Халь Евгения

Сожги венец безбрачия

Глава 1. Отключите интернет!

Лаура

Я никогда не говорила, что люблю тебя. Боялась. Виноват мой печальный опыт. Раньше с легкостью признавалась мужчинам в своих чувствах. И как только произносила: «Люблю, ты мне дорог, хочу быть с тобой» они исчезали. Наверное, все мужчины по натуре своей королевские соколы. Эти хищные птицы парят в высоте, потом выбирают жертву, бросаются на нее и клюют. Но никогда не добивают. Им достаточно самого факта победы. Упиться свежей кровью, жадно вдохнуть ее запах и снова взмыть вверх.

Так и со мной. Как только мужчины убеждаются, что я принадлежу им и никуда не денусь, они немедленно исчезают. Такое впечатление, что вселенная только этого и ждет: ей нравится смеяться надо мной.

Недавно я узнала, что это и называется венцом безбрачия. Когда те, кто дороги, покидают меня. И ты, моя несбывшаяся любовь, мое неслучившееся счастье, можешь идти. Теперь ты всё знаешь. Ты и вселенная можете вместе посмеяться надо мной.

Он повернулся спиной ко мне, распахнул дверь и вышел. Вот и всё. Еще один красивый, но бесполезный камень в моей короне, в моем венце безбрачия.

Ирония судьбы в том, что мое имя Лаура переводится с испанского как «увенчанная лаврами». Но единственное, что венчает мою бедную голову – железный, шипастый и колючий венец безбрачия. Мне тридцать два. Я живу в Москве – городе, который кишит молодыми и красивыми охотницами на мужчин. У меня нет шансов на счастье. Так и помру в одиночестве.

За месяц до…

Отключите интернет. Взорвите его к чертям! Чтобы косорукие неудачницы вроде меня тоже замуж сходили. Как выйду в сеть, так сразу тошнить начинает от идеальных интернет-невест. Ну не умею я умею вышивать крестиком, вязать на спицах и печь торты. А еще не занимаюсь спортом и не знаю пять языков. Но не хуже других умею любить. Почему мужчинам вдруг этого стало мало?

Все вокруг занимаются йогой, бачатой, росписью по батику, рисованием, самосовершенствуются на марафонах, готовят, ухаживают за собой и в тридцать выглядят на семнадцать. Учат английский в наушниках во время мойки пола. Пекут торты за полчаса до сна и путешествуют в места силы и духовности. Только я одна устаю, как собака, и ничего не успеваю. А можно мне просто побыть нормальной? Или нормальные сейчас замуж не выходят? Видимо, нет.

Женщину меняют не жизнь, не возраст, не победы и не беды. Женщину меняет мужчина, который рядом с ней. Только я не меняюсь. Потому что не с кем.

Особенно тяжело после праздников и выходных. Вся эта женская болтовня на работе и в чатах:

– Ой, а мой сегодня такое отчудил! Девочки, вы не поверите. Я в шоках.

– А я вчера детям и мужу такую запеканочку забабахала. А моему не зашло. Жевал с каменной мордой.

– А мой заценил вкусняшку. И дети были так рады!

Мне сказать нечего. Я молчу. А так хочется рассказать, что мой сегодня. И что дети такие умнички. И поплакать, как я устала от быта и кухни. А потом порадоваться, что устала. Ведь счастливые жёны и мамы всегда очень устают.

– Лаура, ты телефон бросила вчера в ванной, – он вышел из душа и положил телефон в мою сумку. – И что бы делала без него? И вообще что у тебя случилось? Душераздирающий рассказ я так и не услышал, – он начал растирать тело полотенцем.

Красивое, накачанное, влажное от воды тело. Как его зовут-то, господи? Ах да, Матвей.

– Потом бы забрала телефон, – я с трудом отвела взгляд от его широкого торса и узких бедер.

Некрасиво так пялиться на малознакомого мужика. Даже если провела с ним ночь. Которую вообще не помню. Ничего! Ни единого фрагмента.

– Потом? – саркастически уточнил он. – Кто тебе сказал, что будет продолжение? – спросил, как припечатал.

И это после первой нашей ночи вместе!

Его светло-голубые глаза холодными буравчиками впились в мое лицо.

– Успешные мужики не женятся на серых мышах и бледной моли, – Матвей натянул черные джинсы, белую футболку, накинул черный легкий пиджак и снял трубку гостиничного телефона.

– Завтракать будешь? Закажу доставку в номер, – как ни в чем не бывало спросил он, словно не оскорбил меня минуту назад.

Очень хотелось послать его. Грубо, резко, но метко.

– Нет, – процедила я, завернулась в одеяло и встала. – Спасибо за лекцию. Буду знать.

Одной рукой придерживая сколький шелк пододеяльника, второй рукой я попыталась накинуть блузку. Одеяло свалилось на ковер, блузка тоже. Обнаженная я неловко застыла под его насмешливым взглядом.

– А что тебя так удивляет? – осведомился он. – Вы, девушки, все хотите прынцев. Богатых, образованных, успешных. А вы-то прынцу что можете дать? Свою бессмертную душу и тело? Так у многих души-то и нет. А тело, за небольшими вариациями, тоже у всех одинаковое. Просто вы привыкли материальное и социальное положение поправлять за счет замужества. А мы чем хуже? Хотели равенства? Получайте равенство. Ну, вот конкретно ты что можешь дать мне?

Всё, терпение лопнуло.

– Да ты кто такой вообще? Как смеешь? Мы же только что проснулись в одной постели, а ты со мной так грубо… так… – я едва сдерживалась, чтобы не заплакать. – Да как же так можно с женщиной, с которой… – в горле пересохло.

– Что? Спали? – уточнил он.

– Наша встреча была ошибкой, – я, наконец, справилась с блузкой, натянула юбку, влетела в туфли и направилась к двери.

– Ой, какая драма! – Матвей преградил мне дорогу. – Для справки: между нами ничего не было. Я тебя привез в гостиницу, потому что не таскаю незнакомых девиц домой. Да и бар, в котором ты так наклюкалась, рядом с отелем. Как вообще можно так напиваться, если знаешь, что организм плохо реагирует на алкоголь?

В этом он прав. Пить вообще скверно, тем более так. Краска стыда залила мои уши.

– Я боялся, что тебя вывернет наизнанку. Поэтому пришлось раздеть до белья. И всю ночь я просто спал рядом. Но ты не ответила на мой вопрос: что у тебя случилось? Думаю, что после того, я как оплатил счет в баре, привез тебя в гостиницу, а потом всю ночь ждал, что придется держать твои волосы, пока ты корчишься над унитазом, имею право знать.

– Тебе зачем эта лишняя информация? – буркнула я. – Спасибо за заботу. Но пойду.

– Не пойдешь. Мне просто интересно чисто в профессиональном плане: ошибся я или нет? Рассталась с мужиком? Вчера из тебя так ничего и не вытянул. Ты лыка не вязала, только всхлипывала. Ну? – он облокотился на барную стойку в центре шикарного номера в гостинице люкс.

Красивый, сволочь! Высокий, хорошо сложенный. Светлые волосы коротко подстрижены. По-простому, без новомодных финтифлюшек вроде выбритых висков и затылка. Светло-голубые глаза леденеют на загорелом лице. С одной стороны, он излучает аристократичную небрежность и интеллектуальную утонченность. С другой, в нем ощущается что-то примитивно-грубое, почти животное.

Возможно, такое впечатление складывается из-за странной, искусственной, словно наклеенной, очень циничной улыбки, которая не сходит с его тонких губ. Однако, что по-настоящему завораживает –это его уверенность в себе. Она буквально окружает его невидимым коконом. Скользит во взгляде, движениях, интонациях. Глядя на таких людей, сразу понимаешь, что они компетентны во всем и всегда, и их просто невозможно не слушаться.

Неудивительно, что я ушла из бара вместе с ним. Привыкла к сволочам. Разрешаю им вытирать о себя ноги. Но со сволочами легко, не нужно притворяться. И все же не расскажу ему, что произошло.

– Это мое личное дело, – я направилась к двери. – Еще раз спасибо за помощь!

Он одной рукой схватил меня за плечо, а другой открыл дверь. На пороге стояла горничная с тележкой, сервированной для завтрака.

– Девушка, вы замужем? – Матвей взял розу из вазочки, которая стояла между тарелок, и протянул горничной.

– Нет, – она взяла цветок и кокетливо поправила выбившуюся из тяжелого узла на затылке прядь.

– А если бы вас похитил такой как я: молодой, красивый, спортивный и умный? И заточил бы в прекрасном гостиничном люксе? Вы бы сопротивлялись?

Горничная тяжело вздохнула и протянула Матвею обе руки:

– Нет! Можете приковать меня к батарее.

– Видишь, Лаура? Учись женской мудрости. Благодарю, – Матвей положил чаевые в кармашек передника горничной, вкатил в номер тележку с завтраком и закрыл дверь.

Налил в чашки кофе из фарфорового кофейника, отхлебнул апельсиновый сок, протянул мне чашку кофе и сказал:

– Ну, давай. Облегчи душу.

Запинаясь не то от горячего кофе, не то от внезапно подступивших к горлу слез, я рассказала ему о том козлине, с которым рассталась вчера. Он стал последней каплей. Полтора месяца назад не стало моего отца. Папа внезапно умер от инфаркта. Я пыталась забыться, заваливая себя работой. Так было легче, проще.

Козлину звали Алекс. Риэлтор, тридцати пяти лет, не женат, красив, вежлив. Он пришел ко мне подтянуть английский. У меня нет запрета на личные отношения с учениками. Потому что я преподаю английский и испанский в частной языковой школе.

Алекс красиво ухаживал, был терпелив и галантен. Очень старался помочь мне пережить горе. Я сдалась. Мы встречались две недели. А потом… дернул же меня черт полезть в его телефон, когда он пошел в душ.

Я хотела просто полистать сообщения. Но наткнулась на его личный чат в «Телеграме». Даже в отсутствие Алекса там шла активная переписка. Его друзья наперебой давали советы. Покрывшись мурашками от ужаса, я читала сообщения, не веря своим глазам. Оказывается, Алекс просто хотел насолить бывшей, которая изменила ему. Поэтому специально нашел серую мышку, меня, то есть, и водил в те же места, где часто бывала бывшая. Он рассчитывал на то, что мышь по сути своей безотказна, так как не красавица. А еще у нее нет высоких запросов. Поэтому ею можно манипулировать, как хочется.

В чате было много фотографий. Сначала с блестящей бывшей, а потом со мной. Не понимаю, когда он успевал фотографировать так, что я этого не видела. Под фото были комментарии:

– Хорошая девушка, хоть и мышка.

– Ну и что? Зато такая не предаст.

– Конечно, не предаст. Кому она нужна?

– Ну не скажи! Есть любители, и немало.

– Да ладно, мужики, – это уже Алекс написал, – вы мне лучше скажите, как разорвать с ней отношения вежливо и нежно? Батя у нее недавно умер. Ей и так тяжело. Грустит, бедная. Как бы мне помягче ей сказать? Девчонка вообще-то хорошая, душевная.

– Вот тебе помягче! – закричала я, швырнула телефон на пол, схватила свои вещи и выскочила из его квартиры.

Домой не хотелось. Что там делать? Выть в пустых стенах? Я пошла в бар, где и встретила Матвея.

Матвей внимательно выслушал мой рассказ, не перебивая и не задавая вопросов. А потом скорчил физиономию из серии: «А я говорил!» и подытожил:

– Что и требовалось доказать: успешные мужики не женятся на бледной моли и серых мышах. Это бывает только в женских романах. Вы, женщины, все хотите успешных. Почему мы, мужики, должны вести себя по-другому? Никто не хочет быть нянькой тупой курицы.

Нет, это просто невыносимо! Только не сейчас!

– Спасибо, что выслушал. И за курицу, мышь и моль тоже спасибо! Тебе бы передачу «В мире животных вести», – я встала со стула.

– Мы не закончили, – он бесцеремонно схватил меня за плечо, усаживая назад.

– Нет, мы закончили, – я сняла его руку со своего плеча. – Хватит! Я тут душу изливаю перед фактически незнакомым человеком, а ты…

– Телефон его зачем взяла? – перебил он.

– Просто так.

– Врешь, как дышишь.

– Не вру.

– Дура. Сама не понимаешь, зачем?

– Что? – я оторопела. – Ты меня дурой назвал?

– Так дура и есть. У тебя были три мотива, – он поднял руку и начал загибать пальцы. – Первый мотив: хотела проверить его телефон, чтобы контролировать отношения. Контроль нужен для снижения твоей тревоги. Тревога возникает от неуверенности в себе. Второй мотив: ты шаришь в его телефоне, потому что у тебя проблема с личными границами. Сама позволяешь мужикам их нарушать и даже не замечаешь этого.

– Бред! – возразила я. – Какие-то высосанные из пальца доводы.

– Серьезно? – хищно улыбнулся он. – Я только что трижды нарушил твои границы: когда заставил рассказать, что случилось, не дал тебе уйти и обозвал дурой. Оскорбления – это тоже нарушение личных границ. А ты мне подчинилась.

Я растерялась. Никогда не думала о таких вещах.

– Третий мотив, – продолжил он, – ты хотела проверить его телефон, потому что тебе страшно в отношениях, так как он может причинить тебе боль.

– Матвей, ты психолог?

– Нет. Ты не ответила на вопрос: какой из мотивов тебе больше подходит? Или все три?

– Не стану отвечать. Мне советы доморощенного психолога не нужны. Выложи их в интернет, прицепив свою фотографию с томным взглядом. Аля гуру. Девушки толпой набегут.

– А ты не набежишь, Лаура? Ты гордая?

– Да. Если я до сих пор не набежало, – это «о» в окончании слова прозвучало очень ядовито, – то и сейчас точно не набегу. Не люблю коучей и психологические тренинги.

– Тогда уходи, – Матвей встал и открыл дверь. – Ты безнадежна. Завтра будет еще один козёл, потом другой. А ты все так же будешь рыдать. Тебе хорошо, когда тебе же плохо. Так привычнее. Не нужно бороться, стремиться к лучшему. Можно придумывать тупые отговорки: «Мне не везет, я проклята. Меня укусили в попу демоны, когда я еще сучила ножонками в колыбельке. Или луна была в той фазе, когда Стрелец зашел в пятый дом раком». Что у тебя еще там в запасе нытья? Астрология? Карты Таро? Народные заговоры? Усушка, приворот, отворот?

– Не смешно, – мой голос предательски задрожал.

– Согласен. Вообще нет. Это зубодробительно скучно, – зевнул он. – Как у Пушкина: «Мне скучно, бес!» Ах да, забыл упомянуть еще венец безбрачия. Это любимая отговорка ленивых девиц.

– Откуда ты… – я аж задохнулась от неожиданности.

Потому что никому не говорила о своем венце безбрачия. Кроме Светки – моей соседки и самой близкой подруги. Еще мама знает. Но она-то точно не могла ему сказать. Да и Света тоже вряд ли. Во-первых, она точно не знакома с Матвеем. Во-вторых, при всей болтливости у нее рот на замке в тех случаях, когда это необходимо.

– Да вы все, как под копирку сделаны, – Матвей скорчил кислую мину. – Нет денег – закинь красные кружевные трусы на люстру. Мужик игнорирует – вырежи серединку у яблока, вложи записку с именем бедолаги, завяжи ниткой и повесь на солнце. Как яблочко сгниет, так милый и придет. Потому что всегда есть подруга подруги, у которой есть подруга, и у ее сестры это точно сработало. Я же говорю: скучно. До свидания, Лаура, – он нарочито зевнул.

Я пошла к двери, на ходу проверяя телефон в сумочке. И вдруг у меня возникло чувство, что мной искусно манипулируют. Я попыталась вспомнить, как Матвей вчера подсел ко мне в баре. Рядом сидели красивые девчонки, но он выбрал меня. Предложил бумажные платки. Я не плакала. Хорошо это помню, но он точно знал, что они понадобятся. Озаренная внезапной догадкой, я повернулась к нему:

– Тебя подослали. Мы не просто так познакомились. Кто это? Мой бывший? Какой из них?

– Да кому ты интересна? – улыбнулся он.

И вдруг прижал локти к бокам, взмахнул руками, имитируя, как курица пытается взлететь, и громко закудахтал.

Кровь бросилась мне в голову. Щеки обдало жаром. Никогда и никто так не издевался надо мной. И не будет. Потому что я ему не позволю.

– Да кто ты такой? – заорала я с надрывом, да так, что аж уши заложило.

Все нервы, разочарование и боль вложила в этот крик.

– У меня высшее образование! Я в совершенстве знаю два языка: английский и испанский. Ты много видел тупых куриц, которые преподают? И не где-нибудь, а в престижной языковой школе? Лучшей в Москве! Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? Коуч из интернета? Две книжки прочитал и возомнил себя психологом?

– Остановись! – он поднял руки. – Вот так и зафиксируйся. Мне нравится твоя злость. С этим уже можно работать. Никто меня не подсылал. Я – психотерапевт-гипнолог. Занимаюсь регрессивным гипнозом. Или ретро-гипнозом, как его чаще называют. Поэтому и прочитал тебя с такой легкостью. Так чем ты пользовалась, чтобы мужика зацепить? Астрология? Или заговоры?

На меня вдруг навалилась дикая усталость. Не физическая, нет, моральная. Она гораздо хуже. Выжигает всё внутри. Не вздохнуть, не охнуть, вообще жить невыносимо. А если Матвей реально поможет? И чего я стесняюсь? Ну психотерапевт. Ну и что? Да хоть черт в ступе!

Не стеснялась же я ехать через все Подмосковье в темноте, на ночь глядя, к потомственной белой ведьме, которая специализируется на венцах безбрачия.

В такую глушь тащилась, что ее даже нет на навигаторе. Лучшая подруга Светка сидела в машине рядом со мной, нервно крестилась и обещала не сдаваться без боя насильникам и ворам. Машину подбрасывало на лесной дороге.

– Ой, мама дорогая! – взвизгивала Светка при каждом толчке. – Лаурочка, я тебе всем святым клянусь: твоя мамашка тебя нарочно отправила к этой ведьме, чтобы в глухом лесу извести. Она от тебя хочет избавиться законным методом. Вот сгинем здесь – и ручки у нее чистые будут. Мол, не виноватая я. Дочурка сама в лес зашла и ласты склеила, как Мальчик со Средний Пальчик.

– Свет, тебе бы не детей русскому языку и литературе учить, а страшные сказки писать.

– Угу. Если выберусь отсюда, так напишу. Буду, как братья Гримм, которые сначала на своей заднице пробовали все приключения, а потом красочно описывали.

У нас с мамой отношения очень натянутые. Но в такие вещи как сглаз, проклятие и венец безбрачия она свято верит. И по-своему пытается помочь. Потому что когда-то она сама долго не могла забеременеть. Отец тогда работал на Кубе в секретном институте экспериментальной медицины. Вся кубинская медицина существовала для того, чтобы продлить жизнь Фиделю Кастро. Ресурсов на это не жалели. В СССР занимались тем же, пытаясь создать касту вечных кремлевских старцев. Поэтому многие советские специалисты работали на Кубе. Да и после развала СССР новое правительство России продолжало помогать кубинцам, надеясь со временем получить крупные дивиденды в виде революционных медицинских технологий.

Маме жить на Кубе с папой не разрешали. Но давали трехдневные свидания раз в несколько месяцев. Да и то потому, что мой дедушка, мамин папа, был сначала генералом КГБ, а потом и ФСБ.

Врачи разводили руками, говорили, что у мамы и отца всё в порядке, и непонятно, почему она не может иметь ребенка. И тогда от отчаяния мама пошла к брухо – кубинским колдунам. Два дня спустя вышла оттуда, как в дурмане. Ничего не помнила. Только кольцо обручальное на ее руке было всё в крови. И колдуны сказали ей кровь не смывать. Пусть сама высохнет. Тогда и желание сбудется. Вскоре после этого мама забеременела мной. А через семь лет еще и мой брат Витя родился. Поэтому мама мне посоветовала съездить к этой ведьме.

Но ведьма, едва взглянув на меня, заявила:

– Не возьмусь. Порча на тебе. Плохая энергии силы бешеной. Я такой и не видела вовсе.

– Цены на бензин – вот эта плохая энергия! – возмутилась Светка. – Мы сюда столько часов перли, а вы даже поговорить нормально не соизволите. Да вы что? Ну нельзя же так! Моя подруга страдает! А вы ей помочь не хотите

– Не наша это магия, – покачала головой ведьма. – Слышала я про такую, но сама не работала с ней. Уезжайте. А то потом дом со двором от порчи вашей не отмою и не отмолю. На меня перекинется. Идите, девушки, не доводите до греха! – она замахала руками, выгоняя нас.

А потом вдруг ткнула в меня пальцем и добавила:

– Жить, значит, страдать. А страдать, значит, искать смысл своего страдания. Оно тебе зачем-то дано. Найди этот смысл, тогда твой венец безбрачия сам с головы и упадет.

Легко сказать! Чувствуя себя полной дурой, я тогда вернулась в машину. Двадцать первый век, интернет, сотовая связь. А я ищу, кто бы снял венец безбрачия. Но в глубине души я знала, что он есть. Чувствовала этот черный кокон, что вьется над головой, как вечная корона.

Эйнштейн как-то сказал, что всё в этом мире просто энергия. И что есть такие виды энергии, о которых мы даже не подозреваем. Но это не значит, что их нет. Может быть, через сто лет даже изобретут какие-то таблетки от порчи. Но меня уже не будет. Я же не виновата, что родилась здесь и сейчас. Вот и мама говорила, что всё время чувствовала этот черный кокон, который мешает дышать. Он обволакивал ее живот, не давая зачать. Маме было еще тяжелее, чем мне. Я хоть с ней могу поговорить об этом. А она дочь генерала, заядлого атеиста. Мама даже произнести вслух не могла такие слова, как порча и сглаз. А ведь кубинские колдуны ей помогли. Не знаю, что именно сработало в ее случае, но ведь сработало же. Может, и мне сейчас не отворачиваться от шанса? Ведь не просто так именно Матвей подсел ко мне в баре. Может, вселенная, наконец, поняла, что хватила лишку, издеваясь надо мной, и решила всё исправить?

– Всего понемногу, – ответила я и села на кровать. – Немного астрологии, капелька магии, чуть-чуть заговоров. Матвей, что такое регрессивный гипноз?

– Расскажу, когда приедешь ко мне в клинику, – он протянул мне элегантную черную визитку. – Завтра в семь вечера. Можешь?

Я повертела визитку в руках, читая витиеватые серебряные буквы на темном фоне. От работы недалеко. Завтра в шесть заканчиваю, еще и кофе успею выпить перед визитом к нему.

– Приеду ровно в семь.

Матвей

Он едва успел завести мотор машины, как телефон нетерпеливо затрезвонил.

– Почему вы до сих пор не позвонили? – голос заказчика дрожал от нетерпения.

– Не успел, – Матвей плавно тронул машину с места.

– Я плачу вам не за это, – полыхнули огнем на том конце линии.

– Еще не платите, – ледяным тоном Матвей осадил заказчика.

Никому и никогда, ни за какие баснословные гонорары он не позволял разговаривать таким тоном.

– Лаура купилась? Удалось убедить ее посещать ваши сеансы?

– Да.

– Что с вами? – возмутился заказчик. – Каждое слово нужно тянуть клещами!

– Послушайте, у меня не бывает промахов. Вам должны были это сказать, когда направили ко мне, – терпеливо объяснил Матвей. – Первый сеанс с Лаурой будет завтра.

– Я хочу видеоотчет. Вы ведь, наверняка, всё записываете на видео. Все психотерапевты и психологи так делают.

– Записываю. Но все видеозаписи остаются у меня. Я пришлю вам краткий отчет о результатах или их отсутствии.

– Почему отсутствии? Нет, мы так не договаривались!

– Мы договаривались, что я начну с ней работать, – спокойным тоном объяснил Матвей. – Чем это закончится никто не знает. Результаты всегда разные. Я не шарлатан, не клоун, а ретро-гипнолог. Эту область только начали изучать. В России я вообще один из первых. Если хотите реальные результаты, то ничего обещать не могу. Если вы о нашей договоренности, то да. Насчет этого можете не волноваться. Результат будет. Но точно не с первого сеанса. Мне нужно понять, с чем мы имеем дело. Реальное дело, а не ваши фантазии. Извините, я за рулем. Не могу больше разговаривать, – он прервал беседу и шумно выдохнул.

Что-то здесь не складывалось. Не такой он представлял себе Лауру, когда брался за это дело. Наверное, придется лгать больше, чем Матвей рассчитывал. Как хорошо, что он привык лгать пациентам.

Глава 2. Океан памяти

В профессии психотерапевта без этого нельзя никак. Люди приходят на сеансы, чтобы узнать правду о себе. Якобы узнать. На самом деле правда им не нужна. Они платят немалые деньги за благородную ложь. Чтобы психотерапевт сказал им, что они лучше, чем есть на самом деле.

Ретро-гипноз – это метод психотерапии, который базируется на погружении в собственную память в состоянии эмбриона и дальше, в генную память рода. Очень часто случается, что все проблемы в жизни – это последствия неправильных решений наших предков или наши собственные ошибки в прошлых жизнях.

Богатые скучающие дамочки, приходя на регрессивный гипноз, все как одна хотели вспомнить, как в прошлых жизнях были Клеопатрами и Нефертитями. Реальность была печальной. В генной памяти большинства этих светских красоток с перекаченными утиными губами, были сплошные жабы и змеи. Наверное, поэтому они так хладнокровно шли по чужим головам в этой жизни.

Скрепя сердце Матвей объяснял им, что с первого сеанса невозможно полностью погрузиться в память предков. И что Клеопатра обязательно есть где-то там, далеко, но нужно прийти еще на десять сеансов, чтобы ее обнаружить. После полного курса терапии Матвей, не дрогнув ни единым мускулом на лице, сообщал уткогубым, что нечто царское в них, несомненно, есть. Но оно погибло под грузом жизненных обстоятельств. Поэтому необходима полная перестройка жизненных ценностей, возвышение над сиюминутным, и, несомненно, поиск духовности.

Девицы с радостью соглашались. Потому что духовность вошла в моду. Она стала новым трендом. Под духовностью девицы понимали не размышления, учебу и строгие ограничения, а поездку в экзотические страны к жадным гуру, которые за большие деньги вещали избитые истины.

Девицы погружались в мнимую, дешевую и доступную духовность. Забывали о яхтах, шубах, бриллиантах. Обвешивали руки и шею дешевыми бусами с очень глубоко скрытым смыслом, облачались в белые одежды из органических материалов, и радостно выкладывали в интернет многочисленные фото собственного просветления.

Дошло до того, что многие очень богатые мужчины пачками отправляли к Матвею не в меру зарвавшихся алчных жен и любовниц, чтобы он вправил им мозги. Так как их духовность стоила гораздо дешевле, чем содержание в Москве.

Гонорары уставших от трат любовниц папиков позволяли Матвею заниматься серьезными исследованиями. Хотя бывали действительно интересные случаи. Например, пару месяцев назад к Матвею пришел известный бизнесмен с просьбой выдавить партнера из бизнеса. Партнер пережил расставание с девушкой, запил, зачудил, но продавать долю в бизнесе отказывался. На первом же сеансе у него обнаружились воспоминания из прошлой жизни, в которой он был монахом-аскетом в тибетском монастыре. К третьему сеансу пациент осознал всю тщетность нынешнего бытия и понял, что его сегодняшние проблемы тянутся из прошлого. Пришел к выводу, что нужно избавиться от бизнеса и уехать в монастырь. Гонорар его счастливого бизнес-партнера превзошел все ожидания Матвея. Но Матвей поехал в монастырь за пациентом и еще два месяца работал с ним совершенно бесплатно, собирая материалы для научной работы.

Ситуация с Лаурой была неприятной для Матвея. И хотя заказчики обещали ему крупную сумму, но и работа была сложной. И очень мерзкой. Чисто по-человечески ему было жаль девушку. И Матвей уже готов был отказаться от терапии. Но заказчик поднял цену вдвое. И Матвей сдался. Этих денег хватит, чтобы открыть свой медицинский центр и спокойно заниматься любимым делом, не отвлекаясь на ерунду. В конце концов, за всеми научными открытыми стоят чьи-то слезы. Вся наука держится на жертвах. А эту девушку он даже не знает. И, кстати, при личном контакте Лаура его сильно раздражала свой амёбностью. Ни рыба, ни мясо. Хочет большой, чистой любви и в замужи. Но не понимает, что для этого нужно как-то двигать попой. Думает, что всё с неба упадет само.

Лаура

Как только я приехала домой и открыла входную дверь, из соседней квартиры вылетела Светка, моя соседка и лучшая подруга. В любви ей везло почти так же, как и мне.

– Вот мой алмазный венец, – говорила Света, обнимая двух семилетних близняшек-сыновей.

Муж бросил Свету через месяц после рождения детей, не выдержав двойного счастья и всего, что к нему прилагалось: пеленок, ночных бдений у колыбельки и вечно поучающей всех Светкиной мамы – заслуженной учительницы как по профессии, так и в жизни. Сыновей он почти не навещал, предпочитая откупаться подарками, которые привозил на работу к Свете. И регулярно платил алименты.

– Ну и видос у тебя! – всплеснула руками Света. – Где ты была? Я уже хотела в полицию бежать!

Но едва я открыла рот, как она заявила:

– Ни слова больше! Быстро в душ, я пока сварю кофе. Мама пирог испекла с яблоками. И подробно всё расскажешь.

Света была на год старше меня. Но профессия педагога накладывала отпечаток. Она регулярно командовала мной, словно школьницей. Спорить было бесполезно. Лучше подчиниться.

Распаренная после горячего душа, прихлебывая поразительно вкусный Светкин кофе, я рассказала ей всё в подробностях.

– Ты меня удивляешь, – Светка откусила большущий кусок пирога и затараторила с набитым ртом. – Первый раз в жизни видишь мужика и изливаешь ему душу. А душа – она ведь как попа и книга.

– Какая глубокая мысль! – я замерла, не донеся чашку до рта.

– Ну, в смысле, что книгу, душу и попу никому нельзя доверять: запачкают и порвут. Я надеюсь, не нужно будет ехать к этому ретро-психу в ночи на другой конец Москвы?

– Нет, – покачала головой я. – У него кабинет в центре Москвы. Недалеко от моей работы.

– И то хлеб, – обрадовалась Светка. – Он хоть нормальный мужик этот ретро-псих?

– Свет, у меня же с ним не свидание, а лечение. Или типа того. Саморазвитие там и прочее.

– Ну да, ну да, – тяжело вздохнула Света. – А потом я тебя после этого саморазвития опять буду по кусочкам собирать? У тебя уже глаз горит!

– Бред! – возмутилась я. – Матвей мне вообще не нравится!

– Ага, я так и поняла, – скептически процедила Светка. – Вот я тебе скажу как учитель русского языка: во всем виновата литература.

– Здрасте! Приехали!

– Нет, ты подожди, – она встала, открыла шкафчик, с сожалением посмотрела на бутылку вина и подлила нам еще кофе. – Вот смотри: Пушкин был повеса, Есенин хулиган, Маяковский – я вообще промолчу, озабоченный на всю голову. Наша женщина с детства впитывает установку, что нужно сначала по большой любви пострадать по хулиганам и бабникам, и только потом выйти замуж за нормального Васю Пупкина. Который, может, и без фантазии, но зато заработает на еду, чтобы дитям в клюв бросить, кран починит и шубу купит. Пусть в кредит, но купит. Поэтому я тебя спрашиваю: твой ретро-псих может тебе в башку вложить, чтобы ты искала не Есенина, а сразу Васю Пупкина? – она внимательно посмотрела на меня и сделала эффектную паузу.

Я молча пила кофе.

– Понятно, – подытожила Света. – Листья падали с дуба-ясеня, ни х…гхм…ничего себе, ничего себе. Посмотрю окно – и действительно: ох… гхм… упоительно, восхитительно.

– Пошлячка, – я подвинула поближе к себе яблочный пирог.

– Это Есенин, кстати, – Света подняла указательный палец. – Может, и грубо, зато точно про тебя. – У меня еще вопрос: твоя мама тебе от наследства отца что-то отстегнет?

– Оставь, Свет, меня это не волнует. Сама все заработаю. Квартира есть и ладно.

– Но завещание уже огласили?

– Там какая то проблема с лицензией на папино открытие.

– На какое открытие? – мертвой хваткой вцепилась в меня подруга. – Этот его чудо-препарат? Лекарство от всего? А что с лицензией? Вроде бы она на твоего папу и оформлена. Он же всю жизнь им занимался. Или нет?

– Свет, не знаю. Не слушала я, понимаешь? Сидела и ревела. У меня мозг отмер в этот момент. Это было через неделю после похорон папы. Мама сама там разберется. Тем более, что лучший друг нашей семьи адвокат.

Генрих Страуме был одним из самых известных московских адвокатов и близким другом нашей семьи. Вернее, другом мамы. Они были знакомы с молодости. Мама была одной из первых моделей легендарного советского модельера Славы Зайцева. Генрих тогда учился на юридическом и подрабатывал мужской моделью в доме моды Зайцева. Папа Генриха не слишком любил, считая скользким и алчным типом, но многолетней дружбе не препятствовал.

Света отхлебнула кофе и спросила:

– А тебя этот лучший друг семьи не напрягает? Лаурочка, ну не будь ребенком! Какая дружба?

– Хватит, Света, – решительно осадила я подругу. – Это отношения моих родителей. Если папу все устраивало, то нечего об этом говорить.

– Ладно, – согласилась Света. – Тогда вернемся к наследству. Квартирка у тебя – каморка, как у мышки-норушки. Машина такая, что ты в ней как лягушонка в коробчонке громыхаешь. Папа твой был бессребреник и ты такая же. А мамуля-то вся в гламуре с головы до ног. Братик после МГИМО в Лондоне стажируется. И они тебе, как Золушке копеечку бросают. С какой радости, Лаурик? Где ты маме своей так дорогу перешла?

– Нигде, – я встала, подошла к раковине и принялась мыть чашку тщательнее, чем следовало, чтобы не встречаться взглядом со Светой.

Она, конечно, слишком прямолинейная. Зато нож за пазухой не держит. Просто я сама часто задавала себе этот вопрос: почему мама такая холодная и отстраненная со мной?

Как-то так сложилось, что я папина дочка, а Витька, мой брат, мамин сын. Глупо, конечно. Хотя и папа в последние годы от меня отдалился. Но всё же перед смертью позвонил мне за несколько минут. Он очень хотел со мной попрощаться. Пытался что-то рассказать, но не успел. Задыхаясь с трудом выдавил одну фразу:

– Виноват я перед тобой, дочка. Очень виноват! Исправлю всё. Слушай меня внимательно…

И всё. Связь оборвалась. Его так и нашли с телефоном в руках.

За стеной что-то грохнуло. И как раз за этой стеной находилась кухня Светы.

– Господи боже мой! Мои спиногрызы сейчас весь дом разнесут! Вылитый их папаша. Ни на минуту оставить нельзя! – Света вскочила и, теряя домашние тапки, помчалась к себе проверять: осталось ли что-то от квартиры после проделок ее близнецов.

Я села за кухонный стол, открыла ноутбук и попыталась подготовиться к завтрашним занятиям. Но мысли метались между козлом Алексом, который меня бросил, и Матвеем, который неожиданно вызвался помочь.

В клинику Матвея я приехала на пятнадцать минут раньше, сгорая от нетерпения. Неужели он сможет мне помочь? Может быть, и в моей жизни, наконец, начнется светлая полоса? Собственно, клиника представляла собой небольшую приемную, посреди которой гордо восседала пожилая и очень приветливая секретарша.

– Матвей Андреевич уже закончил с предыдущим пациентом. Вы можете зайти, – она указала на черную дверь в углу приемной.

Я пошла к двери, взялась за ручку и в этот момент дверь резко распахнулась и больно стукнула меня по лбу. Из глаз едва не посыпались искры.

– Японский бог! – раздался над ухом густой бас. – Я вас убил. Честное слово! – сильные руки подхватили меня и усадили на стул.

Надо мной склонился здоровенный мужик с широченными плечами. Он озабоченно вгляделся в мое лицо.

– Вы как? Видите меня? В глазах не двоится? – он буквально пополам сложился, положив руку мне на плечо.

– Сейчас лед принесу, у нас есть, – секретарша метнулась к маленькому холодильнику возле окна.

– Не нужно, – отмахнулась я. – Уже все в порядке. Жить буду.

– Не, девушка, вы с этим не шутите! Я вам как бывший боксер говорю: когда по голове прилетает, нужно в больницу ехать. А вдруг сотрясение мозга?

Я хотела ответить, что мой мозг так привык регулярно сотрясаться, что ему уже все равно: ударом больше или ударом меньше. Но не успела. Едва открыла рот, как в приемную зашел Матвей.

– Что здесь происходит? – он склонился надо мной.

– Матвей, я только что чуть не убил твою самую красивую пациентку, – виновато пробасил здоровяк.

– Никита, есть в этой жизни что-то, что ты еще не сломал? – Матвей неожиданно ловко и быстро оттянул мое веко, всматриваясь в зрачки. – В глазах не двоится? Вот так не кружится? – он осторожно повернул мою голову вправо и влево.

– Да нет, всё хорошо, – я встала.

– Точно не кружится, когда ты встала? – Матвей подхватил меня под руку.

– Точно.

– Вот я же и говорю: давайте в больницу отвезу, а то мало ли. Док, ну скажи ей! Ты же, как мозгоправ должен знать, что мозги лучше проверять, – сказал здоровяк.

– Никита… – Матвей замолчал, и я поняла, что ему очень хочется отпустить едкое замечании насчет мозгов здоровяка.

Капли яда готовы были сорваться с его языка, но медицинская этика победила.

– Всё, что мог, ты уже сделал. Иди-ка лучше домой, – Матвей похлопал здоровяка по плечу.

– До свидания, принцесса! – Никита прижал огромную лапищу к груди.

На его лице было написано такое явное огорчение, что я не выдержала и рассмеялась:

– Хорошего дня! – я вложила в эту фразу всю свою доброжелательность.

Шагнув из приемной вслед за Матвеем, я словно попала в другой мир. Мы оказались в маленьком, узком и полутемном коридоре. В темно-синих стенах, обитых тканью, утопала россыпь светильников в виде звезд. Несколько шагов – и мы оказались в кабинете Матвея. Я невольно ахнула. Здесь тоже было полутемно. Одну стену занимал огромный аквариум с синей подсветкой. Возле него стояла черная, кожаная, анатомически изогнутая кушетка. Напротив стояло удобное кресло возле письменного стола из черного дерева.

Матвей опустился в кресло и жестом пригласил меня сесть на кушетку.

– Какая красота! – восхитилась я, разглядывая аквариум. – Такой интересный декор! Чувствую себя в подводном царстве.

– Это не декор, – улыбнулся Матвей. – Это часть терапии. Вода помогает сконцентрироваться. Мы попытаемся достучаться сначала до твоей памяти еще до рождения, то есть эмбриональной. А потом до генной памяти предков.

– То есть, фактически, до моих прошлых жизней? – уточнила я.

– Можно и так сказать, хотя я не очень люблю это определение. Лаура, пойми, это не мистика, не эзотерика, и тем более, не колдовство. Всё это хранится в нашем мозге. И нам нужно это достать. То, что ты называешь венцом безбрачия и проклятием – это не нечто паранормальное. Это психокод. Нейролингвистическое, то есть, словесное программирование тебя на эмбриональном уровне. Когда-то очень давно кто-то внушил тебе эту установку, намертво вбил ее в голову. Может быть, даже специально. А может быть, нечаянно. Родители так часто делают, совершенно не задумываясь, что у каждого слова, сказанного ими ребенку в раннем возрасте, могут быть непредсказуемые последствия. Вот эти все родительские поучения: «Из тебя ничего путного не получится, полы мыть пойдешь, ничего не добьешься, потому что ты ленивый, никчемный и неорганизованный» они очень опасны. Особенно у девочек, так как женщины больше восприимчивы. Мамы и бабушки часто ворчат: «Посуду не помыла, комнату не убрала, кто тебя такую замуж возьмет?» Это и есть словесное, то есть, научными словами: нейролингвистическое программирование. Это чистые психокоды, определяющие наше поведение на много лет вперед.

– То есть, как вы яхту назовете, так она и поплывет? – уточнила я.

– Совершенно верно, – обрадовался Матвей. – А ты умница. Сразу ухватила суть. Многим тяжело это понять с первого раза.

– Хорошо, как это работает, когда ребенок уже родился и растет, я поняла. Но ты, Матвей, сказал про эмбриональный уровень. То есть, когда я была зародышем, меня уже кто-то поучал? Так?

– Нет, Лаура, не так.

Матвей встал, подошел ко мне, сел на кушетку и взял меня за руки. Неожиданно от его физической близости у меня закружилась голова. От него пахло сложным мужским букетом: дорогим одеколоном, шампунем для волос и… неуловимой и притягательной силой. Словно воздух качнулся вокруг меня, обволакивая, успокаивая, и, к моему великому ужасу, возбуждая. Странно, что вчера утром, когда мы проснулся в гостинице в одной постели, этого ощущения не было. Возможно, на меня так повлияла таинственная атмосфера его кабинета. Или просто вчера похмелье отключило все ощущения.

– Ты не со мной, Лаура, – донесся издалека голос Матвея.

Он улыбнулся, его ловкие, длинные пальцы нежно прикоснулись к моим волосам и убрали непослушную прядь за ухо.

– Извини, просто задумалась. В аквариуме вода журчит, убаюкивая, поэтому немного отвлеклась.

– Это хорошо, – кивнул он, – будет легче работать. Так вот возможно, что твои родители сильно кого-то обидели. Тебя еще и в проекте не было или была, но в состоянии зародыша, и обиженный проклял тебя. То есть, наложил словесный психокод. Младенец в утробе матери не только всё слышит, но всё понимает. Просто потом забывает при рождении. Но именно в этот период и закладываются нормы поведения, его основные линии и модели. Ты услышала проклятие, плавая у мамы в животе, оно прочно укоренилось в твоем сознании. На подсознательном уровне ты решила, что тебе в жизни не повезет в любви. А многочисленные тарологи, астрологи, ведьмы и шаманы укрепили тебя в этой мысли. И ты начала вести себя с мужчинами так, чтобы они точно тебя бросали с завидной регулярностью.

То есть, сама виновата. Дайте Нобелевку за гениальное открытие. Кажется, я трачу время зря. Для такого шедеврального озарения не стоило переться после работы сюда. Наверное, досада отразилась на моем лице. Потому что Матвей поспешно добавил:

– Нет, ты не виновата. Виноват психокод. И да, нам нужно найти ту точку, с которой начались проблемы. Тот самый момент, когда зародился этот проклятый психокод, который ты называешь венцом безбрачия. И тогда мы сможем с этим бороться.

– Легко сказать, – вздохнула я.

– Ну вот ты и начала ныть, – резким тоном заявил Матвей, встал и пересел в кресло. – Вот оно! Ты уже заранее знаешь, что проиграешь.

– Извини.

– Не извиняйся, слышишь? Никогда не извиняйся за свои слова. Это проявление слабости. Что сказано, то сказано.

Он глубоко вздохнул и крутанулся в кресле, повернувшись ко мне спиной. Я почувствовала, что раздражаю его, и сжалась на кушетке. Да, я не героиня, не железная леди, но зачем же так? Он на меня так посмотрел, как Морозко из сказки «Двенадцать месяцев». У меня даже ноги заледенели. Тепло ли тебе, девица? Да я сейчас окочурюсь, батюшка!

– У нас у всех, Лаура, есть сознательное, – Матвей явно успокоился и повернулся ко мне, – то, что мы помним и знаем. И бессознательное, которое делится на три уровня. Первый уровень – личное бессознательное. Твои собственные воспоминания, вытесненные на чердаки памяти. Потому что они болезненны или вовсе не важны. Второй уровень – перинатальное бессознательное – твои переживания, когда ты была эмбрионом. Пройдя травму рождения, ты всё забыла. И третий уровень – трансперсональное бессознательное. Опыт твоих предков, их генетическая память. Нас с тобой, Лаура, волнует второе и третье бессознательное. Именно для этого мы и воспользуемся ретро-гипнозом. И нам в этом помогут водный лифт, – он указал на аквариум, – и холотропное дыхание.

– Какое дыхание? – переспросила я.

– Холотропное. Сочетание интенсивного глубокого дыхания и музыки. Учащённое дыхание вызывает гипервентиляцию легких и состояние, близкое к трансу. А специальная музыка усиливает эмоции, – Матвей открыл ноутбук и включил музыку. – Ложись, – он подошел ко мне, сел рядом на краешек кушетки и вытащил из кармана кулон на длинной цепочке: большой, размером с куриное яйцо голубой камень, внутри которого вспыхивали серебряные искорки.

– Вначале будет трудно, Лаура. Но потом ты привыкнешь и будешь спускаться всё дальше и глубже в пропасть памяти. В первый раз тяжелее всего. Ты должна глубоко и часто дышать, – он начал водить кулоном перед моими глазами.

Я послушно задышала часто и глубоко. Голубой камень вспыхивал искрами в синих сполохах аквариума. Музыка была негромкой, но африканские барабаны завораживали своим ритмом. Я засмотрелась на камень. Всполох, голубой камень, синий свет, чей-то вскрик под барабан, шум воды. Прибой. Где-то рядом разлилось море. Запахло бризом. Мои глаза сами собой закрылись.

– Ты должна представить себе память как океан. Огромный, безмерный, в нем так легко затеряться. Ты подходишь к берегу. Из пены прибоя поднимается лифт, сделанный из воды. – Ты заходишь в лифт. Двери медленно закрываются. Лифт скользит вниз, на дно океана, – голос Матвея звучит всё глуше, всё дальше, пока не превращается в едва слышный шепот. – Вот ты проезжаешь первый этаж, это твоя жизнь, и спускаешься ниже и ниже.

Шум воды стал громче. Запах моря резче. Барабаны захлебывались рваным ритмом, словно кто-то задыхается, и вот-вот умрет. И еще запах. Такой специфический, очень знакомый, но давно забытый запах спелых фруктов. Сочных, мягких, почти сгнивших, и поэтому таких сладких. Куба! Я вспомнила этот запах. Так пахло на Кубе в моем детстве. Почему я забыла это всё?

– Вот тебе двадцать лет, Лаура, – голос Матвея сливается с шумом Карибского прибоя. – Потом тебе десять лет. А сейчас ты в утробе матери.

Его голос исчез. Я оказалась в какой-то комнате. За окном плескалось море. Оно было огромным, нервным и очень шумным. По комнате двигалась, пританцовывая, женщина. Худощавая, миниатюрная, с длинными каштановыми волосами, она что-то тихо напевала. Мелодия показалась мне знакомой. Незнакомка приблизилась ко мне, не замечая. Она стояла ко мне спиной. Я протянула руку и положила ей на плечо. Она медленно обернулась, и я увидела, что ей лет двадцать с небольшим, а еще, что она глубоко беременна. Большой живот смотрелся очень странно на ее худеньком теле. Месяцев восемь, не меньше. А то и все девять.

– Ты пришла, – прошептала женщина, радостно улыбаясь.

Я оглянулась. Может быть, в комнате есть кто-то еще? Как-то не так я представляла себе погружение в океан памяти. Мне казалось, что незнакомка не должна меня видеть. Как в кино, когда призрак смотрит из какой-то темной щели, как люди занимаются своими делами. Я для нее призрак. Меня нет в ее настоящем. Это просто мое воображение.

Окно распахнулось. Ветер ворвался в комнату. Брызги океана оросили мое лицо. Ветер был злым и колючим, хотя за окном было жаркое лето и неизменные пальмы. Да, это была Куба. Я бы ее ни с чем не перепутала. Мое детство прошло там до пяти лет. Когда я родилась, маме разрешили жить с папой в кампусе для женатых. Потом мы вернулись домой в Москву. И все, я что помню – это жара, пальмы, шум моря и особый запах кубинского воздуха, насыщенного переспелыми фруктами и специями. А также тяжелым и мокрым ароматом сейбы – дерева-бутылочки, символа Кубы. Оно собирает в бутылочный ствол воду, поэтому у него тяжелый, слегка прелый аромат мокрой древесины.

Внезапная тревога исказила лицо женщины. Она вдруг громко запела по- английски. И я, наконец, узнала эту мелодию: плач Дидоны из оперы «Дидона и Эней». Не люблю оперу в принципе. Но эту арию часто слушал папа. Женщина выводила чистым и высоким голосом:

Remember me, remember me, but ah

forget my fate.

Помни меня! Помни меня, но… о,

забудь про мою печальную участь.*

Внезапно в стекло врезался огромный камень. И стекло взорвалось осколками. Они брызнули вниз, а в комнату ворвалась моя мама. Она была такой молодой, что я даже не помню ее в этом возрасте. Беременная незнакомка побледнела и замолчала. Внезапно бросилась ко мне, толкнула в грудь обеими руками и закричала:

– Уходи! Тебе здесь не место!

– Лаура, возвращайся! – донесся издалека голос Матвея.

– Уходи! Ну же! – женщина еще раз толкнула меня что было сил.

Я врезалась спиной в стену и… пришла в себя на кушетке в кабинете Матвея.

_____________________________________________

* Эту арию лучше слушать в современной обработке. Ее можно найти на ютубе, если в строке поиска написать по-русски: Энни Леннокс, плач Дидоны. Или по-английски: Annie Lennox – Dido’s Lament

Глава 3. Ударный кавалер

Я пришла в себя на удобной изогнутой кушетке. В ушах еще звучали барабаны, хотя в кабинете было тихо.

– Что ты увидела, Лаура? Расскажи всё до мельчайших подробностей. Постарайся ничего не упустить. Именно в деталях иногда и содержатся ответы. Смотри в объектив, – он показал на камеру, установленную на высоком штативе напротив кушетки.

Задыхаясь от волнения, я ему всё рассказала.

– Кто эта женщина, Матвей? И при чем здесь моя мать?

– Странно, – он взволнованно зашагал по кабинету. – В такой ситуации ты должна была напрямую общаться именно со своей матерью. В этом суть ретро-терапии. Кто эта женщина? И почему она пела арию Дидоны? Помни меня, но не забывай про мою печальную участь? Что это значит? Попытайся вспомнить: эта женщина не называла тебе своего имени?

– Точно нет. Я помню всё так ясно, словно мне показали фильм.

На меня навалилась дикая усталость. Захотелось сбежать из этого аквариума на свежий воздух. И как можно скорее.

– Пойду, – я встала с кушетки.

– Подожди, Лаура, тебе нужно немного полежать и отдохнуть.

– Нет, пойду.

Я быстро вышла из кабинета, пробежала через синий коридор и приемную, и, наконец, вышла на улицу. Воздух! Как же хорошо вздохнуть полной грудью. Еще тепло, конец августа, но уже отчетливо ощущаются осенние пряные нотки. Как в тех спелых фруктах, которыми пахнет Куба. Что это было сейчас там, на сеансе? Мама была такой молодой и красивой, но явно злилась на ту женщину. Может быть, позвонить ей и спросить? Но что конкретно спрашивать:

– Мам, извини, я тут побывала в прошлом. Ты не помнишь случайно, с кем поругалась на Кубе лет тридцать назад?

Нет, не рискну. Мама ненавидит Кубу и морщится при одном ее упоминании. Поэтому папа всегда рассказывал мне об этой стране, когда мамы не было рядом.

– А я уже заждался. Думал: ну всё, утащил док принцессу в тёмное царство, – мои мысли прервал густой бас.

Я вздрогнула от неожиданности. Тот самый здоровяк, что ударил меня дверью, ждал возле входа в клинику, облокотившись спиной о черный «Джип Эвенджер».

– Напугал? Извините! На всякий случай представлюсь еще раз, если после моего удара вы не запомнили. Я – Никита, но для друзей просто Кит.

А он и был похож на Кита. Большой и добродушный. Крепкий и ширококостный мужик. К такому хочется прижаться, чтобы от всего заслонил.

На ярком солнце он смотрелся эффектнее, чем в кабинете Матвея. Что неудивительно: сложно рассмотреть человека, если из глаз сыпятся искры от удара. Высокий, мощный, но не квадратный, как качки, а пропорциональный. Короткий ежик светлых волос, карие глаза, лицо довольно узкое для такого мощного тела. Скулы такие высокие, что, кажется, будто глаза чуть раскосые. Внешне похож на актера Сидихина в молодости. Мой папа его любил. Поэтому я запомнила бесконечные фильмы про братков, в которых он сыграл.

– Нет, не напугали, – улыбнулась я.

– Давайте все-таки отвезу в больницу, – он шагнул ко мне и протянул руку ладонью вверх.

– Прошу вас: не нужно. Спасибо, конечно, но я прекрасно себя чувствую.

– Да ладно, – улыбнулся он, – после сеансов доктора всем малость не по себе. Я вот сладкого очень хочу всегда. Прямо так и съел бы всю кондитерскую вместе с витриной и главным кондитером. Вам точно хочется. Нет, не возражайте! Давайте руку.

Я положила руку в его ладонь. Он накрыл ее второй рукой.

– Всё, вы в плену, принцесса. Не вырваться. Я же бывший боксер, да еще и в тяжелом весе. У меня захват смертельный. Так что не сопротивляйтесь. Мы едем в ресторан есть сладости и пить кофе ведрами.

Ну и кавалеры у меня пошли. Ударные во всех смыслах. До ретро-гипноза меня хотя бы по голове не били. Как-то не так у меня работает терапия. Но этого ему, конечно, говорить нельзя. Мужик и так переживает.

– Ну если выхода нет, – притворно вздохнула я.

– Вообще никакого, – подтвердил он, повел меня к машине и распахнул дверь:

– Прошу.

Я удобно устроилась на пассажирском сидении. После холодного, как змея, Матвея Никита показался мне теплым солнцем. Захотелось простого человеческого участия. Может быть, Матвей прав, и я действительно слишком доступная? Но как же тогда знакомиться?

Матвей

Что-то здесь было не так. Ошибки в этом случае исключались полностью. За годы практики он видел многое, но не такое. Лаура должна была увидеть себя глазами матери, как бы изнутри. Вместо того ей показали фильм, в котором она была хоть и второстепенным, но всё же реальным персонажем. Бред какой-то! Фантастика. Так не может быть, это в корне неправильно. Хотя мать она видела тоже, но в очень странном ракурсе. Послание оставила не мать, а другая женщина. А такого быть не могло. В принципе исключалось.

Матвей задумчиво повернулся в кресле на колесиках, взял в руки телефон и увидел множество сообщений на ватсапе. Заказчик был нетерпелив и забросал его вопросами. Матвей вздохнул и перезвонил.

– Есть результаты? – голос заказчика дрожал от нетерпения.

– Есть, но очень странные, – осторожно ответил Матвей. – Мне понадобится больше времени, чем мы с вами рассчитывали.

– Это исключено. Времени очень мало.

– Мы не на базаре. Не нужно меня подгонять, – Матвей забарабанил пальцами по столу. – Я перезвоню, у меня пациент, – не слушая возражения на том конце линии, он оборвал разговор.

Может быть, он сам ошибся и неправильно провел введение в гипнотическое состояние? Матвей схватил пиджак и вышел вслед за Лаурой. Она, наверняка, еще на стоянке в своей машине. Если поспешить, то можно ее застать.

– Отмените всех пациентов на сегодня, пожалуйста, – на ходу бросил он секретарше.

Матвей вышел на улицу. Ему хотелось поговорить с Лаурой, обсудить это все. Слишком много вопросов накопилось. Если бы она не сбежала так поспешно, он бы успел их задать.

А вот и она. Матвей поднял руку и хотел было ее окликнуть, но она села в машину Никиты. Только этого тупого качка здесь не хватало! Вот жлобина ловкий. Отирался здесь, пока она не вышла.

– Ну подожди, я тебе сейчас как вдарю интеллектом по тупизне! Моментально отучишься лезть, куда не просят, – прошептал Матвей, садясь в машину.

А Лаура тоже хороша. Никакие грабли ее ничему не учат. По голове получила, но все равно, как собачонка, побежала за первым встречным. Да так резво, что даже забыла о плохом самочувствии после сеанса. Кажется, у нее не венец безбрачия, а венец безмозглости. Курица! Летать не может, но крылышками бяк-бяк-бяк. Вот курица и есть!

Никита познакомился с Матвеем, когда по советам знакомых привел на сеанс свою девицу. Аппетиты ее росли с каждым днем. На закуску девица потребовала шубу, на горячее Мальдивы, а на десерт новую роскошную машину. Поэтому Никита попросил охладить пыл хищницы. Матвей честно выполнил свою работу. Просветленная девица укатила исправлять ошибки прошлых жизней в Индию к довольно скромному по деньгам гуру. Никита связался с гуру и щедро заплатил ему, чтобы исправление длилось как можно дольше.

Вскоре Никита привел к Матвею еще одну девицу с утиными губами и завышенными требованиями. И ее тоже отправили исправляться в жаркие страны. А потом Никита пришел сам. И грустно сопя, попросил Матвея выяснить, почему он вечно выбирает не тех.

– А почему вы считаете, что они не те? – спросил Матвей.

– Потому что они мне надоедают через месяц. А та самая, одна, точно не надоест.

С тех пор Никита регулярно посещал сеансы. Видимо, они ему помогли. Потому что в первый раз он выбрал не уткогубую, вусмерть обколотую ботоксом девицу с искусственной грудью, а обычную девушку. Умненькую, с которой можно поговорить. Без кричащего маникюра. Довольно приятную в общении, хотя и мышеобразную.

Лаура была худенькая, мелкая, с аккуратным, слегка острым носом, щедро усыпанным веснушками. Прежние девицы Никиты содрали бы с себя кожу живьем, но веснушки извели бы. Так как это не фотогенично! На одежду ей явно плевать. Платьице скромное. Хотя тонкую фигурку подчеркивает, давая возможность рассмотреть, что рассматривать, в принципе, нечего.

Размер бюстгальтера из серии: «Ищите да обрящете». Кроссовки детские: белые, с розовыми шнурками, да еще и хорошо заношенные. Волосы блеклые, светло-русые, средней длины и забраны в хвостик. Ни фенов, ни укладок. Колец и серег нет. Макияжа тоже. Глаза птичьи, кругленькие, но довольно большие. Взгляд типично мышиный, затравленный такой. И не потому, что перенесла горе, а просто такой был всегда. Матвей эту затравленность сразу узнавал. Слишком часто видел у пациентов. Даже цвет глаз никакой: ни голубой, ни серый, вода с мылом.

Матвей был в курсе, что сейчас в моде натуральность. Его бывшая, с которой он встречался три месяца, тратила тонны косметики, денег и краски для волос на эту «натуральность». Матвей, может быть, даже и не заметил бы этого всего, по мужской наивности принимая за настоящее и природное, но ее постоянные окрики: «Не трогай волосы, они уложены! Не гладь мое лицо, оно накрашено» убедили его в том, что натуральность – это просто очень дорогая декоративность.

Особенно его поражало, как она собирается утром на работу. Думая, что Матвей спит, она спокойно красилась. Матвей из-под ресниц пытался сосчитать слои краски, которые она черпала разными кистями из каких-то причудливых коробочек, но очень быстро сбивался со счета. Зато убедился в том, что женский макияж раз в пять сложнее, чем ядерная физика.

Но Лаура явно не владела всеми этими женскими хитростями. И тем более его разозлило, что и без этого всего она быстро нашла себе очередного козла. И это сразу после того, как рассталась с предыдущим. Козломером она также не умела пользоваться, как и косметикой.

И после этого она еще плачет из-за венца безбрачия. Как же его не будет, когда ее так легко уговорить? В первый раз увидела мужика, уже получила от него по голове. Ну насторожись же, дурочка! Может, это вселенная посылает тебе знак? Так нет. Уже запрыгнула в его машину.

Матвей и сам не понимал, почему так злился. Наверное, потому, что его раздражали бесцельные и безвольные. Такие, которых по жизни мотает туда-сюда, а они никак плавать не научатся.

– Доктор, что со мной не так? – спрашивали его пациентки, которые никак не могли завести отношения и выйти замуж.

– Да всё с тобой не так! – мысленно отвечал он, при этом сохраняя профессионально-сочувственное выражение лица и дежурно выдавая успокаивающие фразы.

Такие женщины напоминали ему игрушку-антистресс. Есть такие розовые резиновые свинки. Держишь их в руке, вроде вполне симпатичный поросенок. Бросаешь на пол – он расплывается розовой лужицей. Но как только снова берешь в руку, обретает прежнюю форму, словно и не падал. Вывод: таких женщин нужно все время держать в руках. Они это и сами понимали. Только вот считали, что руки должны быть чужие. И непременно мужские. А Матвей тратил кучу времени и сил, внушая, что руки должны быть их собственные.

Ладно, если он решил с Лаурой поговорить, значит поговорит. Матвей завел машину и направился за черным джипом Никиты. И машина у этого качка такая же тупо-выпендрежная, как и он сам. Никита остановился возле итальянского ресторана.

– Ух ты! – восхитился Матвей шепотом. – Сразу из тяжелой артиллерии пальнул. Дорогой кабак!

Жаль, что массивные золотые перстни уже вышли из моды вместе с цепями по три килограмма. Иначе бы это всё точно было на качке. Матвей вышел из машины. Рядом крутился парень в костюме хот-дога и раздавал флаеры с рекламой новой сосисочной.

– Ну привет, веселая сосиска! Маску сними, пожалуйста, если не затруднит, – Матвей помахал купюрой в пять тысяч перед его носом.

Тот опустил вниз сетчатую маску, прикрывавшую лицо, и оказался парнем лет двадцати.

– Студент? – осведомился Матвей.

Парень молча кивнул.

– Заработать хочешь?

– Я не по этим делам, – поспешно ответил парень и спрятал плюшевую сосиску за спину.

– Я тоже, – успокоил его Матвей. – Слушай меня внимательно.

Лаура

Хрупкая официантка еле-еле дотащила до нашего стола поднос, уставленный сладостями и чашками кофе.

– Никита, куда столько? Это же на роту солдат! – я убрала свою сумочку со стола, потому что для нее просто не нашлось места.

– А мы посидим подольше и осилим, – Никита придвинул ко мне тарелку с пирожными. – Рекомендую начать с этого, – он показал на шоколадное буше и сам откусил большой кусок от такого же. – Кажется, у нашего доктора с ними общий бизнес. Я после его сеансов всегда сразу ехал сюда.

– Действительно, после сеанса сладкого хочется, – подтвердила я.

– А ты чем занимаешься? – Никита незаметно перешел на «ты».

– Преподаю английский и испанский в языковой школе «Полиглот».

– Да ладно! – обрадовался он. – Вот это номер! Мне же тебя сам бог послал!

Я даже второе пирожное – бисквитное с ванильным кремом – до рта не донесла. Настолько бурной была его радость, что вызывала оторопь. Он что живого препода никогда не видел?

– Я как раз ищу препода испанского.

Наверное, на моем лице отразилось недоверие. Потому что Никита поспешно начал объяснять:

– Честное слово! Я же бывший спортсмен, у меня сеть спортзалов. Есть вариант вложиться в испанскую компанию про производству спортивного оборудования. Очень крутые штуки делают. Хочу сам туда поехать, все посмотреть. Английский у меня еще с международных соревнований остался. Слабенький, конечно, но объясниться могу. Просто по опыту знаю, что лучше всегда более-менее говорить на языке страны, в которую едешь. Особенно, если собираешься там бизнесом заняться.

– Это да, – подтвердила я. – Стоит еще учесть тот факт, что у испанцев с английским вообще-то не очень.

– Вот, а я же о чем? – Никита залпом махнул стакан воды. – Ну и плюс саморазвитие, и все дела. А то вот говорят, что спортсмены не очень умные, мол, всё в мышцы ушло.

– Это вранье, – успокоила его я и вытащила из сумочки визитку. – Возьми. Повезло тебе. У меня завтра с нуля начинает учиться новая группа, и там есть еще места. Первое занятие бесплатно. Так что сможешь прямо завтра утром начать саморазвиваться.

– Вот спасибо, учительница первая моя, – он как бы невзначай накрыл мою руку огромной лапищей. – Обещаю слушаться, вести себя тихо и делать дома уроки. А еще я… – договорить он не успел.

Возле нашего стола остановился парень лет двадцати с небольшим. Он улыбнулся мне и радостно выпалил:

– Опа! А ты чё сегодня не работаешь? Я только что к тебе в офис звонил.

– Мы знакомы? – я внимательно всмотрелась в его лицо, но не узнала.

Странно, учеников я помню всех. У меня вообще очень хорошая зрительная память.

– Да ладно, Лаурочка, – ухмыльнулся он. – Кончай шифроваться. Все свои люди. Мне другую девочку предложили, но я верный. Жду тебя. Так может это… затусим, когда ты с ним закончишь? – он кивнул в сторону Никиты. – Я за ожидание платить, конечно, не готов, но потом продлевать точно буду.

– Языковая школа, говоришь? – презрительно процедил Никита.

Он встал, бросил деньги на стол и смерил меня брезгливым взглядом.

– А ведь не похожа совсем. Хотя… язык по-разному кормить может. Слышал я о таких, как ты. Порядочных, не похожих на экскорт. Вроде бы это даже в тренде.

– Это какая-то глупая ошибка! – я вскочила с места. – Понятия не имею, кто он. Я, действительно, преподаватель иностранных языков

– Это да, – подмигнул парень. – Язык у нее что надо! Подтверждаю.

– Заткнитесь вы уже! – салфетка, зажатая в моей руке, полетела в его лицо.

– Милая, как ты нетерпеливая и горячая! – наглец поймал салфетку на лету и прижал к носу. – Вкусно пахнет.

– Не буду мешать бизнесу. В конце концов каждый выживает, как может, – Никита повернулся и вышел из ресторана.

– Подожди! – я ринулась было за ним, но остановилась.

Да какого черта? Злость вскипела в венах и бросилась в голову. Если мужик так легко поверил в то, что я легкого поведения, так пусть катится куда подальше! А вот к этому придурку, что устроил весь этот цирк-шапито, у меня есть вопросы. Я повернулась к парню и схватила за рукав.

– Ты что на голову больной, да?

Парень начал молча вырываться, пряча глаза.

– Отвечай немедленно! – крикнула я и так дернула за рукав футболки, что ткань затрещала.

– Отпусти его, Лаура, – Матвей вклинился между нами.

От неожиданности я выпустила рукав парня, и он поспешно отошел на несколько шагов.

– За старания, – Матвей протянул ему тысячную купюру.

Тот быстро цапнул деньги и убежал.

– Сядь, – Матвей подвинул ко мне стул.

Вот еще! Будет он мне здесь приказы раздавать!

– Так этот спектакль твоих рук дело? – уточнила я.

– Ага, лично не побрезговал, – подтвердил он, откусил эклер и зажмурился от удовольствия, – Хорошие пирожные.

Меня поразила эта наглость. Ни малейшего раскаяния, ни попытки объяснить свое идиотское поведение. Хотя нет, не идиотское, а скотское. Это кем же нужно быть, чтобы из меня сделать девушку с низкой социальной ответственностью?

– Ты не психотерапевт, а псих. Зачем ты это устроил? – я вырвала из его рук пирожное и бросила на тарелку.

– Ты смотри: как завелась, а? – Матвей взял с тарелки другое пирожное. – С пробуждением, спящая царевна! Целоваться не будем. Я не настроен. Хорошо?

– Да пошел ты со своей терапией вместе, – я схватила сумочку. – Уволен!

– Сядь, – внезапно властным тоном приказал он.

– Даже не подумаю!

– Сядь! – он встал и усадил меня на стул.

К нам подошел управляющий рестораном.

– Вам нужна помощь? – обратился он ко мне.

– Не нужна, – ответил за меня Матвей. – Девушке хорошо, как никогда в жизни. У нее истерика от счастья. Повторите заказ. Все в точности, как сейчас, только новое и свежее, – он вытащил из кармана портмоне, достал оттуда деньги и отдал управляющему.

Тот моментально скрылся из виду.

– Что ж ты, милая, смотришь искося, низко голову наклоня? И чего ты так психанула? Бесишься, что свидание сорвалось? – Матвей отпил кофе из моей чашки.

– Ты из меня сделал экскортницу и не понимаешь, почему я так злюсь? Да ты…

– Псих? – подсказал он.

– Да! А еще… – мне пришлось замолчать, потому что к нашему столику подошел официант с подносом.

Матвей подождал, пока официант расставит на столе новую порцию пирожных и кофе. А тот медленно освобождал поднос и явно с интересом ожидал продолжения спектакля.

– Любезнейший, вы не могли бы пренебрегать своими обязанностями где-нибудь в другом месте? – вкрадчивым тоном поинтересовался Матвей.

– Извините! – официант покраснел и быстро ретировался.

– А ты экскортница? – Матвей полюбовался шоколадным бисквитом, щедро залитым ярко-алой вишневой глазурью, и откусил от него большой кусок.

– Нет, конечно! – возмутилась я.

– Тогда чего переживаешь? – он вытер руки салфеткой. – Из-за того, что этот жлоб поверил, что ты ночная бабочка? Ну и пусть. Его проблемы. Ты с Никитой знакома ровно час. Сначала он тебе дал дверью по голове, а потом накормил пирожными.

– Он же не специально меня ударил. И еще и ждал, пока я выйду от тебя, чтобы загладить вину.

– И ты уже поплыла. Я тебе одолжение сделал. Потому что дал ему вложиться в тебя ресурсом и резко стопарнул.

Глава 4. Можно я буду твоим рыцарем?

– Если мужик хочет в тебя вложиться – пусть вкладывается, – Матвей отхлебнул кофе и поморщился: – Мать моя, сколько сахару! Как ты это пьешь? – он налил себе полный стакан воды и залпом выпил.

– Пью и молча радуюсь, – я отобрала у него свою чашку кофе.

Организм, переживший сегодня немалый стресс, требовал кофеина и сахара.

– Так вот, неважно, каким ресурсом мужик вкладывается. Хочет оплатить стоматолога? Прекрасно. Желает поехать на дачу к твоей маме и вскопать грядки? Еще лучше. Пусть вкалывает, молотя или куя. Ибо чем больше мужик вкладывается, тем сильнее к тебе прикипает. И о расставании у него даже мысли не будет, ведь в тебя вложены деньги, нервы и время. А когда из вложений только – пардон муа – половой орган, то и бросить тебя легко и просто. Поэтому не старайся быть супер-женщиной, мчась впереди паровоза. «Сама грядки вскопаю, сама оплачу зубы» – сразу забудь. Навсегда! Не пытайся угодить мужику, демонстрируя, какая ты самостоятельная. Спасибо! – он принял из рук официанта блюдо с пирожными.

– Может, мне еще в обморок падать каждые пять минут, чтобы он меня на руках таскал?

– А неплохо было бы, кстати, – Матвей принялся за шоколадный эклер. – Живой пример: Никита тебя дверью по голове огрел, любезно предложил отвезти к доктору, а ты отказалась. А после этого еще покорно поплелась в ресторан.

– Не поняла, Матвей, мне нужно было изображать умирающую и позволить отвезти себя в больницу? Это ты имел в виду? – спросила я.

– Нет, Лаура. Нужно было сказать, что у тебя свидание, поэтому не можешь. Чтобы он эту встречу вымаливал и ужом извивался.

Я молчала. Не знала, что ответить.

– Тебе уже не двадцать, Лаура. Знаешь, в чем разница между отношениями в двадцать и тридцать лет? В том, что женщина в двадцать полностью контролирует отношения, и мужика это устраивает. Он влюблен. У него всё решает не мозг, а то, что между ногами. А в тридцать он уже сопротивляется женскому контролю изо всех сил. Тебе тридцать два, Лаура. А ты позволяешь мужикам вертеть тобой, как они хотят.

– Это не так, – возмутилась я.

– Это так, да, – Матвей вытер губы салфеткой. – Ты должна научиться мягкому контролю, чтобы мужик даже не понял, что у него отняли свободу. А если и поймет, то ему это должно понравиться. А для мягкого контроля необходимо сначала быть максимально недоступной. А не бежать по первому зову в ресторан. Если бы отказала сегодня Никите, он бы все равно нашел возможность тебя пригласить завтра, послезавтра или через три дня. Конечно, если ты его зацепила. А не так… на пару вечеров.

– Знаешь, Матвей, это всё красиво в теории. А на практике никто не будет за мной бегать. Я же не… модель, – это было сложно произнести, но у меня получилось. – А мужчины ленивы.

– Да пойми же ты, – Матвей даже прихлопнул ладонью по столу, – отношение мужчины к женщине строятся на ее реакции на него. И внешность здесь не при чем. Если ты даешь нужную реакцию, это может его вдохновить, а может, наоборот, охладить. Иногда мужчина ждет не реакцию, а ее отсутствие. Так интереснее. Это возбуждает и мотивирует. Ты на него ноль внимания, а он стареется завладеть твоим сердцем. Например, подарит тебе браслет. Что ты скажешь?

– Что красиво. И спасибо большое! – я невольно взглянула на свое запястье.

– А если тебе не понравится? – он облокотился на спинку стула, лукаво глядя на меня.

Я невольно засмотрелась на него. Беседа так захватила Матвея, что лед в глазах начал таять, обнажая вполне человеческие эмоции. Он улыбался, ожидая ответа и неотрывно глядя мне в глаза.

– Ну… – мысли никак не хотели собираться воедино, предпочитая гулять по отдельности.

Да что же такое-то? Очнись, Лаура! Очнись и ответь уже! Неужели отсутствие секса начало влиять на мозг? Ну да, Матвей красивый мужик. Даже очень. Но вредный до невозможности. Такого не выдержу. Хотя, в принципе, возможно, что вне работы и психологических экспериментов… стоп! Что я делаю? Уже прикидываю: смогу ли вытерпеть его? Нет, нет и нет! Лучше засохнуть, как курага, но подальше от такого, как этот чокнутый доктор.

– Не спи, замерзнешь, – Матвей взял с блюда еще одно пирожное и положил на мою тарелку.

При этом он случайно коснулся моей руки. Меня обожгло. Да так сильно, что я поспешно убрала руку на колено, пытаясь понять: чем обожгло? То ли холод, то ли жар. Нет, скорее электрический ток. Вселенная, родненькая, миленькая, отпусти меня! Не шути так, пожалуйста! Только не Матвей! Пусть меня лучше бьет током от табуретки, но не от этого вредного мужика!

– Связь с космическим кораблем потеряна, – констатировал Матвей и тяжело вздохнул. – Корабль покинул Солнечную систему.

Черт, кажется, что-то заметил. Я поерзала на стуле, закрыла глаза, чтобы не смотреть на него, схватила стакан и глотнула воды. Что он там спрашивал? Если мне не понравится подарок мужика?

– Все равно совру, что нравится. Потому что это элементарная вежливость. Человек же старался, – глаза я открыла, но смотреть предпочла не на него, а на пирожные.

– Вот она, твоя ошибка! – в голосе Матвея прозвучало торжество. – Если тебе подарок не понравился, то нужно это показать. Тогда мужик будет искать лучше и дороже, чтобы доказать всем, что он может себе это позволить. А если пищишь от восторга, то ему скучно. Ты предсказуема, значит, скучна. Не мотивируешь. Для тебя не нужно стараться. А самое главное: сразу понятно, что не избалована мужским вниманием. И если ты никому не нужна, то и ему не нужна тоже.

Я закусила губу от досады. В чем-то он прав. Не говорить же ему, что мне Никита очень понравился. Поэтому и согласилась на свидание вот так, сразу. Боялась упустить шанс. Матвей меня за это заклюет. Поэтому решила перевести тему разговора.

– Это сейчас было продолжение терапии, когда ты из меня сделал проститутку?

– Это я тебе сейчас показал, Лаура, что такое твоя личная ответственность и чужая. Мы не в ответе за чувства других. Понимаешь? Я на своей работе регулярно наблюдаю, как люди меняют мнения, политические взгляды, даже манеру одеваться для того, чтобы кому-то было с ними легко и удобно. Это неправильно! У любого есть право думать о тебе всё, что захочется. И вот эта ситуация – личная ответственность Никиты, но никак не твоя! И если кто-то пытается сделать тебя ответственным за свои чувства или плохое настроение – значит, он просто тобой манипулирует. И ты должна осознать, что его переживания – это его проблемы. Тогда тебе станет намного легче жить. Ты не экскортница и твердо это знаешь. Никита поверил? Ну и дурак. Потому что никак ты на этих девушек не похожа. Нужен ли тебе такой легковерный? Нет, конечно. Завтра ему кто-то расскажет, что ты по ночам людей убиваешь. И он снова купится. Начнешь ему доказывать, что это не так? Как можно встречаться с человеком, который тебе не верит и не понимает, кто ты? Ты же себя полностью обесцениваешь.

Слушая его наставления, я думала о том, что здесь не только ответственность,

но и соревнование с бывшими. Свидание с Никитой было необходимо, чтобы доказать козлине Алексу, что моя жизнь после него не закончилась. Есть другие мужчины, кроме него. Я могу быть любимой и желанной. С бывшими ведь всегда соревнуешься. Это соревнование называется: «Кто умрет несчастным». И я в очередной раз проиграла. Как всегда несчастной умираю я.

– Отвезти тебя домой? – предложил Матвей.

– Нет, спасибо. Моя машина припаркована возле твоего кабинета.

– Так я подброшу.

– Хочу пройтись пешком.

Медленно и неторопливо я шла по вечерней Москве. Голова гудела от впечатлений. Моя машина, старенькая красная «Даятсу» дремучего года выпуска терпеливо ждала меня в темноте парковки. Я погладила нагретое летним солнцем лобовое стекло. Мы с ней похожи: обе невзрачные, жилистые, терпеливые. Не потому что сильные от природы, а потому что другого выхода нет. Привыкли всё сами.

Я села за руль и завела мотор. Машина радостно подмигнула огоньками на приборной панели, словно говоря:

– Не печалься, подружка, прорвемся!

– Куда мы денемся? – шепотом ответила я и улыбнулась.

Очень хотелось позвонить папе. Просто услышать его голос. Я часто так делала. Отец всегда был занят. И говорил, в основном, о работе. Мне нравилось слушать о ходе его экспериментов, в которых я ничего не понимала. Папа был биохимиком, очень известным не только в России, но и за рубежом. А я даже в школьной биологии плавала, едва вытягивая на четверку с большим минусом. Да какая разница? В эти минуты его голос теплел, и от него ко мне протягивалась яркая и горячая ниточка.

Иногда папа рассказывал мне о Кубе, которую он обожал. Когда мы оттуда уехали, мне было пять лет. Но почему-то я ничего об этом не помню. Совсем. Кроме испанского языка. В пять я уже свободно общалась и даже умела читать. После возвращения в Москву мы с папой дома говорили по-испански. Маму это очень раздражало. Она так и не выучила этот язык. И Кубу терпеть не могла. Всегда радовалась, что мы оттуда, наконец, уехали. Называла ее грязной примитивной лужей. И наши с папой беседы на испанском моментально пресекала. И тогда испанский стал нашим тайным языком.

Пустая квартира встретила меня темнотой и тишиной. Я зажгла свет в кухне и в обеих комнатах. Открыла холодильник и достала оттуда бутылку воды. Очень захотелось пить после всех сладостей, которыми меня сегодня накормили. Возвратив бутылку на полку, я заметила одинокую красную икринку. Явно еще с Нового Года завалялась. Папа был абсолютно равнодушен к быту и к еде особенно, но всегда приезжал ко мне перед Новым Годом и привозил красную икру. Я покатала икринку в ладони и бросила в рот. Вкуса не ощутила, потому что она была одна. Как и я. Если ты одна, то ничего не стоишь. Ни вкуса, ни запаха. Стоя у открытого холодильника я расплакалась. Тоска так сжала сердце, что стало невозможно дышать.

Я потушила свет, вышла из квартиры и поехала на нашу старую дачу. В последнее время отец жил там. Мама предпочитала новую дачу, которую построили по ее вкусу. Там все было ультрасовременное в стиле «хайтек»: дом – прозрачный куб с панорамными стеклами, кипельно-белыми стенами и черными гранитными столами в кухне. А папа любил нашу старую развалюху, которую мама презрительно называла «бабкиным теремком».

Я припарковалась возле старенькой калитки. Краска на ней была новой и ярко-зеленой. Папа лично красил незадолго до смерти. Сердце громко стучало. Я не заходила сюда с тех пор, как отца не стало.

Двухэтажный, старенький, деревянный домик. Домотканые половички, ситцевые занавески в кухне, белые в красный горох. Скрипучие половицы и ветхая мебель. Здесь пахло детством и счастьем. Из коридора я прошла в большую комнату. Целая стена была занята полками с книгами и пластинками. На столе стоял допотопный, еще советский проигрыватель. Папа на полном серьезе утверждал, что если будет атомный взрыв, то всё погибнет, кроме советской техники. Потому что она в принципе неубиваемая. Я погладила корешки книг. Пошла в кухню, принесла оттуда чистую тряпочку и вытерла толстый слой пыли на проигрывателе. Подошла к полке, взяла несколько пластинок, которые лежали отдельно от других. Первая сверху была любимой пластинкой папы: опера «Дидона и Эней». Папа всегда смеялся, что это единственная опера, которую написали англичане. Поэтому британская корона всегда завидовала русской культуре.

И вдруг я вспомнила сеанс ретро-гипноза у Матвея. Там, на Кубе, звучала ария из этой оперы. Плач Дидоны. Именно ей подпевала та незнакомая женщина. Почему именно эта ария?

Я вообще не люблю оперу. А эту арию особенно. В ней есть какая-то безысходность. Помню, как-то спросила папу о чем эта опера. Мне тогда было лет десять, а может, и меньше. Новой дачи у нас еще не было. Мы всей семьей приехали на выходные на эту старенькую. Мама организовала ужин на веранде. Папа включил арию погромче, чтобы было хорошо слышно.

– Господи, Саша, выключи эту нудьгу. Ты нарочно меня раздражаешь? – в сердцах спросила мама, нарезая огурцы в салат.

– Что ты, Мариночка, я просто люблю эту вещь. Да и детям полезно слушать оперу для общего развития, – он кивнул на меня и моего младшего брата Витю, которому тогда было года три.

– Детям полезно, когда им не забивают голову ерундой, – мама отложила нож в сторону, взяла стеклянную банку со сметаной, купленной на рынке, и начала заправлять салат.

– Ну что ты? Перестань! – отец обнял ее за плечи и прижал к себе.

Вытер с уголка ее губ каплю сметаны, облизал палец и сказал:

– Хорошая сметана! С салатиком и картошкой самое то. Ну давай, корми нас, я голодный, как волк. Сейчас тебя съем, – он вдруг громко завыл и слегка прикусил зубами мамину шею.

– Сашка, перестань! – мама схватила со стола посудное полотенце и замахала перед его носом.

Отец испуганно заскулил, сжался, изображая испуганного волка, скорчился на стуле и закрылся руками.

– Вот балда! – рассмеялась мама.

Она пошла на кухню, вернулась с большой сковородкой дымящейся картошки и поставила ее на стол, подложив под дно деревянную доску, чтобы не испортить цветастую клеенку.

– Так, давайте ужинать. Всё стынет, – мама разложила картошку по тарелкам и посыпала мелко нарезанным укропом.

Музыку папа так и не выключил.

– Пап, о чем эта опера? – спросила я, уплетая жареную картошку с салатом из свежих огурцов.

– Это очень трогательная и известная история любви, – папа взял кувшин с компотом и всем налил по стакану. – Дидона была царицей Карфагена. Она увидела троянского героя Энея и сразу же в него влюбилась. Он тоже влюбился, признался царице в своих чувствах и сразу замуж позвал.

Мама недоверчиво хмыкнула. Папа улыбнулся, глядя на нее и, продолжил:

– Но злые силы были против этого союза. Вредная ведьма отправила к влюбленному Энею злого духа в образе бога Меркурия, чтобы он изложил ему «волю богов» – во что бы то ни стало оставить Дидону навсегда и уплыть из Карфагена, чтобы выполнить предназначенную ему небом миссию. Эней, конечно, не смог противиться воле богов и сразу же собрался в путь. А Дидона так его любила, что жить в разлуке не смогла и решила умереть. Перед тем, как броситься в огонь, она попросила амуров осыпать ее могилу лепестками благоухающих роз, бархатистыми, нежными, но постепенно умирающими – такими же, как ее любящее сердце. Именно об этом она поет в своей знаменитой арии «Когда меня положат в землю». По английски: «When I am laid in Earth». Но все называют арию просто «Плач Дидоны».

Мама вдруг бросила вилку с такой силой, что тарелка раскололась напополам, и закричала:

– Не забивай ей голову этой чушью! Злая ведьма, воля богов. Эгоистами они были твои Дидона и Эней. Эгоистами, которым было на всех наплевать!

– Марина, держи себя в руках, пожалуйста, – в голосе папы прозвучали резкие ноты, но он быстро справился с собой и спокойно продолжил: – Я всего лишь рассказываю дочери сказку.

– Есть другие сказки, в которых нормальные герои, а не эти эгоистичные царевны, – возразила мама, убирая со стола осколки тарелки.

Папа встал, бросил салфетку на стол и пошел в дом.

– Вернись немедленно, Саша! Мы ужинаем, если ты не заметил, – закричала мама ему вслед.

– Благодарю, сыт по горло, – ответил папа, поднимаясь на второй этаж в свой кабинет.

Больше в нашем доме никогда не звучала эта музыка. Во всяком случае при маме. Но как только она перестала приезжать сюда, папа заслушал пластинку до дыр. Я положила ее обратно на полку. Нет, не могу. Не сейчас. Слишком больно!

Рядом с пластинкой на полке лежала калимба. Папа так и не научил меня на ней играть. Хотя сам умел. Его научили на Кубе. Этот музыкальный инструмент там очень популярен. Когда-то его завезли туда африканские рабы. Калимба, веселая, простенькая и легкомысленная, такая же, как и кубинцы, быстро прижилась на Острове Свободы. Папина калимба переехала на дачу вместе с пластинкой «Дидона и Эней». Мама и ее терпеть не могла, и даже пыталась выбросить. Никогда не понимала, за что она так ненавидит Кубу и абсолютно всё, что с ней связано. Даже если там случилось что-то неприятное, это не оправдание. Мало в Москве горя и неприятностей? Ведь это их с папой жизнь, молодость, надежды, мечты и романтика.

Телефон зазвонил. На экране высветилось имя: Никита. Только его сейчас не хватало! И так настроение на нуле. Нет, не отвечу на звонок. Я положила калимбу обратно на книжную полку. Но Никита позвонил еще раз, и еще. Выключать звонок не хотелось. Лучше ответить, быстренько послать его и всё.

– Да, – ледяным тоном произнесла я.

– Лаура, привет. Это Никита, – он замолчал, шумно сопя и явно не зная, как продолжить разговор.

– Узнала, – сухо сообщила я.

– Тут такое дело… слушай, я прошу прощения.

– Интересно. И за что это?

– Ну за то, что поверил тому отморозку. Чем больше думаю об этом всём, тем больше понимаю, что не можешь ты быть этой самой… ну…

– Экскортницей? – язвительным тоном подсказала я.

– Ну да, извиняюсь за выражение. Не похожа ты. Ну что я ночных бабочек не видел, что ли? Какой-то огрызок-пранкер, наверняка, записывал свои эти тик-токи. А я купился. Для таких лохов, как я, они и стараются. Мы ж для них хлеб с маслом и икрой.

– Как же так? Какое разочарование! Я только в тренд вошла. Ты же сам сказал, что сейчас в трендах такие, как я, не похожие на представительниц древнейшей профессии. А ты меня сразу уволил. Нехорошо это, Никита, некрасиво.

– Прикольно, – хмыкнул он, но тут же спохватился и очень серьезным и виноватым тоном произнес: – Слушай, Лаурочка, у меня с юмором вообще не алё. И соображаю я туго. Честно признаюсь: лоханулся, конечно, по-крупному. Развели меня, как кролика. Понимаю, что простить тяжело. Но я искуплю вину, честное слово!

– Кровью? – деловито осведомилась я.

– Как скажешь, – покорно согласился он. – Готов загладить вину всеми доступными способами. Командуй, принцесса. Можно я буду твоим рыцарем?

Это приятно, конечно. Потому что явно было видно, что он заранее подготовился к разговору и старался произвести приятное впечатление. Ну как мог, конечно. Выражать свои эмоции словами он умел плохо. И не потому, что спортсмен. Мужчины вообще редко когда умеют говорить о чувствах, если они, конечно, не писатели, политики, адвокаты или аферисты – у этих, конечно, язык профессионально подвешен. С другой стороны, мало ли что ему еще покажется? А мы уже встречаться начнем. Я к нему привыкну. И вдруг снова развод, подушка пополам и девичья фамилия. Надо ему это обьяснить попроще как-то, чтобы понял.

– Слушай, Никита, ты, конечно, симпатичный. Признаю.

– Только не говори «но». Прошу тебя, Лаурочка! – он словно проснулся и затараторил с несвойственной ему живостью, – знаю, что сейчас будет это «но», как нокаут. Ты меня размажешь по рингу, и мне уже не встать.

В его голосе зазвучала такая мольба, что я растерялась. Мне показалось, что он сейчас расплачется. Я бы даже в это поверила, если бы не видела этого громилу с накачанными мускулами. Мне оставалось только замолчать.

– Да, я повел себя тупо, Лаурочка. Купился в легкую. Пожалуйста, прошу тебя: дай мне шанс. Только один! Ты правда мне очень понравилась. Ты такая… такая… – он замолчал.

– Какая? – спросила я.

– Не умею я в слова. Ну ёлки ж зеленые! Хорошая ты, не такая, как мои бывшие. Не намазанная, не прокуренная и не тюнингованная. В хорошем смысле, только не обижайся. Ни ботокса у тебя, ни прочих наворотов. Как учительница в школе: строгая, но добрая. Я даже оробел сначала, когда тебя дверью приложил. Чего, думаю, приглашать ее? Не согласится же! Где я, а где она? А потом сам себе сказал: «Ну стопэ морозиться, Никитос! Сейчас упустишь ее, и всё». И потому ждал тебя, пока ты у дока была.

– Ищи Васю Пупкина, а не Есенина и Пушкина, – всплыли в памяти слова подруги Светки.

А ведь она в чем-то права. Может быть, моя беда действительно в том, что я ищу сложных? А с простыми легче. Он, конечно, не Матвей. Господи, почему я о нем подумала? Он мой психотерапевт. И никаких отношений, кроме деловых, между нами нет и быть не может. Нужно ответить что-то. Никита ждет на том конце линии.

– Ну ладно, – снисходительно произнесла я. – Даю шанс загладить вину.

– Отлично! – он обрадовался, как ребенок. – Можно прямо сейчас приехать?

Я взглянула на часы.

– Нет, что ты! Уже очень поздно. Завтра приходи на занятия утром. Ты же хотел испанский учить?

– Буду раньше всех, – пообещал он. – Спокойной ночи, принцесса! – в его голосе так бурлила радость, что я невольно улыбнулась.

– Буэнос ночес, эстудьенте!

– Ээээ… – протянул он.

– Спокойной ночи, ученик! – перевела я.

Забавный он, конечно. Такой большой и сильный мужик, но при этом простодушный. И явно искренний. Конечно, радоваться рано. У меня всегда в начале отношений всё шоколадно. А потом шоколад превращается в субстанцию такого же цвета, но совершенно с другим амбре. Хотя попробовать определенно стоит.

Утром я приехала на работу. Никита уже ждал меня у входа с огромным букетом белых роз.

– Прости меня, учительница первая моя. Я – дурак. Правда. Мне очень стыдно, что поверил тупому малолетнему пранкеру с тик-током головного мозга, – Никита протянул мне букет. – Встал бы на колено, но с утра мышцу потянул в спортзале.

Этого еще не хватало! Вокруг коллеги, ученики.

– Не нужно на колено! – я поспешно схватила цветы. – Пойдем в аудиторию. Но сразу предупреждаю: поблажек в учебе не будет, так и знай.

– Нокаутируй меня, принцесса. Я заслужил. Даже закрываться не буду, – он широко раскинул руки, наклонился ко мне и подставил щеку так, чтобы мне было удобно бить.

– Физическое воздействие не мой метод, – я положила руку ему на грудь, заставляя выпрямиться.

Он вспыхнул и накрыл мою руку своей огромной лапищей. Чего это он так заалел, как красна девица? Неужели такой страстный, что и прикоснуться лишний раз нельзя? Сквозь тонкую белую футболку я почувствовала, как напряглись его железные мышцы. А его рука была горячей и какой-то до неприличия жадной.

Весь урок я ловила его внимательный взгляд. Пару раз даже ошибалась и запиналась. Никита неотрывно смотрел на меня и все время улыбался. В перерыве он пригласил меня на ужин в семь вечера. Я согласилась, совершенно позабыв о том, что сегодня у меня второй сеанс с Матвеем.

Мой ретро-гипнолог напомнил о себе сообщением на «Ватсап». Я ответила отказом, извинившись, что у меня другие планы. Матвей немедленно перезвонил. И по его тону я поняла, что он взбешен.

Глава 5. Любовь – это не мое

– Лаура, так работать невозможно! Нельзя делать большой перерыв между сеансами, особенно в начале терапии. Мы заранее договорились. И если у тебя вдруг появились другие планы, то их нужно отложить, – резким тоном заявил Матвей.

– Я просто…

– Машину не бери, – перебил он. – Приезжай на такси. Домой я тебя отвезу.

– Почему не брать машину?

Да что он себе позволяет? Разговаривает со мной таким диктаторским тоном, словно начальник.

– Потому что, возможно, ты будешь себя плохо чувствовать, так как сеанс продлится дольше. Не нужно в таком состоянии садиться за руль. А знаешь что? Не бери такси. Сам заеду за тобой в половине седьмого.

– Я не могу.

– До скольки ты работаешь, Лаура?

– До половины седьмого.

– Значит, в половину седьмого приеду. До свидания, – Матвей повесил трубку, не слушая моих возражений.

Я так и застыла с открытым ртом, держа телефон возле уха. Что же мне делать? Не скрываться же от Матвея. Хотя… Светка мне все время говорит, что нужно научиться хитрить. А у меня с этим плохо. Вот сегодня и начну.

В четверть седьмого я извинилась перед группой, что вынуждена закончить занятия немного раньше, и пообещала вернуть это время в следующий раз. Быстро схватила сумку и побежала вниз. Никита уже ждал меня.

– Добрый вечер, принцесса! – улыбнулся он.

– Добрый! – времени на любезности не было, поэтому я быстро пошла к его машине.

И в тот момент за спиной взвизгнули тормоза, и раздался голос Матвея:

– Лаура, ты ошиблась средством передвижения. Тебе сюда.

Я повернулась. Матвей вышел из машины и распахнул дверь.

Схитрила, называется. Лиса-неудачница залезла в курятник и застряла в дверях. Я подошла к Матвею.

– Спасибо, что приехал, но у меня другие планы. Сегодня никак, – прошептала я, чтобы Никита не слышал.

– У нас есть план терапии и его нужно придерживаться, – невозмутимо ответил Матвей. – Ну-ка быстро садись в машину, времени нет.

Что это еще за тон? Ну-ка быстро? Да что он себе позволяет? Я набрала воздуха в грудь, чтобы язвительно и твердо отказать. Но в этот момент мне на помощь подоспел Никита.

– Привет, док. Я смотрю: ты у меня девушку прямо из-под носа похищаешь.

– У нас сеанс, – юморной тон Матвей не поддержал.

– Понимаю, – улыбнулся Никита, – но у нас тоже планы вообще-то. Может быть, ты позволишь девушке самой решать, куда ей ехать?

– Лаура для меня не девушка, а пациентка. Поэтому и решать буду я.

– Эй, док, ну ты осади чутка, – Никита еще улыбался, но в голосе звучало явное раздражение.

– Зачем? – пожал плечами Матвей. – Ты меня уже просил осадить чутка во время твоей терапии. А я решил по-своему. И ведь хорошо получилось, правда? Помогло ведь?

Никита густо покраснел и промолчал.

– Ну вот и славно, – улыбнулся Матвей.

И у меня от этой улыбки мороз пошел по коже. В первый раз вижу, чтобы человек улыбался так, словно он сейчас укусит. Губы раздвигаются, а глаза ледяные. В них ни капли теплоты, как у всех нормальных людей, когда они улыбаются. Не мужик, а Несмеян какой-то.

– Лаура, прошу, – Матвей указал на пассажирское сиденье.

– Ладно, принцесса. Док прав: терапия важнее, – Никита склонился к моей руке, галантно поцеловал ее и осторожно усадил меня в машину Матвея.

Я в полном шоке застегнула ремень безопасности, понимая, что сейчас нужно возмутиться, возразить, но тело словно сковало в параличе. Матвей и Никита о чем-то тихо беседовали, и Матвей явно его отчитывал, судя по смущенному виду Никиты.

Моя жизнь начала всё больше и больше напоминать турецкий сериал, где триста серий ничего не происходит, все выразительно смотрят друг на друга, а потом бац – и всё катится к черту под щемящую восточную музыку.

Матвей

Этот тупой качок его раздражал. Сидел бы в своем спортзале и бился бы головой о тренажеры или лучше о боксерскую грушу.

– Он тебе не пара, – заявил Матвей, как только машина тронулась с места.

– А тебе откуда знать? – возмутилась Лаура. – Ты перешел все границы.

– Нет, мы сразу договорились, что ты меня слушаешься.

– Мы не договаривались. Это ты сам так решил, – Лаура от возмущения даже повернулась к нему всем корпусом.

– Ладно, решил, потому что я Никиту знаю, а ты нет.

– И что с ним не так, Матвей?

– Я не обсуждаю пациентов. Просто поверь на слово, Лаура.

Качок, откровенно говоря, тупым не был. Хотя Матвею очень хотелось, чтобы это было именно так.

Они познакомились, когда Никита привел к Матвею на терапию двух своих телок – назвать их девушками язык не поворачивался. Телки требовали слишком многого, хотя друг с другом знакомы не были. Но накачанные ботоксом губы у них были одинаковые. И завышенные финансовые требования к мужчинам тоже.

Никита не то, чтобы не тянул материально. Он просто устал от обеих. Обе после сеансов Матвея поехали в Тибет и на Гоа искать духовность. Никита тоже прошел курс ретро-гипноза. У него была такая же проблема, как у Лауры: он ни с кем не уживался. Не потому, что его бросали, как Лауру. Как раз наоборот: бросал женщин он сам. И очень страдал от того, что никак не мог найти ту самую, единственную. Просто потому, что не умел выбирать женщин.

Но в этот раз качок не ошибся. Такая, как Лаура, ему подойдет. По опыту Матвей знал: крайности сходятся. Недаром даже батарейки работают на противоположности плюса и минуса. Надежному и простодушному Никите попадались ветреные девицы с полуметровыми ногтями и силиконовыми запчастями. Он, как все бесхитростные люди, моментально западал на красивый фантик.

Матвей долго и терпеливо учил его, что отношения – это товар. И выбирать товар нужно не по яркой упаковке. Потому что самое дешевое всегда красивее всего завернуто. Дорогие бренды сдержанны и не нуждаются в назойливой рекламе. В женщине главное: изюминка. Маленькая, пикантная, почти незаметная.

– А мои что без изюму, док? – хмыкал Никита.

– Твои это уже полтонны халвы на один квадратный метр площади тела. Да еще и завернутой в шоколадный мармелад, – брезгливо морщился Матвей. – Ты такое есть будешь?

– Неа, – мычал Никита. – У меня от такого липа спопнется.

– Тогда и женщин таких не выбирай, – терпеливо наставлял его Матвей.

– Запомни: «олд мани», старые деньги по-английски – это стиль, где всё сдержанно, неброско и очень дорого. Женщины, знающие себе цену, не ищут внимания. Оно само к ним притягивается. Видел покойную английскую королеву? Это и есть стиль «олд мани».

– В смысле «бабулька стайл»? – не понимал Никита.

– В смысле, что чем ярче женщина, тем она дешевле.

Как выяснилось, Никита оказался прилежным учеником. Иначе ни за что не запал бы на Лауру. На «олд мани» она тянула разве что неброским стилем. Хотя Матвей подозревал, что она просто не умеет одеваться или предпочитает комфорт красоте. С умными женщинами такое часто случается. С мышками тем более.

А Лаура и есть мышка в вечных кроссовках. Даже с летним платьем она носит не кокетливые туфельки и не милые босоножки, а кроссовки. Но что-то в ней определенно есть. Что именно Матвей пока не мог ухватить. Но эта «изюминка» явно притягивала и Никиту тоже.

Возможно, это неестественная, не по возрасту, серьезность Лауры. Она почти не улыбается. А если и улыбается, то чуть растягивает губы в улыбке. Возможно, какая-то странная ее отстраненность. Словно она не здесь, не сейчас, не с тобой. Есть в ней трогательная беззащитность, этакая хрупкая ломкость и полное отсутствие напора, что в современных женщинах, несомненно, редкость. Женщины сейчас целеустремленные до агрессии, точно знающие, чего хотят, умеющие поддержать любую беседу. Лаура не то чтобы не умеет. Она словно не считает нужным это делать. Как человек, который точно знает, что никому не нравится и его мнение никому не интересно. Ничего хорошего с ним уже не случится, и поэтому он спокоен.

Матвей не раз видел таких людей. Никто из окружающих не догадывался, что у них на душе. Они ходили на работу, ели, пили, делали покупки. Но внутри себя точно знали: всё тщетно, ничего хорошего уже не случится.

С одной стороны, таких пациентов Матвей боялся больше всего. С другой, их душевное состояние было вызовом ему, как психотерапевту. Он обязан был их встряхнуть, пробудить, заставить жить, даже если пациенту уже давно не хочется.

Потому что только один человек имел право так себя вести и чувствовать: он сам. Депрессии у него не было никогда. Он просто давно знал, что все эти эмоции и чувства для него лишь пустой звук. Матвей ничего не чувствовал. Поэтому с таким интересом копался в голове у других. И никому не позволял делать это с собой. После того случая, когда один раз в жизни впустил чужого человека в свои мысли, в свою жизнь.

Матвей сжал зубы. Нет, больше он такой ошибки не допустит. Он, как бог, управлял другими, сам оставаясь беспристрастным. Трудно ли быть богом? Нет, если закрываться от молитв страждущих. Матвей там, наверху. Они внизу, в океане своих страстей. Помогать им выплыть он всегда был готов. Участвовать в заплыве – нет уж, увольте.

– Матвей, давай проясним один деликатный момент: я не позволю тебе решать за меня, с кем мне встречаться и когда, – спокойно произнесла Лаура таким отстраненным тоном, словно говорила не о себе, а о другом человеке.

Да что же такое-то? Где ее злость? Где досада, потому что свидание сорвалось и виноват в этом он, Матвей? Как робот: тихо, мерно, занудно произносит заданный алгоритмом текст. Это очень плохо. Для него совсем скверно. Деньги деньгами, наука наукой, но нельзя топить человека, который уже сам тонет.

А ведь именно за это ему и платит бешеный гонорар заказчик. Ему, заказчику, то есть, все равно. А Матвею нет. Он, прежде всего, врач. Его учили выводить людей из депрессии, а не добивать упавших. С успешными и тупыми, как девицы Никиты и прочих, у него не возникало ни малейшего чувства вины. Наоборот, Матвей чувствовал удовлетворение, что придал хоть какой-то смысл жизням этих тупых куриц, пусть и ложной духовностью. Но с Лаурой все было по-другому. Его начинала точить вина. А зубы у нее очень острые.

– Ну, укуси же меня изо всех сил! – подумал Матвей, а вслух сказал: – Это почему же? Потому что ты уже загорелась, да?

– Тебя это не касается.

Опять эта бесцветная, как моль, интонация.

– Еще как касается! – возразил Матвей. – Ты познакомилась с мужчиной, вы пару-тройку раз пообщались, после чего ты понимаешь, что влюблена. Все мысли лишь о нём – единственном. Готова даже отменить терапию, а в мечтах ты уже вышла за него замуж и живешь долго и счастливо.

– Я не влюблена, – Лаура отвернулась и прижалась лбом к стеклу.

– Но загорелась? – уточнил Матвей.

Она промолчала.

– Значит, я прав. Загорелась. И сейчас у тебя всё пойдет по старому сценарию. Ты начнешь с ним носиться, как с любимым котиком. Будешь ломать свои планы, подстраиваясь под него, потакать, уступать, боясь, что мечты твои могут не осуществиться. Хотя объективно между вами был лишь лёгкий флирт и взаимная симпатия. Но ты уже всего напридумывала, дорисовала и долепила. А вместо взаимной любви получишь лишь неоправданные ожидания. Мужчина быстро охладеет, перестанет звонить. А когда ты сама позвонишь, выяснится, что он вообще не хочет отношений с тобой. И пойдет-поедет: слёзы неразделённой любви, депрессия и вопросы: "Ну почему? Как он мог? Что за несправедливая судьба?" Я прав, Лаура?

Лаура еще сильнее вжалась в стекло, но Матвей заметил, что ее плечи дрогнули, словно она плачет. Ну наконец-то проснулись эмоции! Главное сейчас: грамотно дожать.

– Запомни, Лаура: чем больше мы хотим достигнуть цели, тем быстрее она от нас ускользает.

– Это давно известный всем закон подлости, – тихо сказала Лаура.

– А вот и нет, – не согласился Матвей. – Это известный закон Эдварда Мёрфи, гласящий: "Всё, что может пойти не так, пойдёт не так". Вроде шутливый принцип, а работает вполне серьёзно. Чтобы добиться цели нужно просто уменьшить чрезмерную драматизацию, если что-то идет не так. Никогда не думай: получится или нет? Не молись, чтобы получилось. Не зацикливайся на этом. Ты нагнетаешь чувство тревоги внутри из-за страха, что цель ускользнёт и все стремления окажутся напрасными. В результате ничего и не получается. Остается только депрессия, разочарование и нежелание жить.

– Так что мне радоваться, что ли? Праздновать, что ничего не поучается? Закатить вечеринку на тему: «Последняя соломинка сломала спину верблюду, давайте это обмоем?» – Лаура повернулась к нему, и Матвей увидел, что в ее глазах блестят слезы.

Это хорошо. Эмоции это всегда здорово. Сейчас главное: не передавить. Он мягко ответил:

– Нет, ты не поняла. Любое твое желание: мужчина, деньги, хорошая работа, даже последние «Лабутены» на распродаже исполнится с большей вероятностью, если относиться к нему без фанатизма и волнительной привязанности. Перестань гореть, Лаура. Я сегодня сорвал твое свидание с Никитой – не психуй. Скажи сама себе, что черт с ним, и так и надо. Потому что ты сама важнее всего. И твоя терапия сегодня значительнее, чем это свидание.

Матвей остановил машину возле клиники, открыл дверь со стороны Лауры и подал ей руку. Она покорно положила прохладную и узкую ладонь в его руку, и сказала:

– Знаешь, наверное, ничего не получится. Я пойду домой. Не хочу тратить твое и свое время. Можешь смеяться, но я верю в то, что венец безбрачия существует. Я его физически чувствую. Это такая черная корона, что клубится над моей головой. Может быть, всё дело в моем имени. Лаура – по-испански: увенчанная лаврами. Точно знаю, что на этом имени настоял папа. Вот только он ошибся: не тем меня увенчали.

– Это твое воображение, – улыбнулся он.

– Это моя реальность, Матвей. Сильно сомневаюсь, что твои сеансы помогут эту корону убрать. Но вьертас агва ал маар, Матвей.

– И что же это значит, Лаура?

– Не выливай воду в море, Матвей, как говорят испанцы. Не занимайся бесполезным. Ничего не выйдет. Не потому, что ты – плохой специалист. Просто, наверное, любовь – это не мое. Ну не всем же это дается. Кто-то не умеет петь, танцевать, готовить. Кому-то не дано выучить иностранные языки. А я не умею строить отношения.

Матвей растерялся. Странно услышать это именно сейчас, когда вокруг нее вьется Никита, оказывая знаки внимания. Они даже помирились после той сцены в ресторане. И Матвею не удалось изгнать этого жлоба навсегда. Он, видимо, посидел, подумал много раз ударенной башкой, шестеренки щелкнули, встали на место и качок прибежал каяться. Причем извинился явно хорошо, умело. Иначе Лаура бы и близко к нему не подошла бы. Получается, что Лаура не воспринимает Никиту всерьез? У них конфетно-букетный период, а она не верит, что всё сложится удачно? Или ее душевное состояние еще хуже, чем ему казалось? Значит, она расстроена не потому, что из-за Матвея сорвалось свидание с Никитой. А потому, что в принципе не верит в то, что ей может повезти в любви. С Никитой или без него. Матвей понял, что ошибся. Ни хрена она не загорелась от Никиты. Просто плывет по течению по привычке. Появился в жизни новый мужик, нужно пойти с ним на свидание. Убедиться, что ничего не выйдет, а она в этом уже убеждена. И после очередной неудачи спокойно закрыться в своей тихой и одинокой раковине от всего мира, как рак-отшельник. Так вот что такое венец безбрачия в ее понимании. Это не когда не везет. Это когда настолько не уверена в себе, что сама похоронила все надежды и мечты еще до того, как они родились.

– Кто тебе сказал, что отношения даются человеку просто так? Ты думаешь, что любовь падает с неба? – Матвей поднял голову вверх. – Эй, вы там, за облаками! Не трясите руками, больше просыплете. Бросьте что-нибудь стоящее, – он хотел рассмешить Лауру, но она даже не улыбнулась.

– Нет, ну понятно, что любовь нужно найти, – Лаура машинально тоже посмотрела вверх.

– Нет, не найти, – покачал головой Матвей. – Ее нужно создать, вырастить, заработать и отвоевать. Разве бывало так, что кто-то давал тебе самое дорогое просто так? Почему ты решила, что любовь просто должна быть в твоей жизни?

– Ну… не знаю… – растерялась Лаура. – Все так говорят. И потом книги, кино, музыка – ведь всё об этом.

– Ну и что? Все говорят, что мать дала тебе бесценный подарок – жизнь. Но ты ведь ее не ценишь. Не считаешь самым дорогим. Не смакуешь, как редкое вино, каждую минуту. Только понимаешь, что часики тикают, потому что так говорят другие. Ты сама этого не осознаешь. Не ощущаешь бег времени. Так же как ты не осознаешь, что такое любовь, потому что не понимаешь, каким должен быть твой мужчина. Как он выглядит? Цвет глаз? Рост? Фигура?

– Это же не кукла на заказ, – вдруг рассмеялась Лаура.

Матвей поразился, насколько смех изменил ее за одну секунду. Ёлочка, зажгись! Она загорелась теплыми искорками. От блеклой мышастости не осталось и следа. Лаура продолжала смеяться, глядя на Матвея, а он потерял мысль. Пришлось сильно растереть виски. Это всегда помогало ему сосредоточится.

– Именно что на заказ, – он с трудом вернулся в прежнее русло разговора. – Если не просишь ничего у вселенной, то она ничего и не дает. Просто тебя не замечает. Вселенная живет по принципу: отдай мне свою энергию, и получи взамен желаемое. Мечта ведь тоже энергия и для нее это пища, вода и воздух. Но вселенная – тетка туповатая, и не понимает абстрактных запросов. А ты вместо четкого желания адресованного ей, невнятно мямлишь: «Хочу любви, хочу замуж, хочу мужчину. На мне венец безбрачия». Знаешь, что такое этот венец? Это твоя пассивность. Это твоя нелюбовь. Мы все при рождении получаем огромную порцию нелюбви. Стоит только выйти на улицу, как тебя затаптывают, обгоняют, оттирают в сторону. Все они, – Матвей обвел взглядом улицу, – это нелюбовь. И из этой нелюбви нужно выкроить, вылепить любовь, и заслужить ее. Это сложная работа. Это страдание. Это… – он замолчал. – Вот скажи мне, Лаура, что такое любовь в твоем понимании?

– Ну как, – растерялась она. –Ну… когда скучаешь по человеку, если не видишь полдня, думаешь о нем, хочешь позвонить и услышать его голос.

– Это зависимость, – подытожил Матвей. – Глубокая и болезненная зависимость, без которой мы никак не можем.

– Неправда, – горячо возразила она.

– Голая и неприкрытая правда, – отрезал он. – Любовь – это острая кислородная недостаточность. При этой болезни ты постоянно таскаешь с собой кислородный баллон, потому что не можешь без него дышать. Но от болезней мы избавляемся, лечимся, активно бегая по врачам. А любовь – это единственная болезнь, которой мы мечтаем заболеть. Хотя следует признать, что некоторые мечтают вылечиться.

– А ты сам, Матвей? – она облокотилась о машину, пытливо глядя на него. – Ты так много о ней знаешь, но при этом одинок.

Он вздрогнул, как от пощечины. Да, мышка однозначно умеет удивлять.

– Я здоров, – отрезал он. – И изначально презираю эти болезненные конвульсии. Я свободен. Единственный из вас. Мне хорошо в нелюбви. Я независим. Не-за-ви-сим, – произнес он по слогам. – Потому что знаю, зачем живу и зачем страдаю.

Лаура

На втором сеансе мне было легче скользить вниз, в океан памяти. Едва войдя в лифт из воды, я почти сразу же оказалась на побережье. Кубинская бархатная ночь, влажная и терпкая, опрокинула купол неба над морем.

На побережье было весело. Красиво одетые люди танцевали и смеялись. Пахло ромом и страстью. Горели костры. В их искорках пламенели алые губы и ногти кубинок, а также гвоздики в их волосах. Еще со времен революции, которую устроил Фидель Кастро, алый маникюр и алые гвоздики стали символом новой Кубы. Алый – цвет любви и свободы.

Я прошла сквозь толпу. Возле воды, почти на лини прибоя, горел самый большой костер. И в его ярких бликах танцевал отец: молодой, красивый, загорелый. Рукава его белой рубашки были закатаны. Светлые брюки подвернуты до колен. Босые ноги утопали в песке. Отец потрясающе красиво вел в танце ту самую девушку, которую я видела на первом сеансе. Только сейчас она не была беременна. Тоненькая, звонкая, она извивалась в танце, прижимаясь к отцу. Белое марлевое платье, не доходящее до колен, билось о ее стройные ноги. Верх платья был пошит по фасону «барышня-крестьянка»: большой квадратный вырез с резинкой под грудью и небольшие рукавчики, спадающие с плеча.

Знаменитая песня кубинских патриотов «Кванта ла мейра» сменилась другой мелодией. Пару тактов спустя я узнала ее, так как часто слышала в детстве, в Москве. Она до сих пор у нас очень популярна. «Калимба де луна». Только не в версии красавчика Тони Эспозито, а в исполнении Далиды. И не на английском, а на испанском.

Отец прижал к себе девушку. Она повернулась ко мне и запела вместе с Далидой:

Солнечная калимба,

Пожалуйста, поговори со мной.

Ложь – это моя жизнь.

Верю в то, что ты говоришь.

Девушка подняла руку, протянула ее ко мне. На тонком запястье тяжело качнулись браслеты из разноцветных камушков, перышек и ракушек. Те самые знаменитые кубинские магические сувениры, которые все туристы всегда увозят домой с Острова Свободы. Отец обнял девушку, положил руку на ее затылок. Его ладонь утонула в густых каштановых волосах. Отец запрокинул ее голову и поцеловал.

Я опустила глаза. Неловкая ситуация. А как же мама? Или в этот момент времени они еще не были женаты? Быть не может! Папа уехал на Кубу через пару месяцев после свадьбы. Мама осталась в Москве. Приезжала к нему раз в несколько месяцев. Получается, что у папы был здесь роман? Нет, не верю! Отец не мог так поступить с мамой. Ну поцеловались они с этой девушкой во время танца. Некрасиво, но терпимо. Жара, музыка, романтика. Уверена, что отцу было стыдно потом перед самим собой за этот поцелуй. Иначе и быть не может.

Девушка вдруг вырвалась из его рук, подошла ко мне и громко пропела по-испански:

Солнечная калимба,

Пожалуйста, поговори со мной.

Ложь – это моя жизнь.

Верю в то, что ты говоришь.

Я отшатнулась и едва не упала. Алые блики костра зловеще плясали на ее белом платье, словно кровь. Мне стало очень страшно, и я побежала. Ноги глубоко увязали в песке. Словно Куба не хотела меня опускать.

– Ложь – это моя жизнь, верю в то, что ты говоришь, – музыка гремела в ушах, раскалывая голову.

Я упала на колени, задыхаясь от жары, горящих костров, от странного ощущения, что эта женщина очень мне знакома, хотя я никогда ее не видела до сеансов.

– Возвращайся, Лаура, – донесся из глубин моря голос Матвея. – Просыпайся! Иди на мой голос.

Я вскочила с кушетки, задыхаясь и кашляя.

– Что с тобой? – Матвей бросился к столу, схватил бутылку с водой, налил в стакан и вернулся ко мне. – Выпей!

Дрожащими губами я жадно припала к стакану.

– Там… там… был папа. Очень молодой. Не помню его таким. Только на фото видела. И… эта девушка.

– Какая? Та, что была на первом сеансе? Так девушка или женщина? Сформулируй четче, Лаура. Сколько ей лет?

– Двадцать с копейками. Двадцать пять максимум. Просто на первом сеансе она была беременна. В таком положении ее девушкой уже не назовешь. А в этот раз она была без живота. Почему всё время вижу ее? Кто она такая? Она несколько раз повторила: «Ментирас эс ми вида». И эта фраза предназначалась мне. Понимаешь, Матвей? Мне!

– Что? Какая фраза? – не понял Матвей.

– Ментирас эс ми вида. По-испански: ложь это моя жизнь.

Глава 6. Вася Пупкин для принцессы

Матвей

– У всех так, не только у тебя, – успокоил ее Матвей. – Мы лжем, нам лгут. Это жизнь. – Нет, – горячо возразила она. – Я так долго уверяла саму себя, что все можно исправить и что надежда есть. А это ложь. У меня ничего нет. Мужчины приходят и уходят. Я никому не нужна, – ее голос дрогнул. – Если завтра исчезну, то никто даже сразу не заметит.

– Так не бывает, – улыбнулся Матвей. – Ты придумываешь.

– Бывает. Моя подруга Света подумает, что я уехала на пару дней. Мама решит, что не звоню, так как занята. Я лгу себе, что не одна, но у меня ничего нет, – она вдруг уткнулась в его плечо и зарыдала.

Матвей растерялся. В его кабинете пациенты часто плакали, но не так. И не у него на плече. Есть святое правило психотерапии: всегда соблюдать дистанцию между врачом и пациентом. Лаура с легкостью сделала то, чего он не позволял никому: нарушила личные границы. Ему нужно бы встать и пересесть. Показать ей, что так нельзя. Нужно. Да. Вместо этого он медленно поднял руки и неумело обнял ее. Давно забыл, как это делается. Привык утешать словами, как и обязан поступать врач.

Она дрожала в его руках, горько всхлипывая.

– Ну всё, всё, – прошептал Матвей.

И вдруг, сам того не желая, поцеловал ее в теплую макушку. И замер от ужаса. Он не понял, как это случилось. И очень надеялся, что она не заметила. Но она почувствовала. Перестала всхлипывать и дрожать, посмотрела на него снизу вверх и благодарно улыбнулась сквозь слёзы:

– Спасибо!

Мокрые ресницы, веснушки, широко распахнутые глаза, в которых плещется благодарность. А еще губы. Матвей только сейчас заметил, что они красивой формы. До этого как-то не обращал внимание. Они так близко, словно напрашиваются на поцелуй.

– Стоп! – мысленно приказал он себе. – Еще не хватало, чтобы тебя лишили лицензии за сексуальные домогательства.

Матвей с трудом разжал руки. Мышцы словно застыли. Это простое движение далось ему нелегко. Отпускать Лауру совершенно не хотелось.

– Всегда к вашим услугам, – дежурно отшутился он и встал с кушетки от греха подальше.

– Зачем ты выдернул меня оттуда, Матвей? Мне нужно было остаться там подольше, чтобы разобраться, наконец.

– Тебе было плохо, Лаура. Нельзя так долго и глубоко погружаться в память. Нельзя! Понимаешь? Это слишком мало изучено

– Но я чувствую, что всё дело в этой девушке. Не могу передать словами, но точно знаю здесь, внутри, – она дотронулась до груди. – И отец. Он так на нее смотрел! Он никогда так не смотрел на маму.

– Отдохни пока. Полежи на кушетке. Мне нужно позвонить, – Матвей взял телефон и вышел из кабинета.

Секретарша в приемной встала из-за стола, явно хотела спросить о чем-то, но наткнулась на его взгляд, села обратно и промолчала.

Матвей вышел на улицу. Он редко испытывал ненависть к кому-либо или чему-либо, считая, что ненависть слишком сильное чувство. Им нельзя разбрасываться просто так. Желательно приберечь для самых серьезных случаев. Можно было перечесть по пальцам одной руки ситуации, которые он, действительно, ненавидел. И случай Лауры был как раз таким. Матвей ненавидел, когда его обманывали, считая простачком. И эта история захватила его с головой. Потому что, фактически, перечеркивала все его эксперименты, весь наработанный опыт. Да к черту! Он никому не позволит спустить в унитаз годы работы и свои мечты.

Матвей глубоко вдохнул пряный августовский воздух и решительно набрал номер телефона заказчика.

– Что здесь, к чертям, происходит? – прошипел Матвей, как только на другом конце линии прозвучало дежурное: «Слушаю!». – Я погружаю ее в память матери. Даю установку идти по материнскому роду вниз, в глубину. И вместо этого она видит отца.

– Разве нельзя погружаться в родовую память через отца? Какая разница через кого? – спросил заказчик.

– Не тогда, когда я контролирую процесс погружения, – отрезал Матвей. – У меня не бывает накладок. Значит, вы что-то от меня утаиваете.

– Мне все равно, чья память у нее проснулась, – огрызнулся заказчик. – Хоть Папы Римского! Я плачу вам не за это. Вы должны просто довести свою работу до конца. Как она там погружается вообще не имеет значения. Эти погружения просто предлог. Вам нужно во время гипноза внушить ей то, что необходимо мне. И как можно быстрее. У меня совсем нет времени. Оно вышло.

– Нет, мы так не договаривались. Я не шарлатан. Чтобы внушить, я должен понимать, что происходит. Иначе не смогу работать.

– Хорошо, я удвою гонорар, – попытался умаслить Матвея заказчик.

–Нет, я прекращаю сеансы, – не уступил Матвей.

– Ладно, утрою, – вздохнул заказчик.

Матвей нервно сглотнул. Сумма была гигантской. Если заказчик готов поделиться с ним такими огромными деньгами, то какова же цена вопроса? Такие астрономические суммы даже представить себе тяжело.

– Хорошо, – пообещал Матвей. – Сделаю всё как можно быстрее.

Он вернулся к Лауре. Бедная девчонка. Что ж тебе так не повезло-то? Спит, тихо всхлипывая во сне, свернувшись калачиком на его новомодной, анатомически изогнутой кушетке. И даже не знает, какие интриги плетутся вокруг нее. И какие невероятные тайны ее окружают. На их фоне венец безбрачия просто детский лепет на лужайке.

Матвей сел за стол, взял ручку, покрутил ее и бросил на пол. Да пошли они все! Он привык к тому, что большинством его пациентов кто-то манипулирует. Эта жизнь вообще вся сплошная манипуляция. Им тоже когда-то крутили, как хотели. Больше такого не будет никогда. Он должен четко понимать, что делает. Даже если за это платят хорошие бабки. Матвей нюхом чуял засаду. И как бы ни юлил заказчик, он все равно во всём разберется.

В кабинет постучали. Секретарша осторожно приоткрыла дверь.

– Матвей Андреевич, у вас сегодня еще два пациента.

– Перенесите всех на завтра, пожалуйста. Скажите, что доктор заболел, – Матвей встал из-за стола и подошел к кушетке.

– Лаура, просыпайся, – он осторожно потряс ее за плечо. – Тебе нужно домой. Я отвезу, как и обещал.

– Не хочу домой, – сонно ответила она.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Я уже отдохнула и мне нужен еще один сеанс, – она зевнула и кулаками, как ребенок, потерла глаза.

Матвей закусил губу, чтобы не улыбнуться. Сколько же в ней наивной детскости и естественности! Он ни разу не видел, чтобы взрослая женщина кулачками терла глаза. Наверное, потому что у большинства женщин глаза накрашены. А у Лауры нет. Но все равно это выглядело очень забавно.

– Нет, – мягко сказал он. – Сегодня нельзя. Это слишком большая нагрузка на психику. Давай-ка, вставай. Я спешу.

Лаура

Машина Матвея остановилась возле моего дома.

– Приехали, – он заглушил мотор.

Зачем? Выйти из машины дело пары минут. Значит, он ждет приглашения. По лицу видно, что ему не хочется уезжать. Но и мне не хочется его приглашать. Там, в его кабинете, на кушетке, я плакала у него на плече. И его вечный холод куда-то испарился буквально на пару минут. А потом всё вернулось: ледяные искорки в его глазах, морозные интонации. Нет, не выдержать мне этого сегодня. Слишком устала. Поезжай в свою Лапландию, Дедушка Мороз.

– Спокойной ночи, – я вышла из машины и бегом направилась в подъезд.

Мне всё время казалось, что Матвей сейчас меня окликнет. Поэтому от моего уставшего сердца отлегло только тогда, когда он завел мотор машины.

Возле лифта меня ждала Светка. Едва я вышла из лифта на лестничную клетку, как она схватила меня за руку и потащила по лестницам этажом вверх.

– Ты чего, Свет?

– Тихо! – она округлила глаза. – Это кто был в классной тачке? Мозгоправ? А чего он тебя домой привез? Между вами что-то было?

Когда Светка в состоянии информационного голода, отвечать нужно по-военному компактно и максимально правдиво.

– Мозгоправ. Привез, так как я устала. Между нами ничего нет, потому что он финский ледник. У него везде температура, как в Арктике, – отрапортовала я.

– А ты такой хааалодный, как айсберг в океяяяане, и все твои печалиии под темною ваааадой, – тихо проскулила Света.

– Браво! – похлопала я. – Можно мне пойти домой? Или у тебя новый формат «Интервью на лестничной клетке?»

– Да я не успела ничего сказать. Всё из-за тебя. Один мужик привез, второй ждет. Хоть разорвись!

– Что? Кто ждет?

– Вася Пупкин.

– Светка, убью тебя сейчас!

– Лаурик, вот никакой в тебе метафоричности. Садись, два! Я тебе что говорила? Чтобы ты перестала искать Есениных и Маяковских. А нашла простого и понятного Васю Пупкина. Вот этот Пупкин к тебе и пришел. Такой весь красавец! Здоровенный, спортивный, глаз горит. Иду я из магазина. А он к тебе в дверь звонит. Ну я и говорю, что, мол, нет тебя дома. А перед магазином как раз по телеку показывали «Место встречи изменить нельзя». И там, значит, водитель кричит менту: «Глеб Егорыч, стреляйте! Уйдет ведь гад! Уйдет в Сокольники!» И у меня прям вот в голове так и отложилось, что и Пупкин, гад, ведь тоже уйдет в Сокольники. Поэтому его упускать нельзя! Поэтому я выстрелила: предложила у меня подождать, потому что ты вот-вот придешь. Ну я чисто из вежливости предложила. А он внезапно согласился. Сейчас сидит с моими оболтусами, в приставку играет. Как раз сегодня утром их папаша расщедрился и подарил. Так что я тебя перехватила, чтобы всё рассказать. А сейчас домой беги, губы накрась, и я его выпущу. Вы, кстати, должны хорошо вместе смотреться: Вася Пупкин и прынцесса.

– Выпускай, – разрешила я. – Губы красить не буду.

– Тогда пусть уходит в Сокольники! – Светка решительно уперла руки в тощие бока. – Ты с лица вся сбляднула. Зеленая, как Кикимора болотная. Накрась губы, иначе мужика не отдам.

– Всё-всё! Иду красить. Выпускай его через пять минут.

– Поняла, – Светка скатилась со ступенек вниз.

Я едва успела умыться и накрасить губы, как в дверь деликатно постучали.

– Входите! Открыто! – Я быстро распустила волосы, провела по ним щеткой и снова собрала в хвост.

– Извини, я, наверное, не вовремя, – Никита прижал лапищи к груди.

– Вовремя. Все в порядке. Я просто сейчас уезжаю. Возьму вещи и поеду на дачу отца.

– Природа и чистый воздух? Это хорошо! – обрадовался он. – А можно мне с тобой? Приставать не буду. Честное слово!

Я растерялась. С одной стороны, мне хотелось побыть одной. С другой, неловко как-то ему отказывать.

– Ну ладно.

– Вот и отлично! – обрадовался он. –Тогда в магаз мотнусь. А то на природе без еды как-то гнило. А ты пока вещи возьми. Я быстро.

Хорошо, что он вспомнил про магазин. Мне это и в голову не пришло. Холодильник на даче точно пустой.

На дачу мы приехали почти в полночь.

– Ёшкин кот, как в детство вернулся! – Никита толкнул калитку, прошел по двору и остановился возле деревянных ступенек крыльца. – Хорошо-то как!

– У тебя такая же дача? – я вытащила из сумочки ключи.

– Дача, – рассмеялся он. – У меня такой дом был. Мы в нем весь год жили, прикинь? Курочки по двору ходили. Грядки за домом. Я в Рязани родился. Батя у меня рукастый вообще-то. Но в 90-е с деньгами у всех плохо было. Я как раз тогда и родился. Мать дома сидела. Нас у нее трое. Куда ей работать? Да и где? Всё же развалилось. И потом хозяйство – это ведь тоже работа. А без хозяйства своего мы бы и не выжили. Только одного меня легче убить, чем прокормить, – он хохотнул и хлопнул себя по животу. – А еще брательник у меня и сестренка. Потом я подрос, сам зарабатывать начал. Мы в Подмосковье переехали, вместе с батей отстроились. Такую домину отгрохали, что мама, не горюй!

– Интересная у тебя жизнь, – я толкнула дверь и зашла в дом.

Никита протопал за мной. Деловито положил продукты в холодильник. Пока я зажигала везде свет, он уже успел найти сковородку и начал жарить телячьи стейки.

Одновременно нарезал хлеб, сыр, зелень, помидоры, болгарский перец и огурцы.

– Зачем столько на ночь? Боже мой, куда это всё? – рассмеялась я.

– Лаурочка, ты только не обижайся, но тебе нужно хорошо кушать, – Никита ловко перевернул мясо на сковороде. – Мне кажется, что в последний раз ты ела две недели назад. Скоро придется камни тебе в карманы совать, чтобы ветром не унесло. Зима ведь близко.

Я сначала хотела обидеться, но не получилось. Он с такой теплотой смотрел на меня! Поэтому я просто поставила на стол тарелки и стаканы. И когда он положил мне на тарелку стейк со сковороды, я поняла, что очень голодная. Так что быстренько отбросила кокетство и манерность и набросилась на еду. Мясо оказалось невероятно вкусным. Никита всё подкладывал мне на тарелку то еще один стейк, то помидоры и болгарский перец, то хлеб.

– Всё-всё! – запротестовала я. – Места внутри уже нет!

– Тогда на боковую, – он решительно встал из-за стола. – Где мне лечь?

– На диване в большой комнате, – я пошла наверх за постельным бельем.

А когда спустилась обратно, Никита сидел на диване. И стало ясно, что спать здесь он не сможет. Даже сидя он занимал ровно половину дивана. Значит, придется мне уступить ему кровать, а самой устроиться здесь. Хотя кого я обманываю? Мне хотелось, чтобы кто-то просто побыл рядом. Хотелось почувствовать обычное человеческое тепло. С Никитой было как-то просто, уютно и легко.

– Принцесса, я могу и на полу устроиться. Мы привычные.

– Знаешь, Никита, этот диван очень неудобный. Даже для меня. Мы можем лечь вместе. На втором этаже в спальне кровать большая. Если ты, конечно, будешь спать на одной половине, а я на другой. Надеюсь, можно рассчитывать на твою порядочности?

– Всегда, – он встал с дивана, подошел и взял меня за руки. – Ты можешь всегда и во всем на меня положиться. Я никогда не сделаю того, что ты не хочешь, Лаурочка.

Мы легли спать. Никита сразу же повернулся ко мне спиной. Он так старался отдалиться от меня, что всё сползал на край и сползал, шурша простыней. Эдак он с кровати сверзится. Где он вообще там ёрзает? Кровать уже должна была закончиться. Нужно ему сказать, что хватит уже.

Я осторожно повернулась лицом к нему, но ничего не увидела. На нашей старенькой даче очень темно. Это в Москве даже посреди глухой зимней ночи в окна бьет свет уличных фонарей, блики ярких вывесок и огни фар проезжающих машин. А здесь лампа погасла, и всё. Кромешная тьма. Через пару минут глаза привыкли к темноте и я рассмотрела, что Никита сначала застыл на самом краю кровати, как попугай на жердочке. А потом завозился, укрываясь, и… рухнул вниз. Ой, мамочки! Как мне хохот удержать? Под одеяло срочно! Я натянула одеяло на голову и затряслась под ним, заходясь беззвучным смехом.

– Япона мать! – воскликнул Никита, встал с половичка возле кровати, поскользнулся на нем и тут же снова рухнул вниз, опрокинув тумбочку.

С нее посыпались телефон Никиты, любимый папин будильник и книги.

Я издала сдавленный писк, двумя руками зажимая рот.

– Принцесса, ты сейчас там лопнешь под одеялом. Стопэ сдерживаться. Смейся в полный голос.

Трясущимися руками я дотянулась до ночника и зажгла его. Никита стоял возле кровати голый по пояс, в одних черных боксерских трусах-шортиках, которые обтягивали его стройные бедра. На лбу наливалась багровым здоровенная шишка.

– Нужно холодное приложить, сейчас принесу лед. Там в морозилке должен быть, – я откинула одеяло, чтобы встать.

– Не нужно, я же привычный! Просто это… думал, что если поближе к середине лягу, то типа как не домогнусь до тебя. Ну и сдвинулся на самый край. И там залип, как летучая мыша, чуть ли не вниз головой, – он приподнялся на носки, выпучил глаза, растопырил пальцы и скрючил их, изображая летучую мышь.

Я не выдержала, откинулась на подушку и захохотала во весь голос.

– О! Хоть развеселил тебя. В первый раз вижу, как ты смеешься. Это еще хорошо, что у меня тушка тренированная. И падать меня научили. Был бы нормальный человек, уже бы башкой в стену вломился, как олень сохатый.

Я продолжала заходиться от смеха. Наверное, все события последнего месяца скрутились внутри меня в тугую пружину, которая росла, давила, не давая дышать. Иногда мне казалось, что сердце сейчас просто разорвется от этого всего. И вдруг Никита с такой легкостью разогнул эту пружину, разбил этот черный ком. Я даже не помню, когда в последний раз так смеялась. Глядя на меня, он тоже расхохотался.

– Ой, прости, пожалуйста! – с трудом выдавила я, всхлипывая и вытирая глаза. –И, главное, еще подумала: «А где он там елозит? Кровать вроде давно уже закончилась». И хотела сказать, чтобы ты остановился. А ты… – я снова расхохоталась и рухнула на подушки.

– А я думаю: Никитос, давай-ка ты, бро, малым ходом на краешек. А то принцесса сейчас подумает: вот же какую сволочь приютила. Втерся в доверие, нажрался мяса и полез домогаться, скотина. И так ползу себе и ползу. И думаю: ну чё? Пока полёт нормальный. И вдруг… ёшкин кот! Экипаж прощается с вами и желает счастливого полета. Вот правильно нам в школе говорили, что рожденный ползать летать не может, – он взмахнул руками, как крыльями.

– Хватит! Прошу! – взмолилась я. – Сейчас умру! Живот уже болит от смеха.

Давай ложись, только не с краю.

Он снова лег, на этот раз придвинувшись поближе ко мне. Повернулся спиной и спросил:

– Так нормально? Я тебя там не домогаюсь задним приводом?

– Нет. Всё в порядке.

Его спина была широкой и надежной. Кожа пахла сильным мужчиной. Он был похож на большого плюшевого медведя. И мне страшно захотелось прижаться к нему. Я тихонечко придвинулась и обняла его за плечи. Рук с трудом хватило. И это было так приятно!

– Мне повернуться к тебе, малыш? – его голос дрогнул от нежности и волнения.

– Нет, так лучше всего.

– Понял. Принял. Подчинился.

Эти слова донеслись откуда-то издалека, потому что я уже заснула. Так сладко и спокойно, как давно не засыпала. Только на грани яви и сна вдруг мелькнула мысль, что Матвей меня бы сейчас яро осудил за доступность. Да плевать! Любой женщине иногда нужна крепкая мужская спина. Просто для того, чтобы к ней прижаться.

Мне снилась калимба и незнакомка с Кубы, а рядом с ней была мама. И калимба звучала тоскливо и безысходно. Та девушка гуляла по берегу. Белое марлевое платье плотно обтягивало беременный живот. Мама шла за незнакомкой, а та словно не замечала ее. И вдруг из зарослей на берегу вынырнул высокий чернокожий мужчина. Два больших шрама пересекали его лицо, словно разрезая надвое.

Мужчина подошел к девушке и положил ладонь ей на живот. Громко зазвенели многочисленные браслеты на его запястье. Незнакомка вскрикнула и отшатнулась, отталкивая его руку. Он потерял равновесие и упал. А незнакомка побежала прочь, увязая в песке и одной рукой поддерживая живот. Мужчина уселся на песке и задумчиво смотрел ей вслед. Мама села рядом с ним. Ее лицо исказила такая страшная и злобная гримаса, что я закричала и проснулась.

Нежно-розовые лучи восходящего солнца заглядывали в окно. Который час? Боже, я, кажется, проспала на работу. Ужас! Я вскочила, схватила телефон и посмотрела на часы. Шесть утра. От души сразу отлегло.

Из кухни доносилось шипение яичницы. Чудесный аромат плыл по дому. Я быстро умылась и спустилась вниз.

Никита стоял у плиты, сосредоточенно глядя на яичницу. Рядом на плите кипел кофе в старенькой джезве.

– Доброе утро, принцесса! – он подошел ко мне и чмокнул в волосы. – Садись. Завтракать будем.

– Как неловко! Вообще-то я хозяйка дома и должна кормить тебя завтраком.

– С какой это радости? Всё по чесноку. Кто не платит за ночлег, тот готовит завтрак, – он поставил сковородку на стол.

– Как твой лоб? – я приподнялась на цыпочки, рассматривая шишку, которая грозно багровела у самых корней его волос.

– Жить буду, – улыбнулся он. – Я же бывший боксер. Привык по башке получать, – Никита ловко разделил яичницу-глазунью на две части, не повредив желток, и положил на тарелки.

Достал из холодильника хлеб, сыр и масло. Налил нам кофе и сел за стол.

– Очень вкусно! – аппетит, до того дремавший, внезапно проснулся.

И мои слова не были пустым комплиментом. Яичница, действительно, была очень вкусной. А кофе просто прекрасным.

– Ешь на здоровье, Лаурочка! Это ты еще мои сырники не пробовала. Вот выйдешь за меня замуж, буду каждый день тебя кормить бомбическими завтраками.

Яичница стала колом в горле. Я закашлялась и закрыла рот рукой. Никита деликатно и нежно постучал меня по спине.

– Не нервничай! Необязательно же вот так сразу жениться. Можно и подождать чутка, – он налил апельсиновый сок из картонного пакета в стакан и протянул мне.

– Угу, – я отпила большой глоток сока, чтобы протолкнуть яичницу в пищевод.

– Пару месяцев можно подождать с женитьбой, – Никита откусил кусок хлеба с маслом.

На этот раз я поперхнулась соком и с немым укором уставилась на него.

– Не, ну а чё? – промычал он с набитым ртом, – мы уже, считай, породнились. Спали вместе. И интим тоже был.

– Это когда это?

– Ну тумбочку возле кровати я головой тебе пробил. А это момент интимный.

– Даже не начинай! – взмолилась я, чувствуя, как в животе началась щекотка от смеха.

– Так, подожди. Что еще? Цветы подарил, значит, считай, Лаурочка, конфетно-букетный у нас в самом разгаре.

– Да? А конфеты? – возмутилась я.

Никита на миг перестал жевать и с досадой бросил:

– Точно! Сорян! Мой косяк. Я там в холодильник бросил пару шоколадок. Но на конфеты они, конечно, не тянут. Обещаю исправиться в ближайшее время.

Вообще-то я такие шутки на тему свадьбы сильно не люблю. Но у него это звучало как-то уютно и очень по-доброму. А еще мне понравилось, что в отличие от многих мужчин он не боится слов «поженимся» и «свадьба». Мужики такие слова даже в шутку не произносят. Наверное, боятся сглаза или порчи. Для них ведь женитьба – это настоящая порча.

Глава 7. Сбой в генах

После завтрака Никита принялся мыть посуду, а меня отправил одеваться.

– Слушай, у тебя кухонные полотенца есть? – спросил он, когда я переоделась и спустилась вниз. – Я тут случайно воды плеснул на стол. Протереть бы.

– Да, должны быть. Сейчас, – я подошла к шкафу в большой комнате.

Выбрала самое красивое и незастиранное полотенце и уже собиралась закрыть шкаф. Но старая и скрипучая дверца никак не хотела закрываться. Шкаф был набит под завязку. Я сдвинула папины вещи, уплотняя их, и вдруг увидела, что внизу между вещами застряла вешалка, а на ней что-то белеет. Опустившись на корточки, я осторожно потянула вешалку и вытащила белое марлевое платье. По спине побежали мурашки. Точно такое же платье я видела сегодня во сне.

Быть не может! Как оно сюда попало? Раньше его здесь не было. Хотя…. я так и не решилась еще убрать вещи папы из шкафа. А платье скатилось вниз. Я взяла несколько полотенец и поднялась на второй этаж, в спальню. Надела платье и подошла к зеркалу. Оно село, как влитое. Словно для меня шили. Да, определенно это оно – платье незнакомки с Кубы. Верх платья пошит в стиле «барышня-крестьянка»: большой квадратный вырез, резинка под грудью, спадающие рукава, обнажающие плечи. Внизу широкая юбка, не доходящая до колен.

В дверь постучали.

– Можно?

Ой! Совсем забыла, что Никита здесь. Я схватила полотенца и распахнула дверь.

– Вот! Извини, Никита, что сразу не принесла. Немного отвлеклась.

– Ух ты! – присвистнул он. – Тебе так идет!

– Да я просто примерила. Сейчас быстренько переоденусь и поедем.

– Не снимай, принцесса! Топчик! Самое то! – он поднял большой палец. – Ставлю лайк!

Он не уходил. Медлил, словно чего-то ждал. Повисло неловкое молчание. Но ненадолго. Мой телефон зазвонил внизу, в большой комнате. Я бросилась по ступенькам вниз. Звонила мама.

– Лорочка, – мама всегда называла меня именно так, не Лаурочка, как остальные, а Лорочка.

– Мам, Лора – это сокращение от Ларисы, мое имя Лаура, – поправляла маму я.

– А мне вообще имя Лариса больше нравится. Оно красивее и интеллигентнее. И для наших широт больше подходит. Это твой папа уперся в свое время и настоял, чтобы назвать тебя именно Лаурой, – не соглашалась мама.

Что неудивительно: если она что-то решила, то спорить с ней было бессмысленно.

– Ты давно не заезжала, котёночек. Все в порядке?

– Да, мам. Занята была. Как-то всё навалилось.

– Понимаю, детка. Сегодня папин день рождения. Я подумала: может, приедешь? Посидим, помянем. Витя, правда, из Лондона не смог вырваться. Вчера говорила с ним. Занят до невозможности. На этой стажировке его укатали, как сивку крутые горки. Но ничего. Мы узким кругом посидим. Грибы вот сегодня купила. Приготовлю твой любимый грибной жульен.

– Да не возись, мам. Я и так приеду. Без жульена.

– Ну что ты, котёнок! Мне не трудно. Кто тебя еще побалует, как не мама? Наверное, на бутербродах сидишь.

– Нет, я хорошо и правильно питаюсь, – бодро соврала я.

– Ну да, ну да, в точности, как твой отец. Он тоже на даче закрывался, ел сплошные консервы и считал это хорошей едой, – она вздохнула. – Как странно, когда живой человек превращается в воспоминания. Ладно, не буду тебя отвлекать. Ты, наверное, на работу спешишь. До вечера. Люблю тебя, детка.

– И я тебя. До вечера, мам.

Никита возился на кухне, вытирая стол. Так странно было видеть, как здоровый мужик хлопочет по-хозяйству. Всё у него получалось ловко, быстро и очень привычно. Сразу видно, что много лет этим занимается.

Как только мы сели в машину, Никита спросил:

– Какие планы на вечер?

– Еду к маме на ужин.

– Можно с тобой?

Я растерялась.

– Эээ… понимаешь, Никита, только не обижайся, сегодня день рождения моего отца. И мы хотели посидеть по-семейному.

– Понял. Принял. Осознал. Слишком рано.

Что значит слишком рано? Он что собирается знакомиться с моей семьей? К такому я не привыкла.

– Жаль, конечно, – вздохнул он. – Просто подумал, что если ты уже едешь к своим, то могли бы вместе. А на следующей неделе к моим родителям сгоняем. У мамы как раз днюха. А они с папой на своей фазенде в Подмосковье. Удобно отмечать. Никуда ездить не нужно. Шашлычок, овощи с грядки, пироги с ягодами. Мама печет – закачаешься. Ягоды, кстати, тоже свои. У них там и малина, и вишня, и крыжовник, и чего только нет!

Неужели сеансы начали работать и мой венец безбрачия тает? Никто еще не приглашал меня к родителям, да еще и так спокойно, буднично. И это после нескольких дней знакомства. Не могу сказать, что Никита – принц моей мечты. Но дело не в этом, а в том, что моя жизнь, наконец, начала меняться. Получается, что вселенная проснулась и начала реагировать на мои запросы? Ну тогда и мужчину могла послать другого. Он хороший, Никита. Очень! Но я такого не заказывала.

– Посмотрим, – осторожно ответила я.

– А чего смотреть? – хмыкнул он. – Просто поедем и всё. Вишневая наливка по семейному рецепту сама себя не попробует.

Машина остановилась на светофоре возле спортивного клуба «Кит». Думая о своем, я невольно уставилась на вывеску: ярко-синюю с забавным белым китом, из спины которого бил серебристый фонтанчик.

– Нравится эмблема? – довольно заурчал Никита.

– Красиво.

– Это мой клуб. Один из.

Только сейчас до меня дошло, что кит – это сокращение от имени Никита.

– Красиво и оригинально, – похвалила я.

– А то! Сам придумал, – Никита гордо вздернул подбородок. – Заезжай в любое время. Я здесь чуть ли не сутками торчу.

– Разве спортзалы работают по ночам?

– Это смотря какие, принцесса. У меня среди клиентов много серьезных бизнесменов. А они живут по своему расписанию. Потому и богатые. Пашут ведь круглосуточно. Вот и мои спортзалы для них всегда открыты. Хочет он мышцы размять в три часа ночи? Да не вопрос! Лишь бы платил.

Такая трудоспособность всегда вызывает уважение.

– Спасибо! Обязательно заеду.

Вечером я приехала к маме сразу после работы. Ключом дверь открывать не стала. Просто позвонила. Мама распахнула дверь, бросилась ко мне, чтобы обнять, и вдруг застыла.

– Что это на тебе? – ее бровь гневно изогнулась, не предвещая ничего хорошего. – Где ты взяла этот кошмар?

– На старой даче, в папином шкафу. Разве это не твое?

– Детка, ты издеваешься? – мама трагически заломила тонкие руки. – Я и этот ужас?

– А мне нравится, – из комнаты вышел друг семьи адвокат Генрих Страуме. – Здравствуй, моя хорошая, – он обнял меня за плечи и поцеловал в щеку. – Мариночка, знаешь, кого мне Лаура напоминает в этом платье? Наталью Орейро. Был такой сериал когда-то с ней в главной роли. Падший ангел? Дерзкий ангел?

– Дикий ангел, Генрих! – поправила его мама.

– Точно! – обрадовался он. – Ты, Лаура, его не помнишь. Маленькая была. Это из лихих 90-х. Там актриса Наталья Орейро на заставке в титрах танцевала в таком белом марлевом платье. И пела: камбио долор пор либертад, – он вдруг потешно вскинул бедро, придерживая его рукой, словно невидимое платье, – та –та- та –та что там дальше черт их знает этих испанцев? – пропел он на одном дыхании.

– Ну вот! Я же и говорю, что это дремучий кошмар, а не платье, – мама бросила на Генриха испепеляющий взгляд и добавила: – Не думаю, что сегодня есть повод для веселья и песен.

– Прощу прощения! – спохватился Генрих. – Это было бестактно, – но в его глазах плескался смех.

Он быстро ретировался в комнату.

Папа Генриха на дух не выносил, хотя адвокат и считался другом семьи. Но был скорее маминым другом, чем папиным. Отец даже по имени его не называл. Всегда спрашивал у мамы: «А где наш скользкий юридический господин?»

– Лорочка, у тебя здесь есть вещи. Иди, котёнок, в свою комнату и переоденься, пожалуйста, – бросила мама по дороге в кухню.

Начинается! Вот так всегда: платье переодень, прическу измени, работу найди другую и вообще следуй маминым указаниям. Папа всегда подшучивал над этой ее манерой всех поучать, критиковать и исправлять этот несовершенный мир. Бывало, едем по Москве в папиной машине: я, мама, Витька и папа за рулем. Проезжаем по какой-нибудь улице. Мама смотрит на отреставрированное или только что построенное здание, и брезгливо морщит нос:

– Какая безвкусица!

– Ужас! – тут же подхватывает папа, подмигнув нам с Витей. – Придется идти к мэру и просить снести. А поделом: нечего строить, не посоветовавшись с людьми, у которых тонкий вкус.

– А вот и не смешно! – не уступает мама. – Давно нужно было везде, где только можно, ввести должность эксперта по эстетике.

– И эту должность, конечно, займешь ты, – улыбается папа.

– А ты, Саша, знаешь кандидата, который лучше подходит? – вкрадчиво спрашивает мама, а в ее глазах уже пляшут огненные искры и бровь гневно заламывается вверх.

– Что ты, Мариночка! – притворно пугается папа. – Как можно с нашим суконным рылом да в калашный ряд?

Теперь и осадить ее некому. Генрих точно такой же сноб, как и мама. Всех считает ниже себя. А Вите всё равно. Мне с мамой не справиться. Лучше промолчать и тихо сделать по-своему.

– Мам, сил нет, устала сильно, – я присела на скамейку в прихожей, сняла кроссовки и надела тапочки.

Паркетные полы, очень дорогие и из экзотического дерева, были одним из главных пунктиков мамы. Если на них появлялась одна пылинка, мама немедленно звонила уборщице, которая приходила два раза в неделю, и грозно отчитывала ее. Даже если пугливая и очень старательная уборщица – гостья из братской среднеазиатской страны – не была виновата.

– Усталость – это не повод садиться за стол в обносках, – крикнула мама из кухни.

– Девочки, не ссорьтесь, – вмешался в спор Генрих. – Давайте ужинать. Умираю от голода!

После ужина мы с мамой пошли мыть посуду. Я рассказала ей про Никиту. Просто захотелось поделиться.

– Он тебе не подходит, – заявила мама, загружая тарелки в посудомоечную машину. – Очередной попрыгунчик.

Так она называла всех моих мужчин.

– Между нами ничего нет. Только познакомились. Откуда ты знаешь? Он, между прочим, хотел с моей семьей познакомиться, – я подала маме очередную тарелку.

– Еще хуже! Сразу его пошли, котёнок. Пока не стало больно. Он тебе не подходит.

– А кто мне подходит? Вот ты меня к ведьме посылала снять венец безбрачия, а теперь, когда кто-то появился, недовольна.

– Красиво ухаживать – не значит жениться. И потом, судя по твоим рассказам, он простоват. Я – мать и лучше понимаю, что тебе нужно, – она обняла меня. – Господи, да сними ты это уродство! Кто сейчас носит марлевые платья? То, что твой кавалер – пролетарий, еще не значит, что ты должна опуститься до его уровня.

– Почему уродство, мам? Это классика. Сейчас вообще винтаж в моде. Я нашла его в шкафу на даче. Думала, что твое.

– Не дай бог! – мама в ужасе замахала руками. – Не знаю, как оно туда попало. Я такое жлобство никогда не носила. Это пошлость! Их даже в 80-е и 90-е носили сплошные дурочки. Посмотри: этот приспущенный с плеча рукав, – мама ухватила меня за рукавчик, который сполз с плеча, и вернула его на место. – Якобы оно само сползло, это дешевый шик. С одной стороны ты хочешь соблазнить мужчину, с другой, вся такая невинная.

– Ну и что в этом такого?

– Развратная невинность латиноамериканских трущоб и колхозных дискотек, – нахмурилась мама.

Латиноамериканские трущобы! То ей Куба не угодила. Теперь уже вся Латинская Америка в целом. Вместе с сельской местностью. Папа терпеть не мог этот снобизм И я унаследовала это от него. Мама же, как дочь московского генерала, вообще не воспринимала всё, что за МКАДом.

– На таких девках обычно клейма ставить негде. Фу! – она презрительно сморщила нос.

Мама взяла стакан с недопитым вишневым соком, резко повернулась к раковине, чтобы поставить его туда, и якобы случайно пролила сок на платье.

– Ну вот! – с притворной досадой она всплеснула руками. – Я так и знала!

Интересно, что она знала, если сама испортила платье?

– Котёнок, снимай, постираю. У тебя здесь есть вещи. Надень что-нибудь.

Когда-то мамины уловки срабатывали. Лет до пятнадцати примерно. Но теперь принципиально это платье не сниму. Потому что устала от ее невыносимо властной натуры. Я взяла солонку, насыпала на пятна соли. Подождала пару минут, подошла к раковине и замыла пятна. Они исчезли без следа. Хорошо, что сейчас соки делают из химической дряни. Был бы натуральный, пятно точно бы осталось.

– Мама, я поеду домой. Очень устала и хочу спать.

– Ложись здесь.

– Нет, спасибо. От тебя до работы добираться неудобно. Особенно по утренним пробкам.

– Ну что ты куксишься? – мама обняла меня за плечи. – Я же переживаю за тебя! – она погладила меня по голове. – Иди сюда, дурочка! – она прижала меня к груди. – Такая большая, а губы надула, как маленькая.

– Не надула.

– Еще как надула! Вот и в детстве всегда так делала: глазками сверкнешь, губы надуешь и в уголок – шмыг! Как мышка. И сразу закрываешься от всех. Слова потом не вытянешь, глупенькая моя! – она поцеловала меня в щеку.

И мне так хорошо стало! Она не злая, она просто нервная. Всегда так было: накричит, а потом сама же пугается и сразу жалеет. Характер у нее взрывной. Я в папу характером пошла. Он был флегмат. Всё в себе держал.

– Я же просто пытаюсь тебя всю жизнь приучить к стилю, чтобы ты модная была. А ты, как твой отец: ему тоже было всё равно, что носить. Но он мужик, а ты девушка, и симпатичная причем. Красавиц от природы не бывает. После тридцати красота – это большой труд и очень много денег. Поверь мне!

– Верю, – согласилась я.

А как можно не верить, если мама один из самых известных в Москве экспертов моды? К ней все знаменитые кутюрье на поклон ходят, показывают новые коллекции, умоляют поносить. Если мама в этих вещах появляется на светском мероприятии, то на следующий день вся коллекция немедленно раскупается. Мама всегда потрясающе выглядит, даже если ее поднять посреди ночи. Всё равно у нее будет идеальная прическа и гламурная пижама. У нее даже домашние тапочки на каблуках и в стразах.

– Всё? Больше не сердишься на маму? – прошептала она.

– Нет, не сержусь. Мам, я, действительно, устала и поеду уже домой. Без обид. Прошу тебя.

– Ну хорошо, детка. Поезжай. Как доберешься, скинь мне эсемес. Я буду волноваться. Слушай, а давай тебя Генрих отвезет на твоей машине. Он оттуда такси возьмет. А я буду спокойна. А то поедешь одна по вечерней Москве. Поздно уже. На дорогах столько психов!

– Мам, я доеду сама. Ну пожалуйста! Не ребенок ведь!

– Ну всё-всё! Молчу! Жульен возьмешь с собой. Завтра разогреешь, сейчас в контейнер положу, – она засуетилась, собирая мне еду в дорогу. – И фрукты возьми, витамины лишними не бывают.

Дома я первым делом бросила платье в стиралку, а потом в сушилку. После этого аккуратно растянула его на вешалке и повесила на дверцу шкафа, чтобы не помялось. Засыпая, я смотрела на платье, которое белело в темноте.

Матвей

Не спалось. Так всегда: когда хочешь лечь пораньше, накатывает бессонница. Матвей поворочался в постели и посмотрел на часы: половина одиннадцатого. В принципе, время детское. Вполне можно заявиться в гости. Он взял телефон, хотел набрать Лауру, но не решился. Бред! Что он ей скажет? Хочу видеть тебя? Хочу поговорить? Нет, говорить он точно не хочет. Лучше всего посидеть молча. Но разве можно просто молчать с пациенткой?

Можно, если пригласить ее в кино на последний сеанс. Тогда можно просто смотреть на нее украдкой. Зачем? Он не знал. Ему нужно было понаблюдать. Лаура вызывала у него интерес. В конце концов, это его пациентка. А за пациентами в его медицинской специализации как раз таки нужно наблюдать. И чем больше, тем лучше.

Он быстро оделся и решительно взял телефон. И в этот момент в дверь позвонили. Матвей посмотрел на видеокамеру. На площадке нетерпеливо переминался с ноги на ногу заказчик. Матвей повернулся и на цыпочках, аккуратно ступая, пошел в комнату. В конце концов, может он лечь спать пораньше? А вдруг его дома нет? В половине одиннадцатого это логично. Черт! Телефон! Матвей попытался было отключить звонок, но опоздал. Телефон предательски громко зазвонил.

– Матвей, я слышу, что вы там! – раздался за дверью нетерпеливый крик. – Не вздумайте изображать, что легли спать. Ваш телефон я тоже слышу. И не нужно мне потом рассказывать, что вас не было, а телефон вы просто забыли дома.

– Да, шпион из меня никакой, – прошептал Матвей, вздохнул и открыл дверь.

Она не вошла в квартиру. Она ворвалась, звонко цокая каблуками. Матвей даже посторонился, чтобы не снесла. Не женщина, а торнадо! Он всегда наводил справки обо всех своих заказчиках еще до того, как начинал работать с ними. Собирая информацию о Марине Зориной, он понимал, что с ней будет сложно. Но не думал, что настолько.

Холеная, высокая, вальяжная барыня недовольно смотрела на него, заломив бровь. Ее красивое и капризное лицо пылало гневом. По яркой внешности сразу видно было, что это бывшая модель. Одна из первых девочек Славы Зайцева. А они тогда были породистыми, не то, что сейчас. Матвей невольно засмотрелся. Хороша! Белый брючный комбинезон, перетянутый красным пояском в узкой талии, крутые бедра, ноги от шеи. Копна светлых волос, но не белых, а интеллигентно-пшеничных. Алые губы и такого же оттенка босоножки на высоких шпильках. В руках сумочка в виде арбуза, собранного из блестящих стразов. Избалованная дочь генерала сначала КГБ, а потом и ФСБ, она привыкла получать всё, что захочет.

Не дожидаясь приглашения, Марина прошла в гостиную, села в кресло, закинув одну ногу на другую, и закурила тонкую длинную сигарету.

– У меня не курят, – сухо сообщил Матвей. – Как врач говорю, что курение очень плохая привычка, особенно в состоянии стресса.

Марина встала, прошла к окну, выбросила сигарету, подошла к Матвею и заявила:

– Вы ничего не перепутали, молодой человек? Вместо того, чтобы делать свою работу, вы всё сделали наоборот. Я уж начинаю сильно жалеть, что обратилась именно к вам, а не к другому специалисту.

– Послушайте меня… – начал Матвей.

– Нет, это вы послушайте, – она ткнула наманикюренным пальцем в его грудь. –Вместо того, чтобы ходить на ваши сеансы и печалиться, Лаура познакомилась с новым парнем.

– Вам не жаль свою дочь? – не удержался Матвей.

Задавать такие вопросы было верхом непрофессионализма, но и его терпение небезгранично.

– Жаль, поэтому я и обратилась к вам. Ей не справиться с ответственностью. Она ничего не поймет и наломает дров. Уничтожит свое будущее, мое и будущее брата.

– Лаура не дурочка.

– Дело не в интеллекте, а в характере. Она такая же идеалистка, как и ее отец. А идеалисты в этом мире не выживают. Поэтому я сама дам ей все, что нужно. Но только тогда, когда она будет готова.

– И столько, сколько сочтете нужным, – язвительным тоном уточнил Матвей.

– Да. Но вас это не касается. Есть только один способ обойти наши дурацкие законы, к сожалению. Поэтому я и обратилась к вам.

Он смотрел на нее и видел своего отца. Сейчас, как никто, понимал Лауру. Отец Матвея тоже всегда знал, как лучше. И если Матвей был не согласен с генеральной линией домашней партии, то его просто отлучали от дома и божественного внимания папеньки.

Отец Матвея Андрей Ильич Князев – профессор психиатрии, преподаватель университета и кремлевский врач-психотерапевт презрительно морщился, когда слышал о работе Матвея. И сквозь зубы цедил, что сын путает науку и шаманские танцы с бубном. А еще позорит его перед уважаемыми коллегами.

У Матвея не было детей. Но он искренне не понимал, как можно так давить на своего ребенка. Как можно так не любить того, кого сам создал.

– Может, вам с ней поговорить? – предложил Матвей. – Без сеансов, игр и манипуляций. Просто объяснить. Она очень умная девушка. Она поймет.

– Не смешите меня! – саркастически ухмыльнулась Марина. – Она, к сожалению, не пошла в меня. А вы сами знаете, что такое гены. Их же ничем не перебить.

Гены. Матвей почувствовал, что у него закружилась голова от внезапной догадки. Для того, чтобы избавиться от Марины и спокойно подумать, он поспешно согласился: – Хорошо, я постараюсь как можно быстрее работать с ней.

– Нет, вы не старайтесь. Вы сделайте. В конце концов, мне вас рекомендовали, как одного из лучших специалистов по гипнозу.

– Ретро-гипнозу, – поправил ее Матвей.

– Да какая разница? – отмахнулась она. – Неужели так сложно внушить Лауре то, что нужно мне? Но вместо того, чтобы укрепить ее в мысли, что от венца безбрачия возможно избавиться только одним способом, вы сами знаете каким. Довести ее до отчаяния, дожать, именно у вас она познакомилась с каким-то гопником. Вы что сводничеством занимаетесь в свободное от медицины время?

– Это случайно получилось! – возмутился Матвей. – Он тоже мой пациент. И он…

– Я знаю. Ударил ее дверью и воспылал страстью. Какой-то дешевый водевиль! Вы должны были немедленно это всё пресечь! Объяснить ей, что знакомство случайное и это не ее судьба. Что венец безбрачия никуда не делся. А она вместо этого уже на свидания с ним бегает. Черт знает что! – Марина извлекла из сумочки изящный портсигар и достала сигарету.

Помяла ее в пальцах и под пристальным и неодобрительным взглядом Матвея бросила в сумку.

– Два года не курила. Из-за вашей некомпетентности опять сорвалась. – пожаловалась она.

– Их свидание не состоялось, – сообщил Матвей. – Я лично об этом позаботился.

– Правда? Ага, значит, вы не знаете, что они уже и на дачу съездили? Прекрасно! Я еще и должна делать вашу же работу за вас.

– Какая дача? О чем вы?

– О том, что моя дочь со мной поделилась радостью. Мол, ездили на дачу вместе с этим гопником, он ее там кормил и они вместе ночевали, естественно. Куда же он денется с подводной лодки?

Матвей замер.

– Ночевали? – уточнил он. – Просто ночевали или…

– Понятия не имею! Дочь мне сказала, что ничего не было. Но свечку там никто не держал, знаете ли.

Вот жлобяра ловкий этот Никита! Его в дверь, а он в окно. Просочился, втерся в доверие, и уже даже ночевал. А он, Матвей, раздумывал: удобно ли позвонить в такое позднее время? Лаура оказалась такой же, как и все женщины: тоже любит, когда ее берут нахрапом. Ладно, выводы сделаны. Еще посмотрим, кто кого переиграет. Жлобы стратегически мыслить не умеют. У них всё по эмоциям: захотел, наскочил, завоевал. А если не обломилось, отскочил назад, утерся рукавом и мнется в сторонке. Ничего! Один проигранный бой еще не означает проигранную войну. Нужно просто поменять тактику.

– Я свяжусь с вами, когда будут результаты, – Матвей дал ей понять, что визит окончен. – Скоро свяжусь, – добавил он, видя, что ее бровь опять возмущенно поползла вверх.

Марина пошла к двери, но на пороге обернулась:

– А вы не похожи на своего отца, – она с сожалением поцокала языком. – Гены конечно, вещь сильная, но они иногда дают сбой. Ваш отец всегда прекрасно делал свою работу.

Матвей замер. Сравнения с отцом он ненавидел еще больше, чем когда им пытались манипулировать. Отец ушел от них с мамой, когда Матвею было пятнадцать лет. Просто собрал вещи и сухо поставил перед фактом, что уходит к другой женщине.

Мать его так и не простила. Замуж больше не вышла, предпочитая одиночество. Матвею иногда казалось, что мама до сих пор любит бывшего мужа. Хотя она никогда с Матвеем об этом не говорила. И никогда их с отцом не сравнивала. Но в свое время была против выбора медицинской специализации Матвея. Сама она всю жизнь проработала хирургической медсестрой. И мечтала, чтобы сын стал хирургом. Мозгоправов она не любила в целом.

Отца Матвей видел редко. И каждый раз встреча заканчивалась ссорой. Хотя новая жена отца – Мила, тихая, ласковая и спокойная, очень хорошо относилась к Матвею и всячески старалась их помирить.

Марина насладилась его замешательством, хищно улыбнулась и елейным голосом сказала:

– Может быть, вам стоит поучиться у папы, молодой человек? – она красиво, как на подиуме, развернулась на одной ноге, и модельной походкой от бедра вышла из его квартиры.

– Да чтоб тебя, стерва! – прошептал Матвей, схватил телефон и набрал отца.

Глава 8. Обломись! Он мой!

Вторая жена отца Мила ответила на звонок.

– Извини, Матвей. Он отдыхает. А ты так давно не был у нас. Приезжай! Я сварила дивное малиновое варенье.

Отец с новой женой жили в загородном доме на Новорижском шоссе. В отличие от матери Матвея, которая умела варить только покупные пельмени, а духовку так и не освоила, но зато сутками пропадала в операционной, Мила была прекрасной домохозяйкой. Холила и лелеяла великолепный сад. Варила варенье, закрывала соленья, пекла пирожки. И всегда искренне радовалась редким визитам Матвея. Пока он выяснял отношения с отцом, Мила забивала машину Матвея банками с домашними заготовками. Отказать ей было неудобно. Детей у них с отцом не было. И она очень расстраивалась, что ее муж не ладит с единственным сыном. Как-то Матвей допустил роковую оплошность. Его мама приехала к нему домой, а он угостил ее огурцами и вареньями в исполнении Милы. Мама брезгливо поджала губы, от угощения отказалась. И после каждого визита Матвея к папе ядовитым тоном спрашивала:

– Как отец? Нормально? А как его главный маринуй?

– Маринует, – коротко отвечал Матвей и переводил тему разговора.

– Ни сна, ни отдыха измученной душе, – проворчал рядом с Милой отец. – Дай мне телефон. Здравствуй, сын. Чем обязан такой радости?

– Папа, у тебя была пациентка по имени Марина Зорина?

– Если бы ты был настоящим врачом, то знал бы, что на такие вопросы в нашей профессии отвечать неэтично.

– А ее дочь Лаура Зорина? Прошу ответить: это очень важно для меня.

– Андрей, перестань немедленно! Вы же с Нового года не общались? Разве так трудно ответить на вопрос сына? – прошептала Мила рядом с телефоном.

Отец засопел в трубку и нехотя ответил:

– Не припомню. Скорее всего, нет. А почему ты интересуешься?

– Это мои пациентки, – бодро соврал Матвей. – У меня с ними возникли сложности. Хотел с тобой посоветоваться.

– Со мной? – рассмеялся отец. – Мила, ты слышишь? Мой сын признал официальную медицину. Я, конечно, всегда готов помочь. Но учти: бить в бубен, камлать, как шаманы, глотать вилки, как граф Калиостро, и ходить в прошлое я не умею.

– Андрей! – умоляющим тоном прошептала Мила. – Прошу тебя!

– А что я сказал? – возмутился отец. – Это то, чем официально занимается мой сын. – Сначала включает пациенту музыку – барабаны, почти шаманский бубен. Потом отправляет в прошлое. А потом объясняет, что у пациента болит спина, потому что его ударили копьем триста лет тому назад. Кстати, Матвей, а что с этими… эээ … Зориными не так, что ты хотел посоветоваться? На них не женился Наполеон в прошлом? Или их на своей колеснице переехал фараон Тутанхамон? Если так, то это, скорее, к твоей матери нужно обращаться. Она работает в травматологии. Я же могу помочь только одним способом: госпитализировать их обеих в хорошую психиатрическую клинику. Вместе со всеми, кто верит в подобную ерунду.

– Андрей, господи! Ну зачем же так? Зачем? – простонала Мила.

– Спасибо, папа! Я тоже был очень рад тебя слышать. Мила, до свидания! – Матвей повесил трубку.

Лаура

Заснула я быстро. Мне снились кошмары. Не помню, какие. Но было очень страшно. Я проснулась через час. Взглянула на будильник: почти полночь. Несмотря на летнюю духоту, мне стало холодно и очень одиноко. Захотелось прижаться к кому-то. Не думать, не копаться в себе, а просто жить. Я взяла телефон. Там были сообщения по «Ватсапу» от Никиты: «Как прошел ужин? Все в порядке? Прекрасных снов, принцесса!»

Вот что мне сейчас нужно. Простой, спокойный, домашний и очень надежный Кит. Я набрала его номер. Послышались короткие гудки. Занято.

Мне захотелось подышать воздухом летней ночи. Я надела белое марлевое платье, которое приятно пахло жидким стиральным порошком, и вышла из дома. Можно сделать Никите сюрприз. Он точно обрадуется. Сам ведь сказал, что могу приехать к нему, когда захочется.

Я вышла из квартиры и нажала кнопку вызова лифта. Замок в двери Светки звонко щелкнул, и она вышла на площадку в ситцевой ночнушке.

– Ух ты! Куда вся в белом? Какое платье симпатичное! Винтажное, да? Вот сразу видно. У моей мамы такое было в глубокой молодости. Модные блогеры из молодняка когда такое видят, сразу писают кипятком от счастья, визжат и валятся в обморок. Так ты к мозгоправу? – подмигнула Светка.

– Нет, я к Никите.

– Это правильно. Вася Пупкин такой золотко. Хотя, конечно, мы еще не знаем к какой категории он относится.

–В смысле? – не поняла я.

– Слушай, ты меня своим мозгоправом довела до ручки. Я полезла в инет и тоже почитала тут по психологии малость. Чтобы разобраться, почему мне так не везет с мужиками. Ну и вычитала, короче, – Светка закатила глаза, нахмурила брови и уставилась в одну точку на стене, словно читая написанный там текст: – Чтобы получить максимальное удовольствие от секса глупая женщина ищет мужчину с большим агрегатом, а умная – мужчину со знаниями об устройстве женского организма. Потому что знания о точке джи важнее размера.

– А нельзя совместить? – поинтересовалась я.

– А может тебе еще шнурки погладить? – вопросом на вопрос ответила Света. – Вот все наши беды, Лаурик, потому что не то мы ищем. А еще…

Договорить она не успела. Из ее квартиры донесся громкий, глухой стук и отчаянные вопли близнецов:

– Отвали! Это мое! Я первый придумал!

– Нет, моё! Сам отвали!

– Господи, пошли мне сил! – вздохнула Светка. – А я ведь когда-то была такая же, как и ты: звонкая, легкая на подъем. Могла сорваться посреди ночи и пойти гулять в белом платьице. А теперь в заношенной ситцевой ночнушке охраняю спиногрызов. И по ночам читаю женские романы о счастливицах, которые бьются в страстях. Иди уже, Лаурик, оторвись там за нас обеих. А я на галеры, – она зашла в квартиру и грозно зашипела: – Чего вы орёте? Люди отдыхают. Ночь на дворе. Почему не спим, бандерлоги?

Я приехала в спортзал Никиты. Ночью забавный кит на вывеске ярко сверкал серебряным хвостом на темно-синем фоне, по которому пробегали неоновые волны. У входа меня встретил приветливый охранник. За ним через стеклянную стену спортзала были видны тренажеры. На них усердно впахивали крепкие мужики. Несмотря на позднее время, здесь было многолюдно.

– У вас есть абонемент? – спросил охранник.

– Нет, я к владельцу. Мне нужен Никита.

– Он у себя, – кивнул охранник. – Поднимитесь на второй этаж. Первая дверь налево от лифта.

Я поднялась на второй этаж и хотела постучать в дверь, но она оказалась распахнута настежь. Я замерла на пороге, не веря своим глазам. Посреди кабинета стоял Никита и обнимал высокую блондинку, одетую в ярко-розовые лосины, обтягивающие круглую и накачанную, как орех, попу, и белый топ, который буквально лопался на высокой и полной груди.

– Лаурик! – обрадовался Никита, выпустил из объятий блондинку и направился ко мне. – Какой приятный нежданчик!

Вот наглец! Козёл! Еще осмеливается ко мне обращаться! И, главное, как ни в чем не бывало, словно не обжимался с этой фитоняшкой пару секунд назад.

– Не думаю, что он приятный, – слова с трудом вырвались из моего горла.

Едва сдерживаясь, чтобы не зареветь, я бросилась назад к лифту. Вот тебе сеансы ретро-гипноза! Вот тебе запросы вселенной. Получай! Ничего в моей жизни никогда не изменится. Хоть застрелись!

– Подожди, принцесса! Ты всё не так поняла!

Я до упора вдавила кнопку вызова лифта, но двери так медленно открывались! Ну же, давайте! Я просто хочу остаться одна, чтобы спокойно пореветь!

– Ох ты ёшкин кот! Горячая какая! Прямо ураган, а не девушка! – Никита попытался взять меня за руку.

– Отпусти! – я выдернула руку из его лапищ, собрала все свои силы, чтобы выглядеть достойно, и спокойно сказала: – Ты ничего мне не должен. Между нами ничего не было. Но это всё не для меня, – я кивнула на блондинку, которая с интересом слушала, подпирая плечом дверной косяк.

И эта нахалка еще и улыбалась! Ну да, наверное, давно его окучивает. И сейчас стоит и думает: «Обломись! Он мой!». И они с Никитой точно давно спят. Потому что она выглядит совершенно спокойной.

– Лаурик, ты что… ты подумала, что она моя тёлка? Это моя сестра! – Никита снова взял меня за руку. – Я же тебе говорил, что нас у матери с отцом трое.

До меня даже не дошел сначала смысл его фазы. Я только презрительно хмыкнула и шагнула в кабину лифта.

– Ну что мне с сестрой обниматься тоже нельзя? – Никита с досадой хлопнул себя по бедрам.

– Да она в шоке сейчас. Не слышит тебя. Не видишь, что ли? – подала голос блондинка, отлепилась от косяка и в два прыжка преодолела расстояние между лифтом и кабинетом Никиты.

Она схватилась за двери лифта, которые начали уже закрываться. И пока я молча хлопала глазами, разжала двери.

– Так, следим за губами. Слезы не глотаем, глаза мне не выцарапываем. Это мой родной брат, – сказала она мне.

– Как это? – растерянно вырвалось у меня.

– Ну не похожи мы с лица, – объяснила она. – Он на папу похож, а я на маму. Слава те, господи!

– Ну да, – подтвердил Никита. – Но мы родные. Она у меня фитнес-тренером работает. Пристроил ее к себе.

– Ой, – фыркнула блондинка. – Кто еще кого пристроил! Тоже мне большой босс.

– Натаха, не начинай! – Никита прижал лапищи к груди. – У нас вон Лаурик и так в обмороке.

– Ну ладно, – блондинка шагнула в кабину лифта, осторожно подтолкнула меня к выходу. – Я лифт заберу, ладно? А вы тут между собой разбирайтесь. Несмотря на аргентинские страсти, было приятно познакомиться.

– Мне тоже, – выдавила я, понимая всю нелепость этой фразы в данной ситуации.

– Ага, – согласилась Наташа. – Ты прям всю жизнь мечтала. Я так и поняла.

Двери лифта закрылись. Никита обнял меня и прижал к груди.

– Всё в порядке, малыш? Понимаю тебя. Сам бы психанул. Но ты не думай! Я не из тех, кто сразу с двумя мутит. То есть, вот если по чесноку, то бывало, конечно. Колюсь, бросало меня из стороны в сторону. Но они были не такие, как ты. Проходные варианты. С тобой всё по-другому, шлагбаум закрыт.

Я уткнулась лицом в его широкую грудь, обтянутую белой футболкой. На краткий миг стало уютно и тепло. Как ночью на даче, когда я прижалась к его надежной спине. И вдруг я поняла, что этот уют мне не нужен. Зачем я себя обманываю? Мне сейчас хочется видеть Матвея. Красивого, холодного и очень притягательного одновременно. Ну что же меня тянет на козлов? А с другой стороны, мы все ищем понимания. Женщинам это особенно важно. Матвей меня понимает. Но не принимает.

Нет, не поддавайся. Вспомни этого козла Алекса-риэлтера. Как больно было еще несколько дней назад. А ведь он был таким же, как Матвей: красивым и холодным. Да и сейчас больно. Я ведь реально всё тогда распланировала. Уже свадьбу продумывала. И когда первого ребенка родить, а когда второго.

С Матвеем будет так же, как с Алексом: ничего хорошего. Никита – лучший вариант. Но почему в его объятиях я думаю о Матвее?

– Принцесса, а ты ведь реально завелась, а? Так психанула! Это значит, что и у тебя ко мне всё по серьезке. Просто принцессы никогда не признаются, знаю. Но ты раскололась, малыш.

Я промолчала. Не хотелось мне его расстраивать. Столько искренней радости и теплоты прозвучало в его голосе! Там более я и сама не знала, что чувствую. Какой-то винегрет в голове и в сердце.

– Принцесса, давай посидим где-нибудь? Мороженого поедим, фруктов. Или поедем в клуб и потанцуем. Только скажи, чего хочешь, всё сделаю.

– Поеду домой. Мне нужно подготовиться к завтрашним занятиям. Совсем забыла. Только сейчас вспомнила, – соврала я.

– Жаль, – расстроился Никита. – А я так обрадовался, что ты приехала! Правда, косякнули малость. Зато счет теперь: один-один. Боевая ничья. Я косякнул с тем молокососом-пранкером, ты с моей сеструхой.

Я вышла на улицу и села в свою машину. Очень хотелось позвонить Матвею. Я даже достала из сумки телефон и активировала экран. Нет, не буду. А вдруг он спит? Почти час ночи и будний день. Да и вообще что я ему скажу? Что мне хочется услышать его голос?

Бросив телефон на сиденье, я завела машину. И вдруг телефон зазвонил, на экране высветилось имя: Матвей. У меня даже руки задрожали. Я поспешно остановила машину.

– Не спишь? – спросил он. – Извини, если разбудил. Нужно было эсемеску послать.

– Всё в порядке. Не сплю.

– Можно сейчас приехать к тебе, Лаура?

– Зачем?

– Если у тебя есть силы, то давай проведем сеанс. Хочу кое-что выяснить.

– Хорошо. Сейчас скину адрес.

Я отправила ему адрес, приехала домой и села в большой комнате на диван, ожидая его. На журнальном столике лежала калимба, которую я привезла с дачи отца. Я взяла ее в руки. Мне показалось, что она еще хранит тепло ладоней папы. Как пела эта незнакомка с Кубы?

Солнечная калимба,

Пожалуйста, поговори со мной.

Ложь – это моя жизнь.

Верю в то, что ты говоришь.

Я попыталась сыграть пару нот, но калимба издала жалобное сипение, словно ее придушили. Жаль, что папа так и не научил меня играть. Я хотела положить калимбу на столик, но внезапно она вырвалась из рук и упала на пол. Деревянный корпус треснул. А из дырочки посередине выпала небольшая картонная трубочка.

Я подняла ее, развернула и обомлела. Это была маленькая и старая фотография. На ней широко улыбался счастливый отец в обнимку с той самой девушкой, которую я видела на сеансе и во сне. На обороте было написано: «Сашка Зорин и Шурка пока еще Колесникова, Гавана, 26. 12. 1990».

Сердце ухнуло вниз. Фотография была сделана ровно за год до моего рождения. Я родилась двадцать шестого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. И папа всегда шутил, что своим рождением я развалила СССР, так как официально он распался именно в этот день. Пока еще Колесникова? Папа собирался бросить маму и жениться на этой Шуре?

Весь мой привычный мир перевернулся с ног на голову. Да, я всегда понимала, что мои родители очень разные. Но крайности сходятся. Знаю много пар, где муж с женой вроде бы не очень подходят друг другу, но при этом живут долгие годы вместе и даже по-своему счастливы. А теперь получается, что у отца была другая женщина там, на Кубе, в тот момент, когда они с мамой были женаты. Папа работал на Кубе с восемьдесят девятого года. И на Кубу он уехал уже будучи женатым. Неужели мама об этом знала? Может быть, именно поэтому она так ненавидит Кубу и всё, что с ней связано? Это ужасно! Значит, папа причинил ей боль. И эту боль она до сих пор не забыла. Даже не знаю: смогла бы ли я жить с мужчиной, которого поймала на измене?

Господи, папа, что же ты наделал? Как же так можно вообще?

Матвей

Лаура встретила его в белом марлевом платьице и неизменных кроссовках. Она была взволнована, бледна и держала в дрожащих руках калимбу и старое фото.

– Ты в порядке, Лаура? На тебе лица нет.

Запинаясь от волнения, она рассказала ему о своей находке. Матвей взял фотографию и внимательно рассмотрел девушку. Да, конечно, до Марины она не дотягивала даже в прыжке. Вот ведь удивительно! Жена – такая роскошная женщина, хоть и стерва, а отец Лауры завел любовницу, да еще и ничем не примечательную.

– Извини, держу тебя в коридоре и даже не пригласила войти, – спохватилась Лаура. – Проходи, пожалуйста!

Матвей зашел в комнату и огляделся. Квартира маленькая. Большая комната вся забита книгами на испанском, английском и русском. Мебель дешевая, посреди комнаты письменный стол. На нем компьютер и стопки распечатанных листов.

– Я подумал, что можно обойтись без привычного антуража в моем кабинете. Холотропное дыхание ты освоила. А музыка у меня на телефоне, – Матвей сел на большой диван с множеством подушек. – Хочу, чтобы ты на этот раз попробовала погружение в память отца. Это сложнее. Но стоит попытаться.

– Хорошо, – согласилась она и легла на маленький диван, который стоял рядом с большим.

– Нет, здесь будет неудобно. Нужна кровать вместо моей кушетки, – Матвей встал. – Можем пройти в спальню? Или тебе неприятно?

– Всё в порядке, – Лаура встала с дивана.

Они зашли в маленькую спальню. Высокий Матвей не вписался в низкий дверной проем и ударился головой.

– Ой, больно? – Лаура прикоснулась к его волосам.

Матвей вздрогнул. Не от прикосновения, что было странно, так как он очень не любил, когда к нему прикасались. Но сейчас было даже приятно. И вздрогнул он, скорее всего, от легкого удара током. Хотя Лаура явно ничего не почувствовала.

– Нормально. Так… чиркнул едва. Волосы защитили. Ложись на кровать.

Она покорно легла поверх одеяла.

– Думай об отце, Лаура. Вспомни, как он выглядел, когда ты была маленькой. Ты помнишь себя в детстве?

– Только с пяти лет. Как раз тот момент, когда мы летели с Кубы. Самолет помню очень хорошо. Меня все время тошнило. И папа почему то злился из-за этого на маму. А до этого ничего не помню.

– Это странно, – заметил Матвей. – Большинство людей помнят себя примерно с трехлетнего возраста. Некоторые с четырех. Отрывки воспоминаний крошечные, но хоть что-то. У тебя есть детские фотографии?

– Конечно, – она открыла тумбочку возле кровати и достала большой альбом с обложкой из сильно вытертой замши.

Села рядом с Матвеем на кровать и начала медленно листать. Матвей внимательно рассматривал фотографии. И чем больше их было, тем сильнее росло его удивление. На всех снимках Лауре было пять лет и больше. А до этого ничего. Не было даже младенческих портретов, которые так любят все родители: голышом, на кровати и в полный рост. В любой семье они есть. Их делали даже в те времена, когда не было ни смартфонов, ни современных камер. Но самое главное: в альбоме не было ни единой фотографии с Кубы.

– Знаешь, я этот альбом никогда не рассматриваю, – сказала Лаура. – Могу позвонить маме. Наверняка, у нее есть мои детские фотографии до пяти лет. Но сегодня уже поздно. Она рано ложится. Здоровый образ жизни и всё такое.

– Нет, не нужно звонить. Справимся и так, – сказал Матвей.

Он положил на кровать телефон и включил музыку. Барабаны начали отбивать ритм. Лаура часто задышала, как учил Матвей. Он вытащил из кармана кулон и начал водить перед ее глазами.

– Ты видишь отца. Ты маленькая. Тебе тепло и уютно. Ты заходишь в лифт из воды и скользишь в прошлое, к отцу, – монотонно заговорил Матвей, погружая Лауру в глубокий гипноз.

Лаура

Куба. Трущобы Гаваны. Узкие улочки забиты людьми. Пахнет гнилыми фруктами и ароматическими свечами. Душно. Темно. Фонари на стенах почти не дают света. Прямо посреди улицы сидят люди на ветхих стульях. Они пьют, едят, курят. В укромных уголках целуются парочки, сладострастно охая.

Я стою перед обшарпанной дверью. Над ней вывеска: черный петух держит в клюве обручальное кольцо. Толкаю дверь и захожу внутрь. Иду по длинному коридору. Стены выкрашены в черный цвет и расписаны сияющими в темноте белыми символами. Я таких символов никогда не видела. На полу расставлены свечи, показывая мне дорогу. Захожу в комнату. В центре алтарь. Типичный алтарь сантеро – приверженца официальной религии Кубы. Я о ней много читала в испанской литературе. Любят их писатели эту тему. Сантерия – это дикая смесь католичества и языческих культов, включая вуду. Африканские рабы, завезенные на Кубу, соединили новых и старых богов. На алтаре фигурки Иисуса, Девы Марии, многочисленные африканские идолы и мертвый черный петух. Чувствую тошноту и закрываю рот рукой.

Возле алтаря бьется в припадке огромный чернокожий мужчина. Я его уже видела. Именно он напугал Шуру Колесникову там, на побережье. От него она бежала, утопая в песке. Его шрамы, разрезающие лицо напополам, намазаны кровью. Глаза так закатились, что видны только белки.

А рядом с алтарем стоит мама. Ее руки вытянуты вперед. На ладони лежит обручальное кольцо, с которого стекает кровь мертвого петуха.

– Помоги мне, брухо, – шепчет мама по-английски.

Брухо – это колдун по-испански. Она сошла с ума! Зачем это всё? Я подошла совсем близко к ней.

– Я помогу тебе, помогу, – шепчет чернокожий колдун, извиваясь в диком танце на полу.

И в этот момент в комнату врывается отец.

Глава 9. Гайка Иисуса

Отец хватает маму и тащит к выходу. Она упирается ногами в пол и кричит. Колдун бросается к папе, отрывает маму от него и толкает отца. Несмотря на то, что колдун гораздо крупнее, папа не поддается. Качнувшись назад, он умудряется устоять на ногах, прыгает на колдуна и толкает двумя руками в грудь. Колдун падает на алтарь. Фигурки святых и идолов разлетаются в разные стороны. Отец хватает маму на руки и выносит на улицу.

– Я хочу ребенка! Слышишь, Саша? Хочу ребенка! Почему ты не понимаешь? – мама отчаянно бьется в его руках.

Отец пытается стереть кровь с обручального кольца на ее пальце.

– Нет, не смей! – мама отталкивает его руку. – Эта кровь жертвенного петуха должна сама высохнуть. И тогда ты меня не бросишь!

– Ты сошла с ума, Марина! – кричит отец.

– Уйди! – она вырывается из его рук. – Ты и твоя подстилка будете навечно прокляты! Навечно! У нее никогда не будет в жизни счастья. Свое проклятие я перенесла на нее. Потому что эта воровка украла у меня тебя и нашу дочь. Она отняла мою жизнь!

Я начала задыхаться. Издалека, из глубокой воды донесся голос Матвея:

– Возвращайся, Лаура!

Нет! Не вернусь! Родители выбежали на улицу. Я бросилась за ними и вдруг оказалась в незнакомой комнате, очень похожей на гостиничный номер. Мой дедушка, мамин папа нервно мерял комнату тяжелым генеральским шагом. Мама сидела на кровати и всхлипывала. А рядом с ней на кровати лежала… маленькая я.

В комнате был еще один человек. Высокий, молодой, но уже очень солидный мужчина в чеховских очках спокойно сидел на стуле рядом с кроватью. В руках он держал цепочку, на которой раскачивался блестящий шарик.

– Девочка моя, просто посмотри на шарик. Он красивый, тебе будет хорошо, обещаю! – уговаривала меня мама.

Я отталкивала маму и закрывала глаза.

– Доктор, сделайте же что-нибудь! – в отчаянии воскликнула мама, протягивая руки к высокому мужчине.

– Это не мой ребенок, – сухо ответил мужчина. – Вы обязаны сами справиться с вашей дочерью.

Маленькая я злилась на маму. И очень злилась на этого мужчину. Мои глаза горели такой яростью, что вообще непонятно, откуда такие чувства могут взяться у ребенка? Тем более у меня? Я даже во взрослом состоянии на такую злость не способна.

– Лаурочка, моя красотуля, а ну-ка иди к деду, – ласково попросил дедушка и протянул мне руки.

Но я забилась в угол кровати и накрылась подушкой. И в этот момент в комнату ворвался папа.

– Я сейчас полицию вызову! Немедленно отпустите ребенка! – закричал отец. – С ума посходили, что ли? Фёдор Николаевич, – обратился папа к дедушке, – ну вы-то куда? Вы же генерал КГБ, атеист, а занимаетесь ерундой, во всем потакая Марине.

– Успокойся, Саша! – дедушка подошел к нему и перегородил дорогу к кровати. – Всё под контролем. Это врач.

– Да, я – врач! – солидный мужчина был спокоен и даже расслаблен.

Он сидел на стуле выпрямившись, нога на ногу, и на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Меня зовут Андрей Ильич Князев, я – психотерапевт и гипнолог, – он снял очки и принялся протирать их. – Ваша дочь, Александр, испытала сильный стресс. Я просто пытаюсь помочь. Ребенку не нужны такие травмирующие воспоминания. После сеанса гипноза она всё забудет. Поверьте моему опыту: так будет лучше для нее.

– Да к чёрту ваш опыт! Я сам решу, что нужно моей дочери. Отойдите от нее! – закричал папа.

– Послушай, сынок, – дедушка взял отца за локоть и отвел в угол комнаты. – Ты сам наломал дров. А я ведь тебя предупреждал: жена – она как родина, только одна. Их обеих нельзя бросать и предавать.

И в этот момент Матвей разбудил меня.

– Что происходит? Ты как? – он с беспокойством щупал мой пульс.

– Зачем ты меня вернул? Я должна была досмотреть и дослушать.

– У тебя пульс зашкаливал. Это закончилось бы инфарктом и еще чёрт знает чем. Ты вся дрожишь. Иди сюда, иди ко мне, – он раскинул руки, и я прижалась к нему.

– Всё хорошо, – шептал он, целуя мой затылок, – всё хорошо.

– Помнишь песню «Калимба де луна», Матвей? Вся твоя жизнь – это ложь. Вот что имела в виду Шура Колесникова там, на побережье, когда пела эту песню. Они что-то сделали со мной, мама и дедушка. И тот мужчина в комнате. Поэтому я не помню ничего о Кубе. Они подвергли меня гипнозу, чтобы я всё забыла. Что я должна была забыть, Матвей?

– Какой мужчина? – Матвей отстранился от меня и заглянул в глаза.

– Его звали Андрей Ильич Князев, он – психотерапевт и гипнолог.

Матвей вздрогнул и побледнел.

Матвей

Он слушал ее рассказ и не верил своим ушам. Всё приобретало другой смысл. Всё было не так, как излагала Марина, когда обратилась к нему за помощью. Одно дело убедить гламурных дамочек в том, что в прошлых жизнях они наворотили дел и теперь нужно уйти в осознанность и духовность. Другое – этот запутанный клубок, в котором был замешан его отец. Его святой папа с кристальной репутацией, который называл шаманскими плясками с бубном всю работу Матвея.

– Постой-ка, – в глазах Лауры мелькнуло озарение, – ты ведь тоже Князев. Князев Андрей Ильич случайно не…

– Мой отец.

– Тогда нам нужно к нему. Нет, сначала к маме, – решительно заявила Лаура.

– Только не к ней! – возразил Матвей.

– Почему?

– Не нужно пока ей ничего говорить.

Матвей пытался лихорадочно придумать причину, почему не стоит ехать вместе к его отцу и Марине. И впервые в жизни растерялся. Никогда он не продвигался так далеко в своих экспериментах с ретро-гипнозом. И просто не мог допустить, чтобы сейчас и здесь всё закончилось. А ведь закончится, как только Лаура узнает, что он, Матвей, причастен к этой истории. Никогда не своди вместе две стены – этот принцип Матвей освоил давно и всегда ему следовал.

А еще он внезапно понял, что не может отпустить Лауру из своей жизни. Просто не может, и всё. Впервые в жизни он повстречал женщину столь далекую от манипуляций. Все женщины с детства учатся манипулировать мужчинами. И мужчинам это нравится, хотя они и не признаются. В этой жизни так: или ты манипулируешь, или тобой. Третьего не дано. Лаура даже не пыталась. И этим подкупила Матвея. Может быть, в этом и заключается ее проклятие? Скорее всего, да. Для женщины неумение вертеть мужчиной – это беда. Это провал и венец безбрачия.

Эмоции и любовь в сегодняшней жизни – это прокачка навыков и технологий.

Мы скрываем истинных себя, показывая в соцсетях фальшивки. Так было всегда. Но раньше скрывать было сложнее. В начале отношений мы не вываливали на партнера минусы, показывая только плюсы. Но только в наше время это стало манипуляцией ради манипуляции и игрой ради игры. Раньше у этого были материальные цели: деньги, власть. Сегодня цель: лишь потешить наш эгоизм и чувство собственной значимости. Мы все не стали теми, кем хотели. У нас у всех есть неудачный опыт отношений. Поэтому мы играем и манипулируем, чтобы доказать себе, что мы чего-то стоим

Курсы пикапа для мужчин, курсы по управлению мужчинами для женщин. Борьба полов вооружилась технологиями, и даже нейросети мы используем для власти над противоположным полом, чтобы научиться любить. Мы больше не хотим совершать фатальных ошибок, как наши предки, которые умирали из-за любви. Мы слишком много вложили в свою жизнь, поэтому боимся ошибиться. Мы учимся на симуляторах любви, чтобы найти одного-единственного партнера. Как учатся водить машину на симуляторах вождения

У Лауры нет никаких симуляторов отношений. Она такая, какая есть. Видимо Никита, который устал от расчетливых телок, тоже это почуял. Вряд ли он мог это сформулировать, но чисто подсознательно потянулся к ней.

Матвей слишком хорошо знал, что такое женская манипуляция. Один раз это уже разрушило его жизнь. На последнем курсе мединститута он влюбился. Ольга терпеть не могла медицину и училась на экономическом. Они переспали. Ольга забеременела. Ольга очень его любила. Во всяком случае, так она говорила Матвею. Но как раз в тот период ее отец – влиятельный чиновник – выбил ей стажировку за границей. Нужно было ехать. Перспектива была блестящей: остаться в Европе навсегда, как Ольга всегда и мечтала.

И втайне от Матвея она сделала аборт. Потому что ребенок мог разрушить ее идеальную жизнь. Она с такой легкостью отказалась сразу от двоих: и от Матвея, и от ребенка!

Она даже два раза не думала. И тогда Матвей понял, что все ее чувства были просто манипуляцией. Как будущий психотерапевт он еще до ее беременности понимал, что она манипулирует, и даже позволял ей это. Ему нравилось, как она придумывает разные способы власти над ним. Он считал, что таким образом Ольга пытается навсегда привязать его к себе. И ему льстило, что красавица и умница из хорошей семьи так боится его потерять.

Но розовые очки сломались в тот момент, когда Ольга вышла из абортария. Спокойно, буднично и очень деловито она объяснила ему, что сделала это для них двоих. Сохранила им свободу и блестящие карьерные возможности.

– Какие возможности? О чем ты, Оля? Это был наш ребенок! Часть тебя и меня, –кричал Матвей. – Ты даже в известность меня не поставила. Даже не посоветовалась.

– Ну я бы не назвала это ребенком, – пожала плечами она. – Там же червячок. Срок очень маленький. У нас с тобой, Матвей, всё наоборот: обычно женщины так реагируют, как ты. А мужчины так, как я. Не ожидала от тебя такой эмоциональности. И это вместо того, чтобы меня благодарить. Мне ведь тяжелее, чем тебе. А я спасла нас обоих.

– Спасла? – Матвей не поверил своим ушам. – От чего?

– От рутины, Матвей, от бессонных ночей, когда нужно сдавать выпускные экзамены, а малыш не дает ни спать, ни заниматься. От невозможности искать работу, потому что на руках кроха. От всего того отвратительного быта, который настигает пару, когда рождается ребенок. Мы еще слишком молоды для этого всего. Мог бы и спасибо сказать за то, что я подарила тебе возможность выбора, – добавила она с обидой.

– Просто уйди, Оля, – прошептал Матвей, закрывая глаза.

Вот чем он был для нее: рутиной, бытом, который может помешать наслаждаться праздником жизни. Разве его и ребенка можно сравнить с Европой? А сколько было страстных слов и клятв! Сколько сцен ревности она закатывала ему! Впервые в жизни ему захотелось ударить женщину.

Вместо этого непьющий Матвей купил бутылку водки и всю ночь шатался по Москве. Кто-то бил его, кого-то бил он сам. Утром открыл глаза в собственной постели. Рядом плакала мама, которая не пошла на работу. Всё лицо Матвея было разбито. Вся жизнь разлетелась на осколки. С тех пор он не пил и решил, что ему никто не нужен. Больше никогда никто не будет им вертеть. Он сможет управлять всеми. Им самим никто.

Многие женщины после этого пытались им манипулировать. Но только не Лаура.

И по жестокой иронии судьбы он сам сейчас поступал с ней так же: врал и манипулировал. После той истории с Ольгой он решил, что никогда не поступит так ни с кем. Но возможно ли вообще не врать? Нет, решительно невозможно. Матвей ненавидел ложь. Пациентам он не лгал. Просто недоговаривал правду. Всех остальных держал на большом расстоянии.

Никого не впускал в сердце и чувства. Ему это было не нужно. До сегодняшнего дня. Пока Лаура не прижалась к нему. Пока его не ударило током при ее прикосновении. Физически ударило. Пока он не понял, что она такая же, как и он. И впервые задумался: а может, и на нем лежит проклятье? Подобное притягивает подобное. Может быть, вселенная поэтому свела их вместе? Никого у них нет. Семья хуже чужих людей. Двое на пронзительном ветру одиночества.

Вся жизнь Матвея тоже была ложью. Он изображал, что всё хорошо. Он врал себе, что пустая квартира это то, что нужно. Так спокойнее. Нет никого рядом, а значит, никто не вонзит нож в спину. Всё обживается. Всё обвыкается. И даже застрявшая в тебе пуля обрастает мясом, становясь частью тебя. Главное, чтобы никто не попытался ее выдернуть через много лет.

Но Лаура вдруг наполнила его жизнь каким-то особым смыслом. Странным ощущением, которому он не мог дать название, но понимал, что это что-то очень дорогое и важное. И нужно вцепиться в это важное и странное. Вцепиться и никуда не отпускать. А название потом само придет. Мозг подтянется за чувствами. Матвей вдруг почувствовал, как шевельнулась та самая застрявшая внутри пуля. Шевельнулась и двинулась вверх, к сердцу.

– Доверься мне, Лаура, – мягко сказал Матвей. – В конце концов, это я виноват в том хаосе, в который превратилась твоя жизнь.

– Ты-то здесь при чем, Матвей? Я сама пришла к тебе на сеансы.

Матвей подавил острое желание рассказать ей всё. Нет, не сейчас. Ей и так тяжело.

– На моих сеансах выяснились все эти подробности. Как врач я чувствую ответственность. И если твоя мама тебе не рассказала до сих пор, значит, есть очень веская причина.

– Я хочу всё узнать. Сейчас же! – всхлипнула она.

– Ни в коем случае, – возразил Матвей. – Ты всё испортишь. Тебе будут врать, как обычно. И мы никогда не узнаем правду. Доверься мне, слышишь? – он взял ее за плечи и заглянул в глаза. – Мы всё узнаем вместе и в своё время. Главное: действовать очень осторожно. А сейчас тебе нужно поспать. Я дам тебе снотворное. А сам пока попытаюсь через свои связи выяснить, кто такая эта Шура Колесникова, и где она сейчас.

– Не хочу спать, – всхлипнула Лаура.

– Не спорь с врачом.

Он достал из кармана упаковку снотворного. Как чувствовал: взял с собой. Выщелкнул таблетку, пошел на кухню, принес стакан воды. Протянул Лауре лекарство. Она подняла на него затравленный взгляд.

– Мы разберемся, вот увидишь, – через силу улыбнулся он.

– Матвей, – она осторожно дотронулась до его руки, – почему ты мне помогаешь?

Матвей вздохнул и мысленно ответил ей:

– Ты ждешь счастья, девочка. Проходят недели, месяцы, годы. А его всё нет. Я давно уже не жду. Незачем. Некого. Мне уютно в пустоте и одиночестве.

Но мне всегда интересны те, кто барахтается и ищет. В них столько жизни! Столько надежды и энергии! Им хочется раскинуть руки и крикнуть: «Мне хорошо! Я счастлив!» Потому что им кажется, что счастье вот-вот их найдет.

Но «вот-вот» ускользает, и руки бессильно опускаются. Вместе с уголками губ, которые устают улыбаться. Раньше в этот момент мне всегда становилось смешно от тщетности их попыток. Представляю, как смешно богу. Когда-то я тоже так жил: ждал счастья, радовался каждому утру. Вот-вот, еще немного и пронзительное счастье ворвется в мою жизнь. А потом я просто постарел.

Возраст – это не количество прожитых лет. Возраст – это умение радоваться мелочам и ждать чуда. Если ты разучился, то стал стариком. В двадцать пять или в тридцать – не суть. Я чувствовал себя стариком. Мне тридцать пять. Я больше ничего не ждал. И только с тобой душевная старость вдруг отступила. Что-то шевельнулось внутри. Из-под холода одиночества внезапно, как подснежник сквозь снег, проклюнулась крохотная надежда.

Она ждала ответа. И вслух Матвей произнес:

– Ты пришла ко мне за счастьем, вот мы его вместе и ищем. Я не умею лечить тело, но зато умею лечить душу.

– Но ты не умеешь лечить прошлое, – возразила она.

– Прошлое не нужно лечить, Лаура. Прошлое не там, в глубине лет. Оно здесь. Ты – это твое прошлое. В эту самую минуту ты являешься кульминацией всего, что ранее совершили для тебя и против тебя. Не ты сама, а другие. А теперь мы всё возьмём в свои руки. Мы вместе всё изменим.

Матвей дал ей снотворное, подождал, пока она заснула, и сфотографировал на телефон тот старенький снимок, на котором были запечатлены отец Лауры и его любовница. После этого встал, вышел из квартиры и сел в машину. Взял телефон, перевел на банковский счет Марины аванс, который она ему выплатила. И немедленно ей позвонил.

– Что случилось, Матвей? – сонным голосом отозвалась Марина. – Два часа ночи! Что-то срочное?

– Очень срочное, Марина. Я больше не участвую в вашей афёре. Деньги только что вернул. Проверьте банковский счет.

– Афёра? – зло усмехнулась она. – Вот как вы заговорили, молодой человек. Да я вас раздавлю! Можете прощаться с медицинской лицензией и искать работу грузчиком. Все связи подключу, но вы в профессии не останетесь.

Матвей ухмыльнулся и сбросил звонок. Приехал домой и, не раздеваясь, лег в кровать. До рассвета он просто лежал и смотрел в темноту. В восемь утра он подъехал к отцовскому дому на Новорижском шоссе и нажал кнопку звонка на воротах.

– Матвей? Какая радость! – раздался из динамика на воротах голос Милы.

– Доброе утро! – Матвей растянул губы в улыбке, глядя в глазок видеокамеры. Ворота открылись, Матвей заехал во двор. Мила выбежала из дома, кутаясь в шаль.

– А ты почему в одной футболке? По утрам холодно. Чай не Франция. Пойдем-ка в дом быстрее.

– Мне не холодно, спасибо, – Матвей склонился к ее руке и галантно поцеловал.

– Ой, кавалер! Ой! – Мила поцеловала его в лоб. – Как ты вовремя! Я как раз завтрак приготовила. Чай только налила. Горяченький еще. И сырники с пылу, с жару.

– На заре двадцать первого века, когда жизнь непосильна уму, как же нужно любить человека, чтобы взять и приехать к нему, – отец поднялся из-за стола в просторной гостиной и подошел к Матвею.

Матвей засмеялся и обнял его.

– Господи, Андрей, в кои-то веки сын приехал, а ты его встречаешь какими-то дурацкими стихами из интернета, – возмутилась Мила, наполняя тарелку горкой сырников.

– Это Вишневский, Милочка, знаменитый современный поэт, – отец похлопал Матвея по плечу.

– Ага, очень вовремя, стихи вместо завтрака. Садись, Матвей, сырнички вот горячие. Варенье бери: вишня, крыжовник, абрикос. Сама варила. Булочки еще теплые. Чаек вот.

– Спасибо большое, Мила! Столько с утра не потяну, – запротестовал было Матвей.

– Лучше ешь молча, – предостерег его отец. – Всё равно тебе ничего не поможет. Это страшная женщина. Закармливает до смерти.

– Чай пей, Андрей, – Мила метнула на мужа гневный взгляд. – И лучше абсолютно безмолвно. А то опять губу опечёшь.

Матвей полил сырники янтарным абрикосовым вареньем.

– Ты, кстати, похудел. Под глазами круги. Плохо спишь? – обеспокоенно спросил отец.

– Нет, ты просто не заметил, как я вырос, папа. Кто-то метко сказал, что взрослая жизнь – это когда круги под глазами больше круга общения.

– И то верно, – рассмеялся отец.

– Ну, сын, с чем пожаловал? – отец намазал булочку маслом.

– Так, ввожу мораторий на разговоры, – вмешалась Мила. – А то сейчас опять поругаетесь, и Матвей уедет голодный. Срок истечения моратория: когда тарелки будут пустые.

Матвей улыбнулся. Она был права. Каждая их с отцом встреча заканчивалась ссорами, и Матвей вставал из-за стола. Поэтому он поел, выпил чай, и когда Мила начала убирать посуду, вынул из кармана телефон и показал отцу фото.

Отец замер, не донеся чашку до рта. И Матвей понял, что он узнал людей на снимке.

– Александр Зорин и Шура, то есть, Александра Колесникова, – подсказал Матвей. – Куба, 90-е.

– Не знаю, – пожал плечами отец. – Не было у меня таких пациентов.

– Пап, ну хватит, – попросил Матвей. – Я же вижу, что ты их узнал.

Отец молча допил чай, с раздражением отодвинул чашку, встал и оперся руками о стол.

– Объясни мне, сын, откуда у тебя такая страсть искать неприятности на свое «это»? Хочешь разрушить свою жизнь? Хочешь остаться без медицинской лицензии? А потом прибежишь ко мне, рыдая: «Папа, помоги!»

– Разве я к тебе прибегал хоть раз? – Матвей вскочил из-за стола. – Когда это такое было?

– Не было, – подтвердил отец, – но теперь точно будет.

– Марина уже позвонила, да? – усмехнулся Матвей. – И наш великолепный профессор сразу испуганно хвостик поджал.

– Не смей со мной разговаривать в подобном тоне! – отец грохнул кулаком по столу.

– А то что? – Матвей подошел к нему. – В угол поставишь? Или карманных денег лишишь? Так ты мне с пятнадцати лет их не выдаешь. Я сам справлялся.

– А алименты твоей матери кто платил? Фрейд? И кроме алиментов тоже! Справлялся он. Как же! У тебя всё было.

– Кроме отца, – заметил Матвей.

– Неправда! Я всегда был в твоей жизни. Ты даже сам не знаешь, насколько я тебе помогал. Просто не афишируя это. Когда твоя эта девочка уехала за границу, твоя мать мне позвонила с криками: «Андрей, помоги! Сына дома нет. Он с собой что-то сделает!» Я все связи поднял. Тебя милиция всю ночь искала. Нашли с разбитой мордой, пьяного, на тротуаре дрых в обнимку с бутылкой водки. Я сам приехал, на руках тебя в машину отнес. Привез домой, раздел и спать положил. И еще и прокапал. У тебя настоящая интоксикация была. Дебил тоже! Врач называется. Непьющий человек с горла всосал литровый пузырь беленькой, да еще на голодный желудок. На тот свет мог уйти, придурок!

– Я не знал, – растерялся Матвей. – Мама ничего не говорила.

– Я ей запретил, – отрезал отец. – Чтобы ты от вины не страдал. И не чувствовал себя ничтожеством. И если мы уже об этом заговорили, то и в мед ты не совсем сам поступил. Потому что фамилия Князев волшебным образом притягивает высокие баллы на экзаменах.

– Андрей! Ну неужели нельзя один раз без ссор? – выглянула из кухни Мила.

– Выйди и закрой дверь! – заорал отец.

Мила побледнела, ее губы задрожали.

– Я сказал: закрой, – прорычал отец.

Мила перевела взгляд на Матвея, ее глаза наполнились слезами. Матвей молча приложил руки к груди, извиняясь за поведение отца. Она юркнула на кухню и закрыла дверь.

Отец сел за стол, вытащил из кармана таблетки и бросил в рот пару штук. Матвей молча налил воды из графина, что стоял на столе, и поставил перед ним стакан. Отец рванул ворот рубахи.

– Сердце? Вызвать скорую? – Матвей взял его за руку, щупая пульс.

– Здоров, как бык, – отец вырвал руку и спрятал ее в карман пиджака.

Но Матвей успел заметить, что рука дрожит.

– Не лезь в это дело, сын, – устало сказал отец. – Есть такие тайны, которые лучше не трогать. Ты напролом прешь туда, где сломаешь себе жизнь. Это как гайка Иисуса. Знаешь, что это?

– Нет, папа.

– Это единственное уязвимое место вертолета. Если эта гайка упадет, то вертолет разобьется. И тогда Иисус – единственная надежда пилота. Так вот это дело для тебя – гайка Иисуса.

– Я никогда тебя ни о чем не просил, – тихо сказал Матвей, взял стул и сел за стол рядом с отцом. – Ни единого раза. А теперь прошу: скажи мне, кто такая эта Шура Колесникова и что ты делал на Кубе в 90-е вместе с Мариной Зориной и ее отцом? Для меня это очень важно. Я всё равно узнаю рано или поздно. От тебя или не от тебя. Докопаюсь. Я же упрямый, как ты. Но если ты мне сейчас не поможешь, то я никогда больше не приеду в этот дом.

– Угрожаешь мне? – грустно улыбнулся отец. – Пугаешь тем самым пресловутым стаканом воды, который не подашь, когда буду при смерти?

– Нет, папа. Просто есть такая черта, которую нельзя переступать даже тебе.

–И кто она, эта черта в юбке? Хоть хорошенькая? – спросил отец.

– Может быть, я вас когда-нибудь познакомлю.

– А она знает, что ты ей помогаешь? Или сам, по доброй воле играешь в рыцаря, чтобы привлечь ее внимание?

– Ты это к чему, папа?

– К тому, сын, что есть такой тип психологического насилия, когда тебе помогают без спроса, потому что решили, что для тебя так будет лучше.

– Это как раз то, от чего я пытаюсь ее спасти.

– Ну хорошо, – вздохнул отец. – Эту девушку на фото я, действительно, не знаю. А вот мужчину очень даже хорошо помню. Я тогда работал в программе, которую начало курировать ещё КГБ. Тогда у нас только начинали серьезно заниматься гипнозом. Я был одним из первых. Потом Союз распался, КГБ превратилось в ФСБ, но программы не свернули. Наоборот, их щедро финансировали. Моим куратором был отец Марины Зориной. Он пообещал мне, что поможет сделать блестящую карьеру, если я помогу загипнотизировать его пятилетнюю внучку. Ее звали Лаура. Она жила на Кубе. И ее дед, отец Марины Зориной привез меня туда на один день.

– Зачем? – Матвей даже заерзал на стуле.

– У девочки был сильный стресс. Не знаю, с чем он связан. Мне было приказано сделать так, чтобы она забыла всю свою жизнь до того момента, как проснется от гипноза. Я сделал, что мог, и не задавал вопросов. Дети подвержены гипнозу сильнее, чем взрослые. С ними проще работать. Результаты всегда впечатляющие. Отец Марины был кэгэбэшником того поколения. Они тогда умели держать слово. Он помог мне сделать карьеру. Мужчина на фото – это отец Лауры, зять того кэгэбешника. Женщина мне незнакома. Правда. Я никогда в жизни не видел ее.

Глава 10. Неожиданные свидетели

Лаура

Я не спала всю ночь. Рано утром заехала к маме. Сама не знаю зачем. Мама всегда рано вставала и уже была при полном параде: накрашенная, причесанная, в роскошном шелковом пеньюаре и тапочках на тонких каблучках с опушкой и стразами.

Генрих был здесь. Он лежал на кровати в шелковой пижаме. При виде меня поспешно укрылся одеялом. Мама прикрыла дверь спальни и виновато опустила глаза. Я изобразила, что ничего не заметила. Кто я, чтобы осуждать ее? Брат на стажировке в Лондоне. Мама молодая. Ей всего пятьдесят девять. А выглядит на сорок пять.

Всю жизнь йога, диета и куча денег на уход за собой. Ведет активную светскую жизнь. Показы, вечеринки модных домов, тусовки с нужными людьми. Официально не работает, но график у нее плотный.

– Котёнок, будешь кофеек? – мама поцеловала меня в щеку.

– С удовольствием, – я села на диванчик в кухне. – Ночью плохо спала. Мне бы взбодриться.

– Почему, котёнок? – мама обеспокоенно повернулась ко мне, заправив капсулы в кофе-машину.

– Мне Куба снилась. Странно. Правда, мам? Я ведь ее совсем не помню. Интересно: почему?

– Ну ты маленькая была, когда мы уехали, – мама продолжала возиться с кофе-машиной.

Ее голос прозвучал ровно, но по напряженным плечам я поняла, что она насторожена.

Эта Шура Колесникова – ключ ко всему. Если я что-то узнаю о ней, то пойму в чем дело.

– Держи, – мама поставила передо мной чашку капучино.

Достала из холодильника хлеб грубого помола с орехами и злаками, масло, оливки и моцарелу шариками.

– Ешь давай, котёнок.

– Нет, я только кофе, мам, аппетита нет.

– А ты без аппетита, чуть-чуть, – мама забросила в соковыжималку апельсины, выдавила сок и поставила передо мной полный стакан. – Завтрак – главная трапеза. Похудела ты сильно. Не идет тебе. Я всегда за это, но не в твоем случае. Кажешься меньше ростом. Хлипкая какая-то вся. Ешь и пей, – она намазала кусок хлеба маслом, пристроила сверху сыр, положила на тарелку оливки и поставила передо мной.

Мне очень хотелось расспросить ее про Шуру. Вопрос повис на кончике языка. Но задать его я не решилась. Она все равно не скажет правду. Если бы хотела, то сказала бы, откуда платье. Ведь она его явно узнала. Зато я спросила о другом, не менее важном:

– Мам, а где мои детские фото до пяти лет? Ты мне отдала старый альбом, тот в замшевой обложке. Но часть фото осталась у тебя.

– Ты забыла, котёнок? – удивилась мама. – Я же тебе много раз говорила, что мы их потеряли.

– Разве?

– Ну, конечно, моя хорошая! Когда мы вернулись с Кубы, то этой квартиры еще не было. Мы ее позже получили. Твой дедушка нам выбил ведомственное жилье. Мы только поженились, он уехал на Кубу, а я с папой жила. Моя мама ведь очень рано умерла от рака, мне и десяти лет не было. Ну после Кубы мы-то молодые были, хотелось личной жизни. Поэтому поехали жить на дачу к моему папе, твоему дедушке. И там все вещи оставили. Потом когда переезжали в эту квартиру, тебе лет семь было. Вещи мы частями перевозили. Основное всё сразу с собой забрали, а фото оставили на даче. А потом там пожар случился. Не помнишь разве? Соседская дача вспыхнула, и огонь на нашу перекинулся. Всё сгорело, включая фото. Только тот замшевый альбом и остался. Мы его просто сразу с собой захватили. Дедушка после этого и отстраиваться не хотел, ему уже всё равно было. Новую дачу мы на том участке и построили. Это уже я всем командовала. А мой папа и носа туда не казал. Мне тех детских фотографий жалко было. Но времена-то какие были, сама подумай: ни компьютеров, ни смартфонов. Так часть памяти и пропала.

– Да уж, – согласилась я. – Смутные времена были, сложные. Даже не представляю, как вы без гаджетов справлялись. Ладно, спасибо за завтрак. Поеду на работу.

Я хотела обнять ее, а руки буквально свело судорогой. Во мне боролись два ураганных порыва: с одной стороны хотелось устроить истерику, закричать, затопать ногами, заставить ее всё рассказать. С другой, очень хотелось тепла, которое ускользало от меня. Я физически чувствовала, как уходит моя любовь к маме. Как плавится пол, а под ним земля. И страшная змеистая трещина пролегает между нами, ширится, растет и превращается в ледяную пропасть. Еще вчера я плакала о мужчинах, которые меня покидают. А сегодня понимаю, что всё это ерунда по сравнению с тем, что меня покидает мама. И нет больше защищенного тыла. Нет больше ощущения, что всё не так страшно. Ведь можно всегда рассказать маме, посоветоваться с ней. Значит, всё не так плохо. Много ли нам нужно? Нет. Всего лишь чуть-чуть тепла. Но такого, которое никогда не предаст.

По дороге на работу я едва не проехала на красный. Потому что мысли были далеко. Рохля я. Нужно было прямо спросить, в чем дело. Рассказать то, что знаю. Это ведь мама, а не чужой человек. Ну поругались бы. В первый раз, что ли? В конце концов, речь идет о моей жизни. Понимаю, что все родители хотят детям счастья. Но вот давить и заставлять всю жизнь жить так, как хочется моей маме, и называть это родительской любовью – нет уж, увольте! Не понимаю я такой любви. И к своим детям буду относиться по-другому, если они, конечно, будут.

Занятия я вела на автомате. Никита, сидя в первом ряду, всё время улыбался мне. И в этот самый момент я вдруг ясно поняла, что мне нужно. В перерыв сбегала к администрации школы и оформила отпуск за свой счет.

– Дорогие ученики, меня не будет примерно неделю. Ухожу в отпуск. Вам дадут замену, – объявила я в конце занятия.

Собрала свои вещи и вышла из класса.

– Принцесса, ты куда? – Никита догнал меня в коридоре. – Что за срочность? Случилось чего?

– Не случилось. Мне нужно на Кубу, – ответила я.

– Я с тобой.

– Нет, – мы вышли на улицу. – Послушай, Никита, у меня там срочные дела. Мне не до прогулок и прочей романтики. Не обижайся, пожалуйста.

– Ну, значит, будем без романтики. Только хардкор. Решать вопросы – это прям моё. Всю жизнь этим занимаюсь. Давай махнем вместе. Заодно и с языком попрактикуюсь. Сам закажу билеты и гостиницу. У меня там друзья еще со времен спортивной карьеры. Быстрее будет, поверь.

– Ну, хорошо, – согласилась я.

– Значит, давай так: когда выясню с билетами и гостиницей, позвоню.

– Спасибо! Буду ждать.

– Будешь меня ждать? Правда, принцесса? Прям ждать? – его лицо расплылось в широкой улыбке.

Начинается! Видимо, немой укор был написан на моем лице. Потому что Никита опомнился и начал оправдываться:

– А чё я сказал-то? Ну шутканул для разрядки атмосфэры. Всё, держу будку в серьёзе.

Я невольно улыбнулась и села в машину. Это просто удивительно, как ему удается всегда меня рассмешить, даже когда настроение на нуле.

Я поехала на дачу отца. Сама не знаю, что пыталась там найти. Просто среди вещей отца всегда успокаивалась. Едва я закрыла дверь, как в нее постучали. На пороге стояла соседка Мария Ивановна. Она и ее муж много лет живут на соседней даче. Отчество у него было редкое: Николай Поликарпович. В детстве я его не выговаривала и называла Николаем Карповичем. Он смеялся, выпучивал глаза и вытягивал губы дудочкой, становясь похож на рыбу. Иногда они с папой вместе ходили рыбачить. Мама обрабатывать рыбу категорически отказывалась. Папа возился с уловом сам. Мария Ивановна часто помогала ему.

– Ты как, деточка? – Мария Ивановна взяла меня за локоть и участливо заглянула в глаза.

– Нормально, спасибо!

– Пойдем к нам. У меня чаек, пирожки с капустой. Мне поговорить с тобой нужно. Заодно и поешь.

– Так, может, здесь поговорим? У меня тоже чай есть, – предложила я.

– Нельзя, деточка. Там мой муж нас ждет на разговор.

Мы пошли к ним. На веранде был уже накрыт стол к чаю.

– Лаурочка, – Николай Поликарпович поднялся из-за стола и обнял меня за плечи. – Жаль мне батю твоего. Хороший мужик был, правильный, умный. Но с нами, простыми людьми, нос не задирал. На равных держался.

– Пей чай, Лаурочка, и пирожки ешь, – захлопотала вокруг меня Мария Ивановна.

– А о чем поговорить-то хотели? – я надкусила ароматный и пухлый пирожок.

– Так мы с Колей сразу после похорон поговорить хотели. Только ты ничего не слышала и не понимала, – Мария Ивановна положила мне еще несколько пирожков на тарелку.

– Я тогда жене сказал: «Оставь ее! Не видишь, что девочка от горя совсем не в себе?» – подхватил Николай Поликарпович.

– Так мы чего спросить хотели: завещание-то нашлось? – Мария Ивановна подлила мне еще чаю.

– Какое завещание? – не поняла я. – Оно и не терялось. Нам его адвокат огласил.

– Да нет, – всплеснула полными руками Мария Ивановна. – Я про то завещание, что твой папа перед самой смертью написал.

– Где папа завещание написал? В больнице? – переспросила я. – Да, было завещание. Его составлял друг родителей адвокат Генрих Страуме.

– Нет, другое. Не в больнице, а здесь, на вашей даче. Я же маме твоей сказала, чтобы она знала. Дело-то важное. Папа твой ведь прямо перед смертью написал завещание. Мы откуда про это знаем? Он нас с мужем попросил подписать его, как свидетелей. Плохо ему было очень. Я хотела «скорую» вызвать. А папа твой заупрямился. Нет, и всё! Я ничего в этих юридических премудростях не смыслю. Муж тоже. Мы люди простые очень. Поэтому не поняла: а свидетели-то ему зачем? Но папа твой сказал, что по закону, если есть угроза жизни, то нужны два свидетеля, чтобы подписать завещание. Иначе оно будет считаться недействительным. Ну мы и подписали. И он нас сразу выпроводил. Мы домой пошли, а заснуть не можем. Переживаем. Николай не выдержал и в скорую позвонил. Мы оделись, на улицу вышли, к вам во двор пришли, ждем, значит, что медики скажут, – она замолчала, ее глаза наполнились слезами.

– Не успели. Эх! – ее муж с досадой стукнул ладонью по столу. – Опоздала наша скорая. Помер батя твой. Светлая ему память.

– Ничего не понимаю, – у меня даже голова разболелась и я схватилась за виски. – Папа позвонил мне за несколько минут до смерти, но ни о каком завещании не говорил.

– Может, не успел просто, бедный? – заплакала Мария Ивановна.

– Мария, ты сырость-то не разводи, – строго приказал муж. – Важный вопрос выясняем.

– Всё-всё, – Мария Ивановна вытерла глаза и высморкалась в платок.

– Не понимаю, о чем вы. Никакого второго завещания я не видела, – голова так болела, что пришлось приложить к вискам холодную чайную ложку.

– Вот и мама твоя так же ответила, – Мария Ивановна положила ладонь на мою руку. – Сначала всё выпытывала: не знаем ли мы, где оно может быть? А потом рассердилась сильно. И сказала, чтобы мы не выдумывали. Иначе плохо нам будет. А потом после похорон сразу сюда приехала с мужчиной каким-то. Солидным таким.

– Она его Генрихом называла, – уточнил Николай.

– Да, я тоже слышала, – кивнула Мария Ивановна. – Долго они здесь пробыли. Целый день почти. А до этого Марина и нос не казала сюда. Я всё время мужу говорила: «Как так-то? Мужик один на даче живет. А женушка ни приготовить, ни постирать не приезжает. Где такое видано вообще?»

– Гхм, Мария, – нервно прокашлялся Николай Поликарпович, – не лезь в чужие дела. По делу давай, по сути.

– Ну хорошо. Марина с Генрихом этим видать искали завещание. Окна открыли, день жаркий был, занавески отодвинули. А я мимо проходила. Гляжу: роются везде, прям весь дом переворачивают. Но, наверное, так и не нашли. Мама твоя, Лаурочка, очень злилась, когда в машину садилась. А потом мы с Николаем к детям уехали. Внук у нас родился. А сейчас вернулись, увидели, что ты здесь. Ну и подумали: узнаем, чего да как.

– Спасибо вам. К сожалению, ничего не знаю об этом. И за чай с пирожками спасибо! – я встала из-за стола.

Эти несколько шагов до своей калитки я прошла на негнущихся, дрожащих ногах. Что происходит? Почему папа так странно себя повел? И почему мама мне ничего не сказала? Между нами никогда не было ссор из-за денег. Я давно сама зарабатываю и ничего мне от нее не нужно. Папа при жизни мне делал дорогие подарки. Например, квартиру, в которой я живу. Пусть маленькую и старенькую, но свою и в центре Москвы. Еще отправлял меня на стажировку в Испанию и оплачивал учебу. Но от новой машины я отказалась, когда он настаивал, чтобы ее купить тоже в подарок. Сама купила старенькую. Стыдно было брать у него деньги. Хотя он не раз предлагал. Мама пыталась водить меня по бутикам и одевать в гламурные шмотки. Мне и это не было нужно.

Я даже не знаю, что написано в завещании, которое составлял Герман, когда папа лежал в больнице. Мне это никогда не было интересно. Зачем же мама со мной так?

Я зашла в дом, взяла телефон и позвонила маме. Но она разозлилась, едва дослушав мой рассказ.

– Ты что мне не доверяешь, Лаура? – слезы обиды зазвучали в ее голосе.

– Конечно, доверяю, мам. Просто поделилась с тобой тем, что узнала. И ничего не поняла.

– Да ерунду они несут какую то! – возмутилась она. – Папа бы к нотариусу пошел. Или мне сказал. Герману, в конце концов. У нас же свой семейный юрист есть. Второе завещание, написанное на даче и подписанное соседями. Зачем?

– Не знаю, поэтому и спрашиваю.

– Эти старики совсем из ума выжили, – заявила мама. – Деменция на пороге явно. Куда их дети смотрят, не понимаю. У нас есть завещание, составленное Германом, когда папа лежал в больнице. Это было за три дня до его смерти. И твой отец сам на этом настоял. Я так волновалась за него, что вообще ни о чем таком не думала. Господи, ну как можно помыслить о таких вещах, когда любимый человек фактически при смерти? – она заплакала.

– Мам, ну что ты? Ну перестань! Не плачь, пожалуйста!

– И потом, – она взяла себя в руки и в ее голосе снова прозвучало раздражение, – ты же знаешь, что написано в том самом завещание. Ты всё слышала.

– Я ничего не помню. У меня мозг отключился.

– Тогда я тебе его пришлю по электронной почте. Хотя нет, не доверяю я компьютерам. Приезжай ко мне, пожалуйста, и я дам тебе нотариально заверенную копию.

– Мам, ну зачем ты так?

– Я просто хочу, чтобы она у тебя была. А то вдруг еще кто-то что-то расскажет. Мало ли? Вокруг полно завистников. Эта клуша Мария Ивановна мне всегда завидовала. Потому что еще когда ты была маленькая, то она уже выглядела, как моя мама. А ее муж на меня откровенно засматривался. Ты уже большая, так что могу с тобой поделиться. Нет ничего хуже зависти некрасивой бабы. Так что я тебе копию дам.

– Мам, я ни за каким завещанием не заеду. Мне некогда. Работы очень много.

Она так злилась, что я не решилась сказать ей, что лечу на Кубу. Зачем? Оттуда напишу по электронке или «Ватсапу». Она и так ненавидит всё, что с этим местом связано. Да и что ей сказать? Что ищу женщину, с которой у папы явно был роман? Что я видела на сеансе мамину истерику у колдуна?

Остаток вечера я просидела на диване, глядя в темноту. Так и заснула, не раздеваясь, укрывшись пледом. Утром мне позвонил Никита и сообщил, что билеты куплены, гостиница заказана, и можно вылететь сегодня вечером. Я помчалась домой собирать чемодан.

Распахнув шкаф, я застыла перед ним, соображая, что взять с собой. И в этот момент позвонил Матвей .

– Слушай, Лаура, я целый день вчера пытался узнать хоть что-то об этой Шуре Колесниковой. Подключил пациентов со связями. Мне скинули большой список полных тёзок, подходящих по возрасту. Но вот в чем загвоздка: ни одна из них никогда не была на Кубе. И ни одна не похожа на ту самую девушку, что на фото с твоим отцом. А если она так и осталась на Кубе? Или переехала в другую страну?

– Это я и собираюсь выяснить, Матвей, – я бросила в чемодан легкую куртку на всякий случай. – Сегодня вечером лечу на Кубу. Возможно, там моя память проснется, наконец.

– Если бы я не позвонил, ты бы мне ничего не сказала? – возмутился он. – Почему? Я твой психотерапевт и полечу с тобой.

– Нет, я лечу не одна.

– Не одна это значит с Никитой? – саркастическим тоном уточнил он.

Он что телепатией владеет?

– Да, с ним, – пришлось сдаться мне.

– Послушай, Лаура, Никита тоже мой пациент. И могу сказать одно: вы с ним не подходите друг другу.

– Почему это? У нас серьезные отношения, – не согласилась я и застыла с цветастой юбкой в руках.

Зачем я это ляпнула? Тем более, что соврала. Нет между мной и Никитой никаких серьезных отношений. Неужели мне захотелось заставить Матвея ревновать? Подколоть? Немного унизить за все те психологические эксперименты, которые он проводил надо мной?

– Серьёзные отношения? – ехидно осведомился Матвей. – Ну давай я тебе расскажу то, о чем ты так до сих пор и не догадалась. У мужчин и женщин часто разнятся представления о серьёзных отношениях. Для неё это семья, дети. А для него – когда он просто не спит с другими женщинами. Понятно, что такая пара быстро разбежится. Потому что цели изначально разные. А нервы и время уже не вернёшь. Поэтому, Лаура, важно не только спросить у мужчины: серьёзные ли у вас отношения? Но и убедиться, что представление о них у вас одинаковое. Особенно, если тебе давно не восемнадцать, и ты мечтаешь о детях. И просто приятного времяпровождения уже недостаточно.

– Спасибо, конечно, за ликбез. Но уж как-нибудь сама решу насчет наших с Никитой отношений, – я нетерпеливо прервала его монолог.

– Приятной поездки, Лаура! – сухо отчеканил он и повесил трубку.

Меня словно обожгло холодом. Я плюхнулась на кровать и закрыла глаза. По спине и шее поползли мурашки.

Чёрт! Почему я вечно всё сама порчу? Только сейчас поняла, что больше всего хотела бы полететь с Матвеем. Но с другой стороны, так будет лучше. Его горячий холод завораживает. Он как Король Ночи в «Игре Престолов»: синий ледяной огонь в его глазах обжигает. Я цепенею в его присутствии. Он фактически уже управляет мной и с каждым разом всё сложнее говорить ему: «Нет».

Обычный огонь можно потушить водой. Но холод проникает в душу, кости, мышцы и в сердце. Ему нельзя сопротивляться. Вот и сейчас случилось то же самое. Еще полчаса назад я была уверена, что лучше всего лететь с Никитой. Но стоило Матвею позвонить, и я жалею, что отказала ему. И мне уже кажется, что без него не справлюсь. И вообще без него не выдержу и дня.

Мамочки! Кажется, я влюбилась. Нет, нет, нет, нет и еще раз нет! Только не в него! Я бросилась к зеркалу, встала перед ним и пару раз ударила себя по щекам. Нет! Остановись, идиотка! Это путь в никуда. Это путь в моральное рабство. Матвей тебя подчинит, заморозит и сломает, как сосульку. Сопротивляйся!

Пощечины помогли. Лицо горело, но с жаром на щеках мысли немного успокоились. Тело начало отходить от пламенного холода его слов: «Приятной поездки, Лаура!» Где-то там, в вышине неба, громко завизжал и рухнул бездыханным на землю ледяной дракон. Король Ночи вроде бы отступил. Но почему мне кажется, что он стоит за моей спиной? Я вздрогнула и обернулась. Моя уютная квартира была пуста. Фух! Какое облегчение! Ну и воображение у меня! Еще во время учебы на факультете иностранных языков, когда мы практиковались в переводах, преподаватели говорили, что мне нужно книги писать. Потому что мои переводы сильно конкурировали с первоисточниками.

ღ✿> – – -✿(̆̃̃ღ✿> – – -✿(̆̃̃ღ✿> – – -✿(̆̃̃ღ✿> – – -✿(̆̃̃

Мы с Никитой поднялись по трапу и сели на свои места. Я у прохода, Никита в центре, возле окна женщина лет пятидесяти с бледным лицом. Она напряженно изучала взлетную полосу за иллюминатором, а потом вдруг взмолилась, обратившись к Никите:

– Извините, молодой человек, вы не могли бы поменяться со мной местами? Мне очень страшно возле окна. Понимаю, что вы с девушкой. А я пытаюсь затесаться между вами. Но очень прошу вас, – она молитвенно сложила руки.

– Хорошо, – улыбнулся Никита. – Давайте поменяемся. Моя девушка простит. Да, Лаура?

– Уже простила, – согласилась я. – Хотите на мое место возле прохода?

– Нет, мне посерединке уютнее. Спасибо вам огромное! – облегченно выдохнула женщина, устраиваясь в кресле рядом со мной.

Всё же Никита хороший мужик. Я видела, что он слега разочарован. Но старался не подавать виду и улыбался этой женщине.

Вылет задерживался на пятнадцать минут. Пассажиры начали нервничать и спрашивать: в чём дело.

– Всё в порядке! Не нужно волноваться, – спокойно отвечали стюардессы. – Один пассажир задержался и сейчас поднимется на борт

– Вот так всегда! – раздраженно хмыкнул Никита. – Все спешили. У всех дела. Но как-то же успели. И каждый раз находится одна несознательная сволочь, которая считает себя лучше других.

Другие пассажиры с ним горячо согласились. Со всех сторон зазвучали одобрительные возгласы:

– Правильно, мужик! Дело говоришь! Достали козырные!

– Пусть летит другим рейсом.

– Семеро одного не ждут!

И в этот момент за моей спиной раздался знакомый голос:

– Спокойно, дамы и господа! Все равны, но есть те, кто равнее.

Я обернулась и увидела Матвея. Он стоял в проходе рядом со стюардессой.

– Ваше место в конце салона. Я вас провожу, – стюардесса дежурно улыбнулась и нежно, но уверено взяла Матвея за локоть.

– Это хорошо, что там, – радостно сообщил он. – Я уже испугался, что здесь посадите. Места-то самые неудачные. Случись что, не дай бог, конечно, но из центра ряда вообще не выбраться. И при тряске крен обычно идет как раз на левую сторону.

– Перестаньте сеять панику! – возмутилась стюардесса. – Сядьте уже, пожалуйста, на свое место. Вы задерживаете вылет.

– Ничего я не сею! – заявил Матвей. – Всё равно правду не скажете, потому что вы – лицо заинтересованное. А я в интернете проверял. По статистике самый сильный удар приходится на ту часть, где крыло. Эти места как раз на крыле и находятся. Поэтому я и обрадовался, что не сижу здесь.

– Боже мой! – запричитала женщина рядом со мной и отстегнула ремень. – Боже мой! Немедленно пересадите меня! Не буду здесь сидеть! – она вскочила с места и едва не упала на меня.

Я вжалась в спинку кресла.

– Прошу вас: сядьте на место! – попыталась успокоить ее стюардесса.

– Все места безопасны! – к ней на помощь поспешила коллега.

– Да не буду я здесь сидеть! – возмутилась женщина и пробралась в проход, попутно отдавив мне все ноги.

– У нас нет других мест, – хором заявили обе стюардессы.

– Мне плевать! – истерически завопила женщина. – Хоть в кабину к пилотам пересаживайте!

– Да сделайте уже что-нибудь! Мы так и через сутки не вылетим. Не видите, что у нее истерика? – загомонили пассажиры.

– Спокойно! – Матвей поднял обе руки и все внезапно замолчали. – Я могу решить эту проблему.

– Которую сами же и создали? – прошипела стюардесса.

– Стыдитесь! В вас ни капли сострадания, – укоризненно покачал головой Матвей. – Не видите, что она боится? Хотите сесть на мое место? – участливо спросил он нервную женщину.

– А как же вы? – она прижала руки к груди.

– Я готов рискнуть ради общего спокойствия, – вздохнул Матвей и скромно потупился. – Могу сесть на ваше место. А вы на мое в конец салона.

– Спасибо вам большое! Вы такой, такой… – со слезами на глазах женщина обняла его за плечи и чмокнула в щеку.

– Ну что вы! – притворно смутился Матвей. – Я же врач. Жертвовать собой моя профессия и призвание с детства.

Стюардессы проводили женщину на ее место, напоследок просверлив Матвея испепеляющими взглядами.

– И снова здравствуйте, – Матвей сел в кресло между мной и Никитой.

– Кажется, ты, док уже слетал кое-куда и приземлился прямо на башку, – процедил Никита сквозь зубы.

– Не нужно всех мерить по себе, – любезным тоном отозвался Матвей. – В отличие от тебя травм головы у меня не было. Зато было время на саморазвитие. Вообще должен заметить, что голова у всех хорошо работает, если в нее не просто есть или по ней регулярно не получать.

Вот наглец! Но умный наглец. И очень красивый. Разогрелся не то от бега, не то от спора. Глаза горят, волосы растрепались. Довольная улыбка скользит по губам. Мне бы возмутиться его поведением. Но не получалось почему-то. Эта его безбашенная наглость меня просто сводила с ума.

Глава 11. Но пасаран!

В Москве уже пахло осенью. А в Гаване был разгар лета. В аэропорту нас ждала машина от отеля. Назвать ее «такси» язык просто не повернулся. Возле ярко-розового американского ретромобиля нас ждал смуглый коренастый мужчина с табличкой в руках, на которой были написаны наши с Никитой имена. Мужчина был одет в черные джинсы, гавайскую рубашку и лихо сдвинутую на затылок белую ковбойскую шляпу. Я словно попала в старое кино.

– С ума сойти можно! – обычно сдержанный Матвей восхищенно присвистнул. –«Шевроле Импала» 1957 года с фарами в форме кошачьих глазок и багажником «хвост русалки».

– Видел, да? Видел? Чтоб я сдох! Как в американских киношках, – поддержал его Никита. – Я должен это сфоткать, – он забегал вокруг машины с телефоном в руках.

Мужчина в ковбойской шляпе гордо улыбнулся, наблюдая за детским восторгом Матвея и Никиты.

– Меня зовут Альберто. Я ваш водитель и гид. И, кстати, учился в России. Вернее, еще в СССР, – на довольно приличном русском, хоть и с сильным акцентом, сказал мужчина, учтиво поклонился и приподнял шляпу. – Извините, в отеле мне сказали, что пассажиров будет двое.

– Один прибился по дороге, – объяснил Никита. – Мы же добрые. Видим: пацан один, плачет, к мамке просится, ну и подобрали.

– Не уверен, что в отеле есть свободные места, – юмора Альберто не поддержал. – У нас очень востребованное заведение.

– Ничего, я справлюсь. Спасибо! – Матвей закинул дорожную сумку в машину, открыл дверь, помог мне сесть на заднее сиденье и устроился рядом со мной.

Никите ничего не оставалось как сесть рядом с водителем.

Альберто нажал на кнопку возле руля, и крыша автомобиля отъехала назад.

– Спецкомплектация? – поинтересовался Матвей. – Разве эти машины бывают с откидными крышами?

– Не бывают в Америке, – улыбнулся Альберто. – У нас на Кубе возможно всё.

Несмотря на жару, в открытом автомобиле было лучше видно город. А посмотреть определенно было на что. Очаровательное безумие – так можно охарактеризовать Гавану одним словом.

Города и страны всегда похожи на своих жителей. У чопорных немцев всё под линеечку, аккуратно и скучно. Во Франции даже у мусорных баков есть аристократические титулы, а здания, пусть и самые невзрачные, наводят на мысли о любви. У кубинцев ни одно действие не подчинено логике. И завтрашнего дня для них не существует. Только сегодня. Песни, танцы, радость и социализм.

Мир – хижинам, война – дворцам! Этот лозунг французской революции воплотили в жизнь на Кубе. С любовью отреставрированные колониальные дворцы соседствовали здесь с обветшалыми латиноамериканскими и африканскими лачугами. Дороги представляли собой пестрый поток из «Кадиллаков», «Корветтов», «Шевроле» и «Бьюиков» 50-х, 60-х, 70-х годов всех мыслимых и немыслимых цветов. А также советских «Копеек» и «Москвичей» разной степени свежести. Канареечно-желтые, лазурно-синие, дерзко-алые – у нас просто глаза заболели от изобилия оттенков. Мы словно сели в машину времени и перенеслись в прошлое.

Местные жители с радостью подхватили советский лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Мулаты, чернокожие, европейцы – на улицах Гаваны уже царило то самое разнообразие, за которое так натужно бьется современный Запад. Неудивительно, что Старая Гавана внесена ЮНЕСКО в список Всемирного наследия человечества.

Наш отель располагался на набережной. Небольшой, но ультрасовременный и явно очень фешенебельный. На ресепшене стояла смуглая и очень красивая девушка по имени Дульсе в черном коротком платье с ярко-алыми розами.

– Дульсе – это конфетка по-испански, – шепотом перевела я для Матвея и Никиты.

– Вас трое, – на хорошем английском сказала девушка и поправила копну черных, как смоль волос, с одной стороны забранных на заколку-цветок. – Но номера забронированы только на двоих. Не уверена, что у нас есть свободные апартаменты, – она виновато улыбнулась Матвею.

– Дульсе – это Дунечка по-русски, – ослепительно улыбнулся Матвей, наклонился к ней и что-то зашептал.

Девушка зарделась и опустила глаза.

– Какие красивые волосы! – Матвей нежно дотронулся до ее роскошной гривы, поправил заколку, погладил девушку по руке, перебрал камешки на многочисленных браслетах. Она подняла глаза, украдкой бросила на него лукавый взгляд и прикусила губу.

– Принцесса, пойдем, – Никита взял меня за руку. – Наши номера готовы, вон чемоданы уже повезли на последний этаж: чем выше, тем шикарнее. Говорят, что вид на Мексиканский залив просто улётный. Заценим?

Но я медлила. Внезапно острая ревность уколола меня. Матвей так низко наклонился к этой Дульсе! Их волосы соприкоснулись. Его губы были так близко от ее губ. Он непрерывно что-то шептал ей на ухо. И она с удовольствием слушала, даже не пытаясь отстраниться. Дунечка! Подумать только какие нежности! Меня он Лаурочкой не назвал ни разу. Наконец, Матвей выпрямился. А девушка повернулась к стойке с ключами за ресепшеном и сняла оттуда ключ, который висел отдельно.

– Это бронь на всякий случай для очень важных персон, – она протянула Матвею ключ. – Но если вдруг кто-то из этих персон приедет, вам придется освободить номер, – с виноватым видом добавила она.

– Дунечка, ты оставишь меня одного без всякой поддержки в таком большом и незнакомом городе? – ужаснулся Матвей.

– Мы что-нибудь придумаем, – свернула белозубой улыбкой Дульсе. – В Гаване не бывает одиночества, – двусмысленно добавила она.

А она не теряется, эта конфетка. И палец этой карамельке явно в рот класть нельзя – откусит по локоть всю руку. У меня даже щеки вспыхнули от возмущения. Нельзя же себя так откровенно вести! Я вот тоже девушка одинокая. И тоже хочу любви. Но я же себе не позволяю так кокетничать. Тем более, на работе.

– Принцесса, я спрашиваю: заценим вид из номеров? – напомнил о себе Никита.

– Да, конечно. Прости! Очень устала, – я с трудом оторвала взгляд от этой парочки, которая продолжала мило шептаться.

Прямо не отель, а кондитерская фабрика! Так сладко им, Матвею с его Дуней, что как бы не слиплось.

Мы с Никитой сели в лифт. Матвей, наконец, оторвался от своей мармеладки и поспешил в лифт за нами.

– Мы с Лаурочкой на последний этаж, – Никита нажал на кнопку. – У нас люксовые номера. А тебе на какой, док?

– А мне туда же, – кивнул Матвей.

– Серьезно? – удивился Никита. – Мне сказали, что там всё занято. Я последние два номера забрал. Ты уверен, что правильно понял?

– Там был свободен президентский люкс. Теперь он мой, – улыбнулся Матвей.

Никита вспыхнул и поджал губы. Ну да, понимаю его. Обидно это: заранее договариваться, тратить время и силы. Когда другие за пять минут очаровывают кондитерское изделие и получают, что хотят. А Никита, кстати, меня всё время называет или Лаурочкой или принцессой.

После вселения у меня даже не было сил спуститься в ресторан поужинать. Тринадцать часов перелета, ожидание в аэропорту Кубы, дорога в отель. Я приняла ванну, съела маленькую шоколадку, которую горничные положили на подушку, и бросилась в постель. Впервые за всё время мне ничего не снилось.

Рано утром я проснулась и села в местный интернет искать салоны магии. Мне казалось, что колдун – ключ ко всему. И этот ключ, в отличие от всех других, вполне вероятно разговорить, если хорошо заплатить. Он лицо заинтересованное. Те деньги, что дала ему мама, давно потрачены. Вряд ли колдун сочтет себя обязанным сохранять молчание. Он знает маму и Шуру. Тогда ему было лет тридцать. Значит, сейчас шестьдесят с небольшим. Для Кубы это не возраст.

Салонов магии оказалось дикое количество. Сантерия – религия Кубы давно превратилась в завлекаловку для туристов. Все салоны наперебой предлагали познать истинное колдовство. Зная, насколько кубинцы, да и вообще все испаноязычные страны серьезно относятся к этой теме, я быстро поняла, что настоящих колдунов вряд ли найду в сети.

Хотя и настоящим брухо, то есть, колдунам, тоже нужно что-то есть. Поэтому вполне вероятно, что и они пускают туристов на театрализованные представления. А настоящей магией занимаются отдельно. Через час поисков я поняла, что обращать внимание нужно не на названия салонов, а на вывески. Я очень хорошо запомнила увиденную на сеансе ретро-гипноза вывеску с черным петухом, который держал в клюве обручальное кольцо. Тем более, что у всех уважающих себя салонов магии были фото вывесок.

Через три часа поисков на английском и испанском, и трех чашек крепчайшего кубинского кофе, я сдалась. Тем более, что Никита и Матвей позвонили мне почти одновременно и предложили позавтракать в ресторане отеля

Кофе мне уже не хотелось. Проглотив немного фруктов, я вызвала нашего водителя Альберто.

– Придется ездить по старой Гаване, – изложила я свою идею. – Те здания, что я видела на сеансе, были очень ветхими. Такие есть только там.

Но Альберто думал иначе.

– Они могут быть и не в самой Гаване, а в окрестностях, – заметил он, когда мы втроем сели в его «Шевроле». – Или вообще далеко от Гаваны.

– Вот это облом, – цокнул языком Никита. – Как иголку в стоге сена найти.

– Этот колдун был в белой одежде? – спросил меня Альберто.

– Нет, точно нет. А какая разница? – не поняла я.

– Значит, он не сантеро, – объяснил Алберто. – Все приверженцы религии сантерия ходят в белой одежде. Особенно во время магических ритуалов. Так положено. Это сильно сокращает нам время поиска. Будем искать тех, кто практикует другой вид магии.

– Это какой? – спросил Матвей.

– Другой, – уклончиво ответил Альберто.

– Да, но она же должна как-то называться, – не уступил Матвей.

– Оставь его, – я потянула Матвея за рукав футболки и прошептала ему на ухо: – Кубинцы не произносят вслух словосочетание «черная магия». Но, судя по всему, искать мы будем вуду. Или пало – африканский культ, который развился из практики некромантии нганга, вобрал элементы католицизма, спиритизма и даже масонства!

– Ничего себе замес! – Матвей схватился за голову.

– Это еще не всё, – добавила я. – При этом они еще верят в идеалы социализма и Че Гевару.

Никита, сидевший впереди рядом с Альберто, повернулся к нам и спросил:

– Вы чего шепчетесь? А мне рассказать?

– Потом, – одними губами шепнула я.

– Лаура, вспомни… эй-эй-эй, компанеро! Куда мчишься? Не видишь дороги, нет? – внезапно закричал Альберто на водителя, который нас подрезал.

Водитель вежливости Альберто не оценил. Потому что по кубинским меркам наш водитель вел себя прилично, так как ни разу не ругнулся. Зато автомобильный хулиган послал нашего гида в разные интересные места, дал по газам и умчался. Альберто покраснел так, что из смуглого превратился в коричнево-багрового. Остановил машину, выскочил прямо на шоссе, воздел руки к небу и выдал такую витиеватую речь, что я закусила губу и мелко затряслась от смеха, закрывая рот руками. Альберто выпустил пар, но, садясь за руль, добавил:

– Ме да де пинга!

Никита с Матвеем посмотрели на меня:

– Ему по х… фигу, – лаконично перевела я.

– Тенго работа, – пробурчал Альберто.

– О! Я понял, – обрадовался Никита. – Тенго – это «у меня есть». А «работа» по-нашему работа. Понимаю его, рад, что пашет. Сам такой.

Альберто искоса посмотрел на него, приложил руки к груди и взмолился по-испански:

– Простите, сеньорита Лаура. Не хотел так страшно ругаться. Просто этот идиот меня довел. Не нужно переводить.

– Извините, Альберто, нужно. Я преподаватель испанского. А Никита мой ученик, – рыдая от смеха просипела я. – Никита, слово «работа» на Кубе именно в нашем произношении и с ударением на «о» – это очень большое мужское достоинство. Его гордые обладатели не спорят по пустякам с придурками. Поэтому наш водитель так и сказал.

– Я правильно понимаю, что хвастаться большим количеством работы на Кубе не нужно? – уточнил Матвей.

– Ни в коем случае! – ответила я.

Матвей хлопнул себя по коленям и расхохотался. Да так звонко, что я даже растерялась. Просто не догадывалась, что он умеет так смеяться. Никита посмотрел на него, фыркнул и тоже залился смехом. Причем Матвей так интеллигентно выводил: «А-ха-ха-ха!» А у Никиты глубоким басом получалось что-то вроде: «Гыыыы, ииигиги! Гыыыы! Агаааа игиги!»

– Они могут дуэтом выступать, – подмигнул мне Альберто и захохотал вместе с ними.

А я уже даже остановиться не могла. Всё напряжение, все нервы и слёзы последних дней просто улетучились. Меня подхватила и понесла радостная и легкая волна. Я живу здесь и сейчас! Плевать, что будет дальше! И, чёрт возьми, мне так хорошо в этом сумасшедшем городе! Словно вернулась домой из очень долгого путешествия. Всё другое. Я сама другая. Мне хочется жить полной жизнью, хулиганить, танцевать. Господи, мне впервые захотелось выругаться, правда, по-испански. Ученики часто просили меня дать отдельный урок по испанским ругательствам. Я всегда отказывалась, объясняя, что это неприлично. А сейчас крепкие словечки острым перцем кололи мой язык, возвращая вкус к жизни: пряный, как кубинский кофе, сладкий, как местные фрукты, горький, как кубинский шоколад. Главное: он мой, этот вкус жизни. Не навязанный кем-то, не придуманный, не испробованный до конца. Я его буду смаковать. Всё пройду, всё испытаю. Я справлюсь. Плохое, хорошее – всё моё! Никому больше не дам прожить за меня мою жизнь и навязать свою волю. Но пасаран! Как пели кубинские патриоты: «Они не пройдут!» Это означало, что никто не заставит их свернуть с пути, они будут защищать свою жизнь и свои убеждения до конца. И меня больше не затопчут, не сломают, не заставят жить, засунув голову в песок, как страус. Дух кубинской революции, витающий на Острове Свободы всколыхнул мою скукоженную от постоянных неудач душу. В конце концов, я ведь родилась здесь. Красные гвоздики революции, ее алые флаги – всё это есть в моей крови. Пусть я не помню этого, но Куба помнит меня. Помнит и не отпускает.

Но пасаран! Вива ла Куба! Да здравствует Куба! Вива ла вида! Да здравствует жизнь! Вива де ла революсион! Да здравствует моя личная революция!

Альберто отсмеялся, вытер глаза и спросил:

– Сеньорита Лаура, во время ваших снов вы видели алтарь у колдуна?

– Да, там были фигурки девы Марии, Иисуса, каких-то божков.

– Только божков? – уточнил Альберто. – А котёл там был? Такой, в котором готовят еду?

Я задумалась, покопалась в воспоминаниях и поняла, что мертвый черный петух лежал не на самом алтаре, а в небольшом котелке.

– Да, был, в нем лежал мертвый петух. Я только сейчас вспомнила.

– Прекрасно! – Альберто радостно пристукнул по рулю. – Это еще больше сужает радиус наших поисков. Значит, это не вуду, а пало. У каждого палеро, то есть жреца культа пало, есть алтарь – самодельный котел. В нем хранятся человеческие черепа, кости, земля с кладбища, травы, насекомые, останки зверей и специи. После сложного ритуала вызова духов котел становится микровселенной, в которой живут прирученные духи предков. Они выполняют задания колдуна, как джинны в арабских сказках. Чаще всего жрецы пало стараются совершать добрые ритуалы, но некоторые обращаются к низшим духам. Чтобы кормить их, нужна кровь жертвенных животных. Вам повезло, Лаура. Палеро на Кубе гораздо меньше, чем других брухо, то есть колдунов. Потому что в отличие от вуду и сантерии, магия пало передается только по наследству от отца к сыну. И только при наличии определенных способностей. У него ведь были шрамы на лице, да?

– Да, – подтвердила я. – Лицо словно разделено надвое.

– Отличительная черта пало – шрамы, которые им делают еще в детстве, нанося ритуальные узоры и специальные надписи на плечи, ноги, лицо и даже язык. Это часть церемонии посвящения, которая держится в тайне. Хорошая новость в том, что палеро, в основном, живут именно в Гаване, – объяснил Альберто.

– Тайна, – усмехнулся Никита. – Я вот когда болел, то мама всегда куриный супчик варила. Бросала в кастрюльку мертвую курицу. Та чё эта кастрюля превратилась в магический алтарь?

– Судя по тебе, это была страшная магия, – покачал головой Матвей. – Алтарь твоей мамы полностью отнимает умственные способности.

– Док, вот не возбухай, а? – попросил Никита. – Ну хорошо же сидели!

– Не всё так просто, – серьезно ответил Альберто. – Тот нож, которым ранят палеро в детстве, выцарапывая шрамы, тоже часть алтаря. Кроме кастрюльки, сеньор Никита, нужен еще тот самый нож, а так же череп мертвеца. Настоящий! В пало все пакты делаются на крови. А само учение по сути – культ мертвецов. Палеро так же сливает в котел свою кровь. Черепа колдуны берут прямо на кладбище из могил. На Кубе есть христианские кладбища, где хоронят людей, у которых нет родственников. Эти усопшие были бандитами. Их никто не любил и про них никто не вспоминает. По меркам пало – это люди больные. Их черепа и выкапывают. Считается, что те, о ком помнят живые – хорошим слугой колдуну не будет. Палеро совершает ритуалы на кладбище, чтобы мертвый согласился пойти за ним и служить в обмен на определенные ежегодные подношения. Колдун готовит ему котел,¸ который становится его домом, подносит кровь петуха, включает ему музыку и поет. Умерший становится рабом своего колдуна.

– Короче, этот ведьмак конкретно заморачивается, – уважительно протянул Никита. – Понял, док? Это тебе не в память по генам ходить в уютном офисе в центре Москвы, – поддел он Матвея.

– Что-то мне подсказывает, что в культе пало черепа боксеров особо ценятся, – немедленно отозвался Матвей.

– Док, ты доиграешься, что я тебе втащу! – вспыхнул Никита.

– Так, хватит! – прикрикнула на них я. – Баста! Как два петуха! Надоели!

Они оба изумленно уставились на меня. Матвей сбоку, а Никита с переднего сиденья повернулся ко мне всем корпусом. Я же, как ни в чем ни бывало, поправила волосы и демонстративно уставилась в окно. Пусть привыкают к новой Лауре. Я научилась кусаться. Они оба у меня но пасаран!

Мы ездили по Гаване целый день. Машина то ныряла в узкие улочки, где с трудом протискивалась между тротуарами, то вырывалась на широкие проспекты. К вечеру мы уже не различали красоты архитектуры. Зато наши лица покрылись гарью. Сильный смог – самый большой недостаток Гаваны.

Мы остановились только один раз, кода проезжали знаменитый Дворец Мороженого «Коппелия». Или как он официально называется "Кафедральный собор мороженого" на 23-ей улице в престижном районе Эль Ведадо. Окружающий его парк превратился практически в джунгли из разросшихся фикусовых деревьев, отбрасывающих приятную тень для любителей посидеть на открытом воздухе. Возле кафе выстроилась огромная очередь из местных и иностранцев.

– Да мы здесь полдня простоим, – расстроилась я. – Конечно, жаль не попробовать самый знаменитый сорт мороженого в мире. Но что же делать?

– Добро пожаловать в социализм! – захлопал в ладоши Матвей.

– И при чем здесь социализм? – вскинулся Альберто, от его мягкой благожелательности не осталось и следа. – Нет никакой связи! Просто в других странах мира такого нет. Поэтому туристы выстраиваются в очередь. Да и мы, кубинцы, мороженое обожаем.

–Я ничего такого не имел в виду, – попытался извиниться Матвей, но нарвался на такой взгляд, что замолчал.

– Выходите из машины и ждите, – Альберто заглушил мотор. – Займите столик, – он быстрым шагом направился в кафе.

– Лаура, объясни мне, какая муха его укусила? – спросил Матвей.

– Матвей, запомни, на Кубе нельзя делать три вещи: ругать социализм и революцию, отзываться плохо о Фиделе Кастро и сомневаться в уникальности этой страны. Могут и по лицу ударить, – объяснила я. – Особенно опасны в этом смысле кубинцы того поколения, которое выросло при Фиделе. Альберто лет шестьдесят на вид. Ему вместо колыбельной пели песни кубинских патриотов, а ты ему пренебрежительно про социализм.

– Да я бы ему сам вломил! – Никита выпрыгнул из машины и с удовольствием размялся. – Ну ты душнила, док. Прямо в морду человеку плюнул и еще и не вкурил, чего он так психанул. Лаурочка, садись, – он отодвинул стул и усадил меня за столик.

Матвей молча сел с другой стороны. Альберто вернулся через десять минут с огромным подносом мороженого в разноцветных стеклянных креманках.

– Как? – ахнула я.

– У моей жены здесь близкая подруга работает, – улыбнулся Альберто, разгружая поднос. – Самый большой плюс социализма в том, что мы здесь все другу другу не враги и не конкуренты, а компанеро, то есть, друзья, – он метнул на Матвея негодующий взгляд. – Пробуйте, друзья.

Мы зачерпнули ложечками мороженое и одновременно застонали от удовольствия.

– Никогда не ел ничего вкуснее, а ведь я был во многих странах мира, – восхитился Матвей.

Альберто бросил на него испытывающий взгляд, словно проверяя: правду он говорит или грубо льстит, пытаясь загладить оплошность? Убедившись в искренности собеседника, Альберто заметно расслабился, зачерпнул ложкой мороженое и сказал:

– Фидель Кастро так любил мороженое, что во время совещаний делал перерыв, чтобы его поесть. После революции, в 1966 году, на Кубе была открыта сеть государственных кафе-мороженых. Целью проекта, которым руководил лично Фидель, было превзойти количеством вкусов мороженого весь мир. Для этого в Нидерландах и Швеции закупили самое передовое оборудование. В 70-ые годы разнообразие вкусов, предлагаемых в гаванской "Коппелии", поражало даже избалованных любителей. Здесь предлагали кокосовое, ананасовое, сливочное, клубничное, ванильное, карамельное, из гуаявы и манго, с шоколадом и многие другие виды мороженого. Сливочный вкус в сочетании с нежным пирожным или сухими рассыпчатыми печеньками бискочо – до сих пор любимое лакомство местных жителей. А стоимость – один песо за шарик – была такова, что его мог себе позволить даже бедняк. Сейчас от былого разнообразия сортов почти ничего не осталось. Но ничто не умалит его самое главное достоинство – насыщенный нежный сливочный вкус. Потому что до сих пор в производстве используют только натуральные ингредиенты: молоко, сливки, шоколад, фрукты. И ни капли химии.

Пока Альберто рассказывал, Никита зачерпнул ложечкой мороженое и поднес к моим губам.

– Это фруктовое. У тебя такого нет. Попробуй, принцесса, – шепнул он.

– Столько не осилю, – призналась я.

– Я тоже, – хмыкнул он. – Со сладким перебор однозначно. Давай я у тебя попробую, а ты у меня, – он подождал, пока я облизала ложку, зачерпнул мое мороженое и отправил в рот.

Матвей замер, не донеся ложечку до рта. Температура вокруг нас сначала упала до минус десяти по Цельсию. А потом резко скакнула вверх до максимальной отметки. В Гаване и до того было жарко. Но сейчас мне показалось, что мы с Никитой сейчас просто расплавимся под пристальным взглядом Матвея.

Альберто заметил, что мы с Никитой шепчемся, не слушая его, и сделал эффектную паузу, молча глядя на Никиту.

– Не интересно? Я могу замолчать. Вы ведь деньги платите, поэтому подумал, что захотите послушать что-нибудь интересное, – несмотря на любезный тон, в его голосе прозвучала обида.

Кубинцы вообще, как дети малые. Моментально ошибаются.

– А я что? Я ничего! Со всем уважением, – Никита снова поднес ложку к моим губам, сжал кулак второй руки и резко выбросил его вверх: – Но пасаран!

– Не обращайте внимание, – успокоил Матвей нашего водителя и гида. – Лично мне очень интересен ваш рассказ. И я внимательно слушаю. А у него проблема с усвоением знаний. Как все примитивные натуры, познание нового у него совершается через рот и вкусовые рецепторы. Это свойственно детям, которые всё в рот тянут, и людям с низким интеллектом. Об этом еще Фрейд писал.

– Вы ученый человек, – уважительно заметил Альберто. – Психолог?

– Психотерапевт.

– Сразу видно, – поцокал языком Альберто.

– Ага, – подтвердил Никита. – По его лицу видно, что псих. Нормальные люди такие профессии не выбирают. Только те, кому мама в детстве придавила дверью пипись… гхм, извини, принцесса, вырвалось. Я хотел сказать: придавила достоинство.

Матвей побледнел. Альберто с усмешкой посмотрел на них, а потом на меня.

– Кажется, намечается кровавая коррида, сеньорита, – сказал он по-испански. – Я думал, они компанеро.

Компанеро – это очень специфическое кубинское словечко, вроде нашего «братишки».

– Это зависит от того, кто будет быком, – ответила я, облизывая очередную ложку мороженого, которое Никита заботливо поднёс к моему рту. – Лично мне хочется заколоть их обоих.

Альберто хлопнул ладонью по столу, запрокинул голову и расхохотался.

– А нам перевести? – поинтересовался Матвей.

– Извини, это непереводимый кубинский фольклор, – притворно вздохнула я.

Мне нравилось, что Матвей едва сдерживается. Его лицо даже вытянулось от злости. Каждую ложечку мороженого он провожал ревнивым взглядом. И куда подевалось его хладнокровие? Неужели это так просто: зажечь мужчину? А я и не знала. Всегда думала: как бы не ляпнуть лишнего, не обидеть. А нужно было всего лишь немного дерзости и капельку наглости. А самое главное: вести себя так, как в данный момент хочется мне, не думая о чувствах других. Матвей, конечно, очень классный специалист. Он ведь мне говорил, что мы не в ответе за чувства других. И не должны беспокоиться о том, что их задевает. Во всяком случае, в отношениях с мужчинами.

Целую лекцию прочитал тогда в кафе, когда с помощью дурня- плюшевой сосиски изгнал Никиту, а потом с наслаждением поглощал пирожные, когда я чуть ли не рыдала. А какая бы девушка сдержалась, если бы из нее сделали ночную бабочку в целях психотерапии? У меня ведь венец безбрачия, а не дебилизм. Ты, Матвей, думал, что так можно. И мама думала, что можно. И все думали так. Даже я сама. А теперь брошенный бумеранг возвращается. Не знаю, что ты там разбудил во мне своими сеансами, но правильно говорят: «Не будите спящую собаку». Только вот мало кто помнит вторую часть цитаты из средневекового английского поэта Джефри Чосера: «Иначе она проснется и укусит вас».

Я урок усвоила. Вообще очень быстро учусь. Особенно когда вижу, что ледяной Король Ночи тает на кубинском солнце, как мороженое. Видимо, Куба обнажает в людях всё скрытое. Где-то ведь это во мне пряталось? А я и не подозревала.

– Но выбрать одного из двоих всё же придется, – прошептал мне на ухо Альберто, помогая сесть в машину после того, как мы уничтожили гору мороженного. – Знаете, как говорят у нас? Если женщина спит одна…

– То рядом с ней в постели спит дьявол, – прошептала я вторую часть известной испанской поговорки.

После мороженого мы снова продолжили наши поиски. Но безрезультатно. Под вечер Альберто повез нас в гостиницу.

– А давайте окунемся в море, – предложил Никита на ломаном испанском.

– Ни в коем случае! – Альберто сделал испуганное лицо и вскинул руки. – В Гаване никто не купается. Вынырнешь грязным и еще подцепишь какую-то гадость. Максимум, что можно – по колено в воду зайти. Да и то с опаской. Хотите на пляж? Могу прямо сейчас отвезти. Всего сорок километров от Гаваны – и чистейший пляж в полном вашем распоряжении. Там даже бунгало для ночевки есть на берегу.

– Рванем, принцесса? – загорелся Никита. – Сорок километров всего, рукой подать.

– Нет, спасибо! – отказалась я. – Настроения нет. Завтра нужно рано встать и снова ездить искать.

– Боюсь, что мы так ничего не найдем, – заметил Матвей. – Нужны какие-то зацепки. У нас их нет пока. Ты совсем ничего не вспомнила?

Я покачала головой.

– Да ладно тебе грузить, док! – возмутился Никита. – Ну сегодня не вспомнила, завтра вспомнит. Мы же только что прилетели. А для воспоминаний, кстати, нужны новые впечатления.

– Это какая-то новая методика, о которой я не слышал? – язвительно осведомился Матвей.

– Да, называется: «Харэ душнить!» Принцесса, мне тут утром рекламку в руки сунули, – Никита достал из кармана глянцевый разноцветный листок бумаги. – Короче, сегодня прямо на набережной будет фестиваль кубинской музыки.

– О, да! – подхватил Альберто. – Танцы, музыка и очень много нашей местной еды. Приходите, не пожалеете! Самые лучшие наши музыканты будут играть сегодня на набережной рядом с отелем. Такое просто нельзя пропустить! Со всей Кубы люди едут сюда.

– Ладно, уговорили, – согласилась я.

– Зайду за тобой вечером, – Никита с довольной улыбкой потер руки. – А ты, док, лучше останься в номере. Книжку почитай, отдохни.

Матвей скорчил кислую мину и пошел в отель, не дожидаясь меня и Никиту.

Я с наслаждением приняла ванну, смыла с себя гарь и открыла шкаф. Белое марлевое платье висело с краю. Я сняла его с вешалки, надела и подошла к зеркалу расчесать волосы. На полочке возле зеркала стояла вазочка с алыми розами. Я вытащила одну розу, достала из косметички заколку-невидимку и приколола цветок к волосам.

– Вся твоя жизнь – это ложь, – голос Шуры так отчетливо прозвучал за спиной, что я вздрогнула и обернулась.

Естественно в номере никого не было, кроме меня. Но внезапно по комнате пронесся легкий ветерок, хотя окно было наглухо закрыто из-за того, что кондиционер работал на полную мощность. Наверное, это сумасшествие, но я ясно почувствовала, что Шура стоит за моей спиной. Тело покрылось мурашками. Даже волосы на голове зашевелились. Я испуганно пригладила их. Внезапно накатила паника и какой-то дикий страх. Сейчас что-то случится. Это что-то витает в воздухе. Я попятилась и села на кровать. Сердце стучало, как безумное. Это жара. Это просто акклиматизация. Сильная влажность вызывает такое состояние. Я читала в интернете. Воздух колыхнулся, словно кто-то невидимый приближался ко мне. Я бросилась к двери, распахнула ее и врезалась в Никиту.

– Принцесса! Ну чё так сразу? Ну подожди! Я же не такая! Вся ночь впереди! –притворно смутился он, подхватил меня на руки и приподнял.

В его сильных руках я моментально успокоилась.

– Эй, ты что? – он поставил меня на пол и наклонился, всматриваясь в мое лицо.

Улыбка сползла с его лица.

– Ты вся трусишься. Кто тебя напугал? Док? Только скажи, я ему втащу.

– Нет! Правда нет! Просто… увидела дурной сон.

– Бывает, – с пониманием кивнул он. – Иногда такое приснится, что не отмахаешься. Хочешь прилечь отдохнуть? Я рядом посижу. Руки засуну в… эээ… карманы.

– Нет, спасибо. Давай пойдем поедим. Что-то я проголодалась.

– Ну наконец-то! – обрадовался Никита. – А то всё клюешь, как птичка. Там, говорят, мясо будет. Какие-то их известные блюда. Хотел я подзакусить пока. Там в холле автоматы с чипсами и разными хрустелками. Но на ресепшене конфетка шепнула, чтобы аппетит не перебивал. Так что я, Лаурочка, буду кусаться, если не поем. Слона могу прямо сейчас втоптать в одно лицо.

Глава 12. Ма-ми-ла-пи-на-та-пей

Набережная была так забита людьми, что мы с Никитой никак не могли найти свободный столик.

– Лаура! – кто-то дотронулся до моего плеча.

Я обернулась. Передо мной стоял Матвей. Я невольно залюбовалась. Он успел загореть. Вот кого солнце любит! Белая рубашка подчеркивала загар, мокрые, после душа волосы, были зачесаны назад. Светлые джинсы обтягивали узкие бедра.

– Альберто любезно занял нам столик. Пойдемте, – Матвей повел нас за собой.

Наш столик находился на первой линии возле самого прибоя. Сцена, на которой уже вовсю зажигали музыканты, была установлена довольно далеко. Я обрадовалась. Не люблю слишком громкую музыку. И разговаривать неудобно. Тем более, что мне нравится слушать шум моря.

– Прошу! – Альберто в черной гавайской рубахе и черных джинсах встал, учтиво приглашая нас сесть. – Я уже заказал. А то до ночи ждать бы пришлось. Официанты с ног сбиваются.

По случаю праздника белую шляпу он сменил на канареечно-оранжевую. Мы сели. Два официанта подкатили столик с едой и принялись быстро расставлять на столе многочисленные тарелочки с салатами и кукурузными лепешками. Огромное керамическое блюдо с мясом и овощами гордо заняло центр стола. Выглядело блюдо настолько непрезентабельно, что мы втроем – я, Матвей и Никита – начали украдкой переглядываться.

– На вид ужас, да? – довольно улыбнулся Альберто. – Разрешите представить: главное мясное блюдо Кубы «Ропа Вьеха».

– Кажется, он первую букву перепутал в слове «ропа». Там должно быть «же» вместо «рэ», – едва слышно прошептал Никита, наклонившись ко мне.

– Ропа вьеха? Старая одежда? – переспросила я.

– Именно! – радостно кивнул Альберто. – Выглядит кошмарно, но на вкус, – он сложил пальцы щепотью и поцеловал их. – Представьте себе: мясо для блюда около двух часов томится в пряном бульоне, после чего разделывается на волокна и тушится с овощами в креольском соусе. Удивительно деликатное, но в то же время с легкой остринкой блюдо. Точно как юная кубинка.

Альберто взял пустые тарелки и начал наполнять их большими порциями мяса и овощей.

– Да я сейчас не то, что старые шмотки, ботинок готов сжевать, – Никита набил рот мясом, закатил глаза и счастливо замычал.

Вкус и вправду был изумительный. Хотя выглядело блюдо точно так, как называлось: словно кто-то набросал разноцветные лохмотья на тарелку. Мы ели, слушая музыку и наслаждаясь свежим морским бризом. Никита быстро расправился с огромной порцией и встал.

– Сейчас вернусь. Не скучай, принцесса! – он скрылся в толпе.

Минут через десять Никита вернулся с четырьмя целыми ананасами на подносе. Из трех ананасов торчали соломинки, из четвертого чайная ложечка с длинным черенком. Именно этот ананас он поставил передо мной.

– Пей, Лаурочка! Безалкогольный, но очень вкусный коктейль.

– Спасибо, но здесь ложечка, а не соломинка. Как мне пить?

– Там много мякоти, коктейль густой, – объяснил Никита, – поэтому нужна ложечка.

– Да, но у всех остальных соломинки, – не согласилась я и вдруг заметила взгляд Матвея.

Он побледнел и не сводил глаз с ананаса. Альберто, наоборот, заговорщицки улыбался и цокал языком. Что здесь происходит? Никита тоже так уставился на этот ананас, словно он – центр вселенной. Под взглядами троих мужчин я ковырнула ложечкой мякоть с жидкостью, потом еще раз и еще. И… услышала, что ложечка громко звякнула, ударившись обо что-то металлическое. Я еще раз зачерпнула и увидела обручальное кольцо.

Никита взял его, ополоснул водой, положил на раскрытую ладонь, встал на одно колено, прижал вторую руку к груди и проникновенно сказал:

– Лаурочка, выходи за меня!

– Но… мы же друг друга не знаем совсем. Мы даже не встречались толком, – у меня перехватило дыхание.

– Ну сейчас и повстречаемся до свадьбы. Конфетно-букетный я тебе обеспечу, – он метнулся к цветочнице, которая ходила между столиками.

Выхватил из рук девушки огромную корзину цветов, бросил ей деньги и вернулся ко мне.

– Вот цветы. Миллион алых гвоздик. Роз не было. Прости! Шоколад будет. Завтра куплю всю шоколадную фабрику вместе с владельцем и охраной, – Никита поставил корзину к моим ногам и засмеялся.

Но мне было не до смеха. Я попыталась вздохнуть, но не смогла. В ребрах сильно кольнуло.

– Ну что скажешь? Только не молчи. Пожалуйста! – взмолился Никита.

А я всё пыталась выдохнуть, но никак не получалось.

– Тебе плохо, да? Подавилась, может? – Никита схватил стакан с водой и поднес к моим губам.

– Не… могу… дышать… – просипела я, отталкивая его руку.

– Да куда ты прешь со своей водой? У нее приступ паники, а ты ей воду даешь! – Матвей вскочил, схватил меня за руки, заслонив от всех, и быстро, но очень спокойно заговорил:

– Дышим, дышим. Посмотри на меня: закрой рот, – он нажал на мой подбородок, – и носом осторожно выдохни, – он сжал губы и с шумом втянул воздух, показывая, как нужно сделать.

Я в точности повторила за ним. Стало немного легче.

– Отлично! Еще раз, медленно. Здесь никого нет, только я и ты. Ни на кого не смотри, только на меня. Всё хорошо, ты спокойна. Ты ровно дышишь. Тебе комфортно и легко.

Я, наконец, вздохнула полной грудью и выдохнула.

– Ёшкин кот! Может, у нее аллергия на ананасы? – Никита взял ананас и заглянул в него.

– У нее аллергия на идиотов, – сквозь зубы процедил Матвей. – Предупреждать надо!

– Дык, это же сюрприз был! Как же я заранее скажу? – Никита прижал ананас к груди.

– Именно это будет написано на твоем надгробии, – огрызнулся Матвей. – Поменьше смотри дурацкие фильмы.

– Вам лучше? – взволнованный Альберто склонился надо мной.

Я молча кивнула. Альберто осторожно взял меня за руку и прошептал в ухо по-испански:

– Не торопись соглашаться, дочка. Он, – Альберто кивнул на Матвея, – считает себя последней банкой «Кока-колы» в пустыне.

Я невольно улыбнулась. Эта испанская поговорка означает, что кто-то слишком высокого о себе мнения.

– Но он подходит тебе больше. Дьявол знает больше не потому, что он дьявол. А потому что он стар, – Альберто ткнул себя кулаком в грудь. – Я не молод и вижу больше, чем хотелось бы. Сама судьба подала тебя знак, что не нужно торопить события. Не злись на меня, палома, я могу быть твоим отцом, – он нежно погладил меня по щеке.

Я благодарно кивнула. Палома – это голубка. Испанские мужчины называют голубками только тех, к кому относятся как к дочерям. Моего папы уже нет в живых. Альберто своей мудростью и мягкостью очень напомнил мне отца.

– Ну что же я за придурок такой? – Никита швырнул ананас на песок и с досадой хлопнул себя по бедрам. – Хотел красиво. Хотел, чтобы запомнилось на всю жизнь. И вот такая хрень замутилась. Чуть не уконтрапупил любимую девушку. Да ёшкин же кот!

Мне стало его очень жаль. Столько в нем было искреннего раскаяния! Столько горечи от ошибки!

– Мне намного лучше, давай просто потанцуем и поговорим. Ведь самого главное так и не прозвучало, – я взяла его за руку и повела к морю.

Здесь каждый метр песка был занят парочками, которые кружились в медленном танце, крепко обнявшись. Я обняла Никиту за плечи. Он взял меня за талию и склонился, шепча в ухо:

– Ты прости меня, принцесса! Не умею я в слова. И фантазии у меня ноль. Но я умею другое: зарабатывать, дом держать, как нужно. Ты ни в чем нуждаться не будешь. С мелкими ловко управляюсь. Брательника моего младшего мать всегда на меня оставляла, сама-то по хозяйству. Знаю, что мы очень разные. Ну и чё?

– Почему я, Никита? Ты как-то всё про бытовое, жизненное. Чувствую себя так, словно корову покупаю. Прости за сравнение! Но самого главного так и не сказал.

Он заглянул мне в глаза и выдохнул:

– Втрескался в тебя, как пацан. Честное слово! Ты такая… такая… настоящая, понимаешь? Не такая, как все. Одна. Та самая! Я так долго тебя искал! Даже к доку нашему ходил. У меня с башкой-то всё в порядке. Только вот не знал: как искать и чего? Ну я на него наезжаю, конечно. Чтобы не борзел. Но умеет он мозги вправлять. Вытянул из меня то, чего я и сам не понял. Объяснил, где я налажал. И вот после этого сразу тебя встретил. Потому что знал уже, кого искать. Как приложил тебя дверью в тот день, так места себе не находил. Даже когда та бодяга случилась с мелким пранкером, потом сидел и думал: «Ну чё, Никитос, огрёб? Упустил такую девушку, долбо…» Прости, принцесса, долбоконь. Весь извелся, пока ты не простила, – он замолчал, обхватил меня обеими руками и вдруг поцеловал в губы.

Нежно, осторожно и очень крепко. Меня окутала простая, ясная и очень теплая мужская сила. Как в сказках, когда читаешь про богатырей. Такой Добрыня Никитич. От Змея окаянного спасет, избу построит, печь сложит, добычу домой принесет. И всех недругов тяжелым мечом изрубит. С таким мужиком каждая себя почувствует Василисой Прекрасной. Особенно я.

Вот и упал мой венец безбрачия. В первый раз в жизни меня замуж позвали. И умом понимаю, что нужно сейчас радоваться. И, чуть-чуть поломавшись для виду, соглашаться. Но в том-то и дело, что умом, а не сердцем. Физиологически я чувствую эту мужскую силу, потому что секса у меня давно не было. А чувства спят. Бабочек в животе нет. Сердце мерно качает кровь. Как огурцы в банки закрывает: хлоп, хлоп, хлоп. Так и будем с Никитой по выходным консервацией заниматься на фазенде его родителей. А может, мне это и нужно? Вот и Светка всегда говорит, что хватит в страстях биться. И что плохого в огурцах и всему, что к ним прилагается? Сплошные плюсы, как ни крути. Особенно когда тебе уже тридцать два и хочется стабильности.

– Мне нужно подумать, – я мягко отстранилась от Никиты.

– Понимаю, – он попытался скрыть разочарование, но всё равно оно прозвучало в его голосе.

И вдруг над побережьем заиграла песня «Калимба де луна». Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Всё в порядке, Лаурочка? – забеспокоился Никита. – Ты побледнела.

– С ней всё хорошо. А будет еще лучше, – из-за спин танцующих парочек вынырнул Матвей. – Лаура очень любит эту песню. Я специально заказал ее у оркестра. Позволь-ка, – он мягко, но решительно оттеснил Никиту плечом и занял его место. – Потанцуем и пошепчемся? – Матвей взял меня за талию.

Никита вспыхнул, но промолчал. Стоять рядом с нами было глупо. Поэтому он направился к столику. Оказалось, что Матвей хорошо танцует. Изящно и ловко. Я положила руки ему на плечи, хотя вокруг нас все танцевали раздельно. Слишком энергичной была мелодия. Танцуя, Матвей каждый раз задевал меня бедром. И в этот самый момент проснулись мои чувства и те самые бабочки в животе. От его прикосновений по телу пробегал электрический ток. Теперь настала моя очередь таять.

«Это были лучшие из времен и худшие из времен». Эту фразу из Диккенса я всегда цитировала своим ученикам на уроках английского. И только сейчас по-настоящему поняла, что она значит. С Матвеем было упоительно плохо и до невозможности хорошо. Или наоборот. Но я уже ни в чем не была уверена. Просто хотела, чтобы этот танец длился вечно. И одновременно желала, чтобы он закончился немедленно. Потому что в этот самый момент осознала, что не смогу жить с Никитой. Но и с Матвеем не смогу. Так что никуда мой венец безбрачия не делся.

– Он тебе не нужен, милая, – шепнул Матвей.

Я замерла в его руках. Милая! Он впервые назвал меня не Лаурой, а иначе. И в его голосе прозвучала нежность. Это не было сарказмом. Он действительно, хотел показать, что я для него милая.

– Это мне решать, – с трудом выдавила я.

– Конечно, тебе. Кому же еще? Но ты же это понимаешь, правда? Ты ведь не бросишься на шею первому встречному, потому что он замуж позвал? Венцом безбрачия ты расплачиваешься за чужие ошибки. Если примешь предложение Никиты, то придется расплачиваться за свои. Ретро-гипноз уже не поможет, – Матвей наклонился ко мне.

Его губы почти коснулись моих губ. Больше всего на свете я сейчас жаждала его поцелуя. Сильнее всего на свете боялась, что он это сделает. Я умру от радости. А потом свихнусь от горя. Или то и другое разом.

Наши глаза встретились. Я вспомнила, как в инязе нам рассказывал преподаватель, что в языке индейских племен есть слово «ма-ми-ла-пи-на-та-пей», занесенное в «Книгу рекордов Гиннеса» как самое лаконичное, и считается одним из самых трудных для перевода слов. Оно означает: "Взгляд между двумя людьми, в котором выражается надежда каждого на то, что другой станет инициатором того, чего хотят оба, но ни один не хочет быть первым".

И вдруг за спиной Матвея я увидела того самого колдуна, которого мы искали целый день. Он стоял за танцующими парочками и молча смотрел на меня. В его глазах отражались огни фестиваля. Его шрамы масляно светились на темном лице.

– Матвей, это он! Тот самый колдун! – прошептала я и бросилась к колдуну.

Он повернулся и пошел вдоль берега, лавируя в толпе. Я бежала за ним, увязая в песке. А перед глазами четко, как кинокадр, стояла та сцена, что я увидела на одном из сеансов: беременная Шура Колесникова бежала по берегу в таком же белом платье, как у меня. А колдун гнался за ней. Теперь мы поменялись местами.

– Детенер! Остановись! – закричала я.

Колдун, не оборачиваясь, ускорил шаг. Матвей обогнал меня, в несколько прыжков настиг мужчину и схватил за плечо. Тот обернулся и сбросил руку Матвея.

– Ты кто такой? – гневно спросил мужчина.

Я остановилась, тяжело дыша. Это был не колдун.

– Поговорить нужно, – сказал по-английски Матвей и добавил по-испански: – Хаблар, говорить.

В ответ мужчина длинно и витиевато предложил Матвею поговорить с теми органами тела, которые расположены далеко от головы, но активно участвуют в процессе зачатия. А также помянул недобрым словом маму Матвея и всех, с кем она когда-то встречалась.

– Это не он, Матвей, отпусти его, – я в изнеможении опустилась на песок.

В боку кололо. Дыхание никак не выравнивалось.

– Ты ошиблась, что ли? – Матвей сел на песок рядом со мной.

– Нет, не ошиблась. Я видела этого колдуна четко и ясно. Перепутать не могла. Он как сквозь землю провалился.

– Это потому, что ты о нем все время думаешь, Лаура. Увидела высокого чернокожего мужчину и приняла за того самого. Нас сейчас еще и в расизме обвинят. Мол, для нас все чернокожие на одно лицо.

Не буду спорить. Логичное объяснение можно найти всему. Но я точно знаю: это был он. Тот самый брухо. И за тридцать лет он совсем не изменился.

Матвей

Матвей не злился, нет. Он был в ярости. Как могло получиться, что этот жлоб обыграл его? Никита сделал Лауре предложение. Крыть Матвею было нечем. Такой гол с одиннадцати метров переиграть будет очень тяжело. Особенно если учесть, что он и так всё время боится того момента, когда Лаура узнает, что Марина наняла его. Вымаливать прощение Матвей не привык. Поэтому ему кровь из носа нужно найти этого колдуна. Против такого аргумента в пользу Матвея Лаура не устоит.

Найти этого чертова мага всё равно, что иголку в стоге сена. Это не колечки покупать и в ананасы запихивать. Ему, Матвею, просто необходимо вернуть доверие Лауры. И ключ к этому доверию – чёртов колдун.

На интернет Матвей мало полагался. Но заметил одну интересную вещь: браслет на руке Дульсе, девушки с ресепшена – бусики, камушки и черные перья. Он ничего не понимал в птицах, но интуиция ему подсказывала, что это перья черного петуха.

Когда Лаура пошла спать, Матвей спустился на ресепшен, открыл переводчик Гугл на телефоне и медленно, по слогам прочитал по-испански:

– Ослеплен твоей красотой и хочу пригласить на ужин.

Дульсе лукаво улыбнулась и сказала по-английски:

– Я сменюсь только в час ночи. Вы уже пойдете спать.

– Кто? Я? – возмутился Матвей. – Да я вообще никогда не сплю с тех пор, как приехал на Кубу. Ты уже украла мое сердце! Оно больше не стучит, какой тут сон? – он в изнеможении упал лицом на стойку.

Девушка звонко рассмеялась и погладила его по волосам:

– Тогда жди. Ровно в час ночи.

– Ровно в час ночи тыква превратится в карету, – прошептал Матвей, направляясь в ресторан, чтобы запастись изрядной порцией кофе.

Дульсе привела Матвея ужинать в маленький бар, где почти не было туристов. Зато на столиках были расставлены ароматические свечи, а на крошечной сцене тихо перебирал струны пожилой гитарист.

Матвей взял ее за руку и прошептал:

–Ты меня околдовала, да?

Дульсе рассмеялась

– Тогда колдуй до конца, – приворожи так, чтобы я остался с тобой навсегда. Ты ведь знаешь, как это делается? – он погладил ее запястье, запустил пальцы под браслет, раздвинул камушки и вытащил оттуда черные перышки.

Девушка побледнела, вырвала руку и спрятала за спину.

– Нельзя это трогать, – нервно сказала она.

– Мне можно. Я тоже маг, – заговорщицки подмигнул Матвей. – Мне нужен тот брухо, у которого на вывеске нарисован черный петух с обручальным кольцом в клюве.

– Не знаю, о чем ты, – она невинно округлила глаза.

– Знаешь, конфетка. Еще как знаешь, – Матвей взял ее локон и намотал на палец.

Еще при вселении в отель Матвей сразу обратил внимание на этот браслет, тихо его сфотографировал, пока девушка была занята на ресепшене, и получил консультацию от приятелей, которые бывали на Кубе.

Они рассказали Матвею, что кубинцы невероятно болтливы, если речь не идёт о магии или спецслужбах. Тогда из них слова не вытянешь. И если о белой магии сантерии они говорят охотно, то о черной ее стороне – вуду или паоло майомбе – молчат.

Существует версия, что и сам Фидель Кастро был темным колдуном. И, возможно, именно это объясняет тот факт, что на него было совершено шестьсот тридцать четыре покушения американских спецслужб, а он выжил. И каждый раз вместо него умирал другой человек из близкого окружения. А родился Фидель в городе Биран, где распространено вуду. Как и когда-то на Гаити, африканские культы сыграли в революции на Кубе важную роль. Богатое белое население исповедовало католицизм и протестантизм. А религии с африканскими корнями – культы. Кастро взял Гавану без боя, приветствуя народ с символичным голубем на плече. И сразу же открыто начал избавляться от католицизма в стране. Именно при его негласной поддержке на Кубе расплодилось огромное количество колдунов.

– Я знаю, что этот амулет не сантерия. Это магия пало, да? – спросил Матвей.

Дульсе побледнела и закрыла ему рот рукой. Он взял ее за руку и поцеловал в ладонь и запястье. Она покраснела, глубоко вздохнула и простонала:

– Ты принесешь мне беду. Такие амулеты связаны вото де силенция. Не знаю, как это по-английски, когда обязан молчать.

– Обет молчания? Так я не про амулет, – Матвей обнял ее и прикоснулся губами к уголку ее рта. –

Я про самого мага. Просто скажи, где его найти, и всё, – губы Матвея спустились от губ к шее.

Дульсе тяжело вздохнула и сдалась. Она вытащила из сумочки ручку, взяла салфетку и записала на ней номер телефона.

– Возьми, – она протянула салфетку Матвею. – Это телефон моего дяди. Он сорок лет работает таксистом в Гаване и знает всех. Действительно, всех. Скажи, что я просила помочь. Он отвезет тебя к тому, кто тебе нужен. Он и меня возил. Я так волновалась, что даже не запомнила улицу. Только помню, что это в трущобах.

Лаура

Утром Матвей не спустился к завтраку. Мы пили кофе вместе с Никитой. Он смотрел на меня глазами побитой собаки и молчал.

– Никита, не дави, пожалуйста! Мне нужно подумать, – не выдержала я.

– Дык я ничего не сказал, принцесса, – он уткнулся в чашку. – Понимаю. Нужно обмозговать, привыкнуть. У вас, девушек, всё сложно. Это я привык в спорте: вижу цель – атакую. А ты натура нежная. За то и полюбил тебя.

– Прямо полюбил?

– Прямо втюрился, – вздохнул он. – Такой нокаут ты мне влепила! Не откачают меня уже. Морда – в хлам, сердце – в клочья.

Мне стало смешно, но я сдержалась. Его манера ясно и четко выражать свои мысли мне нравилась. С ним легко. Притворяться не нужно, обдумывать каждое слово тоже.

– Доброе утро! – к столику быстрым шагом подошел Матвей.

Взял из моих рук чашку кофе, допил его и поставил чашку на стол. Подцепил с тарелки Никиты булочку, откусил ее и сказал:

– Вставайте. Нас такси ждет. Поедем к колдуну.

– Какое такси? – не поняла я. – Альберто наш водитель. И колдуна мы не нашли.

– Вы не нашли, – Матвей доел булочку и вытер губы салфеткой. – Пока некоторые за ананасами бегали, –он метнул быстрый взгляд на Никиту, – я нашел того, кто знает колдуна.

– Боже мой! Как? Матвей, ты гений! – я вскочила и сама того не ожидая, внезапно обняла его и поцеловала в щеку.

Даже не знаю, как это вышло. Матвей явно тоже растерялся, но тут же взял себя в руки и заявил с привычным апломбом:

– Аплодисменты потом. Плата натурой тоже.

– Ты за базаром следи, – набычился Никита.

– Друг мой, понимаю, что грубой силе всегда тяжело проигрывать интеллекту, но смирись с этим, – Матвей взял его стакан с соком манго и залпом допил. – Знание – сила, и карлик, сидящий на плечах великана, видит дальше его. Кстати, насчет платы натурой. Ты, Никита, можешь заплатить ананасами, я их люблю. Только без колец, пожалуйста. У меня от них изжога.

– Слышь, карлик, я тебя сейчас посажу, только не на плечи, – зарычал Никита, поднимаясь из-за стола.

Начинается! Мы так и до обеда никуда не уедем.

– А ну оба успокойтесь! – я решительно хлопнула ладонью по столу. – Сейчас вообще одна поеду. А вы останетесь здесь. И убивайте друг друга хоть до вечера! Как два петуха, честное слово!

– Принцесса, при всем моем уважении, но ты бы такими словами не бросалась бы, – мягко попросил Никита. – Обидно в натуре. У нас в спорте за такое обычно предъявляют.

– Кстати, да, Лаура, – внезапно поддержал его Матвей. – Сравнение с петухами не комильфо.

– А мне всё равно, как это звучит! – разозлилась я. – Главное, что вы оба выглядите, как два петуха, которые не поделили курятник. А я не курица, между прочим. Ведите себя достойно. Тогда и мои сравнения будут литературными.

Глава 13. Вспомнить всё

Пожилой таксист по имени Паоло внимательно выслушал мой рассказ. На «торпеде» его такси были наклеены два портрета: Девы Марии и Ленина. Рассказывать о ретро-гипнозе не хотелось. Поэтому я бодро соврала, что в Москве посетила ведьму и у меня было видение. Сон наяву, в котором я увидела грязный переулок и вывеску с черным петухом, который держал в клюве обручальное кольцо, а также колдуна со шрамами.

– Думаю, что могу помочь, – кивнул таксист. – Такая вывеска на всю Гавану только одна. Брухо живет в трущобах. Его настоящее имя Освальдо, но все давно уже зовут его почтительно Оба – медиум. Он единственный умеет ходить между нашим миром и миром духов, видит умерших, как живых, и точно не врет. Потому что не стареет. Можно обмануть глаза, но не время. Оба не стареет внешне, так как духи загробного мира давно остановили его часы. Он нужен и мертвым, и живым. Так могут только настоящие медиумы.

– Если он такой знаменитый, то почему живет в трущобах, а не в богатом районе? – иронично осведомился Матвей.

– Нельзя, – покачал головой Паоло. – Скромность быта – часть его дара. Начнет жировать – духи разозлятся. Кроме того, в богатых районах не любят посетителей. Там частная охрана и полиция. К Оба люди ходят круглосуточно. И петухи, которых он держит в доме, сильно кричат по ночам. Будет много проблем. В трущобах все заняты выживанием, никому нет дела до других. Если хотите что-то спрятать, то спрячьте у бедных, а не у богатых. Плата будет двойная. Мне самому нужно будет обращаться к другому брухо после того, как вас отвезу. Оба рассердится на меня и напустит духов, чтобы мстили.

– У вас в машине сильный оберег, – Матвей кивнул на портрет Ленина.

– Вы не знаете, как выглядит вождь мирового пролетариата? – Паоло даже не улыбнулся. – Ленин – оберег от жадности капиталистов-кровососов, а не от духов.

Как только такси заехало в узкий грязный переулок, я сразу поняла: это здесь. Хотя при свете дня переулок выглядел не так колоритно, как ночью. Паоло остановил машину и заявил:

– Я буду ждать здесь, в конце улицы. Вам нужно в начало, первая дверь на углу.

– Водички прихвачу, – Никита взял из машины бутылку с водой. – Жарко, зараза, как в бане. А сейчас только одиннадцать утра.

Мы вышли из машины, прошли по неровной мостовой и остановились перед обшарпанной дверью, над которой красовалась та самая вывеска с петухом. Я подняла руку, чтобы постучать, но не успела. Дверь распахнулась. На пороге появился хозяин салона: тот самый высокий чернокожий мужчина со шрамами на лице. Что удивительно: на ярком солнце он выглядел так же молодо, как и при лунном свете на сеансах. В руках он держал мертвого черного петуха. Капельки крови стекали вниз. Меня стошнило. Я попятилась.

– Знал, что ты придешь. Ждал. Для тебя приготовил жертвенного петуха, – сказал колдун по-испански. – Заходите, – он посторонился.

Я покачнулась. Матвей поспешно взял меня под руку. Мы прошли по длинному коридору между узкими стенами, окрашенными в черный и расписанными светящимися символами. Посреди комнаты колдун остановился, повернувшись спиной к алтарю.

– Ты не колдун, но умеешь ходить между мирами, – Оба ткнул пальцем в Матвея. – А ты здесь лишний. Уходи! – на довольно приличном английском заявил он Никите.

– Я никуда не уйду, – набычился Никита.

Колдун усмехнулся так же, как это делал Матвей: рот растянул в улыбке, а в глазах ни капли смеха.

– Ладно, тебе же хуже, тонто, – он повернулся к алтарю и положил петуха в закопченный котел.

Я не стала объяснять Никите, что тонто по-испански дурачок. Вытащила из сумки телефон и показала фото мамы.

– Вы ее помните, Оба?

– Да, это сеньора Марина. Она издалека приезжала, – кивнул он. – Упорная была, как ты. Только смелая, а не трусиха. Настоящая волчица. В тебе смелости нет. Ты – эль полито. Цыпленок.

– А этих людей вы знаете? – не обращая внимание на его дерзость, я достала из сумочки старое фото отца и Шуры.

– Всех помню. Особенно ее, – он ткнул пальцем в лицо Шуры. – Из-за нее сеньора Марина и приезжала.

Мое сердце ухнуло в пятки. Колдун молчал, его черные глаза впились в мое лицо. У меня сбилось дыхание. И я с трудом вытолкнула из горла вопрос:

– Кто эта женщина?

– Твоя мать, – просто ответил колдун.

Он меня не понял!

– Нет, вы… вы…

– Вы не поняли вопроса, – вмешался Матвей. – Мы не спрашиваем о сеньоре Марине. Мы эту женщину ищем, – он ткнул пальцем в Шуру на фото. – Ее зовут Шура. То есть…

– Алесандра, – перебил его колдун. – Помню ее имя. Сам мертвых к ней призывал. Она ее мать. Настоящая мать, – он кивнул на меня. – Марина – мадрастра.

– Мачеха, – прошептала я.

– Мачеха, – согласился Оба. – Та, что вырастила, но в лоне не носила.

– Ёшкин кот! – Никита шумно выдохнул и вытер лицо рукой.

Мои колени задрожали и подогнулись. Я бы опустилась на пол, но Матвей подхватил меня и усадил на стул.

– Никита, дай воды, – Матвей отобрал у него бутылку с водой.

Свинтил пробку и приложил к моим губам.

Я сделала несколько глотков, в голове немного прояснилось.

– Пожалуйста, Оба, расскажите всё, что знаете, – взмолилась я. – Мы так долго вас искали! Из-за этого прилетели на Кубу. Я даже…

– Ходила в мир снов, – перебил меня колдун. – Знаю. Видел тебя там. Сеньора Марина приехала ко мне и сказала, что Алесандра, твоя мать, украла у нее жизнь, украла у нее ребенка.

– В каком смысле? – вмешался Матвей. – Шура украла Лауру?

– Не саму Лауру, а семя, – кивнул Оба. – Марина хотела забеременеть, но ее муж, отец Лауры уехал работать на Кубу. Нельзя ж забеременеть на расстоянии! – он развел руками. – С Алесандрой он познакомился здесь. Они вместе работали в одной лаборатории. Она была умной. Большим ученым была. Они влюбились. Алесандра забеременела. И Марина считала, что она украла у нее семя, мужа и жизнь. Потому что Лаура должна была родиться у нее, а не у Алесандры. Сеньора Марина была в ярости. Хотела растоптать Алесандру. Отнять у нее всё. И у ее детей тоже. Она щедро заплатила мне, чтобы я наложил проклятие не только на Алесандру, но, главное, на ее неродившегося ребенка.

– И вы пришли к Шуре, когда она гуляла по берегу моря, и прикоснулись к ее животу, – прошептала я. – Это было в моем сне.

– Да, – кивнул он. – Я наложил венец безбрачия на плод, то есть, на тебя. Чтобы род Алесандры прервался на тебе. А ты бы сама всю жизнь мучилась.

– Так снимите это проклятье, – вмешался Никита. – Мы заплатим больше, чем Марина. Деньги вообще не проблема! – он вытащил из кармана пачку долларов. – У меня еще есть. Я в гостиницу поеду и привезу.

– Не могу, – покачал головой колдун. – Лаура должна прожить сама эти события и это проклятие. Возможно, она уже это всё прожила. А возможно, нет. Слишком сильная магия была наложена на нее в утробе матери. Теперь она должна сама сжечь венец безбрачия и избавиться от всех, кто причастен к этой истории. От него тоже, – колдун ткнул пальцем в Матвея. – Он причастен.

– А можно с этого места поподробнее? – зло прищурился Никита.

– Не сейчас, Никита! – возразила я. – Что с Алесандрой? Где она?

– Я не знаю, – пожал плечами Оба. – С тех пор ее не видел. И не спрашивал духов, что с ней. Не мое это дело. Ты должна знать. Не проси меня узнавать, откажу. Не хочу прикасаться к той, что была мной же проклята. Перетяну на себя ее несчастья.

– Я ничего не помню! Поймите это! Пожалуйста, скажите, как можно выяснить?

– Все ответы здесь, – он прикоснулся к моему лбу. – Ты должна всё вспомнить. Я помогу тебе. Это в моих силах.

Оба зажег свечу и поставил ее в котел на алтаре. С полок взял пучок сухих трав, поджег и бросил на алтарь. Густой дым окутал комнату. Терпко запахло палеными перьями и специями. Никита закашлялся. У меня перехватило дыхание. Из глаз брызнули слезы. Оба обмакнул пальцы в кровь петуха и подошел ко мне. Я невольно отшатнулась. Он бесцеремонно схватил меня за руку, притянул к себе и кровью начертил какие-то знаки на моем лбу. А потом нарисовал их на своем лице, прямо на шрамах. Низким голосом он запел однотонную мелодию на неизвестном мне африканском наречии.

У меня закружилась голова. Оба подхватил меня и положил на вытертый ковер. А сам начал кружиться вокруг меня в каком-то диком танце. Он то подпрыгивал, то вертелся волчком, то падал на колени, судорожно извиваясь надо мной. Его глаза сверкали на темном лице. Шрамы, измазанные кровавыми знаками, блестели в пламени свечи.

Мои глаза начали закрываться. Его голос стал глуше.

– Спи! – прошептал он. – Духи идут к тебе. Они несут потерянную память. Мертвые готовы говорить с тобой. Спи, Лаура!

Я отключилась. Но тут же пришла в себя. То, что я увидела, было гораздо страшнее, чем на сеансах ретро-гипноза. Это было прошлое. Мое настоящее прошлое, которое я забыла.

– Доченька моя, Лаурочка, тебе плохо, малыш? – мама склоняется надо мной.

Мама Шура. Другой у меня нет. Мне пять лет. И я больна.

– Голова болит и живот, – жалуюсь я. – И тошнит.

– Это явно желудочный грипп, – отец прикладывает ладонь к моему лбу. – Эпидемия косит одного за другим. Вся Гавана больна. Шура, нужно везти ее в больницу. Давай, одевай ребенка. Машину я возле входа оставил.

– Может, обойдется? – в глазах мамы слезы. – Не хочу отдавать ее в больницу.

– Ну что ты, как маленькая, Шурик? Ты же сильная! Ты мой Мальчиш-Кибальчиш! – отец одной рукой обнимает меня, второй маму. – Девчонки, совсем вы у меня расклеились. Значит, сделаем так: сейчас поедем в больницу, там Лаурочку подлечат. А потом мы будем кутить, как буржуины, и отмечать ее выздоровление. Обещаю корзину печенья и бочку варенья. А сейчас одеваемся.

– Не хочу! Давай подождем до утра, – шепчет мама, встает и отходит к окну.

– Мне жарко, мамочка, нечем дышать, – хныкаю я.

– Сейчас моя хорошая, открою окно, – мама распахивает окно и свежий морской бриз врывается в комнату. – Так лучше, да?

– Да, мамочка, – шепчу я, откидываясь на подушку.

Сквозь марево высокой температуры я вижу, как мелко вздрагивают мамины плечи. Ненавижу, когда она плачет. Боюсь ее слез.

– Шурик, прошу, возьми себя в руки! – отец встает, подходит к ней и обнимает.

И вдруг дверь распахивается и на пороге появляется какая-то незнакомая женщина. Высокая, красивая, она одета в яркое платье, но ее лицо перекошено от злости.

– Ах ты, дрянь! – кричит она.

– Марина, что ты здесь делаешь? – отец бросается к ней.

– Как я тебя поймала, а? Мерзавец! – она размахивается и бьет папу по лицу.

Мама вскрикивает и закрывает рот руками. Я начинаю плакать. Мне страшно. Она так кричит, эта злая женщина по имени Марина.

– Ты с ума сошла? – отец хватает ее за запястья, потому что она пытается ударить его еще раз. – Не пугай ребенка. У нее высокая температура и сильные боли живота. Поэтому я здесь.

– Я приехала к тебе. Хотела сюрприз сделать. Специально заранее не предупреждала. А дверь закрыта. И твой сосед по этажу в жилом кампусе сказал, что ты не ночевал дома. Я сразу поняла, где ты, и прибежала сюда. Ты же мне обещал, что никогда в жизни больше не подойдешь и близко к этой дряни! – она сжимает кулак и грозит им маме. – Ты же клялся и божился, Саша!

– Между нами ничего нет, Марина. Я приехал к Шуре, потому что моя дочь больна.

– Врешь! Ты продолжаешь с ней спать, – она рвется из папиных рук. – Да отпусти же ты меня! Больно!

Папа поднимает руки и говорит:

– Отпустил. Веди себя нормально. Дай мне всё объяснить. Мы с Шурой даже на работе мало видимся, как я и обещал. Только по необходимости. Но у нас общая дочь. Она больна и…

– Марина, это я ему позвонила, – вмешивается мама. – Лаурочке очень плохо было. Я не знала, что делать. Мне очень страшно. Клянусь тебе: между нами ничего нет. Больше нет.

– Больше? – усмехается Марина. – Что может быть больше, чем общий ребенок? Дрянь ты такая! Молчи! Не смей ко мне обращаться! Ни единому твоему слову не верю, проститутка дешевая!

– За что ты меня так ненавидишь, Марина? – горько усмехается мама. – Ты ведь уже всё у меня отняла. Мы с Сашей были знакомы еще до тебя. Мы должны были пожениться. Я вот и платье уже купила. Белое, марлевое. Но ты Сашу нахрапом взяла и заставила на себе жениться. Папа твой угрожал мне и ему.

– Мой папа тебя вытащил работать на Кубу, – заявляет Марина. – Если бы не он, ты бы до сих пор гнила в каком-нибудь засранном НИИ в Питере. В своем жлобском, белом, копеечном платье. Дешевым, как ты сама. Мой папа добрый. Пожалел бедную талантливую девочку. Будущее советской науки! Скажи спасибо, что мой папа свою страну любит. И хочет, чтобы все открытия наши ученые делали. А ты и открыла, ага. Ноги на ширину плеч, – она с отвращением сплевывает.

– Да, я ему благодарна, твоему отцу. Только ты не упомянула, что он мне устроил работу на Кубе, чтобы я молчала, как ты обманом Сашу захомутала, – не уступает мама. – Ведь ты его подпоила, переспала с ним, а потом врала, что беременна. Якобы залетела с первого раза. А Саша и поверил. Даже результаты анализов не просил. Саша ведь не знал, что ты забеременеть не можешь. Ловко ты его в оборот взяла. И наплевать тебе было, что мы уже заявление в ЗАГС подали. Хотя нет, не наплевать. Ты поэтому так торопилась, чтобы мы не успели пожениться.

– Зато ты, шлюха, ловко залетела уже здесь, – нервно сжимает кулаки Марина. – И так же ловко наплела моему отцу, что вы вместе с Сашей вот-вот разработаете чудо-лекарство. Поэтому просто обязаны работать вместе на Кубе. Сыграла на папином патриотизме. Думала, что обойдешь меня? Ночная кукушка дневную перекукует? А вот это видела? – Марина складывает пальцы дулей.

– Ты права, я виновата перед тобой, – соглашается мама. – Но ты на меня всех собак спустила. Даже какого-то сумасшедшего колдуна. И после рождения дочки я тебе поклялась, что никогда больше не буду с Сашей встречаться. Лишь бы ты меня оставила в покое. Я даже в другую лабораторию перешла, чтобы с ним не встречаться. Так чего же ты еще хочешь? Слово свое держу. Но и ты пойми: наша общая дочь больна. В такие минуты ей нужен отец. Поэтому я Саше позвонила.

– Нашла предлог, хитрая тварь, – горько усмехается Марина. – Как удобно прикрываться ребенком! Сейчас здесь в теплой постельке заделаете второго, когда Лаура уснет, а потом опять будешь извиняться. Мол, случайно вышло. Ненавижу таких, как ты! Тихих шлюх, которые сначала ноги раскрывают, а потом: «Ой, я не такая! Это всё не я! Само получилось» – мерзким тоненьким голоском ёрничает она.

– Марина, хватит! – кричит отец. – Ты отвратительна!

– Я сама решаю, когда хватит, – еще громче кричит Марина. – Я тебя предупреждала, сволочь, – она медленно идет к маме и почти рычит. – Тогда еще тебе говорила: не смей трогать моего мужа. Я тебя убью! А ты не послушалась.

– Марина! Остановись! – отец перегораживает ей дорогу.

– Пусти меня к ней, Саша, – она сжимает губы и кулаки. – С дороги! Я ее задушу своими руками, чтобы эта дрянь навсегда ушла из моей жизни. Навсегда, слышишь?

– Выйди! Ты пугаешь ребенка, – кричит отец и хватает ее за плечи. – Ты с ума сошла!

Но Марина вдруг толкает его обеими руками в грудь. Отец отлетает спиной к окну и… толкает маму. Она даже не успевает испугаться. Только неловко взмахивает руками, как птица, у которой не получается взлететь. Ее глаза широко распахиваются от удивления, когда она спиной вперед опрокидывается вниз.

– Боже мой! Боже мой! – Марина зажимает рот обеими руками.

Папа оборачивается, одним прыжком оказывается у окна и свешивается вниз. Я вскакиваю с постели и бегу к нему.

– Нет, Лаура, нет! – папа пытается меня схватить, но я вырываюсь и животом ложусь на узкий подоконник.

Не знаю, какой это этаж: седьмой, восьмой или девятый. Но очень высоко. Внизу, неловко раскинув руки и ноги лежит мама. Ее глаза открыты. А возле головы растекается огромное красное пятно. Словно кто-то разлил томатный сок.

– Мамочка! – хочу закричать, но из горла вырывается только хрип. – Мамочка!

Отец хватает меня на руки, снимая с подоконника. Его руки мелко дрожат. Он садится на пол, прижимаясь спиной к стене, и кладет меня к себе на колени. Он хочет что-то сказать, но не может.

– Девочка моя, не смотри! Не смотри! – Марина бросается ко мне и вырывает меня из рук отца. – Иди ко мне! Иди! – она обнимает меня обеими руками.

–Что… ты… наделала… Марина? Ты ее убила, – медленно произносит отец и рвет ворот рубахи.

Его рот открыт, как у рыбы, выброшенной на берег. Он судорожно хватает воздух.

– Это не я, Саша. Это ты ее убил. Ты! – лихорадочно шепчет Марина, прижимая меня к себе. – Я всем расскажу, что ты ее выкинул из окна. Ничего не докажешь. Мой папа все связи поднимет. Ты – убийца! Ты, а не я!

– Пусти меня, пусти! – я рвусь из ее рук.

– Нет, моя хорошая. Нет! Со мной тебе будет хорошо. Ты теперь моя, – шепчет Марина, целуя меня в щеку. – Ты будешь моей доченькой.

– Я хочу к маме! Пусти! Ты не моя мама! – изо всех сил я бью ее руками и ногами.

– К маме нельзя, моя девочка, – она еще крепче прижимает меня к себе. – Маме сейчас очень хорошо. Всё закончилось. Ей лучше, чем нам. Но тебе со мной будет очень хорошо. Обещаю!

– Не хочу! Не хочу!

В дверь стучат. Отец с трудом поднимается с пола.

– Только попробуй им что-то ляпнуть, Саша, – шипит Марина. – И тебе конец! Открой дверь и скажи, что она сама выпала. Случайно. Потому что была уставшая. Всю ночь сидела с больным ребенком. Я скажу, что так и было. Иначе ты на много лет сядешь. Гарантирую!

Отец молча смотрит на меня.

– Это ребенок, она ничего не понимает. Пятилетка с высокой температурой. Кто ей поверит? Открой дверь, Саша. Нельзя не открывать!

Отец медленно идет к двери и распахивает ее. В комнату врываются люди.

– Не шумите! Ребенок болен! – по-английски кричит Марина. – Моя дочка больна!

Глава 14. Невыплаканные слёзы мужчин

Я проснулась в доме колдуна. И первое время просто молча лежала, глядя в потолок.

– Лаура, ты как?

– Принцесса, ты нас слышишь?

Встревоженные Матвей и Никита сидели рядом со мной на ковре. Колдун стоял поодаль, прислонившись к стене.

– Ты получила ответы на вопросы? – спросил Оба.

Я молча кивнула.

– Что ты видела? – Матвей взял меня за запястье, проверяя пульс. – Лаура, тебе нужно отдохнуть. Пульс зашкаливает, как у автогонщиков на ралли.

– Вся моя жизнь – это ложь, – не слушая советы Матвея я встала с ковра. – Вот что она пыталась мне сказать на сеансах ретро-гипноза.

– Кто? – спросил Никита.

– Моя мама. Родная мама. Ее убили, – я заплакала и вкратце рассказала им всё, что видела.

– Ёшкин кот! – Никита хлопнул себя по бедрам. – Да она психованная, твоя эта приемная матушка.

– Пойдем отсюда, тебе нужно на воздух, – Матвей взял меня под руку.

Мы вышли на улицу. Светило яркое солнце. И это было странно. Потому что моя жизнь только что разлетелась на тысячу осколков и… ничего не случилось. Никто этого даже не заметил. Апокалипсис откладывается. Только в моей личной вселенной воет злой ветер, занося густым снегом всю мою фальшивую жизнь.

– Избавься от всех, кто причастен к этой истории, – прозвучало за моей спиной.

Я обернулась. Колдун стоял на пороге.

– Иначе ты не освободишься от своего прошлого. Сожги его, твой венец безбрачия! – заявил он и захлопнул дверь.

– Не слушай его, Лаура, пойдем к машине, – Матвей увлек меня за собой.

– Подожди-ка, – я остановилась. – Ты ведь тоже причастен. Так сказал колдун. Что он имел в виду?

– Ерунду он нёс, набивая себе цену, – с досадой поморщился Матвей. – Пойдем.

– Нет, не ерунду, – возразила я. – По лицу вижу: ты знаешь, о чем он говорит.

– Я расскажу тебе в отеле. Ты должна отдохнуть.

– Может, хватит уже решать вместо меня, что я должна делать? Сейчас расскажи. Прямо здесь.

– А ну-ка интересно. Колись, док, я тоже хочу послушать, – поддержал меня Никита.

– Тебя это вообще не касается, – огрызнулся Матвей.

– Еще как касается, – не уступил Никита.

– С места не сдвинусь, пока не расскажешь, – заявила я и села на бордюр тротуара.

– Ну хорошо, – вздохнул Матвей, сел рядом со мной и нервным жестом пригладил волосы. – Я не просто так подошел к тебе тогда в баре. Марина меня наняла. Я должен был внушить тебе, что венец безбрачия – это груз прошлого. Так и есть. Но главным было убедить тебя в том, что избавиться от этого груза можно только одним способом: отказаться от всего и начать жизнь заново. Причем очень желательно было довести тебя до глубокой депрессии. Вместо этого я тебя вытащил из этой самой депрессии.

– От чего отказаться? – не поняла я.

– От наследства, Лаура. Не в курсе всех подробностей. Знаю только одно: речь идет о каком-то чудо-препарате под названием «Дидона». Он уникальный. И ты должна была отказаться от наследства, чтобы не возникло сложностей с продажей лицензии на препарат за границу. Это всё, что я знаю.

– И сколько она тебе пообещала, Матвей? – поинтересовалась я.

– Много. Очень много, Лаура. Но я взял только аванс. Да и тот вернул перед вылетом на Кубу. Марина была в бешенстве.

– Назови сумму, Матвей, – попросила я. – Хочу узнать, во сколько меня оценивают.

– Перестань! – отмахнулся он. – Я тогда тебя не знал. Мы не были связаны личными отношениями. Какая разница?

– Очень большая, – сказала я. – Мне просто интересно: сколько это тридцать серебреников в современной интерпретации?

– Миллион евро, – Матвей опустил глаза. – Она дала мне двести тысяч евро аванса. Я их вернул.

– Япона ж мать! – схватился за голову Никита. – Лям евро – это то, что она пообещала тебе? Сколько же стоят эти таблетосы, если она готова была отстегнуть лимон, чтобы принцесса отказалась от наследства? Лаурочка, твой папа что запрещёнку изобретал?

– Мой папа всю жизнь занимался иммунной системой, – прошептала я. – Это всё, что я знаю о его работе.

– Лаура, послушай, – Матвей взял меня за руку.

Но я отдернула руку и закричала:

– Не смей ко мне прикасаться. Никогда! Слышишь?

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – снова начал Матвей.

– Да ничего ты не понимаешь! – закричала я. – Со всеми твоими открытиями, сеансами, заумными вещами ты ничего не понимаешь! Потому что ничего не чувствуешь. Ты – ледяной истукан, Матвей.

– Давай просто поедем в отель, Лаура. Ты отдохнешь, примешь ванну, и мы поговорим, – он снова взял меня за руку.

– Уйди! – я оттолкнула его. – Не приближайся ко мне.

– Слышишь, док, тебе же девушка ясно сказала отвалить! – вмешался Никита.

– Ты хоть помолчи! – Матвей досадливо отмахнулся от него, как от назойливой мухи. – Ты, наверное, даже не понял, о чем речь идет. Слишком много букв для одного многократно ударенного в голову качка.

– Ну ты и крыса! – выдохнул Никита и ударил Матвея кулаком в лицо.

Тот рухнул, как подкошенный. Со всех сторон завизжали женщины. К нам подъехал таксист Паоло. Он выскочил из машины.

– Эй, друзья! Без драк, пожалуйста! Только полиции нам и не хватало! Кубинская полиция очень не любит, кода иностранцы хулиганят. Вас за сутки вышлют из страны без права повторного въезда.

Матвей встал и с трудом сел на бордюр тротуара.

– Вы как? – Паоло вытащил из кармана бумажный платок и протянул ему. – Эй, принесите лёд, – обратился он к зевакам, которые уже успели собраться в толпу.

– Нормально, всё хорошо, – пробормотал Матвей, прикладывая платок к носу.

– Это слишком, Никита, даже для него, – я приняла из рук какой-то девушки пакет замороженного сока, села на корточки и приложила лёд к носу Матвея.

– Ему полезно, – сквозь зубы процедил Никита. – А то он совсем берега попутал.

– Ты, Никита, себя не понимаешь. И Лауру тоже, – глухо сказал Матвей.

– А ты понимаешь, значит? – ухмыльнулся Никита.

– Я был и в ее голове, и в твоей. А еще за годы практики понял главное: люди не могут найти себе пару, потому что мы все похожи на капусту. Слои, слои, слои, а внутри кочерыжка – наша суть. Когда мы знакомимся и начинаем отношения, мы прячем свою суть. Но внешние слои, скрывающие правду, постепенно отпадают. И мы изо всех сил стараемся затянуть этот процесс. Потому что кочерыжку мы не показываем никому. Но потом, позже, она всё равно себя проявляет. А мы не готовы. Так как нарисовали себе другого человека. У тебя и Лауры эта кочерыжка еще не проявилась. Но когда проявится, будет поздно. Тогда вы поймете, насколько вы разные, и оба взвоете. Ты… черт с тобой, но не делай больной ей.

– Твою гнилую натуру, док, я давно вычислил. Кочерыжка торчит, а листьев нет. Пошел ты! – заявил Никита. – Принцесса, хватит с ним возиться. Дальше сам справится.

– С этим соглашусь, – я встала и положила замороженный пакет с соком на колени Матвея.

Мы сели в такси. Никита обнял меня на заднем сидении.

– Пожалуйста, не сейчас! Прошу тебя! – взмолилась я.

– Понимаю, как тебе хреново сейчас, принцесса. Но ты не можешь быть одна. Да и я уже не смогу без тебя. Нет никакого венца безбрачия, ерунда это.

– Есть, – всхлипнула я и позволила себе уткнуться в его плечо.

Мне сейчас очень нужно было к кому-то прижаться.

– Не верю я в эти вещи, – поморщился Никита. – Знаешь, почему меня родители на бокс отдали? Потому что я мелкий был, хилый такой. Болел всё время. Вот реально смерть пописать отпустила. И все вокруг – и соседи, и родня – родителям говорили, что нужно витаминки пить, не уставать, вести правильный образ жизни. А мать с отцом решили всё сделать наоборот. Отдали меня в секцию бокса. Батя так и сказал: «Клин клином вышибают». И глянь, какой кабан вымахал. А послушались бы врачей и всех остальных, был бы я ботаном. От человека всё зависит. От характера. Если чего хочешь, то нужно стены лбом прошибать. Я так всегда по жизни и делаю: морду – кирпичом, и пошел. Моя рожа вон до сих пор не разгибается.

– Если ты такой мотивированный, то зачем пришел к Матвею на сеанс? Если не веришь в это всё?

– У меня другая история, принцесса. Мне нужно было, чтобы мозги кто-то вправил. Чтобы такой нокаут вмазал! А кто, кроме дока, может? Никто! Но я понимал, что проблема именно во мне.

– Разобрался? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Вот сейчас точно знаю, почему я один. А еще знаю, что тебя не упущу. Мы всё разрулим вместе, принцесса. Ты только не плачь! – он обнял меня и поцеловал в лоб.

Матвей

Она уходила от него в объятиях другого. Кровь еще текла из носа. Это не беда. Беда, что внутри всё в клочья. Упустил! Держался, себе не признавался, язвил. Думал, рассосётся, успокоится. Не рассосалось. Внутри разверзлась черная дыра. Кто сказал, что черная дыра – это какая-то ерунда в космосе? Кто его видел вообще этот космос? Черная дыра – это невыплаканные слёзы мужчин. Злые, одинокие слёзы-бритвы. Ты их внутрь заталкиваешь, а они всё нутро в клочья, в кровь, в лохмотья. Как тогда с Ольгой после ее аборта. Тогда хотелось жрать водку из горла и сдохнуть. А теперь нет. Потому что Ольгу он отпустил, вытолкнул из сердца, вышвырнул, отрезал навсегда. А Лауру нет.

– Пей, – на тротуар рядом с ним опустился колдун и протянул бутылку виски.

– Не хочу, – покачал головой Матвей.

– Пей, – упрямо повторил Оба и свинтил крышку.

– Не буду, – Матвей сжал губы. – Какого чёрта ты ей сказал, что нужно от всех отдалиться? Зачем?

– Это не я, – покачал головой Оба. – Это духи. Я не мудрец. Только проводник. Через меня передают послания.

– Ну да, – согласился Матвей. – Мудрецы помогают людям жить а ты мешаешь.

– Твоя кожа мешает, – возразил Оба.

– Что? – не понял Матвей.

О чем он? Он что собирается с него скальп снимать? Такой может, да.

– Твоя толстая, как у бегемота, кожа, – Оба вдруг ущипнул его за руку. – Посмотри, какую отрастил! Посмотри! Не глазами, внутрь себя посмотри! – он двумя пальцами легонько ударил Матвея в лоб. – Ты же между мирами ходишь. Не так, как я, по-своему, но ходишь. Неужели не знаешь, как резко всю жизнь изменить?

– Нет, не знаю, – честно признался Матвей.

– Вы, европейцы, все, как бегемоты. У вас толстая шкура из удобных привычек, образования и воспитания. Вы не живее так, как хотите. Вы живете так, как вам велят. Слова ваши – ложь. И жизнь ваша сплошное вранье. Мы, кубинцы, живем без кожи. Голые, как младенцы. Хотим – поём, хотим – танцуем, а хотим – плачем. Сорви с себя кожу и покажи ей свое истинное нутро, – Оба встал. – Останься без кожи! Чтобы жгло, чтобы мыслями рвало, как от дешевого рома. И без кожи приходи к Лауре, – Оба зашел в свой салон и захлопнул дверь.

Без кожи. То есть, уязвимым, настоящим, живым. А ведь колдун прав. Матвей так боялся, что она заметит его чувства к ней, что слишком заигрался. Открыться перед ней – это страшно. А вдруг откажет? Засмеёт? А Никита не побоялся признаться в своих чувствах. Поэтому он уехал с Лаурой, а Матвей остался здесь, на заплёванном тротуаре. Ну и кто теперь тупой жлоб? А? Он горько усмехнулся. Почему он всё время один? Может, и на нем проклятие?

Ладно, нечего оплакивать разлитое молоко. Он, Матвей, может всё исправить. Есть еще парочка тузов в рукаве. Матвей уже признался Лауре, что должен был заставить ее отказаться от всего. Но кое-что он утаил. Марина платила ему не только за это. Главное: он должен был попытаться найти второе завещание.

Первое было составлено Мариной и ее адвокатом–любовником Генрихом Страуме. Что интересно: любовник был официальный. Александр, отец Лауры об этом, видимо, догадывался, поэтому на дух его не выносил. У Генриха была своя юридическая контора. И когда муж Марины попал в больницу с обширным инфарктом, Генрих с Мариной приехали к нему и прямо в реанимации составили завещание.

Марина сама рассказала Матвею, что до этого ее муж ни за что не хотел писать завещание. Всё отнекивался тем, что занят. Матвей завещание не видел. Но знал, что в нем речь идет об уникальной разработке отца Лауры: препарате под названием «Дидона». Лицензию на препарат очень хотела купить западная компания. А главным юристом компании в России был Генрих, любовник Марины. Видимо, отца Лауры заставили в больнице подписать завещание не в пользу дочери. В подробности Матвея не посвятили.

Но об этом не сложно было догадаться, если знать, что в день смерти тяжело больной человек, который с трудом ходил, сбежал из больницы и поехал на дачу. И там написал второе завещание, которое подписали два свидетеля: соседи по даче.

Отец Лауры велел им пока никому не говорить. И сказать только в том случае, если спросит сама Лаура. И больше никто. Он, видимо, боялся, что Марина узнает о завещании и уничтожит его. Александр сказал соседям, что сейчас позвонит Лауре и расскажет ей о завещании. И, действительно, позвонил. Но это было поздно ночью. Она не сразу проснулась от звонка. И отец, у которого остались считанные минуты жизни, просто не успел ей ничего рассказать.

Но Марина всё равно узнала. Соседка была женщиной пожилой. Видя состояние Лауры, которая не соображала на похоронах, что происходит, она подошла к Марине и рассказала ей о втором завещании. Ее можно понять: Марина – мать. Разве мать пожелает плохого своему ребенку? Простая женщина не понимала, что в семьях бывают сложности. Видимо, просьбу отца Лауры никому не говорить, кроме самой Лауры, она приняла за горячечный бред больного человека. И не хотела брать грех на душу.

И теперь у Матвея есть только один способ вернуть Лауру: найти второе завещание и распутать этот клубок до конца.

Лаура

Я прилетела в Москву и сразу же поехала к нотариусу. Взяла копию завещания, получила консультацию, а потом поехала к матери. Всё это время Никита был со мной. Матвей, видимо, вылетел другим рейсом. В самолете я его не видела.

До вылета на Кубу Никита оставил машину на стоянке аэропорта. Поэтому сначала он отвез меня домой. Мы наскоро перекусили, выпили кофе и поехали к нотариусу. Потом он отвез меня к маме и увязался было за мной, но я отправила его домой.

– Это семейное дело, – объяснила я.

– Я хочу быть частью семейного дела, принцесса.

– Прошу тебя, Никита, дай мне разобраться в своей жизни. Я сейчас просто не способна думать о чем-то еще, – попросила я.

– Я могу подождать тебя внизу, у дома. А когда ты выйдешь, отвезти домой и просто обнять.

– Спасибо! Знаешь, ты очень хороший друг, – я поцеловала его в щеку и вышла из машины.

– Котёнок, где ты пропадала? – с порога начала заламывать руки Марина. – Я уже начала волноваться и хотела ехать к тебе. Телефон выключен, не звонишь, не приезжаешь.

– Я всё знаю про свою мать Шуру Колесникову, – не здороваясь, заявила я.

Она замерла на миг, в ее глазах мелькнул испуг, но она тут же взяла себя в руки, устало потерла виски и прошептала:

– Господи, какое счастье, что мне больше не нужно притворяться! Пойдем на кухню. Сварю нам кофе.

– Как ты могла мне врать? Зачем ты ее убила? – набросилась я на нее.

– Это твой отец ее убил, а не я! – она выронила коробку с кофейными капсулами.

Они рассыпались по всей кухне. Марина присела на корточки, чтобы собрать их, но плюнула и встала:

– Да чёрт с ними! Гори всё огнем! – она достала из шкафчика другую коробку, взяла оттуда капсулы и засыпала в кофе-машину.

Ее руки так дрожали, что она еле-еле справилась с этой несложной работой.

– Ложь! Я всё вспомнила! Я там была, – заявила я.

– Ты не поняла, что видела, – ответила она, садясь за кухонный стол. – Я так любила Сашу, твоего отца! Он был самым красивым парнем на своем курсе. Я отбила его у всех. Мы поженились. Мой отец включил его в престижную научную программу на Кубе. Туда тогда вливали дикое количество денег и кубинцы, и СССР. Но попасть за бугор было очень сложно. Для простых смертных почти нереально. Там были уникальные разработки и оборудование. Твой отец в свои годы уже был там начальником лаборатории не только благодаря своему таланту, но и связям моего отца. А я… я отпустила его. Знаешь, как тяжело одной? А твоя мать всегда была рядом. Она тоже была блестящим биохимиком. А еще она была блестящей шлюхой.

– Не смей так говорить о ней! – я хлопнула ладонью по столу.

– А как еще можно назвать женщину, которая спала с женатым мужиком? На моем месте любая бы ее возненавидела. Разве не так? – вскинулась она.

– Не так, – не согласилась я. – Они должны были пожениться, а ты изобразила, что беременна, – я встала, подошла к кофе-машине, выключила ее и разлила кофе по чашкам.

Причем автоматически, не думая, налила ей кофе в любимую китайскую чашку: черную с золотыми журавлями. Как бы я на нее не злилась, но такие мелкие привычки сильнее нас.

– На войне все средства хороши, – огрызнулась она. – Я же не знала, что не смогу забеременеть. Твой отец был моим первым мужчиной, представь себе. Это вы сейчас все девственности лишаетесь в старших классах школы. А мы были другие. Мой отец меня вот так держал, – она сжала кулак. – Думала, поженимся и после первой брачной ночи залечу. А когда Саша уехал, как дура считала часы до каждой встречи. Он работал в «ящике» – так в те времена называли закрытые экспериментальные научные центры. Даже со связями моего отца я не могла видеть Сашу, когда мне хотелось. Посещения были сильно ограничены. И вот как-то я прилетела на Кубу, а твоему папе заранее не сказала. Хотела сюрприз сделать. И в первый раз увидела их с Шурой вместе. Они танцевали на побережье, целовались. И она была такая красивая в том чертовом марлевом платье! А я ему халву привезла. Он очень любил советскую подсолнечную халву в такой коричневой промасленной бумаге. На Кубе-то ее нет. И вот стою я, как дура, держу этот пакет с халвой и реву, – она вдруг заплакала. – Прибежала в номер в кампусе. У них там на территории «ящика» было что-то вроде академгородка. И лаборатории, и жилые кампусы тоже. Сижу в этой комнатушке, смотрю на эту халву на столе. А рядом стул стоит. И на нем Сашкин ремень висит. Вот сейчас, думаю, на этом ремне и удавлюсь. Зачем мне жить? Для чего? Вскарабкалась на стул, прицепила его к люстре, второй конец на шею набросила и затянула. Глаза у меня на лоб вылезли, воздуха нет. И самое ужасное, что так писать захотелось, что прямо терпеть невозможно. Вот ужас, думаю. Сейчас меня найдут мертвую с мокрыми трусами. Дернулась изо всех сил, а люстра-то кубинская. У них же внешне всё красиво, а держится на честном слове. Ну я вместе с этой люстрой и рухнула на пол.

– Господи! – прошептала я.

– Не уверена, что это бог, – горько усмехнулась она. – Люстра разбилась. Я осколки убрала, всё подмела. Сижу в темноте и жду его. И реву. И думаю: как же хорошо, что я с этой люстры упала. Если бы у Саши в комнате нашли мертвую дочь генерала КГБ, то в лучшем случае его бы посадили на всю жизнь. А в худшем и расстрелять могли. А муж мой на рассвете только пришел. Довольный такой. Дверь открывает и напевает песенку дурацкую. Ненавижу ее! Про луну там что-то.

– Калимба де луна, – подсказала я тихо.

–Да, – кивнула она, закрыла лицо руками и расплакалась.

– Ма… – я погладила ее по плечам, не договорив.

Как мне теперь ее называть? Мама или Марина?

– Но самое ужасное, – продолжила она, – что я не могла забеременеть. Всё испробовала. В Сибирь к шаманам ездила. У всех ведьм и экстрасенсов была. Если бы мой отец узнал, он бы меня убил. Ничего не помогало. А Шура была уже беременна от Саши. Она не просто украла у меня мужа. Она украла мою жизнь. Понимаешь, котёнок? Ты должна была быть моим ребенком. Это у меня ты должна была родиться! И тогда я возненавидела ее и… тебя.

– Зачем же ты тогда меня взяла? – не поняла я.

– Потому что она погибла случайно. Ее убил твой безответственный отец и ее собственная натура шлюхи. Но ты… ты была такая маленькая, беззащитная. И я подумала: если Шура украла мою жизнь, то я украду тебя. Сотру ее с лица земли. Никто и не вспомнит, что она существовала. Я была так счастлива, что у меня теперь будет ребенок, – она погладила меня по руке и улыбнулась сквозь слёзы. – Маленькая дочка. Моя! Только была проблема: ты не могла быть моей, пока память о Шуре стояла между нами. И тогда…

– Ты наняла гипнолога.

– Да, – кивнула она, вытирая слезы. – И ты стала моей доченькой. Мы вернулись в Питер и сразу же переехали в Москву, чтобы отсечь все старые связи. Ну почти все. Генрих всегда был моим близким другом и он всё знал.

Я хотела спросить, насколько близким другом был Генрих. Но не решилась. Меня и так начало тошнить от этого копания в чужом грязном белье.

– А через два года родился Витя. И это было чудом!

– Теперь я понимаю, почему ты так его любишь, Марина.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза.

– Как это странно звучит: Марина, а не мама, – жалобно прошептала она. – Я ведь тебя вырастила. И все эти годы никуда не делись.

– Извини. В этом ты права. Но называть тебя мамой язык просто не поворачивается. Хотя, наверное, нужно бы спасибо сказать, что ты меня не выбросила из своей жизни, когда родился Витя.

– Я и не хотела, – воскликнула она. – Я была так счастлива, что у меня есть двое детей! Но ты росла и всё больше становилась похожа на нее. Это такая мука! – она зарыдала. – Каждый день видеть ее перед глазами. Голос, жесты, ее реакции на всё. Я чувствовала, что схожу с ума! Во мне боролись два человека: один хотел уничтожить тебя, как память о ней. А другой всё время напоминал, что ты – мой ребенок, несмотря ни на что. И ты ни в чем не виновата. А насчет того, кто кому жизнь разбил… ничего ты, котёнок, пока не понимаешь, – она погладила меня по щеке. – Твой отец мог отказаться и не жениться на мне. Но он прекрасно понимал, что его карьера будет окончена, так и не начавшись. А ведь такие люди были. Те, кто так и не прогнулся под советскую систему. И где они сейчас? Никто их не помнит и не знает. Так что твой отец не такой уж и праведник, как тебе кажется. Он решил усидеть на двух стульях якобы во имя науки. И что в результате? Разбил жизнь мне, Шуре и тебе заодно. Это не я чудовище, а он. Ты посмотри на это глазами взрослой женщины, без детских истерик, и всё поймешь.

Глава 15. Предчувствие беды

Мы молча допили кофе. Я отодвинула чашку и сказала:

– Я больше не буду тебя мучить воспоминаниями. Тут в завещании написано, что лицензия на препарат принадлежит отцу. И ты распоряжаешься всем. Так в чем проблема, Марина?

Мне удалось, наконец, произнести ее имя четко, твёрдо и без запинок.

– Всё не так просто, как кажется, – она встала, поставила чашки в раковину и оперлась о стол, тяжело склонившись на ним.

Впервые в жизни она выглядела плохо. Поникшая, поблёкшая, с потёкшим макияжем. Горькие складки залегли у ее рта.

– Компания, которая хочет купить препарат, провела свое официальное расследование по поводу наследников, – сказала Марина. – Это швейцарцы. Они въедливые. В лицензии на препарат два владельца: твой отец и Шура. У швейцарцев сильнейшие юристы. И специальные следственные отделы, которые занимаются такими историями. Я думала, что мой отец подчистил все документы. Мы даже из Питера в Москву переехали из-за этого. Но они каким-то непостижимым образом раскопали, что ты – дочь Шуры. И заявили, что без твоего полного согласия и отказа от своей доли невозможно осуществить сделку. Тем более, что лицензия была зарегистрирована на Кубе и находится под международной юрисдикцией. Законы Российской Федерации на такие лицензии не распространяются. Сразу предупреждаю: несмотря на все эти неприятные подробности, ты ничего не докажешь. Но я отдам тебе твою долю. Обещаю! Пойми: я не пыталась отнять у тебя деньги. Это вообще не материальный вопрос. Я хочу уничтожить память о твоем отце и Шуре. При продаже лицензии в Швейцарию, в том случае, если разработчики мертвы, можно поставить в официальном релизе препарата другое имя. Я хотела поставить свое. Потому что это мой препарат. Это на моей крови и слезах он сделан. И меня будут помнить. А их забудут навсегда!

– Ты сошла с ума! – в ужасе прошептала я. – У тебя психика повреждена. Тебе нужен врач! Какие бы они ни были, они придумали этот препарат. Они его разработали.

– Ложь! – вскинулась она. – Это мое! На моей крови сделано. Ценой моего счастья. Не было их обоих никогда! Не было и не будет! На Кубе я была у колдуна-медиума. Его зовут Оба. Он мне сказал: «Мертвые живы, пока их помнят. Если хочешь уничтожить их навсегда, предай забвению их имена». Я хочу, чтобы они оба умерли там, на том свете! Пожалуйста, не мешай мне! Просто отступи! Подпиши отказ от прав на препарат. Ты – единственная наследница Шуры. Без твоего отказа от прав я не могу продать лицензию. Давай сейчас вызовем Генриха и составим обязательство, официально заверенное адвокатом, что я обязуюсь отдать тебе треть от всех денег в обмен на отказ от прав на лицензию.

– Господи, до чего же ты дошла! И после этого ты еще осмеливаешься называть себя моей мамой? Ты наняла Матвея, чтобы он меня довел до депрессии. Чтобы он обманом, фактически, заставил меня отказаться от всего. Ты приехала в больницу к папе, когда он был тяжело болен, и заставила его подписать завещание, в котором написано, что он лишает меня и Витю всех прав на наследование. Единственная законная наследница – это ты. Ну хорошо я, меня ты ненавидишь. Но Витя? Твой родной законный сын тоже лишён наследства?

– Это потому, что вы оба очень молодые! Вы не справитесь с такими деньгами. Это может вам обоим разбить жизнь. Я бы всё вам отдала, но постепенно. Организовала бы трастовые фонды, чтобы вы всю жизнь ни в чем не нуждались. Так делают все богатые люди, использующие трастовые фонды как гарантию, что их дети не растратят свое наследство. И не окажутся в канаве. Легкие деньги сводят людей с ума. Ты посмотри вокруг! Все эти дети олигархов или наркоманы, или сумасшедшие, или нищие, промотавшие свои капиталы. Но твой отец и здесь меня обманул! – закричала она. – Ты не понимаешь? Я же до этого не видела лицензию на препарат. Откуда мне было знать, что соавтор изобретения – Шура? Всю жизнь он меня обманывал и даже в этом подвёл.

– Ты неисправима, – я устало закрыла глаза. – Неисправима! Ты, как паук, который заманивает всех в паутину и там душит в углу, медленно высасывая жизнь. Меня тошнит при мысли, что ты начнешь таскать меня по судам, истерить, доказывать что-то. Пачкать память отца и моей мамы. Вывалишь всё это грязное белье перед всеми и еще и изобразишь жертву.

– А я не жертва? – возмутилась она. – Я не страдаю всю жизнь от обмана? А как бы ты себя повела на моем месте, если бы твой муж тебя предал и еще и завел с ней ребенка? Легко быть святошей, когда сама не пережила то, что прошла я. Легко осуждать, когда ты даже не знаешь еще, что такое любить по-настоящему.

– Не знаю. Наверное, – согласилась я. – А знаешь что, Марина? Я уже ничего не хочу, кроме одного: не видеть тебя до конца жизни. Жаль, что сейчас не могу обратиться к гипнологу, чтоб он силой заставил меня всё забыть. Мы встретимся с тобой у нотариуса на днях. И я подпишу отказ от прав на лицензию. Мне от тебя ничего не нужно. Оставь всё для своего сына.

Я выскочила из квартиры и помчалась вниз по ступенькам. Но на первом этаже остановилась и бессильно опустилась на лестницу. Я сейчас чувствовала, что предала свою маму. Потому что намеревалась сказать совсем другое. Эту речь для Марины я продумала еще по дороге к ней. Прокрутила в голове и отрепетировала. И должна была сказать следующее:

– Знаешь, Марина, наверное, раньше я бы отказалась от всего. Ведь я так и хотела. Мне безразличны деньги. Всё, что мне нужно, у меня есть. Но сейчас, когда я знаю правду, было бы предательством моей мамы подарить тебе с легкостью то, на что она потратила всю свою недолгую жизнь. Я буду бороться с тобой за это наследство. А потом все эти деньги я пожертвую на благотворительность. Главное, что тебе они не достанутся. Папа был не ангел. Но ты и только ты убила мою маму. И разрушила жизнь отца. И хотела разрушить мою. Я тебе не позволю.

Почему я этого не сказала? Потому что, переступив порог своего бывшего дома, я думала, что Марина злодейка. Конечно, она не перестала быть чудовищем. Но и ее можно понять. Когда я только узнала, что у папы была другая женщина, еще не зная, что это моя мама, я ужаснулась. Всё время думала: как отец мог изменить жене? И не знаю, что бы я стала делать в этой ситуации. Просто не знаю. Я бы не пережила измену любимого человека. Не пережила бы рождение ребенка от другой женщины.

Господи, у меня сейчас мозг закипит! Я уже ничего не чувствую, кроме дикой усталости и полного отвращения ко всему, включая себя. Мне не хочется дышать и говорить. Я слишком устала. Как там в арии Дидоны, которую так любили мама и отец?

О купидоны, с поникшими крылами, летите

и рассыпьте над её могилой розы,

столь же нежные и хрупкие, как и её сердце.

Смотрите за ней и никогда её не покидайте!

Сидя здесь, на ступеньках, я точно поняла, чего хочу: покоя и забвения. Чтобы никто меня не трогал, не стучал в дверь. Стать маленькой и незаметной. Закрыться от всего мира. Мое сердце оказалось слишком хрупким. Как розы в саду Дидоны. Я просто больше не могу сражаться. Не умею. Не всем же быть бойцами.

С трудом поднявшись, шатаясь от усталости, я заказала такси и поехала на дачу отца.

Матвей

Кофе и горький шоколад – лучший допинг для мозга. Но Матвея этот допинг уже не брал. Всю ночь и весь день он сидел в своем кабинете и просматривал видеозаписи сеансов Лауры. Он всегда тщательно документировал все рабочие моменты. Снимал на камеру и записывал на диктофон даже тот сеанс, который проводил в квартире Лауры. Украдкой, чтобы она не видела. Пациентов всегда это нервировало, поэтому Матвей научился делать это незаметно.

Подсознание. Оно часто говорит с нами через образы: визуальные или звуковые. Зависит от человека. Потому что все люди четко делятся на две категории: визуалы – те, кто воспринимает мир через картинки, и аудиалы – те, кто воспринимает мир через звуки. В регрессивном гипнозе самое сложное – отделить сигналы подсознания от настоящей генной памяти.

Великий психиатр Карл Юнг, который придумал психоанализ, использовал карты Таро для работы с подсознанием. Его, как и Матвея, обвиняли в ненаучности и магии. Но Юнг упрямо показывал пациентам карты Таро, свято веря в то, что подсознание, выбирая нужную карту, откроет скрытую информацию. Не принесет ее извне, из вселенной, а вытащит из подкорки пациента.

Матвей устало потер воспаленные глаза и снова включил музыку. Он много раз прослушал песню «Калимба де Луна» и арию «Плач Дидоны». Он нашел в интернете разные версии и сравнил переводы с разных языков. Мать Лауры общалась с ней на сеансах через музыкальные образы. Значит, Лаура аудиал. Ее равнодушие к одежде только подтверждает это. Ей не важно, как это видится. Ей важно, как это слышится.

«Твоя жизнь – это ложь» – Лаура всё время повторяла эту фразу из песни «Калимба де луна». Потому что Шура повторила ее несколько раз. Фото отца и матери Лауры выпало из калимбы, которую отец хранил на даче, а Лаура привезла домой.

А что с «Плачем Дидоны»? Всё началось с него. Это была первая подсказка. Матвей еще раз внимательно прослушал слова: «Помни обо мне, но забудь мою судьбу».

Абсурд? Обе фразы опровергают друг друга. Как можно помнить о человеке, но забыть его судьбу? А если имеется в виду другое? «Помни обо мне, но не повторяй моей судьбы». Английский язык, особенно в его классической старинной версии, очень коварен. Ария написана на староанглийском, который невероятно тяжело переводить на русский дословно.

Кто любил эту арию? Отец Лауры. Как бы поступил на его месте Матвей, если бы хотел спрятать что-то так, чтобы эту вещь нашла только Лаура? Матвей бы использовал те музыкальные знаки, которые знала Лаура. И о которых не догадывалась Марина. Калимба уже открыла свою тайну. Осталась Дидона.

Матвей позвонил Лауре. Она не ответила. Он позвонил еще, и еще, и еще. Семнадцать непринятых звонков. На восемнадцатый она ответила:

– Оставь меня в покое, Матвей!

Она даже не поздоровалась. Что для нее очень странно. Лаура в любой ситуации вела себя вежливо и корректно.

– Мне нужно полчаса. Лаура, всего полчаса. Есть еще одна важная вещь, которую ты не знаешь.

– Снова тайны? Нет. Хватит с меня! Не хочу тебя видеть. Мне всё равно.

Что-то было не так. Неправильно, странно. Уставший Матвей чувствовал это, но не мог понять, в чем дело. Может, она не одна?

– Ты с ним? С Никитой? – спросил он.

– Тебе какое дело? – никакой резкости в голосе, только усталость.

– Нам нужно поговорить. Срочно. Дай мне полчаса.

– Нет, – отрезала она.

В телефоне раздались короткие гудки. И в этот момент Матвей понял, что было не так: интонации, вернее, полное их отсутствие. Лаура разговаривала, как робот. Ее голос был абсолютно безжизненным. Матвей слишком хорошо знал, что это значит. Он выскочил из офиса, сел в машину и помчался к ней домой.

Он звонил в дверь ее квартиры, но она не открывала. Тогда Матвей начал стучать кулаком. Соседняя дверь приоткрылась на цепочке, в узкой щели показалось худое лицо с блондинистой чёлкой.

– Мужчина, я сейчас полицию вызову! Вы что себе позволяете?

– Простите, пожалуйста! Я – врач Лауры. Меня зовут Матвей.

– Аааа! Так это вы мозгоправ? – соседка откинула дверную цепочку и вышла на площадку. – Я ее подруга Света.

– Я очень беспокоюсь. Мы с Лаурой разговаривали по телефону примерно полчаса назад. Честно скажу: мне очень не понравилось ее душевное состояние.

– В каком смысле? – испугалась Света.

– В прямом. Она в сильной депрессии. И ей просто нельзя быть одной.

– Мама дорогая! Нет ее здесь.

– Вы уверены, Света? А если есть, но она там без сознания?

– Что вы пугаете? – жалобно всхлипнула она и перекрестилась. – Меня сейчас кондрашка хватит! Хорошо, что есть запасной ключ. Подождите! – стуча домашними шлепанцами, она метнулась в квартиру и появилась через минуту с ключом в руках. – Сейчас, – она открыла дверь и первая вошла в квартиру Лауры.

Матвей пошел за ней. Квартира была пуста.

– Чёрт! – выдохнул Матвей и устало прислонился к стене.

– На даче она, – уверенно заявила Света. – У нее же еще отпуск. Она там и так всё время торчит с тех пор, как ее папа умер. Я бы поехала с вами, но у меня мама уехала к сестре. А дома два сына. Не могу их оставить.

– Запишите адрес дачи, пожалуйста, – попросил Матвей.

Света подошла к столу, схватила листок бумаги и ручку. Быстро черкнула пару строк.

– Вот, возьмите, здесь адрес дачи и мой телефон. Пожалуйста, позвоните мне, я очень волнуюсь.

– Обязательно! – пообещал Матвей.

Не дожидаясь лифта, он побежал вниз по ступенькам.

Матвей мчался по пригородной трассе. Осень, опомнившись, и не извинившись за опоздание, спешила наверстать упущенное. Дождь лил, как из ведра. «Дворники» едва справлялись с потоками воды. Тяжелые мрачные тучи полностью затянули небо, погрузив трассу в кромешную тьму. Такая же тьма затянула сердце Матвея.

Предчувствие беды. Ощущение конца света. Оно есть у всех. И все его боятся. Особенно со времен короновируса. Тогда эта фобия пополнила копилку страхов его пациентов.

Матвей, наверное, был единственным в мире человеком, кто любил это ощущение. Щемящая тревога – единственное, что его держало на плаву в жизни, где не было места для чувств и надежды. Иногда ему остро хотелось, чтобы наступил настоящий конец света, апокалипсис, потому что он всё спишет. А главное: Армагеддон заполнит эту чудовищную пустоту и сожжет скуку, которые камнем легли на сердце. Скука не в том смысле, что нечего делать, а в том, что всё знаешь наперед. Завтра будет похоже на сегодня. И ничего нового. И никаких удивительных открытий, а только гонка за деньгами и успешным успехом.

А если привычный мир полетит к чертям, тогда наступит время обнуления. И можно будет сосредоточиться на главном. На ощущении, что живешь сегодня и сейчас. Этого чувства давно уже нет.

Нас приучили жить завтрашним днем. Потому что сегодня слишком грустное и тяжелое, а вот завтра всё вдруг изменится чудесным образом. Это первый принцип любой власти: не можешь дать человеку прекрасное сегодня, расскажи про чудесное завтра.

Мы проводим свою жизнь в ожидании. Завтра мы сядем на диету, начнем новую жизнь, выучим языки, разбогатеем. Эх, заживём! И вот приходит завтра, такое же никчемное, как сегодня. Но ничего не меняется. Потому что мир вокруг нас не хочет, чтобы мы менялись. Ему это неудобно. Мы не нужны ему новые, так как он сам старый.

Гори синим пламенем этот ненастоящий картонный мир! Катись к черту! Взорвись от кометы! Сдохни от вируса! Сгори в пламени освобождения! Уступи место новому, первобытному, дикому, неудобному, но притягательному.

И все начнется с нуля. В этом новом мире мы будем радоваться краюхе грубого хлеба и простым вещам. Нам будет достаточно, кто-то встретит нас у порога и обнимет, когда мы голодные и уставшие придем с добытой едой. Этот кто-то не будет занят телефонными разговорами и соцсетями. Мы будем счастливы, что у нас есть свет и тепло от костра, потому что электричества не будет.

Простые радости, из которых и состоит жизнь. Простые радости, которые у нас отняла погоня за чудесным завтра, за прекрасным далеко.

А ведь нужно так мало! Верный друг спиной к спине, выигранный бой,

рука помощи, протянутая вовремя, когда свет вот-вот померкнет в глазах. Война и беда всё списывают, обнажают настоящее. Один поцелуй женщины, что ждет тебя в ветхом доме, стоит всех войн мира.

Матвей усмехнулся. Не там он родился, не в свое время. Это сегодня никому не нужно. В мире гонки за успешным успехом. В мире, где всё это обесценилось.

Матвей чувствовал, что эта новая жизнь вот-вот начнется и у него, и у Лауры, если он успеет. Он должен успеть.

Матвей утопил педаль газа до предела. Ему сейчас очень нужен был поцелуй той женщины, что ждет в ветхом доме. Только бы дождалась! Только бы не сделала этот последний и непоправимый шаг. Он так часто слышал у пациентов этот бесцветный, без интонаций голос! Словно они уже не здесь.

Он мчался по мокрой трассе. Машину заносило на поворотах. Грязь летела из-под колес. Дождь рыдал, заливая злыми слезами лобовое стекло. Дождь плакал от безысходности вместо Матвея, потому что он давно разучился. А может, и не умел никогда. Он не помнил.

Машина затормозила у дачного домика. Оглушительно ударил гром. Блеснула молния. И в этой яркой вспышке Матвей вдруг точно понял, что нужно искать и где.

Он поднял руку, чтобы постучать. Но дверь внезапно распахнулась. Лаура стояла на пороге босая, бледная, кутаясь в старенький плед. Она молча посторонилась, пропуская его, и пошла в комнату. Возле лестницы обернулась и спросила:

– Зачем ты приехал?

– Я знаю, где искать второе завещание.

– Да хоть двадцать второе, – поморщилась она.

– Ты меня не понимаешь, – Матвей шагнул к ней. – Твой отец не хотел подписывать первое завещание до последней минуты. Когда он был в больнице, Марина приехала к нему со своим адвокатом. Твоего отца, фактически, заставили подписать. И тогда он сбежал и приехал сюда. Умирая, он написал второе завещание. А ты не хочешь его искать. У тебя отняли мать. У тебя отняли имя. У тебя отняли жизнь. А ты… ты… безвольная амёба! Твой венец безбрачия – это твоя нерешительность. Привычка плыть по течению и ждать, когда всё само свалится на голову. Все, кому не лень, вытирают о тебя ноги. Встряхнись! – он схватил ее за плечи и встряхнул.

– Не смей меня трогать! – процедила она, сжав губы, и оттолкнула его одной рукой.

Вторая была спрятана под пледом.

– Проснись! Слышишь? Проснись! – Матвей снова схватил ее за плечи и неожиданно для себя самого поцеловал в губы.

Она отбивалась, но он держал крепко, прижимаясь к ее губам. Так крепко, как никогда никого не держал.

– Схватить и не отпускать! – билась в голове одна-единственная мысль.

Лаура одной рукой уперлась ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Продолжая целовать ее, Матвей автоматически отметил, что когда женщины хотят оттолкнуть, то делают это двумя руками. Особенно, если мужчина крупнее их. Одна рука Лауры только что уперлась ему в грудь. А вот вторая рука спряталась под пледом. Вот почему она такая сонная и вялая. Он не ошибся. Она почти ушла от проблем и боли. Он успел вовремя. Его предчувствие беды не подвело. Он сорвал с нее плед и увидел, что ее рука сжата в кулак.

– Разожми кулак, – приказал он тихо, но твердо.

Она молчала.

– Разожми! – заорал Матвей и ударил ее по руке.

Белые таблетки рассыпались по деревянному полу.

– Дура! Сколько ты сожрала? – заорал он.

– Не кричи на меня! – прошептала она. – Не помню. Немного. Не успела. Ты приехал не вовремя. Всё равно. Лишние люди. У кого из писателей была эта фраза, не помнишь? Я забыла. Лишние люди – ошибка природы. Они увенчаны венцом безбрачия, чтобы не размножались. Мама назвала меня Лаурой, увенчанной. Она только не знала, чем я увенчана.

Матвей схватил ее на руки и помчался в туалет. Наклонив ее над унитазом, он засунул пальцы ей в рот, поднял волосы и держал их, пока ее рвало. Потом он умыл ее, как ребенка, и понес на руках в кухню, завернув в плед. Ее бил озноб. Матвей усадил Лауру за стол и открыл холодильник. Пусто. Только маленькая, граммов на двести, банка варенья, и нераспечатанная бутылка водки. Очень хорошо! Матвей нашел в шкафчике чай и заварил его. Заставил Лауру выпить стакан водки и съесть всю банку варенья. Он знал, что алкоголь и сахар нейтрализуют любой яд. Потом она пила чай, стуча зубами о край керамической кружки.

После этого Матвей отнес ее в большую комнату, сел на диван, положил Лауру к себе на колени и укрыл пледом. Она заснула у него на руках. Матвей не верил в рай и ад в общем понимании. Он верил в то, что когда-то сказал великий философ Рамбам: «Ад и рай внутри нас. И они у каждого свои».

В личном раю Матвея сегодня стало на одного ангела больше. Он никогда и ни за кого не боролся. Ни за одну женщину. Ольгу он отпустил без борьбы. А теперь чувствовал, как на спине и груди застегивается невидимая кольчуга. Он усмехнулся. За эту упавшую с луны дурочку он будет драться. Не подавая виду. Не показывая, что меч уже вытащен из ножен. Если нужно, порвет всех. Загрызет, изрубит на куски, задушит. А потом уйдет. Непонятый, неузнанный, непринятый герой.

Да плевать! Главное, что Лаура будет счастлива. Она не умеет кусаться. И не нужно. Он будет грызть всех за двоих. Еще и не таких из ямы вытаскивал. Главное, что живая. Успел! Дурочка! Дурочка! Что же ты могла наделать?

– Успел, – прошептал Матвей, улыбнулся и заплакал.

Что это? В последний раз он плакал, когда ему было лет пять. От скупых слез намокли ресницы. Матвей осторожно высвободил одну руку и кулаком вытер их. Это не слезы, нет. Это тает лёд одиночества. Толстая корка, что годами копилась внутри. Медленно затягивая всё: вечера, утра, чёртовы длинные дни, бессонные ночи. Как же ему теперь жить без льда? Без кожи, как сказал Оба. Без кожи одному нельзя. Сгоришь на солнце за пару дней. А ведь Лаура не простит. Никогда. Он точно знает. Потому что сам бы не простил на ее месте.

– Что же ты наделала, дурочка, с собой и со мной? – прошептал Матвей, подтыкая плед со всех сторон.

Пока она спала, он заказал доставку – куриный бульон. Когда она проснулась, Матвей заставил ее съесть всё до капли. Кормил с ложки бульоном, как ребенка.

– Зачем тебе это всё, Матвей? – спросила она.

– У меня нет ретро-гипнолога, – серьезно ответил он. – Зато есть карма. Отрабатываю карму, исправляю ошибки.

– Не поможет, – ответила она. – Просто уйди.

– Сделаю то, что должен, и уйду, – пообещал он.

Глава 16. Запомни нас такими

– Теперь сосредоточься, пожалуйста, Лаура, – понимая, что она только что пережила сильный стресс, очередной в ряду многих, Матвей пытался разговаривать с ней как можно мягче. – Твоя мать на сеансах давала тебе подсказки через разные музыкальные образы. Калимба подарила тебе фото, благодаря которому мы узнали, кем была Шура. Осталась Дидона. Эта ария не случайна. Ее слушала твоя мама на первом ретро-сеансе. Ее любил твой отец. И препарат называется «Дидона». Вспомни, что твой отец говорил или делал, когда слушал эту арию?

– Не знаю, – пожала плечами она. – Разное делал.

– Хорошо. Давай ее послушаем, – Матвей достал телефон и зашел на «Ютуб».

Они прослушали несколько версий: и современных, и классических.

– Нет, это всё не то, – поморщилась Лаура. – Чего-то не хватает, никак не могу понять чего.

– Хорошо, давай найдем еще пару музыкальных версий, – согласился Матвей. – Он начал листать страницы поиска и нашел еще несколько вариантов.

– Всё равно не то, – покачала головой Лаура и вдруг оживилась: – Я поняла! Папа слушал ее на старой пластинке. Он говорил, что важна акустика. Шорох пластинки, ощущение старины, которое дает эффект сопереживания.

Лаура встала и подошла к книжным полкам. Две из них были заняты пластинками. Матвей пошел за ней.

– Сейчас, сейчас, где-то я ее недавно видела, – Лаура просматривала пластинки, передавая их Матвею, а он складывал на соседнюю полку. – Даже пыль с нее вытирала, хорошо помню. Вот она! – торжествующе воскликнула Лаура.

– А проигрыватель? – спросил Матвей.

– В кабинете отца, на письменном столе. Пойдем, – она прошла через кухню, открыла неприметную дверь и зашла в просторную комнату, уставленную книжными стеллажами.

Посреди комнаты стоял письменный стол, рядом с ним кресло и журнальный столик. На столике стоял проигрыватель. Лаура подошла к столику, включила торшер. Мягкий уютный свет залил комнату.

– Мама, то есть, Марина, все время хотела выбросить этот хлам из городской квартиры. Она любит все новое и блестящее. Ненавидит старину и…

– Память, – подсказал Матвей. – Она ненавидит старину, потому что это память, над которой она не имеет власти и не может ее контролировать.

– Наверное, – Лаура открыла крышку проигрывателя, – но отец не дал ей. Он всё привёз сюда, – она достала пластинку из конверта.

Оттуда выпали лист бумаги и флешка.

– Что это? – не поняла Лаура.

– Думаю, что это именно то, что мы искали, – Матвей наклонился, поднял сложенный надвое листок бумаги и развернул его.

«Завещание» – было выедено крупным, но неровным почерком. Матвей бегло просмотрел текст и передал листок Лауре.

– Держи, богатая наследница!

– Что? Что там написано? – она взяла листок и начала читать, шевеля губами.

Матвей сел в кресло и закрыл глаза. Он его нашел! Его теории сработала. Музыкальные образы привели туда, куда нужно.

– Там написано, что это завещание отменяет предыдущее, так как первое было написано под давлением, – улыбнулся Матвей. – А еще, что все права на лицензию принадлежат только тебе. И только ты можешь распоряжаться патентом на препарат. Потому что ты – дочь обоих создателей лекарства. И единственная наследница.

– Марина никогда это не примет, – растерянно сказала Лаура. – Нет, она не согласится. Да и Витя, скорее всего, тоже. Почему отец его не назначил равноправным наследником?

– И пусть не соглашается, – Матвей встал. – Они ничего не могут оспорить даже в десяти судах. Я, конечно, не юрист, но тоже не в вакууме живу. В завещании написано, что лицензия на препарат оформлена в международном патентном бюро в Женеве гражданином Швейцарии, в соответствии с международным законодательством. Что означает следующее: законы Российской Федерации не распространяются на права наследования. И здесь даже Марина с ее связями ничего не сможет сделать. Теперь понятно, почему она меня наняла. И почему так спешила. Давай посмотрим, что на флешке.

– Гражданином Швейцарии? Когда папа успел получить швейцарское гражданство? Здесь, на столе, всегда стоял компьютер отца, – растерянно сказала Лаура. – В его кабинет я не заходила. И даже не знала, что компьютер исчез.

– Кто бы сомневался! – усмехнулся Матвей. – Марина его в первую очередь прихватила в надежде, что там есть, чем поживиться. Уверен, что там ничего важного не было. Иначе твой папа не запрятал бы флешку так далеко. У меня в машине ноутбук. Сейчас принесу.

Матвей побежал к машине, взял компьютер и вернулся обратно. Лаура ждала его внизу, в большой комнате. Матвей вставил флешку в компьютер. На ней был только один видеофайл. Матвей открыл его. На мониторе появился отец Лауры. Он сидел в кресле возле книжных стеллажей. Его лицо было бледным. Руки нервно сжимали подлокотники кресла.

– Здравствуй, Лаурочка! – он замолчал, тяжело дыша.

На его лбу выступили мелкие капельки пота. Он вытащил из кармана платок и вытер лоб. Но тут же вымученно улыбнулся:

– Не хотел я, чтобы ты запомнила меня таким: больным и слабым. Но ничего не попишешь. Если ты смотришь это видео, значит меня уже нет в живых. И ты нашла завещание, о котором тебе рассказала соседка. Знал, что ты догадаешься, где его искать. Ты ведь моя девочка. Хотя я никогда не был хорошим отцом. При жизни так и не решился рассказать тебе всё. Мы с твоей мамой Шурой Колесниковой познакомились еще до Кубы и хотели пожениться. Даже заявление в ЗАГС подали и купили свадебные наряды. Но Марина заявила, что беременна и угрожала сломать мне жизнь. Я хотел наплевать на карьеру и всё равно жениться на Шуре, но она мне не позволила. Так я женился на Марине. Ее отец был по- своему справедливым человеком. Он вывез меня и Шуру на Кубу. Там мы и работали вместе. Твоя мама была подающим надежды молодым специалистом. Я был молодым, но уже очень перспективным ученым. Марина осталась в Москве. Так как научный центр был засекречен, ей разрешали приезжать ко мне раз в три месяца. И только потому, что ее отец был генералом КГБ, а после и ФСБ. Простых смертных на территорию не пускали. Марина мечтала о ребенке, но никак не могла забеременеть. Разочаровавшись в обычной медицине, она ездила по разным местам силы, шаманам, гадалкам. Благо денег хватало, а график работы был свободным. Она была одной из первых моделей Славы Зайцева. Как-то она неожиданно прилетела на Кубу. В тот день был фестиваль музыки на побережье. Мы с Шурой танцевали там. Марина застала нас вместе. Она орала и рыдала, что сломает мне жизнь и карьеру, и меня после этого даже в дворники не возьмут. В те времена это был вполне реальный сценарий. Шура очень испугалась за меня и сказала, что нам нужно расстаться. Я возразил, что разведусь с Мариной и женюсь на ней. Но тем же вечером ко мне пришел тесть, который прилетел на Кубу вместе с дочкой, и сказал что жена – она, как Родина, только одна. И если разведусь, мне конец. И я не развелся.

– Господи, какой кошмар! – Лаура закрыла лицо руками.

Матвей обнял ее и прижал к себе. Она вся дрожала.

– Мы с Шурой расстались. Но родилась ты. Мы ведь работали вместе, и я продолжал видеть тебя. Хотя Шура была против. Она очень любила меня. И очень боялась. А я был трусом. Да, я – трус, дочка. Мечтал о научной карьере и понимал, что если разведусь, то меня уничтожат как ученого. И я смирился. Рисовал себе замки на песке, мечтал, что вот ты вырастешь, мы с Шурой закончим работу над препаратом и будем вместе, – он замолчал и закрыл глаза.

Лаура осторожно, кончиками пальцев, дотронулась до его лица на мониторе и погладила по щеке. Словно отозвавшись на ее прикосновение, отец открыл глаза и продолжил:

– В пять лет ты сильно заболела. Шура позвонила мне и попросила привезти лекарства. Она боялась оставить тебя даже на пять минут. Я помчался в аптеку, а потом к ней. И в этот момент появилась Марина. Мы все жили в кампусе на территории научного центра. Что-то вроде академгородка. Марина пошла ко мне в жилой блок, но не нашла. Расспросила людей, и ей сказали, куда я пошел. Там же все на виду. Она ворвалась в квартиру Шуры. Кричала, орала, напугала тебя. Шура пыталась ей всё объяснить. Но она не слушала. Марина бросилась на нее с кулаками. Шура стояла возле окна. Я пытался вклиниться между ними. Встал перед Шурой и закрыл ее собой. Марина толкнула меня, и я качнулся назад. И Шура… она просто выпала в открытое окно. Там было невысоко. Но накануне асфальт сняли, чтобы поменять трубы. И всюду торчала арматура. Шура упала прямо на арматуру. Она даже не успела ничего понять. А ты зашлась криком и слезами. Марина в ужасе поняла, что натворила, и вызвала отца. Он привез с собой психотерапевта Князева, которого курировал. Тогда спецслужбы активно интересовались гипнозом и прочими методами массового воздействия. Все эти Кашпировские, Чумаки и прочие. Успокоить тебя было невозможно. И тогда тебя заставили всё забыть. Марина во всём обвинила меня. Отец пригрозил, что меня обвинят в убийстве, если я оставлю Марину. Отец Марины подчистил все документы. Словно Шуры и не существовало вовсе. Мы жили с Мариной, как чужие люди. И мне было всё равно, что у нее были любовники. Марина сошла с ума из-за того, что очень хотела детей. Я не виню ее. Моя вина здесь тоже есть. Такое впечатление, что даже природа на клеточном уровне была против нашего брака. От меня она забеременеть не могла. Но от Генриха получилось. Витя – сын Генриха.

– Что? – в ужасе переспросила Лаура.

– Честно говоря, я давно подозревал, но не хотел тебя посвящать в свои подозрения, – признался Матвей. – Теперь понятно, почему и Витю исключили из наследства.

Отец Лауры помолчал, переводя дух, и снова продолжил:

– Только одно отец Марины не смог изменить: имя Шуры на лицензии препарата. Он просто не подумал об этом. А теперь о самом важном. Слушай внимательно, дочь. Разработка препарата началась на Кубе еще в конце 80-х. «Ящик» – закрытый исследовательский центр был создан под патронажем СССР и Кубы. Но есть нюанс: для центра требовалось оборудование, которое не делали ни в СССР, ни на Кубе, ни в странах соцлагеря. В условиях холодной войны ни одна западная страна не могла продать оборудование соцстранам. Это тоже было частью холодной войны. Поэтому требовался нейтральный западный партнер. И таким партнером стала швейцарская фармацевтическая компания. Они закупали для нас оборудование в обмен на разработки. Конечно, мы не всем делились. Отдавали им крохи, но и этого хватило с лихвой. Чтобы не утомлять тебя подробностями могу сказать только одно: львиная доля знаменитых западных лекарств – это изобретения наших еще советских ученых. Так же было и с «Дидоной». Мы с твоей мамой начали разрабатывать его вместе. Но завершить она не успела. Я закончил всё только год назад. Помнишь, я летал в Швейцарию якобы на научную конференцию? Я придумал конференцию, чтобы обмануть Марину. Я летал регистрировать препарат в международном патентном бюро. Там два имени: мое и твоей мамы Шуры. Тогда же были оформлены все документы на наследование препарата. Ты найдешь их в большой комнате. На верхней полке есть альбом «История европейской оперы». Открой книгу. В ней вырезаны страницы, вместо них конверт из плотной коричневой бумаги. Это и есть лицензия на препарат в единственном экземпляре. Знаю: это был большой риск держать такие документы на старой даче в единственном экземпляре. Тебе это тяжело понять. Ты из другого поколения. А мы, советские люди, знаем, что в компьютерах ничего хранить нельзя. И если ты смотришь эту видеозапись, значит мой план сработал, и Марина ничего не нашла. Наверняка, мой компьютер она забрала сразу. Год назад в Швейцарии я получил гражданство. Учёным часто делают поблажки. Им легче его получить. Не потому, что я хотел уехать. Просто так легче было оформлять бумаги. Патент действителен двадцать лет. После этого все производители лекарств могут его использовать. Поэтому Марина так спешила. Гражданам России тяжелее оформить заявку в международном патентном бюро. Это может занять несколько лет, а с наследством и дольше. Швейцарцы на низком старте и мечтают заполучить препарат. Приблизительная оценка годового дохода от продаж препарата: от пяти до десяти миллиардов евро в год. Но прошу тебя, дочка: не продавай его швейцарцам. Есть российский фармацевтический концерн «Парацельс». Владелец Горчаков Игорь Дмитриевич – мой коллега и старый друг. Он в курсе того, что происходит. Горчаков человек жесткий, но честный. Сожрёт Марину с потрохами и не обманет тебя. Ты – единственная наследница лицензии и это написано в самой лицензии. Потому что по швейцарскому законодательству и международной юрисдикции патентного бюро изобретатель может и должен заранее выбрать наследника. Но ты же понимаешь, что Марина и ее любовник Генрих без боя не сдадутся. Самой тебе их не осилить. Горчаков – твоя единственная надежда. На обратной стороне завещания номер телефона Горчакова.

Матвей перевернул листок с завещанием и немедленно записал номер Горчакова в свой телефон. Монитор компьютера на миг стал черным, но запись продолжилась. Отец Лауры выглядел всё хуже и хуже. Он с трудом говорил и задыхался.

– Мне очень плохо, дочка. Я хотел тебе позвонить. Но сил нет. Боюсь, что не успею. Решил сначала видео записать, а потом уже позвонить. Об одном прошу: не дай Марине продать препарат за границу. Мы с Шуркой всегда были идеалистами. Советские мы, настоящие советские. Мы наш, мы новый мир построим. Хотели сделать лекарство, которое перезапускает организм. Вынуждает иммунную систему самостоятельно справляться со всеми заболеваниями вплоть до рака. «Дидона» заставляет организм бороться и побеждать. Он это умеет. Нужно только правильно прописать биохимические алгоритмы, запускающие процесс восстановления. Это как революция, только на уровне клеток. Забавно, правда? Я так и не научился бороться за жизнь. Твою жизнь, свою и жизнь Шуры. Не смог ничего перезапустить. Марина точно захочет продать «Дидону» за границу. Но ты моя дочь. Моя и Шуры. Ты такая же, как мы. В смутные времена в 90-х, когда СССР распался, западные компании скупали за копейки наши изобретения и выдавали за свои. Мы с твоей мамой всегда мечтали, чтобы имена наших ученых были известны на весь мир. Сейчас я пойду звонить тебе. И если успею, то извинюсь лично. Я очень тебя люблю, дочка. Просто никогда не говорил об этом. Так как всегда чувствовал вину за свою трусость. Мы с Шуркой назвали препарат «Дидона». Потому что оба очень любили эту оперу. И наша история очень похожа на ее сюжет. Помнишь? Там есть такие слова:

Когда в земле я упокоюсь,

пусть прегрешения мои

покой души твоей не тронут.

Помни меня! Помни меня, но…

забудь про мою печальную участь.

Это то, чего я хочу. Этого хотела бы твоя мать. Помни нас, но не печальными неудачниками. Запомни нас талантливыми и очень любящими тебя. Забудь нашу печальную участь и будь счастлива! – он задохнулся, схватился за грудь и запись оборвалась.

– Папа! Папочка! – Лаура плакала и всё гладила монитор.

– Иди ко мне, иди, – Матвей оторвал ее дрожащие руки от монитора и прижал к себе. – Всё будет хорошо, – шептал он, – вот увидишь: всё будет хорошо!

Лаура

Следующая неделя была адом. Через день мы с Матвеем встретились с Горчаковым. Я вспомнила, что несколько раз видела этого высокого, седого, сурового мужчину на днях рождения отца. Горчаков не стал медлить и вызвал целую группа своих адвокатов. На следующий день мы встретились с Мариной, Витей и Генрихом в его юридическом агентстве. Мы – это я, Матвей и адвокаты. Горчаков лично присутствовал при встрече. Марина при виде его недовольно поджала губы и сузила глаза.

Ведущий адвокат юридической группы Горчаков зачитал завещание.

– Сроки оглашения истекли, завещание не имеет силы, – заявил Генрих.

– Вы ошибаетесь, – возразил адвокат Горчакова.

Завязался спор, из которого я не поняла даже половины. Мне и не нужно было. Я всё время смотрела на Витю. Он при встрече обнял меня и поцеловал в щеку. А потом всё время сидел, опустив глаза. Бледный и явно очень расстроенный. Что примечательно: сел он отдельно от Марины. За день до этого я переслала ему на электронную почту запись отца. Хотела, чтобы он сам лично всё услышал. Мне показалось, что Витя, как и я, не только не понимал, о чем речь идет, но даже не вслушивался. Я слишком хорошо знаю своего брата. Его мысли витали где-то далеко. Тем более, что он накануне прилетел из Лондона и явно сильно устал. Улучив минутку, когда адвокаты переводили дух, он спросил:

– Можно мне быстро подписать согласие и уехать?

– Что ты собираешься подписать? – накинулась на него Марина.

– Не кричи, мама, – отмахнулся Витя. – Хочу подписать, что я согласен с последней волей отца и отказываюсь от всего в пользу моей сестры.

– Ты с ума сошел? – Марина вскочила со стула. – Ты не понимаешь, что происходит? Эта… эта… – она ткнула в меня наманикюренным пальцем, – пытается оставить нас голыми и босыми.

– Так хотел отец, – спокойно ответил Витя.

– Нет, он не так хотел! – завизжала Марина. – Это всё ложь!

– Тебе откуда знать? – устало возразил Витя. – Как выяснилось: в нашей семье никто никого не знает.

Он встал и подошел ко мне. Наклонился и положил руку на плечо.

– Мне очень жаль, что так всё вышло. Я поеду. Если что понадобится, на созвоне, – он вышел.

Генрих пытался успокоить Марину, что-то тихо шепча ей на ухо. Но она уже не в силах была сдержаться.

– Я тебя раздавлю! – прошипела она мне. – Тебе не удастся ничего забрать у меня и моего сына. Я… – она задохнулась от бешенства и замолчала, глядя на Горчакова, который с ироничной улыбкой наблюдал за ней.

– Что смешного? – крикнула она ему.

– Всё, – ответил Горчаков. – Вспомнил, как пили на твоей и Сашкиной свадьбе. Я еще тогда подумал: а как она пьет, если беременна? А после свадьбы беременность неожиданно рассосалась. Если бы я не был биохимиком, то сразу бы уверовал в высшие силы. А самое смешное, Маринка, что, кажется, ты сейчас потеряла не только дочь, но и сына. Но даже не поняла этого. Чужая глупость меня всегда очень смешит.

После этой встречи Матвей отвёз меня домой. В голове так шумело, что я закрыла глаза и молча ехала до самого дома. Матвей тоже молчал.

Припарковавшись возле дома, Матвей вышел из машины, открыл дверь с моей стороны и довел меня до квартиры. Я зашла. Но не пригласила его. Он сам зашел, закрыл дверь и облокотился на нее спиной.

– Я всё исправил, как и обещал.

– Спасибо, Матвей!

Он открыл дверь, но на пороге задержался.

– Мне остаться? – спросил он.

– Нет. Я очень тебе признательна, но хочу побыть одна. И не только сегодня.

– Ладно, – он вышел и закрыл за собой дверь.

Глава 17. Кто я для тебя?

Я села на диван и расплакалась. Я никогда не говорила, что люблю тебя, Матвей. Боялась. Виноват мой печальный опыт. Раньше с легкостью признавалась мужчинам в своих чувствах. И как только произносила: «Люблю, ты мне дорог, хочу быть с тобой» они исчезали.

Наверное, все мужчины по натуре своей королевские соколы. Эти хищные птицы парят в высоте, потом выбирают жертву, бросаются на нее и клюют. Но никогда не добивают. Им достаточно самого факта победы. Упиться свежей кровью, жадно вдохнуть ее запах и снова взмыть вверх.

Так и со мной. Как только мужчины убеждаются, что я принадлежу им и никуда не денусь, они немедленно исчезают. Такое впечатление, что вселенная только этого и ждет: ей нравится смеяться надо мной.

Это и называется венцом безбрачия. Когда те, кто дороги, покидают меня. И ты, Матвей, моя несбывшаяся любовь, мое неслучившееся счастье, можешь идти. Теперь ты всё знаешь. Ты и вселенная можете вместе посмеяться надо мной.

Вот и всё. Ты просто еще один красивый, но бесполезный камень в моей короне, в моем венце безбрачия. Я думала, что сожгла его. Но он никуда не делся. От судьбы не уйдешь.

Я хотела встать и запереть дверь, но в этот момент позвонил Никита. Я включила динамик. Не хотелось держать телефон возле уха, потому что голова просто раскалывалась.

– Я сейчас приеду, принцесса. Нам нужно поговорить. Это очень срочно.

– Не нужно, Никита.

– Хочу тебя увидеть, очень скучаю. Ты после Кубы хотела побыть одна. Я честно отвалил. Терпел, места себе не находил, болтался из стороны в сторону, как это самое в проруби. Ведь ты моя невеста. Хотя так и не ответила: да или нет? Понимаю, что предложение было не самым романтичным. Не умею я, Лаурочка. Фантазии у меня нет. Я боксер. Морды бить умею. Еще умею зарабатывать деньги. Но главное: умею быть верным. Ты не прогадаешь. Честно! Я тебя люблю, Лаурочка! Очень сильно люблю! Ёшкин кот! Наверное, и это не так сказал. И не тогда, когда нужно.

– Всё так, Никита. Просто…

И в этот момент дверь распахнулась. Матвей решительно зашел в квартиру, подошел ко мне и выхватил из рук телефон.

Никита еще успел сказать:

– Принцесса, я буду хорошим мужем. Очень хочу от тебя детей.

– Не будешь, – отрезал Матвей. – Место занято, – он швырнул телефон в стену.

– Да ты… ты… с ума сошел? Ты кто такой вообще? Что ты себе позволяешь? – я вскочила с дивана.

– Всё! Я позволяю себе всё! – Матвей шагнул ко мне, обнял и поцеловал в губы.

Я оттолкнула его.

– Не смей! Не смей мной манипулировать!

– Уже посмел, – он снова обнял меня и прижался губами к моему рту.

Я не смогла его оттолкнуть. Просто замерла в его руках. Мои ноги дрожали, а тело было не в силах сопротивляться. А он всё целовал меня. Что я делаю? Я сейчас снова натягиваю на голову венец безбрачия, который пыталась сжечь. Матвей просто играет! Он снова манипулирует мной, а потом уйдет. Я ведь с ума сойду.

Я вырвалась из его рук.

– Зачем ты мучаешь меня, Матвей? Кто я для тебя? Лекарство от скуки? Дурочка, которой можно крутить, как хочешь? Управлять, манипулировать, а потом просто бросить, когда надоест? Сколько мы продержимся вместе? Неделю? Месяц? А что потом? Ты просто исчезнешь, как все те, кто был до тебя. Нет, со мной так нельзя! Хватит уже! Тех я не любила, а тебя…

– А меня? – его голос прозвучал глухо и даже слегка задрожал.

– Не люблю, но… почти… близка к этому. Чёрт! Это так убийственно похоже на любовь, но при этом так страшно, что я сама уже ничего не понимаю! Понимаю только одно: мне нужно знать, скажи, кто я для тебя?

Матвей

Сказать? Как будто это так просто. Он учил других говорить о чувствах, но сам так и не научился. Потому что в нашей стране мужчины буквально зажаты в социальные тиски. Им с детства вбивают в голову, что мужик должен защищать девочек, родину и содержать семью. А чего сами мужики хотят, никому неинтересно. Вот они и бунтуют: бухают, изменяют, мечутся. Это протест. Они не решаются сказать: «Идите к чёрту! Я живу, как хочу!»

У нас в стране вообще не принято жить, как хочешь. У нас вечно кому-то должен. Детям, родителям, стране, цивилизованному миру, богу. Себе только не должен. Потому что это проявление слабости.

А у нас слабость мужика – это приговор со стороны общества. У нас даже герои сплошные Муромцы, Алеши Поповичи и прочие. То есть, крепкие нормальные граждане. А не какие-то страдающие нервным расстройством и раздвоением личности мутанты типа Человека-Паука или Бэтмена. Русский национальный герой Человек-Летучая Мышь? Да такое даже представить страшно. У нас Соловей-разбойник и тот женат. Неудивительно, что он от такой жизни в лес сбежал и громко свистеть научился. А самый популярный современный герой комиксов майор Гром. Уставший, потрепанный жизнью питерский мужик. Опять-таки не мутант со сверхспособностями, а человек, который в нашей реальности умудряется хорошо делать свою работу.

Нашим мужикам даже поделиться наболевшим не с кем. С друзьями о таком не поговоришь. С ними о рыбалке, политике и футболе. С психологом у нас в стране делиться не принято. У нас вообще про эмоции разговаривать не принято. И выражать их открыто неприлично. Американцы и европейцы идут по улице и улыбаются друг другу. А у нас «смех без причины – признак дурачины». И даже продвинутому Матвею тяжело прямо ответить на вопрос Лауры.

– Зачем ты мучаешь меня? – прошептала Лаура.

– Потому что люблю. И иначе не умею, – тихо ответил Матвей.

– Врешь! Такие, как ты, не умеют любить.

– А ты много видела таких, как я? – Матвей взял ее лицо в ладони.

– Знаешь, Матвей, У меня всё время такое чувство, что ты меня принуждаешь и заставляешь.

– Так и есть, милая. Потому что любовь и есть насилие. Любовь – это такая форма насилия, которую никто не в состоянии осудить, и от которой никто не силах отказаться.

Как можно учить других преодолевать страх, если сам не умеешь? Если даже сейчас те слова, что рождаются в груди, поднимаются к горлу и там застревают намертво? Говорят, что бог дает нам испытания по силам. Одиночество – это испытание сильных. Слабых оно уничтожает, озлобляет, загоняет в депрессию. Для сильных одиночество – это осознанный моральный выбор. Время саморазвития, самопознания. Этот стиль жизни для них – кислород, свобода, которой они наслаждаются. Но самое главное: это возможность никому ничего не обещать и не требовать того же от других. Одиночество – это неуязвимость. толстая кожа бегемота, как сказал Оба.

– Останься без кожи, – сказал кубинский колдун. – Чтобы жгло, чтобы мыслями рвало, как от дешевого рома. И без кожи приходи к Лауре.

И вдруг Матвей почувствовал, что она лопнула, эта толстая кожа. Он устал от силы. Устал от свободы. От километров внутренней выжженной пустыни, в которой раньше было так уютно.

Лаура ждет. Ей, как никогда, сейчас нужны эти слова. И они ведь есть. Просто их так сложно произнести. Ну давай же, мозгоправ! Отбрось этот страх. Другой возможности не будет. Матвей отстранился от Лауры и увидел, что в ее глазах мелькнул испуг. Он знал, о чем она думает: сейчас он уйдет, потому что не уверен. Матвей глубоко вздохнул и тихо, но твердо сказал:

– Кто ты для меня? Та женщина, которую я никому не отдам! Таких, как ты отдавать нельзя. Таких, как ты, держат в объятиях, ни на минуту не отрываясь, чтобы не ускользнула. Таких, как ты, запирают в сердце, носят их там, и никому не показывают, чтобы не отняли. Я не хочу тебя, нет. Я по тебе с ума схожу. Сам на себя злюсь, воюю сам с собой, а сделать ничего не могу. Такие, как ты, редкость, раритет. Одна на миллион. Ты, как музыка без слов: повторить сложно, забыть невозможно. Вот кто ты для меня, – он прикоснулся к ее губам, и она впервые ответила на поцелуй, и сама поцеловала его.

Лаура

Говорят, если съесть за один раз невероятно много даже самого любимого блюда, то разлюбишь его. Сколько же жизней мне нужно прожить с Матвеем, чтобы разлюбить? Если бы не он, я жила бы в неведении и лжи. И не знаю, что бы со мной было. Он, как хирург, вскрыл рану. Жестко и хладнокровно. Но, может, мне и нужен такой?

Нежность. Мужская жаркая нежность обволакивала меня. Сейчас хотелось только одного: чтобы он целовал меня до умопомрачения, наслаждался мной, любил, пока не стихнут все ураганы в моей душе.

Больше не хотелось сопротивляться. Наша одежда соскользнула на пол. Я впервые увидела Матвея полностью обнаженным. Во все смыслах. И впервые в жизни я не стеснялась. Мне хотелось огня, развратных поз, неприличных слов, расцарапанной спины, засосов на моей шее, хриплых криков счастья – всего, чего я так боялась.

Потому что не любила себя. Меня не научили. Матвей любит за двоих. Мне больше не стыдно. Больше не страшно. Он целовал меня абсолютно бесстыдно. Жадно, торопливо, словно боялся, что сейчас всё закончится. И мне это нравилось. Хотелось еще. Хотелось его всего!

Он покрыл поцелуями мою шею. Его зубы царапнули кожу, и по моему телу пробежали мурашки. Вот так у нас с ним всегда: нежность, укусы и снова нежность. А по-другому и не хочу.

Матвей приподнялся надо мной и посмотрел с таким обожанием, что вся моя рациональность и все мысли испарились. Я была его счастьем, его звездами, его солнцем. Его любимой игрушкой. Его долгожданным подарком. Его заслуженной добычей. К чёрту все мои принципы! И меня тоже к чёрту!

Я перевернулась, выскользнула из-под него и оказалась сверху. Матвей удивленно улыбнулся.

– Не ожидал, – удивленно прошептал он.

– Я тоже, – прошептала я и склонилась над ним.

Обнять, поглотить, вобрать в себя, не дать уйти. Никогда! Тебе от меня не вырваться! Не отпущу! Больше никаких расставаний! Никаких недосказанностей!

– Ты – мой! Я взяла тебя в плен! – прошептала я.

И больше мы не разговаривали. Осенние ночи долгие. Но нам всё было мало. Ведь мы шли другу к другу через галактики и времена. Через генную память и поколения. Через расставания, слезы, боль, терновые венцы и содранную кожу. Любить – это остаться без кожи. Слиться, сплестись, соединиться, искрить, как оголенные провода. И кричать от счастья, когда через тебя проходят сотни тысяч киловатт.

Два года спустя

– Тьфу! – большой комок фруктового пюре смачно вклеился в мой тщательно накрашенный правый глаз.

Задержался на ресницах и сполз на белую блузку от «Шанель». И зачем я покупаю дорогие вещи? Если у тебя годовалая дочь, нужно взять мешковину, прорезать дырки для головы и рук, и так и ходить. Вот так всегда: когда у меня деловая встреча и я при полном параде, Шурка начинает плеваться. Причем делает это явно с большим удовольствием. Вот и сейчас я пытаюсь оттереть пюре с блузки и лица, а моя дочка Шурка счастливо заливается смехом. В глазах – лукавство и море счастья. Вылитый маленький Матвей. Характер у нее вообще не мой.

– Лаура Александровна, давайте покормлю ее, – наша терпеливая и всегда улыбающаяся няня пытается мне помочь.

– Спасибо, Оксана. Я сама.

– Так, и кто это над мамой издевается? – Матвей, на ходу завязывая галстук, заходит в нашу просторную кухню.

Останавливается напротив высокого стула дочери и говорит:

– Коварство и подлые плевки? Интриги и манипуляции? Одобряю!

В ответ Шурка радостно хохочет.

– Беги переодеваться, – шепчет мне Матвей. – А то твои французы тебя не поймут.

– Испанцы, – поправляю его я. – У меня встреча с испанцами. Французы бы подумали, что так и нужно.

– Один чёрт! – отмахивается он. – Беги, принимаю огонь на себя. Значит так, – он зачерпывает ложку пюре и подносит ко рту притихшей Шурки. – Великий и ужасный Фрейд утверждал, что в младенческом возрасте формируются…

Шура широко раскрывает рот и глаза. Матвей ловко всовывает ей в рот ложку пюре, продолжая излагать теории Фрейда.

– Божечки, в первый раз в жизни вижу ребенка, который молчит, когда ему про умное рассказывают, – восхищается няня.

– Ну так гены же какие! – самодовольно ухмыляется Матвей, замечает мой взгляд и тут же добавляет: – Вся в маму!

– Доктор, вы неисправимы, – шепчу ему на ухо и целую в щеку.

– Хотите поговорить об этом? – серьезно отвечает он.

Хватаю портфель и выскакиваю из дома. Водитель предусмотрительно распахивает мне дверь машины. От вождения пришлось отказаться в целях экономии времени. Очень многое можно успеть, когда не нужно самой вести машину. Сажусь на заднее сиденье, открываю портфель и достаю документы. Но сразу бросаю их на сиденье машины. Работать совсем не хочется. Погода прекрасная. Ранняя осень, бабье лето. Свалю всё на Витю. Тем более, что он не против.

После той встречи адвокатов Витя приехал домой, собрал вещи и ушел от Марины навсегда. Первое время жил у меня. Марина обрывала телефон, приезжала, ловила его у подъезда.

– У меня только один отец, общий с Лаурой, – сказал Витя ей тогда. – А матери больше нет. Она умерла два дня назад.

Упрямство Витя унаследовал от Марины. Но простить ее подлость он так и не смог. Я честно поделилась с ним половиной всего, что унаследовала. И бизнес мы ведем вместе. У меня опыта не было. Но Витя закончил экономический факультет МГИМО. И его знания очень пригодились. И если раньше мы не очень дружили, то вся эта история нас очень сблизила. Мы стали неразлучны. Ведь семья нужна всем. И мы пусть маленькая, но семья.

Марина хотела наказать и перехитрить всех. Но наказала только себя. Осталась без детей и внуков. Шурку она ни разу не видела. Витя встречается с чудесной девушкой. Они хотят пожениться. У них будут дети. Но и их Марина не увидит. После ухода Вити и потери наследства, за которое она так боролась, Марина впала в депрессию. И так из нее и не вышла. Она лечится у отца Матвея и почти не выходит из дома. Единственный, кто навещает ее – это Генрих.

На первый транш, который перевела мне фармацевтическая компания Горчакова, я полетела на Кубу и нашла мамину могилу. Ее похоронили на старом кладбище Гаваны. Над могилой стоял простой крест.

Я заказала памятник, усыпанный гранитными розами. А над ними купидоны с поникшими крыльями. И надпись на испанском языке, цитата из «Плача Дидоны»:

О купидоны с поникшими крылами, летите

и рассыпьте над её могилой розы,

столь же нежные и хрупкие, как и её сердце.

Смотрите за ней и никогда её не покидайте!

Потом я открыла сеть языковых школ в России и на Кубе. В России всем управляю я и Витя. На Кубе рулят Светка и Никита. После того, как я вышла замуж за Матвея, Никита явился на нашу свадьбу и пытался избить Матвея прямо у ЗАГСа. Но Света так набросилась на него, что он растерялся. И тогда она его пригласила на свидание.

– А чего такого? – пожала плечами она, видя мое растерянное лицо. – Тебе мужик не нужен. А мне такой Вася Пупкин очень даже пригодится. Будет моих спиногрызов в узде держать.

Через полгода они поженились. Света как учитель русского языка с радостью согласилась управлять языковой школой на Кубе. Там иностранцев учат русскому и другим языкам тоже. Для тех, кто очень хочет учиться, но не может себе позволить, есть мои личные стипендии. Я выплачиваю их и в России, и на Кубе от имени моих родителей. Чтобы их всегда помнили и благодарили. Мои родители были советскими идеалистами. И я тоже свято верю в то, что возможность учиться должна быть у всех.

За два года Света с Никитой успели родить третьего сына. Сейчас Света опять беременна. И Никита на полном серьезе регулярно наведывается к Обе, чтобы духи помогли Свете родить дочку. Очень ему девочку хочется.

Но главная моя гордость: кризисный центр психологической помощи женщинам. Лучшие специалисты абсолютно бесплатно помогают женщинам разобраться в себе. Чтобы они не бегали по ведьмам и гадалкам, не бросались в омут с головой от отчаяния.

У Матвея центр регрессивного гипноза. Я хотела ему помочь финансово, но он отказался. Мои деньги не взял. И сам развил свой бизнес.

Конечно, я могла бы заработать втрое больше, если бы продала лицензию на препарат за границу. Но мои родители хотели, чтобы «Дидона» осталась в России. И я их поддерживаю. Уверена, что они смотрят на меня сверху и улыбаются. Хотя как настоящие ученые они были атеистами. Но я-то знаю, что там, за гранью реальности, всё только начинается. И уверена, что там они, наконец, вместе.

Content

Халь Евгения Сожги венец безбрачия

Глава 1. Отключите интернет!

Глава 2. Океан памяти

Глава 3. Ударный кавалер

Глава 4. Можно я буду твоим рыцарем?

Глава 5. Любовь – это не мое

Глава 6. Вася Пупкин для принцессы

Глава 7. Сбой в генах

Глава 8. Обломись! Он мой!

Глава 9. Гайка Иисуса

Глава 10. Неожиданные свидетели

Глава 11. Но пасаран!

Глава 12. Ма-ми-ла-пи-на-та-пей

Глава 13. Вспомнить всё

Глава 14. Невыплаканные слёзы мужчин

Глава 15. Предчувствие беды

Глава 16. Запомни нас такими

Глава 17. Кто я для тебя?