывающий его аромат цветущей вишни почти заглушает его дыхание. Его третьей роте поручено удерживать среднюю часть холма, поэтому сейчас он стоит во втором ряду, вместе со своим десятком, и видит их поверх голов своих товарищей. Они идут. Сперва свободные группы стрелков, потом лучники отбегают на несколько шагов, останавливаются на мгновение и стреляют по ним, как по тренировочным мишеням. Но благословленные Матерью деревья, ветви которых иногда свисают прямо над землей, перехватывают большинство стрел. Только на расстоянии от нескольких до десятка ярдов луки становятся более эффективными. Стрелы летят почти по ровной траектории и вонзаются в щиты. Иногда они даже пронзают их. Стоящий перед ним солдат, чье лицо и имя уже поблекли в памяти мужчины, громко ругается, когда узкий наконечник стрелы выходит из внутренней части его щита, останавливаясь в дюйме перед его лицом.

Он помнит крик лейтенанта, командовавшего ротой.

- На колени!

Приказ действует так, как будто невидимая сила перерезала им ноги. В конце концов, именно этому их и учили - выполнять каждый приказ без колебаний. Первые три шеренги солдат опускаются на колени, а четвертый, состоящий из арбалетчиков, слегка наклоняется и целится.

- Стреляй!

Град болтов устремляется вниз по склону, пробивая кожаные доспехи. Легковооруженные люди кричат что-то на своем языке, хватаются за грудь, живот, руки или ноги, где тяжелые болты прошивают их тела, и падают на землю.

- Вставай!

Солдаты встают как один, верхние края их щитов словно соединены невидимой планкой.

Остальные наступают на них.

«На этот раз это главные силы, а не легкая пехота. У этих варваров массивные, чешуйчатые нагрудники или хорошая кольчуга, круглые щиты, стальные шлемы. Они идут шаг за шагом в компактном строю, и даже если их строй изгибается то тут, то там, их мало в чем можно упрекнуть. В руках у них тяжелые копья, а глаза светятся мрачной решимостью. В полумраке, притаившись под деревьями, невозможно точно оценить их численность, но их точно вдвое больше, чем солдат Третьей роты.

Звуки борьбы слышны из обоих крыльев. Другие роты также подверглись нападению…»

Мужчина открывает глаза, пораженный тем, как далеко завели его воспоминания. Тем временем перо поцеловало страницу кляксой, сведя на нет все его труды. Но, может быть, это к лучшему? Может быть, те, кто пал под вишневыми деревьями, не заслуживают того, чтобы их история была искалечена в рассказе такого бездарного человека, как он. Он скомкал лист бумаги и снова начал писать:

"В первый день сражения наш полк удерживал вход в долину, отразив множество атак дикарей с востока. Тридцать девятый сражался на левом фланге, защищая Банный(?) дворец и окружающий его пруд. Вода в пруду стала красной от крови. Двадцать пятый отбил шесть атак в центре, включая три кавалерийские атаки. В конце дня Шестьдесят седьмая была отброшена почти до вершины холмов, но когда зашло солнце, мы все еще побеждали, хотя пятьсот наших товарищей пали и еще сто были ранены.

Тогда мы еще не знали, что готовит нам ночь".

* * *

- Господин?..

Субрен-кул-Маррес с такой силой опустил свой кубок, что вино брызнуло на стол.

- Я же просил тебя не беспокоить меня!

Он хотел, чтобы это прозвучало грозно и гордо, но вместо этого получилось что-то похожее на сдавленный стон. Неважно. Все перестало быть важным. Его титул, его имущество, его власть - все это было пылью и грязью. Он вернется домой с сыном, женит его на одной из графинь города, доживет до внуков и будет жить в мире долгие годы. Он оставит позади это болото, называемое столицей мира, и будет наслаждаться жизнью.

Вино может открыть ему глаза на многие вещи.

- Важные новости, сир.

Он сфокусировал взгляд на человеке, нарушившем его покой. Он был главным дворецким и контролировал остальных членов этой банды, которые стремились лишь ограбить своего благодетеля. Некоторые из них не вернулись во дворец, но он и не ожидал ничего другого от таких, как они. В конце концов, он еще не заплатил им за этот месяц, а этот безродный бездельник готов на все ради звонкого серебра.

- Скажи мне… - Имя слуги ускользнуло из памяти князя. - Говорите!

- Битва, сир…

Да, битва. Хотя битва длилась весь день, казалось, что ее и не было. Человеку приходилось напрягать слух, чтобы найти среди ночных шумов далекий шум, отличающийся от обычной городской суеты. Но пришло важное известие, Субрен-кул-Маррес и надеялся, что один из дикарей обезглавил императора. О да. Это была бы хорошая новость.

- Вход в Саверадскую долину захвачен, мой принц. Пятая рота… Тридцать девятый пехотный полк был уничтожен.

Слуга выдохнул слова и отступил назад, ожидая ответа, а принц Восточной Сатрии несколько долгих мгновений пытался расшифровать, на каком языке только что говорил этот плебей. Слова, произнесенные слугой, звучали немного похоже на меекх и, вероятно, составляли некое осмысленное целое, хотя смысл все еще ускользал от него. Пятая рота… Тридцать девятый полк… резня…

В конце концов… В конце концов, Авенер…

Авенер поступил на службу в армию и в звании капитана служил в тридцать девятом полку. Субрен-кул-Маррес использовал все имеющиеся у него связи, чтобы поместить своего сына в полк, стоящий в долине Саверад, поскольку утверждалось, что там дикари не нападут. Он перевез его туда буквально за несколько дней до битвы, не жалея ни об одном потраченном орге.

Он почувствовал, что трезвеет.

Он чувствовал себя так, как будто никогда не был пьян. Когда-нибудь.

- Прочь. Убирайся немедленно!

Да, теперь он звучал достаточно угрожающе. Настолько, что главный дворецкий исчез, как будто внезапно обрел способность к магической телепортации.

И Субрен-кул-Маррес, князь Восточной Сатрии, опустился на пол комнаты, и, второй раз за последние три десятилетия, разрыдался. Менее чем за два дня судьба отняла у него все - почет, уважение, звание хранителя знамени… а теперь и его сына. Его единственного сына, последнюю ветвь древнего древа рода Кул-Марресов.

У него ничего не осталось. Абсолютно ничего.

Но по мере того, как слезы текли по его лицу, отчаяние и безысходность, казалось, уменьшались, и его грудь наполнялась чувствами, которые, как он думал, он уже забыл. Гордость и гнев. Гордость за род, носивший титул князя до того, как Меекхан пересек Кремниевые горы, и гнев на всех тех, кто свалил его. На Омлес-коп-Гевразера, Иннева-тир-Тиррена, Хенера Старшего и остальных, которые использовали его как бессловесного болвана, и на императора, для которого, очевидно, княжеский род, насчитывающий несколько сотен лет, значил не больше, чем навоз, прилипший к башмаку.

На протяжении семи поколений каждый кул-Маррес умирал с титулом Хранителя Знамени. Все до единого.

И последнее.

Великое Знамя принадлежит не Императору, а Империи. А Империя - это, конечно, не Император.

Поэтому он сохранит его для более достойного правителя.

* * *

Во дворце было шумно и беспорядочно, как на деревенском рынке. Гонцы вошли и, согласно иерархии новостей, направились к соответствующим столам. Отчеты касались резервов, морального духа, передвижения противника и состояния укреплений. Было уже за полночь, и бой прекратился, хотя движение с обеих сторон не прекращалось. Кочевники рыли ряды новых окопов вокруг города, укрепляя занятые позиции и даже подтягивая ближе катапульты и баллисты. Их окопы сверкали тысячами факелов и железных корзин, наполненных горящими поленьями. Это выглядело так, как будто они готовились к многомесячной осаде.

С другой стороны движение также не прекращалось. Там, где недруг возводил особенно высокие валы, валы поднимались, а рвы углублялись. Для покрытия крыш готовились рулоны мокрой ткани, окна и двери в зданиях замуровывались или заколачивались досками, чтобы обеспечить дополнительные точки опоры.

Окна и двери зданий были замурованы или заколочены, чтобы служить дополнительными точками сопротивления в случае падения внешних валов. Телеги, нагруженные до отказа, стояли наготове, чтобы забаррикадировать улицы.

Тем не менее, как сообщили агенты Норы, Меекхан выдержал начало осады на удивление хорошо. Кроме нескольких пробных атак, кочевники пока не наносили ударов по городу, а новости о падении Креганского Вала, хотя преувеличенные и способные вызвать панику, были быстро опровергнуты слухами о том, что все это было ловушкой, расставленной Императором для восточных дикарей. На улицах было тихо, и только в храмах звучали пение и молитвы, а сияние, исходившее от их открытых дверей, отгоняло крыс и бандитов в тень.

Очевидно, агенты Норы действовали по мере необходимости, чтобы поддерживать моральный дух.

Но в императорских покоях настроение было куда менее оптимистичным. Креган-бер-Арленс сидел на резном стуле и слушал очередной доклад.

-Войска Йавенира уже возвели почти двенадцать миль укреплений, полностью отрезав нас от севера. Они строят вторую и третью линии, как будто ожидают, что мы будем атаковать. - Голос Блунреха Омнавелла, Второй Гончей Империи, звучал громко и отчетливо, словно этот ублюдок только что рассказал забавный анекдот на оживленной вечеринке. - За валами находятся три огромные повозки, также окопанные и укрепленные. Они выгнали табуны лошадей на окрестные луга, хотя, насколько я знаю, они держат наготове большую часть своих боевых полков. На переднем крае пока что стоят не се-кохландийские племена. Ковенанхи, коалиция Лув'хаэри, Веренги, войска Мингона и сильный корпус Сахрендеев. Именно они захватили Креганский вал. Коренные се-кохландийцы, лучшие жереберы и все Всадники Бури пока что не двигались в бой.

Император прервал его, подняв руку.

- И где они стоят?

-Флаг с Черным Ястребом поднимается над центральной частью лагеря. Там же был установлен Золотой шатер. Кстати, большинство людей собралось вокруг этого шатра…

- А центральный лагерь все еще стоит?.. - император добродушно улыбнулся, хотя глаза его были холодны, а взгляд затуманен.

Гончая моргнул, проглотил слюну и быстро объяснил:

- Напротив Овечьих ворот, Ваше Величество.

То есть почти в центре вражеских окопов. Креган-бер-Арленс скрежетал зубами и тихо ругался. Он был уставшим, очень уставшим, и стимулирующие настои, которые он пил в течение нескольких дней, чтобы уменьшить потребность во сне, больше не работали. Он должен был поспать хотя бы несколько часов, потому что не было сомнений, что на рассвете Йавенир сделает свой ход.

Только какой? То, что он окружил Меекхан валами с севера, в конце концов, не имело особого смысла. На юге столица была окружена Кремниевыми горами, через которые проходили две большие имперские дороги и несколько более мелких трактов, позволявших доставлять в город продовольствие, эвакуировать население и даже подтягивать подкрепления, если Империи все еще было откуда их черпать. Восемь больших и шесть малых акведуков обеспечивали постоянное снабжение защитников пресной водой. Осада столицы с целью уморить ее голодом не имела смысла, единственным вариантом для кочевников было захватить ее и насадить голову императора на копье.

Кроме того, Ласкольник уже дважды посылал к нему гонцов. Командир имперской кавалерии был особенно обеспокоен таким закреплением се-кохландийцев. Если бы они еще больше расширили укрепления, то атака верхом могла бы оказаться слишком дорогостоящей.

Могут ли имперские кавалеристы атаковать первыми?

Нет - император отверг эту идею - план остался, не изменился, хотя его необходимо было исправить. Это привлечет в город се-кохландийцев. Он приказывает большей части профессиональной пехоты покинуть первую линию валов, оставив лишь горстку солдат и добровольческие войска. Если кочевники будут атаковать так же яростно, как они ударили по позициям Пятого полка, они должны взять их через час или два. На второй линии будут стоять опытные полки, которые спустя еще два часа будут "оттеснены" назад. И если в этот момент Йавенир не бросит свои лучшие силы в атаку, чтобы уничтожить город, значит, он читает его мысли.

Если он это сделает, Ласкольник и вся имперская кавалерия зайдут ему в тыл, а остальная пехота будет контратаковать из столицы.

- Ваше Величество? Ваше Величество?

Только в этот момент он понял, что Вторая Гончая что-то сказал ему и, видимо, ожидает ответа.

- Повторите вопрос.

- Я спросил, есть ли у вас, милорд, еще какие-нибудь приказы.

- Нет. - Взмах его руки не был и вполовину таким энергичным, как ему хотелось бы. - На данный момент вы свободны. И скажи остальным, чтобы разбудили меня за час до рассвета, если только Йавенир не решит напасть раньше.

Кровать, стоящая в соседней комнате, встретила его обволакивающей мягкостью.

* * *

Ночь была спокойной. Очень спокойной, а это во время битвы всегда повод для беспокойства. Только ночные насекомые устроили дикий концерт, как будто запах крови, смешанный с ароматом цветущей вишни, побудил их к жужжанию. Самгерис-олс-Терса тоже не спал, бродя вдоль линии обороны своего полка. Три его последовательных запроса на подкрепление были отклонены. Шестьдесят седьмой не получит подкрепления. Вы должны держать себя в руках. В конце концов, вы сидите на холмах и имеете менее пятисот ярдов для обороны.

Правильно. Пятьсот ярдов. На карте. В действительности они защищали территорию вдвое меньшей ширины, потому что это было невозможно по прямой линии. Кроме того, эти проклятые деревья росли вширь и вглубь под землей, делая практически невозможным подкоп. Лопаты едва касались земли и тут же врезались в клубок твердых как железо корней. Они могли только мечтать о возведении самого маленького укрепления, усиленного самым мелким рвом. Поэтому они вырубали цветущие вишневые деревья, чтобы их густые кроны создавали препятствие для нападающих, а если у них было достаточно времени, они вырубали половину сада, чтобы построить стену из поваленных стволов. Но деревья здесь были старые, твердые и не желали поддаваться ударам топоров, поэтому им удавалось лишь создавать своеобразные "туннели смерти", направляя дикарей прямо на арбалеты и стену щитов меекханцев.

Хоть это радует. Он разместил две роты на правом холме, поскольку он был самым крутым, три - на среднем и четыре - на левом, который примыкал к позициям Двадцать пятого полка. Это была ключевая позиция для обороны всей долины. Больше всего он боялся, что кочевники вобьют клин между их полками и выйдут на тылы Двадцать пятого. Его командир, генерал Ольс-Венерех, тоже об этом подумал, поскольку укрепил это место третьей частью своих сил.

Этого должно быть достаточно.

Самгерис-олс-Терса считал. В начале сражения у него было восемь рот обычной пехоты, три арбалетных и штурмовая рота. Из этой дюжины он потерял одну на Креганском вале, девять разбросал по холмам, а две - включая штурмовую роту - держал в резерве. Остальные его люди - горстка медиков, дюжина посыльных и две дюжины военных инженеров - называемые штабной ротой, в данный момент не имели значения, тем более что трех полковых магов он отправил в тыл, как и было приказано.

Он думал… Он надеялся, что ему придется продержаться только до наступления ночи, а потом они либо ослабят его, либо пришлют подкрепление, но приказ не изменился.

Вы остаетесь и ни шагу назад.

Они смогут это сделать. Они должны. У Двадцать пятого все равно было хуже, поскольку, хотя он оборонял более узкий участок, он сражался без прикрытия деревьев. Стрелы дикарей буквально заслоняли солнце над головами тех солдат.

Им было лучше. Намного лучше.

* * *

- Ваше Величество, они атакуют вал по всему периметру.

- Я знаю, они делают это с самого утра, Амнерес. Прорвались ли они куда-нибудь? Генерал Олхег Амнерес, командир Второго пехотного полка, отвечавший за удержание половины внешней линии валов, покачал головой, а затем, видимо вспомнив, кто перед ним, добавил:

- Нет, сир. Добровольцы из гильдий сапожников и шорников отразили все атаки. Войска из Лаха тоже, хотя их здорово потрепали. Две роты, которые я оставил им в качестве поддержки, недостаточно для…

- И вы не будете посылать им больше. Вы вышли из игры и ожидаете на второй линии. Когда они будут окончательно оттеснены, вы позволите беглецам укрыться за вашей спиной и будете удерживать вторую линию не менее двух часов, если я не отдам других приказов.

Они встретились взглядами, молодой император и генерал, который мог бы быть его отцом. Ольхег Амнерес, хотя и был старше последних фаворитов имперской армии - ведь большинству "смутьянов" и "безумцев", на которых Креган бер-Арленс основывал реформу армии, было под тридцать, - но уж точно не уступал им в упрямстве. Это объясняло, почему после отправки нескольких гонцов он сам предстал перед императором.

- Они там умирают! Наши люди.

- Не только там, генерал. Не только на вашем участке.

-Се-кохландийцы уже использовали машины?

- Нет.

- Жереберов?

- Нет, Ваше Величество.

- Поэтому они не нападают всерьез. Там нас почти не трогают. Если они нанесут серьезный удар…

- Если они нанесут серьезный удар, на передних валах не останется ни одной живой души, они раздавят их. Городские мальчишки, подмастерья сапожников и уличная беднота. Или вы не пожалеете их, сир?

Император переместился в кресле, слегка наклонил голову, и что-то похожее на легкую улыбку искривило его губы. Наступила тишина.

- Знаешь, почему я принял тебя одного, Ольхег? Нет? Потому что я знал, что ты встав у меня перед носом, будешь кричать и вопить. И если бы ты сделал это публично, в разгар битвы, у меня не было бы другого выбора, кроме как унизить тебя и обезглавить. Но, между нами говоря, я не думал, что ты обвинишь меня в том, что я бессердечный и бездушный сын шлюхи. Что, по-твоему, я здесь делаю?

Генерал молчал. Но его взгляд не смягчился.

- Я пытаюсь защитить Империю от врага, который уже несколько лет пускает нам кровь. Наши ученые утверждают, что мы уже потеряли около трех миллионов человек - в сражениях, в вырезанных деревнях и городах, в результате голода и разгула болезней. И, вероятно, миллион был загнан в рабство. Впечатляют ли вас эти цифры? Один миллион, два миллиона, три миллиона. Это три таких города, как Меекхан. Обычный человек не может даже представить их себе. За всем этим стоит ублюдок Йавенир. И у нас впервые есть шанс, за многие годы, сломать ему руки и ноги и отрубить голову. Неужели вы думаете, что я не пожертвую жизнью тысячи или двух тысяч солдат, чтобы не лишиться этого шанса?

- Но эти мальчики не…

- Они давали присягу, и я плачу им зарплату за то время, что они сражаются. Они солдаты. Но ваши люди ценнее. Один обученный солдат стоит в пять раз больше, чем тот, который делал обувь месяц назад. И мы должны убедить Йавенира, что мы слабы и что он должен нанести смелый удар по городу. Вы понимаете? Ни один из планов, которые мы столько раз обсуждали, не изменился. Вообще ни один.

Ведь только если бы они втянули Йавенира в битву на переднем плане, атака Ласкольника имела бы хоть какой-то шанс на успех.

Дверь палаты резко открылась.

- Ваше Величество. Рапорт из Саверадской долины.

Письмо, украшенное красной лентой, попало в руки императора.

Он развернул его, прочитал, скомкал.

- Поставить палатку на Лебедином холме. Я переезжаю туда на время.

Посыльный исчез, а командир Второго пехотного полка посмотрел на скомканный лист бумаги в сжатой руке императора.

- Что происходит?

- Они атакуют вход в долину. Гораздо более жестоко, чем сам Меекхан. Они хотят заставить меня вывести солдат из города, чтобы ослабить основные оборонительные сооружения. - Император молчал несколько мгновений, затем, наконец, энергично кивнул. - Именно так. Уверен, что да. Две четверти часа назад они захватили Банный дворец, командир тридцать девятого пишет, что они отобьют его.

- Я могу послать ему…

- Нет! Нет, черт возьми. Мы не выводим войска из внешних округов. Это может быть уловка… Так и должно быть.

* * *

"Позади у нас была долгая ночь, во время которой почти никто не сомкнул глаз. Кочевники не давили на нас слишком яростно, довольствуясь быстрыми, короткими атаками по сто-двести человек. Они просто проверяли, не сбежали ли мы.

Вместо этого, с рассвета и весь день, мы стояли на вершинах трех холмов и отражали атаку за атакой. И они давили и давили, и по сей день я не знаю, почему. На эту тему уже написано много книг. Аэлос-кас-Манер в своей знаменитой "Истории битвы при Меекхане" утверждает, и многие после него повторяют, что Отец войны почувствовал нашу слабость, то, что у нас было слишком мало пехоты, и именно поэтому, вместо того чтобы штурмовать город, он нанес удар прямо там. Потому что захват долины, или, по крайней мере, большей ее части, позволил бы ему атаковать столицу изнутри, так сказать. Однако есть много ученых, которые не согласны с ним и утверждают, что нападение на наши позиции было произволом одного из Сынов Войны, жаждущего прославиться как завоеватель Меекхана. Есть и те, кто пишет, что все это было результатом внутренних игр в орде се-кохландийцев, и что Йавенир послал войска с неопределенной верностью напасть на долину, чтобы пустить им кровь и чтобы меньше рук тянулось к победным трофеям. Вот насколько он был уверен в своей победе. Некоторые также говорят, что все это было плодом хаоса и недоразумений, которые часто случаются на поле боя, и в какой-то момент и Император, и Отец Войны оказались в ситуации, которую никто из них не планировал, как это часто бывает в великих битвах.

Однако для павших из Пятой пехотной все эти теории и надуманные анализы, записанные после битвы, не имеют никакого значения. Самое главное, что во второй половине второго дня почти четверть армии кочевников штурмовала наши позиции, на левом фланге Банный дворец пять раз переходил из рук в руки, Двадцать пятый полк дважды был отброшен назад, дважды он восставал и отвоевывал этот участок. Говорят, что к тому времени император перенес свой командный пункт в долину, на Лебединый холм, откуда он наблюдал за нашими боями.

И, как говорят, именно тогда Ласкольник чуть не лишился головы".

* * *

- Нет.

Это "нет" прозвучало почти беззвучно, мрачно, но в то же время как-то так … окончательно. Как будто большой валун упал на мягкую землю, слегка покачался и замер.

- Нет?

Это второе "нет" прозвучало металлически, как скрежет клинка о ножны.

Двое мужчин стояли лицом друг к другу, их разделял только стол, заваленный бумагами. Оба слегка склонили головы, оба поджали губы и глубоко дышали, как люди, знающие, что если будет произнесено еще одно нехорошее слово, то шага назад уже не будет и случится что-то очень плохое.

Один был императором, а другой - варваром из далекого захолустья и, как он сам отмечал, дикарем и ублюдком.

- Нет. - Еще один словесный валун упал между ними. - Мы не будем сейчас наносить удар в безнадежной атаке. Я не буду тратить свои силы…

- Наши силы.

- Нет. Мои силы. - Возможно, только потому, что Генно Ласкольник в этот момент не улыбался вызывающе, его голова оставалась на шее. - Я их создал и я их вышколил. И я знаю, что они могут сделать. Я помню обсуждения перед битвой. Мы должны были втянуть в бой большую часть сил Йавенира на передних валах, а когда они будут заняты штурмом - нанести удар. Ничего не вышло. Вчера я попросил вас…

- Ваше Величество. - вклинился в его монолог император.

- Что?

- Я спросил вас, ваше высочество. - Креган-бер-Арленс продолжал, вызывающе улыбаясь. Из них двоих он мог. - Именно так вы должны обращаться к своему императору, даже когда мы наедине, генерал. Если вы выиграете для меня эту битву, я предоставлю вам привилегию обращаться ко мне на "ты". Но пока что ты должен сохранять все условности и титулы, глупый варвар.

Наступила тишина, и охранники, стоявшие у входа в палатку, напряглись, готовые ворваться внутрь при первых звуках насилия. Но слова, которые вырвались, пусть и с трудом, сквозь зубы, звучали спокойно:

- Я просил вас, Ваше Величество, нанести первый удар. Вы отказались. Вы дали ему время, а он копал всю ночь и превратил лагерь в крепость. Черт, у меня восемь тысяч копейщиков на тяжелых лошадях, которые сломают себе ноги, пытаясь перевалить через валы кочевников. Мы должны были ударить ими по Всадникам Бури и уничтожить их одним ударом, а не штурмовать палисады и укрепленный острог!

- Говорите тише, генерал. - Император указал на шелковые стены шатра.

Ласкольник глубоко вздохнул, вернее, он сделал вдох и яростно выпустил его, как боевой конь, кричащий перед битвой. Он был довольно молодым человеком, с темными волосами и удивительно светлым цветом лица для восточного варвара. Он носил, как бы подчеркивая свое происхождение, роскошные усы, которые были особенно заметны в Империи, где мужчины гладко брились, а его губы иногда отступали в дикой гримасе, обнажая зубы.

Прямо как сейчас.

Креган-бер-Арленс посмотрел на его гримасу и с величайшим усилием удержался от того, чтобы ответить своей. Хотя он проспал несколько часов, у него было впечатление, что он устал больше, чем вчера. Голова гудела, руки дрожали, а этот дерьмовый варвар, которому он по неосторожности однажды доверил командование имперской кавалерией, осмелился ставить под сомнение его приказы. Конечно, его преданность была несомненной - в Крысиной Норе уже сообщалось, что за последний год многие солдаты и офицеры Конной армии начали демонстративно отращивать усы, что могло свидетельствовать о растущей популярности молодого командира среди них. Кроме того, эта популярность возникла не на пустом месте: в течение того года Ласкольник лично возглавил несколько кавалерийских рейдов к северу от Кремневых гор, разгромив всех встреченных на пути се-кохландийцев. Насколько можно безоговорочно доверять человеку, за спиной которого десятки тысяч сабель? Как глубоко змея амбиций вонзила свои клыки в сердце Генно Ласкольника?

Он закрыл глаза, едва сдерживая кислую улыбку. Его предупреждали об этом, несколько доверенных медиков говорили, что если он будет слишком долго отказывать себе во сне и пить слишком много стимулирующего напитков, в его сознании проснутся демоны паранойи и подозрительности. Всего дюжину дней назад они с Ласкольником пили до упаду, горланили бравурные песни, а теперь что, он собирается обезглавить его посреди битвы за то, что у его людей растут усы?

Он медленно выпустил воздух.

- И что я должен делать, Генно? Что я должен делать? В конце концов, ты читал отчеты.

Они оба читали. Войска Йавенира атаковали город с самого утра, используя лестницы, катапульты и даже осадные башни. К полудню почти вся первая линия валов пала, и лишь отдельные группы солдат оборонялись в нескольких местах, но после этого продвижение замедлилось. Вторая линия валов, та, которая должна была "пасть" после мнимой обороны, не могла пасть, потому что не была атакована. Вместо этого кочевники ворвались в долину Саверад, как медведи на пасеку. Пятый полк умолял о поддержке, только об этом. Креган-бер-Арленс все еще не верил, что Йавенир действительно серьезно нападет здесь. Лучшие войска Отца Войны наверняка таились в главном лагере, готовые взять город, как только его оборона ослабнет.

- Я понимаю. - Ласкольник перестал скрипеть зубами, и его взгляд смягчился. - Я все прекрасно понимаю, Ваше Величество. Но если мы нападем на укрепившихся се-кохландийцев, то потерпим поражение. Пожалуйста, поверьте мне, милорд. Вы, меекханцы, похоже, мастера защищать полевые укрепления, но в Великих степях это искусство также известно. Каждое племя знает, как устроить острог, запастись топливом или вырыть вал, окруженный рвом, и как защищаться из-за него от всадников. К тому времени, как мы захватим первую линию валов, Йавенир выведет Всадников Бури из главного лагеря, обойдет нас с фланга и разобьет.

- Вы уверены?

- Я бы так и сделал.

Наступило молчание, поскольку никто из них не знал, что сказать. Император мог отстранить Ласкольника от командования конной армией и передать приказ об атаке непосредственно командирам кавалерийских полков. Они бы вывели их и… здесь этот мужественный дикарь был прав, скорее всего, их бы убили. Но эта атака должна была стать единственным шансом Империи перехватить инициативу у кочевников, ведь до сих пор именно они постоянно били по щиту Меекхана. Если давление на долину Саверад не прекратится, то в конечном итоге туда придется отправить солдат из города. А потом еще и еще, ослабляя оборону столицы, пока она окончательно не падет. Они могли нанести удар сейчас, а могли позволить Йавениру разыграть эту битву по-своему. И единственными резервами, которые у него оставались на данный момент, кроме полка императорской гвардии, была конная армия Ласкольника.

У них не было выбора. Они должны были вывести кавалерию на равнину под городом и нанести удар по лагерю кочевников. И в то же время атаковать всеми силами со стороны города. И тогда только Великая Мать защитит их.

Он как раз открыл рот, чтобы отдать последние распоряжения, когда перед палаткой поднялась суматоха.

- За императора! За императора! - крикнул кто-то хриплым голосом. - Отпусти, сукин сын!

Перед входом, трое солдат стражи держали еле стоящего на ногах лейтенанта в рваном, запятнанном кровью плаще. При виде правителя офицер встал смирно и опустился на колено.

- Молнии … И жереберы, - прохрипел он. - Они нанесли удар.

Они разбили нас… Двадцать пятый… уничтожен, милорд.

* * *

Мужчина сидел за столом уже более четверти часа и тупо смотрел на чистый лист бумаги. В городе императорские часы уже давно пробили полночь, но он не чувствовал сонливости. Две большие масляные лампы отбрасывали на бумагу тусклый свет, перо, застрявшее в чернильнице, криво торчало на своем месте, прогуливающиеся по улице стражники что-то оглушительно кричали. Конечно, все было в порядке, и добрые люди могли спать спокойно.

Его считали хорошим человеком, но он не мог спать. Не только сейчас. Совсем. Сегодня была годовщина битвы, точнее, годовщина третьего дня, или, скорее, третьей ночи, битвы при Меекхане.

Хотя, на самом деле, все началось во второй половине второго дня, когда по позициям Двадцать пятого полка ударили Всадники Бури. А может быть, немного раньше? Когда Пятому полку впервые пришлось столкнуться с заклинаниями проклятых жереберов? Он помнил как внезапно земля задрожала под их ногами, и неожиданный вихрь волной ударил со стороны се-кохландийцев, и волны с каждым ударом становились все сильнее, пока, наконец, деревья не начали скрипеть и шататься, и солдатам третьей роты пришлось лечь на землю и, обхватив сучковатые стволы руками, делатьвсе возможное, чтобы не взлететь в воздух. Несколько мгновений над вершиной самого высокого холма висел смерч, поднимая все, что не припало к земле, а рев бури был таким, что человек не мог расслышать собственного крика. И все кричали, особенно когда на них двинулись те деревья, которые они срубили раньше. Вот как это выглядело: стена из розовоцветущих ветвей, лежащая в нескольких десятках шагов перед их позициями, колыхнулась раз и второй, затем рухнула, словно пучок сена, подхваченный ветром, и двинулась вверх по склону. И на мгновение показалось, что сотни срубленных деревьев упадут на них и, сминая между крепкими стволами, вколачивая в землю.

А потом вихрь затих, как и начался, - внезапно, и они услышали грохот тысяч копыт, стучащих по земле.

«Всадники Бури нанесли прямой удар по Двадцать пятому. А у его воинов не было деревьев, чтобы укрыться от ветра, поэтому вихрь сдувал их или срывал в небо и швырял о землю, и когда атака се-кохландийцев обрушилась на них, они были большей частью рассеяны, оглушены и ошеломлены. И началась резня. Пехотинцы либо падали сразу, растоптанные, пронзенные копьями, разрубленные ударами сабель и топоров, либо - если каким-то чудом им удавалось удержаться на ногах и собраться в кучу, были убиты после короткого момента отчаянного сопротивления. Менее чем за десять минут две трети из почти полутора тысяч солдат полка - именно столько их осталось на второй день боев - были убиты, а остальные бежали либо в долину, либо в сторону. Почти двум сотням удалось добраться до своих холмов, и, очевидно, несколько сотен добрались до позиций Тридцать девятого.»

Он знал, что вся атака была именно такой, поскольку полдня сражался бок о бок с одним из выживших после расправы над пехотинцами Двадцать пятого. И человек говорил об этом без передышки, пока стрела не попала ему в глаз. Его звали… нет, он не мог вспомнить.

Мужчина наконец-то взялся за перо, которое казалось неестественно тяжелым и холодным. Ничего. Когда он начнет писать, будет легче.

"Молнии прорвали центр позиции Пятого полка и уничтожили Двадцать пятый полк менее чем за четверть часа, но они не ударили вглубь долины, вместо этого разделившись справа и слева, отрезав путь к отступлению нам и Тридцать девятому полку. Я пишу "путь отступления", потому что в тот момент, когда мы стояли на дрожащих ногах, все еще ошеломленные бурей, зная, что оборона прорвана, мы бы бросились бежать как можно дальше от врага. Мы сражались весь день, всю ночь и большую часть следующего дня, жуя сухари и запивая их затхлой водой, если таковая имелась в мешках, без отдыха и поддержки, потому что таков был императорский приказ, но когда центр наших линий пал, эти приказы, в сознании большинства из нас, потеряли свое значение. Кроме того, что … бежать было некуда, так как эти дикари окружали наши холмы со всех сторон. Тысяча двести солдат, считая выживших из Двадцать пятого, голодные, раненые и измученные жаждой, были отрезаны от остальной армии. И хотя, насколько я знаю, император наконец отреагировал на атаку на долину и перебросил туда сначала свой полк гвардейцев, а затем еще пять, набранных из города, для нас, для Шестьдесят седьмого, это ничего не изменило. Имперская контратака оттеснила Молний немного назад, но в течение часа их поддержали новые войска кочевников, и до следующего дня наши не приближались к холмам ближе, чем на пятьсот ярдов".

Он извлёк лист бумаги, аккуратно положил его на стопку исписанных своими каракулями и застыл над следующим. Как изложить то, что у него на уме, на бумаге, чтобы люди поняли. Пятьсот ярдов… это звучит так просто и банально. Он уже не раз сталкивался с обвинениями в том, что Самгерис-олс-Терса совершил ошибку, не попытавшись тогда отступить. Но в Шестьдесят седьмом было слишком много раненых, которых пришлось бы оставить, а рассказы о жестокости восточных дикарей вызывали ужас даже у ветеранов. Кроме того, кто бы мог подумать, что им придется защищаться там еще одну ночь.

Целая, проклятая богами и людьми, ночь.

* * *

Гвардейский полк отступил во вторую линию, его заменил Восемьдесят пятый пехотный, выведенный из города. Из двух тысяч четырехсот элитных солдат вернулось менее тысячи пятисот, и то после двух часов боя.

Креган-бер-Арленс принял отчет о потерях без колебаний; если бы у него не было под рукой этого полка во время атаки Всадников Бури, долина, скорее всего, пала бы. Это была небольшая цена за то, чтобы остановить этих дикарей. Тем не менее, ему пришлось, наконец, сделать то, чего он не хотел делать с самого начала битвы - перебросить сюда часть пехоты из города.

Оказалось, что он все еще танцует так, как его ведет Отец войны.

Но может быть… если безумный план Ласкольника удастся… этот танец окажется последним в жизни Йавенира.

Император стоял у входа в палатку, и все время возвращался к разговору с Ласкольником, перебирая в уме все "за" и "против". Всего три часа назад безумец стоял рядом с ним и смотрел в сторону входа в долину, где серо-стальная волна се-кохландийцев прижимала остатки отчаянно обороняющихся солдат к какому-то пруду или озеру. По крайней мере, об этом они могли догадаться по поднимающейся там пыли и вспышкам оружия, все более редкого и скудного.

Местность между Лебединым холмом и только что прорванной линией обороны была настолько холмистой, заросшей садами и стилизованными "дикими" рощами, да к тому же пересеченной оврагами, лощинами, ручьями и искусственными речушками, что гвардейский полк, перешедший в бешеную атаку, исчез из их поля зрения всего через несколько сотен ярдов, и, по правде говоря, в тот момент Креган-бер-Арленс больше не ожидал увидеть ни одного из этих солдат.

Тогда ему показалось, что битва проиграна.

Но кочевники не бросили все свои силы в атаку, они внезапно остановились, атакующая конница на правом фланге развернула своих коней и понеслась в сторону холмов, затененных вишневыми деревьями.

Какой-то отряд Пятого полка все еще оборонялся там. Ласкольник, стоявший в это время рядом с ним, благодарно прошептал:

- Они хорошенько прихлопнули их своими болтами.

- Ты видишь это?

Они находились примерно в полутора километрах от холмов.

- Нет. Но лошади ранены и убиты. Даже отсюда я чувствую это. Пока эти холмы не падут, Йавенир не ударит по городу. Эти громоздкие ходоки выигрывают нам время.- Кавалерист благодарно улыбнулся, и вдруг в его глазах появился странный, сводящий с ума блеск. - Скажите, Ваше Величество, здесь аристократия проводит эти скачки? Это… Великая имперская гонка?

Это был тот момент, первый за многие месяцы, когда император Меекхана на несколько ударов сердца потерял дар речи.

- Ты…думаешь… Генно, ты думаешь то, что я думаю, что ты думаешь?

Улыбка, скрытая под темными усами, выглядела особенно дикой.

- Меекх - действительно сложный язык, мой господин. Но, отвечая на ваш вопрос, да. Давайте отправимся в путь. Ударим туда. Все. В конце концов, "Молнии" показали, что там можно развернуться.

Император коротко рассмеялся и тут же умолк, поскольку выражение лица Ласкольника не изменилось ни на йоту. Значит, этот безумец не шутил.

- Знаешь ли ты, как выглядит маршрут этой погони? Она петляет между холмами, пересекает несколько ручьев, взбирается на холмы и падает с них так круто, что каждый год дюжина лошадей ломает на ней ноги, а несколько всадников ломают себе шеи. А местами его ширина составляет всего двадцать ярдов. И ты хотите пустить по нему сорок тысяч кавалерии?

Ласкольник покачал головой и улыбнулся еще шире.

- Нет. Не весь маршрут. Меня интересуют последние полмили. Та, что ведет прямо к кургану, где у нас были сигнальные флажки. Там местность прямая, более трехсот ярдов в ширину и достаточно длинная для уверенного бега.

Понимание снизошло на императорский разум, как ведро ледяной воды, внезапно вылитое на его голову.

- Ты уже видел этот маршрут раньше. Ласкольник пожал плечами.

- В прошлом году. Я думаю, что мог бы разводить лошадей, которые выигрывали бы эти скачки снова и снова. Те, что скакали тогда, были слишком тяжелыми и недостаточно сильными. Но об этом мы поговорим в другой раз. Только не позволяйте им заходить глубже, чем на полмили за эту насыпь. Я больше ни о чем не прошу.

Это был переломный момент… Креган-бер-Арленс мог бы посмеяться над Ласкольником, приказать ему атаковать укрепления под городом, как предусматривал их первоначальный план, или даже лишить его командования, но… Он видел блеск в глазах этого дикаря, тот самый, который он видел два года назад, когда Ласкольник предложил ему создать Конную армию. Он знал. Он знал, что это может сработать. И к тому же, к дерьмовому чувству юмора всех богов, чего-то подобного Йавенир уж точно не ожидал.

И когда эта битва наконец-то закончится, он наконец-то сможет заснуть.

- Сколько времени тебе потребуется, чтобы перевезти сюда кавалерию?

- Всю? Весь день и почти всю ночь. Если мы удержим свои позиции до утра, мы выиграем эту битву.

Креган-бер-Арленс чувствовал себя как человек, собирающийся прыгнуть в воду с обрыва.

- Ну… - Он говорил не так категорично, как хотел, но жестко. - Хорошо. Мы будем держать их в полумиле за курганом до рассвета. Тогда все в ваших руках.

- И пусть пехота всю ночь бродит перед своими линиями, делая вид, что сверлит дырки в земле, Ваше Величество. Чтобы кочевники были уверены, что мы превратили местность в кротовую нору, и уж точно не стали посылать за ними кавалерию. Ну, и они должны знать, когда отходить от нас.

- Что?

Ласкольник иногда говорил так, как будто ожидал, что другие читают его мысли.

- У нас будет только один шанс, потому что если Йавенир поймет, что мы задумали, он заткнет дыры, которые пробил в валах, и закроет нас в этой долине. И тогда нам понадобится еще день и еще ночь, чтобы вывести отсюда кавалерию. Когда мы движемся в атаку, пехота должна двигаться везде и в мгновение ока, чтобы отойти и освободить нам место, чтобы мы не столкнулись с ними и не остановились. В противном случае мы проиграем битву и будем вынуждены бежать.

- Я не убегу.

- И я хочу, - Генно Ласкольник смотрел на него с холодным вызовом в глазах. – Биться дальше.

- Гонцы.

Кавалерийский генерал покачал головой.

- Нет никакой гарантии, что все они прибудут вовремя и туда, куда нужно. И что? У вас есть идея, Ваше Величество?

Идея пришла внезапно, возможно, только потому, что Ласкольник упомянул что-то о побеге. Она напомнила императору того напыщенного дурака с титулом князя и титулом Хранителя Знамени. Почему бы и нет? Он большой, и когда он пролетит над Лебединым холмом, его будет видно из любой точки долины. Хорошо. И что может быть лучшим символом?

С этого момента командиры всех войск, вступающих в бой, знали, что когда на Кремневой Короне распускается цветок, они должны свернуть строй, убрать эстакады и сваи, оторваться от противника и оставить широкие проходы для атакующей кавалерии. А Норе приказано немедленно забрать прапорщика Субрена-куль-Марреса и доставить его в императорский шатер.

Наконец-то они перестанут прятаться за щитом и начнут действовать самостоятельно. Он чувствовал себя хорошо. Идеально ровно.

Креган-бер-Арленс поймал себя на том, что широко улыбается, хотя при виде этой улыбки даже его ближайшие слуги ускорили шаг.

* * *

"Они атаковали нас весь день и вечер. Примерно за час до захода солнца правый холм был захвачен. Это было ближе к городу. Никто из находившихся там солдат не выжил. Затем они сосредоточились на двух других. На нас.

Мы удерживали средний холм и тот, что упирался в захваченные се-кохландийцами позиции Двадцать пятого, только потому, что оба имели довольно крутые склоны и наши топоры не простаивали. В каждую свободную минуту мы рубили все больше деревьев, окружая вершину стеной из поваленных стволов и спутанных ветвей, а затем отступали чуть выше.

Но это их не остановило. Они атаковали, пробиваясь сквозь поваленные деревья, поскальзываясь на мокрой от крови земле, спотыкаясь и падая на трупах, но они неустанно шли вперед, как армия муравьев".

Рука писателя дрожала, поэтому мужчина отложил ручку и переплел руки. Через мгновение он спрятал в них лицо, издав тихий стон.

Память… Эта проклятая память, которая так часто играет с людьми, заставляя их забывать самые важные вещи, в его случае оказалась слишком хорошим летописцем. Если бы ему удалось найти спасение в водке или вине, он, вероятно, давно стал бы самым несчастным из пьяниц. Но вино лишь сделало образы, которые угнетали его, еще более яркими и глубокими.

Попытка записать свои воспоминания о битве была плохой идеей. Потому что он снова стоял в тени вишневых деревьев, и заходящее солнце светило ему прямо в глаза, добавляя свои оттенки алого к розовому цвету деревьев и красному цвету крови. Он снова дышал, нет, он снова отчаянно задыхался, его щит давил на него, как наковальня, а рукоять меча, казалось, впилась в его окровавленную руку, и у него было ощущение, что он никогда больше не сможет разжать пальцы.

И снова он увидел движение между деревьями внизу и приближающихся кочевников. Немного ниже, чем меекханцы, темноволосые, с аккуратно подстриженными бородками. Позже, много позже, он узнал, что все это время на них нападали не се-кохландийцы Йавенира, а воины одного из народов, которых он уважал. Сахрендей. Так назывались эти племена. И хотя они сражались не ради славы, они сражались храбро, движимые какой-то безумной гордостью и дикой, истинно варварской свирепостью. И вот, несмотря на то, что щит весил больше, чем наковальня, он снова поднял его, снова слегка наклонившись, с мечом, притаившись, чтобы укусить стремительным кинжалом, но с душой, наполненной отчаянием, таким же темным, как наступающая ночь.

Я не доживу до утра, - такое убеждение наполнило его голову, - никто из нас не увидит следующего рассвета.

Он потянулся за пером, потому что письмо позволяло ему сосредоточиться на чем-то другом. Например, чтобы каждая буква радовала мастера-каллиграфа.

"Бесстрашные". Так нас называли после битвы. Стойкость шестьдесят седьмого. Гордость Меекхана, облаченная в живую плоть, кусающая врага сталью и оскорбляя острее стали.

Да, это правда, что именно тогда родился боевой клич полка, ANNKS, хотя неправда, что полковник Самгерис-олс-Терса крикнул его посланнику се-кохландийцев, который потребовал, чтобы мы сдались, иначе все умрем.

Впервые эти слова были произнесены, когда мы отбили последнюю атаку на второй день, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом. До этого момента, слушая звуки боя из глубины долины, мы утешали себя тем, что подкрепление может прорваться в любой момент, но с заходом солнца нам стало ясно, что этого не произойдет, что никто не рискнет вступить в ночной бой, чтобы спасти несколько сотен раненых солдат на потерянном форпосте. И тогда младший лейтенант Восьмой роты, у которого осталось всего три человека, выругался, бросил меч и щит на землю и, упав на колени, заплакал, как ребенок. Я не могу винить его, он храбро сражался целых два дня, но, как и многие из нас, в тот момент он потерял надежду, а вместе с ней и желание жить.

- Мы умрем, - рыдал он, - мы все умрем сегодня.

И солдату ничего не стоит умереть, когда он убежден, что его смерть бессмысленна.

И вдруг рядом с ним вырос командир полка. Я не знаю, как он там оказался, я не заметил, как он подошел. Он схватил лейтенанта за плечи, поднял его, словно деревянную куклу, прихлопнул его о ствол вишневого дерева и закричал:

- Вставай, кусок дерьма! Вставай! Вы слышите! Может быть, мы тоже умрем! Ты умрешь, и я умру! Мы все умрем! Но не на коленях, сукин сын!

Но не на коленях, сукин сын. НННКСС. Шестьдесят седьмой вышивал эти буквы на своих мундирах, но только ветеранам с холмов разрешалось наносить их на манжеты рубашек - как монограмму дворянина.»

Буквы на этом листе стояли ровно, как полк гвардейцев на смотре. Мужчина улыбнулся впервые за несколько часов. Сосредоточение на искусстве каллиграфии было идеальным способом заставить нежелательные воспоминания потерять свою когтистость.

"Но не на коленях, сукин сын!".

Эти слова были услышаны тем солдатом, который очень боялся и очень не хотел умирать. И я не помню, кто из наших товарищей первым громко рассмеялся, как будто только что услышал лучшую шутку. Это был странный смех, дикий, безумный, наполненный страхом так же, как были наполнены страхом слезы того лейтенанта, на которого кричал полковник, но тогда со мной произошло нечто странное.

Я… перестал бояться.

Мы умрем? Да, мы умрем, но на самом деле, что? Мы умрем, но не на коленях. Мы будем стоять, бить се-кохландийцев всеми силами, колоть, рубить, резать и кусать, но мы умрем, стоя.

Не на коленях.

Вот как я, один из последних оставшихся в живых защитников холма Олс-Терса, вспоминаю об этом. И, возможно, мои товарищи помнили это иначе, возможно, их сердца в то время разрывали другие эмоции, но мои воспоминания именно такие - единственное, что имело для меня значение в то время, это не умереть на коленях."

* * *

Когда они пришли забрать Знамя и знаки отличия его Хранителя, то нашли особняк пустынным и тихим, как могила, но это их не удивило. Они уже знали, что Субрен-кул-Маррес уволил всех, выплатив каждому из тридцати девяти слуг, оставшихся с ним, необычайно щедрое выходное пособие - редкость для такого скряги. Сам князь ждал людей из Крысиной Норы в бальном зале, где посреди мраморного пола стоял огромный сундук, пятнадцать футов в длину и три фута в ширину и высоту, предназначенный для хранения Великого Знамени. Князь лежал на сундуке, опоясанный кушаком, с церемониальным мечом на боку и шкатулкой с печатями, прижатой к груди. Мертвый. Его лицо было тошнотворного фиолетового цвета и искажено пронзительной гримасой, наводящей на мысль, что яд, который использовал князь, оказался не таким быстрым и щадящим, как он, вероятно, ожидал, и что кто-то позже положил его труп на сундук со Знаменем.

Командир отряда Крыс указал на лист бумаги, лежащий рядом с трупом князя.

- Проверьте, что там написано.

Его заместитель развернул бумагу, просмотрел ее и скривился.

«Всегда на страже, всегда без изъяна», — прочитал он вслух. - Что это за стишок?

- Девиз Хранителя Знамени.- Командир отряда вдруг почувствовал себя плохо. - Сними его и открой сундук.

Это были Крысы, и они уважали мертвых князей, как и любой другой труп, так что через мгновение последний Хранитель Знамени лежал на полу, крышка сундука поднялась с тихим скрежетом.

- Эван. Вы пойдете к Первому. Немедленно. Скажешь ему, что мы нашли.

- Но вы мы не знаем….

- Тогда найди его! Или найди императора и скажи ему, что у нас нет Великого знамени, хотя он велел нам доставить его. Остальные проверяют имущество, а ты, Корел, собирай еще две команды и начинай допрашивать местных жителей. Если отсюда вынесли знамя, то наверняка кто-то видел людей с огромным мешком. И десять оргов тому, кто найдет слуг. Кого угодно.

* * *

Псица соскочила с коня резвее, чем намеревалась, и, размахивая журналом, перевязанным алой лентой, направилась к императорскому шатру. Охранники узнали ее издалека, так как она уже полдня летала на Лебединый холм и обратно, поэтому пропустили девушку без единого слова. Вокруг царило движение, свидетельствующее о том, что вот-вот произойдет что-то важное, туда-сюда сновали гонцы, бригада строителей возводила неподалеку мачту высотой в несколько десятков локтей, а группа мужчин и женщин в темных капюшонах, видимо, что-то колдовала, потому что воздух вокруг них попеременно искрился кристаллами льда и клубился паром.

Вот так выглядит подготовка к решающему столкновению.

Она устала, но в то же время по какой-то необъяснимой причине чувствовала себя счастливой и возбужденной, как будто настроение момента давало о себе знать. Все готовились к чему-то грандиозному, и очевидно, что это будет великое событие.

Ей было приятно принимать в этом участие, а тот факт, что впервые она несла письмо, перевязанное красной лентой, лично врученное ей главой внутренней разведки, вызывал у нее особую гордость. Красная лента означала- послание первой важности, чтобы передать его императору.

Эта гордость раздувалась в ней до тех пор, пока Креган-бер-Арленс не сломал печать и не прочитал послание.

Она чуть не упала в обморок, увидев, как изменилось лицо правителя.

- Сказал ли он вам то, что написано здесь? - Император не поднимал на нее глаз, поэтому ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что вопрос был адресован ей.

Она задыхалась. Проклятье, она пригнулась, как учила ее мать.

- Нет, Ваше Величество.

- Ну, я напишу… Нет, лучше я скажу вам, а вы передадите это лично Гетроверу. Секрет должен быть сохранен… никаких записей, и чем меньше людей знают о том, что произошло, тем лучше…

Последние слова он пробормотал почти неразборчиво. Но когда он посмотрел на нее, его взгляд был удивительно ясным и трезвым.

- Отныне в этом деле ты - единственный посланник между мной и Первой Крысой, девочка. Ты немедленно отправишься к нему и скажешь, чтобы он нашел его. Независимо от стоимости. За час до рассвета он должен быть у моей палатки. Если нет, то он, вторая и третья крыса потеряют головы. Даже если это будет последнее, что я сделаю как император Меекхана. Запомнишь?

Вспомнит ли она? Ее учили этому в течение последних месяцев.

- Да, Ваше Величество.

- Тогда иди. Сейчас же!

Сев на лошадь, она дрожала так, как никогда раньше, с тех пор, как ждала в тюрьме, чтобы быть повешенной. Молодой щенок гончей собирается передать смертельную угрозу одному из самых могущественных людей в Империи. Она почти скучала по своей уютной камере.

* * *

Начальник Норы сидел в кабинете князя и тупо смотрел на разобранный пол. У него заканчивались идеи.

Он уже успел опросить почти всех местных жителей- от знатных дворян и до бродящих по улицам нищих, и никто не видел ничего подозрительного. То есть, никто не заметил группу людей, выносящих из княжеского дворца длинный рулон или большой ящик, и никто не видел ни одной кареты или повозки, въезжающего или выезжающего из поместья в течение последних двух дней.

- Первый этаж пуст. Остались голые стены, - доложил Крыс, покрытый известковой пылью, как помощник каменщика.

Аркансель Гетровер махнул рукой.

Он не ожидал ничего другого, но они должны были что-то сделать, чтобы, когда они будут докладывать императору, у них был готов ответ на любой вопрос. Включая такие вопросы, как: "Вы тщательно проверили поместье Кул-Марреса?". В тот момент он смог ответить им: "Да, сэр. Мы разобрали полы, содрали штукатурку со стен и потолка, вычистили подвалы до уровня земли и чердак до стропил. Мы также разобрали дымоходы и вырвали дверные коробки, а наши волшебники проверили, не попал ли во владение князя какой-нибудь магический тайник, хотя тайник, достаточно большой, чтобы вместить Великое Знамя, вероятно, слишком дорог для него, и я могу с уверенностью сказать, что Знамени в особняке нет".

В таком случае, куда он, черт возьми, делся?

Если бы хоть кому-то пришло в голову, что этот жалкий, напыщенный, тупой сукин сын способен на такое, Первая Крыса лично отправил бы сюда пять отрядов Норы с приказом следить за его руками без малейшего отдыха. Количество документации о Субрене-куль-Марресе, накопленной в архивах внутренней разведки, было довольно скудным, и в ней преобладали такие термины, как "ленивый", "не очень умный" и "не очень амбициозный".

Такие люди не совершают драматических поступков, довольствуясь несбыточными мечтами об известности и славе, а вершиной их бунтарских действий являются анонимные памфлеты, распространяемые по столице. Даже главным заговорщикам пришлось потрудиться несколько дней, прежде чем князь наконец взялся за свою миссию.

И все же, в самом конце своей не слишком важной жизни, князь Восточной Сатрии сделал то, в чем никто не мог его заподозрить.

Он украл у Империи Великое Знамя.

Если бы не тот факт, что битва за столицу только разгоралась, это была бы худшая новость для Империи за многие годы.

Было уже за полночь, и вся, буквально вся Крысиная нора в городе искала его. Все остальные задачи были заброшены, поскольку обещание Императора о судьбе, которая постигнет команду Внутренней разведки, было смертельно серьезным. И судьба битвы… Первая Крыса знал детали этого безумного плана достаточно, чтобы понять, что на рассвете Великое Знамя должно парить на вершине Лебединого холма. Только таким образом все пехотные части в один и тот же момент были бы оповещены о приближении кавалерийской атаки. Ведь если пехотинцам не удастся убрать эстакады, которыми они отгородились от атак се-кохландийской конницы, и самим не уступить дорогу кавалерии Ласкольника, произойдет величайшая военная катастрофа в истории империи. В течение нескольких часов командирам всех войск, входящих в долину, было приказано следить за Великим Знаменем, и не было никакого способа предупредить всех о новом сигнале ночью в этой волнистой, заросшей местности.

Нора должна была найти Знамя. Он должен был, во что бы то ни стало, найти Знамя.

Вдобавок ко всему, все слуги исчезли из дворца, и след их потерялся. Почти сорок человек. И в данный момент эти люди были его единственным шансом получить хоть какую-то информацию.

Они должны были захватить хотя бы одного из них.

* * *

Страница насмехалась над ним своей наглой белизной, а он уже трижды брал и откладывал перо. За окном небо начало светлеть, хотя до рассвета было еще далеко. Он записывал воспоминания больше половины ночи. Столько часов, а стопка страниц, испещренных черными буквами, казалась ему жалкой и микроскопической. Но если он не закончит его сегодня, он никогда не закончит его, потому что никогда не соберет достаточно сил, чтобы снова вернуться на этот холм.

"В первую ночь они ударили по нам силами не менее трех тысяч человек, - начал он. "Откуда я знаю, сколько их? Потому что оба наших холма были атакованы одновременно, а ряды се-кохландийцев были настолько плотными, что в темноте казались бесконечными. Таким образом, их было не менее трех тысяч. Мы по очереди спали на месте. Половина роты стояла на страже, другая дремала в нескольких шагах от них, в доспехах, шлемах и с оружием в руках.

Мы ожидали нападения, а они все равно нас удивили. Было темно, деревья над головой закрывали небо так, что лунный свет едва проникал под ветви, и они шли тихо, бесшумно. Невероятно, как спокойно они могли ходить. Они носили темные туники, так что ни цепные, ни панцирные пластины не звенели и не сверкали, и чернили свои шлемы, а также металл своих щитов, рукояти оружия, наконечники копий и даже лица. Они надевали на ноги куски стеганой ткани и шли.

Они были похожи на армию призраков. Но убивали они как мужчины.

Они яростно били по нам, пока половина роты, стоявшая в карауле, не была оттеснена и не столкнулась с нами, спящими. В одно мгновение мы все спутались в огромную, сбившуюся в кучу, визжащую и проклинающую массу. Это то, что я запомнил лучше всего - проклятия. Я не буду их здесь записывать, потому что не все любят читать такие вещи, но, правда в том, что герои с вишневых холмов не умерли, призывая имя Великой Матери или восхваляя Империю, но оскорбляя чужих матерей, отцов, братьев и сестер. И я тоже это делал. Я кричал, проклинал и наносил слепые удары по каждой темной фигуре передо мной. Это был верный способ - ведь наши кольчуги блестели, а плащи были яркими, так что даже в такой темноте было легко отличить своих от врагов".

Мужчина вздохнул, заколебался и продолжил. Сегодня он не писал бы гладкую ложь.

"Нет. Не легко. Через несколько мгновений мы зашагали вперед, и хотя командиры выкрикивали приказы, не было никакого желания стоять в строю. Каждый сражался в одиночку, за себя и против всего мира. Я получил такой сильный удар по голове, что шлем сполз мне на глаза, и долгое время я только колол вслепую, где только углом глаза я замечал какое-то движение, не могу поклясться, да защитит меня Великая Мать, я не могу поклясться, что никто из тех, кого я ударил, не ругался по-меекхански!".

Последние три предложения были написаны вялыми, шатающимися буквами. Мужчина колебался, но в конце концов решил, что он потратил достаточно бумаги. Хотя он мог позволить себе уничтожать по сто листов бумаги в день, что-то в его душе возражало против такого расточительства.

"Что же писать, в чем заключалась битва? В темноте, когда со всех сторон подстерегает смерть, со щитом, принимающим удары неизвестно откуда, среди криков, стонов и проклятий? Я не могу. Я не могу, а если бы и мог, то не уверен, что хотел бы этого. Души покидали свои тела и прокладывали свой путь в Дом Сна и с нашей и их стороны, и это все, что имеет значение. А хаос этой бойни? Как мне это описать? Я напишу о моменте, когда я неожиданно споткнулся, сделал несколько шагов вниз по склону, а когда поднялся на ноги, то почувствовал лишь, что кто-то прислонился к моей спине и прикрыл ее. И так мы стояли долгое время, как братья, борясь один за другого, пока, наконец, я не повернулся, чтобы сказать ему, что мы должны идти, вернуться к нашим, и тут я увидел остроконечный шлем, увенчанный горстью перьев. Не наш шлем.

Не знаю, понял ли он, кто всадил клинок ему в шею, но он умер быстро, и я дорвался до остальных.

Такова была эта бойня.

И мы бы пропали в ней, если бы не помощь. Полковник собрал последнюю дюжину или около того солдат из штурмовой роты и раненых, которые еще были в состоянии стоять и могли владеть хотя бы одной рукой, и бросился в контратаку. Это позволяло нам собираться десятками, восьмерками или четверками".

Он улыбнулся, хотя не почувствовал ни намека на радость.

"Нет, простите за глупую шутку, но у меня сегодня нет ни сил, ни желания размышлять и выцеловывать каждое слово. Я уже знаю, что этот дневник не будет читать никто, кроме моих близких родственников, а они знают мое чувство юмора. Если так можно назвать желчь, вылитой из души стареющего дурака.

Четверть моей роты была убита в этой атаке, и почти все были ранены. У меня самого есть шрам на левой ноге, хотя я почувствовал рану только после битвы.

И это была первая из атак, продолжавшаяся всю ночь.

И в ту ночь, самую длительную ночь в моей жизни, кочевники нападали на нас снова и снова, а когда небо заволокло тучами, мы сражались в темноте, в которой едва можно было разглядеть рукоять меча, зажатого в руке. Они должны были занять эти холмы по той же причине, по которой мы застряли на них - потому что они были отличным оборонительным пунктом, и на случай контратаки остальной части нашей армии, которую они ожидали утром. Поэтому они трижды отправляли к нам посланников с предложением сдаться. Посланники каждый раз приходили с одним и тем же предложением - сложите оружие и вы сохраните свою жизнь, продолжайте сопротивляться и вы умрете.

И они не понимали, почему мы смеемся им в лицо, отвечая:

Но не на коленях, сукины дети!".

* * *

- Ваш сын работал на князя Кул-Марреса.

На самом деле это был не вопрос - сидящий за широким столом Крыса даже не оторвал глаз от бумаг, которые просматривал, но стоящая перед ним женщина кивнула головой и, нервно одернув подол фартука, ответила:

- Да, сэр. В течение трех лет.

Следователь Норы что-то пробормотал себе под нос. Он был усталым и злым. Посреди ночи его вытащили из постели и велели допросить этих людей. Матери, отцы, братья и сестры, шурины и кузены пропавших слуг того проклятого князя. По крайней мере, тех, кого сумели найти, потому что довольно много людей покинуло город еще до битвы. И теперь он, и еще дюжина несчастных из Норы, пытались выбить из них хоть какие-то осмысленные показания. Пока безуспешно. Большинство слуг жили во дворце, редко видя свои семьи, но когда бывший Хранитель Знамени уволил всех – то повара, дворецкие, конюхи и горничные не вернулись к своим близким, а исчезли. Они просто растворились в воздухе.

- Кем он был?

У него была картотека, поскольку Нора собирала послужные списки всех членов Совета Первых, но раз они уже разговаривают, пусть говорит она. Может, она что-нибудь расскажет.

- Помощник печника, сэр. Сначала он был просто младшим помощником, но полгода назад князь дал ему работу получше и за лучшие деньги.

- Сам князь?

Ему не нужно было поднимать голову, чтобы понять, что женщина нервно улыбается.

- Ну, нет, зачем, светлый господин. Князь, хех. Мой Ноар говорил, что князь никогда даже не посмотрит на слугу, если только кто-нибудь не встанет у него на пути, да и то иногда, если он кому-то мешал - сам извинялся. Ну, но мой мальчик был работящим и быстрым, поэтому, когда ему дали лучшую работу, это было счастливым временем.

-И вы были счастливы?

- Я была рада, - призналась она. – Разве я не хочу есть? А мои остальные дети? У Ноара была еда, одежда и место для сна в княжеском дворце, а если он приносил домой орги или что-нибудь из кухни, мы тоже не голодали.

Крыса кивнул головой. Это согласуется с остальной информацией. Кул-Маррес платил мало и считал верхом милости, когда позволял своим людям брать домой объедки с его стола.

- «Князь не раздавал золотые сливы", - ввернул он популярную поговорку.

- Что, господин?

Видимо, популярность этой поговорки не дошла до районов городской бедноты.

- Он был скуп, - коротко объяснил он. - Как я вижу, большинство слуг пришли из Амхерии и Лаха.

Это были самые бедные районы столицы. Буквально и в переносном значении - сточная канава Меекхана. Он поднял взгляд, услышав сердитый вздох. Женщину стало заметно мутить, она напряглась.

- Почему? Что? Жители Лаха хуже? Потому что они беднее? Может быть, мои дети носят тряпки, но чистые. И, возможно, мы едим мясо, только когда…

- Жирная крыса попадает в ловушку - он вник в ее слова. - Я знаю это, я сам родом из Амхерии. И если кто-то с титулом князя обращается туда за услугами, то только для того, чтобы заплатить как можно меньше. То есть он жаден до золота, как голодный кот до колбасы.

Она смерила его взглядом, на этот раз настороженным и недоверчивым.

Он слишком хорошо знал этот взгляд, у его матери он тоже часто был таким. В самых бедных кварталах ложь, обман и ухищрения являются основой выживания. И наконец, она была с Лаха. На протяжении многих лет между Амбехией и Лахой происходили локальные войны и конфликты, и бандитские разборки могут вывести на улицы этих кварталов целые роты войск.

Однако в последнее время взаимная вражда поутихла. Словно с приближением армии варваров к столице, местные обиды отступили на второй план. Конечно, это могло быть связано с заявлением императора о том, что если в Амбехии или Лахе снова начнутся бои, он прикажет стереть эти районы с лица земли. А Креган-бер-Арленс уже показал, что он – настоящая сволочь.

- Какая улица? - Мать помощника печника уже обрела спокойствие.

И ее отношение явно изменилось. Человек за столом был уже не чиновником всемогущей Норы, а почти знакомым. Ну, может быть, из района похуже, но все равно своего рода своим. Но она все еще была недоверчивой.

«Дырявые сапоги», — ответил он.

Улица на самом деле называлась Сапожной, но никто в Амбехии и Лахе не упоминал о ней, кроме как Дырявых Сапог. И, возможно, это было последняя деталь, убедившая ее в том, что он не лжет и что он действительно «свой».

«Мои мальчики никогда не дрались с Дырявыми», — сказала она довольно зажато.

- Потому что моя улица довольно далеко от вашей.

- Верно, - кивнула она. - Если вы останетесь… Несколько беспомощным жестом она указала на тесную комнату.

Он опустил взгляд на бумаги. Предательство, изнасилование, убийство и месть, раскрытие которых привлекло к нему внимание нескольких агентов, внедрившихся в настроения в Амбехии. Ему повезло, что Нора набирала людей, а не проводила чистку среди местных банд. Но это была не та история, которую он советовал бы кому-либо рассказывать.

- Вы должны усердно работать. Тяжело и долго. И чтобы было кому порекомендовать тебя Норе.

- Ага. Потому что я подумала, что, возможно, мой Ноар сможет найти новую работу, как только он…

Она остановилась на полуслове, но было уже поздно. Крыса смотрел на нее, как голодный кот, который только что понюхал кусок ветчины.

- Как только он что? — мягко спросил он.

* * *

Они перехватили восемнадцать из тридцати девяти человек, которых Субрен-кул-Маррес отправил в свой родной замок. У князя было достаточно времени, чтобы осуществить свой план - он вручил каждому слуге по два имперских орга, пообещав, что они получат еще двадцать, когда доставят специальный груз в поместье князя в Восточной Сатрии. Двадцать имперских оргов - сумма, за которую большинство жителей Амбехии и Лаха продали бы всю свою семью. За такое количество золота можно было купить ферму со всем скотом или пить самый лучший ликер без меры в течение года.

Поэтому тридцать девять человек: мужчины и женщины - покинули город и пошли на юг, сжимая в руках пакеты, плотно завернутые в ткань. Несколько человек, вскрыв их содержимое - в конце концов, какое сокровище может быть оценено в двадцать имперских, - с удивлением обнаружили, обычные камни завернутые в кусок толстой ткани. Больше ничего. Поэтому они упаковывали свою посылку и двигались дальше, по крайней мере, до тех пор, пока команды Норы не заявили на них свои права.

Но, несмотря на усилия разведки, более половины "посланников" князя ускользнули из паутины. Неудивительно, ведь после продолжительной битвы дороги за Кремневыми горами вновь заполнились беглецами.

А восемнадцать кусков грубой ткани, использованных для упаковки камней, как они не старались, не могли быть сшиты обратно в Великое Знамя.

Больше половины пропали без вести.

* * *

Ситуация становилась напряженной. Каждый раз, когда она приходила с очередным докладом, лицо Креган-бер-Арленса становилось все более хмурым и серьезным. В конце концов, сколько раз можно слушать - "Мы все еще в поиске, скоро будут новости".

После своего последнего визита к императору она нашла главу Норы в его личных покоях. Он сидел за столом и пил. До усрачки.

- Император спрашивает, когда вы доставите его посылку, мой господин. Он говорит, что может задержать атаку максимум на четверть часа или два.

Он поднял голову и посмотрел на нее мутными глазами. О госпожа, еще час назад он был трезв, как стекло. Сколько и чего он выпил, чтобы так быстро довести себя до такого состояния?

- Иди и скажи ему… - он поднял палец, глубоко отхлебнул из фляги, - скажи ему, что мы нашли его.

Он протянул руку за спину и бросил в Псицу кусок какого-то материала размером с большой шарф.

- Но никак …- он неконтролируемо дернулся, - мы никак не сможем вовремя все исправить, потому что у нас нет… целой половины, а сколько часов осталось до нападения? Три часа? Пусть он отменит это и попробует что-то другое, или пусть Великая Мать защитит нас.

Она уставилась на темно-синюю ткань, которую держала в руках. Края явно были обрезаны в спешке и небрежно, но плотное и гладкое плетение указывало на дорогую ткань. Откуда он взялся, и почему Нора так отчаянно пыталась его найти?

- Что это такое?

- Почему ты спрашиваешь?

- Мне нужно знать, отрубит ли мне голову император, когда я принесу ему эту новость.

Он презрительно рассмеялся.

- Ты беспокоишься о своей голове, девочка? Моя уже свалилась с шеи, просто она еще не знает об этом. Вот почему я пью, потому что завтра я не смогу. Хочешь знать, что это такое? Я скажу тебе.

Он сказал.

- Хочешь знать, почему я тебе это говорю?

«Потому что, когда я слушаю вас, я здесь, а не у Императора, так что ваша голова все еще может пить вино, милорд».

- Оооо, ты залаял, настоящий щенок-гончей. Да, да. Правильно. Когда ты выйдешь отсюда, следующее, что я увижу, будут стражники и палач.

Она внимательно посмотрела на него. До сих пор Первый был для нее чем-то вроде бога. В каком-то смысле он был важнее самого императора, потому что после Великой чистки стали распространяться мрачные легенды о всемогуществе относительно Норы. Она также боялась, что, движимый страхом, он выплеснет на нее свой гнев и злобу; в конце концов, она была никем, молодым щенком без связей, и есть те - кто убивает гонцов, приносящих дурные вести. Однако теперь перед ней сидел пожилой, усталый и испуганный мужчина. Вдобавок ко всему, очень пьяный.

- Я так не думаю, милорд.

-Что скажешь, девчонка?

- Что император не прикажет обезглавить вас. Вы нашли флаг, и не ваша вина, что он был уничтожен. Если кто и виноват, так это император, потому что Знамя у Хранителя не отобрали сразу.

Он засмеялся, стукнув рукой по столу.

- Тогда иди. Иди и скажи ему.

Она кивнула головой.

- Хорошо, милорд. Я пойду. Но сначала расскажите мне, как выглядел флаг.

* * *

Она галопом помчалась к императорскому шатру, и пергамент, переданный ей Первой Крысой, шуршал в ее сумке. В той же самой, в которой она хранила свою атрибутику. А на карточке, видимо, вырванной из какой-то книги, было написано:

"Фон Великого Знамени состоит из двух цветов, соединенных по диагонали: верхний - цвет темной сливы, которым окрашено небо над нашим городом, когда солнце скрывается за горизонтом, а звезды еще не засияли, нижний - цвет крови, пролитой для создания Империи. Его центр украшен золотой короной с пятью зубцами, на которой лежит первоцвет с пятью фиолетовыми лепестками в форме сердца и темно-бордовой внутренней частью. Оно отсылает к одному из древнейших названий столицы, которое называется "Цветок в Кремниевой Короне".

Под ним был простой рисунок флага на ветру.

Довольно неказисто, если бы кто-нибудь спросил ее.

Вокруг императорского шатра царила удивительная тишина, что, вероятно, означало, что все войска уже на месте и ждут приказа. Небо на востоке начало слегка розоветь, до рассвета оставалось, наверное, часа два. Уже был установлен флагшток, на котором должен висеть флаг, и именно туда ее направили, когда она сказала, что у нее есть новости для императора.

Он стоял у основания столба в сопровождении незнакомого ей мужчины. Он сразу же узнал ее, ведь именно она всю ночь приносила новости о деятельности Крыс.

- Нашли?

Она подошла к императору ближе, чем когда-либо, пока стоявший рядом с ним военный не положил руку на эфес своей сабли, и не протянула ему кусок темно-синей ткани.

- Да, Ваше Величество. Но все бесполезно.

Она в нескольких предложениях объяснила, что сделал оскорбленный князь, и сколько частей флага им удалось вернуть.

Креган-бер-Арленс молчал, и у нее было достаточно времени, чтобы посмотреть на него. Он, вероятно, тоже не спал этой ночью, и синеватый цвет лица и мешки под глазами удвоили его возраст. Он был похож на кого угодно, только не на правителя самой большой империи в мире.

- Как быстро тебе удастся вывести людей, Генно?

Генно? Итак, это знаменитый варвар, который командует кавалерией Меекхана.

- Два дня.

- Два? Ты сказали…

- Я ошибся. Дорога в горах в одну сторону иногда легче, чем на обратном пути. Моя ошибка.

Креган-бер-Арленс кивнул головой. И в этом жесте было столько беспомощности, что если бы этот человек не был императором, я думаю, она бы подошла к нему, похлопала его по плечу и заверила, что все закончится хорошо.

- Мы не сможем выдержать двухдневные атаки на внешние валы, и я не выведу свою пехоту из долины, потому что они раздавят нас с той стороны. Это моя вина, - прошептал он наконец. - Не повезло. Мы разошлем гонцов с информацией о новом сигнале. Сколько пехоты рот они достигнут, столько и достигнут. Если Великая Мать или Госпожа Судьба будет к нам благосклонна, мы сообщим об этом достаточно.

Ласкольник кивнул.

- Понятно. Что это будет за сигнал, мой господин?

- Я думал завернуть этот шест в солому и поджечь его. На самом деле, мы должны установить такой знак прямо сейчас. Но мне хотелось, чтобы символ соответствовал легенде. Великое знамя развевается над победоносной армией Империи. Я не думал… - он беспомощно размахивал куском уничтоженного флага, который держал в руке. - В конце концов, никто не мог предположить, что он уничтожит или…

Очевидно, что у него закончились слова. Псица вздохнула.

- Он все еще может воспарить, господин.

Они оба смотрели на нее так, словно только сейчас до них дошло, что рядом с ними стоит девушка, закутанная в пурпурный плащ. И если в жизни правителя были моменты, когда Креган-бер-Арленс проявил абсолютную проницательность, это был один из таких моментов, потому что вместо того, чтобы приказать запереть эту явно сумасшедшую девку в темнице, он посмотрел на нее с неожиданным вниманием и сказал:

- Говори.

* * *

"Первая конная армия атаковала на рассвете третьего дня битвы при Меекхане, наступая на врага, который ожидал многое, но уж точно не сорока тысяч кавалерии, атакующей из горла долины.

И как раз когда конные полки начали бросаться в атаку, на Лебедином холме взвилось Великое Знамя, давая понять пехоте, что она должна убраться с дороги. Она была наспех сшита из множества материалов. Нижняя, кроваво-красная половина была сделана из плащей стражников, верхняя, темно-синяя половина была вырезана из стен императорского шатра, желтые скатерти, покрывавшие столы в шатре, образовывали очертания золотой короны, а плащи гонцов были сшиты в форме лепестков примулы в центре.

И никто не смеялся и не издевался, потому что ходили слухи, что сам император держал в руке иголку и сшивал все эти разные вещи вместе, чтобы на рассвете его люди получили правильный сигнал.

И они получили то, что нужно".

Мужчина слегка улыбнулся. Если бы кто-то искал самое великолепное доказательство прагматизма Меекхана, он не нашел бы ничего лучше, чем флаг, сшитый из ничего для победы в битве.

И он тут же нахмурил брови, возвращаясь к вишневым холмам.

В последний раз на сегодня.

"Хотя для нас, для Шестьдесят седьмого, это не имело никакого значения. Едва ли пятьсот из нас пережили ночные атаки, и мы не могли видеть развевающееся Знамя, созданное из случайных кусков ткани. Что мы услышали, так это взрыв, неописуемый звук (в любом случае я не в состоянии описать это), когда копыта сорока тысяч лошадей начали стучать по земле. И тут мы услышали, как тяжелые фланги ударили по позициям кочевников с такой силой, что машины, установленные на вершине кургана, не смогли выстрелить ни разу. Мы слышали лязг железа о железо, крики людей, вопли умирающих и ржание лошадей. Эти крики пронеслись мимо нашего холма, разразились с удвоенной силой у его основания и стали стихать, когда все новые полки конницы высыпались из долины и шли в атаку на бегущую армию се-кохландийцев.

И мы стояли там, примерно пятьсот человек. Пятьсот человек из почти двух с половиной тысяч, и среди нас не было никого, кто не был бы ранен. Утром у нас остался только один капитан и два лейтенанта; полковник Самгерис-олс-Терса был убит вскоре после полуночи, разорванный на куски варварами, которые не понимали, почему мы не хотим сдаться или хотя бы быть просто убитыми.

НННКСС был нашим ответом.

Вишневые холмы теперь носят имя полковника Олс-Терса, а ветераны, защищавшие их, носят на манжетах рубашек нашивки НННКСС. И есть те, кто с настоящей гордостью бросается этими красными буквами, но есть и такие, как я, кто отказался бы от права носить их в обмен на мирные сны".

Он потянулся за другим листом бумаги, чувствуя, что Майва, вероятно, права. Описывая эти события, заключая их в клетки слов, написанных на бумагу, он успокаивался. Давно уже не было такого мира в его сердце.

"Я также должен был написать для своей дочери и внуков, как император спас мне жизнь (не считая того, что он в конце концов выиграл битву, ха, ха). Я умирал на том холме, когда императорская свита взошла на него. Не знаю почему, пока шло сражение, но было ясно, что теперь никто не отпустит императора на передовую. Но он взошел на наш холм, сидя на белом жеребце, а когда деревья вытеснили его из седла, он в одиночку поднялся на холм, испачкав кровью свои доспехи и плащ. Нашей и их. И я был первым еще живым солдатом, с которым столкнулся император. Он нашел меня сидящим под деревом, с щитом, прикрывающим мои избраненые ноги. У меня шла кровь из раны на голове, и я плохо видел, поэтому, когда я почувствовал движение, я сначала притворился мертвым, а когда он подошел ближе, я закричал и попытался проткнуть его мечом. Так же, как я делал всю ночь, когда приходили снизу.

Вот что произошло. Я, Мавило Ванесарес, солдат шестьдесят седьмого полка, пытался заколоть Меекханского императора, когда мы впервые встретились лицом к лицу. Я закричал при этом: Не на коленях! Не на коленях, сукин сын!

Мой меч скользнул по императорскому нагруднику, и сопровождающие его стражники бросились на меня, готовые разрубить меня на части. Но Креган-бер-Арленс остановил их одним словом и спас мне жизнь.

И вот что я отвечаю каждому, кто меня спрашивает: Император спас мне жизнь, поэтому я служу ему. Однако это не так. Я не служу ему, потому что он не позволил убить меня. Я служу ему за то, что он сделал позже.

За то, что он отослал своих охранников, велев им искать других живых солдат среди деревьев, а сам некоторое время стоял посреди фруктового сада, на земле, где труп лежал на трупе, а потом подошел к ближайшему из наших павших, опустился на колени, закрыл лицо плащом и, клянусь жизнью своих детей и внуков, заплакал. И я был единственным, кто это видел, так что это были искренние слезы, а не те, которые предназначены для публики. В любом случае, по сей день, я не знаю, знает ли он, что я видел, как он плакал над нами, над каждым погибшим солдатом из Пятого полка, и над тем, чего мы достигли.

Вот почему я стал Бронзовым Ключником и охраняю мир и безопасность Императора.

Ибо Креган-бер-Арленс плакал, стоя на коленях на холме Олс-Терса среди тысяч убитых воинов.

Таковы мои воспоминания о том сражении. Мавило Ванесарес - Бронзовый Ключник".

Последний лист бумаги отправился в стопку, а мужчина слегка улыбнулся и размял руки. И впервые за много лет, в годовщину битвы при Меекхане, он почувствовал сонливость, такую сонливость, которая предвещает хорошую ночь. И хотя близился рассвет, он решил, что все же вернется в постель и немного поспит. Завтра, согласно императорскому приказу, они должны начать перенос покоев правителя из дворца Калиах в Менанер.

Интересные времена близятся.

* * *

Император приказал найти ее через много часов после битвы. Город сошел с ума, колокола в храмах не смолкали ни на минуту, пьяная толпа заполнила улицы, а Псарня была занята тем, что пыталась предотвратить перерастание празднования в беспорядки, поскольку большая часть армии находилась вне столицы. Конница Ласкольника преследовала разбитого Отца Войны, а пехота, разбив лагерь кочевников, занималась охраной пленных и подсчетом добычи.

Псица считала, что угрозы беспорядков не существует. Она уже научилась чувствовать настроение улицы, а оно предвещало только пьянство и веселье. Ее служба в качестве гонца подошла к концу, и ей было интересно, что будет дальше. Такие щенки, как она, либо продолжали тренироваться, либо возвращались на улицу.

Тем не менее, она была очень удивлена, когда ей приказали явиться в покои императора.

- Как вас зовут? - начал он без особых вступлений. Она кивнула.

- Зовите меня Псица, Ваше Величество.

- Почему?

- Потому что я люблю собак.

- Я вижу. Так как вас зовут?

Она покраснела.

- Евсевения. Евсевения-Кон-Порс.

- И вы не спросите, настоящее ли оно? - она побледнела, не успев прикусить язык.

- Нет. Никто не стал бы использовать такое имя, если бы оно не было настоящим, - он улыбнулся, и она поразилась, насколько такая улыбка, искренняя и беззаботная, омолодила его лицо.

- Да. Это правда, милорд.

- Я говорил о тебе с Первой Крысой. Он был не слишком доволен твоей службой в качестве гонца. Вдобавок ко всему, как я вижу, вы болтливы и высокомерны и говорите все, что приходит вам на ум.

Эти слова больно ударили ее, как и видение того, что она будет брошена со службы, останется без крова и будет зарабатывать на хлеб на улице так, как должна зарабатывать молодая девушка без семьи и друзей.

- О. – Император уставился на нее, все еще дружелюбно улыбаясь, - Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Он великолепен в своем деле, и его стремление быть лучшим движет им, как запах крови. Но Ему также знакома ревность, и он завидует вам. Потому что именно вы, а не он, выдвинули идею, что нам не нужен Великое Знамя как таковой, но нужен символ, которым он является. Так что если бы вы исчезли, исчезли бы доказательства и память о его неумелости, что, несомненно, было бы хорошо для работы Первой Крысы в будущем.

В этом был смысл: они убирали ее, чтобы какой-то старый пьяница не чувствовал себя неловко при виде ее. Она почувствовала, как на ее лице появился румянец.

- Я справлюсь, милорд.

- Я в этом не сомневаюсь. Но прежде чем вы начнете справляться, у меня есть предложение.

- Я…

- О, простите, - на этот раз Креган-бер-Арленс насмешливо улыбнулся ей, - это не совсем предложение, это приказ, девочка. Омнавел!

В палату вошел лысеющий мужчина средних лет, обладающий безвкусной красотой стареющего торговца. Она хорошо знала это лицо.

- Это Блунрех Омнавелл, как вы, возможно, знаете, вторая Гончая внешней разведки. Мы решим еще несколько вопросов здесь, пока вы подождете за дверью и пойдете с ним. Думаю, для Гетровера будет лучше, если он будет знать, что такой талантливый человек, как вы, поднимается по карьерной лестнице в Псарне. Это должно мотивировать его лучше, чем удаление вас из поля зрения. Но не рассчитывайте, что Блунрех будет к вам благосклонен. Несмотря на дружелюбную внешность, сердце у него твердое, как камень.

Вторая Гончая на мгновение посмотрел на нее, и, вероятно, как она надеялась, в его глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание.

Затем, не говоря ни слова, он указал ей на дверь. Закрыв его за собой, она услышала еще несколько слов:

- И, Омнавелл, подумай о том, чтобы изменить ее имя. Этот "Кон-Порс" звучит слишком по-плебейски. И, возможно, какой-нибудь незначительный дворянский титул для начала. Я предвижу интересную карьеру для этой девушки.

Конец.

Content

Роберт М. Вегнер
Еще воспарит. Битва за Меекхан