Оськина Варвара

И солнце взойдет. Она

Варвара Оськина

И солнце взойдет. Она

«Вот как кончится мир Не взрыв, но всхлип» «Полые люди» Т.С.Элиот

Глава 1

За мутным, запотевшим окном проносились пятна деревьев, размытые городки и акварельные кляксы редких машин. Близилось Рождество, и в вагоне было людно. Влажное дыхание пассажиров скапливалось конденсатом на холодном стекле. Оно собиралось маленькими каплями, которые то и дело стекали вниз, образуя на герметичной резине рамы внушительную лужу. Рене отвернулась. Поезд ритмично покачивало, когда под колёса попадались расшатанные стрелки. Бездумно следить за бесцветным пейзажем оказалось настолько же тошно, как разглядывать сидевшего напротив мужчину, расположившегося справа от ребёнка, или женщину в забавной шапке. В их глазах, да и просто повсюду царило радостное оживление. Конечно, ведь завтра Сочельник! Только Рене впервые не могла найти в себе сил улыбнуться доносившейся откуда-то сзади забавной истории. Над той хохотал почти весь вагон, а она… А она никак не могла оставить позади Монреаль, парковку и странное ощущение холода.

Рене зябко поёжилась и поплотнее застегнула зимнюю куртку. Наверное, во всём виновата усталость. Она скопилась грязным сугробом и теперь таяла от вынужденного трёхчасового безделья, пока поезд мчался в предрождественскую столицу Квебека. Конечно, если не спать несколько суток, то будет не только холодно, но и удивительно паскудно. Снова повернув голову к окну, Рене уставилась на мелькавшие за ним невнятные белые пятна. Она боялась закрыть глаза, хотя под ровный стук нестерпимо укачивало и клонило в сон. Не выдержав, Рене на секунду сдалась, но мозгу хватило и этого…

Снег падал медленно и очень красиво. Он ложился белыми толстыми хлопьями на тело спящей машины, пока Рене судорожно ловила осколки неумолимо разваливавшегося мира. Рука ещё помнила тепло чужой ладони, ещё были влажными от поцелуев губы, а сердце восторженно пело, ни о чём не догадываясь. Что же, падать оказалось удивительно больно. Слишком высок стал полёт, и слишком крут был обрыв. Выросшие за три месяца крылья треснули и обломились, не выдержав. Такую ношу не унести.

– Рене, поехали. Уже поздно.

Голос Энтони отозвался в груди радостным перезвоном, который в следующий миг рассыпался потухшими искрами. Будто бенгальский огонь – ярко, красочно, но в конце лишь обгоревший остов. Именно так ощущала себя Рене, когда смогла разлепить деревянные губы и негромко проговорить:

– Как тебе осень в Квебеке?

Она сама не знала, зачем спросила. Чтобы Ланг понял? Или чтобы окончательно убедить себя? Но Тони непонимающе нахмурился.

– Что? Садись. По дороге поговорим.

Но Рене не шелохнулась. Зато до боли стиснула кулаки и вздёрнула голову, опасаясь, что Энтони увидит дрожавшие губы.

– Этот август в Квебеке выдался удивительно солнечным. – На последнем слове голос дрогнул, и дальше она зашептала. – Впрочем, тебе и так это известно. Верно? Ты же был там в один из дней.

– О чём ты?

Теперь уже раздражённый Энтони хлопнул дверцей машины и бросил взгляд на светившуюся в темноте больницу. Наверняка он решил, что Рене бредит или окончательно свихнулась от безумного графика. Однако стоило ему шагнуть вперёд, как она отступила.

– Да что происходит?

В нём клокотала досада на неуместные сейчас игры в шарады, но Энтони терпеливо ждал ответа. Только вот, когда по заснеженной парковке разнёсся тоненький голосок, он покачал головой и улыбнулся так горько, что Рене захотелось себя придушить.

– Гром. Почувствуй гром… Помнишь?

Пауза. А потом выдох:

– Да.

Значит, он знал. И не просто слышал, кто такая Рене Роше, а видел лично в тот злополучный день. Последний осколок надежды обознаться вонзился в недоумённо дрогнувшее сердце. Оно пока не понимало, но совсем скоро ему предстояло потонуть под лавиной отчаяния, которая уже затопила разум.

– Как долго ты думал меня обманывать? Сколько времени отвёл мне, прежде чем добить?

– Я не собирался делать тебе больно…

– Нет? – перебила она и рассмеялась. – Нет… конечно же, нет. Ты просто сам одна сплошная боль.

– Рене, послушай. Ты меня не узнала. Ни когда стояла со своим дурацким цветком, ни на следующий день. И я подумал, что говорить не было смысла. А потом стало поздно и не нашлось повода.

– Неужели? – Рене стиснула рукава куртки. – Три месяца. Три месяца, Тони, я выживала в твоей ненависти, дорожила внезапной дружбой и пыталась поверить в удивительное счастье. И за всё это время не нашлось и минутки, чтобы поговорить? Просто сказать: «Я видел, как ты оперируешь. Мне не понравилось»? Но нет. Вместо этого ты сознательно унижал меня, зная, что я ничего не смогу тебе доказать. Почему?

На последнем слове она всхлипнула и отвернулась. Рене не понимала, что чувствует. Подавленность, обиду, отдающее горечью разочарование? Да. Совершенно неоспоримо. А ещё тоску, любовь и сожаление. Грустно, что их история случилась именно так. Вряд ли в том была вина одного Энтони, просто обстоятельства сложились немного неправильно.

– Рене, что меняет этот факт? Да, я был в Квебеке на твоей операции. Видел, как ты работаешь, но ничего не сказал тебе после. Потому что, зачем? Мой отказ Хэмилтону, когда я не захотел с тобой возиться, уже ни на что не влиял. Тебя всучили мне, словно сиротку, так к чему ворошить прошлое? Оно закончилось.

Энтони замолчал, а Рене вдруг отчётливо осознала, что никогда не сможет ему объяснить. Их эмоции, отношение к смерти слишком противоположны, и потому совсем непостижимы для разума друг друга. А значит, он не сможет понять её, тогда как она вряд ли смирится с ним.

– Вскрытие показало, что сердце встало сразу после твоего ухода. Пока ты громко хлопал дверьми и укатывал прочь на своей колеснице, у профессора случился кардиогенный шок. – Рене переплела озябшие пальцы и отвернулась. – Не буду скрывать, мне известно о вашей ссоре. Но я тебя не виню. Так просто случилось. Однако все эти месяцы меня разрывало от непонимания: в чём же я ошиблась на операции, раз заслужила устойчивую характеристику бездарности, и почему твоё мнение было настолько важным для него.

Позади, с лёгким скрипом свежего снега раздался звук шагов. Он замер за спиной Рене, а потом по парковке разнеслись слова, в которых не было сомнений или вранья. Только обычная констатация.

– Ты ни в чём не ошиблась. – Тяжёлые руки легли на плечи. И Рене прикрыла глаза, едва не рассмеявшись от горечи, когда услышала продолжение: – Я видел, как ты оперируешь. Это было превосходно.

– Что же, этого стоило ждать три месяца, – наконец выдохнула она. – Кто знает, может, ещё через столько же я отыщу ответ и на второй вопрос.

Руки на плечах едва заметно дрогнули, но Энтони ничего не ответил. Разумеется, личные дрязги двух хирургов совсем не её ума дело, однако профессор Хэмилтон стал для Рене неимоверно большим, чем просто наставником. Глупый! Глупый Тони! Ну к чему была эта гордость? Что случилось между ним и профессором? Вся эта дурацкая ситуация слишком напоминала известную ей историю, отчего Рене поёжилась. И вот теперь уже два таланта, которым чем-то не угодил старый профессор-добряк. Она мягко освободилась из полуобъятий Энтони.

– Извини. Думаю, покатаемся как-нибудь в другой раз, – честно проговорила Рене. – Не уверена, что смогу сесть в эту машину. Слишком свежи воспоминания.

– Ты говоришь так, будто я лично переехал на ней Хэмилтона. Причём дважды! – рыкнул Тони, а она обернулась. Бросив быстрый взгляд на действительно ни в чём не повинное жестяное страшилище, Рене скованно улыбнулась.

– Просто у меня много лет не было никого ближе него.

Энтони вдруг как-то напряжённо замер, словно сомневался в её словах, а потом вовсе нахмурился и отступил. Рене же, поколебавшись мгновение, на прощание коснулась его тёплой руки и зашагала в сторону автобусной остановки. Её никто не стал догонять. Да и зачем? Разговаривать было пока больше не о чем.

Застеклённый каркас остановки встретил сваленными по углам сугробами и скамейкой, до которой долетала редкая снежная крошка. Рене смахнула ту рукавом и тяжело опустилась на ледяной пластик. Разумеется, общественный транспорт уже не ходил, но здесь можно было укрыться от повалившего стеной снега и вызвать такси. Поёжившись от зябкой сырости, что налетала с каждым порывом ветра, Рене поглубже закуталась в толстую куртку. Ну, и что теперь делать?

Прикрыв глаза, она сначала упёрлась спиной в холодную стенку, а потом вовсе с ногами забралась на сиденье. Удивительно, но в душе царил покой. Пока тело потряхивало от пережитых эмоций, холода и усталости, а голова попросту отказывалась думать, сердце билось ровно и уверенно. Оно словно не обратило внимания на свалившиеся откровения, продолжив и дальше разносить по венам чувство влюблённости. Но обида осталась. Сидела занозой под ногтем, так что придётся подождать и изрядно помучиться, прежде чем та наконец отрастёт и исчезнет из жизни. Вопрос – будет ли ждать вместе с ней Тони? От мысли, что ему к чертям не нужна обиженная девчонка, с которой придётся возиться, стало тоскливо.

Рене спрятала нос в высоком вороте и зажмурилась. Она бы хотела плюнуть на всё, легко оставить в прошлом Чарльза Хэмилтона и Викторию, чтобы со всей полнотой нырнуть в то, что, кажется, грозило перерасти в отношения. Но не могла. Это стало бы предательством памяти, выбранных однажды целей, а ещё всей её натуры, которая не терпела подобной несправедливости и обмана, даже если тот оказался всего лишь недосказанностью. Что страшнее: враньё в глаза или умалчивание за спиной? Господи! Слишком сложно, чтобы решать это во втором часу ночи после почти трёх суток без сна. Рене вновь содрогнулась. Пора было выбираться отсюда и ехать домой, но тело слишком окоченело. Попытка высунуть из манжета правую руку обернулась резким ознобом, от которого застучали зубы. Чёрт, не заболеть бы перед самыми слушаниями!

Неожиданно тишину нарушила знакомая поступь. Даже снег под ботинками Ланга скрипел как-то иначе, чем у других. Но поднять голову Рене не рискнула. Её отчаянно колотило, так что она старалась сохранить хотя бы какие-то крохи тепла, отчего сжималась в ещё более тесный комок. Неожиданно скрежет сменился стуком подошвы о твёрдый асфальт, и поблизости кто-то замер. Рене услышала шорох одежды, когда рядом опустился на корточки Энтони, а потом он осторожно коснулся затянутой в тонкие джинсы лодыжки.

– Пойдём, – сказал он. – Ты очень устала. Давай я отвезу тебя домой, а завтра мы обо всём поговорим.

Рене смогла лишь кивнуть, потому что вся улица, наверное, уже слышала дробный перестук её зубов. А в следующий момент весь этот скорчившийся кокон, который она являла, неожиданно взмыл в воздух. Причём, прямо так – со скрещёнными ногами и опутавшими их руками, что прятались в натянутых манжетах жёлтого свитера. Вновь захрустел снег, Энтони перехватил поудобнее не самую лёгкую ношу и уверенно зашагал обратно в сторону пустой парковки. Когда он без труда сбежал по ступеням, Рене неожиданно склонила голову и уткнулась носом в прохладную обнажённую шею. Тоже ведь заболеет, глупый!

– Ты замёрз, – пробормотала она и втянула аромат мяты, который вынудил что-то сжаться внутри.

– Мне почти не бывает холодно.

– Точно упырь, – фыркнула Рене и опять задрожала, отчего её прижали теснее. Скорее интуитивно, чем в настоящей попытке согреть. Какое уж тут тепло, когда Тони сам походил на саскачеванский сугроб. Прерывисто втянув воздух, она вдруг пробормотала: – Зачем ты со мной так?

Ответ пришёл, когда они уже подошли к урчавшей машине. Ловко извернувшись, Тони открыл дверь и осторожно опустил Рене на сиденье. Пристегнув ремень безопасности, он заглянул в щурящиеся от яркой подсветки салона глаза и коротко вздохнул.

– Так было нужно.

– Но кому?

– Мне.

Поезд в очередной раз тряхнуло, и Рене испуганно распахнула глаза. Атмосфера в вагоне неуловимо изменилась и не только потому, что часть людей вышла на одной из станций. Вдалеке уже виднелся Квебек. Пассажиры потихоньку складывали вещи, доставали с полок свёрнутую тяжёлую одежду, чтобы при первой возможности вырваться из душного вагона навстречу друзьям или родным. Рене же никто не ждал. Энн, у которой она договорилась остановиться, предстояла смена до самого вечера, а больше здесь никого не было. Боже! А ведь если немного подумать, то всё могло сложиться иначе. Совершенно по-другому. На секунду Рене даже поразилась, насколько разошлись линии вероятностей из-за выбора лишь одного человека. Сейчас её мог бы встречать профессор, чтобы устроить свои обычные рождественские чаепития вприкуску с новостями науки из Старого Света. В его крохотном кабинете обязательно собрались бы ученики прошлых лет – все, кто сумел приехать. Может быть, даже Колин Энгтан.

Вагон качнулся на стрелке, отчего Рене слегка стукнулась головой о стекло, в которое упиралась, и руки опять нервно оттянули манжеты. Она ничего не понимала, хотя после всех потрясений именно эта новость показалась немного плоской. Пожалуй, даже логичной. Ведь, если так посмотреть, всё было очевидно с начала. Не хватало только одного значения, чтобы распутать не самое сложное уравнение, однако Рене его прозевала. Намеренно не заметила или не захотела даже подумать, что такое возможно – кто знает.

Молча выйдя из машины, Рене взбежала по шатким ступеням и тихо, но быстро прикрыла за собой дверь. Наверняка Тони хотел что-то сказать. Она видела, как потянулась его рука к стиснутым от нескончаемой дрожи коленям, но торопливо вывалилась на подтаявший снег и бросилась прочь. Да, назвать это как-то иначе, чем бегством, было бы наглой ложью. Потому что, оказавшись в квартире, Рене закрыла все три замка, прямо на пол скинула куртку и перепачканные грязным снегом ботинки, а потом влетела в комнату, закрыв за собой ещё одну дверь. По пути она случайно зацепилась за свесившийся с дивана плед, тут же запуталась в его длине, споткнулась и рухнула на один из стульев, где и затихла. Рене медленно натянула на плечи колючую ткань, накинула на голову и… спряталась. Завернулась так, будто собиралась прожить в этом убежище не меньше, чем до весны. Из маленького зеркала на столе выглянуло бледное отражение с запавшими глазами и всклокоченными волосами, а голову сдавило знакомой опасной болью. Рене осторожно потянулась в карман за таблетками.

Ну что, дорогая, допрыгалась? Лишь бы не было новых гематом… Несколько пилюль судорожно отправились в рот, и Рене проглотила их, даже не удосужившись запить водой. Для этого пришлось бы встать, но она так боялась лишний раз пошевелиться, что пряталась под колючим пледом и нервно прислушивалась к шорохам сонного дома.

Утро началось внезапно. За ночь дважды начинался снегопад, и Рене неотрывно следила, как в свете единственного уличного фонаря тот налипал на мутное стекло, пока сон не победил уставший разум. Теперь же в голове плавала ленивая мигрень, скрюченные конечности окончательно затекли, а лоб болел от твёрдой столешницы. И всё равно шевелиться отчаянно не хотелось. Радио включилось несколько минут назад и теперь вместе с «OneRepublic» уверенно намекало, что кое-кому слишком поздно извиняться. Рене едва слышно фыркнула. В последние месяцы в пластикового приятеля будто вселился один из пророков.

Рене сонно заворчала. Дрожь давно унялась, но слабость по-прежнему была сногсшибательной. К тому же в горле мерзко першило, а ещё ломило суставы. Хотелось лечь и проспать сутки кряду, да только вот в полдень предстояло быть на центральном вокзале, а потом трястись в переполненном поезде. Так что надо было встряхнуться и собрать, наконец, вещи, но вместо этого Рене машинально переплетала косички. Одну и вторую. Несмотря на усталость, пряди идеально ложились под ловкими пальцами, словно то был академический узел.

Закончив, Рене на негнущихся ногах сползла с насеста, наскоро умыла в ванной лицо и почистила зубы, а потом подхватила брошенную куртку и вышла за дверь. Вернуться домой она уже не успеет, но у Энн наверняка найдётся пара лишних кофт. Ей же самой срочно надо кое с кем встретиться. И это будет не Энтони, мать его, Ланг! Потому что есть ещё один человек, который мог рассказать интересные вещи. Прояснить то, что в эту ночь так и не сошлось в голове Рене и теперь казалось настолько абсурдным, что было непонятно, как она не заметила этого сразу. Ведь стоило лишь хорошенько подумать…

Слишком поздно для оправданий, поздно… 1

Когда Рене влетела в двери центрального входа, уже рассвело. Ворвавшись в переполненный холл с засыпанной снегом парковки, она резко закашлялась и остановилась. После морозного воздуха горло противно драло, а нос окончательно перестал дышать, так что пришлось открыть рот, отчего вновь свело больную гортань. Кажется, она всё-таки заболела. Вот ведь раззява. Рене снова откашлялась в локоть и быстро зашагала вперёд, прокладывая себе тропку между первыми посетителями. Хотелось успеть поговорить до начала рабочей суматохи, и потому Рене торопилась.

В больницу тем временем пришло Рождество. Повсюду висели праздничные растяжки, с потолка спускались маленькие Санты, а шарики, мишура и искусственный снег облепили собой каждый миллиметр длинной информационной стойки. Всё пестрело, переливалось огнями и радужными отблесками. Узнать кого-то среди этого великолепия можно было, только если прицельно разглядывать лица, которые кутались в шарфы и высокие вороты курток. Так что, похоже, Энтони действительно ждал. Рене не знала, успел ли он наведаться к ней домой или обладал даром предвиденья, но определённо был настроен решительно. А потому она даже не успела понять, откуда Ланг вообще появился, когда её схватили под локоть и потащили в уголок к одной из наряженных ёлок. Там оказалось удивительно пусто и тихо, так что она отчётливо расслышала промелькнувшее в голосе недовольство.

– Ну и куда ты опять помчалась? Я думал, мы вместе поедем в Квебек.

Сегодня Тони был гладко выбрит, на удивление даже причёсан и одет в шерстяное пальто (разумеется, чёрное). Под распахнутыми полами виднелись столь же траурные рубашка и джинсы. Честное слово, доктор Ланг будто решил поглотить в себе все краски мира. От него пахло морозной свежестью и чем-то ещё, незнакомым и неродным, отчего Рене невольно напряглась. Однако в этот момент он осторожно провёл кончиком большого пальца по её скуле, длинно выдохнул и потянулся к растрепавшимся волосам. Метро не оставило ни единого шанса некогда аккуратной причёске.

– Ты не спала.

Рене не стала спорить. Знала, что наверняка выглядит просто ужасно, и Энтони не привык к такой запущенности, но сил на смущение или стыд не нашлось.

– Мне надо было подумать. Знаешь, я вдруг поняла, как странно выглядит со стороны моё назначение в эту больницу. Это было так неожиданно. Удивительное совпадение.

– Да, действительно, – немного напряжённо отозвался Тони, но Рене не дослушала. Она плавала в своих мыслях и хотела выговориться, чтобы окончательно убедить себя.

– Или, наоборот, чей-то хорошо продуманный план. Скажи… Ты знаком с Колином Энгтаном?

Энтони на мгновение перестал накручивать на палец одну из белокурых прядей, что выбились из косы, а потом коротко ответил:

– Нет. Мы не знакомы.

– Странно. Мне казалось, вы должны были встречаться, ведь это вместо него в тот день приехал именно ты.

– Я не знаю, кто это, – едва ли не по слогам произнёс Энтони, и Рене удивлённо вскинула голову. Да быть не может! Попросту нереально.

– Сын доктора Энгтан и племянник профессора. Как ты можешь не знать, если… – «Если приехал вместо него». Она оборвала фразу на полуслове, а потом сделала осторожный шаг назад. – Что ты от меня скрываешь, Тони? Что-то ещё произошло в тот день?

– Нет. – Теперь было совершенно очевидно, насколько Лангу не нравился разговор. – Пойдём, выпьем кофе. Кстати, где твои вещи?

– Тони?

Она отступила, а Ланг поджал губы от явной досады.

– Не надо, – наконец сказал Энтони. – Не лезь в это.

– Но почему?

– Потому что Хэмилтон был эгоистичным ублюдком, которого здесь предпочитают не вспоминать! – неожиданно взорвался Ланг, и она испуганно вздрогнула. Рене даже не знала, что поразило сильнее: слова или эмоции. А Тони тем временем взлохматил волосы и постарался успокоиться. – Рене, оставь в покое своё и чужое прошлое. Оно не принесёт никому добра, если выберется на свободу. Пожалуйста… Прошу! Пойдём, возьмём кофе и поедем в этот чёртов Квебек.

– Почему ты так его ненавидишь? – прошептала она. – Что он тебе сделал?

– Тебя это не касается.

– Разве? – Рене вскинула брови. – Боюсь, всё как раз наоборот. И мне очень нужно выяснить, что здесь происходит.

С этими словами она резко развернулась, отчего на пол полетело несколько сбитых ёлочных игрушек, и устремилась в сторону лестницы.

– Рене! Хватит страдать ерундой!

В спину прилетел сердитый окрик, но, вопреки всему, она не обернулась. Вместо этого Рене взлетела на третий этаж и побежала к кабинету Энгтан. Когда она резко толкнула стеклянные створки, ей было уже наплевать на любые приличия. Рене так разогналась, что замерла лишь около большого стола под взглядом главного врача. В этот момент второй раз хлопнули двери, и можно было не сомневаться, чьи шаги замерли у Рене за спиной.

– Мисс Роше?

Очевидно, доктор Энгтан недавно пришла, но в её карих глазах не было удивления, когда в кабинет вошёл Ланг. Уже успели переговорить? Надо же, как интересно. Рене почувствовала, как внутри защекотало дурацкое ощущение обманутости. Она не знала, отчего так решила, но шрам никогда не врал. И прямо сейчас он разгорался огненной проволокой. Сцепив руки, Рене приблизилась ещё на один шаг, но прежде, чем открыла рот, позади неожиданно раздался напряжённый голос Энтони:

– Лучше не спрашивай, если боишься разочароваться в ответе.

Рене хмыкнула. Видит бог, она не из пугливых.

– Где я могу найти Колина Энгтана? Мне очень нужно с ним поговорить.

В кабинете вдруг стало удивительно тихо. Настолько, что Рене услышала, как в главном холле заиграла рождественская мелодия. Она отмерила такт, второй… десятый. Перри Комо был очень хорош.

Чудный миг, когда два сердца слышат друг друга,

Чудный миг и воспоминания, что мы оба храним…

Доктор Энгтан пошевелилась и медленно опустила на стол документ, который до этого держала в руке. Усевшись в кресло, она сложила перед собой руки и вежливо поинтересовалась:

– Могу я узнать, с чем связано ваше любопытство, мисс Роше?

– С тем, что факты немного не сходятся.

– Какие именно?

Энгтан была приторно добродушна, отчего шрам вспыхнул с новой силой. Рене дёрнулась, что не укрылось от Энтони.

– Пожалуйста, не делай этого, – услышала она шёпот.

У мисс Роше было много пороков, но самым главным, однозначно, считалось неуёмное своенравие в отношении правды. Любой. Рене ненавидела ложь, а потому нервно переплела пальцы.

Никогда не забыть мне тот миг, когда мы поцеловались…

– Незадолго до своей смерти профессор Хэмилтон собирался отправить меня на практику в травматологию. К своему племяннику, – начала она и услышала за спиной тихое, но злое фырканье. – Он долго к этому готовился, даже устроил показательную операцию. Только вот Колин Энгтан туда не явился, зато приехал доктор Ланг. Вы ведь знаете об этом?

– Да.

– Как и об отказе взять меня.

– Да. Но по-прежнему не вижу проблемы. Говорите, чем вы недовольны или уходите, мисс Роше. У меня достаточно работы…

И как обнимали друг дружку мы, пытаясь согреться…

– Я не должна была оказаться здесь. Квебек – огромная провинция. И по всем законам статистики вероятность очутиться в отделении доктора Ланга с самим доктором Лангом в качестве наставника настолько ничтожно мала, что наводит на мысли о помощи извне. Или же магии. – Рене нервно усмехнулась. Она часто дышала, будто пробежала этап марафона, а сердце тяжело бухало где-то в груди. И, наверное, его стук слышали все находившиеся в кабинете. Но облизнув пересохшие губы, Рене наконец задала самый важный для себя вопрос. – Скажите, это же Колин Энгтан убедил вас взять меня? Он решил исполнить последнюю волю профессора и…

Рене едва не заорала от неожиданности, когда в локоть с силой впились чьи-то пальцы. Стоявший за спиной Энтони слишком незаметно оказался совсем рядом, а потом вдруг дёрнул к себе, отчего пришлось отступить. Испуганно заморгав, Рене попыталась что-то сказать, но ей не дали. Пальцы ещё сильнее сжали завопившие от такого обращения мышцы, и она охнула от боли. Брошенный на Энтони полный обиды взгляд оказался незамеченным.

– На этой восхитительной ноте мы, пожалуй, закончим. Все довольны, все счастливы, vive la famille! – процедил он.

«Чудный миг…»

– Нет! – возмутилась Рене, но в этот момент Энтони резко развернулся и просто потащил её к двери. Совершенно нахально! Почти что грубо! И ошалев от такой неожиданности, она попыталась вырваться, но хватка оказалась слишком крепка. – Подожди же! Какое ты имеешь право…

Её перебил резкий женский смех. Он зазвенел металлическими побрякушками на столе, хрустальными лепестками не в меру дизайнерской люстры, а потом заметался истеричным шариком по чересчур светлому кабинету.

– Погоди, погоди, – с неестественным весельем проговорила Лиллиан Энгтан им в спины, и их дерущийся клубок замер. Остановился так резко, что Рене налетела на спину Тони, больно стукнувшись носом о мужскую лопатку. – Это даже интересно.

– Да что, чёрт возьми, здесь происходит? – не выдержала Рене и все-таки сумела вырваться из тисков Энтони. А он так и застыл, взявшись за дверную ручку.

Тем временем доктор Энгтан обошла стол и уселась на его край, пока с любопытством разглядывала всклокоченную Рене. Та повернулась к ней лицом, и стоило их глазам встретиться, как шрам едва не взорвало дикой болью. Это было так необычно. Никогда прежде он не давал о себе знать настолько ярко, а потому Рене зашипела и схватилась за лицо. Видимо, именно это вывело Энтони из некого ступора. Он резко обернулся и дёрнулся было в её сторону, но замер, когда Лиллиан Энгтан заговорила.

– Она всегда сама непосредственность? Какая прелесть. Надо же, неужели Чарльз не наврал.

– Тебя не касается. Мы уходим. – Тони снова схватил ошарашенную подобной фамильярностью Рене и потянул на себя, но она не сдвинулась с места.

– Значит, ты ей не сказал, – тем временем довольно протянула Энгтан.

– Не смей!

– Не сказал что?! – Рене сделала шаг и вдруг почувствовала, с какой неохотой отпустил её Тони.

Он не хотел этого разговора. Прямо сейчас Ланг отчаянно пытался уйти сам и увести её за собой как можно дальше отсюда, потому что… И здесь Рене споткнулась. Она вдруг увидела себя его глазами. Как стояла с упрямо поднятой головой. Как смотрела в ожидании хотя бы крошки правды. Как надежда на её лице постепенно сменялась недоумением, а потом отчаянием. И тогда пришло ощущение, как чужое сердце затопила самая настоящая жалость. К ней. Рене недоумённо оглянулась, но Энтони лишь прикрыл глаза. Что же, она сама этого хотела.

– Ты ошиблась, милая, – с нарочитой мягкостью обратилась к ней доктор Энгтан. – Но теперь, узнав, что этот прохвост так ничего и не рассказал, я понимаю, почему ты пришла к таким выводам.

– Что это значит?

– Что Колину Энгтану плевать на тебя. Он, как и его отец, такая же блудливая тварюжка. И его обиды на Чарльза с лихвой хватит на тебя, на меня и на себя самого. Рене Роше была нужна только мне. С самого первого дня, как ты появилась у Чарльза, я мечтала заполучить себе такой же образец. Но увы, маленьких гениев не штампуют, точно куколок на заводе пластмасс, а мой брат слишком хорошо учился на ошибках. Однажды потеряв Колина, лицемерная погань сделал всё, чтобы этого не случилось снова. Однако жизнь решила по-своему.

Лиллиан Энгтан демонстративно развела руки, и на пальцах блеснула пара тяжёлых колец. А Рене вдруг показалось, что она тонет – захлёбывается прозвучавшими словами, точно водой, без шанса вздохнуть. «Блудливая тварюжка»? «Лицемерная погань»? Что?!

– Вы… вы подговорили мистера Филдса?

Наверное, она пошатнулась, но рука Тони немедленно подхватила за талию. Осознание, что её мечта оказалась принесена в жертву во имя какой-то мифической выгоды, пока не добралось до бастующего мозга, но тело уже предавало. Господи! Значит, дедушка был прав. И её… просто использовали? Рене прикрыла глаза. Всё это пока не укладывалось в голове, но мысль Лиллиан Энгтан оказалась предельно ясна.

– Да. Я получила лакомый кусочек. Он – меньше головной боли с твоим распределением. – Главный врач больницы равнодушно пожала плечами, а во рту Рене вдруг стало кисло.

– Но как же… Колин Энгтан оплатил мои тесты. Я видела документ и не ошибаюсь! – Рене пробовала на зуб последний кусочек надежды. Однако и тот оказался несъедобным, когда она услышала шёпот:

– Господи. Ну почему тебе надо заткнуть своей правдой каждый угол этой клоаки?

Лицо же доктора Энгтан на мгновение удивлённо вытянулось, после чего она понимающе ухмыльнулась.

– Неужели? Какой необычный для него пример филантропии. – Лиллиан чуть насмешливо взглянула в сторону Энтони. А тот лишь сильнее стиснул пальцы на жёлтом свитере.

– Не надо. Прошу тебя, – процедил он. Но доктор Энгтан пожала плечами и невинно произнесла:

– Ты спрашивала меня, где Колин Энгтан. Всё ещё хочешь услышать ответ?

– Да, – шепнула Рене, а доктор Энгтан медленно улыбнулась.

– У тебя за спиной.

Рене не знала, зачем медленно повернула голову и уставилась в золотые глаза. До неё упорно не доходил смысл сказанного, пока побледневшие губы Энтони вдруг не разомкнулись и не прошипели совсем неуместное:

– Сука!

Чудный миг,

Пронизан любовью! 2

Рене зачем-то скрупулёзно оглядела каждый угол светлого кабинета в поисках затаившегося там человека, но никого не нашла. Разумеется. Только молча смотревший на неё Энтони, а это значит… значит… Рене показалось, что раздавшийся в голове щелчок слышали все, настолько громко встал на место механизм мыслей. Две половины прочно соединились в единую деталь.

Колин Энгтан и Энтони К. Ланг.

Одни и те же буквы. Простейшая анаграмма. Рене давно следовало догадаться об этом и понять, что Колин, мать его, Энгтан все эти месяцы притворялся Энтони К. Лангом. Или же Энтони К. Ланг сейчас корчил из себя Энгтана? К чёрту. Она не знала. Она вообще не понимала, что происходит и почему. Но в следующий миг грубо сбросила по-прежнему нежно обнимавшую руку и зашагала прочь из кабинета.

Рене хотела сбежать. Перестать хотя бы на время существовать, потому что навалившееся чувство стыда и обиды оказалось невыносимым. Она чувствовала, как горят щёки. Те полыхали подобно огням рождественской гирлянды, когда за спиной эхом хлопнула дверь, и раздались торопливые шаги.

– Подожди!

Рене не могла понять, чего в голосе Энтони было больше: приказа, досады или хорошо спрятанного страха. Ланг был напуган, но в собственном гневе она никак не могла понять отчего, что злило ещё больше. Господи! Ну насколько же восхитительный обман. А ведь можно было давно догадаться, стоило лишь подумать и сопоставить такие очевидные факты. Впрочем, такими они казались сейчас.

– Отвали! – отмахнулась Рене, когда её попытались схватить за руку.

– Да послушай меня… – начал было Тони, но в этот момент она резко остановилась и обернулась.

– Ты знал? Знал, почему я здесь оказалась?

– Догадывался, – весьма лаконично признался Энтони, но Рене не оценила подобной честности. Уже нет. Коротко рассмеявшись, она покачала головой.

– И ничего не сказал. Ничего! Меня выставили дурой, использовали…

– Как и меня, не находишь? – неожиданно раздражённо перебил Тони. Или теперь это был Колин? – Но я предупреждал! Прямо сказал, что тебе здесь не место. На мой взгляд, это был взаимовыгодный обмен.

– Взаимовыгодный?! Обмен предполагает, что ты дашь мне хоть что-нибудь! Любую крошку! Но ведь ничего не было, Тони… Колин. Господи! Одно враньё! На протяжении трёх месяцев ты обманывал меня каждый день, а сейчас вообще выставил полной дурой. И хочешь, чтобы я тебя слушала? Благодарю, но лжи мне теперь хватит надолго. Боюсь, как бы не стошнило от такого переедания!

– Я не обманывал тебя, – упрямо процедил Тони.

– Нет? – Она шагнула к нему и задрала голову, чтобы прищурившись посмотреть в глаза. – Я так не думаю, мистер Энгтан.

На фамилии чужого человека язык абсурдно споткнулся, но отныне это её новый мир.

– Это всего лишь глупое имя. Оно ничего не меняет! И ничего не значит…

– Оно значит честность перед собой и другими, – отрезала Рене. – Ты ведь поэтому меня ненавидел, да? А вовсе не из-за того, что какая-то недоучка свалилась тебе на голову. Просто я стала напоминанием твоей упрямой обиды на профессора!

– Нет.

– Опять врёшь!

– Хорошо, – не выдержал Энтони. – Да, ты стала напоминанием! Только не обиды, а факта, что Хэмилтон трусливое дерьмо. Ведь гораздо проще вычеркнуть из жизни одну сломанную игрушку и заменить её новой, чем постоянно смотреть на результат своих ошибок! Не спорю, я виноват, что срывался на тебе. Но твоё слепое обожание этого человека бесит. Ты возносишь его так высоко, хотя даже не знаешь, что произошло!

Он замолчал, в бешенстве пнув торчавший из-под очередной ёлки муляж подарка, а Рене отступила и покачала головой. Боже! Это так смешно и одновременно жестоко по отношению к ним обоим, но Энтони не понимал, насколько ошибался. Да и с чего бы? Кажется, он настолько захлебнулся собственной желчью, что уже не откачать. Рене медленно выдохнула и обняла себя за плечи. Её снова била зябкая дрожь.

– Я знаю, – сказала она, и Энтони порывисто оглянулся. Он настороженно посмотрел ей в глаза, а потом попробовал подойти, но Рене немедленно отступила. – Я знаю, что произошло, и мне жаль. Наверное, это забавно, быть может, каплю наивно, но я так много всего хотела рассказать Колину Энгтану, стольким с ним поделиться. Мечтала найти его, объяснить и попытаться понять самой. Только вот я с ним, увы, незнакома.

– Рене…

Она отрицательно покачала головой на промелькнувшую в голосе Энтони осторожную просьбу. Хватит.

– Прости, но с Энтони Лангом мне говорить не о чем.

Рене потёрла лицо и резко застегнула куртку, прищемив кожу на подбородке. Чёрт. Этот год заканчивался удивительно плохо, и даже со своим всегда неизменным оптимизмом, она не находила ни одной причины для радости. Была только усталость, чей яд расползался по телу и раковой клеткой пожирал организм изнутри. Вместо Рене в любимый Квебек возвращалась пустая, вялая оболочка.

Наконец, за тёмным запотевшим окном замелькали знакомые яркие домики, полоски гирлянд и лента фонарей автострады, что вновь шла вдоль путей. Где-то там, наверное, сейчас ехал Энтони. А может, он уже давно расположился в гостинице, если сумел найти таковую в самом рождественском месте Канады. Рене понятия не имела. Да, в общем, и не хотела знать. Сбежав после совершенно постыдного разговора, она до самого отъезда пряталась в отделении Роузи. Там не было болтливых пациентов, любопытных взглядов или раздражающих шепотков за спиной, только тишина и уютное сопение.

Поезд тряхнуло в последний раз, и он наконец-то замер. На улице давно стемнело, а потому, когда Рене выбралась из вагона, то невольно зажмурилась от ярких огней украшенной к празднику платформы. Отовсюду слышались радостные голоса, кто-то смеялся, а в спину уже толкали новые пассажиры, которые стремились поскорее оказаться на свежем воздухе. Рене потуже замотала на шее колючий шарф, сунула руки в карманы и уверенно зашагала в сторону кирпичного здания вокзала. Она как раз разглядывала шпили его полукруглых башенок, когда кто-то схватил её под локоть и уверенно засеменил рядом.

– Поговаривают, в этом году наш рождественский рынок на площади особенно хорош. – Нос Энн был очаровательного розового цвета. – Ледяные скульптуры с подсветкой, горячий глинтвейн. Страждущих посмотреть на настоящее Рождество, конечно, приехало слишком много, но нам будет, чем заняться даже в толкучке. Уверена, Монреаль и вполовину не так хорош. Видела тут по новостям вашу главную ёлку – космический ужас!

– Привет. – Рене улыбнулась подруге. – Я думала, ты на работе.

Энн знакомо фыркнула и бросила укоризненный взгляд на попытавшегося влезть в разговор слегка пьяного юношу. Тот состроил обиженную гримасу, но спорить с лучшей операционной сестрой рисковали немногие.

– Поменялась сменами ради тебя. Так что сегодня гуляем! – Энн наконец повернулась и тут же резко остановилась. Невольный вздох вырвался облачком лёгкого пара, а Рене отвела взгляд. – Святой Иоанн… Дьявол! Во имя доктора Стрэнджа! Что они с тобой сделали?

Подруга подняла руку, чтобы коснуться шрама, но тактично одёрнула себя и покачала головой. Значит, всё и правда дерьмово. Рене стиснула зубы и передёрнула плечами. Хорошо ещё, губы успели зажить, а то своим жутким видом распугала бы всех туристов на Пти-Шамплейн.

– Рене, у тебя всё в порядке? – Энн осторожно переплела их пальцы и несильно сжала, но потом вдруг оглянулась. – А… Где твои вещи?

– Прости, я в этот раз без подарков. – Улыбка наверняка вышла не самой счастливой, но на большее после бессонных ночей и перевернувших всю жизнь разговоров она была уже неспособна. – И давай, наверное, без прогулок. Кажется, я заболела.

– Разумеется, Вишенка, – немного встревоженно пробормотала Энн, и они молча направились к автобусной остановке.

Рене честно старалась хотя бы на время выкинуть из головы личные неурядицы и весь вечер отчаянно искала тему для разговоров с подругой. Они болтали о чём-то совершенно пространном, вроде теории разведения оленей для Санты или уместности клюквы на крыше имбирного домика. Но лёжа ночью в кровати, Рене прислушивалась к доносившимся с улицы крикам развесёлой толпы и бесконечно прокручивала в голове фразу Фюрста. Он сказал её с грустным смешком, когда заглянул в отделение к неонатологам и бросил на двух подруг быстрый взгляд. Алан, конечно, был уже в курсе всего маскарада.

– Ты придаёшь этому слишком большое значение, – негромко произнёс он, пока наливал чашку несладкого чая. – Не спорю, ты чувствуешь себя обманутой, преданной. Но о некоторых вещах не отчитываются даже пред исповедником. Согласись, три месяца – малый срок для такого доверия.

– А вы ведь тоже знали, кто он такой, – вдруг усмехнулась Рене. – Даже чуть не проболтались однажды.

– Знал, – не стал отпираться доктор Фюрст.

– Так вот, я бы тоже хотела знать, что за цветок мне достался, прежде чем исколоть шипами все руки, – немного жёстче, чем следовало, сказала Рене, а потом услышала вздох.

– А смысл? Что значит имя, Рене? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.

В тишине спальни она опять хмыкнула. Роза… Скорее уж кактус. Из тех сортов, что вырастают выше домов и чьи колючки похожи на ветви. Рене перевернулась набок и закрыла глаза. Спать хотелось неимоверно, но сон не шёл. А ближе к полуночи у неё поднялась температура.

Глава 2

Сборы на слушания по делу Рэмтони Трембле вышли тревожными и молчаливыми. То количество жаропонижающего, которое Энн умудрилась тайком расфасовать по карманам витавшей в грозовых облаках подруги, пожалуй, могло составить конкуренцию небольшой аптечной стойке. Рене готовили едва ли не к ядерной войне, хотя лучше бы к проживанию на Арктическом архипелаге. По крайней мере, ей очень хотелось оказаться именно там – как можно дальше от праздничного Квебека, церковных хоралов и карамельного аромата выпечки.

На самом деле, она совершенно не понимала, что чувствует. Злость? Обиду? Смирение? Полное и беспросветное отчаяние? Или же жалость, сочувствие и неуёмное желание простить? Вылитой на голову правды оказалось так много, что Рене попросту не сумела с ней справиться. Она слишком устала, плохо спала в последние дни, но даже витая в лихорадочных галлюцинациях, упрямо пыталась найти хоть один выход и понять, как теперь быть. Потому что бросить всё и уйти было уже поздно. С того самого вечера, когда ей позвонил совершенно невменяемый Тони. Не поцеловал, не унёс на руках в машину или попытался остановить после ссоры у кабинета Энгтан, нет. А в момент, который стал признанием слабости и криком о помощи, потому что, кажется, у доктора Ланга больше никого не было. Как не было и у Колина Энгтана, если верить разобранному едва ли не на молекулы короткому разговору. А потому влюблённое сердце очень хотело найти оправдания или услышать самые невероятные извинения. Господи, она считала, что заслужила!

Рене шмыгнула заложенным носом и сунула в карманы озябшие руки. С залива Святого Лаврентия дул гадкий ветер, что забирался даже под толстую куртку, под ногами вязко хрустел выпавший ночью снег, над головой в ледяном вихре шуршали рождественские украшения.

Когда-то Чарльз Хэмилтон научил её искренне любить канадскую зиму. После мягкого климата Старой Европы Рене была ошарашена и количеством снега, и температурой, но профессор оказался упрям. И Рене вдруг споткнулась от ошеломляющей мысли – а ведь они так похожи! Энтони и его дядя. Два талантливейших хирурга, оттого немного (ах, а кто-то уж слишком) спесивые; в чём-то замкнутые, но порой настолько прямолинейные, что она неловко замирала от такой откровенности. Право слово, ей следовало догадаться самой. И, наверное, Энтони ждал именно этого. Бога ради, он раскидал достаточно хлебных крошек, чтобы Рене заработала от них ожирение. Чего только стоили тесты, невероятные совпадения фактов, даже необъяснимую ненависть к Хэмилтону следовало немедленно записать в подсказки. В таких шарадах был весь доктор Ланг! Через колючки кратчайшим путем к правильному ответу. Только в этот раз он, похоже, перехитрил сам себя.

Она устало вздохнула и потёрла рукой пока прохладный лоб. Стараниями Энн температура спала быстро, но теперь Рене чувствовала слабость и едва волочила ноги через нагромождение хаотичных сугробов. Тяжелые ботинки увязали в снегу, словно на них нацепили по якорю, а куртка и свитер давили на плечи. Очень хотелось спать, но к этому Рене успела привыкнуть, так что почти не замечала слезившихся глаз.

Просто куда-то идти – бездумно и бесконечно – оказалось удивительно хорошо. Мысли плавно перетекали от одного подмеченного украшения к другому. Рене сравнивала увиденное с воспоминаниями, словно провела вдали от этого города не три осенних месяца, а минимум тридцать лет. Возможно, в том была виновата простуда, которая кутала разум в лёгкий туман, а может, ощущения свыкнувшегося с другим городом человека. Однако, когда вдалеке замаячило здание университетской администрации, внутри всё тревожно сжалось.

Рене знала, что будет делать. Чёрт побери, она целое утро бубнила в лицо скучавшей Энн, какими именно аргументами будет убеждать комиссию в невиновности Энтони. Потому что Рене виновата не меньше, чем он. Потому что пусть тогда накажут обоих, либо вообще никого! Потому что в ней горел священный огонь справедливости, который сейчас затмил даже глухую обиду на Филдса, Лиллиан Энгтан и самого Ланга. Потому что не было ни малейшей догадки, чем она умудрилась заслужить доверие Тони, но оно давало надежду – объяснения будут. Любые. Ибо после этих двух дней она была согласна даже на самые крохи, лишь бы найти хоть одно оправдание – сущий пустяк, который с натяжкой станет поводом для прощения.

Но уже поднимаясь по каменным ступеням огромного корпуса, Рене вдруг отчаянно захотела ничего не знать ни о Чарльзе, ни об Энгтане, ни о Квебеке, ни о каких-то интригах, договорённостях или тайнах. Господи! Рене мечтала просто любить выбранного человека. Да, не самого идеального, даже не самого лучшего из всех знакомых, но определённо подходящего именно ей.

За годы обучения в университете Рене успела побывать в каждом его уголке. Она поднималась на башенку древней библиотеки, что располагалась в центре Квебека, заглядывала на факультет архитектуры и спускалась в подвалы к физикам. Днями пропадала в лабораториях, практиковалась в университетской больнице и даже была в команде по триатлону. А потому Рене, конечно, появлялась и здесь – в огромном амфитеатре, где обычно проводились престижные лекции именитых учёных, политиков или выдающихся бизнесменов. Семьдесят рядов вверх и более сотни мест на самой галёрке. В этом лектории, чьи стены постепенно терялись в сумраке зимнего дня, всегда царил зябкий холод, гул сквозняков и эхо неведомых шорохов.

Рене ступила на предательски затрещавшие доски рассохшегося от времени пола, и сидевшие за длинной кафедрой люди немедленно оглянулись. Они секунду разглядывали застывшую в дверях фигуру, прежде чем дружно уставились ей в лицо, а потом вернулись к каким-то своим разговорам. И ничего не осталось, кроме как постараться незаметно потереть занывший шрам, а потом молча скользнуть внутрь аудитории.

Здесь было темно и немного мрачно. Ни на одной из тёмных деревянных панелей, ни на столах, ни на чёрной доске или покрытых инеем пластиковых окнах не висело рождественских украшений. И хотя сам университет буквально переливался огнями гирлянд, на подвесном потолке лектория горело всего два ряда светильников. Достаточно, чтобы не споткнуться в полумраке о чуть неровный паркет, но слишком мало для знакомства с выражением лиц комиссии. А те то и дело бросали странные взгляды на совсем не по протоколу ярко-жёлтый свитер. Наверное, Рене стоило бы нацепить предложенную Энн белую блузку и невнятного кроя жакет, только вот в это утро мысли были совсем не о том. И потому она смущённо уставилась в пол и искренне понадеялась, что своим видом не сделала хуже.

Ждать пришлось долго. Энтони опаздывал, отчего в комиссии потихоньку поднимался возмущённый ропот, однако сидевший в центре кафедры Филдс лишь вежливо улыбался особенно недовольным. Каждый из собравшихся здесь хотел поскорее отправиться домой, – Бога ради, сегодня Сочельник! – но вместо этого люди продолжали нетерпеливо покашливать и ёрзать на своих неудобных сиденьях. Рене же успела трижды переложить постоянно сползавшую с наклонной столешницы куртку и несколько раз одёрнуть длинные рукава, окончательно их растянув, прежде чем дверь в аудиторию с грохотом распахнулась.

Появление доктора Ланга всегда производило впечатление на неподготовленных. И хотя он не делал ничего предосудительного, где-то внутри обязательно возникало ощущение благоговения вперемешку с диким чувством неловкости. Энтони сводил с ума своей ненужной неординарностью и при том типичнейшей для всех врачей предсказуемостью. В чуть ссутуленных плечах чувствовался уникальный груз опыта, но вид презрительно задранной головы начисто стирал любые проблески благодарности к этому человеку. Даже манера речи вызывала желание придушить главного хирурга больницы, тогда как проделанная им работа требовала воздвигнуть памятник. В общем, доктор Ланг умел быть настолько неоднозначным, что иногда, кажется, путался сам в себе. По крайней мере, так часто думала Рене, у которой подобное поведение вызывало упрямую головную боль напряжения.

Вот и сейчас вместо того, чтобы встать рядом или хотя бы кивнуть, Энтони стремительно прошагал своими рельсоподобными ногами в сторону кафедры, где без капли неудобства перегнулся через высокий стол и что-то негромко сказал наклонившемуся к нему Филдсу. Последовало странное молчание, а потом все присутствующие повернули к Рене свои головы. Она неловко переступила с ноги на ногу. Хотелось осторожно спросить, в чём дело, но вместо этого рукава в очередной раз растянулись под пальцами, а Филдс фальшиво улыбнулся.

– Хорошо, – сказал он непонятно на что.

Но Тони определённо знал, о чём была речь, потому что коротко кивнул и наконец подошёл к Рене. Быстрым движением он подхватил её куртку, оглянулся в поисках других вещей и только затем уверенно, но осторожно вцепился пальцами в локоть.

– Что происходит? – шепнула она, но Ланг повернулся обратно к комиссии.

– Ещё минуту терпения, господа, и мы начнём, – громко сказал он с намеренно преувеличенным американским акцентом. В лицо Рене будто ударил солёный ветер, а в следующий момент её куда-то поволокли.

От удивления она даже не подумала сопротивляться, когда Ланг стремительно прошагал с ней через весь лекторий, а потом открыл дверь. Он явно знал, что делал, как знали все, кроме самой Рене. Потому что в ту секунду, когда перед её удивлённым лицом оказался отштукатуренный коридор, никто не сказал и слова. Дальше в руки ткнулась аккуратно сложенная куртка, а лба коснулся невесомый поцелуй.

– С Рождеством, – прошептал Тони.

Он на мгновение задержался, будто хотел сказать что-то ещё, но вместо этого с шумом втянул воздух и шагнул назад. И в тот момент, когда затуманенный бессонницей и усталостью разум наконец догнал происходившие вокруг события, перед носом Рене с грохотом закрылась деревянная дверь. Раздался щелчок, и в университете стало предательски тихо.

– Какого… – пробормотала она, а потом ошарашенно оглянулась.

Рене искала того, кто наверняка должен был проводить её на другой допрос, но никого не было. Тогда она бросилась к двери, где изо всех сил прижалась ухом к прохладному дереву и смогла разобрать:

– Начинаем заседание этической комиссии по делу ненадлежащего исполнения своих обязанностей главой отделения хирургии Монреальской больницы общего профиля в случае от двадцать…

Рене со всей силы рванула дверную ручку. Ещё и ещё, пока в замке что-то не хрустнуло, потому что тот оказался предусмотрительно заперт. Но она продолжила терзать ни в чём неповинную дверь, желая сорвать её к чёрту и ворваться внутрь мрачной аудитории. Силы небесные! Ну какой же гадёныш! Рене снова безрезультатно дёрнула створку, а потом приложила ту кулаком. Ещё никогда в своей пока не такой долгой жизни она не испытывала подобной злости. О, прямо сейчас хотелось раскрошить в щепки эту дурацкую дверь, а потом вытащить Тони за шкирку и хорошенько дать в нос. Так, чтобы некогда сломанная переносица окончательно покосилась и каждый раз в отражении зеркала напоминала Лангу, какая же он скотина! Проклятый ржавый рыцарь! Луножопый упырь! Бледная косиножка на тонких ножках!

– Открой дверь, ящерица ты асфальтовая! – проорала Рене и со всей силы ударила коленом в дубовую створку. Вышло ошеломительно больно. – Я сказала, хватит играть в тупое благородство! Ты не можешь просто так взять всю ответственность на себя.

Но похоже, Энтони нагло считал иначе, потому что замок остался закрытым. И когда в глубине коридора стихло эхо разгневанного крика, Рене вновь прижалась ухом к двери. Да так, что сначала услышала только гул собственной крови и лёгкий звон.

– … доктор Роше сегодня чуть-чуть импульсивна. Прошу её извинить, это мой грех. Работать с молодыми талантами настолько удивительно, что порой забываешь, насколько они в чём-то дети. А для возложенных на старшего резидента обязанностей Рене Роше невозможно юна…

– Что?! – взвизгнула она, а потом яростно забарабанила ладонями по гладкой поверхности. Значит, если целовать, так взрослая. А как разделить с ней ответственность за ошибку – ребёнок? – Чёрт возьми, да как у тебя язык повернулся? Ты наставник, а не исповедник, чтобы отпускать мне грехи. Он не мог тогда оперировать. Слышите? Не мог! У нас не было выбора…

Вдруг дверь под ладонями распахнулась, отчего Рене едва не ввалилась в неожиданно ярко освещённое помещение, и послышался снисходительный голос:

– Ещё минуту терпения, уважаемая комиссия.

Последовал гул смешков, а в следующее мгновение перед Рене очутилось бледное лицо Энтони. Он смотрел не раздражённо, но как-то устало, даже чуть-чуть обречённо, когда опять схватил за локоть и поволок дальше по коридору.

– Сделай милость, поезжай домой, – процедил он.

Их сумбурные шаги гулко отражались от стен, покуда Рене пыталась вырваться. Однако с каждым новым движением длинные пальцы Тони сильнее впивались в предплечье, пока полностью не утонули в рыхлой вязке жёлтого свитера. И только когда Рене обиженно вскрикнула, дёрнувшись чуть сильнее, Энтони отпустил.

– Что ты себе позволяешь?

После возмущённых криков голос её окончательно сел. Рене не знала, к чему была высказана претензия. К многоэтажному вранью? Или к тому, что Энтони решил вдруг взвалить на себя ответственность там, где не надо, и проигнорировал чувство долга совсем в ином? А может, ей слишком многое хотелось объяснить людям, что сидели за приоткрытыми дверями.

– Не больше, чем прописано в нашем контракте. К сожалению, – ровно ответил Ланг, а сам схватил теперь уже за ладонь и повёл дальше – к широкой лестнице главного холла. – Это уже не твоя забота. Ты сделала свою работу так, как умела и так, как я тебя научил. Всё остальное – моё упущение, и наказание за это определит компетентная комиссия.

– Но ты виноват не больше, чем я!

– В операционной тебе казалось иначе, – вдруг едко хмыкнул он, и Рене резко остановилась.

Она уставилась ему в спину таким красноречивым взглядом, что Тони замер. Он напряжённо оглянулся в сторону лектория и озадаченно потёр лоб, словно пытался понять, как поступить. И в этот момент Рене вдруг поняла, что Тони не знал, чем всё закончится. Господи! Не мог даже предположить, ведь его репутация слишком противоречива!

Эта вполне очевидная мысль неожиданно поразила настолько, что у Рене задрожали губы. А если всё будет плохо? Что, если Энтони лишат лицензии или вообще отправят в тюрьму? Что тогда станет с ней? Её сошлют куда-нибудь в Нью-Брансуик или на острова Эдуарда даже без шанса вырваться в чёртов Квебек. К нему. Стало страшно за них обоих. Смешно, перед ней полный котёл нерешённых вопросов, никуда не девшаяся обида и необходимость откровенного разговора, но она стоит в Сочельник посреди пустого коридора и переживает, как будет жить без своего пылевого клеща. Тони, ну за что всё случилось именно так? Рене отвернулась.

– Позволь мне хотя бы объяснить им, – сказала она. – Ты не имеешь права запрещать.

– Нет. Но если попробуешь вмешаться, то я уволю тебя, – спокойно ответил Энтони, чей голос прозвучал удивительно близко.

– Не угрожай мне.

– И не думал. – Ещё ближе, отчего дыхание коснулось волос на затылке, и Рене, не выдержав, оглянулась. – Просто споры всегда заканчиваются слишком плачевно.

Она вглядывалась в глаза Энтони так пристально, словно хотела там что-то найти. Пояснения, извинения, оправдания откровенному шантажу. Но в дурацком сумраке чёрные зрачки заполнили почти всю золотистую радужку и скрыли секреты. Растерянно моргнув, она отвела взгляд. Чужая воля твердила развернуться и уйти прочь, а собственное сердце кричало остаться.

– Я не могу так, – наконец, пробормотала она и покачала головой.

– Это приказ, доктор Роше.

– Неправда…

– Рене.

– Не отмахивайся от моей помощи, будто я какой-то ребёнок!

– Тебе едва за двадцать, у тебя нет никакого опыта ответов перед комиссией или в нечаянном убийстве пациента. Так что да, если так посмотреть – ты самый настоящий ребёнок! Поэтому отправляйся домой, зубри учебники и празднуй с друзьями долбаное Рождество, а разбирательства оставь тем, кто в этом хоть что-нибудь смыслит! – отчеканил Энтони, и от его слов без того больное горло окончательно свело судорогой. – Уходи. Твоё присутствие здесь неуместно.

Неуместно? Рене ошарашенно выдохнула. Неуместно… От подобного обращения внутри вновь закипело бунтарское упрямство. Это с каких, мать его, пор стало неуместным мнение прямого участника? Господи, Тони, какую глупость ты задумал на этот раз? Какие плетёшь интриги из недомолвок? И почему так ненавидишь банальную правду? Чёрт побери! Ну зачем всё так усложнять?

Рене скрипнула зубами, а затем вскинула голову в намерении задать эти и ещё много коварных вопросов прямиком в лицо Энтони, но наткнулась лишь на удалявшуюся спину, скованную неизменно чёрным джемпером. Что? Какого?! Вот… Вот это наглость! Она топнула ногой и отшвырнула куртку в пыльный угол тёмного коридора.

– Зараза! – крикнула Рене вслед. – Ходячий вирус вредности! Сухая гангрена морали! Глупый прожорливый макрофаг! Бесконечный некроз совести, а не человек! А ну, остановись и выслушай меня, Энтони Ланг, иначе я лично порву тебя на нуклеотиды…

Она прервалась, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, однако в этот момент опухоль на этическом долге целой провинции наконец обернулась и смерила таким взглядом, что под окончательно растрепавшимися косами у Рене вспыхнули уши. Они полыхнули в темноте коридора прожекторным светофором, прежде чем осыпаться искорками бенгальских огней. Ну а Тони намеренно молчал несколько слишком долгих секунд, прежде чем чуть скривил краешек губ и медленно протянул:

– Говори же. Ну! Ты, кажется, собиралась что-то мне сообщить, так давай. Потому что, меня ждут.

Окончание«из-за тебя»повисло в воздухе немым укором. По крайней мере, так показалось Рене, которая со стуком зубов резко захлопнула рот. Стало неуютно, потом неловко, а затем в голову ударила волна удушающего стыда. Рене попробовала что-то сказать, но лишь облизнула пересохшие губы. Энтони же, который наблюдал за ней с совершенно непонятным выражением лица, вздохнул и снисходительно бросил:

– Я настоятельно рекомендую тебе вернуться в Монреаль.

На этих словах он коротко кивнул на прощание и направился прочь, в сторону яркого пятна света, льющегося из открытых дверей. И когда створка с грохотом закрылась, Рене со всей силы ударила рукой по стене. Ну, что за дура? Не могла орать ещё громче, чтобы услышали даже чайки на шпиле Шато-Фронтенак? Кошмар… Подхватив куртку, она стремительно сбежала по каменным лестницам, едва не смела рождественские украшения с деревянных перил и вырвалась прочь – в Сочельник.

На то, чтобы проморгаться от яркого света, которым сверкал свежевыпавший снег, ушла минута. А может, и больше. Рене не знала, потому что отчаянно пыталась найти рукава. Она шарила рукой по быстро остывшей ткани и натыкалась то на капюшон, то вовсе на какой-то карман. А когда, наконец, победила, закуталась и нахохлилась, точно разбуженная в неурочное время сова. Рене отчаянно и бесполезно сердилась. На себя за порывистость, на Тони за авторитарность, на комиссию за вредность, даже на Энн, которая дала ворох таблеток, но не подумала, чем их запить! Пальцы нашарили в кармане хрустящий блистер. Наверное, стоило выпить одну. Рене чувствовала, как начинает ломить сухой лоб, – верный признак того, что скоро захочется сдохнуть. Но, оглянувшись, она не нашла ни одной работающей лавки, которые обычно всегда располагались неподалёку от главного корпуса. Конечно. Завтра же Рождество. Так что Рене закатила глаза, круто развернулась и вновь взобралась по лестнице, чтобы толкнуть тяжелые двери и слезившимися теперь из-за темноты глазами отыскать яркое пятно снекового аппарата. Слава богу, бездушная электроника не знала про праздники.

Сделав несколько жадных глотков совершенно безвкусной воды, Рене прислонилась к тихо гудевшей металлической коробке и задумалась. Энтони велел уйти, и после некрасивой ссоры, а потом ещё более дурацких криков, не находилось причин ослушаться. К тому же, где-то там ждала Энн, горя желанием прогуляться по Пти-Шамплейн. Из груди вырвался длинный вздох. Наверное, стоило взять себя в руки и пойти на остановку. Быть может, ещё удастся выпить горячего чая и подремать в кресле, прежде чем праздник захлестнёт наполненный туристами город. Но вместо очевидно разумного выбора Рене повернулась и уверенно зашагала в сторону коридора на втором этаже.

Сидеть в сумрачном холле было холодно и удивительно скучно. Батарея на телефоне давным-давно издала предсмертный писк, так что Рене равнодушно созерцала расщелины на плитах пола и невнятные картины на стенах. Заседание длилось умопомрачительно долго. Давно миновал полдень, затем большие часы пробили два часа дня, потом и четыре… За всё это время комиссия вышла размять свои старые кости лишь один раз, и Рене едва успела спрятаться за каким-то терминалом с оплатой, боясь быть замеченной. Узнай Энтони, что она здесь – быть очередному скандалу. Но Рене не могла уйти просто так. Не в тот момент, когда за дверью шло негласное соревнование двух интриганов – Ланга и Филдса. Не было сомнений, Энтони попытается отомстить – за манипуляции, за обман, за Рене и за собственные вынужденные решения, которые привели… Да бог его знает, куда они привели. Всё так непонятно.

Маясь от безделья, Рене в который раз прокручивала в голове разговор, прежде чем с обречённым смешком всё же признала, что отношения Лиллиан Энгтан и доктора Ланга сложно было назвать родственными. Будто два чужих человека вынужденно существовали в стенах больницы, скованные договором, отчего окончательно позабыли роль матери и сына. Рене не знала их истории. И вряд ли ей когда-то расскажут. Но, если подумать, такое ребячество – бежать от семьи, чтобы в конце очутиться с ней рядом. Будто Энтони пытался уйти как можно дальше, но перестарался и обошёл Землю по кругу, вернувшись в исходную точку.

Рене хмыкнула и прикрыла глаза. Спать хотелось катастрофически, отчего мысли уходили в какие-то уж совсем неведомые бредни. Обойти Землю по кругу. На это понадобился бы не один год! Чушь какая… Она поёрзала, устраиваясь поудобнее. На каменной скамейке, что стояла чуть в стороне от нужной двери, сидеть было твёрдо. Плечи под тяжестью куртки давно затекли, а согнутые в коленях ноги уже опасно немели, но Рене упрямо ждала окончания слушания и всё-таки его прозевала.

Видимо, она задремала, а может, опять начинала подниматься температура. Однако, когда дверь в аудиторию распахнулась, мозг не успел совладать с вялым телом. Так что Рене осталась сидеть и заторможено наблюдала, как один за другим покидали лекторий громко переговаривавшиеся члены комиссии. Они смеялись, торопливо натягивали тяжёлые куртки или длинные шерстяные пальто, пока сами пытались одновременно пожать на прощание руки всех находившихся рядом коллег. Некоторые бросали в сторону Рене любопытные взгляды, но для большинства она оставалась незаметным предметом мебели. Будто они со скамейкой составляли унылую скульптурную группу. Только Филдс удостоил её слегка удивлённым взглядом. Он подошёл, небрежно махнув парочке собеседников в просьбе подождать, и остановился напротив.

– Должен заметить, ваши с доктором Лангом отчёты весьма презабавны, – сказал вершитель судеб после недолгого молчания, и его взгляд был совершенно равнодушен.

– Что же в них такого смешного?

– О, боюсь, вы не поймёте, – снисходительно скривился Филдс. – Для этого надо очень хорошо изучить вашего наставника.

– Не знала, что к нему прилагалась инструкция. Забыли выдать её, когда продавали меня в Монреаль?

– Лиллиан сказала, вы знаете правду, – кивнул он, и Рене не нашла причин спорить. Да, она знала. И слава богу.

– Можно было обойтись и без такой лжи. Думаю, я смогла бы понять вашу мотивацию.

– Вы – да. Кое-кто… вряд ли. – Филдс вынул из портфеля перчатки, но вдруг остановился и бросил откровенный взгляд на лицо Рене, отчего шрам обиженно зазудел. – Слушания переносятся на конец декабря, однако вашему наставнику ничего не грозит. В этот раз пустая формальность. Но позвольте дать совет. У вас хорошие рекомендации, доктор Роше, прекрасные учителя и определённо есть талант к хирургии. А потому – бегите. Спасайте свою очаровательную шкурку, прежде чем с вас её снимут, и прихватите с собой попутчика. Если он, конечно же, согласится.

Филдс вежливо улыбнулся, а Рене ошарашенно уставилась на главу резидентуры целой провинции. Он? Речь шла о Тони? Но с чего бы ему убегать?

– Это… это немного противоречит вашим собственным действиям, не находите? – просипела она, мгновенно забыв про облегчение, что принесла с собой новость о слушаниях. Филдс лишь едва заметно усмехнулся, пока застёгивал пальто.

– Всё меняется, доктор Роше. Я пошёл на уступки для Энгтан один раз, потому что мне, в общем-то, было глубоко всё равно, сколько трофеев она собралась разменять в этом году. К тому же, на первый взгляд, вам доставался джекпот. Но потом игра пошла по непредсказуемым правилам. Главный врач, который использует буллинг в качестве приручения сотрудников…

– Вы знаете даже это?! – прошептала Рене, чем заслужила взгляд свысока.

– Похоже, мне действительно стоило выдать инструкцию. – Филдс откашлялся, будто хотел скрыть смешок, но потом неожиданно стал очень серьёзен. – Скажу откровенно, ваше будущее мало меня интересует. На мой взгляд, вам не хватает настойчивости, уверенности, гонора и капли жестокости, чтобы стать чем-то по-настоящему интересным. Но, поскольку, главный герой здесь вовсе не я, то и не мне писать пьесу. И всё же у меня будет к вам просьба.

– Какая? – тихо спросила Рене, которая не знала, то ли поражаться столь низкой оценке своих способностей, то ли быть польщённой, что до обращения к ней за помощью снизошёл сам Филдс. А он тем временем застегнул верхнюю пуговицу янтарного пальто и удивительно горько поджал губы.

– Заставьте его слезть с таблеток, – устало проговорил этот высокий старик, который вдруг нацепил на себя все свои годы. – Любой ценой. Обещайте или убеждайте в чём хотите, врите как хотите, но он должен понять – травма вылечена, а прошлое закончилось. Нельзя постоянно заниматься самоистязанием, думая, что причины до сих пор ведут к несвершившейся мести. Будто где-то ещё есть незакрытые счета или причины для расплаты. Нет. Всё закончилось. В живых никого не осталось. А потому пришла пора окончательно уяснить, что проблемы головы Колина исключительно в голове самого Колина. Понимаете?

Рене открыла рот, но немедленно захлопнула, когда ощутила выдающее с головой дрожание губ. Заметил его и Филдс, который лишь расстроено усмехнулся и покачал головой.

– Господи…

– Вы знаете часть правды. Думаю, ещё один кусочек не повредит. – Он пожал плечами. – Так, вы обещаете?

Вопрос был задан с таким нажимом, что ничего не оставалось, как честно ответить:

– Да.

Потому что она действительно этого хотела. Была готова стереть до крови язык, истоптать до мозолей колени, сорвать голос в попытке докричаться до Тони. Или его стоило звать Колином? В общем, до человека, которого Филдс спокойно называл по старому имени и, кажется, знал о нём слишком многое. Гораздо больше, чем она сама. И внезапно Рене ощутила себя настолько запутавшейся, словно её выбросили в бурное море с тоненьким плотом из веры в людей. Отвратительное чувство. Вокруг постоянно происходили чудные события, сводились какие-то счёты, игрались странные игры, а она плыла по течению без шанса вмешаться. И никто! Ни одна живая душа не хотела протянуть ей руку и помочь выбраться. Даже Филдс. Даже сам Энтони. И как же от этого было паршиво…

А потому, движимая горечью от такого пренебрежения к своим чувствам, Рене вскинула голову, чтобы попросить дать хоть немного правды, но с удивлением поняла – коридор опустел. Здесь было тихо и совершенно безлюдно. Какой сюр! Её снова бросили с кусочком мозаики и Джомолунгмой вопросов. Держи, милая! Радуйся! Поиграйся, ведь ты ещё глупый ребёнок!

Рене всхлипнула, вытерла нос рукавом, а потом сердито смахнула рукой выбившееся из куртки пёрышко. На глаза опять навернулись дурацкие слёзы. Во всём виновата усталость. Да-да. Однако и Рене Роше не таблетка от всех бед на земле.

Голова устало опустилась на холодную отштукатуренную стену. Надо было встать и проверить аудиторию, узнать, ушёл ли Тони, но сил не было. К тому же, что она ему скажет? Опять начнутся упрёки и поучения… Она фыркнула, поджала колени к груди и поплотнее закуталась в свитер. Идти никуда не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Даже итог слушаний теперь казался таким незначительным. И Рене не знала, задремала ли снова, но в какой-то момент резко дёрнулась. Сначала она не поняла, что её напугало. Где-то хлопнула дверь? Или закрылось окно? Однако в тишине пустого здания раздались шаги, а потом в ярко освещённом проёме аудитории показалась знакомая долговязая фигура. Она едва заметно качнулась, но успела ухватиться за стену. И только в этот момент Рене почувствовала, как стало легче дышать.

Итак, поле боя Энтони покинул последним. Выключив за собой свет, он тяжело шагнул в сумрачный коридор и вдруг остановился, словно не знал, куда идти. О, наверное, оно так и было. Вряд ли Ланг бывал здесь так часто, чтобы выучить переплетение лестниц в новом модерновом корпусе. Но в следующий момент он потёр рукой лоб, вновь пошатнулся, и Рене пришлось зажать рукой рот, чтобы не выдать себя отчаянным всхлипом. В голове лопнул фейерверк чужой боли.

– Насколько я понимаю, это не Монреаль, – едва слышно проговорил он и повернулся.

В несколько шаркающих шагов Ланг добрался до нужной стены, а потом тяжело опустился на скамью, отчего в мозгу взорвалась парочка боезарядов. И Рене не знала, как сумела сдержаться. Каким удивительным чудом задавила совершенно безотчётный порыв дёрнуться и помочь, схватить под локоть, обнять за талию… Этого бы Тони не простил даже ей. А потому она лишь развернулась к нему и с ногами забралась на сиденье, не заметив, как на пол полетели пальто и куртка. Руки сами потянулись вперёд, но Рене вдруг одёрнула себя.«Проблемы головы Колина исключительно в голове самого Колина», – прозвучал в голове голос, от которого опять нахлынула растерянность. Что это значит? Ей не следовало помогать? А что, если тем самым она только сделает хуже? Ох, раньше с Энтони было непросто, но хотя бы понятно, ну а теперь – сложно и, похоже, совсем непонятно.

– Нет, – прошептала наконец Рене. – Это всё ещё Квебек.

– М-м-м, – донеслось бормотание, и её без того измотанное сердце не выдержало.

Рене торопливо подползла к безвольно привалившемуся к стене телу, робко коснулась плеча и поймала измученный взгляд под полуприкрытыми веками.

– Позволишь? – Вопрос вышел почти беззвучно, но Энтони понял и, кажется, удивился.

– Ты спрашиваешь у меня разрешение? – с трудом проговорил Ланг, а потом болезненно усмехнулся. – Глупая…

– Я просто не знаю, могу ли теперь, – пробормотала она. Рене выждала ещё пару секунд, пока бушевала очередная волна боли, а потом аккуратно обхватила голову Тони ладонью и чуть приподняла от шершавой стены. Бережно коснувшись привычно взлохмаченных тёмных волос, она прошептала: – Имею ли право. Позволишь ли. Захочу ли сама. Всё так изменилось…

Рене прервалась, но затем упрямо тряхнула головой и встала на колени за спиной Тони. Она наверняка несла самый настоящий подростковый бред, но заниматься самобичеванием по сказанному было некогда. Тяжёлый затылок ткнулся в грудину, отчего из лёгких выбило воздух, и Рене сильнее сцепила зубы. Сегодня мигрень Энтони была оглушительна. Осторожно кашлянув, она упёрлась основанием ладоней в район височных костей и уже прикрыла глаза, намереваясь привычно скользнуть к основанию черепа, однако в этот же миг почувствовала прикосновение. В её левую руку вцепились так, словно та была последней опорой. Сжав холодные пальцы, Энтони чуть повернул голову.

– Изменилось? Ты действительно так считаешь? – спросил он, а потом неожиданно расхохотался, отчего у Рене перед глазами вспыхнули пятна. Руки сами впились в горячую кожу, Тони вздрогнул и смех оборвался. Наконец он отпустил уже побелевшие пальцы и едва слышно пробормотал: – Дерьмо. А ведь, похоже, именно так.

– Будто для тебя нет, – немного резко откликнулась Рене, но наткнулась лишь на гордо вздёрнутый подбородок и окончательно задеревеневшие мышцы. О господи! Это просто замкнутый круг. Раздражение вырвалось наружу, и она слишком сильно оттянула длинные волнистые пряди. Рене не собиралась причинять боль, а потому вздрогнула вместе с Тони и торопливо прижалась губами к тёмной макушке. – Прости! Прости… я не хотела.

Он ничего не ответил, только чуть передёрнул плечами. И бог знает, сколько прошло времени, прежде чем Рене решилась снова запустить в густые волосы пальцы. Она скользила ладонями и успокаивала сведённые спазмом мышцы, пока думала над словами Энтони. Почему он был так удивлён? Что нашёл смешного в её растерянности? Неужели думал, будто она спокойно проглотит столько недель обмана? О, милый, у тебя куча потайных личностей, родственных связей и фальшивых паспортов, о которых знает каждая псина в Квебеке, но не я? Ничего страшного! Это нормально! Со всеми бывает! Рене тихо фыркнула. У неё столько вопросов… но Энтони, похоже, и не думал на них отвечать. Он молчал настолько долго, что его наконец прозвучавший в тишине голос показался неожиданно чужим.

– Нет, Рене. Для меня всё осталось по-прежнему.

Слова оказались сказаны, но смысл ещё какое-то время ускользал от уставшего мозга. И только когда Рене всё же собрала всё в единое целое, из груди вырвался прерывистый вздох. О, Тони…

Она опустила руки на широкие напряжённые плечи, а потом едва ощутимо их сжала. Им надо поговорить! Просто необходимо обсудить это и ещё много всего, потому что продолжать так дальше нельзя. Бесконечно держаться за тайны не выйдет. Но чтобы разговорить Тони, потребуется всё возможное чудо. Нечто такое, что поможет начать самый тяжёлый в жизни Рене разговор. Целый воз рождественского волшебства.

– Ты уже был на Пти-Шамплейн?

Главная туристическая достопримечательность Квебека напоминала картинку с открытки. В духе колониальности, с обветшалыми, на первый взгляд, домиками, она весело светилась миллионами гирлянд и рождественских огоньков. Будучи некогда главным ремесленным центром, Пти-Шамплейн порядком поизносилась, но стойко держалась благодаря бесчисленным маленьким кафе и магазинам с канадскими сувенирами. Это была не улица, а самая настоящая сказка. Островок Старой Европы за тысячи километров от Франции. Он утопал в венках из остролиста и белых хрустящих сугробах. Здесь на каменных или отштукатуренных стенах висели ещё газовые фонари, а на второй этаж вели винтовые лестницы. Пти-Шамплейн была самим Рождеством со своим никогда не убранным снегом и мультяшно-волшебным Шато-Фронтенак, который то и дело выглядывал чередой подсвеченных башенок.

Они приехали сюда на машине. На той самой твари, которую в ближайшие годы вряд ли забудут в Квебеке. И хотя Рене предпочла бы никогда туда не садиться, но в университете, так и не удостоив её ответом, Энтони просто направился к выходу. А потому Рене лишь оставалось пойти за ним следом и сесть в горевший алой подсветкой салон. Молчали оба. Пока пристёгивались, пока прогревался двигатель, пока неслись по узким улочкам. Рене иррационально боялась прикоснуться к машине, даже дышать в ней становилось с каждой минутой сложнее, будто та так и горела желанием убить. И совершенно неважно кого – хозяина или его пассажира. Она виляла на заснеженных поворотах, опасно скользила по столетней брусчатке и едва не задевала широким боком фрески на гладко отштукатуренных стенах. Тони лениво придерживал руль двумя пальцами левой руки, а Рене хотелось зажмуриться. Может быть, уже хватит глупого риска? Но яркие отблески светившейся кобры плясали по тёмным окнам витрин закрытых в канун Рождества магазинов.

В напряжённо гудевшей тишине салона стало вдруг отчётливо ясно, что одного дерзкого желания начать разговор слишком мало. Оказывается, для решимости открыть рот и сказать первое слово надо чуть больше, чем юношеский максимализм. Так что Рене молчала, комкала манжеты свитера и искала малейший предлог, а тот не находился удручающе долго.

Они успели приехать и спуститься по убийственной лестнице. Взгляд Энтони скользнул по типичным сувенирчикам в виде оружия первых колонизаторов, и вот тогда Рене наконец-то нашла за что зацепиться. Внимание Ланга было приковано к стойке лишь на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы она нашла повод. Дерьмовый, конечно, но уж какой есть.

– Тебе снится война?

– Снится, – коротко отозвался Ланг, и снег захрустел под подошвой тяжёлых ботинок.

– И как это?

Энтони равнодушно пожал плечами.

– Грязно. А ещё пыльно и шумно. Постоянно чего-то не хватает. То антибиотиков, то чистого инструмента.

– Сколько ты там провёл?

– У нас допрос? – раздалось хмыканье, но Рене не повелась. Наоборот, она быстро обошла Тони, остановившись прямо перед ним, и совершенно будничным жестом смахнула с воротника мужского пальто целый сугроб. С неба вновь валил снег.

– Нет. – Рене покачала головой. – Не знала, что это очередная запрещённая тема.

Энтони скривился, и они вновь зашагали по заваленной сугробами улице, которая быстро становилась безлюдной. Вечер перед Рождеством все хотели провести вместе с семьями, а потому лишь запоздавшие безответственные покупатели выбирали подарки в последних не закрывшихся ещё лавках. Скоро улица совсем опустеет, а вот им с Тони сегодня идти некуда. Только и оставалось месить снег да вести пространные разговоры в надежде однажды добраться до нужной темы.

– Три года, – неожиданно прозвучал за спиной голос, а Рене оглянулась.

Надо же, она и не заметила, когда Энтони остановился. Он замер у тира, рядом с лотком, где лежали самые дешёвые игрушки на свете, и разглядывал их с таким любопытством, словно был заядлым зоологом. Хотя вряд ли в мире существовали специалисты по оранжевым единорогам или плюшевым жабам. Неожиданно Энтони усмехнулся и взял в руку серебристого лося. Да уж, символ Канады – это святое.

– В армии не было ничего интересного, если вдруг ты напридумывала себе трагедии космического масштаба. Отслужил, получил лицензию, вернулся и закончил подготовку на травматолога. А дальше тебе известно.

Он хмыкнул и небрежно вернул лося на место, ну а Рене нервно стиснула руки. Да, последующую историю знал каждый, кто хоть раз слышал имя доктора Ланга. Самый молодой глава отделения, наглец, виртуоз и просто эпатажная личность. Рене вздохнула. А ещё потрясающе противоречивый человек.

– Филдс хочет, чтобы ты перестал пить таблетки.

– Джонатан давно не мой лечащий врач. Я сам решу, пить мне их или нет.

– А ещё он назвал тебя Колином, – ровно сказала Рене и уставилась в тёмные от ночи глаза, где прямо сейчас плясали огоньки от гирлянд. Позади них с гоготом пронеслась толпа то ли немецких, то ли австрийских туристов, и Тони сделал небольшой шаг назад.

– Вот уж кому не следовало пренебрегать пилюлями для поддержания памяти, – донеслось ядовитое шипение.

– Кто он тебе?

– Бывший учитель, который слишком привык лезть не в своё дело, – процедил Энтони.

Он постарался поглубже засунуть криво сидевшего лося, отчего остальные игрушки едва не посыпались. А Рене втянула воздух сквозь сжатые зубы. Учитель? Что же, это многое… Ладно. Не многое, но хоть что-нибудь объясняло.

– Хочешь, я выиграю тебе медведя?

Неожиданный вопрос заставил Рене удивлённо моргнуть.

– Что?

– Медведя хочешь?

Тони махнул рукой на ряд железных банок, которые, видимо, требовалось прострелить из захудалой пневмовинтовки. Лак на её прикладе давно стёрся, а дуло, кажется, пошло красивой волной. Рене озадаченно нахмурилась.

– Зачем он мне?

– Все девочки обнимаются с мишками на ночь. Разве нет? Завязывают бантики, усаживают на подушку или кладут под одеяло.

– Да, если им пять, – холодно откликнулась Рене. Это что, опять странный намёк на её детский возраст? Но Энтони ничего не добавил и принялся шарить по карманам своего заснеженного пальто.

– Значит, не хочешь?

– Нет.

– Жаль. Думал произвести впечатление, – машинально пробормотал он, и с волос полетела целая шапка из белых хлопьев, обнажив покрасневшие на морозе уши.

О господи. И кто из них теперь ребёнок? Рене поглубже надвинула капюшон куртки. Это Канада, а не солнечное калифорнийское побережье! Тем временем Энтони всё же нашёл пропажу, которой оказался бумажник, и достал пару купюр.

–Какой приз, если собью все?– спросил Ланг на отвратительнейшем французском, а затем махнул в сторону пустых банок.

–Заяц за три промаха. Лось за два. Победителю – вон тот славный бобр.– Продавец показал на нечто длинное и невнятно коричневое, неопознаваемая часть тела которого трагично болталась сверху стойки с дурацкими банками. Что? Нет! Ей не нужен ни заяц, ни лось и ни бобр, и уж точно она не нуждалась в утешительных праздничных флажках с гербом Квебека.

– Ты же не хочешь?.. – начала было Рене, но очень взрослый мужчина невозмутимо вскинул винтовку, что-то там осмотрел и щёлкнул пальцами по прицелу. – Тони! Зачем он тебе?

– Сегодня Рождество, – невозмутимо откликнулся Ланг и прицелился. – А я без подарка.

– Да не нужен он мне! – воскликнула Рене, но тут раздалась равномерная очередь хлопков, а следом за ней оглушительный лязг свалившихся банок. Первый ряд опустел, и Энтони слегка повернул голову.

– А кто сказал, что тебе? Может быть, я собираю коллекцию из бобров. – Новую серию из семи выстрелов перекрыл грохот падающих мишеней, и Ланг опять щёлкнул по прицелу. – Открою потом музей. Приглашу репортёров с пятого канала, что ведут передачу о всяких старьёвщиках. И прославлюсь на всю страну. К чёрту унылую хирургию!

Провозгласив еретический лозунг, он сбил последний ряд и демонстративно швырнул винтовку на стол.

– В конце концов, это точно лучше, чем спасение неблагодарных людских жизней, – хмыкнул Ланг, а потом с кривой усмешкой забрал у удивлённого продавца нечто среднее между облезлой крысой и карликовой росомахой. Попробовав на ощупь огромные плюшевые зубы и подкрутив редкие усы, он протянул Рене животное. Добытчик, чтоб ему было пусто… – С Рождеством.

Рене невоспитанно проигнорировала поздравление.

– Ты ждешь каких-то наград за работу? Разве сам факт спасения не стимул продолжать? – растерянно спросила она и машинально забрала бобра. Замёрзшие пальцы инстинктивно зарылись в синтетический мех.

– Первые два года – быть может, а потом у тебя на столе кто-нибудь умирает, и ты познаёшь всю систему без прикрас. Увы, но после нескольких огромных штрафов весь налёт романтизма улетучивается. Остаётся лишь протокол и постоянный страх ошибиться. Любой шаг в сторону здесь карается слишком больно, даже если попытка кажется оправданной.

– Но сам ты рискуешь! – не удержалась от восклицания Рене. – Берёшь безнадёжных… порой плюёшь на все руководства…

– Потому что так интересней.

Она подавилась холодным воздухом и закашлялась, схватившись за наряженную ёлку около светившегося огоньками входа. Но искусственное дерево вдруг пошатнулось, а затем пластиковые игрушки с шорохом полетели на землю. Чёрт. Из груди Рене вырвался длинный вздох безнадёжности. Быстро осмотрев причинённый ущерб, она ногой спихнула блестящие шары под разлапистые ветки и поспешила за ничего не заметившим Энтони. Ноги вязли в рыхлом снегу, но Рене торопливо месила сугробы, хотя сердце уже гулко бухало в грудной клетке. Видимо, не впечатлившись красотами улочки, Тони повернул обратно и теперь они шли в сторону старого бастиона. Здесь уже было совсем не празднично, впереди чернели незамёрзшие воды Святого Лаврентия, дул противный сырой ветер. Рене зябко передёрнула плечами.

– Ты прооперировал больше критических случаев, чем всё отделение в целом. Не думаю, что решающим пунктом здесь стала твоя зарплата или нереализованные часы досуга, – продолжила она и поудобнее перехватила бобра. – Можно быть сколь угодно циничным, но твои дела говорят гораздо лучше, чем…

– Рене, – устало перебил Тони. – Наша жизнь состоит из света бестеневых ламп и мертвецов, всё прочее – побочный продукт. Пациенты меняются, появляются новые технологии, ты учишься, пробуешь, ошибаешься, но в конце каждого дня остаются только две вехи – трупы и гудение светильников.

– Тебя будто больше ничего не волнует. Лишь удовлетворение собственного любопытства и скука. Но это люди, Тони. И они пока не лабораторный эксперимент, а живые!

– Что с того? Каждая операция в чём-то экзамен. Даже мышам приходится жертвовать собой во имя науки. Жизнью больше… жизнью меньше. Человечество не заметит.

– Перестань! – неожиданно выдохнула Рене.

Она истерично вцепилась в каменную кладку старого бастиона, пока жадно хватала ртом ледяной воздух с залива. Выброшенная игрушка полетела куда-то во мрак, но никто не обратил на неё внимания. Уж точно не Рене, чьи лёгкие уже горели от холода, но зато с каждым вздохом воспоминание о вывалившихся на грязный пол кишках становилось если не глуше, то хотя бы не столь одуряюще ярким. Она не знала, что взбесило больше – снисходительный тон или полное нежелание Энтони вникнуть в подоплёку чужих поступков, но даже слышать нечто подобное казалось для Рене предательством выпестованных болезненных идеалов.

– Возможно, космосу плевать на потерю одного-единственного человека, но мир не состоит лишь из глобального. Есть ведь и личное. И для кого-то эта смерть – конец. Больше не будет мечтаний, любви, целой реальности! И мы не можем относиться к нашему делу так, будто это конвейер бездушных случаев.

– В тебе пока бурлит беспричинный энтузиазм. – Энтони снисходительно улыбнулся, а Рене вдруг захотелось швырнуть в него намертво вбитым в камень пушечным ядром. – Пустой оптимизм. Возможно, на нём ты протянешь чуть дольше, чем несколько лет, но взрослеть тебе всё же придётся…

– Хватит! – вдруг выкрикнула она. И – чудо! – Энтони резко замолчал. – Хватит думать, будто я малолетняя дура. Хватит меня поучать! Только и слышу: взрослей, ребёнок, наивность. Хватит! Ты же ничего не знаешь! Ничего совершенно, чтобы раздавать советы, какие мне принимать решения, что считать и чем руководствоваться. Я понимаю, вам весело. О, вот она – милая маленькая девочка – над ней ведь можно так хорошо посмеяться. Восторженная глупышка, у которой в голове лишь романтика да альтруизм. Чем не прекрасный объект для шуток и наставительных разговоров. Но всё немного иначе. Я не просто…

– Серьёзно? – вдруг прервал её Тони. – Вот как ты обо мне думаешь?

– А ты только что дал мне повод думать иначе? Да, мне двадцать четыре, и опыта едва ли хватит на страницу больничного резюме…

– Достаточно, можешь не продолжать.

– Знаешь, почему я решила стать врачом? – Она резко повернулась и уставилась в лицо замершего поодаль Тони. – В четырнадцать лет я была балериной. Глупой танцовщицей, что крутила свои фуэте да приседала плие. Не самая лёгкая, но прекрасная жизнь, где каждое лето перед глазами синело море, под ногами простиралась любимая сцена, а в ушах играла лучшая музыка. Но потом моей подруге вспороли живот. Просто так! Прямо у меня на глазах. И я ничего не могла сделать. Представляешь? Ничего! Дочь хирургов, внучка главы «Красного Креста» не знала даже, как остановить долбаное кровотечение!

– Ты была ребёнком.

– Я была гневливой, чванливой и вечно всем недовольной!

– Типичный подросток…

– Который мог бы знать немного больше!

Рене ещё сильнее стиснула каменный парапет, чувствуя, как её бьёт озноб. От холода или от злости? А может, от воспоминаний? Чёрт возьми, вовсе не так она хотела рассказать эту историю. Не ради попытки отстоять свои убеждения, но как шанс довериться и получить то же в ответ. А вышло почему-то иначе.

Повисла неуютная тишина, которую нарушали лишь грохот ранних фейерверков да свист ветра меж бойниц. Наконец за спиной Рене раздался скрип снега, а в следующий момент Энтони встал рядом и облокотился на соседний кирпичный выступ.

– Ты их убила, верно? – спросил он. Рене дёрнулась, когда клокотавшую весь разговор злость мгновенно смыло приступом паники.

– Что? Откуда?!

Эту часть прошлого не знал никто! Даже дедушка не смог добиться окончательной правды.

– Нож, – просто ответил Ланг. – Ты пыталась ударить им Дюссо точно так же, как описал судмедэксперт. Я, конечно, не специалист во французском, но латынь, слава всему, всегда остаётся латынью.

Со всей силы зажмурившись, Рене резко оттолкнулась от каменной стены и быстро зашагала обратно. Господи, как бы она хотела снова сбежать от всего этого!

– Эй! – Энтони нагнал её за два шага и попробовал взять за руку, чтобы она не поскользнулась, но Рене вырвалась.

– Если ты знал причины, то почему до сих пор считаешь, будто я восторженная первокурсница из медицинского колледжа? – зло спросила она.

– Я прочитал о случившемся, но там отчего-то никто не написал, что это значило именно для тебя. – Сарказм Тони отдавал едкой горечью, а внутри Рене будто сдулось что-то неведомое. Разумеется, газеты в Женеве свято чтили личную жизнь. – Они… что-то сделали вам?

– Не мне. Виктории. Мучили, насиловали, избивали и снимали это на плёнку, чтобы получить выкуп. Не за неё. Вик была никому не нужна! Только за меня. Поэтому я их убила. Всех. Даже того мёртвого исколотила ножом… На всякий случай.

Наверное, её слова звучали ужасно, совершенно отталкивающе. От девочки в дурацких платьях не ждёшь подобной жестокости, но Энтони, кажется, не удивился. Надо же. Рене пнула какой-то куст и шмыгнула носом. От быстрой ходьбы теперь стало жарко. Втянув морозный воздух, она вдруг зачем-то сказала:

– Не переживай, девственности я лишилась стандартным способом, где в комплекте шло три коктейля, старшекурсник и неловкость наутро. Как у всех. Меня никто не насиловал.

Она ядовито усмехнулась, но вышагивающий рядом Энтони оставался серьёзен.

– Сколько тебе было?

– Мне было, и этого достаточно, – оборвала его Рене, не поддержав очередной намёк на возраст. – Что-то ещё? Или мы закончим на этом вечер допросов?

Видимо, Энтони всё же решил прекратить неудобный всем разговор, потому что остальной путь они проделали молча. И только уже под конец Рене вдруг осознала, куда несли её ноги – квартира наверняка распереживавшейся Энн мерцала пёстрой иллюминацией на весь переулок. Несколько шагов, и всё. Они пришли.

– Когда теперь возобновятся слушания? – спросила Рене. Замерев около припорошенной снегом лестницы, она один за другим нервно обрывала листья обвивавшего перила остролиста.

– Послезавтра, – немедленно откликнулся Тони.

– И чем всё закончится?

– Я заплачу восхитительный штраф, а к тебе приставят надсмотрщика. Следить, как бы никто из нас опять не начудил, потому что следующий раз может стать для тебя последним.

– Ясно, – коротко откликнулась она, немного помедлила, а потом быстро кивнула и поспешила вверх по скользкой лестнице.

– Рене, – напряжённый голос Энтони застал её на верхней ступеньке, и она обернулась. – Ты ведь знаешь, её было уже не спасти. Что бы ты ни делала, как бы быстро ни бежала из того подвала за помощью.

– Да… – прошептала она. Святые угодники, Ланг действительно читал. В тот же день, как оказался связан с ненужной ему девчонкой, или после ночи в запертой раздевалке – неважно. Энтони хотел знать и потому нашёл даже то, что она хотела бы навсегда скрыть.

– Сейчас ты живёшь мыслью сделать смерть подруги ненапрасной. Стремишься спасти каждого встречного, хотя знаешь – это её не вернёт. Но что будет, когда ты наконец смиришься? Любое топливо веры однажды заканчивается. И как жить тогда? В безысходности шагнёшь из окна или прыгнешь под поезд? – Энтони подошёл ближе и заглянул растерянной Рене в глаза. – Я не считаю тебя ребёнком. Ни до и уж точно ни после того, как поцеловал. Мало того, мне хотелось бы оставить тебя такой, со всеми твоими небесными целями и сверкающими убеждениями, но так нельзя. Когда придёт осознание, тебе понадобится хорошая причина, чтобы снова взять в руки скальпель.

– Ты ошибаешься, – холодно сказала Рене. – Я не собираюсь спасать всех во имя Виктории. Единственное, чего я хочу, – остаться хорошим человеком. Не обычным, не знаменательным, не известным. Просто хорошим. Однако мне действительно нужна причина, чтобы однажды не потеряться среди своих мертвецов. Я думала, ты сможешь ею стать. Но теперь не уверена. Я вообще не понимаю, что происходит вокруг. Господи, Тони! Я даже не знаю, кто ты такой!

– Не знаешь? – тихо спросил Ланг после недолгой паузы, и почему-то в его голосе Рене померещилась обида. – Три месяца бок о бок, а ты так и не знаешь?

– Твоих загадок хватит на целую пирамиду! Один обман. Чёрт возьми, даже Филдс сказал мне больше правды, чем ты за все эти недели. Я понятия не имею, что ты такое, Энтони Ланг. И уже не уверена, что хочу знать, – зло повторила Рене, а он вдруг усмехнулся и отступил.

– Я это я, Рене, – сказал Тони, и от его тона внутри словно что-то оборвалось. Слишком тихими были слова. Слишком много смысла он в них вложил. – Я не моё имя, не мои родители и не моё прошлое. И мне очень жаль, если ты этого так и не поняла.

Бросив последнюю фразу, он почему-то виновато улыбнулся, мазнул взглядом по мерцавшим огнями окнам и зашагал прочь. Ну а Рене ещё долго растерянно стояла на пороге, прежде чем нырнула в сухое тепло старого подъезда. Дурацкий получился разговор, не стоило и начинать.

Энн встретила ожидаемым криком. Она безостановочно носилась по комнатам, кидалась вещами и причитала до тех пор, пока всё же не выдохлась. Замерев, наконец, около не спешившей снимать верхнюю одежду подруги, медсестра упёрлась рукой в дверной косяк и строго спросила:

– Ну?

– Я возвращаюсь в Монреаль, – коротко ответила Рене. – Зашла попрощаться.

– Что? – На лице Энн было написано искреннее непонимание. – Какой Монреаль? Какое, мать твою, попрощаться? Мы же договаривались! Собирались встретить Рождество вместе на площади. Да и куда ты попрёшься на ночь глядя? Половина девятого вечера. Рене, ты сдурела? Опять поднялась температура?

– Возможно. – Она облизала пересохшие губы. – Но мне надо домой.

– Зачем? Откуда такая срочность? – воскликнула Энн, а потом вдруг осеклась и усмехнулась. – Это из-за него? Дело в мужчине, с которым ты торчала у входа?

– Нет.

– Значит, да, – отрезала подруга и вздохнула. – Что произошло?

– Ничего. – Рене снова накинула капюшон и взялась за дверную ручку. Вслед полетел стон и раздосадованный смешок.

– Что ему сказать, если придёт?

– Он не придёт.

– Уверена? – Медсестра бросила хмурый взгляд в сторону окон и вздохнула. – Туфельку хоть оставь, Золушка!

Но Рене лишь прикрыла за собой дверь.

Разумеется, никакой обуви или иных хрустальных элементов разбрасывать за собой она не собиралась. Наоборот, Рене бежала к зданию вокзала так быстро, что лёгкие едва не сгорели. Право слово, будет рождественским чудом, если в конце этих праздников она не подхватит банальную пневмонию. И Рене всё же успела. Заскочив в едва не закрывшиеся перед носом двери последнего поезда до Монреаля, она прошла внутрь вагона и наконец-то смогла подключить умерший ещё днём телефон к здешней розетке. Тот почти мгновенно взорвался десятком пропущенных вызовов от взволнованной Энн, а потом коротко прожужжал двумя новым сообщениями.

«Он пришёл…»

И

«Жди, принцесса, мохнатый башмачок из бобра мчится к тебе!»

Глава 3

Когда Рене зашла в квартиру, над Монреалем вовсю разносились переливы колокольного звона. Они возвещали о празднике рождения Спасителя человечества, и было немного иронично, что другой борец за людские жизни прямо сейчас находился на грани того, как бы не сдохнуть. Рене было плохо. Настолько, что перед глазами плыло, словно летнее марево. Тело трясло, зубы стучали, а от напряжения то и дело накатывала дурнота. Скинув обувь случайно вместе с носками, Рене прямо в мокрой от снега куртке и босиком прошла в тёмную гостиную и легла на диван. Ноги сами подтянулись к груди, оголённые ступни поджались. Голова не понимала, что делало тело, которое мелко дрожало и периодически непроизвольно скручивалось от ломоты в мышцах.

Если честно, Рене понятия не имела, как смогла добраться до дома. Она помнила полутёмный вагон, восхитительно холодное стекло, к которому прижималась горячей щекой, мелькавшие фонари и редкую тряску. Её укачивало под ровное движение поезда, отчего сознание то и дело проваливалось в зыбкий сон. Воспалённые глаза закрывались сами, и тогда Рене вновь видела заснеженные улицы, чёрное дуло винтовки и матовый блеск алюминиевых банок, что с грохотом падали вниз. А потом всё начиналось по новой: духота, расплывающийся по телу жар и истерически заходившееся сердце. Последние жаропонижающие были выпиты ещё на вокзале, но, кажется, и не думали помогать. Поэтому в тишине тёмной гостиной ей мерещился голос Энтони:

– Я – это я.

И действительно… Он. Всегда только он. Серьёзно, есть какая-то разница, Энтони он или Колин? Вот лично для неё, Рене Роше, что значило конкретное имя? Ничего. И доктор Фюрст прав. Рене поняла это настолько отчётливо, что застонала. Идиотка! Вряд ли у кого-нибудь получилось бы обидеть Тони сильнее, но Рене удалось. Она молча позволила ему уйти и не попыталась ни остановить, ни извиниться. Глупая малолетняя гордыня победила разум.

О, как хотелось перескочить всю эту пропасть взросления, медленного осознания и ошибок. Перемахнуть одним грациознымgrand pas de chatи приземлиться уже умудрённой, спокойной и рассудительной. Но жизнь – не балет. И дорогу придётся пройти самой до конца.

Рене всхлипнула, плотнее завернулась в толстую куртку и зажмурилась. В черноте рождественской ночи жёлтый свет фонаря из единственного большого окна этой комнаты больно бил по сухим из-за температуры глазам. Боже… Столько неверных поступков за один день: слушания, Тони и Энн. Ей было дано так много возможностей доказать свою взрослость, но вместо этого Рене совершала ошибку за ошибкой. И одиночество на окраине Монреаля вполне закономерный итог. Достойное наказание, ничего не сказать.

Однако в груди, где часто бухало сердце, вдруг проснулось горькое чувство жалости к самой себе. Оно было приправлено слабостью, болью и злостью, отчего на глаза навернулись непрошеные слёзы. Горячие и настолько солёные, что, кажется, разъедали обветренную кожу. Надо было встать и выпить таблетки. Переодеться, натянуть носки и домашний свитер, но вместо этого Рене ещё больше сжалась в комок, и редкие всхлипывания окончательно переросли в плач. Унизительно. И очень глупо. Она потёрла ледяные ступни и попробовала раздражённо оттолкнуться от продавленного дивана, но резко стало нехорошо, а потом под куртку забрался прохладный воздух.

Рене затрясло так сильно, что шарившие в поисках бегунка на молнии пальцы не слушались. Они бесцельно скребли по шуршавшей под ними ткани, и потому тихо открывшееся окно осталось незамеченным. Только когда деревянная рама стукнулась об упор, а по босым ногам скользнул морозный сквозняк, Рене испуганно замерла. Она застыла в неудобной позе, пока в полной тишине ошарашенно шарила взглядом по тёмной комнате, где вместо привычных вещей и мебели ей мгновенно померещились затаившиеся чужие тени. Но ничего не происходило – словно больному мозгу это всё показалось, только в открытое окно медленно летел снег. Рене сглотнула. Она понятия не имела, что нужно делать, а потому с каким-то ощущением безысходности молча ждала продолжения.

Тревожное ожидание длилось добрых десять секунд. Наконец, тихо хрустнуло жалюзи, и вдруг в образовавшийся проём ловко скользнула чёрная тень. Она изогнулась невероятной дугой, прежде чем бесшумно приземлилась на потрёпанный плетёный ковёр и успела подхватить уже летевшую с подоконника возмущённую герберу. Раздалась приглушённая ругань и бережный стук горшка. Затем вновь тишина. В отсутствии света рассыпанный по полу снег потусторонне мерцал и переливался на грубом плетении, словно к Рене пожаловал гость из самой Преисподней. А тот тем временем угольным пятном выделялся на фоне бледно-серой стены. Ну точно настоящий чёрт.

Судорожно сглотнув, Рене попыталась сообразить: заорать или же будет мудрее подождать, пока домушник осознает – здесь нечего брать, но мозг заклинило. Он не мог ни открыть рот, ни перестать лить слёзы. Хорошо хоть дыхание перехватило от ворвавшегося с улицы холода, и дурные всхлипы потонули где-то в животе. Однако тут раздался новый шорох, и всё в том же окне показался второй. Напарник? О господи! Рене было дёрнулась, но тут…

–Слышь, мужик. По-моему, ты ошибся домом,– произнёс по-французски чуть гнусавый голос, а Рене едва не свалилась с дивана от облегчения. Прямо сейчас она почти уверовала в магию, ангелов и чудо Господне, потому что вслед за головой говорившего в проёме показались широкие плечи, а затем и пернатые косы Чуб-Чоба.

Тем временем незнакомец мазнул сажей тени по стене и повернулся. Чёрный. Совсем чёрный. Прямо как…

– Неужели? – с типичной калифорнийской интонацией Энтони хмыкнула по-английски огромная головёшка, и Рене зажмурилась.

–Ага. Иди воруй в другом месте, а здесь ничего не трогай. – Чуб-Чоб был опасно невозмутим, но Энтони это не впечатлило. Он что-то поудобнее перехватил, а потом саркастично протянул:

– Вот как. А иначе что?

Рене медленно выдохнула.

–Выбью зубы.

У неё откровенный бред. Однозначно. Галлюцинации, воспалённые сновидения, смешение языков, возможно, самая настоящая агония, потому что так не бывает. Нормальные люди не вламываются в окна, когда для них открыты двери, не ведут разговоры посреди ночи и уж точно не пытаются договориться с потенциальным вором. По крайней мере, в голове Рене это выглядело именно так. Но когда она распахнула глаза, то увидела, как весьма материальный в лучах фонаря Ланг шагнул в сторону окна.

– Пошёл вон, – процедил он, прежде чем ухватиться за раму. Энтони хотел было захлопнуть вертикальную створку, но Чуб-Чоб не дал этого сделать. Уперевшись спиной в верхний край, индеец потянулся вперёд и ввалился в тёмную гостиную. Послышалась ругань, возня, а потом звук удара.

Решив, что на сегодня цирка достаточно, Рене осторожно приподнялась на слабых от дрожи руках. В гостиной становилось безумно холодно, так что зубы громко клацали, а сама она почти билась в конвульсиях, но всё равно постаралась чётко проговорить:

– Прекратите.

Голос звучал негромко, но этого хватило, и шум резко стих. С трудом скатившись с дивана, Рене неловкими шагами, почти наобум дошла до торшера, едва не сбила тот на пол, но вовремя ухватилась за потёртое дерево и наконец дёрнула шнур. Резанувший по глазам свет показался острее скальпеля, которым наживую вскрыли глазные яблоки. Боже… Рене прижала к векам ледяную руку и опять неуклюже пошатнулась. И как эти двое здоровяков вообще сюда забрались?

– Закройте, пожалуйста, окно. Очень холодно, – прошептала она, а сама уже не чувствовала, как трясётся.

– Но этот тип… – попробовал возмутиться Чуб-Чоб, однако Рене перебила.

– Окно. Пожалуйста.

Челюсть окончательно свело, а пальцы чуть не переломили стойку торшера. Но ноги твёрдо стояли на земле. Стоило ли благодарить натренированный за годы вестибулярный аппарат, или на сегодня вселенной просто уже хватило её унижений, однако Рене лишь покачнулась. Сухой треск захлопнувшегося окна ознаменовал маленькую победу. А в следующий момент что-то холодное и мягкое ткнулось в левую руку, прежде чем тело потрясающе легко воспарило. Так беззаботно, что даже боль в истерзанных температурой мышцах на мгновение показалась не настолько убийственной. Лба коснулись сухие губы, а нос защекотал запах мяты – резкий и почему-то злой.

– Твою же мать.

Ланг, как всегда, был удивительно краток. Перехватив поудобнее свою вялую ношу, он в один километровый шаг добрался до дивана и небрежно уселся на невысокую спинку. Рене почувствовала, как туловище сначала сжало, а потом что-то приятно прохладное пролезло под ворот куртки и прижалось к шее.

– Где здесь аптечка? – раздался над головой недовольный голос Тони. Обращался он при этом не к хозяйке той самой пресловутой аптечки, а к ещё одному гостю. Но тот был явно растерян.

– Мне неизвестно, – медленно ответил Чуб-Чоб на ломаном английском, и в груди Ланга что-то заклокотало.

– Весьма опрометчиво для человека, который забирается по деревьям в чужие дома, – процедил он, а Рене удивлённо вздохнула.

Это что… ревность? Она ошарашенно прислушалась к чужому сердцу у себя под щекой и едва не расхохоталась, когда различила отчаянный торопливый стук. О, Тони! Неужели он правда думал, что к ней – страшно сказать! – вот так запросто ходят любовники? Залезают в окно, карабкаются по деревьям… Абсурд! Но сердитый ритм не врал. Ланг мог сколько угодно корчить брезгливые лица, плеваться ядом или вымораживать всё вокруг презрительным холодом, однако теперь Рене знала о нём немного больше. А потому подняла руку и коснулась обветренной ладони, что до этого выщупывала пульс, а теперь машинально гладила горячую шею. Пальцы Энтони двигались успокаивающе и деликатно, почти так же, как делала сама Рене в минуты его мигреней.

– Во втором кухонном ящике. Коробка из-под молочных ирисок, – пробормотала она и почувствовала в волосах тихое фырканье.

– А всё-таки у тебя есть тайный порок. И, кажется, не один.

– Я не… Он не… – попробовала было оправдаться Рене, но ещё один смешок вынудил замолчать.

– Допустим, – коротко сказал Ланг и отстранился. Вновь стало холодно, а потом голова едва не взорвалась от ледяного тона. – Принеси.

Рене хотела возмутиться такому обращению, но её тут же с силой прижали к тёплому телу, отчего говорить стало сложно. И только тогда она с удивлением поняла, что помимо собственной куртки укрыта полой пальто. Странно. Либо Рене настолько мала, либо Тони носит самую настоящую плащ-палатку.

Тем временем послышались тяжёлые шаги, скрежет отодвигаемых ящиков, лязг крышки и… Наверное, увидев её аптечку, даже самые суровые вирусы повесились бы от жалости. Они пали бы жертвенной смертью во имя нового пенициллина, самого действенного антисептика или ещё неизведанного лекарства, потому что в жестяной круглой банке, носившей гордое предназначение аптечки, давно сдох даже паук. И судя по многозначительному молчанию доктора Ланга, пачка пластыря вместе с двумя пожелтевшими от времени таблетками парацетамола его не впечатлили. Совсем.

– Да уж, арсенал настоящего врача. Позволь узнать… – он на секунду прервался. – Зачем тебе целая коробка, если в ней ничего нет?

– Она красивая, – прошептала Рене, которая болела так редко, что уже позабыла, когда был последний раз. А Тони долго взвешивал на весах абсурда её слова, прежде чем коротко хмыкнуть.

– Достойный ответ.

Он быстро проверил срок годности желтоватых пилюль, потом сноровисто достал их из блистера и взглядом потребовал стакан воды. Следовало отдать должное – в маленькой квартирке незваные гости ориентировались почти как дома. Проглотив горькие таблетки, Рене устало ткнулась лбом в шерстяной свитер Тони. Ну а Ланг подумал ещё немного, после чего повернулся к терпеливо ждущему Чуб-Чобу. И хотя Рене понятия не имела, что творилось в пернатой голове огромного индейца с судимостью за разбой, но враждебности тот больше не проявлял. Просто стоял и невозмутимо ждал дальнейших приказов, и именно это лучше всего умел делать доктор Ланг.

Осторожно перехватив подрагивавшее тельце, он свободной рукой поставил себе на колено босые ступни и принялся шарить в кармане. Через пару секунд на свет появился уже знакомый бумажник, а оттуда внушительная пачка пёстрых банкнот.

– Найди ближайший круглосуточный магазин, возьми там упаковку любого жаропонижающего и пак Гаторейда. На сдачу можешь купить себе шоколадный батончик. На дворе как-никак Рождество.

Чуб-Чоб с сомнением уставился на протянутую ладонь с зажатыми в ней купюрами, но всё же осторожно забрал тихо зашелестевшие деньги. Бросив на Рене странный взгляд, он двинулся к окну, но Энтони его остановил.

– Через дверь, молодой человек.

– Но хозяин будет недоволен… – попробовал было возразить невольный курьер, однако немедленно замолчал, стоило Лангу удивлённо повернуть голову.

– Я разберусь, если потребуется, – процедил он. И поскольку других аргументов у немного занудного индейца не нашлось, Рене вскоре услышала хлопок закрывшейся двери.

В квартире стало очень тихо. Не было слышно ни дыхания, ни шелеста одежды, не шумел холодильник, не текла по трубам вода, даже сердце в груди Тони теперь билось размеренно и словно издалека. Наконец, не выдержав гнетущего молчания, Рене рискнула пошевелиться. Она сжала замёрзшие пальцы на ногах, что по-прежнему упирались в жёсткую джинсовую ткань на бедре Ланга, и раздался привычный хруст. Стало неловко. Ох уж эта воздушная красота балета!

Сквозь мелкую дрожь Рене стыдливо поёрзала и вдруг заметила, с каким интересом Энтони разглядывал её шишкообразные суставы и следы от старых мозолей. Чёрт, пусть лучше на висевшие акварели любуется! В животе вместе с тошнотой от температуры растеклась досада. Прошло десять лет, а краше ноги не стали и вряд ли уже будут, так что Рене постаралась незаметно спрятать под полой пальто свои жилистые ступни. Однако Ланг не дал и неожиданно принялся растирать сначала одну холодную подошву, затем другую, а потом сразу обе. В его руках они удивительно помещались полностью. Это донельзя смущало, так что Рене попробовала было вырваться, но вместо этого Энтони обхватил ладонью лодыжки, чем жёстко пресёк любые попытки стыда.

– Рене, я травматолог и прекрасно знаю, как выглядят ноги балерин, фигуристок и цирковых гимнасток. Твоё стеснение неуместно, – коротко отрезал он, и возразить на это Рене было нечего. Она послушно расслабилась и опустила голову, как вдруг заметила в своих руках уже знакомого бобра. Сжав мохнатую тушку, Рене вздрогнула, когда услышала внезапный вопрос. – И часто к тебе так ходят в гости?

На первый взгляд, Тони бросил фразу очень небрежно, но она слишком хорошо знала его едва ощутимый оттенок недовольства. Другие бы скрипели зубами, но Ланг лишь слегка растянул слово «часто», и всё стало ясно.

– Никогда. Они просто… волнуются за меня. После аварии… И иногда присматривают.

Рене по-прежнему трясло, а потому говорить выходило с трудом, и она замолчала. Энтони какое-то время ждал продолжения, но, заметив опять нараставшую дрожь, принялся растирать руки и плечи свернувшейся эмбрионом Рене.

– Кто «они»? – не отставал он.

– Что?

– Я спросил – кто это «они».

– Не ревнуй…

– Рене! – теперь Энтони злился. – Это не вопрос моих страхов, а твоей безопасности!

Страхов? Хм… Рене вздохнула.

– В большинстве своём бездомные. Я подрабатываю здесь. Недалеко. – Зубы звонко стукнулись друг о друга, а руки вокруг неё обернулись сильнее. – В центре реабилитации.

– Реабилитации? – Выдохнутое ей в волосы замешательство было поистине бесценно. – Чьей реабилитации? Заключённых?

– Да.

Воцарилась тишина, пока Энтони, вероятно, переваривал потрясающую новость, с кем именно он только что имел честь находиться в одной квартире. А потом последовал шумный выдох.

– Потрясающе! Нет, просто уму не постижимо! Я что, настолько мало тебе плачу? – В его голосе проскользнули обиженные нотки, а Рене замялась. Вряд ли правда понравится Тони больше, чем молчание, но он не унимался. – Ради чего – господи помилуй! – тебе потребовалось так рисковать? Это даже не дом престарелых или приют. Чёрт возьми, Рене! Почему?!

– Мне были срочно нужны деньги. – Она попробовала слукавить, но взгляд Энтони оказался слишком красноречив. – На тесты.

Рене закусила губу и затаила дыхание, даже не представляя, какой ждать реакции. Но той не последовало ни сразу, ни пятью минутами позже. Только расслабленное под щекой Рене тело внезапно напряглось, точно сведённое судорогой, а потом застыло. Без дыхания и без движения. Как будто где-то сработал переключатель. Вот Ланг ещё вальяжно восседал на спинке неудобного дивана, а теперь выпрямился едва ли не до хруста в позвонках. Но больше ничего не было. Рене чувствовала, как он был зол – чертовски и бессильно, – хотя никак не могла понять на кого. А Энтони всё молчал и молчал, порождая в голове целый ворох сокрушительных мыслей. Она опять сказала что-то не то? Или сделала?

Рене устало пошевелилась, почувствовав, как на смену ознобу пришла долгожданная слабость. Стало тепло. Почти жарко. И, видимо, это неожиданно понял Энтони, потому что резко поднялся, обошёл злополучный диван и опустил на него Рене. Следом, всё так же не удостоив даже словечком, он стянул пальто и полностью закутал в него босые ноги, а сверху, для верности, накинул плед. Теперь Рене представляла собой самый настоящий кокон, из которого возможно кто-нибудь вылупится. В последний момент рядом с головой был демонстративно усажен рождественский бобёр. Серьёзно?!

Однако брошенный на Тони сердитый взгляд обиженной девочки оказался не замечен, потому что рядом уже никого не было. Ланг погромыхал чем-то на кухне, затем последовал плеск воды, а потом рядом очутилась огромная чашка.

– Пей. – Да уж, приказывать Энтони очень любил.

– Мне жарко.

– Ну, разумеется, тебе жарко! – выплюнул Ланг, который, очевидно, всё ещё на что-то сердился. Знать бы на что. – Подделка лекарств в этой стране по-прежнему строго карается законом, так что они работают. Пей.

Уткнувшаяся в грудь кружка едва не расплескала своё содержимое, и Рене с трудом успела высвободить руки, чтобы её перехватить. Что же, для пересохшего рта вода показалась удивительно сладкой. Так что Рене пила с поразительным наслаждением, пока чуть не подавилась, услышав над ухом негромкую фразу:

– Иногда я забываю, что моя ненависть разрушает не только меня.

Тони нехорошо усмехнулся, помедлил немного под её ошарашенным взглядом, а потом тяжело опустился на пол и вытянул длинные ноги. Рене чуть скосила глаза и посмотрела на его замершую фигуру. Голова Энтони оказалась точно напротив, отчего сдержаться не вышло. Неловко перевернувшись набок в своём коконе, Рене протянула руку и осторожно провела по густым волосам. Прохладным и мятным. И даже для неё жест вышел неожиданно домашним, таким привычным, родным, словно они знакомы десятки лет. Она перебирала жёсткие пряди, а сама с волнением понимала – Тони пришёл. К ней. После некрасивого разговора, взаимной обиды и упрёков, он всё равно приехал посреди ночи, чтобы… Чтобы что? Неужели рассказать всё?

Рене нетерпеливо поёрзала на диване, чувствуя, как липнет к коже шерстяной свитер и неприятно зудят отогревающиеся ноги. Температура стремительно спадала, но сейчас это волновало меньше всего, потому что, облизнув пересохшие от недавней лихорадки губы, Рене решилась спросить:

– Когда ты сменил имя?

Плечи под чёрным джемпером на мгновение напряглись, но тут же под давлением воли с усилием распрямились. Значит, она не ошиблась, и Тони действительно приехал расставить последние точки. Воодушевлённая Рене ободряюще провела ладонью по твёрдым мышцам, придвинулась ближе и уткнулась холодным носом куда-то в район четвёртого шейного позвонка.«Расскажи»,– мысленно шепнула она. –«Расскажи, и я помогу!» Последовала пауза, а потом Энтони ответил.

– Перед армией. Пытался сбежать от собственной совести.

– Успешно?

– Вполне, но это не заслуга дурацких букв.

– Зачем же тогда? Оставил где-то беременную подружку и теперь прячешься? – хохотнула Рене, но тут же едва не задохнулась, когда встретилась взглядом с оглянувшимся Лангом. Он смотрел долго и пусто, прежде чем растянуть рот в жуткой улыбке.

– Затем, что я убил своего отца. И мечтаю разобрать собственную ДНК, лишь бы вытравить его и оттуда. Ещё вопросы?

Энтони притворно угодливо наклонил голову, словно готов был ответить на что угодно, но Рене лишь недоумённо моргнула. Что… Убил кого?! Она испуганно дёрнулась в сторону. Энтони это заметил и улыбнулся.

– Знаешь, я думал, что пожалею. Ты, убив для своей защиты двоих и в панике исколотив ножом труп третьего, до сих пор зачем-то переживаешь о смерти ублюдков, а у меня за всё время не возникло и мысли об этом. Я много раз представлял в голове, как именно мог бы запустить обратно сердце, какие наложил бы швы… Каким образом вообще собрал бы заново тот вонючий мешок из мяса и осколков костей. Ургентная хирургия тогда не была моим профилем, всего лишь желанием Чарльза дать мне как можно больше. Но даже будучи тем ещё недоучкой, я бы смог. Зашил, скрепил, спас. Однако даже спустя десять лет в голове то и дело зудит отвратительный запах, которым в тот день провоняла вся операционная, и я понимаю – случись это снова, моё решение не изменится. Я убил бы снова. А значит, всё сделано правильно и раскаиваться не в чем.

Он замолчал, и в комнате повисла душная тишина. Рене было страшно даже вздохнуть, и потому она сидела не шевелясь, пока собственный напуганный мозг вдруг не застопорился. Он забуксовал один раз, второй, а потом зацепился за число. Десять. И руки нервно сжали колючий плед. Господи, Тони! Какое жуткое совпадение. Упрямо поджав губы, Рене подползла ближе к витавшему в своих отравленных воспоминаниях Энтони и осторожно коснулась колючими обветренными губами впалой щеки. Уткнувшись кончиком носа в гладкую скулу, она тихо спросила:

– Почему?

– Какая теперь уже разница. Мертвецы, слава всему, не восстают из могил, – хмыкнул Ланг и попытался отвернуться, но горячими ладонями Рене обхватила его лицо, вынудив посмотреть в глаза. А затем едва не расхохоталась от облегчения, увидев то, о чём до этого только догадывалась. Тони не злился ни на неё, ни на кого-то ещё. Энтони Ланг ненавидел только себя самого.

– Расскажи. Расскажи, и я помогу!

– Я не дева в беде, чтобы меня спасать! Да и ты не психиатр…

– Тони! – Имя неожиданно прозвучало с таким нажимом, что Ланг осёкся. Он отвёл взгляд, а затем со вздохом покачал головой.

– Успокойся. Эта история не для твоих нежных ушей. Не стоит в этом мараться.

– И всё же?

Он мягко высвободился из её хватки. Рене же свесила ноги и решительно сползла на пол прямо в куче из одежды и одеяла. В руках немедленно оказалась чашка с водой, а рядом опять примостился кривоногий бобёр.

– Ты же не отстанешь, верно?

– Нет.

– Зря. – Досадливо взмахнул рукой Энтони. Он немного помолчал, машинально поправил скривившиеся зубы у завалившейся набок игрушки и заговорил: – Я не знаю, когда всё началось. Наверное, так было всегда, но что-то понимать я стал только лет в десять. В тот год родители развелись, и мать уехала работать в Канаду. Как я потом уже догадался, просто сбежала. Она звала с собой, но я наотрез отказался. Кто же согласится променять солнечную Калифорнию на это унылое французское гнездо?

Ланг фыркнул и замолчал. Он перебирал синтетическую шерсть поразительно долго, прежде чем сердито уставился на застывшую Рене, подтолкнул к ней кружку с водой и продолжил:

– Через несколько дней после отъезда матери, я застал отца на какой-то шлюхе. Потом были ещё и ещё. Целая вереница девчонок, которые хотели получить собственный контракт в студии отца и были готовы на всё. Не скажу, что это было какое-то шокирующее зрелище, но для десятилетнего пацана весьма… удручающее. – Энтони хмыкнул. – Тем более они не скрывались. Просто не видели в том нужды.

– Ты… Ты прямо видел всё это? – Рене никогда не была особой ханжой, но вряд ли взрослые оргии достойная пища для молодого ума. И психики.

– Ну мне же надо было как-то добраться до своей комнаты, – рассмеялся Энтони, отчего у Рене невольно дрогнула в руках чашка. Неестественный смех. Почти искусственный. – Через два года студия отца не выдержала конкуренции, и мы переехали на окраину Лос-Анджелеса, где можно найти любой источник для кайфа в кратчайшие сроки. И, чёрт возьми, отец оказался в том настоящий мастер. Он цеплял едва ли совершеннолетних девчонок по клубам, убеждал их бог знает в чём, чтобы подсунуть наркоту, которой кишит каждая подобная дыра, а потом трахал их у нас дома.

– Господи…

– Я тогда почти не появлялся в этом сарае. В основном жил у Чарльза, иногда у друзей.

– Он знал?

– Не думаю. Отец был не самым простым человеком, мать с тех пор тоже не изменилась, а Чарльз же всегда витал в науке. Думаю, он просто считал, что идти мне больше некуда. И в общем-то, старый засранец был прав.

– Почему ты никому не сказал?

Тони поднял голову и прямо посмотрел ей в глаза.

– Я не знаю, – тихо произнёс он. – У меня до сих пор нет на это ответа. Возможно, я отрицал. Может быть, трусил. Но понимать последствия своего бездействия стал намного позже. Тогда мне не хотелось думать, что они были полностью невменяемы. Просто тела, с которыми можно вытворять, что хочешь. Отец этим пользовался…

– А ты? – Рене почувствовала, как свело горло, а Энтони вдруг замолчал. Он поджал губы, вырвал какую-то нить из ковра и отшвырнул прочь.

– Один раз. Или это следует считать за два? – наконец ответил он, а потом прикрыл глаза и чуть приподнял брови, словно спрашивал её мнения. Но Рене молчала, и тогда он продолжил. – Это был выпускной в старшей школе. Чарльз уехал на очередную конференцию, так что я вернулся домой пьяным и очень весёлым, когда они как раз танцевали на нашем журнальном столике. Подарок отца на окончание – две девчонки, которых я просто нагнул и отымел по очереди, потому что мне показалось это забавным. Смешным. Никто из них не возражал, да и не смог бы. Думаю, они вообще не осознавали происходящее. Ну а на утро к нам заявились копы. Тогда же я понял, что проспал всю ночь рядом с трупом.

– Передозировка?

– Отец обычно был осторожен. Так что аспирация рвотных масс. Второй повезло больше.

Энтони замолчал, а Рене нервно ковыряла ногтем скол на опостылевшей чашке. Пить больше не хотелось. Наоборот. Казалось, что сейчас стошнит.

– Вас арестовали?

– Разумеется. У нас же был труп и полный дом наркоты!

– А дальше?

– Дальше были долгие разбирательства и допросы. Однако говорить, кроме правды, мне оказалось нечего, так что я быстро стал не интересен. А потом пришла мать. Я не знаю, что она сказала или сделала, кому заплатила. В общем, вряд ли это было законно, но меня больше не трогали. По решению суда я отсидел полгода, после чего меня забрал Чарльз и ещё долго со мной не разговаривал. Однако с опозданием на два месяца он взял меня с собой в Хопкинс. Я не собирался становиться врачом, так просто случилось.

– А отец? – осторожно спросила Рене, которая боялась даже представить, насколько потерян оказался в тот момент Тони. На какое дно моральной ямы упал, прежде чем смог взять себя в руки. Сколько ему было? Шестнадцать? Семнадцать?

– Как в классическом вестерне. Десять доказанных случаев изнасилования, две передозировки, один анафилактический шок от неизвестных примесей. Ранен при попытке побега во время транспортировки из одной тюрьмы в другую. Умер от обширной кровопотери и полиорганной недостаточности шестого декабря в половину второго ночи. Донорская карта подписана ближайшим родственником. Реанимационные мероприятия не проводились по причине полной ублюдочности пациента и бесчеловечности его дежурного хирурга.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек, ты должна забыть его».

О, Тони!

– Ты не бесчеловечный!

– Да ну? Решили поиграть в двойные стандарты, доктор Роше? Или забыли клятву, которую давали? А может, в медицинских школах Канады проигнорировали Женевскую декларацию?

Ланг наигранно вскинул брови, и она отвернулась. Возражений в голове вертелась целая сотня, но в чём их смысл, если Тони не желал ни слушать, ни слышать? Рене тряхнула головой, а потом поднялась на ноги, чувствуя, как по спине стекают капли пота.

– Мне нужно в душ, – пробормотала она и под непонимающим взглядом побрела в сторону приоткрытой двери. Вряд ли Энтони ждал чего-то подобного, но, кажется, ей нужно время.

На ходу она повесила на вешалку тяжёлое мужское пальто, полностью влажная куртка отправилась в корзину с грязным бельем, ну а мокрый шерстяной свитер оказался с наслаждением стянут ещё до того, как закрылась дверь в ванную. Теперь он жёлтым пятном валялся на кафельной плитке, и всегда аккуратной Рене было на это плевать. Она впервые хотела что-нибудь пнуть или разбить, потому что ругань уже не помогала, но вместо этого уселась на холодный бортик обшарпанной ванной и вытянула нывшие от затаившейся температуры ноги.

На самом деле, собственная чистота и комфорт волновали гораздо меньше, чем необходимость остаться наедине с мыслями. К такой правде она была не готова. Мозг пребывал в печальной апатии и вяло выдавал факт за фактом, пока Рене мыла голову. Безусловно, Тони нарушил все врачебные принципы. Но он был человеком, на совесть которого повесили тонну вины и ответственности, которой он не заслужил. Его пытались назвать убийцей, но при этом Тони спас больше жизней, чем прожил на свете дней. Он загадка для этики, где нет и не будет ответа. Да впрочем, Лангу тот и не нужен. Наоборот, Энтони день за днём усугублял сложность своей ситуации и культ вины, продолжив заниматься саморазрушением.

И на этой мысли Рене замерла. Это было очень знакомое чувство. Бесконечный поиск причины, чтобы считать себя виноватым, когда знаешь, что сделал бы это снова. Поднял нож, опустил скальпель, отступил или сбежал. О, уж она-то прекрасно понимала, какие именно сны видел по ночам доктор Ланг. Отчего просыпался с желанием размозжить свою голову, лишь бы больше не думать. И теперь ясно, почему Энтони брал самые сложные случаи. Но, право слово, тысяча чужих жизней не вернёт обратно тобою убитого или умершего за тебя. Что же, Рене действительно не психиатр. Но они с Тони оказались слишком похожи…

– Ох, глупый… мой глупый гений.

Из ванной она вылетела через несколько минут, на ходу завязывая пушистый халат, однако Ланга в гостиной уже не было. Он нашёлся на кухне – по локоть в невесть откуда раздобытой муке и рядом со скворчащей на плите сковородкой. На соседней конфорке грелась кастрюля с чем-то неведомым, на маленьком столике среди грязной посуды лежал распотрошённый пакет из аптеки. По дому разносился аромат корицы и сахара.

– Ты голодна? – как ни в чём не бывало спросил Тони. Ловко перевернув на сковороде кусок сладко пахнувшей еды, он бросил взгляд в сторону замершей на пороге Рене. И будто бы ничего не было – ни двух разговоров, ни откровений. Похоже, когда доктора Ланга не накрывал душный сплин, он вполне хорошо уживался на своём кладбище.

– Да… Я… Что это?

В желудке Рене предательски заурчали остатки полуденного злакового батончика. Однако вместо ответа Энтони уверенно открыл холодильник, окинул тот скептическим взглядом и выудил из дверцы два пятнистых банана.

– Эй! Ты жаришь тараканьи лапки? Или паучьи головы? Потому что больше у меня ничего нет. Я не планировала так скоро возвращаться…

– Хвост бобра.

– Что?

Она растерянно моргнула и невольно оглянулась в сторону гостиной, где осталась игрушка.

– Я жарю тебе «хвост бобра», – совершенно невозмутимо сказал Ланг.

Действительно, бобёр – дело серьёзное. И в этот момент Рене не выдержала. Она громко расхохоталась, а потом подлетела к Тони и обняла за шею, притягивая для поцелуя. И ей было совсем наплевать, что рядом брызгало горячее масло. Что не ожидавший такого Ланг покачнулся, и они оба едва не обожглись о раскалённую конфорку. Что испачканные в муке руки теперь вовсю марали её мокрые волосы, за которые цеплялись то часами, то пальцами. Что губы обкусаны и обветрены, а щетина на лице Тони больно царапала тонкую кожу на шраме. Что полы наброшенного на голое тело халата вот-вот разойдутся. И что их могут услышать. Рене просто целовала любимого человека и наконец-то ни в чём не сомневалась, потому что все тайны этого вечера оказались вдруг неважны. То, к чему она так стремилась, вдруг наполовину обесценилось и ничего не изменило ни в её душе, ни в отношении к Энтони. И когда дыхание окончательно сбилось, а с плиты потянуло горелым, Рене обняла стремительно повернувшегося к сковороде мужчину и с улыбкой прижалась к тёплой спине.

– Это профессор Хэмилтон тебя так назвал? – спросила она тихо.

– Что? – Теперь пришла очередь Энтони растерянно хмуриться. Он замер с ножом в руке и почти нарезанными на тарелке бананами.

– Бесчеловечным. Его любимое слово… – Рене прижалась губами куда-то под лопатку и почувствовала, как вновь напряглись под свитером мышцы. – Ваша ссора не могла состояться на пустом месте. Ты ведь бежал не только от совести, но и от того разговора, верно? И авария… Я знаю, профессор часто становился рассеянным, когда его что-то сильно расстраивало. Что он тебе сказал? Чем так обидел, какие привёл…

– Пытался вызвать в моей душе чувство вины, – коротко отрезал Ланг и, возможно, излишне резко вывалил на тарелку две плоских лепешки, которые и правда напоминали знаменитый хвост. – Утверждал, что моя «жажда справедливости» весьма «инфантильна, опасна и неконструктивна». И если всё настолько плохо, то мне место на кушетке у психиатра, а не в операционной. В общем, проклял тот день, когда возложил на меня большие надежды, ведь лучший ученик оказался недостоин уделённого ему внимания. После слушаний он велел мне убираться, что я и сделал.

Тони хмыкнул, а Рене со всей силы зажмурилась и стиснула в руках тонкий вязаный джемпер, отчего ткань обиженно затрещала. И в этот момент перед глазами, словно наяву, возникла та давнишняя ссора. В ушах зазвенели никогда не слышанные обвинения, а потом мир закрутился чередой мокрой дороги и талого снега. Рене не видела той аварии даже на фото, но теперь чувствовала боль в вывернутых кистях, слышала эхо скрежещущего металла и грохот взорвавшихся подушек безопасности. А ещё ощущала оголтелое одиночество и полную неизвестность. И захлебнувшись всем этим сразу, она рванула прочь из чужих воспоминаний, а может, собственных галлюцинаций, вызванных наверняка вновь поднимавшейся температурой. Рене резко очнулась и лихорадочно зашептала:

– Наверное, ты ждёшь, что я начну тебя обвинять. Или вдруг окажусь настолько великодушна, что всё прощу и дам индульгенцию. Нет. Я не могу этого сделать, да и не имею права. Но у меня есть силы тебя понять и принять каждый твой поступок или ошибку. А знаешь почему? – Энтони дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но Рене лишь сильнее вцепилась в растянутую ткань свитера. – Подожди. Дослушай. Я сегодня сказала много обидного – что не знаю тебя и не хочу знать, что не понимаю, не верю тебе. Так вот, это неправда. Прости, у меня ушло так много времени, чтобы понять простую вещь – я слишком переоценила значение прошлого. Слишком зациклилась. На Колине Энгтане, на Чарльзе Хэмилтоне и даже на Филдсе. А ведь это с Энтони Лангом я ругалась, спорила, мирилась, варила кофе и целовалась. Его знания стали для меня всем. И именно он был со мной, утешал, защищал и напевал «Hallelujah». Да, я кое-что узнала о Колине Энгтане, но, знаешь, с Энтони Лангом мне всё-таки интереснее. И я прошу у тебя прощения за то, что вынудила рассказать эту историю, в которой, на самом-то деле, не было никакой нужды. Но я её не забуду. Никогда. Не потому, что она одновременно жестока и очень печальна. Нет. Я буду помнить её ради тебя, как неотъемлемую часть человека, которого люблю.

Она затихла и сильнее сжала объятия, но Тони молчал. Он неподвижно стоял целую вечность, прежде чем медленно провёл по предплечьям прижавшейся Рене и спросил:

– Умаляет ли данный факт степень моей вины и ответственности?

Рене до боли прикусила язык, но честно ответила:

– Нет…

– Я рад, что ты это понимаешь. Если вдруг что-то случится, не хочу повторить с тобой наши с Чарльзом ошибки, – прошептал Энтони. Он наконец повернулся, и Рене почувствовала поцелуй на своей макушке.

Рене лежала на кровати под двумя одеялами и сонно потягивала ещё теплый эгг-ног. Из-под полуприкрытых век она наблюдала, как с гитарой наперевес устраивался в изножье Тони, а по телу тем временем приятно разливалось коричное тепло. Оно расслабляло ноющие мышцы и оседало лёгким туманом в голове. Давно был съеден горячий «хвост», столь щедро сдобренный арахисовым маслом и бананами, что, казалось, от него должно сводить скулы. Но Рене, которая до этого никогда не ела настолько вредной и бесполезной пищи, с удивительным аппетитом проглотила целую порцию. Она сделала ещё глоток, а Энтони мягко коснулся чуть фальшивящих струн.

– Дай угадаю. Главное, найти «до», а там можно научиться играть хоть на арфе? – мягко улыбнулась Рене и заметила знакомую, чуть кривую ухмылку в ответ.

– Вроде того. – Энтони попробовал на звучание несколько нот, крутанул пару колков и снова провёл по нейлоновым струнам. – Откуда у тебя инструмент?

– От одного из моих бродяжек. Оставил на хранение, пока сам опять отбывает срок за мелкий разбой… – Рене вздохнула. – Они неплохие ребята, но порой обстоятельства оказываются сильнее их натуры.

– Хорошая гитара.

Энтони помолчал, наигрывая какую-то мелодию, а потом вдруг неожиданно твёрдо сказал:

– Тебе придётся оттуда уволиться. – Рене встрепенулась. – Через пару месяцев начнутся тестирования, будет много отчётов и операций. Ты просто не успеешь всё совмещать, а я не потерплю пренебрежения или невнимательности. Работа есть работа, Рене.

– Я понимаю.

Разумность слов Ланга была очевидна, но на душе стало погано. Словно она предавала ребят.

– Если тебе будут нужны деньги, просто скажи. Я решу этот вопрос.

– Прозвучало немного двусмысленно. – Рене неловко улыбнулась, но Тони остался серьёзен.

– Ты действительно талантлива. Будет обидно упустить такой шанс. И не говори, что смерть Хэмилтона поставила крест на твоих чаяниях. – Ланг демонстративно закатил глаза и уж очень раздражённо ударил по струнам. – Нейрохирургия не краеугольная наука о вселенском счастье. В той или иной степени, человечество может без неё обойтись.

– Но это была моя мечта. Я грезила ей почти десять лет, и ничего не изменилось. – Она отставила пустой стакан и поглубже зарылась в одеяло. Стало не обидно, но немного неприятно. Тем временем Энтони принялся наигрывать знакомый мотивчик, прежде чем прервался и задумчиво проговорил:

– Мы растём, мечты меняются. Пришла пора искать новые, иначе рискуешь опоздать на всю жизнь.

Рене ничего не ответила. Лишь смотрела, как длинные пальцы аккуратно перебирали струны, и вслушивалась в доносившуюся невесёлую мелодию. Неожиданно она пробормотала:

– Я всё ещё не так хороша в английском, как мне хотелось бы. Но знаешь, поговаривают, депрессия измеряется в Radiohead’ах. Ты понимаешь, насколько глубоко провалился в неё?

Энтони чуть качнул головой, не прекращая напряжённый, очень тревожный перебор песни, и Рене вдруг стало неспокойно. Словно прямо сейчас происходило нечто такое, что вот-вот приведёт к неизбежной трагедии. На ум почему-то пришло воспоминание о падении с мотоцикла, а потом заколдованное:«Mortuus est, Роше». Она поёрзала на месте и вдруг попросила:

– Перестань. Пожалуйста, не надо её играть.

Ланг прервался на режущем диссонансе и удивлённо посмотрел на совершенно потерявшуюся в своих ощущениях девушку. А она беспокойно комкала одеяло и силилась понять, что же пошло не так. Тони очевидно ждал пояснений, но Рене молчала, так что он пожал плечами и вновь сыграл пару фраз.

– Она напоминает о смерти… – пробормотала Рене.

– И что с того? – Тони поднял бровь, не отвлекаясь от струн. – Это всего лишь одна из неизбежностей. Нам ли с тобой не знать.

Расколотые яйца, крик умирающих птиц в борьбе за жизнь. Я чувствую смерть, вижу её чёрные глазки… 3

– машинально прозвучало в голове, и Рене не выдержала.

– Прекрати! Не надо… Я… – Она задыхалась в собственных эмоциях, пока её ладонь не оказалась вдруг прижата к колючей впалой щеке. Не понимая, что говорит, Рене прошептала: – Это плохая песня. Не играй её, пожалуйста.

– Не буду, – пришёл тихий ответ. – Закрывай глаза. Тебе надо отдохнуть.

Рене послушно смежила веки, ощутила, как прогнулся под тяжёлым телом матрас, а потом неожиданно улыбнулась. От первых же сыгранных нот навернулись слёзы, которые она поспешила спрятать в подушку. Мелодия лилась дальше – бессловесная, но такая светлая, будто посреди снежной рождественской ночи вспыхнули яркие звёзды. Она напоминала о залитом светом маленьком кабинете, запахе старых квебекских улочек, успокаивающем шуме операционных и людях, которые теперь навсегда остались в прошлом. Музыка уносила на знакомых до щемящего сердца волнах, и где-то между явью и сном, Рене прошептала:

– Профессору очень нравилась эта песня.

– Нет, – фыркнул Энтони. – Ему нравилась ты, а ещё Битлз. Так что он связал эти две вещи в своей голове.

– А ты? – Но Ланг не ответил, только едва заметно поджал губы, а потом неожиданно протянул руку и выключил свет, отчего в комнате стало совершенно темно. Что же, намёк был очевиден, но Рене всё равно пробормотала, когда услышала тихий перебор струн: – Чарльз переживал. Все эти годы он винил себя в том, что с тобой произошло, и искал хоть один повод поговорить. Он любил тебя, Тони, и никогда не пытался заменить, просто боялся вновь ошибиться.

Песня резко оборвалась, и дерево гитары осторожно стукнуло об пол. Стало тихо. Наконец послышался шорох одежды, словно Энтони растирал руками лицо, а потом матрас прогнулся чуть ближе.

– Я знаю, и теперь тоже боюсь, – сказал он совсем рядом. И щеки коснулся мягкий мех сонного бобра. – Спи. Скоро уже взойдёт солнце.

Рене нащупала в темноте большую ладонь и крепко сжала. Закрыв глаза, она гладила шершавые пальцы, пока в голове кто-то перебирал и перебирал струны.

«Взойдёт солнце,Ту-ду-ду-дуПусть солнце взойдёт,И я скажу, всё хорошо…» 4

Когда Рене открыла глаза, за окном шёл на убыль первый после Рождества зимний день. То, что она в квартире одна, стало понятно как-то сразу. Не скрипел за приоткрытой дверью пол, не шумел чайник и не раздавался тихий стук поставленной на стол чашки. Тони уехал. Так и не решившись разбудить, растворился в надвигающемся на город снегопаде. А тот стучался в окно снежным штормом и грозил замести весь Квебек и Монреаль до состояния ровного поля. Похоже, их ждало настоящее безумие, через которое несколько дней не смогут прорваться ни машины, ни самолёты, ни поезда. Рене смотрела на густо падавший снег и надеялась, что Тони успеет добраться до разгулявшейся непогоды, а потом… Ну а потом оставалось ждать, пока коммунальные службы отыщут дороги посреди бесконечного полотна. Ничего нового. Так происходило каждый год, но именно теперь Рене была раздосадована. Так хотелось, чтобы Энтони вернулся, и они… Ох, ну хотя бы поужинали без приступов температуры и напряжённых разговоров.

Тело снова ломило, голова будто намертво приросла к подушке, но Рене заставила себя встать. Она так и уснула в халате, но всё равно зябко куталась в махровую ткань напротив окна, где зеленела счастливая гербера. Что, кому-то тоже досталось немного внимания? В несколько шагов преодолев путь до кухни, Рене замерла на пороге, а потом покрепче прижала к груди захваченную с кровати игрушку. Бобёр жалобно скрипнул швами. Что же, прощальный «привет» терпеливо дожидался её на столе в виде предусмотрительно накрытого крышкой ещё одного жирного, сладкого лакомства и чашки с давно остывшим эгг-ногом. Рене часто заморгала и шмыгнула заложенным носом. Ничего, можно согреть. Это всё поправимо. Да, Тони?

Глава 4

Метель не унималась почти неделю. Она обрушила на провинцию весь припасённый за декабрь снег и теперь резвилась в огромных сугробах. Машин на улицах не было. Единственным, что изредка нарушало непривычную тишину на окраине Монреаля, были шум лопаты мистера Смита и гул снегоуборочной техники одного из соседей. Сотовая связь напрочь исчезла на несколько суток, и даже электричество работало с перебоями. К счастью, в крупнейшей больнице города всегда имелись автоматические генераторы.

Рене вышла на работу в канун Нового года, и проведённые на дежурстве часы впервые с осени показались наискучнейшими в жизни. На самом деле, так было всегда – несколько дней затишья, а потом бесконечная череда пострадавших. Кого-то найдут под завалами снега, кто-то едва не замёрзнет посреди обледеневшей трассы, где-то чуть не погибнут бесшабашные альпинисты или почти утонут отчаянные рыбаки. А ещё обычные жители, которым отчего-то никак не сиделось дома. Но это будет потом, на следующий день, когда стихнут ветер и непрерывная снежная крошка. А пока в отделении было пусто, тихо и скучно. Коллеги смотрели запись последнего хоккейного матча, Рене решала очередные тесты и то и дело поглядывала на телефон. Тони пока не звонил и, судя по новостям, сможет это сделать не скоро. Квебек-сити напрочь отрезало от остальной жизни, а потому прозвучавший под конец смены звонок заставил Рене подпрыгнуть.

Противный голос Джаггера взорвал царившее в ординаторской оцепенение, которому в отсутствии доктора Ланга предавались абсолютно все. Десять пар глаз уставились на озадаченную Рене, а та под рой недовольных шепотков испуганно схватилась за сотовый. Звонок стих, и коллеги вернулись к своей полудрёме.

– Энн? – удивлённо спросила Рене, выйдя в коридор. – Как ты смогла дозвониться?

– Привет, фея Драже! Всего лишь использовала немного магии. – На том конце связи голос подруги был бодр и свеж. – Какие планы на сегодняшний вечер и предстоящую ночь?

– Я… я не знаю. Что-то случилось?

– Ну, даже не знаю, Дюймовочка. Может быть, Новый год? Ночь безумного веселья и обновления?

– Перестань называть меня диснеевскими именами!

– После того, что ты устроила мне на Рождество, Бэлль? И не подумаю! – Из трубки донеслось фырканье. – Я битый час объясняла твоему Чудовищу, какого чёрта отпустила его Красавицу бродить одну-одинёшеньку по тёмному городу.

– Энн…

– Поэтому ты задолжала мне праздник!

– Но…

– Возражения не принимаются. Через час я прибываю на вокзал в Монреале и очень надеюсь, что к шести вечера моя волшебная подружка сможет уделить мне несколько часов своей жизни.

– Ты сумела выбраться из Квебека? – удивилась Рене, хотя сердце кольнуло неприятным чувством тревоги вперемешку с обидой.

– Ну, в отличие от автодорог, рельсы стабильно лежат в своей колее и не стремятся унести вас в первый встречный кювет. Короче, я взяла один билет на «Полярный экспресс». Так что, надеюсь, на этот раз ты не сбежишь, Русалочка. Иначе я отращу тебе обратно положенный эволюцией хвост и…

– Хорошо-хорошо! – перебила Рене, не в силах вынести очередное шутливое сравнение. – В полседьмого. «Безумный Шляпник», недалеко от больницы.

– Замётано, Алиса. Кролик будет без опозданий.

На этом звонок оборвался, а потому Рене не успела остановить непонятную игру, но зато ничто не помешало закатить глаза и показать язык всё ещё светившемуся экрану, заслужив высокомерный смешок направлявшейся куда-то Хелен. Итак… Новый год!

К сожалению, улизнуть без лишнего внимания не вышло. Прямо в дверях Рене оказалась схвачена цепкими пальчиками чем-то расстроенной Роузи, отчего вертушка застопорилась и послышался недовольный гомон застрявших между стеклянными стенками посетителей.

– Пошли, посидим где-нибудь? – печально вздохнула медсестра, когда они выбрались в сумрак зимнего вечера.

С неба хлопьями валил снег, который постепенно становился всё реже. Близился конец апокалипсиса, но больница пока была окружена сугробами, словно бастионом. Бросив удивленный взгляд на необычно грустную подругу, Рене хмыкнула.

– Я смотрю, без Ланга в апатию впало не только наше отделение, но и больница целиком. Давно не тренировала жаргонный французский?

– Кто-то, кажется, набрался у гадюки язвительности? – прищурилась Роузи. – Что, поездка в Квебек прошла продуктивно?

– Мы достигли некоего консенсуса, – обтекаемо ответила Рене, за что получила тычок под рёбра. – Но, на самом деле, ничего не понятно. Я узнала кое-что о нём, он обо мне. И нам обоим предстоит много принять друг в друге.

– Звучит так, будто вы собрались пожениться и завести толпу маленьких лангинят, – немного ехидно хохотнула Роузи, а потом вдруг подняла голову и прищурилась. – Оу! О-оу! Только не говори, что… Святые капилляры!

– Нет! Нет-нет! – Рене поторопилась откреститься от догадок, чем вызвала ещё больше подозрений со стороны подруги. Так что ничего не оставалось, как попытаться объяснить хоть что-то. – Да, возможно, между нами что-то есть, но я не знаю. Он не говорил. Мы лишь пару раз поцеловались и всё.

Конечно, это было далеко не всё, но рассказывать не свои тайны Рене не собиралась. Тем временем Роузи саркастично хмыкнула.

– Ну, это действительно уже «что-то». Примерно на уровне средней школы. Какая-то чертовщина у вас происходит.

– А у тебя?

– И у меня. – Последовал тяжёлый вздох. – Ал начал с кем-то встречаться, и мы теперь почти не общаемся. Это так странно.

– Похоже, и ты наконец что-то для себя поняла. Верно? – ласково спросила Рене, и ответом ей стал очень тяжёлый вздох давно влюблённой женщины. Так что она взяла подругу под локоть и уверенно зашагала вниз по улице. – Пойдём. С Аланом ты поговоришь начистоту завтра утром, а сегодня я тебя кое с кем познакомлю. Думаю, вы найдёте общий язык…

…То, что столкнуть в одном помещении Энн и Роузи оказалось не самой удачной идеей, Рене поняла уже через полчаса хаотичных посиделок. Девушки, которые буквально с полувзгляда нашли друг в друге родственные души, не сговариваясь, обосновались около бара и теперь то пытались выведать у смущённой подруги, как целуется «зверюга Ланг», то требовали каких-то невероятных коктейлей, вперемешку с тяжкими вздохами о личной жизни. Роузи страдала о главе анестезиологии, Энн думала о чём-то своём не столь определённом и больше абстрактном. Какой-то киногерой в очередной раз покорил сердце саркастичной старшей сестры, и теперь она тайно листала Твиттер актёра. Рене же оставалось молчать, давать редкие комментарии и периодически поднимать бокал с чем-то новым во славу феминизма, женщин или за мир без глупых мужчин. Телефон молчал, Энтони не звонил, но с каждой минутой это волновало всё меньше. И через пару часов, когда в голове окончательно зашумело, а интерьер бара был готов закружиться перед глазами, настроение неумолимо взлетело вверх.

Рене не могла сказать, кому первому пришла в голову дурная идея навечно закрепить этот день девичьего единения в истории человечества. Одно она знала точно – трезвыми их нельзя было назвать даже издалека. Ни когда они с громким визгом вывалились из бара, ни когда едва не рухнули на скользкой полуподвальной лестнице, и уж точно не в моменты скабрезных шуточек. Однако, со смехом перемешивая под ногами рыхлый снег, они упорно пробирались к ближайшему тату-салону.

Это было безумие. Самое настоящее бесшабашное приключение, в реальность которого Рене никак не могла поверить. В половину девятого вечера работали только самые злачные дыры. Но всё же они нашли. Даже без травм спустились по лестнице в закрывавшийся на выходные салон, где, разумеется, услышали категоричное «нет». Ну а дальше всё каким-то неведомым образом вышло из-под контроля, когда Энн подняла на мастера полный невиданной нежности взгляд голубых глаз. И у Рене ушли остатки здравого смысла, дабы не ржать подобно какой-нибудь пьяной девице. Право слово, она же не такая? Она же не станет рисовать на своём теле непонятно что, непонятно где и непонятно зачем? Они пьяны! Им нельзя! Она даже татуировку никогда не хотела, но…

– Что будем бить? – деловито спросил молодой парень, чьи заплетённые в дреды волосы свешивались на лицо. И Рене ответила первой.

– Цветок вишни.

За спиной раздался дружный девичий гогот, который перебило лишь пьяное «ТС-С-С!». Безумие! Господи, какое безумие! Но Рене лишь икнула, откинула с шеи волосы и подставила собственный череп под занесённую над ней машинку. Кошмар…

За ближайшие полчаса она узнала о своём болевом пороге всё, что нужно, и даже немного лишнего, покуда игла вонзалась чуть ли не в мозг. Долбёжка доходила до самой кости и словно выбивала рисунок на оболочке – два крошечных цветка, несколько лепестков и тонкая веточка. Рене бросало то в жар, то в холод, покрывало испариной и мурашками, пока тонкой линией сначала лёг мягкий контур, а потом основной тон. Тёплый. Девчачий. Такой весенний и дерзкий. Никто не обговаривал с Рене эскиз, не рисовал на бумаге или ручкой на теле. Но каждый раз, когда мастер наклонялся забрать новой краски, она видела в зеркале, как на истерзанной коже постепенно обретали знакомую форму с брелока розовые вишнёвые лепестки. Их нежный цвет мешался с каплями крови, отчего становился лишь ярче, почти настоящим. И когда всё закончилось, Рене осторожно провела по чуть вздувшемуся под плёнкой рисунку. О, господи! Она это сделала? Она это сделала! Рене показала язык своему отражению.

Следующей на очереди была Роузи, которая всё это время листала брошюры в поисках самого лучшего иероглифа. А потом настал черёд Энн. И, честное слово, мастер справился бы намного быстрее, не отвлекайся он постоянно на улыбки очаровательной медсестры и тихие разговоры. Так что к тому моменту, как подруга наконец освободилась, все успели достаточно протрезветь.

– Это незаконно, аморально и бесчеловечно! – воскликнула трезвая и потому немного обозлённая Энн, как только они очутились на улице. После теплой студии здесь оказалось излишне сыро и зябко, а потому все нервно кутались в свои куртки. – Я срочно требую продолжения! В эту ночь нельзя трезветь.

– А может, лучше домой? – пробормотала Рене, шея которой начинала препротивнейше ныть. Часы показывали начало двенадцатого, и после выпитого неимоверно хотелось спать, но…

– Суд по правам человека тебя не оправдает, если лишишь нас сегодня веселья!

Ладно. Она обещала. Так что придётся согласиться, а затем постараться пережить несколько часов сумасбродности и не набить шишек. Покачав головой, Рене поспешила за быстро удалявшимися подругами.

В даунтауне было легко найти удовольствия на любой вкус. Здесь вереницей тянулись разнообразные рестораны, а под землёй между станциями метро круглый год работали открытые кафе и фонтаны. Можно было прогуляться по магазинам или, как сейчас, ворваться в первый попавшийся клуб, коих в центральном районе оказалось не счесть.

Внутри было удивительно людно. Замерев в нерешительности на пороге, девушки огляделись, а потом Роузи с сомнением спросила:

– Это что? Клуб?

– ДА! – заорала Энн, скинула на первую попавшуюся вешалку куртку и ринулась в гудящую басами толпу, где мгновенно растворилась меж хаотично танцующих женских тел.

– Не нравится мне здесь, – пробормотала Рене, но Роузи лишь пожала плечами и принялась стягивать пальто.

На первый взгляд клуб был обычным – две барные стойки, пёстрый танцпол, где под мерцание лазерных установок единым живым организмом шевелилась толпа. Над её колыхавшимися в такт головами уже вилось густое облако сладковатого дыма от травки с примесью ещё чего-то не очень понятного. Рене чуть поморщилась и огляделась. Клуб и правда казался самым обычным. Стены из мелкой зеркальной мозаики, какие-то граффити… Вдалеке виднелась небольшая сцена с целой батареей аппаратуры диджея, а перед ней несколько круглых столов, откуда до самого потолка торчали прочные хромированные палки. Забавный декор.

Рене хмыкнула и почему-то брезгливо передёрнула плечами. А по полу тем временем расползались монотонные ритмы типичнейшей для таких клубов музыки, и от непрерывной вибрации уже начинали зудеть ступни. Неожиданно откуда-то из толпы вынырнула взлохмаченная Энн и заговорщицки подмигнула.

– Мы сегодняоченьудачно зашли. – И Рене не понравилось, с каким энтузиазмом подруга потянула их к бару.

Впрочем, в меню не нашлось ничего необычного и, взяв по коктейлю, подруги направились в сторону одного из зачем-то привинченных к полу круглых столов. Чтобы танцующие ненароком их не снесли? Рене хихикнула и опустилась на стул. Идти в толпу не хотелось. Так что она медленно потягивала свой девчачий клубничный дайкири, лениво листала ленту новостей в телефоне и наблюдала за представителямиhomo sapiens,которые дрыгались под жёсткий ритм.

Было немного странно просто сидеть в центре шумного клуба, но это место неуловимо беспокоило пока неясной деталью. Рене не могла понять почему. Она пригляделась получше к толпе и слегка удивилась. Здесь будто все были знакомы. Люди спокойно дотрагивались друг до друга, обнимались, почти целовались. На танцполе царило чувство удивительного единения, которое резко влившимся в эту монолитную группу подругам показалось донельзя странным. Роузи молчала и тёрла предплечье с выбитым на нём иероглифом, Энн нетерпеливо поглядывала куда-то за сцену. В один глоток допив остатки коктейля, Рене последний раз взглянула на яркий экран телефона и уже хотела было подняться, чтобы уговорить подруг пойти куда-то ещё, но её тут же остановили.

– Подожди. Сейчас начнётся! – интригующе прокричала сквозь басы Энн, и ничего не оставалось, как опуститься обратно.

По телу внезапно разлилось приятное тепло. Оно пробежало от сердца к кончикам пальцев и закружилось радужным фейерверком в мозгу. Так странно. В «Безумном Шляпнике» Рене чувствовала себя иначе… Но на голодный желудок алкоголь всосался слишком стремительно, разом ударив под ноги, отчего Рене неаккуратно плюхнулась на стул и вдруг улыбнулась. Ох! А жизнь, оказывается, поразительно хороша! Она огляделась в желании хоть с кем-нибудь поделиться своим неимоверным счастьем, но тут сцена перед глазами вспыхнула яркой подсветкой, музыка с новой силой ударила в уши, а по залу разнёсся восторженный женский визг. Повернувшись на звук, Рене прошептала:

– О боже!

Энн восторженно всхлипнула. Роузи непонимающе посмотрела в бокал.

Представшее зрелище больше напоминало выступление на поддельном «Мистер Олимпия» – нечто среднее между соревнованиями древнегреческих культуристов и дешёвым порно. А потому, закусив губу, с полыхавшими от стыда ушами Рене ошарашенно следила, как под возбуждённый писк публики откуда-то из-за раздвижной стены один за другим в чёрных одинаковых масках вышли шесть мускулистых парней. Они картинно обнимали восторженных девиц, гладили по волосам, а особо рьяных шлёпали по подставленным задницам. Их вычурные костюмы полицейских, пожарных, ковбоев и даже индейца отдавали откровенной вульгарностью, а идеальные, точно у накаченных кукольных партнёров Барби, тела вынуждали трещать по швам плотно сидевшие рубашки или комбинезоны.

Наверное, будь Рене трезвее, она бы фыркнула от брезгливости, но сейчас лишь непроизвольно сглотнула и почувствовала, как внутри заворочалось что-то совершенно невероятное. Ей тоже хотелось туда! В толпу! К ним! Мозг настойчиво требовал врезаться в плотный поток людей, чтобы дотронуться, ощутить вместе со всеми восторг и разделить счастье от прикосновения к телу. В эту минуту Рене до слёз любила их всех. Вон ту девчонку с розовыми волосами, что целовала пожарному руки. Даже парнишку, который неведомым образом затесался среди обряженных не по зиме в короткие майки девчонок. И когда танцоры легко запрыгнули на сцену, была готова рвануть следом, но тут в зале стало темно.

Музыка заиграла одновременно со вспыхнувшими софитами, и Рене стиснула обтянутые джинсами бедра. Она сама не поняла почему, но вид даже одетого мужского тела напрочь сносил голову. Возможно, дело в том, что у неё давно никого не было? А может… Да какая разница? После тревог этих месяцев, после безумного напряжения и огорчений ей наконец-то стало хо-ро-шо. Просто отлично! Мир восхитителен, а эти парни тем более! К тому же, они двигались с завораживающей точностью, словно связанные одной нитью. Белые перчатки флуоресцировали в ультрафиолетовом свете, и Рене не могла оторвать взгляд от того, как они скользили по груди, животу, ногам и матовым чёрным маскам. На тёмной одежде это смотрелось волшебно. Приоткрыв от восторга рот, она заворожённо наблюдала, как прочь полетели рубашки, а десятки рук потянулись к рельефным телам. Они оглаживали их, хватали, щипали, стремились поскорее стащить остатки одежды. Визги не прекращались, и Рене снова сглотнула. Во рту пересохло, но кроме недопитого коктейля Роузи на столе ничего больше не было. Так что она схватила стакан и залпом проглотила остатки мохито, что давно смешался с растаявшим льдом. Ох…

Тем временем на сцене неожиданно стало жарче. Рене подняла голову в ту же секунду, когда ближайший к ней стриптизёр сорвал с себя штаны и остался в одном чёрном нижнем белье. А то, в общем-то, не скрывало ни сантиметра гладкого тела. Отчаянно захотелось поёрзать на стуле, потому что сидеть неподвижно стало невыносимо. Хотелось вскочить, прогнуться под музыку, двигаться в ритм вместе со всеми. Рене на секунду зажмурилась, а потом резко вскинула взгляд и наткнулась на прорези в маске, откуда прямиком на неё смотрели голубые глаза. Белые перчатки потянулись к защёлкам, и в следующий миг она с жадностью уставилась на большой красный рот. Губы псевдо-пожарного растянулись в улыбке, а потом он вдруг исчез. Рене обиженно моргнула, но через пару тактов мужская компания спрыгнула со сцены прямо в толпу, и перед лицом замаячила мускулистая безволосая грудь.

– Потанцуем?

Улыбка этого блондина была очаровательна. Да впрочем, все здесь были очаровательны. Даже Роузи, которая отчего-то держалась за голову. Ну а сама Рене не могла устоять перед откровенным соблазном хотя бы только дотронуться. Одним пальчиком. Да-да. Провести ноготком по рельефному торсу, возможно, чуть зацепить край чёрных стрингов… Господи! Она облизнулась и быстро скинула под столом тяжёлые ботинки, а затем стянула носки – чтобы ничего не мешало. Тем временем стриптизёр легко вскочил на привинченный стол, который даже не пошатнулся под немаленьким весом накаченного божества, протянул руку и одним рывком затащил к себе Рене. Ох. Она прижалась к прохладному телу и едва не завизжала вместе с впавшей в полную эйфорию толпой. А потом услышала вопрос:

– Ну что? Танцевать любишь?

– Ещё как! – крикнула в ответ Рене и зажала уши, когда раздался залихватский свист.

Свет на мгновение снова погас, и в темноте стало заметно, как засветился экран оставшегося валяться на столе телефона, а потом со всех сторон вспыхнул свет. И вместе с ним из развешанных по стенам колонок донёсся нарастающий грохот музыки, которая, кажется, могла раскачать каждую клеточку в теле прикрывшей глаза Рене.

Пора бы уже кому-нибудь высказать тебе за все дела.

Ни знака, раскаты грома затихли во льдах, чтобы прочесть

Не жди!

Она ловила ритм и синкопы несколько тактов, прежде чем ухватилась за хромированный шест и без предупреждения развернулась, закинув ногу прямо на плечо танцора. Что же, их педагог из балетного класса назвал бы шпагат идеальным.

– Ого! А ты не промах, – осклабился парень, после чего ухватил Рене за талию и сделал несколько движений, похожих на фрикции. Вот как? Она звонко рассмеялась и прижалась теснее.

В принципе, Рене была не так уж против подобной интрижки, раз Энтони который день шлялся не пойми где. Почему вообще надо постоянно терпеть его вечные проблемы? Как-то подстраиваться… Рене гнусно хихикнула, сильнее вжалась в твёрдые мужские бёдра, сползая вниз, и раздвинула шире ноги. Где-то в глубине мозга вдруг кольнула идея, что она не может так думать. Не может так делать! Не может даже вести себя так! Но тут мужские руки подцепили салатовый джемпер и медленно потянули вверх, пока сама Рене извивалась рядом с гладким твёрдым телом. До ушей донеслось улюлюканье Энн и визг толпы, когда на задницу резко приземлилась ладонь. Ещё! Она повернулась, однако всё внимание было сосредоточенно исключительно на тёплых пальцах, что скользили по коже и задевали край узких джинсов. Голос в ушах почти настаивал:

Возьми моё и не трать воздух на оправдания.

Не жди!

Солнце светит всем. Все, любите себя до конца!

Да-да! Любите себя! Любите себя до смерти! Любите всех! Рене наклонилась к пилону и ощутила его холод, в то время как ягодицы уткнулись в ощутимую выпуклость в узких трусах стриптизёра. Ах-ха! Танцевать становилось всё приятнее. В голове было удивительно пусто. После стольких неприятных мыслей Рене наконец-то была счастлива! Она подалась назад, когда под грудью пропало ощущение стягивающей резинки, а чужие ладони скользнули под лямки бюстгальтера. Особо демонстрировать ей было нечего, но толпу, кажется, это не волновало. Вместе с Энн, которая что-то радостно проорала в не прекращавший звонить телефон, живая масса из людей зашевелилась и задёргалась в такт.

Ну, давай разогрейся, и отпусти.

Тебя никто не полюбит, пока не возьмёшь своё.

Смотри правде в глаза, ты должен добиться сам

И не попадёшь на вершину, пока не упадёшь

Рене впала в подобие транса. По крайней мере, ей казалось именно так. Тело плыло по волнам музыки, двигалось вместе с ней и, похоже, было самой сутью мелодии. Отстранённо она наблюдала, как куда-то направилась Роузи. Подругу шатало? Или это шатался мир вместе с тягучим ритмом под удар барабана? Рене не знала. Она ощущала на себе десятки поглаживающих рук, чувствовала, как кто-то уже расстегнул на джинсах пуговицу и взбрыкнула бёдрами в намерении помочь стянуть ставшей слишком жаркой ткань. Но затем…

Но жизнь немного другая, чем ты представлял…

Лицо Энтони появилось перед ней совершенно внезапно. Оно возникло, словно лунный блик посреди колышущейся черноты, и Рене на секунду остановилась.

Оглянись на секунду, и столы летят кувырком…

Улыбка появилась сама. Губы растянулись, и Рене опустилась на четвереньки прямо на стол, чтобы стать ближе. Кто это у нас здесь?

И я знаю, я знаю, я знаю, что ошибся с тобой…

Она подползла к самому краю и замерла, вглядываясь в глаза сидевшего напротив Энтони. И он был совершенно невозмутим. Ровная белая доска с провалами для глаз, которые внимательно смотрели, как впавшая в исступление толпа мгновенно потянулась к обнажённому телу Рене. О нет! Так нельзя! Они же здесь все вместе. Энтони тоже имеет право!

Но поверишь ли ты, когда я скажу, что всё исправлю? Правда, исправлю?

Рене медленно уселась, раздвинула ноги и сползла прямиком на мужские колени. Горячей, возбуждённой кожи груди коснулись холодные капли растаявшего на чёрном пальто снега, и Рене зашипела. Музыка ударила громче, люди вокруг затряслись и запрыгали в танце, а она извернулась змеёй в попытке прижаться как можно теснее. Рене изгибалась и тёрлась о мужское тело, пока в голове вообще не осталось ни одной связной мысли, кроме как – ЕЩЁ. Ей надо ещё, его и прямо сейчас! Можно даже прямо здесь – на виду у всех. А потому она продолжала недвусмысленно двигаться, пока машинально шептала вместе с орущей толпой:

– Прости меня… 5

Мелодия оборвалась резко. Закончилась взвизгнувшей на верхней ноте гитарой, и на мгновение в клубе повисла неуютная пауза, прежде чем музыка вновь наполнила душное помещение. Рене тоже остановилась. Она медленно выдохнула, перевела взгляд на Тони, а потом судорожно попыталась сползти с его колен.

Ужас пришёл резко. Внезапно свалился ощущением такого дикого страха, что захотелось заскулить и убежать, однако в спину упёрся дурацкий стол, а в растрепавшиеся косы вцепилась стальная рука.

– Ты закончила? – процедил Ланг и, не дожидаясь ответа, резко поднялся.

А дальше, так и не выпустив из ладони клок волос, он потащил взвизгнувшую от боли Рене к выходу. Она бежала за ним, согнувшись едва ли не пополам, потому что Энтони, разумеется, не думал ни о каком удобстве. Ноги натыкались на стулья, цеплялись за танцующих людей, один раз Рене даже упала. Но рывок вверх быстро вернул тело в вертикальное положение и чуть не лишил скальпа.

– Эй! – попробовала она возмутиться, но её перебили.

– Рот закрой, – рявкнул Энтони и грубо толкнул вперёд. – Кто ещё с вами был, кроме Роузи? С кем я говорил по телефону?

– Да я понятия не имею…

– Кто! – он уже орал.

– Энн, но я не знаю… – Рене растерянно захлопала глазами.

Около главного входа было холодно, и она зябко поёжилась, только сейчас поняв, что почти полностью обнажена. Джинсы едва держались на бёдрах и вряд ли могли считаться достойной одеждой, а потому вспотевшую кожу мгновенно покрыли мурашки. Рене попробовала застегнуть на поясе пуговицу, но та, оказывается, давно отлетела. Теперь на её месте торчали лишь несколько голубых нитей. Неожиданно на плечи опустилось что-то тяжёлое, а потом Рене снова куда-то поволокли. Голова врезалась в стену, а перед глазами возникло злое лицо Энтони. Он планомерно застёгивал пуговицу за пуговицей на своём пальто, в которое укутал Рене, но в его действиях не было ни заботы, ни ласки. Только бьющее через край раздражение. Рене оскорблённо надула губы и попробовала убрать от себя мужские руки, но Ланг лишь огрызнулся.

– Ты мне ещё пообижайся, – процедил он, а потом резко схватил пальцами девичий подбородок и вздёрнул вверх, вынудив посмотреть в глаза. – Стой здесь. Ни с кем не разговаривай. Никуда не ходи. Сделаешь хоть один шаг в сторону – убью. Поняла?

Она нервно кивнула. А Энтони, бросив последний недоверчивый взгляд, снова скрылся в полумраке ночного клуба. Рене посмотрела было ему вслед, но тут перед глазами неожиданно всё поплыло, отчего пришлось сползти вниз по стене, пока лёгкие безрезультатно пытались вдохнуть побольше воздуха. Но хотя на полу было прохладнее, лучше не стало. Задыхавшийся мозг отчаянно просил кислорода, и в голове вдруг всплыло совершенно неуместное слово – гипоксия. У неё откровенная гипоксия, а ещё обезвоживание, если верить пересохшему рту. А какого, собственно… Не с одного же коктейля. Неожиданно стало нехорошо, и Рене уже хотела прикрыть глаза, но тут из других дверей с грохотом вылетел взбешённый Энтони. Он тащил за руку сопротивлявшуюся и визжавшую Энн, которая при виде сидевшей на полу Рене резко оборвала свою ругань. Под ноги полетели забытые в зале ботинки.

– На выход. Обе. Быстро! – выплюнул Ланг таким тоном, что ни у кого не возникло желания спорить.

Непослушными руками Рене натянула обувь, после чего с трудом поднялась и тут же была грубо вытолкнута из клуба. Морозный воздух новогодней ночи показался божественно сладким. Она втянула его полной грудью и только собралась им насладиться, как её решительно впихнули на переднее сиденье незамеченной машины. Следом послышалось недовольное ворчание Энн, раздались хлопки дверей, а затем на водительское место опустился Энтони. И… Боже! Его ярость была почти осязаемой. Рене вжалась в сиденье и постаралась стать незаметной. Но тут чудовищная машина взревела мотором и вырвалась на дорогу, оставив после себя разбрызганный в заносе мокрый снег и чью-то пьяную ругань.

За следующие полчаса они в абсолютной тишине пересекли весь Монреаль. Ехали молча. Только иногда что-то бормотала спящая на заднем сиденье Роузи, и едва слышно вздыхала рядом с ней Энн. Обернуться и посмотреть на подруг Рене не решилась. Она вообще старалась не шевелиться, чтобы не привлекать к себе внимание взбешённого Ланга. А тот всё резче входил в неочищенные от снега повороты, перегазовывал на редких светофорах и так сжимал в руках руль, что тот едва не трещал.

Наконец они остановились около небольшого дома – такого же аккуратного, как и вся старательно отскобленная до асфальта улица, – и Энтони вышел из машины. Он осторожно забрал недовольно заворчавшую Роузи, а потом подошёл к двери. Горело всего одно окно, но Ланг решительно и громко постучал ногой в дверь, а через минуту Рене с удивлением увидела на пороге доктора Фюрста.

– Что… что произошло? – донеслось до неё восклицание, пока сам Алан торопливо брал на руки сонную Роузи.

– Похоже на лёгкое отравление чем-то вроде «Молли»6. Мы с ней основательно промыли желудок, но лучше бы понаблюдать повнимательнее. Решил, ты справишься лучше наших дур из скорой и не станешь задавать ненужных вопросов.

– Да-да, – кивнул Фюрст и покрепче прижал к себе Роузи. А на Рене вдруг накатил страх. Так не должно было случиться. Не должно… Они же просто хотели повеселиться! Но тут до неё донёсся тихий вопрос: –Ist das Rene denn da im Auto? Was ist los?

Хотя растерянный Фюрст перешёл на немецкий, но своё имя Рене расслышала точно. Дело дрянь. Рене постаралась поглубже спрятаться в огромное для неё пальто, и вздрогнула от интонации повернувшегося к машине Ланга.

–Entweder hat jemand sie voll gesoffen, mit Partydrogen dazu, oder ich hätte keine blasse Ahnung von Fräulein Rocher,7– процедил он, и Рене услышала приближающиеся тяжёлые шаги. А дальше хлопнула дверь, завёлся двигатель, и машина опять стремительно вылетела на тихую улицу.

Следующей в списке добрых дел совсем не доброго сейчас Ланга оказалась Энн. После очередного получаса езды они остановились около частной клиники, название которой Рене видела впервые, но именно туда направился вместе с сонной подругой по-прежнему злой Энтони. Он тащил на себе вялую медсестру без малейших усилий, но его спина излучала такие волны презрения, что Рене стало нехорошо. Стыд мешался с неожиданно резко навалившимся похмельем, добавляя в душу яда.

Энтони не было долго. Настолько, что Рене успела задремать, прислонившись к холодному окну, и вздрогнула, когда рядом намеренно громко хлопнула дверца машины.

– Куда ты её отвёл?

– Очухалась? – вместо ответа выплюнул Ланг и раздражённо ткнул в кнопку запуска двигателя. И только когда они выехали с небольшой парковки, он соизволил продолжить: – Пристроил к знакомому на ночь в стационар. Поставят капельницу, понаблюдают, а утром отпустят ко всем чертям.

– Понятно, – прошептала Рене и снова затихла.

Они неслись по тёмным улицам в неведомом направлении. Мимо пролетали дома, какие-то парки, дворы… Колесо обозрения и даже мост. Рене бездумно наблюдала за сменой пейзажа, прежде чем слева замаячил старый порт, а впереди прямая, точно стрела, дорога. Место оказалось совсем незнакомым. Рене слишком плохо знала город, но открыть рот и спросить Тони, куда он их привёз, смелости не нашла. Всё, что она могла – смотреть в окно на унылые кучи сугробов. Ничего интересного, чтобы хоть как-то отвлечься от мерзостных мыслей. Рене готовилась вновь задремать, но выскочивший из-за угла огромный комплекс заставил вздрогнуть от неожиданности.

Совершенно честно Рене могла сказать, что никогда не видела ничего подобного. Слышала, да, – мельком или по новостям, теперь и не вспомнить, – но воочию лицезрела впервые. Ибо то, что предстало перед глазами, нельзя было назвать домом. Оно больше походило на огромный склад вагонных контейнеров, из которых зачастую собирали гигантские стены в каких-нибудь сортировочных центрах. Там они выстраивались пёстрыми городами, высились замками или целыми бастионами. Но здесь серые коробки из стекла и бетона больше напоминали плод игры в «Дженгу» и геометрию на грани коллапса. Это был футуристичный брутализм, каким его видели с полвека назад. Рене ошеломлённо выдохнула:

– Что это?

– «Хабитат», – коротко отозвался Тони, а она недоумённо скривилась. Кто? Глупое название ни о чём не сказало, так что Рене вгляделась в хаотично разбросанные панорамные окна, что своими яркими пятнами смотрели на Монреаль.

– И что мы будем делать в этом… «хабитате»?

– Ты ничего. А я здесь живу, – пришёл ещё более сухой ответ, и Рене обиженно поджала губы. Как грубо!

Неожиданно машина повернула перед возвышавшимся кубическим комплексом и понеслась под бетонными сводами дома. Один короткий тоннель, второй. От рёва мотора дрожали стены и окна, а у пары автомобилей сработала сигнализация, прежде чем с визгом шин Энтони затормозил у последней бетонной стены. Он выбрался из машины, стремительно обогнул капот и распахнул перед Рене дверь.

– Вперёд, – скомандовал Ланг. Скрипнув зубами, она выбралась из салона. – Надеюсь, мне не придётся тащить тебя на руках, точно немощную принцессу?

И в этот момент она не выдержала. Был ли в том виноват распадавшийся в организме алкоголь или что-то ещё, но Рене заговорила, и с каждым новым словом голос становился лишь громче.

– О, бога ради! Боишься надорваться от нанесённого добра? Да тебя же никто не просил со мной возиться! Иди к чёрту и не сваливай на меня ответственность за собственные импульсивные поступки. Нахрена ты припёрся в клуб? Тебя никто там не ждал. И уж точно тебя не ждала я! Но ты явился, устроил показательные выступления для своего эго, разыграл целое представление! А теперь что? Публика не пала ниц? Не трепетала и не заливала твои ботинки слезами благодарности? Какая трагедия! Никто не оценил душевной щедрости великого Энтони Ланга, которая наконец-то случилась!

– Закрой рот, – прервал её Тони, но Рене не унималась. Она понимала, что не контролирует вырывавшийся поток слов, но остановиться уже не могла.

– С какой стати? Не нравится – пошёл вон. Это не я тебя тащила непонятно куда и непонятно зачем. Ты никто, чтобы указывать или контролировать моё свободное время. Оно моё! Мне и без того по горло хватает тебя на дежурствах. Даже не знаю, как спасаться, потому что у тебя каждая эксцентричная выходка приводит почему-то к моему унижению и позору, от которого мне не освободиться и за целую жизнь! Проучил, ничего не сказать. Доволен? Рад? Конечно, ведь только ты можешь быть прав!

– Прошу тебя, замолчи.

– Да без проблем! – воскликнула Рене. – Прости, что не целую руки. Как-то не преисполнилась благодарности. Как накажешь? Опять устроим позорные чтения, но теперь о вреде алкоголя, или придумаешь что-то новенькое? А может, выпорешь ремнём?

– Хватит! – Огромная ладонь с грохотом приземлилась на чёрный капот, и Рене вздрогнула. – Ты не понимаешь, что несёшь.

Подняв голову, она посмотрела в такие же бешеные глаза Тони, а потом внезапно осклабилась.

– Как скажешь.

Она демонстративно пожала плечами, и слишком большое пальто легко соскользнуло с голых плеч, упав неопрятной кучей прямиком в грязный снег. Пнув в сторону остолбеневшего Ланга его одежду, Рене последний раз улыбнулась и зашагала прочь. Прямо так – в одних порванных джинсах и зимних ботинках, не чувствуя холода, ибо внутри клокотала горячая ярость. Однако не успела она сделать и пары шагов, как сверху навалилось нечто тяжёлое, а потом тело вовсе оказалось грубо спелёнато в ещё тёплую ткань. Забившись в попытке освободиться, Рене закричала, но Энтони лишь крепче сжал вокруг неё руки и куда-то потащил.

– Пусти! – взвизгнула она и попыталась лягнуть побольнее, но в рот прилетел грязный рукав.

– Полоумная дура! Хочешь, чтобы тебя отымели за каким-нибудь поворотом? Ты даже окоченеть не успеешь, как тебе свернут шею и затащат в кусты! А может, трахнут прямо на дороге.

От ора Тони колыхнулась даже сухая листва на деревьях. И Рене вдруг поняла, что это впервые. Никогда прежде он не позволял себе так повышать голос, но сейчас пружина терпения сорвалась. А потому рёбра уже трещали от его хватки, и больно саднили пережатые мышцы, немели ладони и ноги. Однако Энтони упрямо тащил их по обледенелой дороге и в какой-то момент едва не упал, поскользнувшись и ударившись о незамеченную машину. Грудь и живот Рене обжёг холод ледяного металла, а изо рта вырвался тихий вскрик.

– Ты нарочно это сделала, да? – вдруг раздался над ухом прерывистый шёпот. – Что-то проверяла? Или пыталась доказать? Хотела узнать, трахнут ли тебя как шлюху? Или хотела, чтобы я тебя трахнул? Каксвою шлюху. М?

– Ничего! Я… – она попробовала вырваться, но Тони навалился сверху и окончательно прижал к холодному капоту.

– Знаешь, мне как-то казалось, у тебя хватит мозгов не закидываться наркотой! – процедил он, а Рене вдруг затошнило, словно кто-то дал сильно под дых. Нарко… Она же не… Она никогда… Она ни за… Что?! Сопротивление стихло, но Энтони, не заметив, продолжил: – Чего ты собиралась добиться? Я не для того тебе рассказал историю, чтобы меня тут же испытывали на адекватность. Или думала проверить кого-то ещё? Отвечай. Потому что к твоему возможному сожалению, я чётко осознаю три вещи: ты не в себе, ты не шлюха и… ты не моя.

Он резко замолчал, а в следующий миг придавивший к капоту вес резко исчез. Но Рене не спешила вставать. Она продолжила лежать, уткнувшись лбом в постепенно нагревавшийся металл, и думала-думала-думала. Наконец, когда тело начала бить зябкая дрожь, она соскользнула прямо на асфальт и уселась у грязного колеса. Полное понимание случившегося и своего поведения вышло ошеломительным. Почти таким же внезапным, как если в голову стукнет метеорит. Что ни говори, но Тони умел доносить мысль чётко и больно. Послышался вздох.

– Пойдём. – Перед лицом появилась бледная ладонь. – Тебе нужно согреться, иначе опять…

А ведь ему наверняка тоже было не жарко. Но Рене осталась сидеть на земле.

– Я ничего не принимала. Никогда. Я бы просто не стала. – Она смотрела в одну точку и хмурилась. Последовала тишина, а потом рядом на корточки опустился Ланг. Поджав губы, он поплотнее запахнул на ней полы пальто и зло хмыкнул.

– Пила?

– Да. Один коктейль… и немного мохито у Роузи. Больше ничего! Но… – Вдруг Рене подняла испуганный взгляд, когда в голове круг за кругом начали проноситься воспоминания. И то, что она в них увидела, оказалось чертовски пугающим. Попробовав что-то сказать, Рене запнулась, подавилась собственными словами, прежде чем затрясла головой. – Тони, я не знала! Мы хотели повеселиться и… Не думали, что так…

Ланг на секунду устало прикрыл глаза, а потом аккуратно взял её за локоть и потянул вверх.

– Поднимайся, дурёха, – прошептал он и запахнул на ней измятое и перепачканное в грязи пальто.

Рене до боли прикусила язык, чтобы не разреветься, – отрезвление приходило быстро. Оно обрушилось на перетруженный мозг и смяло его точно папье-маше.«Ты не в себе, ты не шлюха и… ты не моя».Да ладно, Тони! Не твоя? Рене всхлипнула от внезапного ощущения одиночества и запнулась о непонятно откуда взявшуюся ступеньку. Она не понимала, куда идёт, но послушно следовала велению крепко державшей под локоть руки. А та требовательно тянула то к длинному переходу, то на какие-то лестницы, которые, по мнению невнимательной Рене, тянулись до самого неба. В голове вертелась одинокая мысль: если она не Тони, то чья? Чья, чёрт возьми?!

Этот вопрос перекатывался из полушария в полушарие, вертелся волчком и отнимал последние силы. И перепуганная внезапными чувствами Рене совершенно не поняла какими путями вдруг очутилась на самом верху странного дома, и с чего вдруг перед глазами раскинулась водами река Святого Лаврентия. Что-то осознавать она начала только на пороге чужого дома, когда ступила в тёмный коридор и услышала щелчок выключателя. Но вместо того, чтобы сделать жизнь проще, озаривший помещение яркий свет окончательно впечатал в больную голову мысль:

– Если я не твоя, то чья тогда?

– Что? – Энтони непонимающе оглянулся. Он как раз вешал ключи на вбитый в стену крючок и повернулся нахмурившись.

– Ты носишься со мной третий месяц подряд, вытащил непонятно откуда, хотя был совсем не обязан, привёл в свой дом… А потом сказал, что я не твоя, – упрямо повторила Рене, а сама стиснула влажную полу пальто. – И если это действительно так… То чья я тогда?

– Может быть, своя собственная? – усмехнулся Ланг, но замолчал, когда увидел поджатые в панике губы.

– А если я не хочу?

– Рене…

– Что, если я не хочу быть только своей. Ты думал об этом? Что, если я уже выбрала? Что, если в твоём списке не будет двух первых причин? Как ты поступишь тогда?

– Не начинай. Не сегодня. Не сейчас.

– Почему? – Она шагнула к Энтони и вскинула голову, чтобы посмотреть в его настороженные глаза. – Я тебя не проверяла, не посмела бы. Да и между нами совсем другая история. Но мне нужно понять, почему ты сказал именно так. Зачем добавил ту фразу?

– Опять бредишь?.. – начал было он, но резко замолчал, стоило Рене подойти ещё ближе.

– Нет, просто очень расстроена.

Отчего-то Рене не сомневалась в правильности своих действий. Слишком сильно было оглушающее чувство брошенности. Рене была к этому не готова, а потому, если она не сделает этого сию минуту, то, видимо, уже никогда. Так что, заткнув куда подальше ненужный стыд, она искренне произнесла:

– Прости за всё, что я тебе сегодня наговорила. За поведение, за скандал и за твоё беспокойство. Виноват в том алкоголь или что-то ещё… я не знаю. Да и какая теперь разница? Я виновата. Но Тони! Я не думала… не хотела ничего из случившегося. Но, кажется, натворила таких жутких дел… – Рене машинально вытерла рукавом нос и вдруг тихо договорила: – Мне теперь страшно. Невыносимо от того, что я всё испортила.

Повисла тишина. А потом Ланг вздохнул и устало потёр лоб.

– Сколько драмы. Проблема ведь не в тебе, а в наркотике. Думаешь, я этого не понимаю? А, Рене? Зачем тебе прощение?

– Затем, что я так давно и безнадёжно в тебя влюблена. Представляешь? – Рене пожала плечами, а потом встала на цыпочки и быстро коснулась по-прежнему напряжённо сжатых губ. Чуть отстранившись, она сцепила дрожавшие пальцы. – А потому мне нужно знать, есть ли после всего случившегося хоть один шанс когда-нибудь остаться только твоей? Ведь свой выбор я сделала.

Тишина между ними длилась невыносимо долго, и за эту временную пропасть сердце Рене оборвалось раз пятнадцать, прежде чем испуганно дёрнулось, а потом неистово заколотилось. Оно словно молчало всё это время и вдруг забилось, когда Энтони подхватил её на руки и почти швырнул на стоявший вдоль стены узкий каменный столик. Рене ждала лишь слова – «да» или «нет». Но вместо этого лопатки упёрлись в холод огромного зеркала, пальто оказалось отброшено в сторону, а в шею уткнулся ледяной кончик длинного носа, пока пальцы всё сильнее впивались в разведённые бедра. Шумно втянув воздух, Тони на мгновение замер и вдруг глухо проговорил:

– Надеюсь, ты действительно знаешь, что делаешь…

– Да! ДА!

– …потому что я, кажется, уже нет.

Убедить Энтони в правильности их сомнительного порыва Рене не успела. Он просто не дал такой возможности и наконец-то занял рот поцелуем, когда раздвинул её губы своими. Ланг без предупреждения провёл языком по самому краешку, отчего она почти задохнулась, а потом мир поглотил сладкий вкус мяты. Из груди вырвался всхлип, и в ответ талию стиснули сведённые в нетерпении пальцы.

Господи… После сегодняшнего чувствовать на себе такие родные руки казалось чем-то божественным, совершенно естественным, столь настоящим и правильным, что Рене, словно безумная, тянулась к Тони навстречу. Она целовала предплечья и ловила губами ладони, пока те сжимали в своём кулаке пряди волос или ласкали покрасневшие скулы. Рене царапала о пряжку ремня обнажённую кожу на животе и старалась запомнить каждый вздох, каждый жест или взгляд, с каким Энтони смотрел на её открытое тело. И впервые так хотелось понравиться! Забыть, что между ними столько лет разницы. Что он наверняка повидал красивее и лучше – без дурацкого шрама и бледных веснушек. Но Ланг всё равно расцеловывал каждую точку и некрасивую линию. И хотя Рене успела продемонстрировать ему всё, упрямо находил нечто новое в розовом цвете сосков, и в ямке пупка, и даже в темнеющей полосе, что протянулась через лицо до самой груди.

Да, Тони не был нежен и ласков – только не после того, как до этого тела дотронулось столько рук! Кусался, царапался и почти дрался с собственной совестью, стараясь быть осторожней, хотя явно хотел содрать с Рене кожу – срезать её лоскутами, а потом любовно вырастить новую. Только его и ничьё больше. Личное. Тайное. Так что, когда одним резким движением он стянул с бёдер Рене джинсы, то не стал тратить время на что-то ещё. Те так и остались болтаться на прижатых к груди коленях. Следом раздался хлопок отброшенного в стену бумажника, шелест фольги, а потом Рене едва не задохнулась, когда Тони вошёл.

Он не думал о чьём-то комфорте – упаси господи! – слишком уж был зол. На себя, на обстоятельства и на Рене, которая где-то в шестнадцать поймала свой первый опыт. Тони ведь всё это понял. А потому прямо сейчас окончательно делал своим то, что и так давно принадлежало ему. И движения были грубыми, рваными, отчего голова Рене металась из стороны в сторону по гладкой зеркальной поверхности, а руки до судорог впивались в мужские предплечья. Впрочем, она не возражала. Её трясло от рвущего на молекулы напряжения, которое никак не могло найти выход. Вперёд и назад, а пару раз Энтони вошёл так глубоко, что на глаза навернулись слёзы. Неудобная поза… и слишком крошечная была для неё Рене. Но она всё равно впивалась зубами в чужие губы, ногтями цеплялась за шею, с каждым новым жёстким толчком пыталась прогнуться навстречу, прежде чем уткнулась лбом в свои же колени и захныкала от удовольствия вперемешку с ноющей болью.

Но Тони, похоже, был опять недоволен. Потому что неожиданно вышел и перевернул ещё содрогавшуюся от оргазма Рене, поставив на четвереньки. Её ладони неловко упёрлись в холодное зеркало, со столика что-то с грохотом рухнуло на пол, но никто не оглянулся. Вцепившись в жёсткую раму, Рене на мгновение встретилась в отражении взглядом с Энтони, а потом тихо захныкала, когда тело попросило ещё. Мужская рука скользнула меж стянутых джинсами бёдер, коснулась промежности, раздвинула вход, размазав почти капавшую на бельё смазку. Ну а затем Рене ощутила, как нарочито лениво скользнул внутрь Энтони. Будто бы издевался над тем, как ей не хватило каких-то мгновений. Он сделал мягкий толчок и вышел обратно. Замер на пару секунд и двинулся снова, вместе с липкими пальцами, которые теперь прижимались так сильно. Глаза закатились.

– Ну-ка, сама, – прошелестел где-то у виска его голос, а на правую ягодицу прилетел звонкий шлепок. – Я хочу видеть.

И ничего не оставалось, как на дрожащих ногах чуть приподняться, а затем опуститься так медленно, чтобы от ощущения полноты перехватило дыхание. Вверх и вниз. Вверх и… Рене двигалась неуклюже. Она изредка смотрела на себя в отражении зеркала, но больше на Тони, который не отводил взгляда от той точки, где сходились два тела. И Рене хотелось дать ему больше. Потому она цеплялась пальцами то за деревянную раму, то за предплечья, скользила грудью по ледяному стеклу или прижималась спиной к колючему свитеру Энтони.

Рене покачивалась всё быстрее, уперевшись коленями в узенький столик. Было твёрдо и неудобно, но она сильнее выгибалась и тёрлась о щедро подставленную ладонь – большую и немного шершавую, так идеально лёгшую ей между ног. А потом Рене ощутила длинные пальцы, которые так резко нырнули вслед за членом, что захотелось кричать. Но она лишь тихо всхлипнула, когда в первый раз ощутила почти болезненное растяжение. И пусть скомканные джинсы грубо впивались в натёртую кожу, руки соскальзывали, а грудь уже ныла от щипков и поцелуев, но в один миг всё внутри снова скрутило болезненно-лихорадочной судорогой. И тогда, словно почувствовав, Энтони сам качнулся вперёд. Ещё и ещё… Рене хватило трёх раз, прежде чем она всё-таки застонала от облегчения и прижалась щекой к холодному зеркалу. Вокруг что-то происходило – дыхание, руки, шлепки, невнятный шёпот. Она запомнила только одно – как, откинув с плеча мешавшие пряди, Энтони на мгновение остановился, а затем прижался губами к татуировке за ухом. Он глухо смеялся, зацеловывая каждый из лепестков, и потому последний толчок вышел неожиданно нежным. Оба замерли, с удовлетворённым восторгом увидев, как их дыхание смешалось в одно туманное облако на глади холодного зеркала. А потом Рене услышала немного самодовольное:

– Ma petite cerise à moi, n'est-ce pas?

– Oui… 8

Глава 5

Рене медленно вздохнула и ощутила, как по спине мягко скользнули кончики пальцев. Они провели линию вдоль напряжённойmusculus erector spinae, запутались в растрепавшихся косах, вернулись к лопаткам, а потом вокруг живота уверенно обернулась мужская рука. Тони крепко придерживал за талию, пока Рене пыталась выпрямиться на слишком узком столике, и тихо рассмеялся, когда она всё-таки потеряла равновесие. Его дыхание теплом ощущалось на воспалённой коже за ухом, куда Ланг то и дело утыкался своим длинным носом, словно хотел ощутить аромат нарисованных цветов. И этот жест казался уютным.

С трудом, под негромкие шутки кое-как натянув на Рене джинсы, Тони помог усесться на столик, а потом с характерным чпоканьем наконец стащил презерватив и вдруг растерянно огляделся по сторонам, будто не знал, есть ли в его доме мусорное ведро. Но затем пожал плечами и с невозмутимым лицом отправил кусок резины в чудом уцелевшую декоративную вазочку для бумаг. Рене фыркнула. Всё прочее битыми осколками валялось на полу вместе с её ботинками и пальто, лишний раз подтверждая, что в умении создавать хаос доктору Лангу действительно не было равных. Однако от увиденного беспорядка, а потом от осознания собственной полунаготы на Рене внезапно накатило смущение. Она постаралась как можно незаметнее прикрыть рукой грудь, сделав вид, что состояние причёски сейчас самый важный вопрос, но манёвр не удался. Энтони насмешливо вскинул бровь, и щёки окончательно залил румянец стыда.

– Очень своевременно, – пробормотал Ланг, когда привёл себя в порядок. – Пойдём.

Но стоило Рене выпрямиться, как низ живота тут же свело судорогой, отчего дыхание перехватило. Объяснять, в чём именно дело, не пришлось. Они оба знали, что столик – не самое удачное место, и, конечно же, оба легкомысленно это проигнорировали. Так что, резво подхватив на руки согнувшееся пополам тело, Тони перешагнул через обломки недешёвого декора и двинулся вперёд по длинному белому коридору. Такому светлому, что невольно возникли ассоциации с тем самым тоннелем, о каком обычно рассказывают после клинической смерти. Рене содрогнулась и покрепче прижалась к тёплому джемперу.

– Почему не сказала?

В смысле?! Рене моргнула, ожидая подвоха, но Энтони был драматично серьёзен.

– Видишь ли, – недоверчиво протянула она, – в тот момент я была немного занята другим. Активно вырабатывала окситоцин.

Она замолчала, посчитав тему исчерпанной, но требовательный взгляд и вздёрнутая в наигранном непонимании бровь сообщили об обратно.

– Господи, Тони. Я кончала!

Раздалось скептическое хмыканье, но больше Энтони ничего не сказал. И Рене уже было понадеялась, что на этом глупые вопросы закончатся, но тут последовало нечто вовсе нелепое.

– Полагаю, мне следует извиниться.

– У тебя это входит в привычку, – мягко улыбнулась Рене, но лицо державшего её на руках мужчины осталось невозможно серьёзным. Она закатила глаза. – Тони, за что мне тебя извинять? За то, что был самим собой, и мне это понравилось? Или за то, что я получила по заслугам, и мне – какая неожиданность! – тоже понравилось?

Он промолчал в ответ на явную провокацию, чем, видимо, давал время хорошенько обдумать свои слова. Действительно, второй раз совесть в его душе может и не проснуться, так что ловить момент надо прямо сейчас. Но Рене не собиралась. Она всё сказала и не желала ничего добавлять. Так что, когда они очутились в такой же белоснежной, словно сугробы Антарктиды, ванной, Рене повернулась к возившемуся с кранами Энтони.

– Не думаю, что хоть одно твоё действие нуждается в извинениях. Не со мной. – Она покачала головой и чётко добавила: –Non.

Ланг на мгновение замер, услышав категоричный французский выговор, а затем выпрямился и достал с верхней хромированной полки чистое полотенце. Тоже белое. Рене огляделась и нервно переступила с одной босой ступни на другую.

Стоять грязными пятками на белой плитке оказалось как-то неловко, потому Рене инстинктивно поджала на ногах пальцы, боясь испачкать чистый пол. М-да… Всё здесь так разительно отличалось от известной ей стороны Тони, что казалось, будто они у кого-то в гостях. Честно, Рене словно очутилась в объявлении о продаже жилья. Идеально сложенные полотенца, ровные коврики, белоснежный кафель, даже краны блестели, как новые. И всё это так противоречило клубам пыли, объедкам и мусору, что невольно становилось не по себе.

Тем временем Энтони закатал рукава, зачем-то попробовал набиравшуюся в небольшую ванную воду и достал из соседнего шкафчика нераспечатанный бутылёк с содержимым ядерно-жёлтого цвета. И судя по тому, с каким сомнением Ланг уставился на чуть потускневшую этикетку, было впору удивиться, откуда он вообще знал, что это есть в его доме. Вряд ли хмурый хирург в свободное от дежурств время баловал себя душистой пеной да ароматным маслом.

Рене снова замялась, прежде чем потёрла одну озябшую ступню о другую. В этой квартире явно было подключено центральное отопление, но по полу гуляли зябкие сквозняки, и кожу давно покрыло мурашками. Поёжившись, она покрепче обняла себя за плечи, когда Энтони вдруг обернулся. Их взгляды на мгновение встретились, а потом…

Есть нечто невероятно деликатное в том, как мужчина ценит желание женщины оставить себе немного личного. Он может с ней спать, может качать совместных детей, но всегда есть момент, когда следует сделать шаг назад и закрыть глаза. Потому что видеть её обнажённой, когда она готова, – это одно. Но дать немного пространства там, где ей хотелось бы скрыть свои несовершенства, пускай те и были только в лёгкой неловкости движений, – совершенно иное. Увы, такое случалось нечасто. И тем удивительнее, что при всей своей наглости, бескомпромиссности и явном наплевательстве на любого, кроме себя, Энтони прекрасно знал, когда стоило отвернуться. Проявить уважение к смущённо стоявшей перед ним девушке. Было ли это осколком данного воспитания или тем, что он понял сам, Рене не знала, однако едва слышно облегчённо выдохнула, стоило широкой спине замаячить перед глазами.

Она проворно стянула джинсы вместе с нижним бельём, а потом на мгновение растерялась, прежде чем лёгким пинком ноги к ней пододвинули корзину для грязного белья. Тони так и не обернулся. Только когда последовал всплеск, он выждал ещё немного и уселся на широкий бортик ванной.

Рене машинально водила руками под водой, собирая вокруг себя хлопья пены, а та едва прикрывала грудь. Бог знает откуда взялось это стеснение. Возможно, это следствие неклассического этапа в их отношениях, а может, обычная глупость. Однако разыгрывать перед взрослым мужчиной умудрённую опытом жрицу любви показалось дурацкой идеей.

– У тебя странный дом, – сказала Рене, когда молчание стало совсем невыносимым.

– Да, – неожиданно встрепенулся Тони, который, похоже, потерялся в собственных мыслях. Он устало потёр лицо ладонями и договорил: – Квартиры здесь состоят из готовых блоков. Они расположены под разными углами, что позволило создать интересную композицию. Так что я просто купил несколько расположенных рядом и соединил.

Тони замолчал и потянулся к лежавшей на подставке мочалке, а Рене, которая прослушала, безусловно, интересную речь об особенностях местной архитектуры, вдруг поняла – он задолбался. Устал настолько, что, кажется, готов был уснуть прямо на коврике в ванной, привалившись спиной к холодному бортику. И стало так стыдно: за идиотские танцы, за полуночную гонку по городу в компании пьяных девиц, за наверняка испытанные страх, злость и разочарование, за собственную истерику, за дебош и за крики. Боже! Их наверняка слышал весь дом! А ещё за рискованные километры между двумя городами, заметённую трассу и отчёты перед комиссией. И после всего, что случилось за один только день, этот задолбанный неуравновешенной девчонкой мужчина, похоже, совсем сошёл с ума! Рене удивлённо моргнула, когда почувствовала на находившейся под водой лодыжке осторожную хватку. Боги! Да быть не может! Но, кажется, Тони совершенно серьёзно собрался отмывать её стопы. Ну, что за чёртов неправильный рыцарь? От горечи за собственное поведение Рене прикусила язык и поглубже сползла в воду.

Однако утопиться в ванной из собственных слёз ей не позволили. Энтони закатал рукава и принялся оттирать пыльные серые пятки, не обращая внимание на тут же промокшие от воды джинсы. Какой… позор! Рене попробовала взбрыкнуть, но лодыжки уже знакомо предупреждающе сжали, и сопротивление стихло.

– Всё ещё стоишь на пуантах? – спросил Тони, пока ощупывал связки. И Рене чуть не поперхнулась попавшей в рот пеной.

– Нет… Да… Не совсем. Я… Недавно впервые за десять лет встала, – наконец выпалила она. – Обычно занимаюсь без. Помогает держать мышцы в тонусе после дежурств.

Последовало негромкое хмыканье, и мочалка щекотно скользнула в ямку под косточкой на щиколотке.

– И что? – негромко протянул Ланг. – Танцы на столах входят в программу разминки? А обнажение перед незнакомыми людьми?

– Нет, я… – Рене попробовала оправдаться, но задохнулась от ощущений, когда мыльные руки вдруг огладили пальцы на левой стопе. Ласкающим движением они очертили каждую фалангу, чуть задержались на косточке и скользнули дальше по коже к покрытому пеной колену. – Тони, я не…

– Нет? А мои глаза сказали мне – да, – всё так же тихо и почти напевно проговорил он. А обе его ладони уже оглаживали скрытые под водой бёдра, пока неожиданно не упёрлись в дно ванной. Энтони стремительно наклонился вперёд, нависнув над замершей сурикатом Рене, и процедил: – Никогда больше так не делай. Ты меня поняла?

–Oui… – выдохнула она в приоткрытые губы.

Этот поцелуй вышел иным. Глубокий и жадный, он ставил точку в событиях ночи, чтобы тут же перелистнуть и открыть другую страницу. Рене потянулась к обнимавшему её Энтони, прижимаясь всем телом. Она не заметила, что пачкала пеной давно ставший сырым чёрный джемпер, как сжимала в ладонях так знакомо растрепавшиеся волосы и гладила бледные впалые щёки с налётом щетины. Её губы нежно собирали ароматные мыльные брызги, но даже сквозь химический запах цветов Рене ощущала тот единственный аромат мяты. Однако Энтони вдруг отстранился, и ничего не осталось, как хватать ртом влажный, чуть душный воздух ванной комнаты. Хотелось ещё, но…

– Мойся. Я подожду тебя снаружи, – прошептал он, целомудренно коснулся поцелуем влажного лба, а затем резко задвинул матовую стеклянную створку. Рене осталась одна.

Она отмывала себя долго и тщательно, будто хотела стереть из головы воспоминания об этом вечере, который лишь чудом закончился хорошо. Чудом и Энтони Лангом. Гель для душа, шампунь, жидкое мыло, кажется, даже кондиционер для белья, которым пахло пушистое полотенце, – в общем, все эти одновременно чужие, но такие знакомые нотки заставляли сердце отчаянно биться, покуда во рту вновь ощущался солоноватый вкус кожи, а губы саднило под горячими струями воды. И даже в запотевшем зеркале шкафчика Рене видела их алый контур.

Спустя почти две четверти часа она вышла из ванной. В огромной, доходившей до колен футболке чёрного цвета Рене казалась похожа на маленького пингвина. По крайней мере, что-то подобное фыркнул себе под нос Тони, прежде чем зашагал по стеклянному коридору. Казалось, вся квартира состояла из узких воздушных соединений, лестниц и внезапных прозрачных стен между квадратными комнатами. В них Рене успела распознать большую террасу, а на втором этаже под стеклянными крышами был спрятан зал, из которого открывался вид на ночной Монреаль. Это был странный дом. Ни на что не похожий. На первый взгляд совсем небольшой, но внутри будто спряталась целая Нарния.

В спальне оказалось темно. Поставленная на пол рукой чудного дизайнера лампа почти не разгоняла мрак, и уже было привыкшая к кристально-белым комнатам Рене подслеповато моргнула. Здесь опять всё было иначе. Бетонные стены без единого мазка краски, пол из грубого дерева, – она чувствовала босыми ногами его шероховатость! – пара кресел, вмурованный в стену шкаф и огромный матрас, который лежал на полу. Без каркаса или специальной подставки, словно его бросили при переезде, пнули к стене, да так и оставили. Только добавили пару декоративных подушек, а сверху накрыли большим одеялом.

– Ты спишь на полу? – удивилась Рене, а сама присела на корточки и попробовала ладонью упругость пружин.

– Это кровать. – О, в голосе Энтони зазвенели нотки упрямства. Похоже, ему не первый раз задавали подобный вопрос, на который он уже порядком устал приводить аргументы. Что, ваши женщины ожидали взлётное поле размером с Онтарио, доктор Ланг? Хитро улыбнувшись, Рене манерно протянула:

– Это матрас, Тони. И он лежит на полу. А значит, ты тоже будешь лежать на полу, и крошечная прослойка из поролона не изменит данного факта.

– Ты всегда такая зануда? – вздохнул он, а потом откинул одеяло, приглашая устроитьсяна полупоудобнее. – Агент что-то вещал про энергию Земли, связь с природными элементами и прочую чушь. Я не знаю. Господи, я просто купил этот дом и оставил как есть…

Его прервал звонкий смех, с которым Рене вдруг поднялась, повернулась к Энтони, а потом резко раскинула руки в стороны и упала на приятно спружинившуюкровать. Значит, и правда интерьер из буклета.

– Ладно, я принимаю твои объяснения. Будь твоя воля, ты бы наверняка выкрасил здесь всё в чёрный цвет.

Энтони улыбнулся невольной цитате. Он стоял, привалившись плечом к необработанной стене, и разглядывал лежавшую на спине девушку так внимательно, словно выискивал что-то… или запоминал… а может, замечал сходство с кем-то известным только ему. Рене не хотела думать об этом. Зачем? Ведь впервые за долгие месяцы лицо Ланга казалось удивительно спокойным, словно витавшие в голове мысли были приятны для него самого. Исчезла морщинка между бровей, чуть расслабились обычно поджатые губы. А почти чёрные в полумраке глаза неотрывно следили, как Рене перебирала пальцами складки на белой дорогой ткани и машинально рисовала круги да спирали. Энтони смотрел на неё заворожённо, почти гипнотически, как тогда в кабинете после нервного срыва.

Рене никак не могла оторваться от этого взгляда. В его глубину тянуло так сильно, словно там крылась разгадка, почему Тони сейчас хорошо. О, она бы отдала всё на свете, чтобы узнать ответ. Узнать и запомнить, дабы впредь больше не причинять хлопот. Ей хотелось радовать этого мужчину, оберегать, стать всем и зайти так далеко, как он позволит. И Рене уже собралась сказать это вслух, но тут за окном вспыхнул огромный шар фейерверка, и пузырь магии, к сожалению, лопнул. Энтони вздрогнул и отвернулся.

– Ложись спать. Я скоро приду.

С этими словами он излишне резко оторвался от стены, а затем вовсе скрылся за не примеченной в сумраке дверью. А та, похоже, вела в другую ванную комнату. Послышался шум воды, и Рене медленно выдохнула. Ладно, как-нибудь в следующий раз она обязательно скажет. Комнату огласил душераздирающий зевок.

Когда Энтони вернулся, Рене уже ловила первые сновидения. Скорее почувствовав, нежели услышав, как тихо охнули под весом пружины, она повернулась набок и лицом к лицу столкнулась с нависшим над ней Лангом. Даже на фоне белых простыней его кожа казалась болезненно серой, а контраст с волосами, что влажно блестели в отблесках фейерверков, делал эту иллюзию лишь правдоподобнее. Рене подняла руку и коснулась впалой щеки.

– Не спишь? – почему-то шёпотом спросил Тони. И она отрицательно качнула головой. – Иди сюда.

Он распрямил руку, поманив удобно устроиться на плече, чем тут же воспользовалась Рене. Торопливо, словно боялась быть согнанной, она расположилась во впадинке под ключицей и с наслаждением втянула аромат почти белоснежной кожи. Наверное, это забавно, но сейчас от них пахло совсем одинаково – апельсином, мятой и чем-то ещё. Рене поглубже вздохнула и машинально обвила Тони рукой.

Так они и лежали. Где-то на стене тикали незаметные в темноте часы, слышались шорохи дома и звуки далёкой улицы. А потом за окном снова раздался залп фейерверков, и Рене чуть повернула голову, чтобы губами коснуться гладкого подбородка. Ладонь Энтони накрыла сжавшие одеяло пальцы, и перед глазами тёмным пятном шевельнулась татуировка. Даже в тусклом уличном свете, что лился с набережной, были заметны угловатые линии нарисованного лабиринта. Рене высвободила руку и осторожно коснулась рисунка.

– Ты прячешь под ней следы с той аварии, верно? Не любишь вспоминать.

– Было бы странно, получай я удовольствие от подобного, – сонно хмыкнул Энтони. – Думаю, ты тоже порой не рада своим снам.

– Но я не прячу шрам…

– Шрам? – пришёл удивлённый зевок. – Какой шра… ах! Ты об этом.

Рене чуть приподнялась и недоверчиво посмотрела на мирно дремавшего Ланга, но тот молча протянул руку, и вернул её голову на положенное место у себя на груди. Он лениво перебирал влажные пряди длинных волос, когда неожиданно проговорил:

– Это вторая причина, почему ты ушла из балета?

– Да. Я думала подождать, разобраться в себе. Но мне дали понять, что карьеры балерины теперь не видать.

– Из-за него? – Тёплые пальцы безошибочно нашли тонкую полосу и провели по ней до самой груди. Рене блаженно зажмурилась. – Странно, всегда считал, что танцуют ноги, а не лицо.

– Лицо несёт танец. А моё тогда было совсем плохо… – прошептала она и ощутила чуть более крепкое объятие. Потому наиграно бодро улыбнулась куда-то в темноту. – Но в этом нашёлся плюс. Одна мечта моментально сменилась другой. Когда тебя лишают выбора, принимать решение проще простого. Даже если на концах стоят равноценные для тебя вещи.

Рене замолчала и снова уставилась на угловатый рисунок, что скрывал под собой всё предплечье. В темноте комнаты линии постоянно меняли узор. Они то исчезали, то появлялись, изгибались в разные стороны, а потом вовсе сливались в единое целое. Рене попыталась мысленно проследить хоть за одной, как часто делала в детстве, решая задачки на внимательность, но сдалась, когда в очередной раз упёрлась взглядом в тупик.

– Из этого лабиринта есть выход? – наконец спросила она.

– Нет.

Пальцы очертили край татуировки, и Рене нахмурилась.

– Он что-то означает?

– Да.

– Что же? – не отставала она.

– Что все наши поступки носят бесповоротный характер. Чем больше их, тем глубже мы заходим в лабиринт последствий.

– И на каком ты этапе? – почему-то совсем тихо спросила Рене.

Ответ пришёл через две мучительно долгих минуты.

– Я давно в нём потерялся. Спи.

Рене разбудил лёгкий шорох. Один из тех, когда нарочно стараешься вести себя тише, но что-то обязательно загремит, зазвенит или же упадёт. Вот и сейчас сначала послышался шелест ткани, а потом сонное оцепенение прервал неожиданно громкий хлопок дверцы шкафа. Последовала едва слышная ругань, и Рене улыбнулась. Она перевернулась набок и всмотрелась в силуэт Тони, что темнел на фоне окна, где уже занимались синие сумерки. Высокий, худой, весь опять в чёрном, точно пропаганда готической субкультуры. Он пытался что-то рассмотреть в зеркале и одновременно пригладить растрёпанные после сна волосы. Не выдержав, Рене едва слышно фыркнула. Энтони на мгновение замер, а потом повернулся.

– Прости. Не хотел будить.

– У тебя привычка сбегать по утрам? – Она подпёрла кулаком щёку, устроилась поудобнее, а потом заметила в полумраке ехидную ухмылку. – Куда ты?

Если честно, Рене имела наглость надеяться на совместное утро. Ну, когда один готовит завтрак, а другой отчаянно ему мешает, пока всё не закончится весельем либо прямо там же на кухне, либо в очередном коридоре по пути в спальню. Однако жизнь с врачом неизбежно внесёт коррективы в планы на день, год и существование в целом. Пора ли Рене к этому привыкать? В груди что-то сладко сжалось от мысли, как теперь будут выглядеть будни.

– Надо кое-куда съездить, – тем временем ответил Энтони и подошёл к кровати. Уперевшись коленом в отлично пружинивший матрас, он приблизился к перекатившейся на спину Рене и уткнулся кончиком носа туда, где ещё ныла татуировка. Послышался глубокий вздох, а потом шёпот: – Некто вчера так отлично провёл время, что потерял половину одежды и документы, а ещё оставил целую видеозапись улик. Не знаешь, кто это был?

Раздался смешок, а Рене стыдливо спрятала лицо в сгибе мужского локтя. О, Тони! В душе распустились не просто цветы, а целое поле жёлтых гербер. Тем временем Ланг перенёс вес на руки, и теперь с каждой секундой расстояние между двумя телами совершенно точно становилось меньше и меньше. Дыхание прервалось, и Рене встретилась взглядом с глазами цвета тех самых гербер.

– Мне нужно ехать, – тихо сказал Энтони и наклонился чуть ниже.

– Это может подождать… – шепнула она. Ладони скользнули по напряжённым предплечьям.

– Зато отделение нет. – Ещё тише и ниже.

– Тогда поезжай…

– Но я не хочу…

И кажется, замерло даже трудолюбивое сердце, пока Рене пальцами перебирала тёмные пряди.

– Почему?

– Потому что ты здесь…

– Тогда это и правда нелёгкий выбор.

– Не думаю.

Энтони на секунду застыл, а потом резко наклонился и коснулся губами обнажённой шеи, ключицы, плеча под футболкой, груди. Рене запрокинула голову, вцепившись пальцами в жёсткие волосы.

– Как твой живот? – донёсся до неё сумбурный шёпот вместе с шорохом откинутого одеяла.

– Великолепно. Только я даже не чистила зубы…

– К чёрту условности! – рыкнул Энтони, а потом вцепился в бёдра и дёрнул Рене на себя.

Он провёл по обнажённым ногам, нырнул ладонями под скомканный край футболки и задрал ту до самой груди. Прохладный воздух немедленно впился в неготовую к такому кожу, отчего Рене задохнулась, но в рот тут же проник язык Тони. И в этот момент она словно увидела себя в его голове. Сонная. Мягкая. Потрясающе тёплая после проведённой рядом с ним ночи. С рассыпанной по подушкам копной волос и золотом кожи на самой белоснежной из всех простыней. Только чёрная ткань казалась здесь совершенно чужой. Неправильной. И тут же, как будто услышав мысли, Энтони разорвал поцелуй и почти грубо сдёрнул футболку.

– Не твой цвет. Не смей её надевать, – бормотал он, пока покрывал впалый голый живот почти что укусами. – Я куплю тебе десяток других – красных, зеленых, малиновых и обязательно жёлтых. Слышишь?

–Oui…

Конечно же, она слышала. Но найти в себе силы на другой ответ уже не смогла, потому что рот Энтони сначала скользнул по бедру, а потом… Рене выгнулась, ощутив нежное прикосновение у себя между ног, и счастливо заулыбалась, когда где-то в углу комнаты раздался щелчок, а затем в мир ворвалась мелодия из утреннего радиоэфира:

Взгляни на звёзды

Они горят для тебя

И всего, что ты есть

Да, они все жёлтые…

От поцелуев и прикосновений перед глазами засияли жёлтые звезды. То, что происходило сейчас на кровати, было совсем не похоже на вчерашнюю неистовую потребность доказать друг другу прощение. Рене переплетала их пальцы и тут же отпускала вновь, чтобы стянуть мешавшийся свитер и расстегнуть пуговицу на джинсах. Она рисовала языком узоры на теле Тони, а он в ответ обнимал так крепко, что хотелось смеяться. Его руки были везде – в ней, на ней, в его рту, в её… Их запахи давно перемешались, одеяло было сброшено на пол, а где-то, вторя её собственному сердцу, весело напевал будильник.

А вот и мой черёд

О, что я сделал.

И всё стало жёлтым!

Когда Энтони успел достать из-под матраса пачку с презервативами, она даже не заметила. Только чуть приподняла бровь и услышала перемежавшуюся поцелуями торопливую просьбу:

– Не ревнуй. Пожалуйста. Не ты и не сейчас!

Но она даже не собиралась. Вместо ответа Рене толкнула Энтони в плечо, вынудив перекатиться на спину, и забрала из рук уже надорванную упаковку. Она никогда этого не делала. Бога ради, с чего бы! Но прямо сейчас Рене совершенно точно знала, что именно хочет и как. А потому она взобралась на мужские бёдра, отчего колени теперь едва касались матраса, и с трудом приспустила джинсы. Всё же Ланг был слишком большим даже в своей неестественной худобе. Пальцы сами потянулись к горячей и такой мягкой коже, обвели подушечкой головку, скользнули вниз… вверх. Энтони не мешал. Он следил за Рене из-под полуприкрытых век, позволяя познать своё тело точно так же, как сам недавно делал с её собственным.

Наигравшись вдоволь, она наклонилась вперёд и прижалась губами к пересохшему рту, пока пальцы неумело, но старательно делали своё дело. А потом опёрлась рукой на грудь замершего, не сводящего с неё взгляда Тони, медленно опустилась до самого конца и остановилась зажмурившись. Рене чувствовала, как гладят бёдра его большие ладони. С каким отчаянным самообладанием он терпел, чтобы не вцепиться в напряжённые мышцы и резко дёрнуться вверх. Энтони ждал, и она наконец-то качнулась. Ещё раз. Затем ещё. Колени едва доставали до опоры, но тут мужские ладони скользнули на спину и чуть надавили, вынудив склониться вперёд.

– Вот так, – прошептал Ланг, когда она вновь устремилась ему навстречу, ловя ритм. И… да. Тони был прав. Так гораздо удобнее…

О, ты

Вся с головы до пят

Превращаешься в нечто прекрасное

Ты знаешь, ты знаешь, я так люблю тебя!

–Я так люблю тебя…

Рене не знала, кто из них прошептал слова песни. Он или она? Да и была ли в том какая-то разница? Её тело двигалось само, пока руки Тони не давали дёрнуться слишком резко и сильно. Несмотря на то, что Рене была сверху, он всё равно вёл эту партию, когда подавался бёдрами навстречу. Снова и снова. Их кожа давно стала влажной и скользкой. Такой восхитительно липкой, что её хотелось лизнуть. Запомнить запах, вкус и ощущение на языке. И в порыве этого неосознанного желания Рене осторожно прикусила жилку на напряжённой мужской шее, отчего Энтони толкнулся сильнее.

И всё стало жёлтым… 9

Перед глазами уже плыли жёлтые пятна, когда Рене неожиданно выпрямилась, а потом вовсе упёрлась ладонями в мужские колени. Она прогнулась, и державший теперь за талию Энтони рванулся сильнее. Ему нравилось то, что он видел. Рене чувствовала это всем телом и кожей, в которую отчаянно впивались сильные пальцы. И потому, чтобы внутри взорвались горячие фейерверки, понадобилось слишком мало. Она застонала, когда между их телами уже знакомо скользнула ладонь, и тут же захлебнулась собственным криком. Сведённые мышцы дрожали, а чужое дыхание теперь раздавалось где-то над ухом. И Рене не понимала, как вновь оказалась лежащей на Тони, но ощутила последний толчок и окончательно потерялась в своих ощущениях.

Где-то в углу радостно бормотало о снежной погоде позабытое радио, а витавшая в остатках эйфории Рене не слышала ничего, кроме быстрого стука большого упрямого сердца. Такого живого. Громкого. Чёткого. Она смежила веки и прижалась теснее к груди Тони, стараясь запомнить этот восхитительный звук. И никто из них не знал, сколько прошло времени, прежде чем Ланг осторожно пошевелился.

– Мне надо ехать, – донёсся вздох, и Рене сильнее стиснула в объятиях широкие плечи. Энтони хохотнул. – Давай же, моя девчонка. Больные сами себя не исцелят, как бы нам ни хотелось. Я не Лазарь.

– Составить тебе компанию? – прошептала она, а сама не сдвинулась ни на сантиметр. Последовала пауза, словно Ланг действительно обдумывал такую возможность. А потом последовал категоричный отказ.

– У тебя выходной. Для событий прошлого вечера ты слишком мало спала.

– Подумай…

– Нет. – Макушки коснулся поцелуй, и Рене, как куклу, перекатили на скомканное одеяло. – Я вернусь вечером, и мы съездим за кое-какими вещами.

Ничего не значащая на первый взгляд фраза прозвучала небрежно. Так обыденно и беспечно, что в пору было весело кивнуть и согласиться. Но Рене замерла. Она вскинула на Тони растерянный взгляд, но увидела лишь спину резко поднявшегося с кровати мужчины. Тем самым их обоюдным чутьём Рене ощутила уловку в этой будто бы невзначай брошенной фразе. Ланг что-то задумал и будто уже всё решил. За Рене, за себя, за весь этот мир. Нет, не сказать, что у неё самой были большие планы на вечер, и, быть может, ей померещилось, но что-то внутри вдруг гадко зашевелилось.

Однако в следующий миг Энтони вдруг улыбнулся, и она не нашла в себе сил не улыбнуться в ответ.

– В шесть. Будь готова, – шепнул он, прежде чем в последний раз поцеловал и вышел из спальни.

Через пару минут в глубине дома хлопнула дверь, и стало тихо. Выждав ещё немного непонятно зачем, Рене свернулась в клубок и вдруг почувствовала, что шарик счастья внутри стал немного меньше. Всё будет хорошо. Верно?

Она выбралась из кровати, когда на часах был уже почти полдень. Всё это время Рене лежала, рисовала на подушке узор из маргариток и пыталась понять, что произошло вчера и сегодня. Но мысли упорно возвращались к последнему разговору и не хотели двигаться дальше. Устав, наконец, от попыток разобраться в собственных ощущениях, Рене раздражённо откинула одеяло и натянула футболку.

Жилище, где обитал Энтони, напоминало эдакий лабиринт минотавра, только без монстров и с учётом страсти дизайнера к большим, немного пустым помещениям. Белые стены, светлая мебель, стеклянные переходы и застывшие в невесомости лестницы. В квартире было свободно и создавалась иллюзия солнца даже в такой пасмурный день, как сегодня. Снег наконец-то закончился, а значит, завтра в больнице стоило ждать лавину из пациентов. Рене напряжённо повела плечами в предвкушении не самого простого дежурства.

Чтобы освоиться в чужом доме, разобраться со стиральной машинкой и наконец отыскать кухню, ушло около часа. Кипенно-белая комната выходила окнами на покрытую снегом террасу, за которой чуть дальше шумела большим перекатом река. Замерев на пороге, Рене долго изучала унылый снежный пейзаж, прежде чем подошла к навороченной плоской плите, а затем провела по ней пальцем. Послышалось громкое хмыканье. Надо же! Рене для надёжности потёрла ногтем одну из конфорок и недоумённо нахмурилась. Нет, ошибки быть не могло. Этой техникой и правда не пользовались. Похоже, ни разу с покупки. Да, чья-то рука (уж точно не Тони!) любовно стирала вредную пыль, но никогда на блестящей поверхности не стояло ничего даже отдалённо напоминавшего утварь. Рене вздохнула и повернулась к большому хромированному холодильнику. Приоткрыв дверцу, она заглянула в осветившееся нутро и не сдержалась:

– Святые угодники!

Серьёзно? Початая банка арахисовой пасты, заплесневевший мармелад в пластиковой упаковке и соевый соус? Тони, вовсе не обязательно держать ради этого шкафоподобного монстра, куда легко поместилась бы вся Рене целиком. Сердито нахмурившись, она резко повернулась к столу и только тогда заметила телефон, под которым уже знакомо торчал клочок бумаги вместе с парой банкнот. Вытянув записку, Рене вчиталась в отвратительный почерк и закатила глаза.

«Закажи себе еды», – гласило оставленное Тони послание. А рядом, видимо, лежала сумма компенсации за голодные неудобства. Прекрасно! Только вот она даже адреса толком не знала. Рене в задумчивости постучала ногтями по столешнице, скосила взгляд на закрытые полки кухонного гарнитура и снова отбила неровную дробь. Подцепив ногой одну из створок, она приоткрыла тяжёлую дверцу, а затем чуть прищурилась. Следом была распахнута вторая и третья… На четвёртой Рене ждала удача в виде демонстрационных образцов времён чуть ли не года постройки знаменитого «Хабитата». Именно то, что обычно кладут в корзины для имитации поварского рая в рекламном проспекте: несколько пачек дорогой пасты, упаковка бобов и… жестяная банка тунца. Всё верно. Тунец – это жизнь! Собрав в охапку найденный клад, Рене вывалила его на стол и неуверенно огляделась в поисках посуды. В ответ на неё уставились глянцевые створки десятков шкафов. Ладно. Похоже, это будет непросто.

Энтони вернулся поздно. Уже давно миновало шесть вечера, затем семь, восемь и девять. Погасли сообщения Роузи и Энн, которые хором жаловались на «тёмного рыцаря ночных клубов», стихли телефонные разговоры и шутливые препирательства. Благородно отдав девушкам потерянные в запале веселья вещи, Ланг, конечно же, не удержался от парочки комментариев. Так что Рене пришлось смириться с пропетыми дуэтом эпитетами вроде «ужаса на крыльях ночи», «доктора Зло» и «всадника Апокалипсиса». Она не представляла, какие беседы проводил с двумя беззаботными подругами Энтони, но те наверняка оказались пристыжены. Ну, хотя бы все живы.

В общем, когда в коридоре зазвенели брошенные на столик ключи, Рене дремала в большом кресле и испуганно подскочила, инстинктивно спрятав за спину книгу, что читала до этого.

– Не помню, чтобы покупал порножурналы. – Тони прислонил к стене безликий бумажный пакет и устало усмехнулся. Он был явно удивлён таким поведением. – В любом случае здесь все взрослые люди…

– Нет, это другое, – смутилась Рене и потянулась было обнять, но тут из рук ловко выхватили увесистый том, и повисла недобрая тишина. Энтони долго и тяжело изучал немного выцветшую обложку, прежде чем небрежно отшвырнул книгу в самый тёмный угол белой гостиной.

– В кабинете лежало много других, более полезных вещей, – холодно произнёс он. – Например, экзаменационный справочник по хирургии.

– Вряд ли мне станет худо от одной монографии профессора. Я думала, мы закрыли вопрос.

Энтони неожиданно замер посреди комнаты, а потом резко обернулся.

– Мне тоже так показалось, когда ты согласилась продолжить резидентуру. Забыла?

Рене отрицательно качнула головой. Нет, конечно же, она помнила, но… Не так просто выкинуть из жизни планы и чаяния, когда всё ещё тешишь себя надеждой вернуться. Тем временем Энтони схватил пакет, бросил его на диван и продолжил:

– Всё, что тебе потребуется из нейрохирургии, ты уже знаешь. Если вдруг мне покажется иначе, я первый об этом скажу. Сейчас необходимо сосредоточиться на ином, потому что второго Рэмтони, или как его там, твоя призрачная лицензия не выдержит. Я доступно объяснил? Увы, но на более пространные разжёвывания сил у меня уже нет.

– Да, – сухо ответила Рене. Шпилька вышла справедливой, но жёсткой. – Ты голоден?

– Поем что-нибудь по дороге, – отозвался Тони. Он опустился в кресло, вытянул длинные ноги и устало прикрыл глаза. Как бы ни прошёл день в больнице, он явно оказался не из самых простых. Неожиданно Ланг пробормотал: – Не обижайся, но я не хочу, чтобы ты столкнулась с чем-нибудь неизвестным, если меня не будет рядом. Порой мы действуем быстрее, чем думаем, а для этого нужен опыт и время. Последнего у нас с тобой почти нет.

– Я не обижаюсь, – прошептала Рене и устроилась на подлокотнике кресла, за что немедленно поплатилась, когда большая рука сгребла в охапку и перетащила на колени.

– Смотрю, ты освоилась, – неожиданно хохотнул Энтони, заметив чистые джинсы.

– Более чем. Даже победила плиту.

– Не знал, что она работает. – Длинный нос на секунду уткнулся в шею, и Рене фыркнула от щекотки. – Одевайся. Надо съездить кое-куда.

В руки ткнулся пакет, который оказался набит вещами. Осторожно достав одну из них, Рене посмотрела на белый джемпер и непонимающе пробормотала:

– Это не моё, ты ошибся… – Она нахмурилась и собралась уже убрать мягкую ткань обратно, но тут по рукам вдруг царапнула этикетка. Рене застыла, неестественно выпрямившись, и посмотрела на спокойного Энтони. – Купил? Но зачем? У меня хватает одежды. Не нужно меня содержать! Это неправильно, так не делают…

Под неподвижным золотым взглядом Рене запнулась на полуслове и замолчала, растерянно заморгав. Ну а Ланг поднял руку, медленно провёл подушечкой пальца по линии шрама и спокойно сказал:

– Я так хочу.

И стало ясно, что возражать сейчас будет не просто бессмысленно, но даже опасно. Слишком тихо прозвучал голос, слишком чётко проговорено каждое слово. Потому Рене неловко слезла с колен, помедлила и молча отправилась переодеваться. И с каждым шагом в голове всё громче звучало давно позабытое«Ich will».

Боже, она лишь надеялась, что это безумные отголоски прошлого, а не ненастоящее. Что Тони просто устал… Что не захотел шариться по всему клубу в поисках свитера! Рене нервным движением сорвала с себя футболку и натянула джемпер прямо на голое тело. Было ли в пакете ещё и бельё она знать не хотела. И не потому, что ею вдруг овладела ненужная скромность, просто где-то внутри заворочался страх.

То, что они едут в Монреаль-Нор, Рене поняла, лишь когда позади осталось здание олимпийского стадиона. Мимо проносились кварталы, пустые дороги и яркие перекрёстки, но чем ближе становился дом, тем сильнее стучало сердце. Рене не знала, отчего так волновалась. Возможно, от слишком резких перемен в жизни. А может потому, что столь желанный итог теперь пугал, ибо радости от решения Энтони не было. Только безумное напряжение и полное неизвестности ожидание. Нет, Рене не обижалась, что никто не спросил её мнения. Она, безусловно, сказала бы «да», но… Что именно «но» объяснений не нашлось ни утром, ни вечером. Сомнения просто сидели внутри и давили… давили, пока Рене вынуждала себя улыбаться в ответ на рассказанные Тони истории. И только когда машина остановилась у расшатанной лестницы, она вдруг поняла, – нет, скорее, почувствовала – как напряжён Ланг. Он выбрался на заснеженную дорожку около дома, помог Рене и огляделся.

– Собери всё необходимое. Остальное я увезу через несколько дней, – проговорил Тони так небрежно, словно речь шла о походе в кино, а не совместном проживании после трёх месяцев знакомства и одной ночи в постели. Ладно, может быть, не одной, но всё же… Рене озадаченно потёрла лоб.

– Энтони, ты уверен?

– А ты нет?

Вопрос поставил в тупик. И, видимо, заметив невольные колебания, Ланг вскинул брови, а Рене отвела взгляд.

Если честно, она понятия не имела, как выбираться из таких ситуаций. Её опыт казался теперь настолько нелепым, что искать в нём ответы и правила поведения было бессмысленно. Глупый секс на день рождения в шестнадцать, трое парней за десять лет и полгода попыток романа с коллегой в Квебеке. Что она могла дать Энтони такого, чего нет у других. Как вообще сможет справиться с грузом чужих забот, когда сама…

– Сомневаешься? – вкрадчиво поинтересовался заинтригованный молчанием Энтони, и она сжала зубы.

Бога ради, Рене! Что за жалкая трусость? Не ты ли ещё вчера рвалась оберегать этого человека, вытаскивать из старых ужасов и доказывать день ото дня, что никогда не оставишь? Так, в чём теперь дело? Вот он! Бери, заботься, окружи тем вниманием, что бьёт у тебя через край. Верь ему так, как умеешь, – вся и без остатка! Чего ты боишься? Чего?.. Рене на секунду прикрыла глаза.

– Нет.

Она стремительно повернулась, взбежала по шатким ступеням и скрылась на лестнице. Где-то позади под тяжестью шагов Тони скрипнули половицы, но Рене уже была наверху. Распахнув дверь, она ворвалась в пустую квартиру и на мгновение застыла, когда на неё вдруг обрушился весь накопленный за эти недели уют. Взгляд заметался по стенам и полкам, наткнулся на мебель, посуду, немытую чашку, а потом упёрся в поникший цветок. О, милая! Рене подбежала к чахлой гербере и ласково погладила зелёные лепестки.

– Эй, не унывай! Я о тебе не забыла, – прошептала она и подхватила тяжёлый горшок. В этот момент хлопнула входная дверь.

– Уже решила, что возьмёшь? – небрежно спросил Тони, и, похоже, будь его воля, всё в этой квартире осталось бы на местах. Он словно не хотел тащить в их новую жизнь отголоски проведённого без него времени.

Рене тряхнула головой и пожурила себя за всякие глупости. Повернувшись, она почти столкнулась с замершим за спиной Лангом, в грудь ему упёрся горшок.

– О, ну конечно. – Тони закатил глаза, однако удивительно осторожно забрал из рук цветок. Почти так же, как недавно касался самой Рене. – Куда ты без своего зелёного монстра.

– Она зачахнет без меня, – совершенно обыденно ответила она, но вдруг заметила, с каким вниманием Ланг уставился на герберу.

– Вот как… – произнёс он непонятно к чему и замолчал.

Не дождавшись хоть каких-нибудь пояснений, Рене пожала плечами, а потом направилась складывать вещи.

Сборы вышли хаотичными, и в сумку без разбора летели учебники и одежда. Энтони хотел было помочь, но один взгляд, и он понял – отступил, как тогда в ванной, и уставился на украшенную акварелями стену. Странный контраст с недавней строптивостью. Словно решатьза Рене давалось Лангу намного прощебез Рене. Конечно, глупо думать, что чьё-то присутствие могло сдержать авторитарную натуру главы хирургии, но, кажется, Рене имела крошечное преимущество перед другими.

А Тони никак не мог оторваться от акварелей. Он внимательно разглядывал каждый рисунок, зачем-то отгибал уголок с датой и всё сильнее поджимал губы. Наконец, когда был изучен последний, Ланг повернулся.

– Это символы стран, верно? Я вижу парагвайский жасмин, кантуту инков, протею… Но ни одного канадского клёна или банальной розы. С чего такой выбор?

Рене опустила голову, а потом со всей силы сжала платье в весёлый горошек.

– Места, где работали родители, – наконец, сказала она и почти заставила себя вернуться к сборам. – Они хирурги в миссиях «Красного Креста». Мама – бывший инфекционист, папа – педиатр.

– Интересно. – Энтони снова повернулся к стене, а Рене взмолилась богам, чтобы на этом вопросы закончились. Однако небеса всегда имели на всё свои планы. – Ты неплохо рисуешь для человека совсем иной профессии. Хорошо подбираешь цвета, ракурс…

– Это не я. Я лишь копировала из справочника изображение, так что в том нет большой заслуги. За меня всё сделал фотограф.

– Сомневаюсь, – задумчиво протянул Ланг. – Почему именно цветы? Впрочем, идиотский вопрос.

Он усмехнулся, покосившись на стоявшую рядом герберу, и Рене постаралась изобразить улыбку в ответ. Однако затем Энтони задал новый вопрос, и внутри что-то заныло:

– Вы часто видитесь? Не помню, чтобы кто-то звонил или приезжал к тебе… Разве что мистер Роше в те дни после аварии. – Энтони говорил легко, но было слышно, насколько ему интересно. Однако последовавшее в ответ молчание вынудило его повернуться. – Рене?

– Пять лет назад, – скороговоркой выпалила она. – На вручении университетских дипломов. А до этого в посольстве, когда получала канадскую визу. И на каком-то школьном празднике, уже не вспомню точно год. У них много работы в проблемных странах…

– И потому собственный сытый ребёнок не нуждается во внимании? Тебе не кажется это странным?

Рене открыла рот, потом закрыла и расстроенно заморгала.

– Нет, всё не так! Сам понимаешь, не на всех пальмах есть сотовые вышки! Когда они месяцами торчат в деревнях, где нет даже банальных удобств…

– Однако почтовая служба работает настолько исправно, что умудряется в срок доставлять поздравления? – закончил за неё Тони и вдруг вытянул из кармана две открытки. – Как забавно выходит. Вот на Рождество, а вот и Новый год. Нашёл их под дверью и, судя по штемпелям, в Лондоне нет проблем с электричеством. Боже, храни Королеву!

Рене стояла и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Нет, дело вовсе не в том, что она вдруг ощутила себя брошенной. С чего бы, после всех этих лет? Просто слова Тони оказались слишком прямыми, отчего горло сжалось, а руки сами упали вдоль тела.

– Зачем ты так? – прошептала она, и Ланг невольно вздрогнул. Он посмотрел в глаза Рене, а потом в один шаг оказался рядом, чтобы стиснуть в объятиях.

– Я не хотел, – пробормотал Энтони, коснувшись поцелуем взлохмаченной макушки.

– Тогда почему? Я… я не прячусь от правды, но признать её окончательно – это поставить точку. Не думаю, что готова.

– Вот поэтому, – раздался над головой вздох. – Я не понимаю, как ты можешь их всех прощать. Я не понимаю тебя, твоей мотивации и порой абсурдной доброты. Ты давно должна была повзрослеть и избавиться от подобной наивности, но почему-то всё ещё веришь в розовых пони, что бегут по радуге справедливости.

– Неправда, – проворчала Рене. И услышала, как в грудной клетке Тони перекатился смешок.

– Разве? – он замолчал, пока вырисовывал на белом свитере круги да спирали, потом на секунду обнял крепче и отпустил. – Ты закончила?

Рене кивнула, бросила взгляд на оставленный старый будильник, зачем-то поправила сидевшего на диване бобра и хотела уже подхватить огромную сумку, но Энтони успел первым. Вручив герберу, он взялся за потёртые ручки.

– Что насчёт аренды? – Ланг кивнул в сторону развороченной комнаты.

– В декабре заплатила на полгода вперёд, – вздохнула Рене. – Так что первое время, боюсь, не смогу возместить тебе траты…

Она резко осеклась, когда с настойчивой просьбой замолчать рта коснулась мужская ладонь. Энтони недовольно нахмурился и покачал головой.

– Бога ради! Избавь меня от этой эмансипированной чуши. Прямо сейчас она неуместна.

– Но так не принято!

Вздёрнутая в картинном недоумении бровь дала понять, что Энтони в целом плевать на социальные правила. Кто бы мог сомневаться, что он уже всё решил. Верно? Однако где-то внутри снова шевельнулось неловкое напряжение. Рене рада была бы его не заметить, но… Но то никак не хотело исчезать.

– Забирай цветок, – коротко бросил Энтони и направился к выходу. – За остальным вернёмся позже.

И закрывая за собой дверь, Рене знала, что он солгал.

***

За следующий месяц Рене ни разу и не навестила свою квартиру. Любая её просьба или намёк неизменно натыкались на небрежное «потом», которое так никогда и не наступало. И неважно, нужен ли был учебник, тетрадь, а может, что-то ещё, Ланг немедленно находил замену или точную копию. Изо дня в день Рене просыпалась под звук другого будильника в серой комнате Хабитата, спускалась по белым лестницам и садилась в чёрную, точно сажа, машину, чтобы отправиться на работу. У неё были ключи, она знала соседей, улыбалась охране, украшала комнаты сухоцветами, акварелями и милыми мелочами, но ощущения дома не приходило. Лишённые малейшего оттенка стены были бездушны, и между ними Рене блуждала, потерявшись в собственных мыслях. А в тех было гулко и холодно. Даже гербера чувствовала себя неуютно. Она ёжилась на солнечном подоконнике, поджимала листья, стоило Энтони подойти к ней чуть ближе, и сбрасывала бутоны. Рене хмурилась, подолгу разговаривала с упрямым цветком, но всё было без толку.

Рене не понимала, как это произошло. Всё началось незаметно. Утро сменялось вечером, работа шла за работой, операции, семинары, задачки от Тони. Дел в послеснежные дни всегда находилось так много, что, казалось, всё лишнее и непонятное давно должно раствориться в суматохе нового года. Однако затаившееся с первого январского вечера чувство тревоги раковой клеткой врезалось в самое сердце. Рене почти физически ощущала, как его метастазы множились в головном мозге, сжимали предчувствием лёгкие, разносили по венам отравленный след, пока она отчаянно пыталась разобраться. Что-то происходило. Рене улыбалась, смеялась, украдкой ловила поцелуи от Энтони и целовала сама, однако, оставшись наедине, словно гасла. Нечто в ней или где-то поблизости давило так сильно, что не было сил даже вздохнуть. Какое-то время казалось, дело в новизне отношений, или в надсмотрщике из Квебека, что следовал за Рене по пятам. Но с каждым днём она верила в это всё меньше.

Ну а Тони будто не замечал этой совсем не маленькой странности. Он жил в собственном мире, где каждый день рядом с Рене казался распланированным на годы вперёд. Сегодня у них была домашняя пицца, завтра – прогулка, а через неделю он отвезет её куда-нибудь в горы или на озеро, а может, на богом проклятые водопады. Рене не знала. Она плыла по течению и никак не могла пристать к берегу. Да, они вместе боролись с мигренями. Рене могла часами сидеть позади на коленях и массировать уставшую голову, но всё равно знала, что Энтони украдкой глотает таблетки. В тот день, когда она их нашла, то оказалась в полной растерянности. Но два разговора закончились отвратительной ссорой, и Рене вернулась к тому, что умела лучше всего – любить и верить. Она не знала иного лекарства.

К своему стыду, Рене с каждым днём всё больше осознавала, что, кажется, окончательно потерялась в свалившихся на разум эмоциях. Их было неправильно много, словно она каким-то неведомым образом чувствовала за двоих, и это раздирало её на тысячу маленьких Рене Роше. Одна для учёбы, другая для пациентов, немного для Роузи, ещё меньше для доктора Фюрста, капелька для отчётов надсмотрщику, крошки для доктора Энгтан, для Хелен и, конечно же, одна большая Рене для самого Энтони. Лучший кусочек. При том, что он сам был на завтрак, на обед и на ужин, в операционной и ночью в постели. И если раньше Рене всё отдала бы за это, то теперь с каждым днём находиться с ним рядом становилось лишь тяжелей. Она теряла себя, растворялась в его грузной личности, но до дрожи боялась это признать. Проще было закрыть на это глаза и сказать:«Ты сама об этом мечтала!»

В один из таких вечеров размышлений, когда календарь перевернул вторую страницу и провозгласил долгожданный февраль, Рене сидела в пустой ординаторской и заполняла форму на сайте. Тони собирался ехать на конференцию, однако мысли были совсем о другом. А потому, стоило рядом громыхнуть нарочито небрежно поставленному стулу, Рене вздрогнула и едва не сбила локтем картонный стаканчик. Забавно, почти как в первый день: невесёлые мысли о Тони, кофе и… Алан Фюрст.

– Добрый день, доктор Роше, – нарочито весело поздоровался главный анестезиолог.

– Вы меня напугали. Не ожидала, что операция так рано закончится.

– Рано? – Фюрст взглянул на большой циферблат около входа. – Три часа, Рене. Дольше обычного.

– Я… – Она замялась. Да впрочем, что тут сказать. Не изливать же свои подростковые глупости первой встречной доброй душе? Хотя доктор Фюрст мог бы дать ценный совет, не будь всё так запутанно и скандально. Так что она просто вздохнула: – Значит, я заработалась.

– Или задумалась? – Алан подцепил одну из бумаг, что были разбросаны по столу. – Собираетесь в Торонто? Хорошая конференция. Это выступление неплохо зачтётся тебе в итоговых баллах.

– Да, доктор Ланг мне про это сказал…

– Ах, Энтони. Он, кстати, тебя искал. Но я отправил его в кафетерий. Сказал, что ты там.

Рене недоумённо уставилась на анестезиолога, а потом недоверчиво усмехнулась. Вроде, серьёзный человек, а такие дурацкие шутки. Но доктор Фюрст не улыбнулся, и от этого Рене нервно стиснула руки.

– Хочу с тобой поговорить, пока его нет.

– О чём?

– Как давно ты спишь с Лангом?

О боже! Сердце тяжело забилось в груди, отсчитывая секунды до паники. За прошедший месяц они ни разу не обсуждали с Тони правильность их отношений. Несколько раз Рене порывалась начать разговор, но тот увязал на первых же двух предложениях. Так что со временем она перестала спрашивать, а приняла как естественное продолжение. Так хотел Ланг.

– Вы спрашиваете, как друг, или глава резидентуры?

– Во втором случае я бы обратился к твоему наставнику, а потом решал вопрос через больничную комиссию по этике. – Фюрст вздохнул и вернул листок на место. – Я пришёл к тебе как друг, Рене. Причём, больше твой, нежели Энтони.

– Зачем? Вам Роузи рассказала?

– Так скажем, она попросила меня поговорить.

Следовало отдать Фюрсту должное, он смутился. Рене коротко усмехнулась.

– Тогда вам известно, что мы не просто спим. Мы живём вместе.

– В том и проблема. – Алан нервно облизал бледные губы. – Вы не живёте вместе. Вы живёте так, как хочет Энтони…

– Неправда!

– Рене! – повысил голос Фюрст. – Я знаю Ланга уже пять с лишним лет. Видел всех его женщин. И каждый раз ему было плевать! Но сейчас всё иначе. Вы оба меняетесь. Возможно, это не так заметно для вас, но очевидно для тех, кто смотрит со стороны. И я слишком хорошо знаком с Тони, чтобы увидеть, как вас растаскивает по разные стороны. Вы идёте вперёд, но не туда.

– Не знала, что у вас есть диплом семейного психолога.

– Ты же сама это чувствуешь, – вдруг тихо сказал Алан. – Не отрицай. Роузи видит, как ты тускнеешь. Она…

– Хватит! – отрезала Рене. Не думать! Нет-нет-нет! – Я рада, что вы двое наконец-то признали тягу друг к другу, но данный факт не делает вас экспертами по межличностным отношениям…

Рене хотела сказать что-то ещё, но в этот момент экран монитора вспыхнул. И только увидев подсвеченный заголовок нового оповещения, она почувствовала, как задрожали вцепившиеся в твёрдый стол руки.

– Матерь божья… – ошарашенно выдохнул Фюрст, глядя в экран на письмо. Он помолчал, а потом повернулся к замершей Рене и улыбнулся с такой тоской, что захотелось выть. – Он тебя не отпустит…

– Что… что мне делать?

– Я не знаю. Вот теперь я действительно не знаю…

Рене снова уставилась на экран, а потом с силой прикусила указательный палец. До крови. До дикой боли, которая прогнала бы галлюцинацию, но ничего не изменилось. Чёрные буквы на белом фоне по-прежнему радостно информировали, что уважаемую мадмуазель Рене Роше приглашали на собеседование в нейрохирургическое отделение больницы Оттавы.

Глава 6

Рене тоскливо смотрела в окошко электронного письма.Раз-два, раз-два мигал бездушный курсор, для которого не существовало ни проблем, ни выбора. Раз-два, раз-два. К сожалению, этого нельзя было сказать о Рене, которая вот уже три четверти часа пялилась на экран и не могла найти в себе смелость либо наконец его выключить, либо написать нужный ответ. Сомнения накрывали с головой, потому что она просто не знала, какой ответ ей действительнонужен.

Господи, сколько это тянулось? Наверное, больше недели. С того самого разговора с доктором Фюрстом, а она так ничего и не решила. Неделя сомнений. Неделя выбора и полнейшей несостоятельности как специалиста, личности и любящей женщины. Глухой тупик, откуда Рене не видела выхода.

Она потёрла лицо и снова уставилась на настырный курсор.Раз-два, раз-два. Страшно сказать, но Тони до сих пор ни о чём не догадывался. Он не знал о письме, и Рене не понимала, отчего сразу не решилась ему рассказать. Быть может, дело было в словах доктора Фюрста, а может, в собственных страхах. Но решение промолчать стало ошибкой, потому что следующим утром Рене не нашла духу, а через неделю открыть рот стало попросту невозможно. Она трусила. В голове кружили воспоминания о десятке очень печальных ссор и об улетевшем в стену учебнике с именем профессора Хэмилтона. В доме вообще не осталось ни одного напоминания об их нейрохирургическом прошлом. Ни книги, ни журнала, ни завалившегося между газетами простого буклета. Даже на разговорах лежало табу. Казалось, Энтони бесился от одного лишь воспоминания, а Рене… Рене всегда ненавидела ссоры.

Трижды она едва не ответила в Оттаву категоричное «нет», но всё-таки не решилась. Она искала в сердце ростки бесполезной надежды. Энтони не стал бы ей запрещать! Верно? Глупости! Конечно же, нет. Он должен принять её выбор! Ему же прекрасно известно, как долго Рене об этом мечтала, как бредила, как шла годами, как расстраивалась, как старалась вопреки его же приказам тренироваться на тех же мышах, как… На этом она обычно терялась, потому что боялась признаться даже себе, что он действительно не отпустит. Да, со стороны их отношения наверняка казались похожи на сказку. Боже! Они должны были ею стать! Но отчего-то так и не стали…

Нет, Рене действительно была искренне влюблена в Энтони Ланга. Видит бог, она отдавала ему всю себя и, видимо, потому, слишком поздно заметила ощущение пустоты. Словно каждая их эмоция вдруг стала стеклянным игрушечным шаром, внутри которого воздух. Вроде, красиво, а разобьёшь – ничего не останется. Похоже, они и правда где-то ошиблись. Оба.

– Ты тускнеешь, – сказал в тот раз доктор Фюрст, но было уже слишком поздно…

Кошмары вернулись. Сначала смутные, непонятные. В них Рене ночь напролёт ходила по тёмному больничному коридору и отчего-то никак не могла открыть глаз. Веки будто слипались, вызывая острое чувство беспомощности. Руки незряче шарили по гладким стенам, натыкались на чьи-то образы и дёргали ручки закрытых дверей в поисках шанса для бегства… Но выхода не было. Совсем. И от осознания этой пугающей мысли с истерично заходившимся сердцем она просыпалась.

Однако неделю назад коридоры сменились палатой, куда Рене теперь приходила в своих страшных снах. Снова сквозь приоткрытые веки она смотрела на зелёные стены, каких отродясь не было в их больнице, видела старую аппаратуру и распростёртое на столе тело. Оно было слишком знакомо обтянуто кожей, такой светлой, будто Луна обрела плоть человека с синими руслами вен – такими родными, выученными поцелуями. Но потом взгляд падал чуть ниже, на грубый шов после вскрытия, и становилось особенно страшно. В этот момент Рене ощущала запах смерти и холод кожи, слышала треск мёртвой плоти. И… просыпалась от боли в раскалённом докрасна шраме. Она пялилась в темноту, пока лицо сводило от судороги, но видела не полутёмную комнату или лившийся в окна рассвет, а только страшную линию от пупка до середины гортани… А ещё руки. Эти перетянутые красными лентами кисти, где вместо пальцев виднелось засохшее блюдо из мяса, костей и лоскутов кожи. Рене казалось, что её вырвет. Не потому, насколько чудовищно было зрелище, в конце концов, она встречала и не такое. Её мутило от страха, что когда-нибудь вместо сна она увидит реального Тони.

Рене понимала, что должна рассказать, если не про письмо, то хотя бы поговорить о кошмарах. Ведь Тони подозревал. Она читала это в глазах, когда смотрела на него поверх маски, видела в резких движениях, чувствовала всем своим телом, но… Но не могла. Рене мялась за чашкой кофе и не понимала, как можно об этом сказать. Как объяснить то, что не объяснимо? Улыбнуться и проговорить:«Любимый, я каждую ночь вижу твоё мёртвое тело»? А может:«Счастье моё, я вскрыла тебя своими руками. Смотрела на твои разбитые руки, на дыру в животе. Как у Рэмтони. Помнишь его? Ты был так красив и так мёртв. А мне теперь страшно…»Это глупо, но что-то останавливало Рене в самый последний миг, стоило открыть рот. Последний месяц научил её быть осторожной в общении с Тони и не провоцировать новых ссор. И этим, похоже, она загнала себя в абсолютный тупик, и не нашлось никого, кто помог бы ей выбраться.

Медленно выдохнув, Рене потёрла теперь бесконечно саднивший шрам и устало взглянула на большие часы, что висели на стене ординаторской. После дежурства очень хотелось домой, что-нибудь съесть и наконец лечь уже спать, но надо было дождаться окончания очередного внепланового совещания. Энтони мягко, хоть и настойчиво попросил, а она не смогла отказать. Ей ведь не сложно, а радость в груди при виде мгновенно стихавшего в янтарных глазах усталого раздражения казалась лучшей наградой в конце каждого дня. Казалась… По крайней мере, Рене очень хотелось продолжать в это верить.

Она уставилась на замурованный в прозрачной смоле брелока лёгкий цветок и натянуто улыбнулась. Как символично. Идеально подходит под её унылые мысли… Неожиданно Рене вскинула голову и со всей силы стиснула зубы. О, ну право. Пора перестать раскисать. Она же не школьница с просроченным сочинением, чтобы бегать от Тони! Ей просто нужно было хорошенько подумать. Да. Решено! Это случится сегодня. Она всё расскажет и попробует объяснить, почему ей так важно исполнить мечту.

Рене стремительно поднялась, собрала со стола бумаги и выключила тусклую лампу. Подхватив куртку, она вышла в ярко освещённый коридор, где тут же столкнулась с сердитой Роузи.

– Ах-ха! Вот ты где.

– Довольно оптимистично искать меня в отделении через два часа после окончания смены, – пробормотала Рене.

– Ланг здесь, значит, и ты где-то поблизости. Вы же у нас, как Чип и Дейл – не расстаётесь ни на минуту и постоянно спешите кому-то на помощь. – Роузи скрестила за спиной руки, а потом бодро зашагала рядом.

– Смотрю, ты до сих пор общаешься с Энн.

Желания реагировать на набившие оскомину шутки не было, как, впрочем, и намерения продолжать бессмысленный разговор.

– Да. Она, кстати, недавно приезжала в Монреаль. На встречу с тем самым татуировщиком. Ты знала?

– Что? Нет, я не… – Рене вдруг остановилась и ошарашенно посмотрела на маленькую медсестру. – А давно они…

– Вместе? Так с того самого утра, когда я обнаружила себя на кровати Ала в обнимку с его оранжевым тазиком. Парень звонил ей всё утро, пока мы дружно валялись в отключке, а потом приехал в клинику. Знаешь, спасибо твоему жуку-трупоеду, что не отправил меня туда же. Блевать в улыбающийся тебе пончик – бесценно!

Хохот Роузи пролетел по коридору, чтобы замолкнуть где-то у поста медсестёр. Рене нервно нахмурилась. Вот как… Надо же! Оказывается, где-то за пределами собственных передряг течёт жизнь, живут люди, и у них тоже случается что-то хорошее. Рене неловко переступила с ноги на ногу, а потом облизнула пересохшие губы.

– Я за них рада, – пробормотала она и почему-то отвела взгляд.

– Заметно.

– Нет, правда, я очень счастлива, что Энн наконец-то… – торопливо попробовала оправдаться Рене, но стихла под насмешливым цоканьем подруги.

– Никто и не сомневается. Просто это так на тебя не похоже. Раньше именно ты рассказала бы мне эту новость, а не наоборот, – протянула Роузи, а затем демонстративно доверчиво взяла под руку и зашагала по коридору. – Не хочешь сходить сегодня в бар? Сыграем в бильярд. И чёрную гадюку с собой прихвати. Он, оказывается, бывает забавным, когда не давится собственным ядом.

– Я… я не могу. – Рене мягко высвободилась из хватки и потёрла шрам на лице.

– М? Отчего же? Какие-то планы?

Кажется, Роузи куда-то клонила, но понимать не хотелось.

– Нет, просто…

– Да что с тобой случилось? Рене, ты скрываешься ото всех. Живёшь в кабинете, точно Рапунцель в башне, и кажешь нос только в операционные да семинары. Ради бога! Он тебя к батарее там привязал, что ли? Взял в хирургическое рабство? Или проводит запрещённые опыты? Даже Хелен в недоумении от того, что там у вас происходит.

– Это не её дело. Мы не нарушаем законов.

– Да к чёрту эти законы, если от вас на операциях шарахается даже спящий пациент с перебитыми ногами, – свистящим шёпотом выплюнула Роузи. А Рене с трудом подавила неуместную улыбку. Это было бы смешно, не окажись правдой.

Она могла не рассказывать Энтони своих тайн, но только слепой не заметил бы, как при входе в операционную у неё тряслись руки. А уж Тони видел это со всей полнотой своего чутья. Но он молчал. Молчал, словно боялся спросить и оттого злился на всех: на себя, на неё, на собственное бессилие. Рене захлёбывалась в его эмоциях и никак не могла сосредоточиться на работе. Лишь за сегодня она трижды чуть не ошиблась.

– Небольшие трудности. Со всеми бывает.

Роузи вопросительно вскинула брови, а затем резко фыркнула.

– Со всеми? Что ты несёшь? Да он же едва не молился на твои «вишенки», пока ты валялась в нейрохирургии после аварии. Что между вами случилось? Алан, конечно, боялся, что Ланг отреагирует бурно, но…

– А дело не в нём, – скупо проговорила Рене и отвернулась. – Проблема во мне.

На несколько секунд воцарилось молчание, покуда Роузи растерянно изучала подругу, а потом медсестра ошарашенно выругалась.

– Господи, только не говори, что не сказала ему! – сдавленно прошептала она. – Рене… Рене! Так нельзя! Ты вообще…

Роузи окончательно задохнулась в своём возмущении и замолчала, ну а Рене продолжила изучать противоположную стену.

– Мне нужно было время подумать.

– И как? – неожиданно саркастично откликнулась Роузи. – Успешно? Взвесила все переменные? Просчитала вероятности? Расписала планы? Эй, подруга. Всё это здорово, но ты, похоже, забыла учесть главное неизвестное. А оно, между прочим, заслужило хотя бы узнать, что с тобой происходит. Не находишь?

– Ничего со мной не происходит! – зло воскликнула Рене и уставилась в глаза Роузи, но та лишь скептично вскинула левую бровь. Желание всё отрицать мгновенно сдулось, так что, устало потерев лоб, Рене пробормотала: – Я не знаю… Мне кажется, я не справляюсь. Откусила слишком много и не могу вытянуть этот с виду драгоценный камень, который с каждым днём всё больше похож на булыжник… Меня что-то гнетёт. Уже месяц я не нахожу себе места, словно вот-вот что-то случится. Я жду этого, хотя… Господи, Роузи! Это будто бы не моё!

– Сколько поэзии, чтобы сказать простую вещь – ты разлюбила.

– Нет! – Рене в ужасе шарахнулась прочь. Услышать эти слова было сродни богохульству. Только не она! – Не смей говорить об этом, даже не думай!

– Тогда разлюбил он.

– Я бы почувствовала, – прошептала она, хотя на душе вдруг стало погано. Тони ни разу не говорил, но…

– В чём тогда дело?

– Мне страшно, – тихо ответила Рене. – Я сама не понимаю, чего боюсь, но тревога не проходит ни днём, ни ночью. Она меня окружает, сжимает изнутри и снаружи, будто меня ею душат. Уже неделю мне снятся кошмары, о которых боюсь даже думать…

– Что ты видишь? – едва слышно перебила озадаченная Роузи.

– Не спрашивай. Слова слишком материальны…

– Какой бред! – фыркнула подруга, но осеклась, когда напротив неё оказалось бледное лицо Рене.

– Думаешь? Тогда объясни мне, почему мы до последнего не лишаем пациентов надежды на чудо, даже если всё плохо? Не потому ли, что знаём, – это работает! Они начинают бороться, верят в выздоровление… Наш мозг удивителен, Роузи. Для кого-то это действительно похоже на волшебство, но я вижу за мыслью набор ответов иммунной системы. Вся наша боль, все наши решения, действия и желания рождаются в мозгу. А слова врача весят слишком много, чтобы не оставить внутри у нас след. Поэтому я боюсь… Я вижу Тони и боюсь, что, озвучив свои ужасы, запущу обратный отсчёт в его голове. Он решит, что так всё задумано и станет ждать. Будет приближать этот исход. Я знаю…

– Ладно. Допустим. – Роузи нахмурилась. – Тебе здесь виднее. Твой упырь действительно тот ещё сорвиголова. Но Рене… Оттава ждёт ответа. И Лангу нужно об этом узнать. В конце концов, что может пойти не так? Ну, покричит, разобьёт ещё парочку дефибрилляторов, поиграет в дартс скальпелями…

– Я не могу, Роузи. Иногда достаточно просто ощущения неправильности, чтобы понять – есть проблема.

– У тебя их уже целая куча!

– И не поспоришь, – прошептала Рене, а потом натянуто улыбнулась. – Как можно выбрать между мечтой и мечтой? Между любовью и любовью? Это тупик.

– Возможно, он такой лишь в твоей голове? – с совершенно неуместным смешком вдруг спросила Роузи. Она шагнула вперёд, вновь взяла Рене под руку и медленно направилась по коридору. – Знаешь, у людей есть восхитительный дар общаться словами. Представляешь? Время и эволюция создали нам речевой аппарат, пригодный для разговоров. Причём, обоюдных. Тебе нужно поговорить со своим тёмным властелином скальпелей и зажимов.

– А вдруг он откажет?

– Для этого вам и даны рты. Кстати… так ты действительно хочешь принять их предложение?

Тяжёлый вздох немедленно растворился в кондиционируемом воздухе. Конечно, она хотела. Роузи хмыкнула.

– Думаю, лучше начать издалека, потому что твой Хищник сначала разворотит весь отдел резидентуры вместе с моим Алом и только потом…

Что именно, по мнению Роузи, мог сделать в бешенстве Энтони, так и осталось невыясненным, ибо в этот момент пустой коридор сотрясся от дикого вопля:

– Р-Е-Н-Е! РЕ-Е-Н-Е-Е-Е!

– Хулахуп знает, что твоё дежурство закончилось?

– Да, – вздохнула Рене. – Но Тони взял его к себе после перевода Дюссо в клинику, так что…

– Боже, да он святой! – без капли сарказма вздохнула Роузи и покачала головой. Она собралась добавить что-то ещё, но раздавшийся из динамиков голос и дикий крик заполнили каждую молекулу воздуха.

– РЕ-Е-Н-Е-Е! ВЕРТОЛЁТ!

–Доктор Ланг. Доктор Роше. Код синий. Первый этаж. Первый коридор. Комната один-десять. Доктор Ланг. Доктор Роше. Код синий. Первый этаж. Первый коридор…

Противный голос робота оповещения резал уши, и Рене невольно поморщилась.

– Ты идёшь? – удивлённая её необычной медлительностью Роузи повернулась и уставилась на замершую подругу.

– Да. Конечно…

На самом деле, бежать никуда не хотелось. Кошмары будто бы стёрли любое желание заходить в операционную и браться за инструмент, но долг и работа никуда не исчезли. Так что ярко-жёлтые «вишенки» пересчитали ступени и принесли хозяйку к автомату с чистой одеждой. Рене не запомнила, как переоделась. Очнулась она только в помывочной рядом с очень сосредоточенным Тони, который старательно тёр щёткой предплечья.

Ну а в операционной всё было, как и всегда: ровно дышала за распростёртого на столе пациента аппаратура, резко, но бодро пищал кардиомонитор, гремели столы с инструментами, слышались негромкие приказы сосредоточенной Хелен… Операционная сестра никогда не уходила с работы раньше своего хирурга.

Тем временем один из дежурных студентов что-то рассчитывал на белой доске, и Рене вгляделась в скачущий почерк и с удивлением узнала там параметры гематокрита. Предстояло отключение сердца? Но… Она растерянно оглянулась и увидела, как около дальней стены возился с громоздкой машиной перфузиолог. Он тихо переговаривался с доктором Фюрстом и двумя ассистентами из кардиологии, которые что-то объясняли недовольному «надсмотрщику» из Квебека. Странно…

Рене хотела было спросить, что происходит, но тут перед ней показалось полотно хирургического халата, куда она привычно нырнула, а потом чуть раздражающе скрипнул латекс перчаток. В следующий миг с пафосным грохотом в зал ворвался Энтони Ланг.

– Тетрада Фалло. Оксигенация чуть больше шестидесяти, – коротко бросил он без предисловий и резко вдел руки в халат. – Пациента уже охладили, так что вскрывай грудину и подключай к кровообращению. Даю тебе на эту манипуляцию двадцать минут, дальше нам придётся откланяться. Противные кардиологи уже скребутся за дверью.

Рене бросила растерянный взгляд в мутное окошко, за которым и правда теперь шевелились фигуры, а потом нахмурилась. На самом деле, в том, что им доверили начать операцию, не было ничего необычного. Рене надо было учиться, а крупнейшая больница Монреаля считалась в этом одной из лучших. Однако, перехватив злобный взгляд Хелен, Рене закусила под маской губу. Ясно. Все знали, что Ланг работает только со своей любимой командой, но теперь эта причуда обернулась жестоким условием. Потому что, когда Рене закончит свою часть работы, она просто уйдёт, а вот все остальные…

Взгляд снова упал на лицо осунувшегося доктор Фюрста, потом на покрасневшие глаза операционной сестры. В душе зашевелилось острое чувство несправедливости и удивления. Тони не мог быть настолько ублюдком, чтобы заставить их отстоять ещё три часа после двух суток дежурства! Ведь была же бригада у кардиологов, которой можно было воспользоваться. Но… Раздался особо громкий лязг аппарата для искусственного кровообращения, зашуршали заправляемые блоки, и Рене словно толкнули. Она неохотно шагнула вперёд, и услышала рядом с собой холодный голос Тони:

– Тебе надо учиться. И если для этого им придётся работать сверх смены, значит, так тому и быть. Поэтому: три, шесть, двенадцать часов… Неважно! Они будут здесь столько, сколько потребуется. Это работа, а не клуб школьниц по интересам. – Он повернулся к доске, видимо, проверяя расчёты вверенного студента, и чуть прищурился. – К столу. Живо.

И Рене ничего не оставалось, как занять положенное место возле распростёртого на столе пациента.

В манипуляции, которую ей предстояло сделать, не было ничего сложного. За полгода работы Рене сталкивалась с гораздо более тонкими операциями, но на предварительно охлаждённой коже пальцы отчего-то немедленно онемели, а предложенный Хелен скальпель показался слишком тяжёлым. Он тянул к земле и не давал держать руки на положенной высоте, вынуждая напрягать плечи. А потом Рене словно парализовало. Она двигалась рвано, едва ли не грубо, когда молча резала слой за слоем. В командах не было смысла. Здесь все знали свою работу и следили за каждым жестом, чтобы не пропустить нужный момент. А потому окрик Ланга прозвучал едва ли не раньше, чем случилась ошибка.

– Внимательнее!

Инструмент в руках дрогнул, надрез стал чуть больше положенного, а в следующий миг в глаза ударила первая вспышка. Веки на секунду закрылись, и Рене будто нырнула в другую реальность. Исчезли люди, стих шум вентиляции и звуки аппаратуры, – пропало всё, словно скомкавшись. Осталось только жужжание пилы и собственное хаотичное дыхание, что с грохотом взрывалось в ушах. Мир надломился. Он щёлкнул кадром, затем через секунду другим. И с треском лопнувшего под острым лезвием тела грудины в лицо полетели осколки вместе с брызгами крови, дробью застучав о защитный экран.

Но Рене не видела этого. Перед ней была совсем иная картина – другое такое же мертвенно холодное тело, другой зал и другое операционное поле. И руки не дрогнули, когда рядом с третьим ребром, Рене вдруг увидела знакомый треугольник из родинок. Она уже это делала, верно? Вскрывала от пупка до гортани, чтобы…

Реальность снова вспыхнула бестеневой лампой, и в уши ворвался разъярённый крик:

– Хватит. Я сказал хва… Какого ты творишь! От стола! Пошла вон от стола!

Кто-то резко выдернул из пальцев инструмент, перед ничего невидящим взглядом показались злые глаза Энтони, а в следующий миг Рене оттолкнули. Лишь чудом она не налетела на стол с инструментами и стойку с наркозом, споткнувшись о пустое кресло анестезиолога. Фюрст был сейчас где-то там с пациентом и нервно пищавшими мониторами.

Перемазанными в крови перчатками Рене схватилась за светло-серый бокс с аппаратурой, оттолкнулась и в два шага добралась до пустого кусочка стены между шкафами с одноразовыми инструментами. Рене не понимала, что творилось вокруг. Перед глазами по-прежнему стояли дурацкие родинки, хотя ни тела, ни даже стола рядом не было. Она попыталась сморгнуть, а потом инстинктивно потянулась протереть глаза, но грязной рукой наткнулась на защитный экран, и реальность окрасилась розовым. Рене недоумённо уставилась себе на ладони и только тогда начала медленно понимать, что же произошло.

Думать до ужаса не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как побыстрее убраться отсюда и сдохнуть. Благо, в больнице всегда найдётся, чем вскрыть себе вены или на чём повеситься – для знающего человека простая задачка. Элементарная. Хоть иди и прямо сейчас… Рене застыла, а потом похолодела, когда вдруг осознала, что и правда готова идти… готова занести руку или намотать инфузионную систему на шею. Легко. Ни грамма сопротивления. И именно простота, с которой её мозг принял факт собственной смерти, вынудил едва ли не закричать от нахлынувшего ужаса. Она же не такая! Она никогда!

Рене упёрлась рукой в стену, а затем медленно двинулась в сторону выхода из операционного зала. К чёрту. Надо убраться отсюда, пока она окончательно не сошла с ума. Наверное, это усталость… Господи! Она только что едва не разрезала пополам человека!

Под маской воздуха отчаянно не хватало, так что руки сами потянулись, чтобы сдёрнуть мешавшую ткань и вновь наткнулись на грязный защитный экран. С грохотом тот полетел в угол помывочной, и Рене огляделась. Второй бригады здесь уже не было, значит, они в операционной и воочию видели, как их пациента едва не убила девчонка. Хотелось закричать, но вместо этого Рене со всхлипом дёрнула на спине завязки халата, нервно стащила его, запутавшись в широких манжетах, а потом просто рухнула на пол около одной из металлических раковин. Голова больно стукнулась о стену, и Рене закрыла глаза. Она ни о чём не думала, только молча ждала конца и возмездия. И то, конечно, не заставило себя ждать.

– Вставай!

Пальцы Ланга больно впились в предплечье и дёрнули вверх. Рене послушно, даже не поморщившись, вскарабкалась на ноги, но посмотреть в глаза Энтони не решилась.

– Объяснись.

Разумеется. Первое правило любого наставника – выслушать версию произошедшего от подопечного. То, что не увидишь глазами, не ощутишь руками, не услышишь ушами. Его эмоции, что повлекли за собой цепочку событий. Но Рене сказать было нечего.

– Доктор Роше. – Кажется, Тони терял терпение. – Потрудитесь открыть рот и сказать, какого хрена вы решили вспороть парочку лишних рёбер!

– Я не знаю.

Последовала вызванная ответом пауза, пока Энтони, видимо, осознавал три простейших слова, а потом едва слышный и полный бешенства вопрос:

– Что?

– Я не знаю, – стиснув кулаки, повторила Рене.

– Громче. Мне кажется, я не расслышал, – едва ли не по слогам выплюнул Ланг, и она сорвалась.

– Я не знаю! Понятия не имею! У меня нет ни одного объяснения…

Рене прервалась, когда рука, уже без перчатки, впилась в предплечье, а потом тело почти швырнуло о стену.

– Но тебе придётся его найти, представляешь? – процедил Тони, заглядывая в испуганные глаза. – Потому что иначе нас с тобой ждёт не одно весёленькое разбирательство! Ты этого хочешь?

Его голос со звоном отразился от кафельных стен и скрылся за дверью операционной. Рене же стояла зажмурившись и боялась вздохнуть, пока где-то над ухом хрипло дышал Энтони.

– Мне нечего тебе сказать, – наконец прошептала она.

– Да дьявол… дьявол! Ты издеваешься надо мной? – Что-то с грохотом полетело в металлическую раковину, и Рене испуганно распахнула глаза. – Считаешь, я тупой или слепой?

– Нет…

– Тогда почему смеешь меня обманывать?!

Энтони машинально запустил руку в волосы, отчего хирургический колпак свалился на пол. Рене смотрела на побледневшие губы, а те разомкнулись и чётко произнесли:

– Три операции – три ошибки. Как и вчера, два дня назад и в начале недели. По всем правилам я должен тебя отстранить и поставить под вопрос пребывание в резидентуре. Понимаешь? Ты стала недопустимо рассеянна…

– Я понимаю. И мне жаль, что я не оправдываю твоих надежд, – едва слышно произнесла Рене, а сама чуть не разревелась от отчаяния. Энтони был вправе выгнать прочь, но вместо этого последовала тишина, а потом её почти не снесло волной раздражения.

– Надежды? Господи, что ты несёшь! – Он подлетел и неожиданно задрал Рене голову, ухватив за маленький подбородок. И их взгляды наконец встретились. – Просто скажи это, давай. Я знаю, что вертится у тебя на языке последние несколько минут. Так не трусь и признайся.

Рене дёрнулась, чтобы освободиться от хватки, открыла рот, закрыла, а потом словно сдалась. Чуть сгорбившись, она отступила и отвернулась.

– Я не могу больше так работать. Не хочу…

– И?

– И ничего.

Повисла пауза. Рене знала, что Тони её не понимал, но от разъярённого взгляда, которым он сверлил спину, к горлу подкатила тошнота.

– Хорошо. Вернёмся к началу. «Так» это как? Речь про больницу, отделение или меня?

Рене не ответила, и Ланг истолковал это по-своему.

– Восхитительно, – процедил он. – И скольких людей ты хотела угробить, прежде чем разобралась бы? Я понимаю, конечно, что твоей воздушной натуре периодически нужны всякие драмы или трагедии. Надо же как-то поддерживать эмоции, заполнять свободное время или пустую голову. Ну так пойди и поплачься кому-нибудь, обсуди с подружкой Фюрста мою ублюдочность или ещё что-нибудь, но избавь меня от своих глупостей. А когда закончишь, позвони. Я заберу тебя домой. И постарайся, чтобы к завтрашнему перелёту в Торонто эта дурь исчезла из твоей головы.

Тони поджал губы, бросил последний взгляд в окошко операционной, а в следующий момент просто развернулся и направился прочь из помывочной. А Рене почувствовала, как зашаталась под ногами вера в этого человека. Она задрожала, пошла трещинами, и вдруг стало понятно, что Тони, кажется, наплевать. На неё.

– Мне снятся кошмары, – неожиданно для самой себя проговорила Рене. Сказала и зажмурилась, когда удалявшиеся шаги вдруг затихли. Наступила тишина, что длилась невыносимо долго, а потом Энтони ровно сказал:

– Я знаю. Уже неделю.

– Это не абстрактные ужасы. Всегда один и тот же сон.

Прошептала Рене, а перед глазами уже стояли зелёные стены чужой операционной и бледно-серое тело. Мёртвое тело.

– Я иду по коридору и не могу открыть глаза. Повсюду царит полумрак, но я не знаю этого места, никогда прежде не видела. Проход очень длинный, а я всё иду и иду, пока пятая с конца дверь не открывается. Всегда сама. Всегда одна и та же. Я знаю, что мне нечего больше делать в той комнате. Это чувство появляется каждый раз – бессмысленность. Но я всё равно захожу и вижу…

Рене запнулась и прикусила язык, когда вновь почувствовала сладковатый запах мёртвого человека. Но тут неожиданно близко прозвучал требовательный голос.

– Что именно? – Энтони подождал, прежде чем встряхнул за плечи. – Просто скажи уже! Рене!

Её пальцы сами вцепились в пахнувший мятой хирургический халат и нарисовали на теле Тони линию от горла до точки чуть ниже пупка.

– Вот здесь. – Она торопливо сглотнула. – Прямой секционный разрез. Уже заветревшийся, с плотно вцепившимися в кожу нитями. Такой аккуратный, совсем не в духе обычного патологоанатомического шва…

– Ещё бы, – вдруг тихо перебил Тони. – Ведь ты никогда не позволишь себе схалтурить. Верно?

Рене отчаянно закивала и было облегчённо вздохнула, но затем воздух между ними незаметно изменился. В противовес настойчивой мысли закрыть глаза, расслабиться и позволить увести себя прочь из помывочной, тело напряглось, а потом вздрогнуло, стоило Энтони обнять по-прежнему сутулые плечи и ужасно легкомысленно, почти издевательски насмешливо проговорить:

– Что же, следует радоваться, раз после вскрытия ты гарантируешь мне приличненький вид.

– Прекрати! Это не повод для шуток, – напряжённо проговорила Рене, а в ответ услышала новый смешок.

– Отчего же? На мой взгляд, даже забавно…

– Только вот мне, когда я вижу тебя в каждом попавшем ко мне пациенте, отчего-то не весело, – отрезала Рене. Она всё ещё не верила в то, что слышала. – Я устала. Я больше так не могу. Может стоит сделать перерыв, сменить…

– Хватит.

Раздался тяжёлый вздох, и Энтони поцеловал прохладный лоб. Рене же впервые захотелось шарахнуться прочь, сбросить обнимавшие руки и закричать во всё горло, чтобы он наконец-то дослушал. Но Тони, увы, не хотел.

– В самом начале я дал тебе выбор остаться или пойти вон. Ты его сделала, – проговорил он, и Рене болезненно прикрыла глаза. – Поэтому возьми себя в руки и делай работу так, как положено. И повторю ещё раз, выкинь из головы эту дурь.

Дурь… Что же, теперь она знала, как назвать сны, желания, тревоги, мечты. В общем, всё, что не укладывалось в планы Энтони Ланга. Дурь. Чушь. Бред. Ничто. И Рене бы поверила, может быть, даже смирилась, но мозг сопротивлялся успокаивающей мысли забыть обо всём, расслабиться и просто жить. Вокруг Энтони вилось что-то неясное, смутное, отчего сжимались в напряжении пальцы, а шрам начинал мерзко зудеть. Недобрый знак… Ох, недобрый.

– Какой… какой ущерб я нанесла? – наконец спросила она.

– Никакой. Лишь немного задела ребро. Было опасно, но ты вовремя остановилась. «Надзиратель» решил, что это с непривычки. Надо больше тренироваться, и я с ним согласен. До экзаменов осталось три месяца, которые нам…

– Ты меня остановил, – не слушая, медленно протянула Рене. Она провела пальцем по ткани, за которой прятались три знакомые родинки.

– Всё это чушь, Рене. То, что тебя так беспокоит, лишь плод слишком богатого воображения. Небольшие тревоги, которые со временем пройдут. У нас с тобой всё хорошо, ничего не произошло.

Ланг говорил мягко и ровно, словно убеждал маленького ребёнка. И голос его лился так беззаботно… так легко! С уже знакомыми гипнотическими нотками, пока глаза отчаянно просили верить. И Рене послушалась бы, но…

– Обсуди с мелкой пакостницей свои девчачьи проблемы. Я не против. Думаю, Роузи скажет тебе то же самое. Ну а сейчас пойдём домой. У нас утром вылет…

Девчачьи проблемы? Не против?! Да не нужны ей ни Роузи, ни кто-то ещё! Это не поможет. Только Тони! Рене почувствовала, как задыхается от такого пренебрежения к своим тревогам и, пожалуй, к самой себе.

– Идём, – бросил Ланг, но она даже не двинулась с места.

– Тони, я так…

– Идём, – с нажимом повторил он. – Сейчас не подходящее время для разговоров. Лучше подумай о своём выступлении, а не о бредовых фантазиях.

Ланг взял её за руку, и ничего не оставалось, как сделать шаг. Кажется, сегодня разговора об Оттаве снова не выйдет. У ошеломлённой Рене просто не нашлось бы на это сил. Ноги едва не подкашивались, пока Энтони тащил её по коридорам больницы, а затем лихорадочно прижимал в лифте к холодной стене… Пока старательно застёгивал каждую пуговичку на пальто и помогал пробраться скользкими тропками к чёрной машине. Даже потом, когда Рене дарила в ответ поцелуи, она не понимала, что между ними произошло. И лишь поздно ночью, стоило очередному кошмару накрыть с головой, она добралась до ответа.

Рене смотрела на Тони и чувствовала его странную радость. Он тщательно прятал её под досадой, усталостью и раздражением на сегодняшнее происшествие, но та оказалась сильнее. Она будто бы распирала его изнутри и была такой… липкой, будто дурно пахнувший дёготь. Хотелось отмыться. Рене не знала, чему так гадко был рад во сне Энтони, но стало так тошно, что до утра она пялилась в окно, где на подоконнике шелестела пожухлыми листьями чахлая гербера.

Торонто встретил чудовищным снегопадом, из-за которого их рейс задержали, а потом целую вечность не разрешали посадку, пока обрабатывали полосу от скопившейся наледи. При перелёте чуть больше часа проторчать в переполненном тоскливом аэропорту в три раза дольше положенного казалось издевательством, но выбора не было. Однако, когда в окошке такси наконец замаячили небоскрёбы, радости не хватило даже на вымученную улыбку. Рене нервничала. Вчерашняя сцена в больнице ясно дала понять, что оттягивать разговор больше не выйдет. К тому же поджимал срок ответа, а значит, придётся найти в закромах мешок смелости и обсудить.

Но первый день конференции прошёл в бесконечных организационных собраниях, что лишь добавили нервотрёпки. Затем минул второй… третий… Выступление Рене… выступление Тони… Целая кутерьма дел, за которой так легко было спрятаться, оттянуть ещё чуть-чуть – самую капельку! Однако терпению вселенной всё же пришёл долгожданный конец.

На самом деле, Рене следовало подумать об этом намного раньше. В тот момент, когда Энтони предложил выступить на симпозиуме. Крупнейшее мероприятие года, четырнадцать секций, сотни участников от неонатологов до нейрохирургов. И вот сегодня, в последний день, все они собрались в зале огромном медицинского корпуса.

Это был тот самый торжественный ужин, когда заводились важные связи, случались знаковые во многих жизнях знакомства, заключались нужные сделки или решались многолетние споры. И, наверное, для других всё так и было, но только не для Рене. Она молча стояла рядом с высоким и статным Энтони, пока он принимал поздравления с очередным успехом в травматологии или выслушивал хвалебные отзывы о своём резиденте. В этот вечер тщеславие доктора Ланга купалось во всеобщем внимании. И Рене вздрогнула, когда кто-то вдруг дотронулся до её плеча.

– Доктор Роше?

Она повернулась и почти лицом к лицу столкнулась с совершенно непримечательным пожилым джентльменом в весьма скромном, но, очевидно, новом костюме. Он протянул для приветствия руку, и Рене машинально сжала сухую ладонь, а потом скованно улыбнулась.

– Да? – спросила она, пока разглядывала не представившегося незнакомца.

Тот был невысок и очень худ, носил круглые очки в немодной роговой оправе и во всей своей скромности выглядел почти нелепо рядом с чёрным глянцевым монстром, в который был одет Тони. Но это был тот самый случай, когда сто баксов из какого-нибудь «Волмарта» легко победили пару тысяч сделанной на заказ ткани. Рене не могла сказать почему. Она лишь смотрела в прищуренные голубые глаза пожилого врача и чувствовала, как сама начинает улыбаться в ответ.

– Меня зовут Роберт О’Салливан. Мы с вами не знакомы, но я знавал вашего наставника… – Взгляд Рене на мгновение метнулся к Энтони. – Чарльза Хэмилтона. Должен сказать, очень о вас наслышан. А потому просто обязан заметить, что смерть профессора – невосполнимая утрата для всего нейрохирургического общества. Но, полагаю, вы больше всех ощутили на себе её катастрофичность.

– Я… да. Это было непросто, – немного растерянно согласилась Рене.

– О, могу представить.

О’Салливан грустно улыбнулся, и в воспоминаниях снова воскрес тот самый вечер. Заныли от давно позабытой усталости руки, свело спазмом горло… Рене тряхнула было головой, пытаясь избавиться от ощущений, но тут взгляд вдруг упёрся в пластиковый бейдж собеседника, и реальность взвизгнула в ушах током крови. Рене моргнула. Вдохнула, выдохнула, а потом вдруг почувствовала, как вспотели ладони. Они покрылись слизью из страха и вранья, пока Рене в пятый раз читала чёрные строчки:

«Роберт Т. О’Салливан. Нейрохирургия. Центральная больница Оттавы»

Боже! Она лишь надеялась, что это глупое совпадение! Что они сейчас разойдутся по разным сторонам зала! Но тут сквозь нараставший в ушах звон Рене услышала, как вежливо попрощался со своим собеседником Энтони. Нет-нет-нет! Не сейчас! Она испуганно посмотрела на затянутую в чёрную ткань широкую спину, а потом до боли стиснула челюсть.

– Знаю, что это вы его нашли. И замечу, не каждый более опытный специалист сумеет не растеряться в таких условиях, так что ваше мужество и усилия достойны отдельной похвалы, – тем временем продолжил беседу О’Салливан.

– Благодарю.

Рене с трудом ворочала языком.

– О, что вы. Не стоит. Чарльз говорил о вас много достойного, к тому же за простых резидентов не устраиваются скачки с препятствиями. Так что, думаю, многим стало обидно, когда вас увели прямо из-под нашего носа. Надо же… Общая хирургия. Никто о таком даже подумать не мог! Но доклад был блестящий. Да, совершенно точно блестящий! Вам, похоже, даже травматология будет по плечу, если когда-нибудь захотите.

Он разразился задорным, совершенно беззлобным смехом, а Рене едва смогла выдавить нечто кривое, что даже с натяжкой сложно было назвать ответной ухмылкой. Боже, это конец. Если Тони узнает…

– Ну, будем надеяться, в этом году нам повезёт больше. Наша клиника, конечно, это не монреальский центр, но мы занимаемся рядом уникальных исследований мозга. – В руки Рене ткнулась свеженькая брошюра, которую она машинально взяла. – Знаю, вы, как и Хэмилтон, специализировались на периферических нервах, но, полагаю, нам есть что предложить и в этой очень узкой области…

Неожиданно хирург прервался, а на его лице появилась немного напряжённая гримаса. Да, всё ещё вежливая, но определённо больше не радостная. И в этот же момент на плечо Рене легла тяжёлая рука.

– Устроились в коммивояжеры, О’Салливан? – Голос Тони звучал холодно. – Или вышли на покой и решили заняться вербовкой чужих резидентов. Не очень достойно для главы отделения.

– Ланг. – Последовал короткий приветственный кивок. – При всём моём уважении, как к специалисту, не думаю, что подобные речи делают вам честь. Я пришёл к вам не с оскорблениями. Мало того, я вообще пришёлне к вам.

– Рад за вас. Только вот Рене Роше –мойрезидент, и, могу вас уверить, она не нуждается в ещё одном наставнике, – отрезал Энтони, и его пальцы на плече ощутимо дёрнулись. О’Салливан же нахмурился, бросил быстрый взгляд на побледневшую Рене и вдруг опять обескураживающе улыбнулся.

– Боюсь, у меня другие сведения, – негромко произнёс он. – Как бы то ни было, надеюсь, вы не станете жадничать, Энтони. Нет смысла отрицать очевидные вещи. Как наставнику, вам должно быть понятно, что доктора Роше ждёт блестящее будущее. Её место не в вашей мясорубке, а в нейрохирургии. Это видел в ней Чарльз, и этого, без сомнения, хочет она сама.

Он пожал плечами, а потом вновь протянул руку, которую Рене машинально стиснула своими холодными пальцами. И в этот момент грянул гром.

– Боюсь, мне придётся с вами попрощаться. Доктор Роше… Рене, мы с нетерпением будем ждать вашего положительного ответа. И, надеюсь, до встречи на собеседовании в Оттаве этой весной.

С этими словами глава нейрохирургии столичной больницы кивнул молчавшему Лангу и, заложив руки в карманы своего простого костюма, совершенно спокойно направился вглубь огромного зала. Ему не о чем было волноваться. Роберт О’Салливан действительно радовался их знакомству и даже не подозревал, какая драма вот-вот развернётся у него за спиной. Зато это отлично чувствовала Рене, чьё плечо стиснули с такой силой, что из груди вырвался тихий вскрик. Но тот немедленно потонул в свистящем шёпоте:

–«До встречи в Оттаве»? Вот как, значит… – А в следующий момент Тони положил ладонь на тонкую талию, и Рене едва не заорала, когда сквозь воздушный шифон золотистого платья в её кожу впились твёрдые ногти. – На выход отсюда. Живо!

Перед глазами всё заволокло мутными слезами боли, но Рене наклонила голову и по велению незаметно подталкивавшей руки двинулась в сторону распахнутых дверей.

Они неторопливо шли меж столов, словно ничего не случилось. Энтони успевал с кем-то здороваться, даже обменялся парочкой шуток. И со стороны оба наверняка смотрелись обычно, только вот пальцы Ланга с каждой секундой сжимались сильнее. А когда позади остались зал и холодное пустое фойе, Рене швырнуло в один из украшенных к Валентинову дню коридоров, и в измученный бок врезался острый угол пластикового подоконника. Несколько секунд Энтони молча стоял напротив, пока она пыталась судорожно вздохнуть сквозь отвратительную резь в животе. Пошевелиться и потереть горевшую огнём кожу Рене не решилась.

– Я…

– Молчать!

Энтони медленно вытолкнул из груди воздух. Казалось, он побледнел ещё больше, отчего его лицо стало уродливым. Ланг сделал несколько шагов вперёд и замер, нависнув над прижавшейся к подоконнику Рене. Он молчал. И в этой тишине было слышно, как с лёгким звоном бьёт по стеклу снежная крошка. Больше не было ничего: ни звука, ни вздоха, ни стука сердца. Наконец, когда Рене уже начало казаться, что она сойдёт с ума от напряжения, раздался вопрос:

– Когда ты это сделала? Когда обнаглела настолько, что решила действовать за моей спиной?

– Я не… Всё не так, Тони.

– Не так? – Бровь картинно взлетела вверх, а голос упал до едва слышного шёпота. – А как ещё, если глава отделения нейрохирургии ждёт тебя весной в резидентуру.

– Мы ни о чём не договорились…

– Рене! – внезапно заорал Энтони. – Ты ведь не дура, чтобы врать мне в глаза! Собеседование – пустая формальность. Он уже ждёт тебя, а значит, есть основания. И потому я спрашиваю тебя – когда! В какой, твою мать, момент ты решила это сделать? После той грёбаной ссоры на Рождество? Или на прошлой неделе? И почему ты молчала! Рене! Почему?

Его полный досады и ревности крик взлетел под потолок, а после испуганно умчался в конец коридора, где тускло горели несколько дежурных ламп. Судорожно вцепившись в подоконник, что сейчас вдруг стал единственной опорой в жизни, Рене зажмурилась и быстро пробормотала.

– В первый же день, когда ты выгнал меня из операционной. Я подумала, что не смогу… не справлюсь с тобой. Даже не помню, куда отправляла. Просто потратила все деньги на заявки, а потом… – Она прервалась, когда холодные пальцы вдруг коснулись подбородка и вынудили посмотреть наверх. Лицо Энтони было непроницаемо. Несколько мгновений он словно что-то изучал в её глазах с равнодушием учёного, а потом растянул губы в саркастичной усмешке.

– Значит, тогда ты всё же хотела уйти, – медленно проговорил он. – Как интересно, Рене. Мечтаешь сбежать, но остаёшься. Соглашаешься на всё, на любые условия сделки, хотя сама даже не хочешь здесь быть. С чего бы такая жертвенность?

– Это не жертва! – возмутилась Рене. – Как ты не понимаешь?! Я просто полюбила тебя …

Она осеклась, когда Энтони неожиданно разжал пальцы и отступил. И взгляд, которым он посмотрел на растерявшуюся Рене, был удивительно спокоен, словно конец предопределён. Будто она сама только что подвела нужную ему черту, и теперь Ланг с удовлетворением взирал на итог. Назад пути нет. И с бушевавшей в глазах холодной радостью он приглашающе протянул Рене руку.

– Пойдём. Раз так, полагаю, будет вежливо, если ты прямо сейчас скажешь О’Салливану «нет». Нехорошо давать людям ложные надежды.

Его ладонь раскрылась ещё сильнее, а Рене затаила дыхание. Это же неправда? Тони просто так шутит! Точно! Прямо сейчас он наверняка рассмеётся, заправит ей за уши растрепавшиеся пряди и скажет, что они обсудят всё дома. Да-да. Именно так! И Рене уже приготовилась улыбнуться в ответ любимому смеху, но ничего не произошло. Энтони по-прежнему стоял с протянутой к ней рукой и ждал, что она согласится. Плюнет на всё и…

– Но я не хочу.

Слова вырвались прежде, чем Рене успела облечь их в хоть сколько-нибудь нейтральную форму. Сказала и зажмурилась, как раз вовремя, потому что волосы на затылке зашевелились от короткого, но такого холодного:

– Повтори.

И Рене скорее почувствовала, чем услышала шаг, в который Энтони сократил расстояние между ними.

– Повтори, что ты сказала.

– Я сказала, что не хочу. Тони, я ничего у тебя не просила. Никогда. Но это моя мечта! Так выслушай меня. Да, я виновата, что не сказала тебе сразу. Мой глупый страх и неуверенность не оправдывают этого, но я искала выход. Специально изучала программу в Оттаве, и, знаешь, у меня каждый месяц будет несколько свободных дней! Я буду приезжать к тебе, мне же не сложно, или ты… сможешь… если…

Слово«захочешь»так и повисло в воздухе недосказанным, потому что, если верить глазам Энтони, он не хотел. Совсем. И это ударило даже больнее, чем выплюнутые в лицо слова:

– Ты оглохла, отупела или просто маленькая хитрая дрянь? Я предупреждал тебя! Повторял из раза в раз – никакой нейрохирургии! Ты остаёшься здесь и со мной! Это было условием! Понимаешь? И не ври, что забыла. Не смей! Ты ответила на моё предложение своим восхитительным«Oui» и не думай это теперь отрицать.

– Я не… – Рене тряхнула головой. – Ты знаешь, как я об этом мечтала. Тони! Пожалуйста, не поступай так со мной. Не делай этого!

Но Ланга колотило от бешенства, и Рене видела, как дрожит уткнувшийся в её грудь палец.

– К твоему сведению, в нашем мире мечты не сбываются, – прошипел он. – Я не стану никого ждать. Ни год, ни месяц, ни даже дня. Я не буду мотаться в грёбаную Оттаву, потому что она мне нахрен не нужна. Так что решай, либо ты сейчас идёшь и отказываешься от места, либо можешь попрощаться с лицензией. Любой!

И в этот момент Рене не выдержала. Всего сказанного оказалось слишком много, чтобы с этим справиться прямо сейчас. А потому, оттолкнув со всей силы мужскую руку, она молча направилась в сторону выхода из коридора. Хватит! Надо успокоиться и тогда, быть может, у них получится ещё раз поговорить. Она понимала злость и обиду Тони, но это было уже слишком жестоко. Но стоило ей сделать лишь пару шагов, как всё стало лишь хуже.

– Сбегаешь? О, бога ради! Только не надо теперь строить из себя обиженную. Здесь предатель ты, а не я!

Это стало последней каплей, после чего Рене зажала рот ладонью и бросилась прочь. К чёрту! Невозможно… Больше невыносимо! Это совсем не любовь. Нет.

– Рене!

Позади раздались знакомые нетерпеливые шаги, но впереди уже виднелись ступени и главный вход. Она даже не задумалась, чтобы схватить пальто, а выбежала на улицу прямиком в тонком платье и лёгких туфлях, мгновенно увязнув каблуками в рыхлом снегу. Ветер вцепился в оголённую кожу, но следом хлопнула дверца первого же подвернувшегося такси, что толпились у кампуса по случаю конференции, и вокруг оказался душный воздух салона.

– Бэй-стрит, отель «Марриотт», – выпалила Рене, машина тронулась, но тут кто-то хлопнул по корпусу машины, и та вновь остановилась.

– Рене! Твою мать, перестань! – Энтони дёрнул за ручку, но замки уже были закрыты.

– Пожалуйста, поезжайте, – попросила Рене, а сама зажмурилась.

– Но… – недоумённо попробовал возразить таксист, и в этот момент корпус машины загудел от ударов.

– Хватит! Заканчивай цирк и выходи из машины. Рене!

– Пожалуйста! – прошептала она, а сама боялась повернуться в сторону окна и передумать. Нельзя. Не сейчас. Не после таких слов!

И, слава богу, такси наконец-то сдвинулось с места. Оно пробуксовало около что-то кричавшего Энтони, а затем бодро вырулило на дорогу и понеслось по трамвайным путям в объезд пробки. На очередном светофоре машина наконец повернула, и здание университета исчезло. Но Рене всё равно постоянно оглядывалась. Она судорожно крутилась на сиденье, цепляясь шифоновой юбкой за ручку двери, а когда впереди замаячило белое здание отеля, наклонилась к водительскому креслу.

– Пожалуйста. Дождитесь. Я быстро… Только заберу документы.

Она не помнила, как взлетела по лестнице и скользнула в почти закрывшийся лифт, как дрожащими руками вставляла ключ-карту и постоянно оглядывалась в ожидании, что дверь в номер вот-вот распахнётся. Она даже не думала, когда накинула на себя самый тёплый свитер (до слёз тот же самый, солнечно-жёлтый) и сунула ноги в простые ботинки, а потом вылетела прочь.

К чёрту! В ад все вещи, которые, на самом-то деле, и не её. Рене вообще не помнила, сохранилось ли за эти месяцы хоть что-то личное. И понимание, что именно беспокоило все эти дни оказалось таким примитивным, что она на мгновение застыла, а потом истерически рассмеялась. Господи! А ведь из своего у неё осталась только гербера да акварели. Но как? Как это случилось?

У Рене не было ответа. Ни сейчас, ни позже, когда она хлопнула дверью такси, прижимая к себе рюкзак с мелочами. Больше ничего не осталось. И кажется, Рене самой больше нет.

– Куда? – раздался закономерный вопрос, а она в последний раз взглянула на белеющее в наступавшем вечере здание.

– В аэропорт… В любой, откуда можно улететь в Монреаль.

Над городом стояла звёздная ночь, когда продрогшая Рене вышла из машины такси и медленно поднялась по шатким ступеням. Ограда привычно пошатнулась под ледяной рукой, и на землю полетели комья снега.

Дом.

Её не было здесь чуть больше месяца, но кажется, вечность. Где-то вдалеке тупика раздавались воркующие голоса подвыпивших парочек. Мари Фредрикссон из соседнего дома настаивала, что:«Это была когда-то любовь!». Ну а в квартире мистера Смита было, на первый взгляд, тихо. Ещё бы… уже почти утро.

Телефон давно сел. Где-то ещё в аэропорту, пока Рене ждала самолёт до Монреаля, батарея издала предсмертный писк, и потянулись пять часов бездумного ожидания. Триста минут и несколько сотен километров, которые Рене старалась продержаться. Она улетела последним рейсом, чудом заполучив на него место, и вот теперь осторожно ступала по скрипучим, рассохшимся доскам кривой лестницы. Неожиданно щёлкнул замок, и Рене застыла.

– Чой, вернулась что ли? – раздался заспанный голос, и в коридоре вспыхнула тусклая лампа. Она осветила Рене со всей беспощадностью, отчего хозяин квартиры как-то неловко фыркнул, а потом пригляделся внимательнее. Толстый жёлтый свитер, из-под которого торчала лёгкая пышная юбка, и грубые зимние ботинки. Всё. Ах, ну ещё небольшой рюкзак в левой руке. Послышалось сумбурное ругательство. – Вашу мать в пятку! Всегда подозревал, что вы, врачи, немного чокнутые. Но чтоб настолько… Ты хоть в портках там? Зима на дворе. И начало четвёртого! Не могла поссориться со своим черногривым жеребцом хотя б около шести?

– Я… Извините… – Она запнулась, а потом громко всхлипнула на весь рассохшийся от ветхости коридор. Зажав рот рукой, Рене испуганно взглянула на видневшуюся в темноте огромную фигуру, что неожиданно неловко почесала живот.

– Эй… Ну ты чо это… – Кажется, мистер Смит не ожидал чего-то подобного, потому что переступил с ноги на ногу и вдруг пробурчал: – Иди давай. Я там у тебя ничего не трогал. Только чуть наличник у двери подправил.

– Спасибо, – прошептала Рене, а потом на негнущихся ногах вползла на второй этаж.

В квартире же каждая деталь, начиная с пустых книжных шкафов и до открытой дверцы шкафа, напоминало о том дне, когда всё ещё было так хорошо. Или уже нет? Рене на секунду зажмурилась. Когда она так ошиблась? Взгляд упал на пустой подоконник, где раньше стояла гербера, и Рене вдруг не выдержала. Согнувшись пополам, она впилась ногтями в лицо и тонко завыла.

Скулёж длился долго. Настолько, что пришлось дать себе пощёчину. Только тогда Рене смогла хоть как-то остановиться и отдышаться. А потом… потом она стянула ботинки и забралась под одеяло, не удосужившись хоть чем-нибудь застелить голый матрас. Было уже всё равно. На удобства, на правила, на здравый смысл… Осталось только одно – невероятное ощущение лёгкости. То, что давило целых два месяца, осталось в Торонто вместе с вещами и, кажется, впавшим в бешенство Тони. Тревога ушла, а вместе с ней ушли и кошмары.

Глава 7

Будильник зазвонил ровно в пять. Щёлкнула кнопка на старом приёмнике, и крошечную спальню на втором этаже захудалого по канадским меркам жилища наполнила музыка. Рене перевернулась на спину и уставилась в покрытый мелкими трещинками потолок.«Это будет непросто». Мысль пришла и засела с той же навязчивостью, что однотипный текст песни. Как всегда, после эмоциональной вспышки накатило опустошение. В голове кружились вопросы, воспоминания, собственные чужие слова и поступки, но итог неизменно был прежним. Рене ушла и отчаянно не хотела возвращаться.

Рене не знала, что вчера делал Тони. Вернулся ли как ни в чём не бывало на конференцию или отправился следом, а может, думал, она будет ждать в номере. Может… хотел поговорить. И, вероятно, даже извиниться, как делал всегда. Но Рене опять трусливо сбежала и впервые не испытала за это стыда, потому что накатившее где-то в небе над Торонто облегчение оказалось поразительно сильным. Даже удивительно, насколько быстро исчезли тревога и сковавшее грудь напряжение. Будто… Рене нахмурилась и снова улеглась набок. Будто они были не её. Но чьи?

Пальцы на ногах поджались, и в этот момент она вдруг осознала, что всё ещё одета в вечернее платье. От шифона тело неприятно покалывало, икры чесались, а заколки во всклокоченных волосах решили, видимо, сделать трепанацию черепа. Со стоном Рене запустила в спутанные пряди озябшие пальцы и с наслаждением помассировала стянутую кожу.

Спешить было некуда. Они с Энтони планировали прилететь только завтра, а потому Рене неторопливо собиралась на смену. Она задумчиво чистила зубы, не менее отстранённо выбирала из оставшихся футболок и одного платья одежду, а потом медленно заплетала обычные косы и считала в уме, сколько денег осталось на дальнейшую жизнь. После покупки билета средств было в обрез, и, возможно, стоило сэкономить, пару раз переночевав в ординаторской… В принципе, она должна уложиться, если научится питаться солнечным светом. Страшно сказать, но ей не привыкать.

Больница встретила обыденной утренней суетой, ворохом мятых украшений к Валентинову дню, а ещё странными взглядами всего отделения. О, разумеется! Каждый был в курсе куда, с кем и зачем улетала Рене, а потому её здесь не ждали. По крайней мере, сегодня. И, конечно, одну. Так что в ординаторской её встретила характерная тишина, и лишь Хелен хихикнула на ухо Франсу что-то напоминавшее:«Я же тебе говорила».

Дальше день полетел по расписанию. У старшего резидента всегда было несколько срочных задач, парочка сложных случаев, а ещё полное отделение разных студентов, которым надо помочь. Так что, когда ближе к двум часам дня на горизонте событий появилась серьёзная Роузи, то «вишенки» и сама доктор Роше были уже порядком измотаны. Дождавшись, пока будут даны последние указания, подруга начала неизбежный разговор.

– Сбежала из дворца?

– Смотрю, слухи разносятся быстро.

– Не то слово. К тому же, ночью нам звонил Энтони… вернее, звонил он Алану. Орал аж до тресков в динамике, что-то требовал или просил – мы не поняли. Разобрали только три слова: резидентура, Рене и Оттава.

– Ясно, – пробормотала виновница бессонной ночи, чувствуя, как сжалось сердце.

– А мне вот ничего не ясно. – Роузи прищурилась. – Пошли пообедаем, заодно расскажешь.

– Мне некогда… – начала было Рене, но её немедленно перебили.

– Угощаю.

Наверное, вспыхнувший на щеках румянец оказался поистине впечатляющим, потому что подруга невоспитанно фыркнула и закатила глаза.

– Господи, Роше! Я умею считать и могу вычесть из весьма скромной зарплаты резидента стоимость билета на самолёт! Поэтому пойдём. Закопай в ближайший цветочный горшок свою гордость и просто посиди со мной за вкуснейшим обедом. Сегодня у нас дают туртьер.

Рене болезненно улыбнулась, но потом тоскливо взглянула на стопку бумаг и сдалась. Есть хотелось неимоверно.

В кафетерии же было, по обыкновению, людно. Толпились посетители и персонал, где-то в углу плакал ребёнок, а около меню громко смеялись две медсестры. Роузи бросила на них недовольный взгляд, но мясной пирог быстро вернул себе должное внимание. Откусив огромный кусок, медсестра попробовала его прожевать, но не утерпела и выпалила:

– Аван фказал, ты приняла заяфку на собефедование.

– Я сделала это всего три часа назад! – удивилась Рене.

– Мы как раз допивали третий кофе, – невозмутимо откликнулась Роузи. – И, поскольку ты сейчас здесь, а не в Торонто, значит, наш Фантомас разбушевался не зря. В чём у него опять проблема? Я не позволю крыть своего парня матом без веской на то причины. А Алу вчера крепко досталось.

Рене медленно выдохнула, уставилась на переплетённые пальцы, в которых уютно устроилась чашка с дешёвым чаем, и попробовала было что-то сказать, но не смогла. Рот приоткрылся, губы дрогнули, однако ни один звук так и не донёсся из сведённого горла.

– Рене?

– Проблема не в нём. – Кажется, эта фраза уже стала гимном их отношений. Облизнув пересохшие губы, Рене стиснула чашку и быстро произнесла: – Дело во мне. Я поступила гадко и подло, за что вполне заслужила все высказанные в свой адрес упрёки.

– Он узнал. Сам… – выдохнула догадавшаяся Роузи и откинулась на спинку стула. Тарелка с пирогом раздражённо отлетела к краю стола. Плохой знак. Очень плохой.

– Я не знаю, как так вышло. Там был человек из Оттавы. О’Салливан. Он просто подошёл и начал разговор, я даже сказать ничего не успела.

– А Тони уже всё услышал и, конечно, понял по-своему, – покачала головой Роузи.

Повисла пауза. Та самая, когда любое слово кажется глупым и неуместным, ведь… Что здесь скажешь? Чем утешишь? Да, Рене неправа. Да, у Тони есть полное право на злость. Но тут Роузи неожиданно выпрямилась и потянулась за позабытым пирогом.

– А знаешь, – вдруг заметила она и нацепила на вилку гигантский рассыпавшийся прямо в воздухе кусок. – В том, что ты никак не могла ему сказать, виноват исключительно Энтони.

– Но…

– Нет, ты только подумай. – Роузи полила пирог горчицей и засунула в рот. – Туда не ховди, фюда не фмотви. Никакиф опеваций с двугими. Тока фперед. Жа ним. Чиво он так фильно боитфя?

– Я не знаю. Не знаю! Возможно, повторения своих же ошибок. А может, ошибок наставника, который попросту его бросил… Предал в самый сложный момент, а потом намеренно искал кого-то похожего, пока не нашёл. Не знаю… не понимаю. – Неожиданно Рене прервалась и горько рассмеялась. – Боже, а ведь для Тони это и правда выглядело, точно насмешка!

– С чего ты взяла? – скептически фыркнула Роузи. Но замолчала, стоило Рене поднять на неё рассеянный взгляд.

– Потому что я и была той самой заменой. Заплаткой. Попыткой номер два. – Она замолчала, а потом расстроенно покачала головой. – И, кажется, таковой и осталась. Но уже для другого.

Рене деревянно улыбнулась в ответ нахмурившейся медсестре, а та будто что-то считала в уме. Наконец, задумчиво прожевав новый кусок пирога, Роузи медленно произнесла:

– Подожди, ты училась у этого… Хэмилтона. А этот земляной червь, выходит, тоже? Но как… – Роузи, очевидно, пыталась сложить в голове хронологию, но никак не могла. Наконец, махнув в бессилии рукой, она заявила: – Ладно, плевать. Вот я ещё в голове этой нежити не копалась. Итог и без того ясен. По мнению злой моли, у вас всё вышло наоборот – ученики предали учителей и так далее. Но знаешь что?

Рене вопросительно вскинула брови.

– Вам надо поговорить. – Рене невоспитанно фыркнула. – Эй, я серьёзно. Эта проблема не стоит и таблетки парацетамола, а головной боли вы развели на хорошую порцию морфина. Сейчас он сломает пару стульев, пострадает, а потом соберёт себя в кучу и начнёт мыслить здраво. Раз он сам несостоявшийся нейрохирург, то уж должен пораскинуть мозгами, а не строить драму.

– Сомневаюсь. Он обещал лишить меня лицензии…

Рене прервал безудержный смех и полетевшие в её сторону крошки, когда едва откусившая пирог Роузи расхохоталась.

– Фто жа бвед! Он певепил на фурфете? Аван никогта эфо не подпифет. Вот увидиф!

Однако на следующий день Рене увидела лишь пустой кабинет. Тони не вернулся, и его телефон не отвечал ни на звонки доктора Фюрста, ни самой Рене, когда она набралась смелости поговорить. Молчал тот и ночью, которую Рене проворочалась в беспокойстве. Вдруг с Энтони что-то случилось? Вдруг он где-то в больнице? Или, ещё хуже, в канаве? А может… На этом она себя обрывала, боясь, что сны окажутся правдой.

Три дня Рене металась по коридорам больницы, словно растревоженный зверь. Три дня винила себя, прежде чем где-то в полдень двери лифта на восемнадцатом этаже распахнулись. Она не знала, где нашла в себе гордость в ту же секунду не кинуться к Тони, как смогла подавить совершенно неуместную радость и заткнуть поглубже желание улыбнуться. Вероятно, в том было виновато нахлынувшее удивление, а может, шок, потому что такого она точно не ожидала. Как и никто из присутствующих.

Итак, доктора Ланга встретило обескураженное молчание. И дело было не столько в окатившей всех волне дикой вони, сколько в самом главном хирурге. Его вид вызвал тревожный вздох у всех, кроме Хелен. Старшая медсестра бросила взгляд на Рене и направилась было к Энтони, но сначала замерла под его взглядом, а потом вообще отступила.

Ланг не был пьян. О нет. Он был одуряюще трезв, однако назвать его адекватным не получалось. Рене не знала, где он провёл эти дни, но узкое лицо давно заросло некрасивой щетиной, на чрезмерно впалой щеке виднелась свежая ссадина, а одежда – всё та же, что была на нём в злополучный вечер в Торонто – была перепачкана то ли выпивкой, то ли рвотой, то ли ещё какой неведомой грязью. На рубашке виднелись странные пятна, а брюки… Похоже, Ланг несколько раз падал, а потом вовсе свалился в канализацию или куда-то ещё.

Тони тащился прямо по коридору и почти не шатался, но общая заторможенность выдавала, насколько плохо ему давался контроль над собственным телом. Руки двигались из стороны в сторону чуть сильнее, чем надо, а большие ступни были готовы вот-вот зацепиться о пол или друг друга. И всё же Ланг полз вперёд, туда, где темнела дверь его кабинета. Он миновал сестринский пост, зачем-то подхватил оттуда бумаги, которые немедленно сунул остолбеневшему Франсу, и только потом достиг застывшей Рене, чтобы… Чтобы ничего. Он прошёл мимо, не повернув головы.

Его провожали тревожными взглядами, и стало понятно, что в ближайшие сутки, а может, и двое, всем в отделении придётся справляться самим. Тем временем в конце коридора громыхнула дверь кабинета, и Рене наконец-то очнулась. Она заморгала, будто хотела прогнать сонное наваждение, и дёрнулась было помчаться за Энтони, но в этот момент кто-то невоспитанно схватил её за рукав.

– Роше, подожди, – прошептал испуганный Франс, и ничего не оставалось, как повернуться к нему. – Что мне с этим делать?

Рене смерила взглядом неудачливого резидента и незаметно вздохнула. Очень хотелось обернуться и посмотреть на злополучную дверь, убедиться, что всё хорошо, но – увы! – Холлапак тоже её работа. По крайней мере, пока Энтони не вернётся к обязанностям. Так что она молча взяла из нервно стиснутых и, кажется, опять вспотевших рук разноцветные папки, а потом быстро пролистала содержимое.

– Две биопсии, пункция и дренаж. Видимо, это твой план на сегодня. Справишься сам или… – Рене заглянула в широко открытые от страха глаза резидента – господи помилуй! – третьего года, а потом устало выдохнула. Ладно, это действительно её работа. – Хорошо. Жди здесь. Я скоро приду.

С этими словами она натянуто улыбнулась и поспешила в сторону знакомой двери, пока Франс не придумал себе, ну и Рене заодно, очередную проблему. Однако стоило подойти ближе, как желание заходить умерло само собой. Кабинет оказался не заперт, а потому в тонкую щель отлично проглядывался узкий диван и торчавшие с подлокотника длинные ноги в чёрных ботинках. Чуть дальше то и дело мелькали бледные кисти, пока Энтони неумело массировал виски и затылок. Рядом стояла невозмутимая Хелен.

– Я тебя предупреждала, что так всё и закончится, – донёсся до Рене ехидный смешок. Медсестра прошлась по кабинету, а потом где-то скрипнуло кресло. – Помнишь? В тот день, когда ты решил поиграть в спасателя Малибу и устроил прилюдный разнос. Ну что? Выплыл?

– Заткнись, – лениво откликнулся Энтони, помедлил, а потом чуть сдвинул пальцы, и Рене едва не задохнулась от того, какой болью прошило виски.

– О, только не говори мне, будто убиваешься по девчонке. В жизни не поверю…

– Сегодня ты бесишь удивительно прицельно, – послышалось бормотание, а потом натужный скрип искусственной кожи, когда лежавшее тело завозилось.

– Чёрт тебя дери, Ланг! Это уже жалко. Ты жалкий.

– А ты глупа, ограниченна и совершенно бесполезна, потому что не понимаешь простейшей вещи. Состав нашего отделения меняется каждые год или два. Люди приходят, учатся, становятся классными специалистами, а потом валят туда, где жить проще и веселее. Где выше зарплата. Где им не портят жизнь дежурствами без шанса даже сходить пожрать. И что ты будешь делать, если вдруг появится шанс получить талантливого хирурга лет так на пять?

– Уж точно не буду иметь его по всем подсобкам, как, вероятно, делал ты.

– Только не говори, что была против. С тобой я поступил точно так же, – раздался злой смех, а в следующий момент послышался скрежет ножек тяжёлого кресла.

– Хватит! Я осталась не ради того, чтобы смотреть, как ты трахаешь бездарную Клэр или кого-то ещё. Мне просто нравится эта работа.

– О, ещё одна обиженная. Прекращай пафосно врать. Мы оба знаем, что нам с тобой больше нигде не ужиться. Ты такой же адреналиновый наркоман, как и я, без малейшего чувства сострадания или человечности. Так что лучше подай со стола бумаги и сделай мне кофе.

– Знаешь что, – огрызнулась явно оскорблённая Хелен. – Пожалуй, я недостаточно для этого умна. А потому открой рот и попроси об этом свою высокоинтеллектуальную шлюху Роше.

В кабинете воцарилась короткая тишина, которая прервалась лишь резким и жёстким:

– Пошла вон.

Рене не знала, какое выражение было написано на лице главы отделения, зато разъярённый взгляд вылетевшей из кабинета Хелен прошил прямо до позвоночника. Холодный. Злой. Действительно обиженный. И, отступив от двери, Рене прикрыла глаза. Значит, вот как, доктор Ланг? Губы задрожали, но неимоверным усилием воли удалось сдержать позорное проявление совсем ненужной слабости. Ладно. Она всё поняла. Не нужно других объяснений.

Развернувшись, Рене зашагала прочь. И удивительно, но лить слёзы по одному очень плохому человеку уже не хотелось. Где-то внутри словно перегорела последняя лампочка, и совсем скоро потухнут отблески шедшего от неё света. Стала ли Рене любить меньше? Нет. Ни на грамм. Просто накопленного опыта внезапно оказалось слишком много, чтобы продолжать его черпать из этой бездонной бочки.

Но пока она ещё могла улыбаться ждавшему её Франсу, ведь он ни в чём не виноват. Да и Тони, если хорошенько подумать, тоже не в чем винить. Уж точно не в её личных мечтах, ожиданиях и придуманных глупостях. В общем-то, где-то глубоко внутри Рене даже не удивилась. По крайней мере, какая-то её часть будто знала или чувствовала, что так всё и будет. Может, потому что на все бесконечные признания она так ничего и не получила в ответ? Наверное. Но единственное, о чём она теперь мечтала, – это уехать. Сбежать от сплетен, косых взглядов и намеренного игнорирования, которым наградил её Энтони.

Именно мыслью «уехать» Рене жила все две недели до поездки в Оттаву. Четырнадцать дней, за которые она ощутила себя если не пустым местом, то бесполезной конечностью точно. Ланг не собирался её отчислять, как и возвращать личные вещи, но дал понять, что Рене для него больше не существует. Она ничего не решала, не стояла за операционным столом, не вела пациентов. Теперь этим занимался перепуганный Франс, которого то ли из вредности, то ли ради насмешки Ланг повсюду таскал за собой. И Рене, с грустной улыбкой наблюдавшая за этим со стороны, впервые задумалась – а с ней было так же? Смеялись ли коллеги, когда смотрели на заглядывавшую в рот наставнику Роше? Сплетничали ли на досуге? Делали ставки?

Впрочем, это больше не беспокоило. Рене понимала, что надо потерпеть буквально несколько месяцев, а потом постараться забыть и Энтони, и больницу, и всё с ними связанное. Разумеется, это будет непросто. А, скорее, совсем тяжело… Но время идёт, срастаются раны, точно хорошо зашитые швы, рубцуется ткань, а потом и вовсе рассасывается, чтобы слиться с нетронутой кожей. И, наверное, хорошо, что влюблённость давно перешла в спокойное русло любви. Уже не хотелось бросаться на стены или реветь ночь напролёт. Теперь можно было спокойно жить и не выковыривать себе сердце. Право слово, некроз со всем справится сам, а там, глядишь, закончатся свежие ткани.

Рене никому не рассказывала об Оттаве, но долгими уговорами и очень хитрыми перестановками в расписании, которое упорно не хотело подстраиваться под желания старшего резидента, всё же сумела освободить себе целый вечер и ночь накануне. Ей хотелось произвести впечатление, быть лучшей, блестящей. А потому даже вечером накануне отъезда она штудировала лекции и тот самый атлас, который купила на подаренные родителями деньги. Время на часах давно перевалило отметку невежливых визитов, отчего раздавшийся короткий стук в дверь вынудил Рене вздрогнуть.

Она могла не ждать визитёров – и, конечно же, не ждала, – могла даже не вставать с неудобного дивана. Бога ради! Половина первого ночи! Однако Рене знала, кто стоял у двери, а потому потянула на себя не запертую на замок створку и бросила в прохладное нутро старого коридора:

– Что-то случилось, доктор Ланг?

Она говорила спокойно, даже дружелюбно, хотя внутри всё сжалось от напряжения. И нет, вовсе не от ударившего в нос мятного геля после бритья. По крайней мере, очень хотелось так думать. Тем временем Энтони сделал два шага вперёд и замер в небольшой прихожей.

– Твоя смена начинается в шесть, – процедил он, не удостоив приветствием, и Рене наконец оторвалась от учебника, чтобы вскинуть непонимающий взгляд.

– Что?

Весь парадокс ситуации оказался даже не в том, что ради банального сообщения к ней приехал сам глава отделения. (Очевидно, причина крылась в чём-то ином.) Дело было в одной незначительной мелочи – Рене точно знала, что завтра у неё выходной и поезд в Оттаву. А потому она недоумённо моргнула один раз, другой. Однако Тони никуда не исчез. Он уставился в стену, где за удивительно короткое время остались невыгоревшие следы от когда-то висевших там акварелей.

– Завтра ты выходишь на работу в шесть. Мне повторить?

Рене с шумом захлопнула учебник и скрестила на груди руки.

– И ради этого ты приехал посреди ночи?

– Да.

– У нас отменили телефонные звонки? Или тебе нужно что-то ещё?

Тишина стала ей ответом. Энтони не повернулся, только смотрел на пустую стену и о чём-то думал. Наконец, устав от бесконечных игр в шарады, Рене коротко вздохнула.

– Нет, – ровно произнесла она. – У меня завтра свободный день.

– Я сказал… – начал было Энтони, но его мгновенно перебили.

– Я слышала, что ты сказал. Тем не менее, у меня завтра выходной. Это согласовано и внесено в расписание.

Рене говорила нарочито мягко, хотя внутри всё сворачивалось в узел. Ну уж нет! Испортить это она Тони не даст.

– Я согласовала замену…

– Ты никуда не едешь.

Рене уставилась в стянутую пальто спину Ланга. Он по-прежнему разглядывал что угодно, только не застывшую позади Рене, а потому не видел, как напряглись стиснутые на книге пальцы. Откуда он, мать его, знал?!

– Не тебе это решать. Уже нет.

– Я глава отделения, с которым у тебя заключён договор. А значит, ты никуда не едешь.

– Но почему…

– Потому что у тебя рабочая смена!

Под свой собственный крик Ланг, наконец, повернулся, и Рене смогла его рассмотреть. Осунувшееся лицо, пробившаяся некрасивым серым налётом щетина, впалые щеки… Право слово, даже с утра Тони выглядел лучше. Медленно выдохнув, Рене потянулась в карман растянутой университетской толстовки за телефоном.

– Я не хочу ссориться. Не сейчас. Ты ясно дал мне понять, чего хочешь. А я рассказала тебе, чего хочу я. Здесь больше нет места приказам. Если тебя так беспокоят несостыковки расписания, то, полагаю, мы можем решить это недоразумение, – произнесла Рене, глядя в сузившиеся глаза. – Давай позвоним в отделение и всё…

Не успела она договорить, как выбитый из рук телефон полетел в сторону, ударился о стену и двумя пластиковыми обломками упал на пол. Испуганно охнув, Рене отступила, тогда как Ланг шагнул вперёд и навис на ней всем своим ростом. Никогда прежде она не замечала в его излишней худобе способности заполнить всё доступное пространство. Но теперь Энтони будто расползся, как монстр из фильма ужасов, а потом распустил вокруг клубы черноты, и в комнате стало темнее. По крайней мере, так показалось ошарашенной Рене. Прямо сейчас Тони пугал.

– Не стоит, – тихо протянул он. – Я выразился достаточно ясно. Но, если хочешь, могу повторить по-французски. Ты никуда не поедешь. Ни завтра. Ни в любой другой день.

– Ты официально мне запрещаешь?

– Нет, – процедил в ответ Энтони. – Тебя там просто не ждут.

Рене фыркнула.

– Мог бы придумать что-то получше, – хохотнула она. – У меня есть официальное приглашение, а потому я поеду туда, доктор Ланг…

– И останешься без работы, – процедил Энтони, и Рене вдруг осеклась, поняв, что он не шутит.

– Ты действительно… угрожаешь мне? – прошептала она. – Действительно…

Энтони промолчал. Только отвёл взгляд, уставившись в очередную стену. И тогда Рене часто-часто затрясла головой. Хватит. Хватит! ХВАТИТ!

– Уходи, – процедила она. – Выметайся из моего дома и перестань уже диктовать, что и когда делать. Я поеду в Оттаву, даже если ты прямо сейчас подпишешь заявление о моём увольнении. Плевать!

– Ты не сделаешь этого…

– Даже если они меня не ждут! Даже если я им не нужна, я всё равно попытаюсь! Поэтому – уходи! – вскричала Рене, и в этот момент где-то в доме громыхнула дверь.

– Какого дьявола! Мы же договаривались, никаких мужиков… – голос поднявшегося на шум Смита резко оборвался, когда он заметил нависшую над Рене фигуру. Немного помолчав, он почесал скрытый неизменной растянутой майкой живот и вдруг фыркнул. – Так и знал, что это твой убийца шин. Заприметил тачку из окна… Сышь ты, ковбой на нефтяной лошади, дама сказала валить вон. Так вали.

Услышав манеру, в которой с ним разговаривал мистер Смит, побледневший ещё больше Ланг медленно выпрямился и уставился на невозмутимого механика. Рене видела, как дёрнулась впалая щека, а потом Энтони выплюнул, едва расцепив зубы:

– А то что?

И, право слово, тон, что вгонял в ужас любого хирурга огромного отделения, кажется, совсем не впечатлил обрюзгшего низкорослого Смита. Хозяин дома, в чьих гайморовых пазухах наверняка уже давно вывелся новый вид бактерий, смачно втянул носом воздух, а потом презрительно бросил.

– Дурак, не? А то полицию вызову. – Смит хохотнул и прислонился к жалобно скрипнувшему косяку, который сам же недавно чинил. – Так что если не хочешь доставлять беспокойства своей мультяшной крошке, то забирай железного тяжеловоза и проваливай побыстрее. В этом райончике не самые приятные камеры для ночёвки. Отираются, знаешь ли, там всякие…

Механик цокнул, обнажив жёлтые зубы, а Рене едва не расхохоталась. Истерически. Громко. И всё же было в словах Смита нечто такое, что заставило Ланга отступить. Он бросил последний взгляд на опустевшую без акварелей стену, а потом стремительно вышел прочь. Рене только успела услышать скрип последней ступеньки, как раздался рёв двигателя. Она подняла взгляд на всё ещё молчавшего хозяина дома, но увидела лишь удалявшуюся спину.

– Спи давай. Врачилка, – буркнул он уже на полпути к своей квартире.

Спать… Рене прикрыла глаза, а потом зажала рукой рот и медленно осела на пол. Хотелось закричать, но вместо этого она впилась зубами в ладонь и судорожно задышала. Раз… два… три… Из груди всё же вырвался испуганный всхлип. Ладно, она услышала Тони. И, похоже, он не шутил, так что в больницу можно было не возвращаться. Что же… Подумаешь. Мелочь. Это… это ничего. Да. Она что-нибудь придумает. В конце концов, можно пойти обратно в центр реабилитации. Или ещё куда. Но это потом. Всё потом. Сейчас надо пройти собеседование, потому что иначе… Рене зажмурилась. Иначе она действительно останется без лицензии. Любой. Как и обещал Энтони.

***

Оттава встретила неожиданной слякотью. Повсюду лежал неубранный снег, и Рене, стоявшая в нём по самую щиколотку, неуверенно оглядывалась по сторонам. Столица показалась ей не очень приветливой, а ещё невероятно сумбурной. Но, перехватив поудобнее рюкзак с документами, Рене сверилась с картой и направилась в сторону остановки.

Через полчаса путешествий и одного неправильно выбранного автобуса Рене добралась до главной больницы. Её здания из тёмно-красного кирпича, выходившие на прямой, точно иглодержатель, проспект, выделялись даже в этот весьма хмурый день. Их цвет пронзал снежное безобразие, вызывая иллюзию заходящего солнца. Здесь было красиво. А после тесного Монреаля, который старался насадить как можно больше высоток, – просторно. Даже воздух здесь казался будто бы чище. И вдохнув поглубже, Рене постаралась унять дрожь предвкушения и с рвущимся наружу воодушевлением двинулась в сторону главного входа.

Найти конференц-зал оказалось не так-то просто. Хорошенько побродив между старыми корпусами по совершенно нелогичными переходам, Рене в конце концов нашла нужный, однако зал оказался неожиданно заперт. До интервью оставалась буквально пара минут, но, дёрнув за ручку один раз, затем второй, Рене отошла и нахмурилась. За дверью не было ни света, ни звука. Пусто. Именно так, будто никто даже не собирался сюда приходить… И от дурного предчувствия в груди поселилась очень тревожная тяжесть.

«Тебя там не ждут», – хмыкнул в голове голос Тони, когда волнение переросло в панику. Облизнув враз пересохшие губы, Рене подхватила оставленные на скамье вещи и понеслась обратно к лестнице. Ей нужно в нейрохирургию. Ей нужен О’Салливан.

Рене не знала, каким чудом сумела не заблудиться на этот раз, но в нужном отделении она оказалась через каких-то десять минут. Новое здание, новые стены – здесь всё пахло свежей краской и чистотой. Сновали медсестры, раздавался гул голосов посетителей, приглушённый писк включенной где-то в палатах аппаратуры. А Рене всё летела светлыми коридорами и зачем-то считала шаги. То ли мозг так отчаянно отвлекал себя от тревог, то ли просто хотел запомнить, сколько жила надежда. Ну а та трепыхалась и даже дышала, когда Рене постучала в закрытую дверь и отступила, тревожно ожидая ответа. И тот пришёл вместе с искренним удивлением на лице доктора О’Салливана.

– Мисс Роше? Как неожиданно! В смысле, я так рад. А что вы здесь… мы вас… А мы вас и не ждали! Надо же.

Он замолчал и немного растерянно улыбнулся. А Рене показалось, что мир качнулся назад, поменял на мгновение потолок с полом, а потом тут же с грохотом вернулся на место.«Не ждали». Она посмотрела в глаза О’Салливана и поняла, что это правда. Её здесь действительно не ждали. Однако, сглотнув, Рене всё-таки шагнула вперёд и тихо проговорила:

– Мы договаривались с вами на этот день. Я писала, и мне назначили встречу…

Прозвучало жалко и очень слабо, отчего мгновенно захотелось дать себе пощечину. Но в этот момент О’Салливан засуетился, снял свои круглые очки и потёр лоб.

– Да-да. Однако потом пришло письмо, что вы подписали контракт с монреальской больницей и больше не участвуете в конкурсе резидентов.

– Но я ничего не подписывала! – неожиданно воскликнула Рене, чем заслужила неуверенный взгляд со стороны главы отделения.

– Видимо, вышло какое-то недоразумение, – пробормотал он. – Странно. Очень странно.

О’Салливан чуть подслеповато моргнул и вновь нацепил очки. А Рене, наконец, смогла справиться с целым сонмом нахлынувших эмоций и постаралась говорить чётко.

– Доктор О’Салливан. Не знаю, что произошло и как так вышло, но могу дать вам слово – я не заключала контракт с Монреалем. Никакой, кроме обучения сроком на один академический год, который истекает в мае. Так что, пожалуйста, поскольку я ничего не подписывала и не выбывала из системы подбора, можем ли мы…

Она оборвала себя сама. Просто увидела извиняющийся взгляд пожилого врача и поняла, что проиграла – вселенной, окружающему миру, звёздам, Богу… Всем! Кажется, она не сможет…

– Простите, мисс Роше, но у нас было два вакантных места, и оба уже заняты.

– Но прошло всего две недели!

– Вы же понимаете, начался отбор, и нам нет смысла ждать. Возможно, на следующий год…

О’Салливан прервался, когда увидел скривившийся рот из последних сил сдержавшейся Рене. О, да. Какой отличный синоним к слову «никогда».

– Уверен, – тем временем продолжил глава отделения, – эта ситуация разрешится, и всё встанет на свои места. В конце концов, карьера под крылом доктора Ланга – это большой шаг в будущее. Глупо отрицать его талант. – Он помолчал, а потом вздохнул. – Хоть и не в нейрохирургии, что весьма грустно.

Рене не знала, как ответить. Понятия не имела, что говорить или спрашивать. Когда вот так внезапно рушится тщательно взлелеянная мечта, единственная крутившаяся в голове мысль – а зачем дальше жить? Где и как искать новые цели? А, главное, для чего? К чему всё это, если однажды может снова произойти что-то подобное, и Рене в очередной раз останется ни с чем? Наконец, она смогла найти в себе силы пробормотать нечто вежливое, даже не поняв, что всё это время О’Салливан ждал и терпеливо давал время прийти в себя.

– Я поняла. Благодарю… благодарю за уделённое мне время. – Идиотская фраза из презентации вырвалась сама, но лишь вызвала грустный вздох у главы отделения.

– Мисс Роше…

– Когда?.. Когда вам пришёл отказ?

– Через три дня, после вашего письма, – немедленно откликнулся хирург, а Рене с тихим полувсхлипом-полусмешком запрокинула голову и с дикой улыбкой уставилась в потолок. Интересно, Тони решился на это в Торонто или когда вернулся?

– Ясно, – пробормотала она.

– Мисс… Доктор Роше, я уверен, всё объяснится и образумится.

– Разумеется, – вяло откликнулась она и кивнула. – Извините за беспокойство.

– Что вы! – немного нервно хохотнул О’Салливан, а потом неловко почесал затылок. – Такая неприятная ситуация. М-да. Не держите на нас зла, доктор Роше.

– Даже не думала.

Рене нашла в себе силы улыбнуться, пожала на прощание протянутую руку и направилась вглубь коридора, хотя не понимала, куда идет. Она бездумно шаталась по этажам больницы, едва не натыкаясь по пути на людей, которые в последний момент успевали отскочить в сторону. Но когда впереди неожиданно замаячили огромные двери центрального выхода, Рене рванула туда, словно безумная. Она сама не поняла, как толкнула тяжёлые створки и как вылетела на расчищенную подъездную дорожку. Но замерев посреди небольшой площади, набрала в грудь воздуха и завизжала. Звонко. Истерично. Полубезумно. И этот нечеловеческий крик отразился от красных стен, задребезжал в окнах, а потом рассыпался стаей перепуганных птиц. В него Рене вложила всю злость, всё разочарование и ненависть, потому что прямо сейчас она искренне ненавидела Энтони.

Дорога до Монреаля прошла в каком-то тумане, словно после того, как отгорели эмоции, на глаза лёг налёт копоти. Глядя на проносившийся за окном унылый пейзаж, Рене с некой иронией мысленно подпевала доносившейся из динамиков ABBA. «I had a dream…»Да, у неёбыламечта. Цель, которую из-за чужих, более важных хотелок швырнули в ведро. Она не знала, что будет делать – кричать? Ругаться? Требовать всё изменить? Одно было точно понятно – это конец. Ни работы, ни лицензии, ни мечты. Рене закусила губу и отвернулась от запотевшего окна.

На вокзал поезд прибыл ещё засветло, и оказавшаяся на улице Рене вдруг почувствовала, как в груди остро кольнули воспоминания. Именно здесь, в середине сентября они с Энтони повстречались впервые. Вон тот самый фонарь, а под ногами заснеженный тротуар, на который улетела гербера. Тогда внутри Рене ещё жило солнце, и хотелось сделать счастливым весь мир. Забавно, как много всего изменилось за каких-то полгода: маленькая девочка выросла, а солнце… Рене посмотрела на затянутое облаками снежное небо и зашагала в сторону монреальской больницы. Что же, солнце потухло.

В кабинете Тони было темно и пусто. Выключенная настольная лампа недвусмысленно сообщила, что Ланг ушёл, но валявшееся на диване пальто пообещало скорое возвращение хозяина. Так что Рене вынула ключ из замка, поудобнее перехватила брелок и медленно ступила в мрачное помещение. Щелчок выключателя показался неправильно громким и заставил поморщиться. Волнения не было.

Рене огляделась по сторонам и вдруг нехорошо усмехнулась. Она не появлялась здесь столько дней, но кажется, будто только вчера ещё занималась вот за этим столом. Даже бумаги лежали в том же правильном беспорядке, в каком она их оставила, пока готовилась к конференции. Высилась стопка учебников, на одной скрепке держалась парочка карандашных набросков для будущих акварелей, а со спинки стула свешивался брошенный впопыхах халат. В тот момент Рене спешила на вызов и даже не думала об аккуратности. Ну а Тони… Тони, видимо, так ничего и не трогал. Даже пыль ровной серостью покрыла стол и пустые полки. Впрочем, вот это, как раз, так ожидаемо.

Осторожно пристроив рядом с чёрным пальто Энтони свой рюкзак, Рене расстегнула куртку и уселась на край стола. Что-то подсказывало, ждать осталось недолго. И действительно, не успела она изучить один из валявшихся эпикризов, как дверь распахнулась, и на пороге возник злой доктор Ланг. Он плечом прижимал к уху свой телефон, пока с явным неудовольствием внимал тараторившему собеседнику. И Рене успела расслышать что-то о «недопустимости поведения», а ещё о «конфузе», прежде чем Тони поднял голову и наконец-то её заметил. Последовала короткая пауза, а потом Ланг невоспитанно сбросил звонок.

– Ну, здравствуй, – усмехнулась Рене, глядя на замершего Тони, и, когда ответа не последовало, лениво заметила: – Разговаривал с Оттавой? Можешь избавить себя от лжи. Я узнала голос.

– О’Салливан обеспокоен тем, что случилось. Считает, ты отреагировала излишне эмоционально…

– А ты полагаешь, мне следовало смеяться от счастья? – сардонически протянула Рене.

– Нет.

– Вот и славно.

Энтони промолчал. Наверное, он впервые не пытался шутить или спорить, просто стоял и терпеливо ждал, что Рене сделает дальше. А она бросила на стол уже неинтересные бумаги и вдруг спросила:

– Как ты узнал дату? Тебе кто-то сказал? Или Фюрст оказал неоценимую дружескую услугу, забыв о своих обязанностях главы резидентуры?

Её брови взлетели вверх, пока она ждала хоть какого-нибудь пояснения. Надежда, что это всё подстроил не Тони внезапно стала почти осязаемой вопреки всем доказательствам. А вдруг, он не хотел? Вдруг, это сделал кто-то другой? Но Ланг молчал, и тогда она не выдержала. Резко соскочив на пол, Рене одним широким движением смела всё со стола и заорала:

– Говори же! Ну? Кто?! У тебя язык отнялся? Парализовало? Или настолько совесть заела, что сожрала половину речевого аппарата? Просто скажи уже! Давай!

Она тяжело дышала и почти безумно смотрела на невозмутимого Энтони, чьё равнодушное лицо вызывало жуткое желание стереть его напрочь, снести к чертям нос, выколоть глаза и порвать большой рот!

– Никто, – наконец ровно проговорил он, и Рене задержала дыхание.

Она неподвижно стояла минуту, а может быть, две, прежде чем ощутила, как резко схлынули все волны бешенства. Ничего не осталось. Ни надежды, ни злости. Только разочарование.

– Мне не нужно было ничего узнавать, – неожиданно продолжил Ланг. – Я понял всё сам. В Торонто ты ясно обозначила свою позицию.

– Но зачем? – непонимающе прошептала Рене. – Зачем?

Тони не ответил. То ли не знал причин, то ли не хотел о них говорить, то ли просто обиделся на игрушку, которая вдруг попыталась сменить хозяина. Последняя мысль оказалась настолько невыносимой, что, подхватив валявшийся на диване рюкзак, Рене вплотную подошла к Лангу и заглянула в напряжённо следившие за каждым движением глаза.

– Каково это? – выплюнула она. – Каково это, а? Знать, но всё равно делать больно тому, кто любил тебя больше жизни? Ты счастлив? О, полагаю да. Тебя просто распирает от радости. Хоть ради приличия постарался бы скрыть своё злорадство.

– Рене…

– Ох, отвали! – пробормотала она и направилась к выходу.

– Подожди.

Энтони попытался ухватить её за руку, и ошарашенная подобной наглостью Рене резко обернулась.

– Ради чего? Чтобы выслушать от тебя новые сентенции о моём предательстве?

– А разве, это не так?

– Разумеется. Как же иначе, ведь твоё мнение априори единственно верное. – Она покачала головой. – Ты добился своего. Поздравляю. Избавился от меня, как и хотел ещё осенью. Так пойди и обнимись во славу этого со своим внутренним ублюдком. В конце концов, у него-то сегодня праздник!

Слёзы попробовали брызнуть из глаз, но Рене стремительно отвернулась и быстро зашагала прочь из кабинета.

– Да подожди же! Куда ты собралась? Хватит устраивать драматичные бегства! Я сыт ими по горло.

– Вот и прекрасно! Напомню, ты сам меня уволил! – сардонически хмыкнула Рене на весь коридор, чем невольно привлекла внимание окружающих. В час вечерней пересменки в отделении было, как всегда, людно.

Сцепив зубы и покрепче сжав в руке ключ, она двинулась сквозь толпу. И, судя по тяжёлым шагам за спиной, Ланг не отставал.

– Я всего лишь не хотел, чтобы ты ехала в эту грёбаную Оттаву! – прорычал он. – К чему тратить на неё время, если…

– Если ты сам всё устроил? – Рене резко остановилась, медленно выдохнула и повернулась к замершему позади Тони. Она смерила его взглядом и покачала головой. – Господи! А ведь ты даже не понимаешь, что натворил. В твоей голове всё так стройно и правильно, ни грамма сомнений или хотя бы зародыша совести. Чёрт вас возьми, доктор Ланг… Что же вы за чудовище?

– Всё высказала? – процедил Энтони. – А теперь послушай меня. Без лицензии тебя никто не возьмёт и заниматься с тобой не будет. Куда ты пойдёшь? Обратно к своим уголовникам? Блестящие перспективы!

– А тебя это уже не должно волновать!

– Прекрати! Прекрати разыгрывать трагедию и усмири свою глупую гордость! – вдруг заорал Ланг и попробовал было снова схватить за руку, но Рене увернулась и отступила, случайно налетев на моментально всколыхнувшуюся группу студентов. – РЕНЕ! Хватит! Прекрати, чёрт тебя дери!

Но она лишь оскалилась и чётко произнесла:

– Знаешь, что. Ищи себе другую высокоинтеллектуальную шлюху с функциями ассистента, а меня оставь в покое.

Ну а дальше, словно в дешёвом театре, последовал приглушённый вздох публики. Рене видела, как напряглась челюсть Тони, заметила дёрнувшуюся под глазом мышцу, даже услышала скрежет стиснутых до судороги зубов. И потому, конечно же, не упустила бешеный взгляд, которым он наградил стоявшую в стороне Хелен. Но медсестра лишь равнодушно пожала плечами и отвернулась, отчего Рене разразилась больным смехом. Какой цирк!

– Ты прекрасно знаешь, что это не мои слова. – В герметично тихом коридоре голос Тони прозвучал особенно фальшиво, и Рене хмыкнула. – Но, вижу, особых возражений нет. Так что я снова спрашиваю, куда ты пойдёшь? Будешь работать ассистентом на побегушках в каком-нибудь частном кабинете? Или вернёшься домой? Наверняка уже подыскала парочку вариантов. Господи, Рене! Очнись! Ты даже там никому не нужна, девочка, которая считает открыточки от родителей нормальным подарком.

Переход на её личную жизнь оказался настолько резким, что Рене недоумённо нахмурилась. Ладони с зажатым в них брелоком мгновенно вспотели, когда Ланг затронул самую опасную тему. Очевидно, он исчерпал свои аргументы, раз дошёл до такой низости. Но Рене не собиралась кормить его эго. Вместо этого она отвернулась и зашагала в сторону лифта, молясь, чтобы Ланг наконец-то заткнулся. Но он не унимался и следовал за ней попятам.

– Никогда не задумывалась отчего так? – прошипел он. – Никаких подарков. Никакого общения. Ничего. Ты действительно дура или просто боишься признаться, что на самом деле никто? Подобранный в какой-то деревне подкидыш. Очередной эксперимент по спасению у двух полоумных врачей, о котором они тут же забыли, как только тебе перестала угрожать голодная смерть. Тебе был уготован приют, если бы старику Роше не захотелось живого питомца…

– Замолчи.

– Даже странно, что со своей страстью к правде ты не помышляла спросить или просто подумать…

– ЗАТКНИСЬ! – вдруг завизжала Рене то ли от испуга, то ли от бешенства, а потом шарахнулась в сторону, когда Энтони стремительно шагнул к ней навстречу.

Расширившимися в панике глазами она смотрела в его бледное лицо и боялась моргнуть, словно пока ещё можно было всё изменить… Словно это простое движение окончательно убедит, что стоявший перед ней человек низок и жалок.

«Ты боишься, Тони? Тебе страшно, что я уйду? Ты поэтому хочешь стереть все мои тропки?»– мысленно прошептала Рене. Она не хотела верить. О, нет. Нет-нет-нет! Это всё глупая ложь и манипуляции! Рене отчаянно пыталась убедить себя в этом, хотя уже понимала, что Тони не врал. Тем самым чутьём она чувствовала его искренность. Впервые он был с ней до конца честен! И когда Рене ощутила, с каким извращённым самодовольством Энтони договорил свою правду, она захотела оглохнуть.

– Что они готовы сделать для тебя, чего не дал я? – прошептал он, подойдя близко-близко. – Из-за чего ценишь их, а не меня? Почему предпочитаешь сбежать к тем, кто давно забыл о тебе, когда вот он я, здесь! Ты же знаешь, я прав. Знаешь! Всегда знала, не отрицай. Потому и рисовала свои дурацкие акварели, создавала иллюзию. Специально врала себе, а теперь испугалась правды.

– Не говори ничего. Просто замолчи! – Рене зажмурилась и затрясла головой. Всё это ложь… ложь… ложь…

– Прекрати обманываться. Прекрати придумывать себе мир! Всё ведь так просто, если взглянуть со стороны. Чарльз никогда не стал бы тебе отцом. Он любил тебя лишь за возможность реализовать свои комплексы и навязать мечту, которая даже была не твоя! Ты ведь сама знала, что сгниёшь в Оттаве, погребённая под не своим именем, не своей жизнью и не своей целью! Ты не любишь это, не можешь любить! Это всё придумано, а ты и рада уверовать! И, конечно, ты знаешь, что именно ждёт тебя, если вернёшься в Женеву. Забвение, Рене! Ты никто, но так привыкла мнить себя чем-то, что в конце концов всё равно приползёшь ко мне! За чувством нужности! И я…

– Ненавижу! – неожиданно прошептала она, Тони прервался.

Он растерянно отступил, а Рене попыталась совладать с собственной яростью и успокоиться, но безуспешно. Та пробивалась наружу сквозь стиснутые зубы и дрожавшие губы. Это было уже чересчур – родители, Чарльз, её мечта. Господи! Слышать правду, от которой бежала так долго оказалось удивительно больно. И страшно. Не так она должна была это узнать. Не так понять. Не так принять! А Тони никогда не должен был брать на себя позорную роль палача, но… Рене до боли сжала в руке дешёвый брелок, символ их примирения, и повторила:

– Я ненавижу тебя. Ненавижу! Ненавижу, понимаешь? Ненавижу! Хочу никогда тебя не знать! Не видеть! Не слышать! Не касаться! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ И ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СДОХ!

Брелок с одним-единственным ключом полетел в сторону Тони. И Рене видела, как он блеснул раз-другой, перевернулся, прежде чем со звоном наткнулся на стену и раскололся на части. Осколки с глухим звоном разлетелись по всему коридору. И вид замершего рядом с чёрным ботинком лепестка вишни внезапно врезался в мозг, словно лазерный нож. Рене моргнула и отступила.

Осознание навалилось так резко, что руки вдруг задрожали. Сказанные в гневе слова были злыми, жестокими и совершенно недопустимыми. Но, главное, они были неправдой. На самом деле, Рене так не думала. Мало того, именно этого боялась до тех самых кошмаров, что мучили долгие месяцы. И осознав это, она испугалась. Толкнув дверь на чёрную лестницу, Рене бросилась прочь. Такую себя она знать отчаянно не хотела.

Глава 8

По комнате расползались сизые сумерки. Рене лежала на кровати, спихнув к краю скомканное одеяло, и лениво игралась с прядью волос. Та болталась то влево, то вправо, закручивалась в спиральку, а затем распрямлялась, послушная движению пальцев. Медленно выдохнув, Рене отпустила измученные волосы, и руки с тихим шорохом безвольно рухнули на голый матрас. Простыня давно сбилась куда-то под ноги, но поправлять её было лень. Шевелиться вообще не хотелось. Ничего не хотелось. И потому последние дни – а сколько их было, вообще? – Рене только пялилась в потолок, спала или, как сейчас, коротала время за накручиванием на палец грязных волос. Давно перестал болеть от голода желудок, потому что готовить не было сил, а надоедавший своим дребезжанием телефон вообще валялся под шкафом необратимо разбитый. Его останки серели посреди клубков пыли и цветной крошки от раскуроченного в тот же день приёмника.

Рене медленно перевела взгляд на склеенное скотчем радио. Старый уродец посмотрел в ответ зелёным огоньком питания, но обиженно промолчал, справедливо опасаясь вновь стать жертвой невменяемой хозяйки. Включать его было страшно. И стыдно.

Так случилось, что среди всех своих позорных или глупых поступков, именно разбитый приёмник Рене запомнила удивительно чётко. И дело было не только в той злости, что накрыла её с головой. Просто ещё никогда Рене не была настолько противна сама себе. Обиженный человек может дать сдачи. Животное – напасть в ответ. Но неживая, хоть и не бездушная вещь, оказалась совершенно беспомощна перед своим же владельцем. И Рене было противно от радости, с которой она швыряла несчастное радио в стену и топтала ногами. А ведь за десять лет этот кусок старого пластика стал ей больше, чем друг!

Это случилось в один из дней после Оттавы, когда Рене уже потеряла им счёт. По заведённой привычке, приёмник включился в начале четвёртого и заиграл песню за песней. Давно стоило вынуть из радио батарейки и дать отдохнуть. Всем. Ему и себе. Ведь больше не нужно спешить на работу, не нужно готовиться к операциям, не нужно искать настроение и вдохновение на смены длиной в тридцать часов. Однако, когда в мозг неожиданно впилась знакомая музыка, Рене показалось, что она сейчас заорёт. От страха. От безысходности. От нежелания слышать, в чём так настойчиво убеждал голос в динамике.

И есть голоса, что должны быть услышаны.

Так много надо сказать, но слов больше нет…

Рене на мгновение задержала дыхание, прежде чем неистово забилась в плену одеяла. Надо было срочно выпутаться из оков и немедленно выключить дурацкую песню. Но плед и скомканная простыня словно вцепились во враз похолодевшие руки и ноги.

Дух волшебства, красота, что была,

Когда любовь была словно буря!

– Замолчи! Нет-нет! Ради бога, заткнись! – прорычала Рене, словно радио могло её услышать, но…

Слушай своё сердце,

Оно взывает к тебе…

– Хватит! Наслушалась уже, – всхлипнула в отчаянии Рене, а потом наконец-то свалилась на пол. Вышло больно, но она не обратила внимания.

Слушай своё сердце,

Больше тебе ничего не осталось…

О, да неужели! Ничего больше не сделать? Сейчас она покажет, что именно можно сотворить. Рене почти ползком устремилась к поющему радио. А то, будто назло, надрывалось всё громче.

И я не знаю, куда ты идёшь

– Заткнись, ублюдок!

Рене со всей силы ударила по приёмнику. Однако тот отчего-то не выключился. Наоборот, он взвизгнул громче, а потом с грохотом отлетел в другой угол комнаты, ударился о ножку стола, прежде чем отскочил к замершей Рене. Она раздумывала всего лишь мгновение, после чего со всей силы пнула дурацкое радио.

Я не знаю зачем…

Но услышь своё сердце, а уж потом…

Ещё раз и ещё.

Скажи «прощай»! 10

Рене швыряла его об стену, колотила о подоконник, а потом пыталась растоптать, пока вокруг разлетались пластиковые осколки. Они царапали руки и ранили босые ноги, пока мелодия, наконец, не взвизгнула в последний раз, и валявшийся в окружении проводов динамик не замолчал. Он зашипел, словно ему было больно, пискнул пойманными частотами, а потом затих.

Задыхаясь в собственной ярости, Рене замерла с занесённым для удара томом по нейрохирургии, а потом вдруг часто-часто заморгала. Тяжёлая книга в руке неловко дёрнулась, едва не вывернув кисть, и громко шлёпнулась на пол. Наступила тишина, в которой тихий всхлип прозвучал чудовищно громко.

Осознание нахлынуло так же стремительно, как слепая ярость, и пришлось зажать рукой рот, чтобы погасить рвущийся наружу вопль. Господи! Рене подняла голову и в неверии уставилась на обломки и скомканные провода. Нет! Это же не она! Кто угодно, только не Рене! Но глаза не обманывали. Она медленно провела исцарапанными пальцами по усыпанному пластиковой крошкой полу, прежде чем с тихим воем кинулась судорожно сгребать в кучу разрозненные кусочки. Любые. Без всякого разбора. Рене хватала всё, до чего могла дотянуться. Она собирала каждый осколок, не обращая внимания на впившиеся в ладони края, и никак не могла перестать бормотать.

– Прости! Прости меня, пожалуйста! Я не хотела… я…

Внутри что-то сжалось, и Рене в отчаянии вцепилась руками в лицо, ощутив под ладонями шрам. Боже! Она теперь уродлива не только снаружи, но и внутри. Отвратительна! Ужасна! Совершенно бесчеловечна!

Неожиданно Рене снова потянулась к осколкам и начала бездумно перебирать их, словно хотела сложить пазл. Она починит! Обязательно склеит! Сделает всё, чтобы вернуть верного друга. Оставаться одной было так страшно… Не сейчас… Не в эту минуту, когда у неё и так ничего не осталось. Так что она всё соберёт, отмотает время назад, если потребуется. И будет надеяться, что однажды маленькое, потрёпанное за десять лет радио её всё же простит.

Рене не знала, сколько просидела в обнимку с обломками. Она не считала минуты, только запомнила, что, когда нашлись силы подняться, за окном вовсю светило весеннее солнце. Оно скользило яркими пятнами по доскам старого пола, слепило глаза, но больше не грело. И вместе с ним будто остыла Рене. Ледяными пальцами с хирургической точностью она склеивала разбитое радио. Особо мелких частей не хватало, видимо, те успели забиться в коварные щели, но Рене его собрала, вставила найденные батарейки и с тех самых пор больше не трогала. Она вообще теперь старалась не шевелиться, потому что навалившаяся вслед за истерией апатия оказалась слишком сильна.

Фон эмоций был нулевым, как в пустой капельнице, откуда стекли последние дозы лекарства. Лечить душу теперь было нечем, и та постепенно ссыхалась. Даже мысль о родителях и вранье больше не вызвали внутри должного протеста и злости. Рене приняла всё как данность. То ли потому, что уже не могла удивляться, то ли просто всегда это знала. Где-то внутри. Там, за святой верой в людей она давно успела это принять, хотя ни у неё, ни у Ланга не было никаких доказательств. И всё же…

Валяясь который день на кровати, Рене перекатывала в себе эту новость и искала праведный гнев, но нашла лишь неожиданно накатившее облегчение. Удивительно, но на душе будто действительно стало свободнее. Знать, что ты нежеланный или вовсе приёмный гораздо честнее, чем обижаться, что о тебе в очередной раз позабыли. Сердцу нельзя приказать, а значит, она вовсе не такая плохая дочь, как можно было подумать. Рене не сделала ничего, чтобы разочаровать, и должна быть благодарна за спасённую жизнь. Впрочем, она и была. Так, Тони вместо того, чтобы закрыть перед Рене последнюю дверь, внезапно принёс этим мир и утешение. Тугой узел в груди развязался, и стало легче.

Рене вздохнула и повернула голову, уставившись в темноту за окном. Во рту пересохло и надо было глотнуть немного воды, а может, даже что-нибудь съесть, но желания не было. Хотелось бесконечно лежать и смотреть в потрескавшийся потолок. Однако жажда становилась всё нестерпимее, и с недовольным стоном Рене перекатилась на бок, а потом сползла с кровати. От слабости зашатало, а в глазах потемнело, но ноги сами двинулись в сторону кухни. Видимо, инстинкт выживать оказался сильнее человеческой лени. Грязные, давно немытые волосы свешивались на глаза, отчего Рене то и дело брезгливо дёргала щекой. Впрочем, душ казался сейчас совершенно бессмысленным действием. Так что внимания удостоился лишь кран, откуда текла восхитительная прохладная вода с чуть металлическим привкусом. Она струилась по подбородку, заливалась за ворот растянутой посеревшей футболки и с громким шумом капала обратно в раковину. Видимо, именно из-за этого Рене не услышала деликатный стук в дверь. Только когда посетитель начал настойчиво колотить по новому косяку, она испуганно закрыла вентиль и вытерла предплечьем рот.

В тёмной кухне воцарилась тревожная тишина. Рене никого не ждала, и уж точно никого не хотела видеть. Но стук повторился, – теперь дольше, настойчивее, – и Рене сделала осторожный шаг в сторону комнаты. Подхватив с дивана бобра, она прижала его к груди, словно тот мог защитить от незваных гостей, и осторожно прокралась к входной двери. Из-под неё ощутимо тянуло холодными сквозняками, и футболка мгновенно противно прилипла к коже. А в следующий миг Рене едва не упала, когда шарахнулась прочь, услышав знакомый голос:

– Я знаю, ты дома.

Тони говорил тихо, но Рене всё равно затрясла головой. Она не хотела ни разговаривать, ни даже слушать, что нёс там за дверью Ланг. Она не хотела ни извинений, ни объяснений, ни новой попытки выяснить уже не существующие отношения. Рене хотела лишь тишины и покоя, но вместо того, чтобы вернуться в кровать и позволить Энтони вещать в пустоту, до боли вцепилась в бобра. Она боялась, что сдастся и откроет чёртову дверь, но и уйти не могла.

Тем временем из коридора послышался шорох, и Ланг снова заговорил.

– Я не попрошу впустить меня, не волнуйся. Можешь не открывать и даже не отвечать. Можешь звонить в полицию, а когда меня уведут, сделать вид, что ничего не было. Ты имеешь на это полное право. Полное. Я виноват, что проник на частную территорию… Что докучаю тебе… Что… что веду себя совершенно невежливо. Но мы… – Он внезапно прервался, а потом горько хмыкнул, отчего Рене со всей силы зажмурилась. – Но мы с тобой и так оба знаем, что я невежлив. Совсем. Верно?

Она отрицательно замотала головой, хотя знала, что никто не увидит.

– Ты, наверное, гадаешь, зачем я припёрся. Почему не оставлю в покое. Какого дьявола торчу у тебя под дверью, рискуя загреметь в местный участок, где меня наверняка уже поджидают твои уголовники. – Послышался короткий смешок, а потом лёгкий стук. И прошла целая вечность, прежде чем Тони продолжил: – Я и сам не знаю. Ищу объяснения, но все они выглядят глупо. Будто я тот ещё идиот… А впрочем… Ты, наверное, меня таким и считаешь.

Рене медленно подняла голову и немигающим взглядом уставилась на бездушную дверь, за которой стоял очень запутавшийся человек. Глупо врать, прямо сейчас она хотела ему рассказать, почему он должен быть именно здесь; прокричать, что именно привело его на порог этой квартиры… Однако Рене лишь вздохнула. Увы, но в этот раз Энтони должен справиться сам. И, возможно, тогда он когда-нибудь найдёт объяснение. Да, вероятно, не здесь и не с ней, но точно без чьей-либо помощи.

Но всё же Рене отчаянно хотела хоть чем-то помочь. А потому поднялась на ноги, подошла к пошарпанной двери, прижалась к ней всем своим телом и вдруг ощутила тем самым невероятным обоюдным чутьём тепло чужой ладони. И захотелось кричать, заорать во все лёгкие, но вместо этого Рене лишь теснее прижалась к кусочку колючего дерева, что казался ей горячее всего.

– На самом деле, – прошелестело с той стороны, – мне всего-то нужно было сказать, что ты можешь вернуться к работе. Когда будешь готова, конечно. Но ты не отвечаешь на звонки. Поэтому я окончательно обнаглел и приехал. Да и Роузи уже трижды сожгла моё чучело. Она волнуется, знаешь, и…

«Я волнуюсь», – повисло в воздухе, но так и не прозвучало.

Рене разочарованно сползла на пол. Бессмысленно. Тони скорее придушит себя, чем признает ошибки. Она покачала головой. Что же, следовало принять простой факт – это действительно случится не с ней. Не с ней Ланг прогонит удушливых демонов, не с ней почувствует что-то настолько прекрасное, чтобы просто признаться. Хотя бы себе. А жаль… И от этого сожаления стало так больно.

Покачав головой, Рене прислонилась затылком к стене и вдруг увидела сложенный пополам лист бумаги, что торчал из щели между полом и дверью, и, не задумываясь, его подняла. И в этот же миг из коридора донёсся сумбурный шорох, а голос Энтони зазвучал так близко, словно он был прямо рядом с Рене.

– Я знаю, что ты здесь. Прямо за этой дверью. И я… – Тони прервался, словно опять споткнулся на каком-то признании, а потом шумно выдохнул. – Это расписание экзаменов… Даты тестов и прочее. Первый назначен на начало мая и… Рене… На самом деле я просто искал повод побыть ещё немного невежливым и узнать, что ты меня слышишь. Прости за это. И спокойной ночи. Мирных снов.

Снова сумбурный шорох, а потом в коридоре зазвучали шаги, звук легко перепрыгнутой предпоследней скрипучей ступеньки и аккуратный хлопок двери. Каких-то десять секунд, и в мире Рене вновь наступили тишина да покой. И она ещё долго сидела на холодном полу, прислонившись к двери, и вертела в руках записку то влево, то вправо, не решаясь открыть, пока взгляд не упал на черневшие между пунктами списка заметки. Рене на секунду прикрыла глаза, а потом с жадностью развернула листок и уставилась на знакомый хаотический почерк. В ночном полумраке было почти невозможно понять, что значило это нагромождение линий и загогулин, но это было неважно. Не сейчас и не здесь. Рене просто смотрела на следы какой-то другой жизни и… Прощалась? Да, наверное. До мая оставалось десять недель.

Первый рабочий день настал как-то резко и сразу. После нескольких часов сна, горячего душа и хаотических сборов, Рене машинально затолкала в себя хлопья без молока и так же бездумно вышла из дома. Она не искала в себе мужества или смелости, чтобы явиться в больницу как ни в чём не бывало, но стоило её бледному и осунувшемуся лицу впервые появиться в ординаторской, как сразу стало невыносимо.

Если в раздевалке ещё можно было спрятаться за дверцей шкафчика или воротником халата, то здесь её шерстяное платье с цветочным узором казалось особенно глупым, а косички – детской причудой. Хотелось закутаться во что-то тёмное, незаметное или строгое, укрыться слоями черноты. И с каким-то тяжёлым вздохом Рене призналась себе, что повзрослела, изменилась внешне и внутренне, стала другой – угловатой, резкой и сумрачной. И эти метаморфозы, разумеется, были замечены Лангом, однако он промолчал. Между ними вообще как-то сразу повисла рабочая тишина, будто полуночный разговор, записка и шёпот приснились обоим. Тони не подходил чаще положенного, не спрашивал лишний раз, хотя постоянно был где-то поблизости.

Рене не знала, что именно произошло между ними. Неделю назад они орали друг на друга от бешенства, а теперь делали вид сугубо деловых отношений, которые Энтони с чего-то берёг. Возможно, это был порыв нетривиальной заботы, потому что Рене выглядела довольно дерьмово. Тощая, неулыбчивая, с замученным взглядом и восхитительной синевой вокруг глаз. В общем, глядя на это Ланг теперь не кричал, не плевался ядом на дальность, а снял часть нагрузки, передав её Франсу, чем породил ещё больше слухов.

Да, Рене понимала, что взгляды и шепотки не утихнут, наверное, до самого окончания фарса резидентуры, однако не ожидала такого внимания. Она знала, что сначала у неё искали любой признак беременности, потом из-за не проходящей бледности следы аборта, а затем невылеченного бесплодия наравне с проблемой фригидности. Впрочем, винить коллег было бессмысленно. Наверняка в их глазах она заслужила насмешки, а потому Рене понимала и не обижалась. Только иногда становилось немного грустно, когда Франс с высоты своего нового положения ассистента при главе целого отделения мог позволить себе несколько оскорбительных замечаний о шраме, об общении Рене с пациентами и, конечно, о ней самой. Разумеется, он делал это исподтишка, покуда Энтони точно не мог его слышать. Но Рене лишь поджимала синие губы. Ссориться не было смысла, ведь она знала, что скоро уедет. И неважно куда, лишь бы подальше.

Так что к началу апреля все в больнице сплетничали о Рене: от скорой до безучастных ко всему ортопедов, от пациентов до приходящих уборщиков. Рты ненадолго захлопывались только в присутствии доктора Ланга, которому было достаточно глянуть в сторону говорливых, чтобы те нервно сглотнули и поспешили убраться. Но потом всё начиналось по новой.

Впрочем, Рене не унывала. Она старательно находила забавным, как медсёстры немедленно вспоминали о своих срочных делах и исчезали за дверями ближайшей палаты, стоило Энтони появиться на другом конце коридора. Однако затем он уходил, и неприязнь вспыхивала с удвоенной яростью. Авторитет доктора Ланга был абсолютен, тогда как её… Что же, Рене была лишь резидентом – человеком без голоса, но с тонной ответственности, у которого накопилось слишком много дежурств. Идеальный повод для сплетен.

И не было ничего удивительного, что напряжение между Рене и коллегами постепенно достигло своеобразного апогея. Это, конечно, не походило на устроенную осенью травлю, но жертва тоже порядком устала. Как и все, Рене вымоталась едва ли не до нуля. Почти не спала и не ела, а потому даже думать становилось сложнее. Ложась в кровать далеко за полночь, она видела перед глазами строгие графы пройденных тестов, читала во сне какие-то справочники и шила-шила-шила, соединяла кости, зажимала артерии, вскрывала абсцессы, отчего в голове немедленно возникала иллюзия запаха гноя. От этого каждое утро Рене вставала совершенно разбитой с лёгким приступом тошноты, но выхода не было. Работа оставалось работой.

Однако даже у её сил имелся предел. И, наверное, именно из-за этого она однажды не выдержала…

…В один из апрельских дней Рене заканчивала уборку в перевязочной, когда там объявился Франс. В чистеньком хирургическом костюме и с витавшим вокруг ароматом кофе он зашёл в кабинет, осмотрелся, а потом безмятежно прислонился к стене. С лёгким пренебрежением Холлапак наблюдал, как находившийся уже в полушаге от лицензии хирург спокойно собирала в лоток использованные дренажи, выбрасывала перепачканные гноем и кровью салфетки, складывала грязный инструмент. Чуть поодаль стоял приоткрытый стерильный бикс, который давно следовало бы захлопнуть, но Рене была пока слишком занята, а желающих помочь, конечно же, не нашлось. Скорее здесь соберутся любители поглумиться. Такие, как Франс.

– Решила подработать уборщицей? – спросил он, и Рене чуть резче, чем следовало, бросила на поднос корнцанг.

– Что тебе нужно?

– Мне? Ничего. – Холлапак демонстративно развёл руки в стороны, будто оказался в этом крыле совершенно случайно. – Гораздо интереснее, что тебе нужно здесь.

– Я делаю свою работу. Если хочешь, то помоги, нет – оставь меня в покое и выйди вон.

– Полегче, Роше. Судя по последним достижениям, это твой предел – идеальная поломойка. – Тёмные пухлые губы растянулись в кривой усмешке, а сам Франс, разумеется, даже не двинулся с места. Ничто не доставляет столько удовольствия, как чужие унижения, да?

– Откуда столь гениальные выводы? – тем временем процедила Рене. – Один заполненный дневник биопсий не делает из тебя гениального врача.

– Оттава, – коротко бросил Франс и с молчаливым самодовольством наблюдал, как она зло смахнула последние грязные салфетки. Ах, ну конечно.

– Я давно сдала тест на постоянную визу. Так что знаю, что это столица Канады.

– О, бога ради, – перебил Холлапак. – Не придуривайся. Мы все здесь единое целое, так что глупо даже пытаться скрывать поездку. А тем более её итог.

– Не думаю, что обязана отчитываться перед вами, – сказала Рене и нарочито громко шарахнула о стол металлическим лотком с инструментами. Всё, чего она хотела, чтобы её оставили наконец-то в покое. А ещё лучше, чтобы вообще забыли о существовании Рене Роше.

– Нет, серьёзно! Это было так весело! Гениальная Роше, которой каждая глотка пророчила великое будущее, вернулась ни с чем, и теперь подбирает перепачканные экссудатом салфеточки.

Он рассмеялся, а Рене медленно выдохнула. Захотелось со всей силы швырнуть что-нибудь в стену, но вместо этого она слушала чёртова Франса.

– Я смотрю, корона улетела так далеко, что до сих пор не можешь найти? Поищи в грязном белье около прачечной. Быть может, Ланг снова погладит по голове или допустит свою шлюшку к обязанностям ассистен…

Договорить Холлапак не успел. Его прервал смазанный, но всё равно очень сильный удар по лицу. Рене сама не поняла, как всё случилось. Она целилась в челюсть, хотела залепить обычную девчачью пощёчину, но кулак сжался сам. Раздался хруст, громкое оханье, а потом короткий приказ, что перекрыл грохот рухнувшего на пол железного бикса.

– Довольно! – холодно бросил Энтони Ланг, невесть когда появившийся в перевязочной. И заметив взгляд, которым глава отделения одарил участников потасовки, Франс тут же заголосил:

– Это не я! Роше ненормальная, напала на меня сама! Угрожала жизни и здоровью в особо опасной форме! Я требую, чтобы данный факт занесли в личное дело и устроили слушания комиссии… – На этом текущая из носа кровь наконец-то достигла рта, и Холлапак замолчал.

– Всё сказал? – скучающим тоном спросил Ланг, и когда ответа не последовало, холодно добавил: – Иди вон и прекрати своё бесполезное нытьё.

– Но… – Франс попробовал вытереть рукавом губы, но те продолжило заливать, отчего белый халат окрасился красными пятнами.

– Вон! – прошелестел голос, и Рене было тоже испуганно шарахнулась в сторону, но её немедленно схватили за локоть.

Она зажмурилась, а потому лишь услышала тяжёлый топот и оскорблённый хлопок двери. Ох… Посильнее прижав к груди пострадавшую кисть с болезненно ноющими костяшками, Рене напряжённо ждала своей участи, но вместо этого ощутила осторожное прикосновение и удивлённо распахнула глаза.

– И опять… опять руки, – со вздохом произнёс Тони, пока скрупулёзно ощупывал суставы. Вдруг он надавил на особенно чувствительную точку и спросил: – Так больно?

Рене отрицательно качнула головой, но промолчала. Хотелось отдёрнуть ладонь, сделать шаг назад, а лучше сразу десять, не поднимать взгляд, не вдыхать запах волос… Вообще его позабыть! Не говорить и не встречаться, разойтись на разные стороны континента, потому что вот так ощущать заботу было всё ещё тяжело. Где-то в голове бился тоненький голосок, который умолял забыть и простить, но стена разочарования оказалась уже слишком крепка. И, видимо, почувствовав нечто подобное, Энтони замер, а затем отступил.

– Почему ты не сказала? – спросил он, ну а Рене пожала плечами и принялась собирать разбросанные салфетки. Теперь их только в утиль…

– О чём? О насмешках? О сплетнях? Или о мелких каверзах?

– Обо всём, – сквозь зубы процедил Ланг. – Ты сорвалась, значит, подобная дрянь творится уже очень давно! Почему ты ничего не говорила?

– А что бы ты сделал? Опять уволил половину отделения? Тони, перестань нести чушь, мы оба знаем – это не выход.

– Я всего лишь прошу, чтобы ты перестала молчать, словно какая-нибудь мученица!

– Забавно… Надеюсь, моя святость и терновый венец не умаляют в твоих глазах степень моей вины и ответственности? – Рене с усилием запихнула в переполненное ведро последнюю горсть уже не стерильных салфеток и потянулась за укатившимся биксом. – Потому что в любой другой ситуации ты бы первым вышвырнул меня за порог.

– Хватит возвращать мне мои же слова! – зарычал Энтони, но она лишь недоумённо вскинула брови.

– Просто не хочу, чтобы ты совершил те же ошибки, – ровно произнесла Рене и лишь огромным усилием воли не вздрогнула, когда рядом об стену громыхнул брошенный в порыве бешенства стул.

– Не смей выворачивать наизнанку смысл, когда я хочу помочь!

На это Рене ничего не сказала. Она медленно поднялась, поставила один на другой лотки с грязными инструментами, чтобы с трудом подхватить всё в одну руку, и только потом повернулась к взбешённому Лангу. Коротко улыбнувшись, Рене спокойно произнесла:

– Уже помог, благодарю. И знаешь, что я поняла? Только полностью эгоистичный и слепой к другим человек не способен увидеть, как его якобы благие действия делают лишь хуже. Зато я прекрасно ощутила это на себе. А потому мне не нужна ни твоя жалость, ни иллюзия заботы, ни покровительство. Мне не нужно, чтобы меня выгораживали перед другими или закрывали глаза на проступки. Ничего. Всё, чего я хочу, чтобы ты оставил меня в покое и дал шанс получить лицензию. Хоть какую-нибудь.

– А потом? – тихо спросил Ланг, на что она помолчала несколько секунд, прежде чем так же негромко ответила:

– Мне кажется, это очевидно.

С этими словами Рене юркнула в приоткрытую дверь и до боли прикусила язык, чтобы не всхлипнуть. Разумеется, каждый из них прекрасно знал итог. Она уедет, и дай им боже никогда не свидеться снова.

– Роше! – донёсся позади окрик одной из медсестёр. Рене оглянулась и увидела, как та прижимала к уху телефонную трубку. – Тебя вызывает Энгтан.

Однако, как быстро работает здесь система доносов. Вздохнув, Рене поставила на ближайшую тележку свою ношу, стянула перчатки и на секунду сжала переносицу холодными пальцами. Ладно, вряд ли доктор Энгтан станет устраивать разбирательства за пару недель до экзаменов. Верно? Рене вздохнула и мысленно скрестила пальцы. Как же она устала…

В кабинете главного врача было светло, холодно и неуютно. Оттого сжавшаяся в кресле Рене ощутила себя прямиком на операционном столе под тройным светом бестеневых ламп. Где-то чуть дальше сидела за своим столом Лиллиан Энгтан, но поднять на неё взгляд было сложно и оставалось лишь тщательно изучать пятно на собственном хирургическом костюме. Наверное, стоило бы переодеться, но она так спешила на свою казнь, что позабыла о таких мелочах.

– Как проходит ваша подготовка к экзаменам? – послышался вопрос, и ладони немедленно вспотели. Рене сжала край шнурка, которым были завязаны слишком свободные штаны и накрутила его на палец.

– Приемлемо. Думаю, мне удалось наверстать разницу в программах.

– Я даже не сомневалась. – Последовал шелест бумаг, а потом новый вопрос, от которого Рене едва не подпрыгнула. – А как у вас сложились отношения с коллективом? Я слышала, осенью была парочка недоразумений.      .

То, с каким изяществом Лиллиан Энгтан обесценила события прошлого года, заставило Рене поджать губы и на секунду задержать дыхание. Парочка недоразумений? Серьёзно?! Всё произошедшее имело вполне конкретное название – буллинг, который спровоцировал сам глава отделения. Рене вновь стиснула несчастный шнурок.

– Да, между нами было некоторое недопонимание…

– А теперь?

– Вполне приемлемо, – процедила Рене. Ну, почти правда. В раздевалке её действительно больше никто не запирал.

– Это замечательно.

«Вряд ли», – подумала Рене, но вслух произнесла:

– Действительно.

– А как вам нравится работать с доктором Лангом? – не унималась Энгтан. – Комиссия в Квебеке регулярно остаётся довольна вашими отчётами. Говорят, вас очень хвалят.

И в этот момент Рене заподозрила, что причиной вызова стала отнюдь не ссора с Франсом, и даже не близость экзаменов. Она вскинула взгляд, уставившись в немного алчно скривившееся лицо главного врача, а та пыталась сложить тонкие губы в самую вежливую из улыбок. Энгтан подпёрла рукой подбородок, отчего на пальцах сверкнули массивные кольца, и продолжила:

– Доктор Филдс очень доволен вашими успехами. Не буду скрывать, происшествие с одним из пациентов заставило нас всех немного засомневаться в ваших способностях, однако отчёт комиссии дал ясно понять – вы действовали в рамках своих компетенций и знаний.

– Благодарю, – сухо откликнулась Рене.

– За что же? Это исключительно ваша заслуга.

– Доктора Ланга. Он…

– Ах да! – перебил Рене невоспитанный возглас. – Вы так и не ответили, как сработались с Энтони.

Вопрос был на грани провокации, и глава больницы отлично знала об этом. Рене видела, как чуть расширились в предвкушении глаза доктора Энгтан, и вдруг поняла – у Тони они точно такие же. Форма, разрез, рассыпанные по всей радужке искры золота… даже то, как дёргалось нижнее веко! И смотря в эти глаза, Рене медленно произнесла:

– Полагаю, он считает, что я недостаточно усердна.

– О, отбросьте эту никому ненужную скромность. Я читала его отчёты, так что можете не деликатничать. Никогда не видела, чтобы доктор Ланг так настойчиво кого-то рекомендовал. Поэтому у меня к вам вопрос…

Главный врач замолчала и внимательно посмотрела на замершую перед ней девушку. А та не хотела ничего слышать, ибо знала, о чём будет вопрос и какой даст ответ. Но доктор Энгтан чуть наклонилась вперёд, что, видимо, должно было изобразить сочувствие и поддержку, а потом заговорила:

– Я слышала, какое недоразумение произошло в Оттаве. Поверьте, мне искренне жаль, что вы опоздали с отбором. Такая нелепая случайность… – Энгтан вздохнула, а Рене едва не задохнулась от столь наглого вранья. – Милая Рене, не стану отрицать, что ваше стремление продолжить дело моего брата очень похвально. Оно заслуживает только поощрения и всяческого стимулирования. Но не кажется ли вам, что гораздо выгоднее для вас лично было бы остаться здесь? Продолжить то, что уже начато и куда отдано столько сил. Работа в нашей больнице – это перспективы, отличное оборудование, слаженный и добрый коллектив. К тому же, мы уже столько в вас вложили…

Последний аргумент, наверное, должен был оказаться решающим и надавить на совесть вежливой мисс Роше. Только, увы, было поздно. Прошли те времена, когда Рене могла послушно выслушать самые лживые доводы и согласиться. Теперь она не шелохнулась, даже не моргнула, а продолжила равнодушно взирать на врущую ей в глаза женщину.

– Вы же не станете отрицать, что именно мы приютили вас после смерти профессора Хэмилтона. Самое молодое дарование Квебека, только представьте, сколько возможностей откроет для вас работа именно здесь. Думаю, через пару лет специализации вы сможете легко занять место ведущего хирурга. К тому же, доктор Ланг…

– Нет.

– Не поняла… – Энгтан попыталась изобразить вежливое недоумение.

– Я не останусь в этой больнице, – чётко проговорила Рене.

– Могу я узнать почему?

– Потому что не хочу. Мэм. – Она посмотрела прямо в золотые глаза, а те чуть прищурились.

– Рене, милая, ты же понимаешь, что это не ответ. – Переход на личности вышел крутым, как пике. – По крайней мере не тот, что можно счесть за вежливый отказ.Полагаю, после всего сделанного мною и больницей для тебя лично, мы не заслужили подобного пренебрежения.

– А я не думаю, что когда-нибудь смогу принять ложь за благо. – Рене почти до боли стиснула шнурок. – Я ни о чём вас не просила, доктор Энгтан. Ничего не хотела. Я исправно платила за возможность обучения, хотя не хотела здесь быть. Да, одно время казалось, что у меня есть шанс полюбить это место. Но этого не случилось. Так что,полагаю, ответ «я не хочу» вполне удовлетворителен. Однако, если вы настаиваете, то могу облечь его в иную форму.

Рене поднялась, одёрнула задравшуюся рубашку и вежливо улыбнулась.

– Мне очень жаль, но я не могу принять ваше предложение, потому что это не входит в мои планы.

С этими словами она вежливо кивнула и уже развернулась, чтобы уйти, как в спину ударил презрительный голос:

– Ты понимаешь от чего отказываешься? Мне плевать насколько далеко зашла ваша с Энтони интрижка, но я не…

– Дело не в этом.

– Так в чём же? – устало спросила Энгтан.

– Я просто не хочу, – абсолютно безлико ответила Рене. – А теперь прошу меня извинить. Работа.

Кивнув ещё раз, она торопливо вышла в коридор, где едва не налетела на Энтони. Он ждал за дверями и совершенно определённо знал, о чём был едва ли состоявшийся разговор. И вряд ли Ланг на что-то надеялся после сегодняшней ссоры. Однако, проходя мимо, Рене всё равно тихо бросила:

– Я сказала: «Нет».

Всё. Точка поставлена. Что бы потом ни случилось, она ни за что не вернётся туда, где оставила, кажется, три четверти сердца. Чёрт, в пору памятник ему делать, но Рене, конечно, не настолько горда. Так что она попросту отвернулась и зашагала обратно на последний этаж огромной больницы – доживать в этом отделении последние двадцать с хвостиком дней.

***

Сложно сказать, что изменилось после отказа Рене. Было ли это смирение или тщательно скрытое разочарование в ней как хирурге, личности, женщине, наконец. Однако с тех самых пор в их операционной стояла невыносимая тишина. Ни звука. Ни лишнего вздоха. И если раньше Рене отчаянно хотела прекратить смертельные пляски бесновавшегося эго наставника, то теперь столь же рьяно мечтала вернуть всё назад. Включить громче музыку, услышать окрик, язвительный комментарий, смех или ругань. Хоть что-то! Тогда не мучили бы сомнения, что всё снова пошло как-то не так. Будто это она в чём-то ошиблась.

Тони молчал. Иногда цедил короткие реплики, а чаще безмолвно смотрел и с наигранным терпением дожидался, пока Рене догадается, что ему нужно. Скальпель? Зажим? Очистить операционное поле? Утопиться в вонючем обеззараживателе? На всё ответом был пристальный взгляд и тишина, словно ему самому не терпелось выгнать прочь своего ассистента. Рене пыталась вновь ощутить, как тогда, мысли и эмоции Ланга, но неизменно натыкалась на окружившие их двоих общие стены. Внутри и снаружи теперь было ватно и глухо.

В конце концов, она попросту догадалась, что в какой-то момент Энтони тоже устал вести эти игры. И с удивлением ощутила, как ему хотелось поскорее закончить очередную манипуляцию или дослушать отчёт. Он уходил, едва позволял пациент; закрывал дверь перед носом Рене, как только стихал её голос; не смотрел и, кажется, даже хотел бы никогда не встречать. И тогда в ушах снова и снова звенели дурные слова:«Я хочу, чтобы ты сдох!»Что же, Энтони умудрился создать полную иллюзию своего несуществования, как она и просила.

Но облегчения не было. Наоборот, Рене понимала, что в тот момент потеряла себя. Её злость пробила в сердце такую огромную брешь, которую никак не получалось зашить. Рене будто бы исчезала как человек, и оттого в панике шарилась по чужим душам, чтобы грубо, без ведома и невоспитанно оторвать кусок у кого-то другого и попробовать заткнуть им дыру. Она пыталась смеяться над шутками Роузи, улыбаться её страсти к чудной еде, внимательно слушать наставления Фюрста, но без толку. Доноров, чтобы заполнить пустоту, не было. А тот, кто мог бы помочь, уже этого не хотел.

По крайней мере, Рене была в этом уверена до самого последнего дня, когда, стоя перед столом, делала последние пару стежков. Давно были сложены вещи, а в шкафчике лежала копия расторгнутого договора, подписаны документы и отправлены в столицу отчёты. Через три дня начинались экзамены, а значит, больше она здесь не появится. Неожиданно Рене подняла голову и обвела взглядом комнату, словно хотела запомнить. Они все были здесь: Хелен, Фюрст, ещё две сестры и, конечно же, Энтони. Высокий, сосредоточенный, вечный гарант уверенности в собственных силах. С ним было не страшно даже в самых тяжёлых случаях – редкое качество, которое Рене по своей глупости так долго не могла оценить. Быть может, пойми она раньше, их жизни сложились иначе? Нет. Для такого нужна обоюдная вера, а Энтони не верил ни ей, ни в неё. И тем горше отдались в дырявом сердце слова, стоило наложить последний стежок:

– Вот и всё. – Тони сделал шаг от стола и впервые за эти месяцы поднял взгляд. Такой тоскливый, что Рене было уже понадеялась, но… – Ты молодец.

И горло сжало от запоздавших эмоций. Поздно, Тони. Эти слова нужны были раньше: до отбитых пальцев и обожжённых ладоней, до разбитой головы и отменённого собеседования. В конце концов до того, как последние унижения просто сломали у Рене хребет. А потому она едва заметно кивнула и вышла из операционной.

***

Май неожиданно резко взорвался на улицах города цветами да зеленью. После бесконечных апрельских метелей его солнце согрело уставший от долгой зимы Монреаль. Люди снимали тяжёлые куртки, мелькали плащи в цветах канадского клёна, а вдоль старого порта слышалась музыка из сотен кафешек. Даже запах реки, что текла через дорогу от дома, больше не отдавал затхлостью и болотом, теперь оттуда доносился аромат свежей воды и кваканье первых лягушек.

Рене плохо запомнила, как прошли тесты и практика. «Королевский колледж врачей и хирургов» оказался организацией на редкость огромной, а потому неторопливой и временами неповоротливой. Влияние снобизма Британии ощущалось здесь удивительно сильно, однако огромная махина работала без единой осечки. Они назначали встречи, проводили беседы и бесконечные слушания, а ещё высылали целые кипы счетов, которые Рене оплачивала даже не глядя. Посчитать, сколько было потрачено на получение проклятой лицензии, она так и не решилась. Иногда ей вообще начинало казаться, будто в стоимость включён даже воздух из экзаменационного кабинета. Но каких-то иных способов выцарапать разрешение на работу не существовало, так что Рене послушно отвечала на вопросы, делала предложенные манипуляции и терпеливо ждала результатов.

Между делом она получила гражданство – Боже, храни Королеву! – и сдала экзамен на знание французского языка – в Квебеке терпеть не могли английский и англичан. И когда дела оказались неожиданно сделаны, а последние заявления тщательно заполнены и отправлены, Рене вдруг поняла, что свободна. Больше не надо было бежать на дежурства, зубрить новые книги, переживать за своих пациентов. Цель, к которой она так стремилась, достигнута, но образовавшаяся пустота оказалась пугающей. Рене внезапно ощутила себя бездомной и неприкаянной. Сиротой. В душе опять поселилось дурное предчувствие, когда под взглядом почему-то теперь постоянно сидевшего в ординаторской Энтони она собирала бумаги.

«Я хочу, чтобы ты сдох!»– колотилось в мозгу, и спина покрывалась испариной. Нет, Рене не хотела. Но и простить всё, что он сделал, она не могла. Так и смотрели они друг на друга не в силах что-то сказать или сделать, потому что оба, похоже, уже давно везде опоздали. Ну почему? Почему всё вышло именно так? Ответа не было ни у неё, ни у Роузи, что пришла провести вместе последний рабочий день. И съеденный на двоих горячий poutine с ананасовым соусом показался обеим с привкусом горечи. Наверное, повар сделал что-то не так.

Рене с тревогой ждала разговора с подругой, но та ни о чём не спросила и не убеждала остаться или дать кому-нибудь шанс, только задумчиво разглядывала выбитый на руке иероглиф. Роузи прекрасно всё понимала. Как поняла купленный до Женевы билет, покуда Рене машинально крутила меж пальцев пришедшую утром открытку откуда-то из Непала, а может, Камбоджи.

Итак, она снова сбегала. Давно были упакованы вещи, которых внезапно оказалось немного, собраны чемоданы, выплачена аренда за месяц вперёд. Рене не знала, когда получит хоть одно предложение о работе, но понимала, что согласится на первое. Просто потому, что ей уже всё равно. И, казалось бы, вот он конец, когда всё должно вновь прийти в норму, да только спокойнее на душе не становилось. Что-то было не так.

Последняя ночь в Монреале вышла дождливой и хмурой. Рене лежала в постели и старательно вслушивалась в грохотавшие о металлический край подоконника крупные капли. В уме крутились неясные образы последнего сна. Они были мутные, липкие и отдавали знакомой отвратительной зеленью длинного коридора, а ещё запахом крови. Рене потёрла лицо, шумно выдохнула и улеглась на бок, уставившись в закрытые оконные жалюзи. Лежать в темноте оказалось неожиданно страшно. В голову лезла догадка, что кошмары вернулись, и хоть Рене гнала её прочь, но уже битый час считала минуты и позорно боялась снова заснуть. Это ведь просто сон, верно?

Скрежет завибрировавшего на полу телефона прозвучал удивительно громко. Вздрогнув всем телом, Рене затейливо выругалась на французском, прежде чем подслеповато уставилась на ярко горевший экран. А тот светился с энергией не меньше двух солнц. Так и не сумев разобрать, кто посмел потревожить в этот бог его знает какой поздний час, она подняла нервно дёргавшийся аппарат и нажала на кнопку ответа.

– Да? – голос прозвучал хрипло. Полная иллюзия грубо прерванного сладкого сна.

– А… Эм… Рене! Это доктор Фюрст. Я тебя разбудил? – прокричало из трубки, отчего Рене невольно поморщилась. Чуть отодвинув от уха телефон, она сумела разглядеть время и нагло соврала:

– Три утра. Разумеется, я спала. Что-то слу…

– Не могу найти Энтони. Он ушёл ещё днём и с тех пор не отвечает на звонки.

Сердце в груди на мгновение замерло, а потом истошно заколотилось. Однако всё, что услышал обеспокоенный Фюрст было короткое:

– И?

Рене перевернулась на спину и уставилась на потолок.

– Я думал, может… – Алан замялся, но она не собиралась ему помогать. Так что, пересилив собственную скромность, Фюрст договорил: – Он не с тобой?

– Нет, – отрезала Рене, а сама прикрыла глаза. На том конце сотовой связи вновь зашумела улица.

– А ты не знаешь, где он может быть?

Что же, если доктор Фюрст дошёл до подобных вопросов к какой-то девчонке, то дело и правда полная дрянь, а Рене – последняя надежда отыскать Тони в самой вонючей канаве этого города. И хорошо, если живого. Но вместо того, чтобы немедленно кинуться на поиски немаленькой пропажи, Рене лишь повыше натянула тонкое одеяло.

– Понятия не имею и знать не хочу. – Вновь послышалось невнятное бормотание, но в этот раз Рене не дала себя прервать. – А сейчас извините, доктор Фюрст, но у меня самолёт через несколько часов. Мне бы поспать.

Повисла короткая пауза, а потом Алан устало вздохнул.

– Да, разумеется. Извини за беспокойство.

Вызов оборвался, и Рене отбросила телефон. Поудобнее устроив голову на подушке, она удовлетворённо вздохнула, прикрыла веки и… Вновь широко распахнутые глаза уставились в надоевший потолок. Да будь ты проклят, Энтони Ланг!

Рене зарычала и спихнула на пол мешавшееся одеяло. Ноги коснулись ледяного пола, а тело мгновенно пробрала дрожь от гулявших по спальне ледяных сквозняков. От этого челюсть едва не свело болезненной судорогой, а сквозь стиснутые зубы прорвалось шипение. Чёртов Фюрст! Ведь он знал! Конечно, даже не сомневался, что она поедет. Бросит все дела, примчится с другого края города, достанет даже с того света, потому что это долбаный Тони. Потому что иначе Рене попросту не могла. Потому что причина, по которой сейчас так испуганно колотится сердце, до банальности очевидна!

Неожиданно очень захотелось дать Лангу в нос. Сначала найти, а потом хорошенько врезать. Так, чтобы согнулся от боли и недоумённо уставился на Рене, едва доходившую ему до плеча. О, да! Она злорадно хохотнула, пока быстро натягивала приготовленные заранее джинсы. Следом на очереди оказался свитер, затем кроссовки и куртка… а ещё перцовый баллончик. Чёрт возьми, Рене отлично знала, куда едет в начале четвёртого ночи.

Бар «Голдис» по-прежнему весьма успешно оправдывал некогда данное ему прозвище дерьмовой дыры. Прошедшая зима оставила неизгладимый след на его вывеске и грязном витринном стекле, перемешав в потрясающе абстрактный узор пылевые скопления и чёрную копоть от гремевших неподалёку железнодорожных путей. На пару секунд Рене даже залюбовалась разводами, но тут из приоткрытой двери донеслась громкая музыка, повеяло травкой и крепким запахом дешёвого табака. Ладно, она просто удостоверится, что Тони именно там, а потом попросит Фюрста забрать бренное тело. Ничего сложного. Верно? Рене нервно стиснула кулаки, в последний раз вдохнула не самый чистый воздух и нырнула в смрадное помещение. Где-то за спиной в панике уносилось такси.

Стоило Рене очутиться внутри, как ей показалось, будто она ослепла. А ещё оглохла, потеряла вкус и обоняние, после чего тактильные ощущения завопили от ужаса. Рене окружала группа каких-то совершенно пьяных мужчин, что толпились у самого выхода и громко ржали. Из их ртов вырывался отвратительный запах кислого перегара, а от одежды несло потом. Пол под ногами содрогнулся от жутких басов и чьего-то ора.

Затаив дыхание, Рене проскользнула мимо пузатых тел, шагнула в переполненный бар и только тогда поняла, что сегодня за праздник. Однако! Она нервно огляделась и заметила развешанные по стенам флаги, имитировавшие знамёна восстания и французских националистов. Что же, пока в эту ночь вся страна восхваляла салютами королеву, в этом баре – да и во всех остальных заведениях этой провинции – мечтали придушить каждого, кто скажет хоть слово на ненавистном английском. А ведь Тони… Боже! Тони из принципа не говорил по-французски и вряд ли станет теперь. Дурной упрямец! Рене на секунду испуганно зажмурилась, а затем торопливо потёрла слезившиеся от дыма глаза. Где же он?!

Тёмная ссутуленная фигура нашлась далеко не сразу. Рене пришлось трижды осмотреть переполненный бар, прежде чем в самом конце длинной стойки она заметила знакомую чёрную куртку и бросилась в её сторону. Рене упрямо продиралась сквозь переполненный зал, не обращая внимания ни на людей, ни на столы, ни на ступеньки. Её кто-то толкал, она кого-то толкала в ответ, но ни на секунду не останавливалась. Однако, когда до цели оставалась пара шагов, Рене споткнулась и едва не упала на барную стойку, приземлившись аккурат рядом с невозмутимо восседавшим на табурете Энтони Лангом. В уши ворвались завывания на немецком, скрежет гитар и чьи-то громкие разговоры. Рене подняла голову и всмотрелась в удивлённые золотые глаза. Она попробовала найти в них хоть какие-нибудь проблески мысли, но затем недоверчиво моргнула и опустилась на соседний стул.

– Ты не пьян, – немного растерянно проговорила Рене, пока смотрела, как Тони сосредоточенно строил из зубочисток маленький дом.

– А должен? – откликнулся Ланг, затем поморщился и щелчком пальцев разбросал по столешнице деревянные палочки.

– Мы полагали…

Дёрнувшаяся вверх бровь вынудила Рене прерваться и покачать головой.

– Привыкли, что именно так ты решаешь душевные дилеммы…

– Я всего лишь думаю! Просто иногда итог осознания оказывается слишком тяжёлым.

– А сегодня? – тихо спросила Рене. – Сегодня твои мысли полегче?

– Сегодня их нет. Ни одной.

– Почему?

Энтони ничего не ответил. Только махнул рукой, подозвав бармена, и что-то сказал ему. Рене не разобрала, потому что набор звуков оказался совсем незнакомым. Однако через несколько секунд по стойке проскользила открытая бутылка с пивом и замерла чётко напротив Ланга. Ясно, ждать объяснений бессмысленно. Рене чуть поёрзала на высоком неудобном стуле, прежде чем решилась сменить тему.

– Фюрст тебя потерял…

– Паникёр, – пробормотал Тони, а затем достал из кармана телефон и швырнул на столешницу. – Это дерьмо село ещё днём.

Рене медленно выдохнула, проследила за замершим рядом с барменом аппаратом и неожиданно осознала, что Энтони всё же не до конца трезв. Да, он прекрасно понимал происходящее, но границы в его голове потихоньку начинали стираться.

– Сколько ты выпил? – спросила она, когда музыка ненадолго стихла.

Рене посмотрела на залёгшие под глазами Энтони синие тени, на слишком впалые щёки и не представляла, как сможет его увести. Её сил не хватит, чтобы даже на миллиметр сдвинуть эту груду мышц и костей. А уходить надо, пока не стало слишком опасно. Где-то позади уже звучали радикальные тосты.

– Иди домой, – неожиданно сказал Ланг и сделал глоток. – Это не лучшее для тебя место.

– Как и для тебя. Сегодня праздник Патриотов, а твой французский… – Она опасливо оглянулась, но в этом шуме вряд ли кто-то мог их услышать. По крайней мере, Рене на это надеялась.

– В мире семь тысяч языков, включая латынь. Думаешь, я не справлюсь? – Энтони усмехнулся, а потом сгрёб разбросанные зубочистки и снова принялся за строительство дома. – Рене, уходи.

– Нет. Либо вместе сейчас, либо я дождусь, пока ты вдоволь надумаешься.

Энтони чуть склонил голову набок, словно размышлял над её словами, а потом неожиданно громко хлопнул ладонью по липкой столешнице и проорал занятому очередным гостем бармену:

–Ahornbier für diese zierliche junge Lady, bitte. Und dreh' etwas möglichst Romantisches von Deutschen auf! Ich hab' so etwas wie einen Abschiedsabend mit dieser Dame.11

Лысый и раскрашенный татуировками мужчина неприлично хохотнул, затем оскалился и скрылся где-то за шкафом с выпивкой.

– Что? Что ты ему сказал? – испуганно спросила Рене, когда заметила брошенный в свою сторону насмешливый взгляд нескольких сидевших неподалёку гостей. Но тут прямо перед лицом громыхнула стеклянная бутылка с непонятным напитком, а потом – о, чудо из чудес! – чистый стакан. Ошарашенная Рене непроизвольно дёрнулась в сторону. – Тони?!

– Кленовое пиво. То, что нужно в твоём нежном возрасте, – пробормотал Ланг. Он опять игрался с зубочистками, но затем вздохнул, подхватил свой напиток и отсалютовал. – За удачный перелёт.

В несколько глотков Энтони осушил почти половину, пока Рене ошарашенно пыталась что-то сказать. Наконец, он с грохотом вернул бутылку на стол, а у неё вновь появились способности к речи.

– Откуда ты знаешь? – спросила она, пока судорожно вспоминала, где могла проболтаться.

– Почта, – сухо отозвался Энтони и постарался аккуратно положить сверху новую зубочистку, однако пальцы неожиданно дрогнули, и конструкция рассыпалась. Послышалось тихое ругательство, а потом Ланг неожиданно саркастично договорил: – Ты не закрыла свою почту на компьютере дома.

У Рене ушло несколько тягучих секунд, чтобы осознать, о чём говорил Энтони. Дом? Слово отозвалось в голове воспоминаниями о белых отштукатуренных стенах, стеклянных переходах и огромных квадратах света, что насквозь пронзали пустые комнаты. И Рене будто снова услышала шум перекатов реки да эхо распростёртого через залив города. Дом…

– Я не шарился по твоей переписке, если тебя это волнует, – неожиданно проговорил Ланг.

– Но и не закрыл, – холоднее, чем следовало откликнулась Рене.

– Нет.

Рене облокотилась было на край столешницы, но передумала и схватила бутылку, позабыв про стакан. Пиво на вкус оказалось неожиданно сладковатым, правда она поняла это лишь на пятом глотке. Рене не понимала, что чувствует. Раздражение? Прилив нежности? Ностальгию? Возможно, всё сразу. Однако думать, почему за эти месяцы Тони так и не смог нажать на одну дурацкую кнопку, грозило либо очередным разочарованием, либо бесполезной надеждой, что в любом случае было бесперспективно. Так что Рене сделала новый глоток и едва не подавилась, когда музыка в баре на мгновение стихла, а потом вместо безумной долбёжки зазвучал мягкий проигрыш.

– Специально для тебя, – картинно махнул рукой Энтони и шутовски поклонился под свист довольной толпы. Криво усмехнувшись, он пробормотал: – Сладкое пиво и сладкие песни. Надо же. Не часто здесь такое бывает.

Тем временем посетители пьяно заулюлюкали, когда по залу пронеслось тоскливое и до скрипа зубов знакомое:

Может, я… может, ты

Сможем мир изменить…

Ох… Ну зачем? Рене взволнованно уставилась на спокойного Ланга и прошептала:

– Они поют на английском! Тони!

– Это бар одного националиста из Германии, – вяло откликнулся тот. – А потому «Scorpions» могут петь хоть на иврите, никто не станет возражать.

– Но флаги! – попробовала вразумить его Рене и кивнула в сторону полностью скрытых под полосатой тканью стен. Тони нахмурился, а потом огляделся, словно видел это впервые.

Может, я… может, ты

Отыщем тропку до звёзд…

– К чёрту, – заключил он и повернулся обратно. Рене же с силой стиснула в пальцах бутылку.

– Пожалуйста, пойдём отсюда! – попросила она.

И ты смотришь в небесную высь,

С сотней вопросов в своей голове

Но всё, что нужно тебе —

Услышать своего сердца глас…

Рене бросила нервный взгляд на бурлившую позади группу очень пьяных людей. Песни их больше не интересовали, зато портрет Королевы и валявшиеся в углу дротики стали предметом очень святотатственных идей.

– Энтони…

Она попробовала встать, но тут прохладную ладонь схватили крепкие пальцы, и Рене села обратно. Тони не смотрел ей в глаза, зато очень внимательно изучал растрепавшиеся у лица пряди. Подняв руку, он легонько потянул за один из завитков, что скрутился от влажности и вдруг пробормотал:

– Зачем ты здесь? А? Зачем, Рене? Ты приехала непонятно куда и в такой час, хотя в одиннадцать утра сядешь на самолёт и улетишь. Ты же всё решила, так зачем?.. Это жалость?

– Нет, – прошептала Рене после недолгого молчания. И Энтони наклонился к ней ближе, чтобы наконец-то заглянуть в растерянные глаза.

– А что же тогда? – тихо хмыкнул он, и Рене промолчала.

Они оба знали, что правдивого ответа Тони не заслужил. Однако он был и не нужен, когда пальцы скользнули по щеке, едва коснулись линии шрама и чуть зацепили край нижней губы.

Может, я… может, ты

Мы всего лишь стража любви

Рождены, чтобы нести

Огонь света во мрак…

Рене не могла точно сказать, был ли то визг собственной крови, а может, грохот зазвеневшей из динамиков музыки, когда на губах вновь оказался знакомый вкус Энтони. Бутылка полетела на пол, расплёскивая содержимое, но этого никто не заметил. Всё, что Рене понимала в эту минуту, как ныряет в тепло рта прохладный язык, а в голове взрывается мята с привкусом солода. Так знакомо! До ужаса правильно и привычно. И тогда руки сами вцепились в стянутые курткой плечи, провели по напряжённой шее и запутались в жёстких прядях волос. У Рене не было на раздумья даже секунды. Она слишком скучала и слишком любила, чтобы позволить какому-то времени отнять у неё эти мгновения. А потому нетерпеливо уткнулась носом в колючую щёку, столкнулась зубами и до боли прикусила податливый рот, пока большие ладони сильнее сжимались вокруг её головы и мелко дрожавшего тела. Наверное, она почти задохнулась. Да-да, без сомнений растеряла из лёгких последние молекулы воздуха, когда ощутила на шее дорожку из поцелуев, а затем совсем немягкий укус. И прямо сейчас Рене не хотела ничего знать, не желала слышать и думать, но…

Может, я… Может, ты… 12

– Не бросай меня, – прошептал Энтони, и мир слишком больно рухнул обратно. – Не делай этого. Не так. Останься. Останься, и всё будет хорошо. Клянусь, я…

Тони понял свою ошибку немедленно. Наверняка сразу ощутил, как застыла Рене, а затем медленно втянула спёртый воздух грязного бара. И потому не стал удерживать, когда она отклонилась назад и попыталась выпутаться из объятий. Губы горели, сердце всё ещё неистово колотилось, но замутнённый эндорфинами мозг не дал себя обмануть.

– Не будет, – медленно произнесла она и подняла взгляд. – Ты же сам всё сделал для этого. Разве нет?

Рене видела, как едва заметно дёрнулась его щека, а потом Энтони отстранился.

– Для тебя это важнее? Да ладно, Рене! Неужели два сраных года непонятно где и зачем значат гораздо больше того, что могло бы быть между нами? Больше того, что я мог тебе дать.

– У меня была мечта, – медленно проговорила Рене. – Глупая или нет, сейчас не время судить. Но она была нужна, чтобы не забыть почему я здесь. Из-за чего и благодаря кому стала именно такой, ведь это память. И единственное, что осталось от человека, который стал мне почти отцом. Ибо другого, как ты любезно рассказал всем, у меня никогда не было.

Она замолчала, а потом резко застегнула куртку и неуклюже спрыгнула с высокого стула. Энтони не ответил, а значит либо не понял, либо сказать ему нечего.

– Пойду, позвоню Фюрсту, – пробормотала Рене.

– Подожди. – Он успел схватить её за руку и не сильно, но настойчиво потянул обратно. – Память, воспоминания – это не объяснение. Глупое прикрытие и ничего больше!

– Зачем ты это сделал? – неожиданно спросила Рене, и речь Энтони оборвалась. – Просто скажи – зачем. И может быть, я пойму тебя. Признаю твою правоту.

Она смотрела прямо в глаза Ланга и отчаянно хотела залезть к нему в голову, чтобы узнать самые сокровенные мысли. Те самые, в которых боишься признаться не только другим, но даже себе. Наверняка это было для Тони что-то важное или личное, ведь иное бы здесь не сработало. Однако Рене и представить не могла, каким выйдет ответ. Увы, но Энтони всегда умел удивлять.

– Я хотел тебя проучить, – ровно произнёс он, и что-то внутри болезненно сжалось. – Показать, насколько ты застряла в собственных иллюзиях и ограничена.

– И всё? – неверяще спросила Рене. – Только потому, что тебе вдруг стали мешать мои мечты?!

– Да.

Она затрясла головой, а потом резко прижала руки к лицу, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Хотелось… Да ничего, на самом деле, больше уже не хотелось. Правильно говорят, никогда нельзя спрашивать, если боишься услышать неверный ответ.

– Что я сделала тебе? – неожиданно громко спросила Рене. Она отняла от лица руки и посмотрела на Энтони. – Как, чёрт возьми, согрешила, раз ты так меня ненавидишь?

– Я не ненавижу тебя, – спокойно ответил он, но Рене лишь презрительно фыркнула.

– Да неужели!

– Я тебя люблю, – договорил Тони, а она рассмеялась. Громко. Почти истерично.

Странно, но первое за всё это время признание не вызвало в душе ничего, кроме чувства абсурдности. К тому же слова отдавали такой фальшью, что Рене покачала головой.

– Нет, Тони. Это не любовь. Что угодно, но только не она.

– Решила устроить философский диспут?

– Нет. На самом деле, здесь не о чем спорить, и ты сам это знаешь.

Рене вымученно улыбнулась и уже повернулась было уйти, но вдруг остановилась, стиснула в кармане перцовый балончик и оглянулась на неподвижно сидевшего Ланга. Прощаться уже не хотелось. Рене вообще не желала его больше видеть, но обиженная гордость требовала высказаться.

– Знаешь, профессор считал, что ты запутался. Думал, ещё есть шанс найти для тебя выход. Но он ошибался. Ты дерьмо, Ланг. Без трагичной истории и душещипательных тайн. Просто говно. Из тех сортов, что родились такими. Ты не меняешь мир к лучшему, тебе вообще на него плевать. Однако если ты не безразличен сам себе, то вынырни из иллюзии своей незаменимости и перестань застревать в рамках собственного эгоизма. Это раздражает.

Бросив последний взгляд, Рене нырнула в гудевшую толпу и направилась в сторону выхода. Теперь можно было звонить Фюрсту, в ООН или самому Господу Богу, ибо эскапады сегодняшней ночи можно считать завершёнными. А потому, достав на ходу телефон, она быстро набрала последний номер из списка.

– Рене? – послышался уставший голос, отчего ноги едва не споткнулись. И вдруг до слёз стало обидно за этого человека. Доброго и отзывчивого Алана, который полночи колесил где-то по городу в поисках своего друга-ублюдка.

– Я нашла его. Улица Сен-Жак, напротив… – Рене огляделась. – Рядом с молочным заводом. Думаю, не ошибётесь. Редкостная дыра. Под стать Тони.

В телефоне послышались помехи и шум двигателя.

– Слава богу! Как он? Может ходить?

Рене хмыкнула и пнула пустую пластиковую бутылку. Ну, если не успеет наглотаться виски…

– Полагаю, вполне. Особенно, если приедете поскорее.

– Буду минут через десять. Спасибо, Рене. Правда, я думал, ты спишь, – ласково заметил Алан, а она прислонилась горячим лбом к холодному фонарю. Дождь недавно закончился, и откуда-то тянуло мокрой землёй. Совсем как из могилы.

– Он не стоит вашей дружбы, доктор Фюрст, – внезапно проговорила она и зажмурилась.

– Что? Рене! Почему… Что-то случилось?

– Ничего такого, – прошептала она. – Просто вляпалась в дерьмо по имени Энтони Ланг.

– Ничего не понимаю. Погоди, что он опять сказал. Или сделал. Чёрт…

– Спасибо за соболезнования. – Она хмыкнула. – Извините, не стану вас здесь дожидаться. Мне надо домой.

Последовала короткая пауза, после чего Фюрст прохладно спросил:

– Полетишь сжигать мосты? Не самое мудрое из решений, не находишь?

– Возможно. – Рене помолчала, прежде чем с каким-то нездоровым весельем добавить: – Зато согреюсь.

– А потом? Что будешь делать, когда всё догорит? Опять нарываться на те же грабли? Знаешь, ты повторяешь свои ошибки с удивительным постоянством.

Рене поёжилась, оторвала себя от столба и направилась к уже знакомой автобусной остановке, чтобы в последний раз поймать здесь такси.

– Я пойду дальше, доктор Фюрст, – наконец равнодушно произнесла она в трубку, хотя даже не знала слушал ли её собеседник. В динамике было удивительно тихо…

– Не обманывай ни себя, ни меня, – прошуршал ответ. – Ты так не сможешь. Тебя тянет назад, и не важно, что это за прошлое. Виктория, родители, Энтони. Какая разница, как ты его назовёшь. Главное, что оно нерешённое. Дойди до конца и поставь хоть одну точку, а не обрывай предложение… Не сжигай.

Рене сцепила зубы и закатила глаза. О, опять эти великомудрые наставления! Хватит! Она зло наступила на чей-то дымившийся окурок и процедила:

– Могильная плита, документы на усыновление и взмах рукой. Выбирайте любой из концов…

– Ты ошибаешься, это только начало, – донёсся было шёпот, но, увы, поздно. Рене сбросила вызов. К чёрту!

Она оглянулась на бар, на секунду нахмурилась и набрала номер такси.

Глава 9

Женева встретила низкими тучами и промозглым дождём, который заволок город от края до края. Ещё на подлёте к аэропорту Рене пыталась разглядеть озеро, но вместо него увидела нечто серое, что могло быть как горами Франции, так и тонной воды. Пелена падающего с неба дождя напрочь стёрла все краски и уравняла в огромную тусклую массу зелёные медные шпили, замазала туманом белые стены Дворца Наций, скрыла сады и фонтаны. Город был не рад встрече с гостями, да и сама Рене предпочла бы не возвращаться, но вопросы требовали ответов, а душа – хоть немного покоя.

Она надеялась, что родные стены помогут. Что впитанные с рождения запахи озера, горных лесов и делового, вечно куда-то спешащего центра успокоят напряжённые нервы. Но, когда шасси коснулись влажной бетонной полосы, в голову пришла очевидная мысль – это всё, оказывается, не её, и она здесь чужая. Чёрт возьми, есть ли в проклятом мире хоть одно место, которое можно будет когда-нибудь назвать своим домом? Без вороха гнусных воспоминаний, неприятного прошлого, вранья и кошмаров. Некая точка на карте, где Рене будет спокойно. Сначала казалось, что таким станет Квебек – маленький городок, так похожий на деловую Женеву. Затем настал черёд Монреаля… А что теперь? Куда снова бежать? Рене не представляла. Хотелось зарыться в самые глубокие норы, уехать так далеко, чтобы не было ни одного живого человека вокруг. Но вместо этого она вышла в зал огромного аэропорта, и в уставшие от двух перелётов глаза ударил холодный электрический свет.

Удивительно, но спустя столько времени Рене всё ещё помнила дорогу до дома. За десять лет здесь мало что изменилось: каменные мосты были на месте, да и улицы вместе со скверами пролегали там, где их наметили первые градостроители. Даже пекарня, где они с Вик часто тайком покупали один на двоих круассан, по-прежнему распахивала свои тяжёлые дубовые двери перед утренними посетителями. Неожиданно тронув таксиста за плечо, Рене быстро проговорила:

– Извините, не могли бы вы на минутку остановиться? Вот здесь. – Она махнула рукой на свободное парковочное место рядом с кафе, чем заслужила равнодушный кивок от мужчины.

– Ваше дело, мадемуазель. Заплатите, как за час ожидания.

На мгновение Рене удивилась подобному замечанию, – будто она не знала, насколько чудовищны в своей жажде денег таксисты в Женеве! – но потом в зеркале заднего вида встретилась взглядом с водителем и вдруг всё поняла. Грустно улыбнувшись, она покачала головой. Кажется, за годы учёбы её французский приобрёл не самый любимый здесь американский акцент. Наверное, он теперь был с нотками калифорнийского побережья, шумом волн и запахом океана. Что же, Женева, может, и не изменилась, но Рене определённо вернулась другой. Внешне и внутренне.

А вот круассаны пахли всё так же – чуть жжёным сахаром и солёным тестом, были жутко горячими и невероятно хрустящими. Их аромат проникал сквозь бумажный пакет, а жар обжигал державшие за донышко пальцы, пока Рене старательно пыталась влезть в старый лифт вместе со своим скарбом. Вещей было немного, но и кабина оказалась удивительно тесной, скорее напоминая кладовку. Надо же, она и забыла об этом. Наконец, уместившись, Рене вдохнула запах старых камней и нажала заедавшую кнопку нужного этажа.

Вопреки тому, что большинство состоятельных женевцев всё чаще селились где-то в предместьях, Максимильен Роше предпочитал оставаться в центре событий. И пусть квартира недалеко от берега Роны была не самой большой, а соседи порой доставляли немало проблем шумными посиделками, однако здание по улице Вален до сих пор оставалось домом для одного из самых влиятельных людей мирового правительства. А тот не жаловался на лёгкую загазованность воздуха, исправно поливал цветы на узком балкончике и каждое утро открывал тёмно-бордовые ставни. Месье Роше любил предсказуемость, а потому был несказанно удивлён, когда в воскресное утро обнаружил на своём пороге бледную и уставшую Рене.

–Mon Dieu… – Ошарашенный шёпот заставил вымученно улыбнуться. Рука же сама протянула вперёд бумажный пакет.

– Доброе утро.

Рене смотрела чуть поверх костлявого плеча, не желая встречаться взглядом с бледно-голубыми глазами, а те неверяще моргнули, прежде чем обеспокоенно скользнули по забранным в гладкий хвост волосам, споткнулись о впавшие щёки и застопорились на высоком вороте чёрного джемпера.

– Я принесла свежие круассаны…

– К чёрту их, – медленно проговорил Роше и с тихим вздохом покачал головой. – Гораздо важнее, что ты, похоже, принесла остатки недавно разбитого сердца. Рене, я…

Слов больше не было. Вместо этого Роше шагнул вперёд и молча, без ненужного никому лишнего сочувствия заключил в самые крепкие объятия, которые Рене когда-либо помнила. Прямо здесь, на сонной лестничной площадке, где за ними наверняка следили соседи. Пакет полетел на кафельный пол, но о нём тут же забыли. К чёрту! К чёрту воспоминания прошлого, когда в опасности настоящее. Ну а в следующий миг Рене уткнулась носом в домашний халат, что пах знакомым с детства сандаловым гелем после бритья, целых три секунды боролась сама с собой, но не выдержала и впервые за всё это время позволила себе разреветься. Она цеплялась пальцами за скользкие и прохладные лацканы, пока сухие старческие руки, точно в далёком детстве, пытались успокоить и убаюкать.

– Всё пройдёт, малышка. Всё. И это тоже, – шептал Роше. – Что бы ни случилось, время и расстояние лучшая терапия из всех возможных.

Но Рене лишь затрясла головой. Нет, только не в этот раз. За прошедшие месяцы тело с душой будто стали чуть тоньше, прозрачнее и опустели на две столовые ложки. Кажется, решение вычерпывало из Рене всё наполнение. Но они с Энтони зашли в такие бесконечные тупики, которые в точности повторяли узор его татуировки, что теперь не могли двинуться ни вперёд, ни назад – только вечное хождение меж толстых стен. Господи, неужели это с ними теперь до конца?

Накатившую вслед за осознанием безысходность, видимо, почувствовал даже Максимильен Роше, ибо на мгновение остановились медленно гладившие спину руки, а затем с силой сжались вокруг.

– Пойдём, круассаны уже, наверное, остыли, – прошептал он. И Рене в отчаянии ухватилась за примитивный повод хоть на пару минут не думать о том, что сама натворила.

На маленькой кухне было, как и всегда, сумрачно. Даже в самый солнечный день сюда почти не проникал яркий свет, ну а сегодня здесь вовсе стоял густой полумрак. Только две старые настенные лампы с плафонами в виде тюльпана ровно горели чуть желтоватым огнём. Рене помнила их с самого детства. Как тщательно оттирали копоть с матовых лепестков; как треснул один из светильников, и дедушка неумело залил его клеем; как трещали от пыли старые лампочки. Сейчас их, конечно, заменили светодиоды, но раньше…

Забавно, что, несмотря на весь труд уборщицы, от маленьких бра всегда чуть тянуло горелой пылью. Это так раздражало маму. Каждый раз она хотела сменить их на что-то другое, более современное, но дедушка и отчего-то встававшая на его сторону Рене отчаянно сопротивлялись любым изменениям. Этот дом должен был остаться таким – с тёмными обоями прошлого века, тяжёлой мебелью, пылью, парочкой короедов под паркетной доской и смотревшими друг другу в окна соседями. Мама этого не понимала, а отец… На этой мысли Рене со всей силы зажмурилась. Три месяца прошло, а она никак не привыкнет. Давно приняла очевидный факт, но в голове всё равно продолжала считать их родителями, потому что оставаться одной было страшно.

– Я не вернусь в Монреаль, – спокойно проговорила Рене и потянулась за жестяной банкой с кофе, но наткнулась на костлявые пальцы.

Взгляд немедленно зацепился за тонкую кожу, скользнул по сетке морщинок и торчавшим суставам. Кажется, с последней встречи в больнице руки дедушки стали суше и будто бледнее, а пятна на них наоборот пожелтели. Рене подняла голову и заметила, что некогда тёмные волосы почти полностью поседели, а глаза запали чудовищно глубоко. И мгновенно внутри свернулся ком беспокойства, отчего Рене нахмурилась и открыла было рот для вопросов, но тут же резко захлопнула, поджав губы.

Разумеется, первым порывом было отправить Максимильена Роше на обследование, однако затем Рене чуть отстранилась, а потом вовсе отвела взгляд. Наверняка за дедушкой следила целая свора лучших врачей, и в таком случае её волнение покажется всем неуместным, пожалуй, даже излишним. Навязчивым. В последние годы они общались нечасто, чтобы такую тревогу сочли не наигранной.

От этих едких мыслей Рене вдруг ощутила себя ненужной. Она натянула на пальцы чёрные рукава джемпера и внезапно пожалела, что вообще решила приехать.

– Это не твой цвет, – неожиданно проговорил дедушка.

– Чёрный – знак скорби. А мне есть что оплакивать. Мои отношения, мечты… родителей.

Она резко повернулась, чем застала врасплох вздрогнувшего Роше, и потому увидела, как болезненно смежились тяжёлые веки. Дедушка стоял так буквально мгновение, прежде чем резко ссутулились костлявые плечи, а руки вцепились в искусственный камень столешницы.

– Когда ты собирался сказать мне? Ладно они! – высоким и неестественным голосом проговорила Рене, но потом резко оборвала себя и усмехнулась. – Я ничего от них не жду уже давно. Но ты… ТЫ!

– Кто тебе сказал?

– Я… – начала было Рене, но её прервали. Неожиданно громыхнув жестяной банкой с кофе, Максимильен прошипел:

– Не говори, что поняла сама. Не ври. Ты бы не смогла… не посмела заподозрить. Не нашла бы в себе ни одного повода! Ты же моё солнце, мой цветок, мой…

– Тони, – проронила Рене короткое имя, и на кухне воцарилось молчание. Тяжёлое. Грузное. Липкое, как жирный налёт. От него так яростно захотелось отмыться, что Рене взглянула на руки, но те были чисты. Тогда, превозмогая подкатывавшую тошноту, она медленно договорила: – Я не знаю, как он выведал это. Да мне и не интересно. Всё, что меня волнует, почему молчал ты.

– Я просто не смог, – прошептал дедушка, и Рене встретилась взглядом с совершенно потерянным стариком. Да, он тоже был брошен, как и она. Такой же обманутый, преданный. Дедушка потёр едва заметно дрогнувшими руками лицо, прежде чем упёрся кулаками в стол и заговорил: – Твоя мать… Джесс тогда только потеряла ребёнка. Девочку. Двадцать две недели, множественные пороки развития и никаких шансов. Они с Гарри были расстроены и напуганы, а потому, когда случайно натолкнулись в одной миссии на группу сирот… Их Мари была бы похожа на тебя. Ямочками. Улыбкой. Глазами. Возможно, они это выдумали, но ты казалась удивительным симбиозом черт моего сына и Джесс. А потому им показалось, будто всё получится, и ты сможешь…

– Заменить её, – ровно закончила Рене, а Роше прикрыл глаза.

– Да. Но ничего не вышло. Джесс честно пыталась несколько лет, но ей было слишком тяжело смотреть и каждый раз понимать правду – ты не их Мари.

– А ты? – спросила Рене. – Что чувствовал ты?

Роше замолчал, но затем с шумом оттолкнул банку с кофе и с тоскливой улыбкой сказал:

– Я люблю тебя,ma petite cerise. Понимаю, мне следовало сказать правду раньше. Но, когда случились те события в подвале, я вдруг понял – это ничего не изменит в моём старом сердце. Совсем. Мне было так страшно тебя потерять, что я совершенно не думал, моя ли кровь течёт в твоих венах или чья-то ещё. Какая, господи, уже разница? Но я не учёл другое. Что это может что-то значить для тебя лично.

Он посмотрел Рене в глаза. Дедушка не спрашивал, но в его словах эхом послышался отзвук другого вопроса и совсем иного голоса. Впрочем, после того Рождества Рене знала верный ответ, а потому шагнула вперёд и ласково обняла единственного родного в своей жизни человека. Кажется, вопреки всему, Тони научил её не только премудростям хирургии. А потому Рене прошептала:

– Нет. Это ничего не меняет ни во мне, ни для меня.

Из груди Максимильена Роше вырвался вздох облегчения, и она прижалась щекой к шелковистому отвороту халата, за которым ощущалась слишком худая стариковская грудина. В голове опять вспыхнула тревожная мысль, что надо отправить этого упрямца на обследование. Но не сегодня. Завтра, а может, через пару дней. Ведь Рене планировала задержаться в Женеве до осени, а там… А там, как пойдёт.

– Его слова… – неожиданно заговорил доктор Роше, и Рене приподняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – То, как он сказал тебе. Это было больно?

– Очень. – Она замолчала, когда руки вокруг неё сжались сильнее, впрочем, спустя несколько секунд Рене добавила: – Но одновременно правда принесла облегчение. Знаешь, то, что зрело все эти годы, наконец встало на места и оказалось вскрыто.

– Мне жаль. Искренне жаль, что ты узнала об этом так.

Рене лишь фыркнула куда-то в вышитый цветок плюща и сильнее прижалась щекой к нагревшейся ткани.

– Я сожалею не об этом. А о том, что ты оказался прав. Доброта действительно развращает обоих. Один думает, что ему всё простят, а второй находит оправдания до самого конца. До тех пор, пока случайно не обнаружит свой мир в дымящихся обломках.

Она замолчала, скривив губы в ухмылке, пока ладони Максимильена Роше рисовали знак бесконечности на её чёрной спине. Сама Рене считала стук секундной стрелки часов, что стояли в гостиной, и ждала тот самый вопрос. Наконец, он прозвучал.

– Что случилось?

– Меня обманули, предали, а затем надо мной посмеялись.

– В общем-то, обычная жизнь. Верно? – грустно хохотнул дедушка, и она улыбнулась.

– Да, как у всех. Ничего интересного.

– Ты должна знать – я не хотел, чтобы мои предсказания сбылись. Да, в те дни меня переполняли злость и страх, но я никогда не пожелал бы тебе такого – оказаться настолько несчастной.

– Знаю. – Она равнодушно пожала плечами и высвободилась из объятий. – Иначе не стал бы вытаскивать Энтони из тюрьмы, верно? Без твоей помощи ему грозила ещё пара месяцев за решёткой.

Дедушка задумчиво повернул стоявшую на плите турку, а потом цокнул языком и немного зло проговорил:

– Ланг пообещал мне, что разбирательства по поводу пациента тебя не коснутся. Что он будет заботиться о тебе, не даст натворить глупостей.

– Боюсь, он воспринял твои наставления слишком буквально.

– В смысле? – удивился доктор Роше, но Рене лишь отрицательно качнула головой. Не сейчас. Ещё слишком свежо и потому больно. Но, кажется, Максимильен понял всё сам и осторожно заметил:

– Если хочешь, я могу снова связаться с мадам Де Левинь. В прошлый раз она помогла, быть может…

– Нет. Тогда я была подростком, который никогда не смог бы выбраться сам. Сейчас я взрослый человек, которому пришла пора самому искать ответы на заданные вопросы. За меня их никто не найдёт.

Роше помолчал, прежде чем непривычно взлохматил седые волосы. Он на мгновение поджал тонкие губы, а потом тяжело вздохнул.

– Наверное, это правильно, – наконец вынес вердикт дедушка. – Не говорить никому, оставить исключительно вашей, одной на двоих тайной. Молчать, пока во внутренней тишине не родится решение.

– Обычно это называют побегом от проблемы, – ехидно хмыкнула Рене. Дедушка же ненадолго задумался, а потом скрестил руки и уставился в серое от дождя окно.

– Знаешь, многие считают, что люди не меняются, – проговорил он. – Чем дольше мы живём, тем заскорузлее наши характеры. Нам трудно подстраиваться под других, сложнее расти, хоть как-то эволюционировать. Не стану спорить, это действительно так. Но ещё я видел на свете достаточно людей, чтобы сказать – один шанс на миллиард всегда есть. Болезненный. Подчас трагичный. Но разве мы не рождаемся через мучительные потуги? Не проходим родовые пути, причиняя боль тому, кто приводит нас в этот мир? Такова судьба и новой личности – создаваться через свою и чужую боль. Да, это жестоко. Отрывать коросты, вспарывать нарывы и отрезать опухоли всегда страшно, но, пожалуйста, услышь меня. Никто не сможет предугадать, какие испытания подкинет вам обоим вселенная. Я не знаю, что натворил Энтони Ланг. Ты считаешь, это не моего ума дело, и, без сомнений, права. Но в тот день я видел твои глаза и его страх. Поэтому, прошу, если вдруг мир окажется к вам не настолько жесток – оставь этому мужчине шанс. Пусть он пройдёт по дороге искупления. И пусть эта дорога будет только одна. Твоя. На других его может и не хватить. Но ваша история, ваша трагедия, какой бы смешной она ни показалась кому-то иному, только между вами двумя. А потому я не хочу знать, что он натворил, дабы потом простить его вместе с тобой. Искренне и без оглядки на всё им совершённое.

– Не думаю, что мы оба способны на это. Ланг на изменения, а я на прощение.

Роше улыбнулся, и вдруг поднял руку, чтобы коснуться щеки Рене. Ссохшиеся с возрастом пальцы скользнули по шраму, а потом замерли на плече, куда уходил тонкий след.

– Сейчас в тебе говорит много чувств сразу – обида, злость, отчаяние и разочарование. Не слушай пока их базарный галдёж, он бестолков и бесполезен. Самые правильные выводы делаются в полном молчании. – Рене закатила было глаза, но рука на плече сжалась сильнее, привлекая внимание. Максимильен с шутливой укоризной покачал головой, но голос его по-прежнему оставался серьёзен. – Не думай, Вишенка, я не пытаюсь заронить в твою душу зерно ложных надежд. Это было бы слишком жестоко. Но если однажды, пройдя определённый этап своей жизни, вы вдруг придёте к одинаковым выводам, я хочу пожелать вам обоим вновь отыскать дорогу друг к другу и попробовать начать заново. Не буду скрывать, выкинуть без жалости на помойку гнилые воспоминания и узнать, что за человек теперь стоит перед тобой, будет трудно. Но это стоит того, поверь мне. А со своей стороны я могу лишь мечтать, чтобы это случилось для вас не слишком поздно.

– Больше похоже на красивую философию, чем реальную жизнь, – усмехнулась Рене.

– И всё же, пообещай мне, что сделаешь так.

– Но это глупо.

– Пообещай, упрямая ты девчонка! – притворно сердито воскликнул Роше. – Злость и обида не для тебя.

– Хорошо… – попробовала было отвертеться Рене, но под пристальным взглядом дедушки вздохнула и сдалась. – Обещаю.

Он ещё раз смерил её внимательным взглядом, прежде чем вновь повернулся к плите.

– Как там парижский аэропорт? По-прежнему отвратителен? – невозмутимо спросил Роше. А Рене благодарно уткнулась лбом ему под лопатку, когда он задумчиво добавил: – И всё же, тебе не идёт чёрный цвет.

– Я знаю. Мне говорили.

Рене провела в Женеве три летних месяца, и не сказать, что они дались ей легко. Сложно жить, когда разом лишаешься целей и смысла, а новые никак не находятся. Страшно засыпать по ночам. И мучительно открывать глаза каждое утро, если не желаешь того. Она ни разу не зашла в свою детскую комнату и постоянно находилась в каком-то предчувствии неизбежности. Рене пыталась сбежать от этого ощущения, часами бездумно гуляя по набережной огромного озера в надежде усталостью прогнать дурные видения, но каждую ночь всё равно погружалась в лабиринт зелёного коридора. Такого же мрачного, как и всегда. Выученного так хорошо, что Рене в голове могла повторить каждую выбоину на ненавистной кафельной плитке. Она ненавидела эти зелёные стены.

Но, словно в насмешку, сны не уходили. При том они не становились конкретнее, не превращались в кошмары, из которых было так легко вынырнуть. Нет, они только скручивали внутри ком напряжения, от которого Рене становилась рассеянной. Она старательно искала причину для беспокойства, однако та хорошо спряталась среди тёмных стен и нервно мигавшей лампы в конце зелёного коридора.

Иногда, проходя мимо цветочных лотков, Рене думала о гербере, которая наверняка давным-давно упокоилась на одной из городских свалок. Тони терпеть не мог жизнь и всё, что с ней связано. А потому, без сомнений, любвеобильный цветок сдох в том царстве мрака, каким окружил себя Ланг. С другой стороны, Рене сейчас тоже пребывала в неумолимой депрессии. Она ощущала себя окончательно выгоревшей. Сгоревшей дотла, словно остов длинной спички. Такая же чёрная, скрюченная.

В августе из резидентуры Канады пришло письмо с первым предложением и работе. Рене прочитала его лишь один раз, не сильно вглядываясь в названия города или больницы. В душе не было ни долгожданного ощущения счастья, ни какой-то свободы. Максимильен Роше, конечно же, видел всё это, но не задавал лишних вопросов. Понимая, что их время подходит к концу, он в тот же день привёл их на кладбище, где впервые за десять лет Рене собиралась навестить две могилы.

Однако, когда она посмотрела на крошечное надгробие у своих ног, то неожиданно осознала, что не чувствует ничего. Ни грусти, ни жалости, ни доброты. Мари Элиз Роше – некогда плод и целый тридцатисантиметровый человек – была для неё никем. Лишь золотистой строчкой на камне и двумя датами, которые были указаны вплоть до секунд – сорок одна минута и маленькая половинка. Рене честно пыталась найти в себе хоть каплю сочувствия или понимания, но в голове вертелся только один вопрос: почему? Из-за чего это случилось именно с ней? Какого чёрта она должна была расплачиваться за чьи-то ошибки и неудачи? Ответа, конечно же, не было. Так что Рене равнодушно положила приготовленный букет на очищенную плиту и направилась прочь. Туда, где сердце пока ощущало хоть что-то.

Могилу Виктории она могла отыскать даже в бреду и ослепшей. Рене помнила каждый шаг, шорох травы, запахи нагретых камней и всегда чуть сыроватой земли, а потому шла бездумно, пока мозг зачем-то считал ряды надгробий и замечал тёмные пятна свежего грунта. В прошлом она проводила здесь много времени – часы, едва ли не дни напролёт. И вот теперь, когда обещание выполнено, пришла пора встретиться вновь.

Рене остановилась перед простым светло-серым гранитом, опустилась на корточки и смахнула несколько опавших листьев каштана. Август отмотал лишь две недели, но осень неуклонно спускалась с французских гор. Взгляд упал на бронзовые пуанты, которые блестели медным боком несмотря на прошедшие годы, и Рене медленно выдохнула. Её собственные так и остались лежать где-то в глубине Хабитата. Господи, кажется, она вообще оставила там всю свою жизнь, начав с герберы и закончив безрадостным прошлым! Стиснув со всей силы зубы, Рене прикрыла на секунду глаза, а потом аккуратно выложила охапку белых свадебных амариллисов. Таких же гордых, недоступных и чистых, какой была Вик несмотря на то, что с ней сделали.

За спиной замерли шаги, но Рене не повернулась. Наоборот, она чуть наклонилась вперёд, чтобы провести кончиком указательного пальца по одной из бронзовых лент.

– Тебе снятся кошмары об этом? – негромко спросил доктор Роше.

– Один раз, – задумчиво ответила Рене и поправила слегка загнувшиеся лепестки одного из соцветий. – Теперь я вижу другое.

– Может, всё-таки стоит поговорить с…

– Нет, – отрезала Рене, а затем резко поднялась на ноги. – К тому же, я уеду через три дня.

Седые брови Максимильена Роше удивлённо взлетели вверх, однако его немедленно взяли под руку и повели прочь от тяжёлых воспоминаний. И хотя операция на желчном прошла без проблем, Рене отлично знала, что для полноценного восстановления дедушке надо нечто повеселее мыслей о прошлом.

– Я хотела дождаться родителей, чтобы поговорить. Но, кажется, уже не успею. Вряд ли мне дадут время до следующей весны.

– Тебе предложили работу? Где?

Они вышли за ворота и одновременно прикрыли ладонью глаза от бьющего солнца. Жест вышел настолько одинаковым, что Роше улыбнулся. Иногда кровь действительно значила не больше, чем символы в медицинской карте.

Неожиданно Рене остановилась и резко обернулась, скользнув пристальным взглядом по пустой улице. Она оглядела каждый камень и припаркованную машину, прежде чем нахмурилась. Послышалось? Так странно… Рене потёрла татуировку за ухом. Она была точно уверена, что кто-то крикнул вдалеке её имя, но улица была пуста. Совершенно.

– Так, куда ты направишься? – переспросил тем временем дедушка, и Рене вынырнула из своих ощущений. Однако чувство чьего-то присутствия не исчезло. За ней словно следили.

– Понятия не имею, – пожала она плечами, прежде чем ещё раз безрезультатно оглянулась и уверенно открыла тяжёлую дверцу большой машины. К чёрту! – Где-то в Канаде.

Недоумённый взгляд Максимильена Роше остался по ту сторону бронированного стекла. Что поделать, если Рене действительно не знала, где этот… Гаспе.

***

Город, что стоял на самом краю огромной страны, гордо носил титул колыбели французской Канады. Именно здесь был поставлен первый французский крест, и здесь же поднялись в воздух три королевские лилии. Отсюда начала свой отсчёт «страна Канад», сам Квебек, и открыл пристань порт. А потому Рене, которая вот уже десять часов тряслась по восхитительным местным дорогам, что пролегли среди диких лесов, надеялась найти хоть какое-то подобие цивилизации. Но скромный городок, который предстал с высоты одного из горных хребтов Гаспези, не дотягивал по своему уровню даже до дальних предместий Квебека.

Рене не страдала ненужной скромностью, а потому прекрасно осознавала, что в таком месте врачи с подобной специализацией – событие едва ли не городского масштаба. Разумеется, кто хотел бы провести жизнь с видом на унылый залив Святого Лаврентия и почти в тысяче километров от ближайшей цивилизации? В месте, где из развлечений лишь не очень горные лыжи и нерест лосося? Верно. Никто. Только Рене Роше, которой было настолько плевать, что она согласилась на первое же предложение. Так что очень важная для мира Женева была без сожалений брошена ради невнятной точки на карте.

На самом деле, заподозрить в этом месте дыру мирового прогресса стоило сразу. Ещё в тот момент, когда на запрос билета, из железнодорожной компании пришёл ответ – рейсов нет. Никаких. Ни поездов, ни самолётов, ни теплоходов. Только холодный автобус, три пересадки и сутки в пути. Рене ошарашенно моргнула, потом набрала указанный в конце пригласительного письма номер некого Поля и услышала радостное:«Мы встретим!» Её действительно ждали и готовы были любой ценой доставить до места работы.

Когда Рене вышла из сухого кондиционированного воздуха старой машины, то моментально почувствовала, как отяжелели от влажности волосы, джинсы и тонкая чёрная водолазка. В Гаспе было холодно. По рассказам, даже летом, когда с неба светило жаркое солнце, ветра с залива сбивали с ног. А если на горизонте появлялись подтаявшие ледники прямиком из Ньюфаундленда, то с них в лицо веяло снежной крошкой. Помимо этих сомнительных радостей, в Гаспе также царила вечная сырость. Она забиралась в дома, пускала на краске ужасные пузыри и расписывала некрасивыми пятнами отштукатуренные потолки. Влажность вынуждала едва ли не круглосуточно сушить одежду у радиаторов, чем создавала идеальные условия для пожаров.

Святые небеса, страшно представить, какой ледяной кошмар здесь творился зимой. Тем временем, застывшую у машины Рене кто-то тронул за плечо.

– Доктор Роше, пойдёмте, я покажу вам больницу и отделение, – радостно прогорланил её сопровождающий.

Поль был крупным краснощёким санитаром с обветренными руками и широкой улыбкой. Он радостно описывал прелести Гаспе три часа кряду, прежде чем понял, что его пассажирка, кажется, задремала. Два перелёта, бессонная ночь и родные кошмары вымотали бы кого угодно. Но Рене постаралась взбодриться и оптимистично кивнула. Ну отделение так отделение.

Городская больница располагалась на противоположном берегу небольшого водоёма, что впадал в залив Святого Лаврентия. Белое здание из одного крыла и пяти этажей служило единственным местом качественной медицинской помощи на много километров вокруг. Здесь не было высококлассного оборудования, современных операционных или инструментов для уникальных манипуляций. Только самый необходимый набор, чтобы при первой возможности отправить пострадавшего вертолётом в Квебек или же Монреаль. Но Рене всё равно здесь понравилось. Сначала.

– Все препараты нам привозят два раза в месяц, так что планируйте заказы заранее… – вещал маленький глава отделения хирургии, которое было здесь нарасхват. Абсцессы, рыбацкие травмы, обычные операции – любые манипуляции проводились лишь в двух помещениях, при виде которых у Рене вырвался вздох. – Да, не то, к чему вы привыкли. Но можно попробовать уболтать главного врача на пару интересных штучек для вас. Слышал, раньше вы занимались нейрохирургией?

Доктор Бюже бросил заинтересованный взгляд на задумчивую Рене, а та встрепенулась от неожиданного вопроса и растерянно пробормотала.

– Да, четыре года.

– Отчего же ушли? – Ему, очевидно, было действительно интересно.

– Не сложилось, – немного сухо откликнулась Рене, но потом тихо добавила. – Я бы не отказалась от специальных окуляров и запаса нейрохирургических нитей.

– Запишите, – хмыкнул глава отделения. – Здесь надо заниматься чем-то особенным, дабы не свихнуться в зимние месяцы. Так что, занесите мне в понедельник ваш список. Что-нибудь да придумаем.

С этими словами он зашагал дальше и по пути завёл стандартную речь, которую обычно приберегают для неожиданных визитов каких-нибудь спонсоров или начальников. Во время неё Рене узнала годовой план операций, все до одного показатели отделения и была представлена, наверное, каждому в этой больнице – от уборщицы до чудом заблудших сюда студентов. Но когда экскурсия уже подходила к концу, и они с Бюже прощались у выхода, он вдруг махнул рукой куда-то за спину и весело произнёс:

– Совсем позабыл показать вам нашу неотложку. Не скажу, что она пользуется здесь популярностью, однако мы всегда готовы принять…

Дальше Рене уже не слушала. Повернувшись в направлении, куда по-прежнему указывал глава отделения, она подняла взгляд и едва не заорала. Сердце медленно бухнуло, прежде чем истошно заколотилось и разогнало по венам враз остывшую кровь. В ушах зазвенело. И Рене хотела бы не смотреть, мечтала зажмуриться и сбежать, но зелёный коридор из кошмаров притягивал. Он уходил вглубь длинной прямой, в конце которой нервно мигала дурацкая лампа. Да, это было оно. То самое место из снов, которое она хотела бы никогда больше не видеть. Забыть! Но вместо этого услышала:

– Давайте наведаемся туда.

Нет! Рене хотела закричать, что не надо! Что лучше она развернётся и сбежит к чёрту из этой больницы! Но пальцы Бюже уже аккуратно взяли за локоть, и Рене шагнула вперёд. Под ногами скрипнула местами разбитая плитка, а зелень краски впилась в глаза, словно хотела их выцарапать. Боже правый! Рене хотела ослепнуть. Всё, что угодно, лишь бы не видеть и не считать двери, чтобы её не вынудили замереть у той самой, аккуратно повернуть ручку и толкнуть створку. В уши ударила хриплая радиоволна, и Рене скорее почувствовала, чем увидела, как встрепенувшаяся из-за незваных гостей дежурная медсестра подскочила и попыталась было убавить громкость, но перепутала ручки, и звуки песни стали лишь чётче. В глазах потемнело.

Пусть я медленно погибаю от холода.

Я на пути к тебе… Я на пути к тебе

– А здесь у нас смотровая для родственников, чтобы не толпились в морге, – вдолбился в мозг легкомысленный голос. – Добрый день, Кэтти.

Рене безумным взглядом обвела крошечную комнатушку. Она не знала, искала ли то самое тело с огромным шрамом от пупка до адамова яблока или наоборот – любое подтверждение, что это ошибка. Но пальцы сами вцепились в гладкие зелёные стены. Ошибки не было.

Я точно знаю, что там, где никогда не ступала нога человека,

Я буду на шаг ближе к тебе… Я буду на шаг ближе к тебе…

– провозгласило висевшее на стене радио. Рядом смеялись доктор Бюже и та самая медсестра, но Рене не слушала. Она одновременно ждала и боялась увидеть воплощение своих снов, и сердце билось так часто, что перед глазами плыло.

Вокруг меня белым-бело.

Здесь в вечных льдах

Взглядом Рене наконец-то нашла тот самый железный стол. Он был пуст. Его матовая поверхность была накрыта стандартной зелёной тканью, под которой виднелись изгибы бортов и лунок для жидкостей. Рене заставила себя втянуть пахнувший антисептиком воздух и осторожно прислонилась к стене.

Я потерял свой компас…

– Доктор Роше? Эй, – донёсся до неё вдруг обеспокоенный голос медсестры по имени Кэтти. – С вами всё в порядке?

– Конечно, такой перелёт, – засуетился доктор Бюже. – Да ещё наши отвратительные дороги! Пойдёмте, я угощу вас кофе…

Я возвращаюсь к тебе…

– Нет-нет, спасибо, – едва ворочая языком, пробормотала Рене, прежде чем смогла оторваться от твёрдой и надёжной поверхности.

И шторм несёт меня через море…

Она с усилием перевела взгляд от накрытого тканью стола на окруживших её людей и было повернулась к выходу, как неожиданно, подобно странному чувству в Женеве, вновь ощутила спиной чьё-то присутствие. Словно за ней наблюдали. Только вот оглянуться и посмотреть в комнату сил не нашлось. Вместо этого Рене зябко передёрнула плечами и направилась прочь.

Всё дальше отсюда…

– Я лучше пойду на улицу, – отстранённо пробормотала она. – Не знаете, здесь можно вызвать такси? Кажется, я понятия не имею, где мой дом.

Бюже бросил на неё недоверчивый взгляд, а потом засунул руки в карманы и спокойно проговорил:

– Поль вас отвезёт.

Я ищу твои следы на снегу… 13

Рене смогла лишь благодарно кивнуть и почти бегом ринулась по коридору. Кажется, для первого дня она получила чуть больше, чем могла пережить…

Следующие несколько недель отчётливо показали, что Рене, очевидно, больна. Окончательно тронулась головой, попрощалась с нервной системой и больше не адекватна, ибо грёбаный коридор по-прежнему пугал до истерик. Каждое утро она обходила его стороной, старалась не смотреть в его сторону, а на дежурство бежала, плотно зажмурившись. Теперь не только во сне, но и наяву Рене считала шаги. И тех было столько же, сколько в надоевших кошмарах, которые стали лишь ярче.

Сны вернулись и оказались удивительно беспощадны. Отныне Рене сама вскрывала грудину и перебирала порванные на куски органы, пока по секционной эхом носилось её истеричное:«Я хочу, чтобы ты сдох!»Она пыталась затыкать уши, пробовала даже сбежать, но дверь всегда была заперта. Ей будто бы намекали, что слов не вернуть, как не отменить приближающихся последствий. Похоже, какие-то ржавые шестерёнки начали свой разбег и упорно приближали личный конец света. Рене не знала, почему в голове роились подобные мысли. Она просто чувствовала.

Такой же необъяснимой оставалась возникшая ещё в Женеве иллюзия чужого взгляда. Она то становилась чуть тише, то немного ярче. Иногда, когда от безделья хотелось бросаться на стены, до Рене доносились отголоски раздражения или усталости, пару раз даже мучила мнимая головная боль, но больше ничего. Ни вперёд, ни назад, будто какой-то невидимый друг поселился у неё в голове. Странно, обычно эту стадию проходят ещё в пубертате. Однако с каким-то смирением Рене записала эти странности в копилку собственного сумасшествия. Право слово, от такой работы не тронется только святой.

Она бы покривила душой, сказав, что жить в Гаспе было удивительно увлекательно. Быт этого полуострова обладал размеренностью глубокой провинции. Несмотря на третье тысячелетие, новости сюда долетали с большим опозданием, и все разговоры вертелись вокруг улова да редких туристов. Здесь ничего не происходило. Абсолютно. Рене ездила на работу на старом автобусе, отсиживала положенные часы, а потом шла в пустой дом, где не было даже картин. Голые стены и сквозняки.

Ей ничего не хотелось. Она никуда не ходила. Её унылые будни проплывали в череде мелких задач и стандартных до академичности операций. Даже редкие странные случаи, вроде крючка в губе у какого-нибудь рыбака, не могли разогнать гадкой тоски. Вся жизнь Рене теперь состояла из монотонного существования и вечеров, когда поскорее хотелось лечь спать, чтобы не оставаться в глухом одиночестве. Дошло до того, что даже кошмары стали приятнее ежедневного существования. В них она хотя бы видела Тони, хотя на утро просыпалась с диким чувством тоски. Рене скучала. И Рене сожалела. Обо всём.

И если раньше работа хотя бы на время сглаживала муки душевные, здесь на такое не приходилось рассчитывать вовсе. Оборудование в этой больнице оказалось удивительно старым: у томографа то и дело ломались катушки, а выездной стол постоянно заедал где-то слева; не вовремя перегорали лампы в операционных светильниках; ну а в самом помещении было либо слишком уж жарко, либо до дрожи холодно.

В первые пару месяцев Рене ещё пробовала что-то изменить, терзала просьбами главного врача, ездила в местное министерство здравоохранения, но к декабрю поняла – смысла нет. Всем плевать. Здесь было тихо, как на дне Святого Лаврентия, откуда через день доставали новых утопленников. А потому она сосредоточилась на собственном хобби – тренировала никому не нужные навыки сшивать сосуды и нервы, и к Рождеству достигла такой удивительной точности, что, кажется, могла идеально соединить даже желе из больничной закусочной. На большее то всё равно не годилось. А потом на полуостров обрушились снежные бури, остановив и без того скучную жизнь в маленьком Гаспе.

Вечер Сочельника Рене встретила в большом кресле в самом углу ординаторской. Время приближалось к полуночи, но домой ехать не было смысла. Шторм, который зародился прошлым утром где-то в Атлантике, теперь скрыл под собой остров Ньюфаундленд, и за последние пару часов разошёлся в полную силу уже над Гаспези. Он бился в больничные окна, завывал в пустых коридорах и мигал перебоями света, вызывая неясное чувство тревоги. Дороги окончательно замело, и по словам едва добравшейся до работы одной из сестёр, Апокалипсис предполагал длиться три дня. Ещё два уйдут, чтобы очистить шоссе, так что на этой неделе никто из их смены может и не мечтать поспать дома. Как всё-таки хорошо, что она так и не завела ни цветов, ни собак, ни даже рыбок.

Рене вздохнула и повернулась к окну. Подсветка больницы располагалась как раз вокруг их этажа, и в лучах её белых прожекторов стеной стоял снег. Это было похоже на космос, каким его изображают в фантастических фильмах – куча звёзд, что слились в полосы. После целого дня на ногах безумно хотелось поспать, но Рене не могла. Проваливаться в кошмар на виду у скучавшего персонала было как-то неловко.

– Там есть свободная палата в конце коридора, – неожиданно раздался над ухом заговорщицкий шёпот. Рене подняла голову и посмотрела на Кэтти.

Эта операционная медсестра была из тех удивительных личностей, что могли достать несуществующее, уговорить неуговариваемых и одним сердитым взглядом заставить работать барахлившее оборудование. Своими ангельскими кудряшками и белозубой улыбкой она не оставляла равнодушным даже постоянно брюзжавших хирургов, но с той же лёгкостью могла хлопнуть ладонью по столу главы отделения.

В общем, Рене нравилось, когда им выпадали общие смены, потому что тогда можно было сосредоточиться на операции, а не искать посреди манипуляций чистые тампоны или нестандартный стерильный инструмент. Обычно весёлая Кэтти будто знала наперёд, что может пойти не так, и была, похоже, готова даже к войне. Идеальная медсестра. Почти, как Хелен. Только с собственным мнением.

– И что ты предлагаешь? – тихо отозвалась Рене, а потом поглубже зарылась в высокий воротник свитера. Чёрного, разумеется. От ярких цветов её тошнило.

– Я предлагаю перестать созерцать потолок и отдохнуть. – Кэтти скрестила на груди руки и тревожно уставилась в снежный кошмар за окном. – Мало ли, что может случиться.

Рене тоже посмотрела в сторону ночного безумия.

– Если и произойдёт, мы об этом вряд ли узнаем до окончания снегопада. Дорог нет. К нам, разве что, на санях Санты. Даже вертолёты, и те не летают.

– Тем более! Иди отдохни. Если что, я тебя разбужу.

Вздохнув, Рене поднялась, ещё раз бросила полный тревоги взгляд за окно и направилась прочь из ординаторской. Кэтти права. Надо поспать…

В зелёном коридоре было удивительно холодно. Вдоль стен перекатывались гонимые сквозняками снежные хлопья и забивались в старые швы меж выщербленной плиткой и плинтусом. Свистел ветер. Мигала мерзкая лампа. Рене посмотрела вниз, где белыми полосами по полу стелилась позёмка, и попыталась понять, откуда же та взялась. Она оглянулась, но все двери были плотно закрыты. Только из-под одной с монотонным гудением выбивались всё новые вихри, которые потом разносились по узкому коридору. Поджав от мороза пальцы на неожиданно босых ступнях, Рене шагнула в ту сторону и поёжилась. Быть может, забыли закрыть окно? На улице буря…

Рене знала, что сама себе врёт. В той комнате не было ни форточек, ни отдушин, откуда могло намести столько снега. А потому она поспешила вперёд, машинально натягивая на озябшие руки манжеты жёлтого свитера. Его яркая солнечность будто бы выцвела, как обычно бывает со старыми фотографиями, но оттенок по-прежнему легко узнавался. Странно. Ей казалось, она выбросила его ещё в Монреале, однако каким-то чудом джемпер вновь очутился на ней. Необычно, но сейчас она была этому рада.

Тем временем ноги принесли её к той самой двери, за которой скрывался уже привычный кошмар. Рене отчаянно не желала туда заходить, но тело не слушалось. Пальцы потянулись к потёртой ручке, аккуратно нажали, и только через мгновение мозг осознал, насколько холодной та оказалась. Словно за порогом была ледяная пурга, а вовсе не тёплая комната. Но как? Однако стоило лишь об этом подумать, как что-то толкнуло в спину, и Рене шагнула вперёд, едва не поскользнувшись на мёрзлом бесшумном покрытии. Какого чёрта?! Она подняла взгляд… и застыла.

В этот раз Тони не лежал выпотрошенным мертвецом на железном столе. Он стоял чуть поодаль, безвольно свесив руки вдоль тела, и снег под подошвой его чёрных ботинок стремительно таял. Рене видела, как постепенно обнажается кусочек то ли дороги, то ли насыпи щебня, но не понимала, что происходит. Да в общем-то, и не хотела. Её взгляд был прикован к бледному лицу и губам, которые вдруг разомкнулись и что-то сказали. Слово, затем ещё – целая фраза, почти речь, что неожиданно оказалась беззвучной, как бывает, если выключить громкость у телевизора. Рене затрясла головой в попытке показать, что не слышит, но Энтони не видел. Он открывал рот и торопливо говорил нечто наверняка очень важное, однако вместо долгожданного голоса в комнате раздавался лишь монотонный свист ветра.

В отчаянии Рене оглянулась вокруг, но рядом с ними никого не было. Только пустующий стол, шкафы, да они сами на таявшем под ногами снегу. Тем временем Тони едва заметно ласково улыбнулся, и Рене вдруг почувствовала, что сейчас разревётся. Как дурочка. Как маленькая очень соскучившаяся девчонка, которая неожиданно для себя захотела всё резко вернуть. Зачем! Ну зачем она сбежала? Рене отвела взгляд и только тогда заметила, какими ровными пятнами обнажалась земля рядом с Тони. Круг. Снова круг. Три ровных проталины подряд, как будто на снег что-то капало по обе стороны от безвольно болтавшихся рук. И вдруг Рене поняла – он ими не пользовался! Ни разу не шевельнул пальцем, не попробовал в любимой позе скрестить на груди, не поправил привычно взлохмаченные пряди, которые так неудобно лезли в глаза. Кисти висели точно две плети, и Рене, задыхаясь, проговорила:

– Что с ними? Что с твоими руками? Тони!

Он оборвал себя на полуслове, недоумённо посмотрел под ноги, и в этот момент Рене со всей силы встряхнуло. Комната съёжилась, унеся за собой Энтони, странные пятна и снег, а перед глазами оказались светлые стены палаты.

– Роше, с Рождеством, – раздался над головой встревоженный голос Кэтти. – Поднимайся. К нам едет подарок.

Глава 10

– Что случилось?

Рене на ходу пыталась поправить кособокий пучок, в который с трудом сумела забрать нечёсаные пару дней волосы. Полы халата, подобно двум белым крыльям, тревожно хлопали за спиной, а ноги сами несли по коридору.

– Какой-то дурак решил отправиться в путешествие. По такой-то погоде! – фыркнула запыхавшаяся Кэтти.

– Может быть, он не знал. Умей я предсказывать такие шторма, запросила бы на сегодня отгул.

Рене оправдывала незнакомого бедолагу скорее по привычке, нежели из истинного сочувствия, потому что выбрать более отвратительный день и место для смерти было, действительно, почти невозможно.

– Травмы?

– Не знаю, – хрипло выдохнула Кэт. – Нам ничего не сказали. Только передали, что автомобиль всмятку, как жестяная консервная банка под прессом, но парня вышвырнуло на дорогу прямо в сугроб. Сколько он там пролежал – неизвестно. Большая кровопотеря. Переломы. Лёгкое обморожение. Возможно смещение позвонков, если они там вообще целы. Голова под вопросом. Ставили лёгкую травму, но из-за холода сложно определить, сама понимаешь.

– Когда будет машина?

– Вот-вот. Они уже на подъезде.

– Как долго?

Абстрактный вопрос должен был объять целый сонм уточнений поменьше: как долго едут, как долго лежал, как долго останавливали кровотечение… Кэт это поняла и приступила к короткому докладу.

– Знаю только, что его чудом нашли около Пти-Ривьера. Дорога там резко поднимается в гору, а потом идёт под уклон между скал. Его, видимо, занесло. Едут уже больше часа.

– Долго… слишком.

– Ха. Счастье, что этот чудак вообще решил ехать вдоль берега, а не срезать путь через полуостров. В наших лесах его отыскали бы только ближе к весне. – Кэтти покачала головой, а потом неожиданно пробормотала. – Чёрт! Бюже сказал, к нам направили ещё одного хирурга. Парень, лучше бы ты появился прямо сейчас!

– Какой хирург? Я ничего не знала. – От удивления Рене даже замедлила бег.

– Вроде договорились только на прошлой неделе. Какой-то Пэнтан… или Фрэнктан? Чёрт их разберёт этих англо-канадцев с их дурными фамилиями!

Рене лишь саркастично хмыкнула, когда за спиной хлопнула дверь, и они заспешили вниз по ступеням. Новый хирург? Господи! Да какой дурак согласится…

Спускались молча. Говорить ни одной не хотелось, да и нечего было сейчас обсуждать. Решать, что именно делать, придётся прямо в приёмном покое, исходя из того, насколько всё плохо. А в том, что дело дерьмо, Рене отчего-то не сомневалась. Только когда впереди замаячил знакомый до тошноты коридор, а внутренности сжало от напряжения, она остановилась и посмотрела на Кэт.

– Разворачивай операционную и готовь… – Рене на мгновение задумалась, но медсестра продолжила за неё.

– Всё? – спросила она с нервной улыбкой, и оставалось только кивнуть. Всё. Готовиться надо и вправду к любому кошмару.

– По пути разбуди лабораторию, – сказала напоследок Рене и бросилась в сторону мигавшей вдалеке лампы. Господи, как же она её ненавидела!

В эту минуту со всех сторон ожили глухие динамики:

–Доктор Роше. Код синий. Первый этаж. Отделение неотложной помощи. Доктор Роше. Код синий…

– Да знаю я! Знаю! Глупый ты робот, – пробормотала Рене.

Жёлтые «вишенки» – единственное напоминание о прошлой жизни – торопливо стучали подошвами по старой кафельной плитке. Позади осталась первая дверь, затем вторая, но, когда вдалеке уже показалась та самая, Рене мимоходом заметила на полу что-то белое. Тело инстинктивно дёрнулось в сторону, в голове вспыхнуло воспоминание о позёмке из сна, а взгляд испуганно скользнул по старым стенам, но… Иллюзия рассыпалась так же мгновенно, как появилась. Только блик. Ничего страшного, верно? И всё же внутренности будто насадило на крючок напряжения, и Рене тихо охнула. Господи! Да что с ней, черт побери, происходит?

Однако искать ответы было поздно. Рене ввалилась в небольшое помещение скорой в тот же момент, когда на другом конце громыхнули тяжёлые двери, впустив внутрь снежные вихри. От холодных порывов дыхание на мгновение перехватило, а в следующий момент всё внимание оказалось прикованным к группе людей, что неслась прямиком на Рене.

Определить, как выглядел только что доставленный пациент, было практически невозможно. Уж точно не в той суете, что царила вокруг стандартной больничной каталки, на которую его успели взгромоздить парамедики. Но Рене видела тёмные, слипшиеся от талого снега пряди волос, кусочек бледного лба и торчавшую изо рта трубку. Чистая, стерильная ткань, на которой лежал, очевидно, мужчина, быстро пропитывалась розовым, и это лишь отдалённо напоминало нормальную кровь. Из-под затянутой в чёрный свитер спины торчали пластины для жёсткой фиксации, и почему-то только один рукав оказался закатан до локтя. Именно оттуда тянулись капельницы и провода нескольких датчиков, ибо дальше всё вообще было скрыто лангетами и шнурами креплений. Над самим же телом нависал уставший, перепуганный парамедик, который без устали сжимал кислородный мешок.

Всё это Рене увидела за какие-то доли секунды. Тренированный мозг выхватил сотню разных деталей, прежде чем выдал проигнорированное в спешке предупреждение. Что-то было не так. То ли слишком знакомо, то ли наоборот – необычно. Думать над этим сейчас было некогда, а потому Рене резко выдохнула и выдернула из ближайшей коробки перчатки. Итак, дело и правда дерьмо. И потому, заткнув поглубже неуместную панику, она ступила вперёд и оказалась рядом с каталкой. А дальше…

Говорят, в момент смерти перед глазами проносится целая жизнь. Картинки из прошлого сменяются подобно камешкам в калейдоскопе, мозг вспоминает звуки и запахи, лица, смех близких. Он забывает обиды и разногласия, пока отчаянно борется с неизбежностью последних минут существования. Разум вычёркивает напрочь любую злость и подменяет реальность иллюзией, в которой так приятно остаться. И Рене, что застыла не в силах даже вздохнуть, вдруг поняла – она умерла. Истекла кровью где-то на заснеженной трассе, до хрипоты искричалась от боли и примёрзла обрывками тканей к холодным камням. Всё. Это конец.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

…Воздух рывком ворвался в горящие лёгкие, словно кто-то извне сжал её личный кислородный мешок, и Рене очнулась. Она не знала, почему не заорала. Как так вышло, что испуганный визг не сотряс двери и не выбил стёкла в заснеженных окнах. Наверное, мозг попросту оказался не в силах поверить.

Рене смотрела, но не понимала, кто перед ней. Вылавливала каждую знакомую до дрожи деталь и не позволяла себе даже мгновения осознания. Потому что этого не должно было случиться! История не даёт шансов раз ошибившимся, не повторяется настолько дотошно и уж точно не готовит к такому во снах! Она не рисует в порванных тканях знакомо торчащие голые кости, не льёт на пол кровь, не звучит в ушах страшным писком аппаратуры. А значит, это чья-то дурацкая шутка. Розыгрыш! ЛОЖЬ! Чудовищная. Очень болезненная. И Рене подняла было голову, желая спросить, отчего с ней поступили настолько жестоко, но… Никто ей не улыбнулся. Только собственный рот растянулся в кривой гримасе, пока взгляд умолял сказать, что это неправда.

«Я хочу, чтобы ты сдох!»

– …алкоголь, наркотики – чисто. Ни следа. Доктор Роше? Вы меня слышите?

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

Нет. Рене облизала пересохшие губы и вновь опустила взгляд на перепачканное кровью и грязью лицо. Аон похудел. Так сильно осунулся… Руки невольно дёрнулись к неестественно острым скулам, но Рене остановила себя. Бившийся в панике разум никак не мог включиться в работу и подмечал совершенно ненужные вещи. Отрицательный тест на наркотики? Но… Они уверены? Кажется, да. Кто-то только что говорил о чём-то похожем. Чёрт! Ей бы слушать, что кричал парамедик! Но она лишь смотрела на тень от длинных ресниц и считала бледные родинки. Неужелионсправился сам? Её совсем не герой…

«Я хочу, чтобы ты сдох!»

Господи, уж лучше бы сдохла она! Возможно, лет десять назад в том холодном подвале. Тогда ничего этого не было бы: ни встреч, ни проведённых вместе ночей, ни заснеженной трассы. Рене знала, почемуоноказался в этой дыре. Не имела на то ни одного доказательства, но всё равно не сомневалась. Сегодня ведь Рождество. Надо же! Прошёл целый год, а Рене и не заметила.

– …открытый перелом обеих ступней и диафиза левой большеберцовой… Задеты основные связки, сухожилия…

Если честно, Рене не разбирала ни слова из того, что бубнили ей наперебой парамедики. Она банально не слушала. Да и был ли в том смысл? Рене знала список травм наизусть. Сама же писала их в эпикризе для слушаний по делу бедняги Рэмтони, полгода смотрела на это во снах и вот теперь… Воспоминания окончательно вогнали в ступор, однако затем что-то или кто-то настойчиво потянул вперёд, и ничего не оставалось, как машинально двинуться следом.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

Зелёный коридор, мигавшая лампа, оставшаяся позади ужасная дверь… лифт. Рене не понимала, как они шли – быстро ли, медленно. Может, бежали? Или ползли, точно ленивые черепахи? Всё, что она ощущала – как трясёт бесконтрольное тело от страха… От самого настоящего ужаса, который обрушился слишком внезапно. Господи, она не готова! И никогда не будет. Она ведь совсем ничего не умеет!

«Я хочу, чтобы ты сдох!»

В ушах вдруг зазвенело, и пришлось вцепиться в край уносившейся прочь каталки, дабы не рухнуть прямо под ноги бригады из скорой. Она не сможет этого сделать. Нет. Не встанет за стол, потому что не объективна, напугана, на грани истерики. И потому что когда-то именно Рене желалаемусмерти. А значит – она не справится. Она попростуегоубьёт!

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

– Сатурация критическая… Сочетанная травма… правосторонний пневмоторакс… травматический шок. Был уже в коме, когда нашли… – Донеслись до Рене факты. – Доктор Роше, задета печень, лёгкое и, похоже, что…

– Сердце.

Зачем ей всё это говорят? Она не слепая и прекрасно видит едва поднимающуюся от вздоха грудину, сухие губы с плёнкой красной слюны, синие вены и бледную кожу на шее, которая уже не блестела. В теле попросту не осталось ни капельки жидкости. Верно? О да. Вся она осталась на мёрзлой земле, перепачкала покрытие неотложки и теперь рисовала за собой длинный след от колёс. И всё же, хотя Рене едва осознавала реальность вокруг, выточенными в Монреале инстинктами она замечала, как зажимала дыру в животе ладонь второго из смены врача. Как одна хуже другой звучали команды для персонала. Как испуганно следили за единственным монитором медицинские сёстры, а линия пульса на нём учащалась и сглаживалась почти до прямой. Почти мёртв… Живой труп! Но больше всего… больше того, с чем она и без того никогда бы не справилась, Рене боялась взглянуть ниже и узнать, что…

«Я хочу, чтобы ты сдох!»

– …придётся ампутировать руки…

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

Наверное, именно это стало тем самым толчком, который неожиданно вернул в лёгкие воздух, а под подошвы жёлтеньких «вишенок» ощущение твёрдого пола. Реальность прорвалась сквозь паникующий мозг и рухнула голосами, звуками, писком аппаратуры. Ампутировать?! Руки? Руки хирурга?! Они там свихнулись? Милосерднее просто добить!

От этой мысли внутри вдруг поднялась волна звериного бешенства, и Рене, словно очнувшись, вдруг резко остановилась и дёрнула на себя лязгнувшую по полу каталку. В бессильном страхе, что у неё сейчас отберут самое главное, она со всей силы вцепилась в железные поручни и впервые осознанно посмотрела на непонятно когда оказавшегося рядом Бюже. Проклятый шторм собрал в больнице едва ли не всё отделение, но прямо сейчас Рене было глубоко наплевать на ранги, звания и регалии. И потому взгляд, которым она уставилась на главу отделения, отдавал настолько чистым безумием, что старый хирург вдруг шарахнулся в сторону, а затем вовсе настороженно замер.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

– НЕТ!

Жёсткий приказ вырвался сам. Рене не сомневалась и не стеснялась. Кажется, она вообще впервые готовилась спорить до посиневшего языка, да только времени у них почти не осталось.«В моей работе споры часто заканчиваются слишком плачевно…»Рене бросила нервный взгляд на мониторы и вспотевшего парамедика, который по-прежнему ритмично сжимал кислородный мешок, но всё равно упрямо поджала бледные губы.

– Я не позволю.

– Роше. Кости раздроблены, вот-вот будет сепсис. У нас нет ни возможностей, ни персонала, чтобы проводить подобные операции. На споры времени тоже уже не осталось!

«В моей работе споры часто заканчиваются слишком плачевно…»Ну нет! Только не в этот раз!

– Значит, не спорьте и звоните в Монреаль…

– У него дыра в животе! – завизжал глава отделения и дёрнул на себя каталку, но Рене не позволила.

Господи, что за цирк? Они должны бежать и спасать, но вместо этого стоят и решают, а стоит ли вообще это делать.

– Ты ослепла? Наша цель – не дать ему помереть в этих стенах. Всё! Больше ничего, пока не прилетит вертолёт и не заберёт неудачника к Лангу.

Неожиданно Рене истерически захохотала. Заберёт? К Лангу? Господи, какой-то проклятый сюр! Ей захотелось крикнуть, что везти больше не к кому! Что лимит святых на земле как-то внезапно закончился, но в этот момент Бюже договорил, и она резко затихла.

– Я не желаю участвовать в разбирательствах, если из-за тебя он окочурится…

«Я хочу, чтобы ты сдох!»«В моей работе споры часто заканчиваются слишком плачевно…»

Рене стиснула зубы. Хорошо. Никаких споров. Она натянуто улыбнулась. Увидев это, глава отделения пробовал сказать что-то ещё, но в ту же секунду Рене стремительно перегнулась через длинное тело, вцепилась в противоположную ручку и знакомо вдруг прошипела:

– Идите вон. Жалуйтесь кому хотите. Но не смейте мне перечить.

– Совсем обнаглела? Ты не имеешь права!

– А мне плевать! – внезапно заорала Рене и оскалилась, всё ещё закрывая собой тело. Огромное, гораздо больше её самой. Она не отдаст. Она не позволит! Из груди вырвался рык: – Никто даже пальцем его не тронет без моего разрешения!

– Рехнулась что ли?!

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»«Я хочу, чтобы ты сдох!»

Господи… Господи! Как вынырнуть из кошмара, если не спишь? Паника снова попыталась прорваться в мозг, но Рене немедленно придушила поганую липкую тварь.

– Я иду мыться, – почти по слогам проговорила она и, наконец, выпрямилась, стягивая на ходу халат. – Захотите помочь – приходите. Нет? Тогда, ради бога, не стесняйтесь и придержите своё мнение при себе. Мне всё равно на него наплевать.

– Ты забываешься!

– Зато вы, смотрю, нет. Бога ради! Можете уже бежать в своих мокрых штанишках и писать кляузы в Королевское Общество Трусливых Хирургов. Пусть они прямо сейчас отберут у выскочки её лицензию! Вперёд!

Рене фыркнула и со всей силы дёрнула за ручки каталки.

– Роше! – понеслось вслед, но в этот момент за спиной хлопнули последние двери, и каталка замерла около входа в операционную. Дальше Рене пока было нельзя.

Быстро наклонившись, она прижалась губами к виску и втянула запахи крови, грязного снега и мокрой шерсти.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек, ты должна забыть его. Он не больше, чем тело, которое тебе надо починить».

– Не сегодня,mon petit rayon de soleil, – прошептала Рене голосу в своей голове, а потом со всхлипом зарылась носом во влажные пряди, пытаясь уловить аромат мяты. Она торопливо стянула нитриловую перчатку и коснулась подушечкой пальца растянутого дыхательной трубкой рта, чтобы одновременно с шумом вогнанного парамедиком в лёгкие воздуха тут же отдёрнуть руку. – Только попробуй сдохнуть, слышишь? Только посмей! Я… Катись к чёрту со своими нравоучениями, потому что я не забуду!

– Рене, – донеслось до неё через двери, и она подняла совершенно обезумевший взгляд. Отчаяние. – Пора.

Слова застряли сухим комом, и у Рене с трудом получилось кивнуть, прежде чем ноги сами сделали крохотный шаг. Она отступила и налетела на невесть откуда взявшегося позади Бюже. Вдвоем они молча смотрели, как скрылась за обшарпанными дверями каталка, а потом стало до ужаса тихо. Только шорох от перебираемых главой отделения бланков с анализами не давал Рене скатиться в постыдную панику.

– Томограф? – наконец безликим голосом задала вопрос Рене и прикрыла глаза, когда услышала едва слышное:

– Не работает уже пару дней. Может и сможем сделать парочку снимков, но не больше. Катушки заело…

Рене покачала головой. Впервые захотелось кричать и разбить на атомы всю больницу, чтобы выплеснуть гнев. Прямо сейчас она ненавидела всех: себя – за сказанные когда-то слова, Бюже – за халатное равнодушие, и, конечно, вселенную. За то, что эта тварь сделала сним… С ними обоими! Но вместо этого Рене отвернулась от ритмично поскрипывавших дверей и холодно проговорила:

– Мне нужна бригада кардиологов и мастер латать рваные раны. Я не смогу оперировать сразу везде.

– Роше, ты понимаешь, чего хочешь от нас? – устало процедил раздражённый Бюже, а потом махнул в сторону операционной. – Кто он вообще такой? Наркобарон? Оружейный воротила? Особа королевских кровей?

– Энтони Ланг.

Имя будто бы рухнуло сверху бетонной плитой, вынудив подавиться словами, и череда бесполезных вопросов наконец-то закончилась. Рене же с каким-то сумасшедшим весельем вдруг улыбнулась. Забавно, но даже на смертном одре Энтони по-прежнему вызывал трепет благоговения.

– Святой Иоанн Креститель, – выдохнул ошеломлённый хирург.

– Теперь понимаете, почему нельзя трогать руки? – прошептала она. И почувствовала, как сжалось в больной комок сердце, когда Бюже еле слышно ответил:

– Нам бы вообще его вытащить…

Действительно. Спасать безнадёжных теперь больше некому. Остались только они.

– Нет! – Рене вздёрнула вверх палец, останавливая крамольную мысль в самом зародыше. Последовала пауза, а потом глава отделения со вздохом потянулся к пуговицам на халате.

– Мойся, я вызову кардиологов и парочку ортопедов.

– А заклинатель дыр? – робко спросила Рене, хотя даже не надеялась на ответ. Но Бюже оскорблённо дернул щекой, прежде чем скромно ответил:

– Перед тобой. – И Рене облегчённо выдохнула, а потом неожиданно насторожилась, когда Бюже расстроенно покачал головой. – Но, Роше, если ты ошибёшься…

– Не ошибусь. – Она облизнула пересохшие от волнения губы, прежде чем оглянулась в сторону замолчавших дверей и договорила. – В конце концов, кое-кто слишком много мне задолжал.

В операционной было душно и удивительно людно. Собравшаяся вокруг распростёртого тела толпа находилась в постоянном движении и поглощала полезный свет от стареньких ламп. Того и так всегда не хватало, ну а сейчас светильники словно потухли. Медсёстры, анестезиолог, перфузиолог, пять хирургов и восемь их ассистентов работали почти на ощупь, продираясь сквозь критическое состояние Энтони на собственной интуиции и приказах Рене. Последнее вышло как-то само по причине общего ощущения безысходности.

Им не хватало абсолютно всего: аппаратуры и донорской крови, плазмы и банальных антикоагулянтов, скоб, расширителей, шовного материала… Даже чистый и свежий воздух был сейчас в дефиците, отчего два донельзя раздражённых кардиолога никак не могли охладить сердце до нужной температуры. В помещении было жарко. И только Рене это почти не мешало. Давным-давно, в другой жизни, она вот так же подключала катетеры, вскрывала грудину, зашивала артерии. Она смотрела на руки находившихся рядом хирургов и с некоторым фатализмом вдруг понимала, что каждый день с Тони готовил её именно к этому. Каждый шов, диагноз и жест вели именно сюда – в позабытую всеми больницу. В место для главного в жизни экзамена, где на вершине решений и порой ужасных поступков покоился Рэмтони Трембле – выданный судьбой тренажёр и личная моральная яма. Увы, но ради большего порой должно умереть нечто меньшее. Рене сглотнула и отвернулась.

Они оперировали уже три часа. Чтобы остановить кровотечения, которые Тони то и дело подсовывал им из своей фирменной вредности, потребовалось слишком много жидкостей и препаратов. Поэтому под ногами уже противно хлюпала пара литров донорской крови и прочих растворов, так что Рене старалась не смотреть вниз. Наоборот, она вся сосредоточилась на древней перфузионной машине, которой предстояло заменить собой сердце, пока кардиологи не достанут осколок.

От жары и напряжения спина под костюмом и плотным халатом покрылась испариной. Под маской давно было нечем дышать, пот катился по шее, и руки уже потянулись вытереть лоб, но Рене успела себя остановить. Взгляд Кэтти, которая едва не заворчала из-за такого вопиющего нарушения правил, остался проигнорирован.

Страха не было. Он исчез в тот момент, когда Рене только вошла в операционную и увидела обнажённого Энтони. Да, на одну лишь секунду, прежде чем Кэт накинула на него стерильную простыню, оставив свободным только операционное поле, но этого хватило с лихвой. Синюшно-белая кожа и тёмное мясо, длинные ноги и серые кости, чёрная дорожка волос и татуировка, где среди шрамов и краски ни одна медсестра не решилась бы искать вены. Рене сглотнула и стыдливо зажмурилась. Она не должна была видеть его таким. Никогда. Но выбора не осталось, и теперь вся её жизнь лежала на становившимся красным операционном столе, словно… словно это экспонат в медицинском музее. Образец для препарирования. Восковая фигура, где только выбившаяся из-под шапочки вредная прядка напоминала, что Энтони не просто какое-то тело. Он человек. Её человек!

Неожиданно аппарат для перфузии издал характерный щелчок, помещение наполнил гул насосного привода, и Рене очнулась. Она заворожённо уставилась в раскрытую полость, где меж пластиковых канюль судорожно сокращалось большое тёплое сердце.«Не чёрное», – вдруг со счастливым смешком подумала Рене, когда был аккуратно отделён перикард. И действительно, оно оказалось самым обычным – алым, блестящим, с волшебным узором сосудов, а ещё невероятно красивым. В её влюблённых глазах на этом свете не существовало ничего столь же прекрасного, как сердце Тони. И безвозвратно очарованная им, Рене смотрела, как толчки постепенно становились слабее, всё меньше сокращались желудочки и сжимались предсердия. Наконец, в операционной стало удивительно тихо. Сердце остановилось.

– Где искать? – спросил один из хирургов и вопросительно взглянул сначала на смазанный снимок, что выдал полудохлый томограф, а потом на Рене. Верно, у них ведь не было ничего… УЭнтонине было ничего. Только она и сжалившаяся над ними вселенная, которая отчего-то решила всё повторить. А может, переиграть заново?

– Пятое или шестое ребро, где перикард примыкает к грудине. Там в ребре будет трещина…

– Вижу, – перебил…

А бог его знает, кто это был. В масках и с окулярами они все напоминали друг другу конвейерных дроидов – на одно лицо и в стандартной одежде.

Тем временем руки хирургов скрыли за собой сердце, однако Рене никак не могла перестать смотреть в сторону их изящных манипуляций. Самый важный момент. То, что стало роковой ошибкой в случае с Рэмтони, исправлено. Всё будет теперь хорошо. Верно? Она же предусмотрела каждую мелочь. Но Рене по-прежнему с тревогой считала секунды и проговаривала про себя действия, пока не услышала:

– Роше, ты закончила?

Она вздрогнула. Нет, конечно же, нет. Её личной работы предстояло на много часов, но волнение мешало сосредоточиться.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

Господи! Рене до боли прикусила язык. Очень хотелось пить и, может быть, есть; ноги мерзко гудели, а стопы чесались и потихоньку немели. Рене осторожно перекатилась с пятки на носок в попытке размять затёкшие мышцы, это заметил доктор Бюже. Он давно закончил свою часть работы, но благородно остался и теперь наблюдал за операцией – на всякий случай.

– Танцуешь? – хмыкнул он.

Рене не ответила. Она сосредоточенно очищала на ладонях и кистях рваные раны, срезая уже непригодные к восстановлению ткани. Это была кропотливая, муторная работа с неясным концом, о котором Рене пока предпочитала не думать. От запахов горелого мяса и свернувшейся крови уже начинало тошнить, однако даже инстинктивно поморщиться казалось предательством. И пока остальные могли позволить себе несколько сомнительных шуток, чтобы снять царившее напряжение, Рене не смела и заикнуться о том, как устала. Она будет здесь столько, сколько потребуется. Останется, даже если все остальные прямо сейчас отбросят прочь инструменты и покинут операционную. Так что она лишь покрепче вцепилась в коагулятор и на секунду зажмурилась в безуспешной попытке прогнать витавшую перед глазами сонную муть. Часы на стене показывали пять утра. Где-то в мир пришло Рождество.

Неожиданно рабочее гудение голосов прервал негромкий окрик одного из хирургов, и Рене замерла. Она медленно подняла голову и уставилась на молчавший до этого кардиомонитор, где бежала сплошная линия.

– Пациент согрет. Готовимся к отключению. Раз…

И первый насос прошуршал ещё несколько оборотов, прежде чем со спадающим гулом затих.

– Два…

Новый щелчок, и через несколько секунд в операционной стало почти оглушающе тихо. Люди застыли на половине движения и повернули головы к монитору, прислушиваясь к малейшему звуку, что мог донестись со стола.

Опасный момент. Самый волнительный во всей их сумасбродной кампании. И потому Рене в страхе смотрела на неподвижное сердце. Господи! Давай же! Двигайся! Ну?! Но то неподвижно лежало в грудине, словно муляж. Гладкое, такое блестящее и отвратительно равнодушное к тому, что её собственное сейчас заходилось в отчаянном ритме. Рене чувствовала, как то едва не сломало четыре ребра, стоило хирургам немного прищуриться и склониться над Энтони. Но тут, спустя, кажется, целую вечность, по мышцам пробежала волна… затем другая. И тяжело, будто бы неохотно, сердце окончательно сократилось. Раздался удар. Потом ещё. Радостно заголосил постепенно просыпавшимся пульсом молчавший до этого монитор, но Рене никак не могла расслабить свои напряжённые плечи. Что-то было не так.

Она не верила. Вернее, не ощущала тем самым чутьём, которое всегда работало с Тони. Его сердце билось, но как-то неправильно, и было так страшно признаться себе, что они где-то ошиблись. А в комнате уже вовсю слышались облегчённые вздохи, чьи-то смешки, но Рене не могла им улыбаться. Наоборот, мышцы лица будто сковало от панического ожидания, когда прозвучала команда:

– Отключай.

Последние щелчки отдались в голове дробью, а ноги вмёрзли в залитый кровью пол, пока где-то в углу жаркой операционной с зеленоватыми стенами вновь собиралась ледяная позёмка.

Рене зябко поёжилась. Она не считала себя ни провидцем, ни гениальным хирургом и уж точно не была Господом Богом, который взмахом руки мог завести вставшее сердце. Но уже знала итог, когда биение вдруг стало слабее и глуше, однако всё равно вздрогнула и в смятении огляделась, стоило зазвучать пугающе ровному писку. Сердце остановилось. Оно замерло на середине движения, а затем устало расправило напряжённые стенки, будто хотело немного передохнуть. И в эту секунду Рене вдруг ощутила себя не врачом, не хирургом, не той смелой девчонкой из коридора, которая яростно спорила с главой отделения. Нет. Прямо сейчас она была самой обычной растерявшейся женщиной.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

Полный неверия взгляд метался между вновь умершим монитором и заснувшим сердцем, пока сама Рене не понимала, почему это произошло. С Энтони. С ней. Зачем они прошли столько, чтобы так бездарно закончить? Кому это нужно? Ради чего? В её глазах, наверное, почти орало наивное удивление и отчаянное нежелание принимать, что всё должно закончиться именно так. Нет. Это неправда. Слишком жестоко.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

Но тут вокруг зазвучали злые команды, загудели и щёлкнули снова насосы, которые включились по приказу хирурга. Операционная резко пришла в деловое движение. Кто-то судорожно проверял показатели, другие добавляли адреналин в сложную систему из трубок и капельниц. Всё ради того, чтобы через проведённые в напряжённом безмолвии пару минут опять услышать восемь ударов и громкий вопль будто бы насмехавшегося монитора. Ничего. Сердце предательски не хотело работать. Рене прикрыла глаза и стиснула в пальцах зажим.

– Ещё, – услышала она за спиной голос Бюже.

«Если однажды на стол перед тобой попадёт дорогой для тебя человек…»

У неё не было мыслей, в какой момент он догадался. Ещё в приёмном покое или уже в коридоре, пока Рене нашёптывала безумную чушь во влажные волосы, что пахли снегом и кровью. Но глава отделения знал и делал всё, что он сейчас мог.

Рене же трусливо боялась открыть глаза и увидеть перед собой то самое мёртвое тело из сна. Она снова и снова слышала, как шум сменялся молчанием, молчание становилось шумом, а поверх всего этого раздавался короткий сердечный ритм. Глухой. Недовольный. Почти неохотный. Рене сбилась со счёта, сколько раз танцевавшие вокруг Тони хирурги пробовали сделать хоть что-то. Они пытались заставить жить пациента с упорством, какого Рене от них не ждала. В ход пошло даже нечто из области экспериментального, совсем недоказанного, почти противозаконного. Но никто и не подумал о возражениях. К чёрту! К дьяволу правила, как учил её Ланг. И потому Рене слышала то берущий разбег, то замолкавший гул аппарата, что насильно толкал кровь Тони по венам, считала стук любимого сердца, а сама стояла не в силах даже вздохнуть.

Никогда в жизни ей не было страшно так, как в этот момент. Попытка. Ещё. А затем новая… Казалось, это длилось до бесконечности долго. Но когда гулкий стук в очередной раз затих, а уши опять взорвало писком, Рене не выдержала. Из груди совершенно непрофессионально, абсолютно некомпетентно вырвался всхлип, что привлёк чужое внимание. На неё посмотрели со смесью жалости и смущения, а потом вновь раздались щелчки подключаемого аппарата. Ради Рене. Для неё Энтони давали ещё один шанс, и никто уже не знал, который по счёту.

Но так больше не могло продолжаться. Верно? Пациент должен был справиться. Если хотел… Но Тони, очевидно, желал чего-то иного, потому что, вновь сократившись несколько раз, его сердце дрогнуло, а затем остановилось.

В душной операционной стало до страшного тихо. Молчали все. Каждый здесь понимал – это конец. И потому растерянный персонал безвольно замер на месте и отводил взгляд, не в силах смотреть ни на Рене, ни на умершего у них на глазах пациента. Возможно, первого за долгие годы, ведь всех остальных спасал тот, кого они сами спасти не сумели.

Где-то бесшумно переступил с ноги на ногу поджавший губы доктор Бюже. Испуганно посмотрела на мониторы уставшая Кэтти. И только замершая с широко распахнутыми глазами Рене всё ждала, что вот-вот… прямо сейчас красное сердце вновь дрогнет. Ритмично дёрнутся стенки, раздастся дробный удар, заверещит кардиограф, но… Оно не шевелилось. Проклятый кусок мяса решил окончательно сдохнуть и забрать с собой всё, что имела Рене. Забрать её саму. Потому что она же не справится, не сможет, никогда не осилит ни чувства вины, ни понимания, что сама во всём виновата. Быть может, если бы они дождались вертолёта… Если бы увезли в Монреаль…

Рене затрясла головой. Нет. Это глупый самообман, потому что её собственное сердце шептало иное. И впервые за эти полгода хорошенько к нему прислушавшись, как давным-давно советовал навсегда замолчавший приёмник, Рене оттолкнула стоявшего на пути кардиолога. В голове мелькнула мысль, что потом надо будет узнать его имя и извиниться, но в следующий момент пальцы сомкнулись на тёплых тканях.

–Mortuus est, Роше! – попробовал кто-то остановить бесшабашный порыв.

– Заткнитесь!

На ощупь сердце оказалось одновременно мягким и твёрдым, таким упругим и хрупким, что Рене на мгновение растерялась. Она никогда не делала этого. Не касалась в Тони ничего настолько личного, интимного, но прямо сейчас в её руках был последний шанс. Отчаянный экспромт, в который Рене вложила все силы. Локтем выдернув защитный экран между собой и бледным исхудавшим лицом в обрамлении чёрных волос, она зашептала, пока пальцы ритмично массировали гладкие стенки:

– Не смей этого делать, слышишь! Даже не думай! Тебе есть ради чего остаться! Остаться со мной… Я обещаю тебе, понимаешь меня? Обещаю, что больше не брошу. – Рене всхлипнула, проглотив ненужные сейчас слёзы, что мешали ей любоваться. А она всё смотрела и никак не могла насмотреться на впалые щёки, на чрезмерно огромный нос, ресницы и пересохшие губы, на острый кадык и морщинки на лбу. Ну почему? Почему она оставила Тони, когда он так просил её не уходить? И, не выдержав, Рене закричала: – Мерзкая моль! Нетопырь! Упырь! Некроз нерва! Гнилая короста! ГАД! ГАД-ГАД-ГАД! Вернись! И не делай вид, что оглох! Сделай хотя бы одно усилие, чтобы я наконец-то стала с тобой счастливой! Хотя бы одно, раздери тебя черти! Дурак, я ведь люблю тебя! Идиот! Зараза! Ско…

Вдруг она резко оборвала себя, в ужасе что ей померещилось, и не решалась вздохнуть, наверное, минуту, пока взгляд с опаской следил за руками. А там… Большое и очень упрямое сердце сердито сокращало свои гладкие стенки. Раз. Другой. Третий. Оно постепенно разгоняло по венам застоявшуюся кровь и билось зло, почти укоряюще, словно его неимоверно раздражал факт подчинения кому-либо, кроме хозяина. Но всё же красные мышцы не останавливались ни на секунду. Их движение отдавалось пульсом на мониторе, пищало сигналом, трепыхалось в руках.

И в этот момент осознания, пока под маской Рене слизывала с губ горячие слёзы, она окончательно всё простила. Себя, Тони, что было, что будет. Что случилось и когда-нибудь произойдёт. Она знала, зачем он приехал в Гаспе, – не сомневалась ни на секунду, – а потому больше не было смысла сердиться. Ведь всё, на самом-то деле, неважно, если любимое сердце бьётся в ладонях. Если оно живёт. И Рене в немом восхищении ощущала эту приятную тяжесть, видела, как пробегала волна, прежде чем сжимались гладкие ткани, и отчаянно боялась разжать пальцы. Казалось, что стоит отвлечься, и то вновь остановится, а потому она всё держала… держала… держала. До тех пор, пока не услышала позади:

– Отойди. Теперь можно закрыть.

Но Рене не смогла сама отпустить. Её руки с силой оторвали от Энтони, прежде чем оттолкнули прочь от стола, дабы под швами и стяжками спрятать в грудине самое ценное. Она лишь стояла вся перепачканная кровью и не сводила красных глаз с монитора. Сигнал. Сигнал. Сигнал. Ехидный, такой недовольный.

О, прямо сейчас Энтони очень сердился. Рене это чувствовала и готова была расхохотаться от вредности этого распластанного на операционном столе мужчины. Разбитого, едва собранного, с неясным будущим и ужасным характером, с кучей проблем, призраков и тщеславия. Она не строила в голове иллюзий. Увы, но Рене прекрасно осознавала, насколько им будет сложно, какой будет боль в раскрошенных ступнях, раздробленных голенях, выбитых напрочь суставах и порванных органах. Однако даже это ни за что не сравнится с безумием, когда он узнает про руки. Единственное, что в глазах Энтони делало его… Энтони Лангом. Но она докажет! Она сможет. Она всё исправит…

– Не думаю, что разумно продолжать операцию, – тихо проговорил Бюже. – Мы исправили самое критическое. Остальное…

– Мы продолжаем, – отрезала Рене.

– Уверена? Раны грязные, заживление будет крайне тяжёлым, даже если ты справишься. Я уж не говорю, что ты вообще не должна этого делать. Ты не нейрохирург. Даже не травматолог…

Он прервался, когда Рене медленно повернула к нему голову и сказала:

–Ich will.

На это возражений уже не нашлось. Закрылись стерильные шторы, хлопнули двери, зазвенел инструмент. То, что произойдёт дальше в этой операционной станет либо всеобщей тайной, либо концом для карьеры Рене. Она понимала, чем собиралась рискнуть, но ни на мгновение не сомневалась. Её сердце сказало – делай. И она делала.

Восстановление левой и правой руки заняло шесть часов, за которые Рене не позволила себе ни секунды на слабость. Глаза болели от света, на лбу красовались стёртые до крови следы от окуляров, пальцы дрожали, а кожа на них давно взмокла и покрылась мелкими складками, напомнив тех самых утопленников, на которых они всей больницей смотрели последние месяцы. Но всё это Рене узнала только потом. Сейчас же она с удивительной точностью собирала обломки костей, выстраивала их геометрию, прокладывала новые русла для нервов. Рене уверенно рисовала их заново. По памяти восстанавливала узор на ладонях и ещё никогда не шила с такой аккуратностью. Даже в ту памятную операцию, когда рядом стоял доктор Хэмилтон, она сомневалась в каждом стежке. Теперь же по левую руку была только Кэтти, а перед глазами пятнадцать штырей, торчавших из соединённой заново кисти. И столько же во второй: уже немного опухшей, уродливой, ещё сочившейся иногда кровью, совсем не похожей на засевшие в памяти длинные ловкие пальцы. Рене взяла всё, что нашлось в запасах больницы, хотя, конечно же, хотелось бы больше, но, кажется, вопреки самой себе потихоньку справлялась. Взгляд ласково скользнул по мирно спавшему под седацией Энтони, и Рене перехватила онемевшими пальцами иглодержатель. Сомнений не было, прямо сейчас Тони знал, что это она.

Когда Рене медленно вышла из операционной, на улице давно рассвело. Подхватив валявшуюся на полу одежду, она не выдержала и сначала опустилась на колени, а потом просто легла. Распласталась на ледяном полу, покуда за дверями операционной Энтони готовили к транспортировке. Взгляд Рене упал на часы, что показывали какое-то время, но глаза слишком устали, чтобы рассмотреть стрелки. Поэтому она снова уставилась в потолок и пролежала так до тех пор, пока не услышала грохот колёсиков. Тогда Рене наконец-то стянула маску, содрала почти въевшиеся в кожу перчатки и развязала перепачканный в крови халат.

Ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни спать. Всё, о чём она мечтала, как можно скорее оказаться опять подле Тони и считать на мониторе биение пульса. Кажется, страх тишины теперь останется с ней навсегда.

Так что Рене медленно перекатилась на живот, встала на четвереньки, а потом, цепляясь за скользкую зелёную стену, с трудом вскарабкалась на ноги. В подошвы немедленно впились сотни иголок, а изо рта вырвался болезненный вдох.

– Иди отдохни, – невнятно буркнула Кэтти, которая безразлично наблюдала за развернувшейся пантомимой. – Буря ещё не утихла.

– Не сейчас, – откликнулась Рене.

Распухший от обезвоживания язык неприятно лип к нёбу и царапался о сухие зубы, в глаза будто насыпали три тонны песка, а пальцы не могли удержать даже проклятый свитер. С каким-то отчаянием Рене смотрела, как тот чёрным комом полетел на пол. Нагнуться за ним вновь она уже не смогла.

– Иди. Ничего с ним не случится, – уже зло пробормотала Кэт, затем невероятным усилием отлепилась от стены и нагнулась за куском ткани. Она сунула его в руки заторможенной Рене. – Я присмотрю.

– Тебе бы тоже… – попробовал продраться довод здравого смысла, но его оборвали.

– Иди!.. Хотя бы в душ.

***

В небольшом и очень скромном отделении интенсивной терапии царил полумрак. Он был здесь с той самой минуты, как шатавшаяся от усталости Рене подошла к больничной кровати и вдруг растерялась. Она не знала, что делать. Оказавшись за пределами операционной, вдруг почувствовала себя настолько беспомощной, что могла лишь стоять и бездумно смотреть, как бился пульс на кардиомониторе. И застав своего хирурга в таком состоянии, никогда не унывавшая Кэтти тут же развела бурную деятельность. У неё под полой халата явно крылся моторчик для гиперактивности, потому что, притащив откуда-то горячий, хоть и безвкусный обед, она успела походя проверить капельницы и прикатить из ординаторской старое кресло. Туда Кэт насильно усадила Рене и нарекла сие место домом.

Через пару дней стало понятно, что Кэтти не покривила душой. Рене действительно теперь жила рядом с больничной кроватью – ела, спала, даже подписывала какие-то документы. Ну а Тони… Тони был по-прежнему в коме и не мог сам ни дышать, ни питаться. Заработавший ненадолго томограф показал лишь несколько внутричерепных гематом, которые пришлось удалять дренажами, однако последствий для экстренно просверленного черепа уже никто не мог предсказать. Даже Рене.

Но она упрямо разговаривала с Тони часами. Дни напролёт читала газеты, последние сводки, какие-то особо смешные статьи из свежего межбольничного сборника. Рене не позволяла себе сомневаться, что Энтони слышал каждое слово, хотя выглядел он до ужаса плохо. Его длинное тощее тело обвивали катетеры и провода, из груди торчали дренажные трубки, как мишура на рождественском дереве, а ноги… ноги скрывали фиксаторы. И каждый раз сердце отчаянно ныло, стоило только подумать, что научиться снова ходить будет для Тони очень непросто…

И всё же самым страшным в его облике дитя Франкенштейна оказался не шрам от пупка до середины груди, не разбитые кости, не со слезами выбритая для дренажей голова или посиневшее от кровоизлияний лицо, а руки. Унизанные стальными штырями ладони, где толстые, раздутые пальцы переходили в опухшие кисти, и где по коже мрачным узором растекались ранние гематомы. Они выглядели слишком больными даже для видавшей такое Рене, но она уже ничего не могла с этим поделать. Организм должен был справиться сам. Если сможет. А если нет, то это будет конец.

В такие минуты особенно горчивших на языке мыслей Рене позволяла себе коснуться бинтов, покружить коротким ногтем вокруг спиц и распорок, словно хотела хоть как-нибудь ещё поддержать, поделиться своей личной силой и верой. Однако всё чаще она просто сидела, прижавшись щекой к борту кровати, и наблюдала, как медленно поднималась и опускалась очень исхудавшая грудь. На Рене навалилась апатия длиной в целых три дня, до конца совсем невесёлого года. Скорей бы тот кончился!

Но время будто остановилось. За окном равнодушной стеной валил снег, слышался гул больницы, ну а в длинной пустой палате оставалось всё так же темно. Да, иногда здесь появлялись временные постояльцы, но те сразу же исчезали на других этажах – в отделениях для «беспроблемных». Энтони, конечно же, был не из таких. А потому Рене не трогали. Её вообще старались не беспокоить.

Эта ночь ничем не отличалась от прежних – тягучая, нервная, наполненная сипами механических лёгких, что дышали за Тони. Утром Кэт принесла новость, что в первый день Нового года распогодившийся Монреаль будет готов вновь принимать экстренных пациентов. Только их случай уже не был таким. Но медсестра всё равно приготовила вещи. Она принесла их прямо в палату, где сложила на стол для препаратов. Вышло неаккуратно, но так Рене могла их рассмотреть. Там были какие-то мелочи – всё, что нашлось в карманах одежды после аварии. Кошелёк, пара визиток, оплавленный ключ от машины… А ещё разбитый брелок. Обычный такой, самый дешёвый. У него давно откололся кусочек, да и сам он, если верить следам на поверхности, был несколько раз переклеен, отчего пластик давно потускнел. Однако в его глубине по-прежнему ярко виднелся вишнёвый цветок. Его Рене разглядывала мучительно долго, прежде чем стиснула в кулаке и прижалась губами к перебинтованным пальцам.

«Я хочу, чтобы ты сдох!»

И звук разбившегося об пол брелока. А в следующий миг Рене швырнула его в урну для медицинских отходов. Это не то, что она хотела бы вспоминать. Это не то, что нужно обоим. Время начать всё сначала. Но для этого Тони должен сначала очнуться.

Но минуло ещё два долгих дня, а в узкой палате было по-прежнему безнадёжно. Стояли на месте зелёные стены, в коридорах слышался шум голосов, визиты Бюже сменялись разговорами с Кэтти, однако Рене чувствовала, как вокруг собиралась позёмка из безысходности. Шли пятые сутки после операции. Был канун Нового года.

Утром Кэт принесла новости о вертолёте. Бригаду из Монреаля ждали здесь уже завтра, и медсестра хотела хоть как-то приободрить растерянную Рене, но та лишь молча прижалась губами к лысой макушке. Отраставший ёжик волос кольнул губы, и захотелось кричать от накатившего ощущения собственной бесполезности. Но следовало признать, она больше ничего не могла. Так что, устроив тяжёлую голову на краешке больничной кровати, Рене вернулась к своему бдению около Тони.

Наблюдавшая за этим Кэтти попробовала было что-то сказать, но махнула рукой и ушла. Через пару часов отгремела каталка с очередным пациентом, где-то в глубине коридора ожил и умер динамик, а Рене всё вслушивалась в завывания ветра и молча просила Тони очнуться.

Она так погрузилась в свои невесёлые мысли, что даже не поняла, как всё случилось. Вот она открыла глаза, чтобы по заведённой привычке отсчитать время до следующих процедур… а вот уже смотрит в родные глаза. Радужка там отдавала бронзовой медью, белки покраснели от лопнувших капилляров, а веки нависли и посинели, но для Рене это было неважно. Губы задрожали, прежде чем она смогла их сложить в короткое слово:

– Привет…

Господи! Захотелось залепить себе оплеуху. Неужели нельзя было придумать что-то получше? Пять дней находить темы для монологов, а сейчас так непрофессионально молчать. Рене резко выдохнула и уже собралась сказать что-то ещё, но тут лёгкие Тони автоматически наполнились воздухом, а в карих глазах промелькнуло непонимание.

– Ты был в коме. Пять дней. Попал в аварию и… – зачастила была Рене, но прервалась и медленно выдохнула: – Не знаю, помнишь ли.

Энтони на секунду прикрыл глаза, а когда посмотрел вновь, стало понятно – он помнит. Всё до единого. И дорогу, и скалы, и что привело его в Гаспе. А потому, нелепо вытерев рукавом нос, где снова щипало, Рене показала на ведущие изо рта трубки.

– Попробуешь сам?

Энтони снова моргнул. Ах, разумеется, доктор Ланг не потерпит помощи даже от бездушной машины. Уяснив это, Рене сосредоточенно хлюпнула носом, выключила аппарат, а затем взялась за трубку и аккуратно вытащила из трахеи. То, что в этот момент она сама задержала дыхание, стало понятно лишь с первым самостоятельным вздохом. Рене увидела, как поднялась стянутая швом грудная клетка, как дрогнули ресницы, а потом услышала неразборчивое:

– Чёрный… не твой… цвет.

– Я знаю! Знаю! – истерично закивала она, пока размазывала по щекам слёзы. – Молчи. Не говори пока.

Рене прижимала к груди перекрутившуюся трубку, а сама никак не могла наглядеться, как едва заметно изогнулись в улыбке тонкие губы Тони. Ещё не по-настоящему. Слишком беспечно. Расслабленно. Так непохоже на его обычную судорогу.

Вряд ли он полностью понимал, что происходило вокруг, но определённо пытался поскорее во всём разобраться. Её торопыга. Рене протянула руку, чтобы коснуться заросшей щетиной щеки, провела по слегка дрогнувшим векам, скрывшим под собой уставшие даже от такого небольшого усилия глаза, и ощутила мягкость ресниц. Энтони дышал ровно. Сам. Ну а она впервые позволила себе осознать, что не знает, насколько страшны будут последствия. В ту ночь думать об этом было попросту некогда, а потом страшно. Но им обоим придётся принять неизбежное, каким бы то ни было. Слишком глубокая кома, слишком сильные травмы, слишком долго Тони был мёртв. Пять минут! Рене до сих пор вздрагивала от этой цифры и считала в кошмарах удары на череде мониторов. Тони был мёртв почти пять минут!

Перед глазами снова возникло застывшее сердце, и Рене инстинктивно зажала рот. Чёрт побери, она же врач…

…Который, похоже, слишком устал. Потому что, когда Энтони вдруг облизал покрытые коростами губы и в полубреду зашептал что-то невнятное, она не выдержала. Рене уткнулась лицом в худое плечо и едва не задохнулась от всхлипов.

– Прости меня! Прости за те слова! Я не хотела… никогда этого не хотела…

–Dummerchen… Ich bin auf Kurs… Zurück… Zu dir…– бормотал Тони с нежностью, но Рене затрясла головой.

– Я не понимаю, – в отчаянии прошептала она. – Не понимаю…

–Hab ich den… Kompass verlorn.14

В голосе Энтони слышалась улыбка. Настолько светлая и беспечная, что хоть и не понимавшая ни слова Рене подняла было радостный взгляд, а в следующий момент глухо вскрикнула от испуга. Она метнулась вперёд, прижимая к себе голову Тони, чтобы любой ценой не дать ему вновь взглянуть вниз.

Этого не должно было случиться. Не сейчас. Не в тот самый момент, когда в голове у обоих царил такой кавардак. Но Тони всё равно отчаянно вырывался, чтобы взглянуть туда, где из его гениальных рук торчали штыри и дренажные трубки. И Рене знала, что он уже обо всём догадался. Чувствовала, хотя прямо сейчас не видела ни лица Тони, ни его глаз. Разумеется, ведь Энтони Ланг лучший хирург из всех, кого она знала…

– Не смотри! Пожалуйста, не смотри туда, – шептала она, не сводя взгляда со взвизгнувшего диким сигналом монитора сердечного ритма. Видит бог, она их уже почти ненавидела!

Но в капкане её обезумевшей хватки Энтони всё равно неизбежно поворачивал голову. Он хотел увидеть их снова. Но нельзя… нельзя! Не сейчас! Слишком рано. Рене в отчаянии вцепилась в него сильнее и зарычала, уткнувшись носом в бритую и перебинтованную после операции голову. От той, несмотря на все антисептики, всё ещё тянуло снегом и кровью.

Господи! Ну какая же дура! Могла бы додуматься раньше! Пять дней, чтобы просто накрыть или как-то иначе спрятать опухшие руки, подобрать правильные слова, убедить, что не всё так безнадёжно. Но она опоздала. Тони увидел. И тогда в собственной безысходности Рене до крови прикусила губу, прежде чем торопливо пробормотала:

– Всё будет хорошо. Мы всё срастим, всё исправим. Я обещаю, что нигде не ошиблась. Но если нужно, я…

Она хотела сказать, что будет оперировать сколько потребуется, но прервалась, когда Энтони поднял на неё взгляд. И в его глазах было столько усталой насмешки, что Рене неожиданно осознала, как же глупо для него прозвучали все заверения. Будто она опять надоедала со своими нервами, Хэмилтоном и ненужным прошлым. Но теперь речь шла уже не об академических порывах. На кону стояло будущее Энтони, в которое он, похоже, больше не верил. А потому конец её фразы прозвучал совсем иначе.

– Я найду лучшего нейрохирурга, – тихо и уверенно закончила Рене.

Она отстранилась, ожидая хоть какой-нибудь реакций, но той не последовало. Тони закрыл глаза, а затем равнодушно откинулся на подушку, дав понять, что на этом настал его личный конец разговора. Больше он обсуждать это не собирался.

В целом, он был, как всегда прав. Споры теперь бесполезны, да и что здесь сказать. Тешить пустыми словами? Давать шансы ложной надежде? Их обоих не обмануть этой чушью. А потому Рене разжала объятия и отступила. Она смотрела на лежавшего перед ней мужчину и наконец-то полностью понимала, о чём в Женеве говорил доктор Роше. Дороги, шансы, перерождение… Он был тысячу раз прав, когда взял с неё обещание, потому что их новый путь, кажется, только что начался. И теперь лишь от Рене зависело, захочет ли она пройти его до конца. От этой мысли на мгновение стало до истерики страшно, но затем Рене надела на Энтони кислородную маску и вновь забралась в своё кресло.

Вдох-выдох.

Она не уйдёт.

Вдох-выдох.

Даже если прогонит.

Вдох-выдох.

Он теперь её пациент. Её ответственность. Её жизнь.

Эту ночь они провели в полном молчании. Тони, наверное, спал, а Рене куталась в давно нестираный свитер и не сводила глаз с мониторов. Она знала, что будет делать. Решила едва ли не сразу, как поняла, что Энтони будет сопротивляться любой попытке помочь. И когда в окна палаты ворвалось утро, Рене с прямой спиной стояла перед больницей, сопротивляясь биению ветра от больших лопастей.

В Гаспе не было специальной площадки. Вертолёт приземлился около главного входа посреди торопливо расчищенного кусочка земли и теперь разгонял по дороге позёмку. Рене видела, как в его большое нутро погрузили каталку. Из кабины доносились знакомые голоса, отчего руки всё сильнее стискивали телефон – это всё, что Рене взяла из вещей. Ни шарфа, ни куртки, которые остались где-то в ординаторской отделения. Она не думала о таких мелочах, когда шла следом за доктором Фюрстом, который молчал и лишь сильнее поджимал тонкие бледные губы. Написанная на его серьёзном лице решимость граничила с бунтом. Глава анестезиологии готовился к самому сложному в своей жизни сражению, и Рене почувствовала, как что-то сжалось внутри. Кажется, Фюрст готовился воевать именно с ней.

Наконец, когда в салоне лязгнули фиксаторы, Алан легко спрыгнул вниз и замер перед напряжённой Рене. В бледном солнце нового года его рыжие волосы казались блёклыми и будто бы выгоревшими.

– Ты остаёшься здесь, – ровно произнёс он, без труда перекрыв гул от большого винта.

– Я лечу с ним. Это не обсуждается.

– Но зачем? – последовал неожиданный вопрос, и Фюрст усмехнулся.

Рене ошеломлённо уставилась в его голубые глаза. В смысле?! Она открыла рот, потом нахмурилась. Тем временем Алан бездумно пригладил растрепавшиеся рыжие волосы и заговорил:

– Ты рискуешь совершить большую глупость. Я видел протокол операции и знаю, что он означает. Для Тони это конец. Ничто. Финиш карьеры, но лучше бы жизни. Это понимаю я, в этом не сомневается он, но боишься признать ты.

– Ещё рано строить прогнозы! Рано подводить черту, и уж точно слишком рано терять надежду. Я найду для него лучшего нейрохирурга и…

– Ты пока не настолько опытный врач и пока не умеешь взвешивать вред и потенциальную пользу усилий. Но поверь мне и найди в себе смелость признать, что этот случай не стоит того. Тони никогда больше не встанет за стол, даже если вообще сумеет подняться. – Алан вдруг коротко рассмеялся и устало потёр лицо. – За годы работы с Энтони я видел достаточно таких травм. Десятки, едва ли не сотни. Итог, Рене, всегда был один.

– Я лечу с ним!

– Для чего?

– Потому что ему нужна моя помощь. Потому что ему…

– Бога ради! Пойми ты, не надо унижать его больше, чем уже сделала жизнь! Жалости или второго твоего бегства он просто не выдержит, даже если согласится принять хотя бы иллюзию помощи. Что вряд ли. Что вообще бессмысленно! – всплеснул руками Фюрст, а потом покачал головой. – Хочешь я расскажу, что тебя ждёт?

– Я знаю.

– О нет, – хохотнул Фюрст. – Ты пока даже не представляешь, как захочешь сбежать. Не через день, не через два. Верю, ты сможешь кормить его через зонд, даже терпеть психозы, в которые неизбежно скатываются такие больные. Я верю, что тебя хватит на несколько месяцев, может, даже на год. Но однажды наступит момент, когда в очередной раз придётся подтирать Тони зад, потому что сам он не сможет. И тогда ты посмотришь вокруг. И поймёшь, что так будет снова и снова. Изо дня в день. Из года в год. Ты понимаешь? Отдаёшь себе отчёт, что он не просто больной?

– Разумеется! Я…

– Тогда ты должна понимать, чем это закончится. Энтузиазм, затем усталость, раздражение, муки совести и, наконец, побег, когда ты не выдержишь. Твои мосты опять полыхнут, но теперь вместе с Энтони. Я не смогу его вытянуть во второй раз.

И в этот момент Рене вдруг поняла, о ком говорил Фюрст. Не о ней. Не о сложностях, которые, разумеется, будут. С лёгким чувством печали Рене осознала, что Алан невольно рассказал о себе. Как его самого подвела иллюзия дружбы. Этот человек давно не считал Тони другом, только свой долг. По совести. По внутренним правилам. И осознав это, Рене проговорила:

– Вы ошибаетесь. Во мне и в Тони. Его не надо жалеть, опекать или читать ему наставления. Доктор Фюрст, его не надо спасать. В него надо просто поверить. Ему и в него.

– Господи! Как мне ещё объяснить? Он инвалид, дурная ты идиотка! И никогда уже не станет нормальным! – раздражённо закричал было Фюрст, однако немедленно замолчал, когда в его грудь уткнулся указательный палец. И пусть Рене едва доходила главе анестезиологии до плеча, но её шипение заставило Алана пошатнуться.

– Не смейте так о нём говорить. Не смейте считать его таковым! Даже думать о подобном не смейте! Энтони встанет, будет ходить и вернётся за чёртов стол и в чёртову операционную. Потому чтояв это верю! Верю, понимаете? И ни на мгновение не позволю засомневаться ему.

– Без рук. Без ног, – ехидно напомнил Фюрст, покачал головой и убрал от себя на мгновение дрогнувшую женскую руку. Его слова отдались слишком сильной болью в груди, и Рене прервалась. Ну а Алан продолжил уже более мягко, почти снисходительно: – Послушай. Не обманывай себя и не делай опрометчивых поступков, о которых легко пожалеть. Подумай хорошенько, потому что потом будет поздно. Когда я просил тебя не сжигать за собой города и мосты, ты поступила иначе. И теперь уже ничего не вернуть. А потому забудь и живи. Уверен, Энтони хотел бы такого… Поверь моему опыту. Он бесперспективный…

– Что Тони делал в Гаспе? – неожиданно перебила Рене, и Фюрст замолчал. Сжав кулаки, она подняла взгляд, и Алан неуверенно отступил. – Вы тычете мне в лицо моими ошибками. Но что дали сами? Недодружбу? Перерабочие отношения? Вы как собака на сене. Каждому встречному говорили о том, что переживаете, а ему не сказали ни слова. Сетовали, восхищались. Но что именно сделали? Чем помогли? Хоть раз зашли к нему в кабинет или позвали на чай? Спросили про его мотоцикл или машину? Нет, только я слышала ваши тревоги. Вы не боролись. Помогали только тогда, когда у вас в закромах жалобно скреблась совесть. Когда спина уже упиралась в моральную стену. Вы спасали его лишь потому, что так будет правильно. Так будет верно. А потому я спрашиваю: что Энтони делал в Гаспе? Вряд ли ехал любоваться на нерест лосося! Доктор Фюрст, перестаньте обманывать себя и меня. Мы все виноваты в том, что случилось!

Она замолчала, и Фюрст открыл было рот, но затем закрыл и шумно выдохнул. Покачав головой, он оглянулся на вертолёт, откуда уже призывно махали, и сложил на груди руки.

– Месяц назад он ушёл из отделения. Сказал, что уезжает и не вернётся, – тихо и зло проговорил Фюрст, но вдруг застонал, когда разглядел вспыхнувший взгляд. – Нет, Рене! Даже не думай! Это не аргумент! Банальное совпадение…

Однако она лишь посмотрела ему в глаза и бесшабашно улыбнулась. Кэтти права, чёртовы англо-канадцы! Одни демоны знают, что у таких на уме. Да, Тони? Она бросила взгляд вглубь вертолёта и ощутила пришедшую оттуда волну раздражения. Упрямец. Рене неожиданно рассмеялась и покачала головой.

– Совпадение? Нет, доктор Фюрст. Тони знал, что я здесь.

– Господи… Да откуда ему…

– Оттуда же, откуда он знал про Оттаву, затем про Женеву, а теперь настал черёд Гаспе.

– Ты бредишь.

– Моя почта, – улыбаясь ответила Рене, выглянула из-за спины Алана и хмыкнула. – Вы можете думать обо мне всё, что угодно. Верить или не верить, сомневаться или проклясть за каждое причинённое вам неудобство. Но, пожалуйста, поверьте в него. Не бросайте, и я обещаю, что справлюсь. Только дождитесь меня в Монреале.

– Рене…

– Я. Справлюсь. Каким бы ни был итог.

На это Алан ничего не ответил. Поджав губы, он долго смотрел на улыбавшуюся ему Рене, прежде чем резко кивнул, бросил последний взгляд на крошечную больницу и запрыгнул в вертолёт, который тут же оторвался от земли.

Ветер резко ударил вниз. Он раскидал по земле снежные хлопья, взметнул две легко заплетённые косы, и Рене прикрыла глаза. Если однажды…

«…Если однажды, пройдя определённый этап своей жизни, вы вдруг придёте к одинаковым выводам, я хочу пожелать вам обоим вновь отыскать дорогу друг к другу и попробовать начать заново…»

Рене поудобнее перехватила телефон, а потом торопливо набрала нужный номер.

– Доктор Энгтан? – голос звучал легко и спокойно. – Доброе утро. Говорят, вам нужен хирург.

Рене замолчала, вслушиваясь в короткий ответ, а потом вскинула голову и улыбнулась вслед удалявшемуся шуму от большого винта.

– Замечательно. Значит… я возвращаюсь.

Она сбросила вызов, полной грудью вдохнула солоноватый воздух залива, который принёс в себе аромат авиационного керосина, и вдруг рассмеялась. Кинув последний взгляд в сторону уже исчезнувшего в снежной дымке вертолёта, Рене натянула на пальцы рукава неприятно чёрного свитера и направилась обратно к больнице. Вещи и бобра нужно забрать, потому что сюда она уже не вернётся.

Никто не может предугадать, какие испытания способна подкинуть вселенная… никто. Но где-то в далёкой Женеве облегчённо улыбнулся доктор Роше.

Бушевавший над Гаспе шторм наконец-то закончился. В мир пришёл первый день Нового года. Яркий. Солнечный. Такой морозный и чистый. От него хотелось смеяться, а в груди раскрывалось лепестками жёлтой герберы настоящее счастье.

–Солнце взошло,профессор, – прошептала Рене, глядя на первые клочки ярко-синего неба. Такого же ясного, как глаза Чарльза Хэмилтона. Она широко улыбнулась перистым облакам, засунула руки в карманы и зашагала быстрее. –Солнце взошло!

С этого дня для Рене начиналась совсем другая история. Но она знала: однажды всё будет хорошо!

Эпилог

Мельбурн, Австралия

02:26 утра

Рене потянулась и поудобнее устроилась в небольшом, но очень уютном кресле. Ночное дежурство шло своим чередом, отматывая час за часом, но спать пока не хотелось. Сегодня в больнице было спокойно. Чуть поодаль голосом диктора шуршало местное радио, в углу около кофемашины о чём-то спорила пара коллег, Рене же задумчиво теребила длинную косу. Перед ней на столе лежала стопка историй болезней, и нужно было уже наконец в них разобраться, но мысли упрямо улетали куда-то совсем не туда. Откинувшись на спинку кресла, Рене мечтательно улыбнулась. Хотелось отбросить к чертям все бумаги, спуститься на парковку для персонала и… Она непроизвольно втянула в лёгкие сухой кондиционированный воздух пустой ординаторской.

В этой комнате не было окон, но Рене показалось, что ночной бриз с океана умудрился пробраться даже сюда. Здесь пахло йодом, высохшими на солнце водорослями, нагретыми за день бетонными пирсами и, конечно, жёлтым песком с миллионом мелких ракушек. Закрыв глаза, легко было представить не белый потолок ординаторской, а чёрное небо, которое так отличалось от небосвода в Канаде.

Здесь, на самом краю, где заканчивалось человечество, сверкали десятки новых созвездий. Здесь в небе летали новые птицы и дули иные ветра. Здесь лето с зимой поменялись местами.

Это был Мельбурн. Австралия.

02:44 утра

Со вздохом отодвинув от себя очередную историю болезни, Рене бросила задумчивый взгляд на эмблему больницы и своего отделения. Нет, работа сегодня определённо не шла. Хотелось стянуть надоевший костюм, сбросить с уставших ног обувь и зарыться босыми ступнями в прибрежный песок. Рене вздохнула. Если ночь пройдёт хорошо, быть может, удастся забраться тайком на площадку для вертолёта и посмотреть на рассвет. В заливе, несмотря на очень раннее утро, наверняка будет много судёнышек, оживут улицы огромного города… А если совсем повезёт, то удастся посмотреть на пингвинов. Наверное, она к этому уже никогда не привыкнет. В Австралии действительно всё было иначе.

Неожиданно на другом конце ординаторской кто-то рассмеялся и крутанул ручку громкости музыкального центра. Радио зашипело, фыркнуло, чихнуло частотами, а потом вдруг забренчало гитарным перебором. И Рене удивлённо вскинула голову. Надо же! Улыбка появилась сама, а руки потянулись к папке следующего пациента. Раскрыв её на первой странице, Рене замурлыкала вместе с мелодией…

Little darling,

It's been a long cold lonely winter.

Little darling,

It seems like years since it's been here…

Моя малышка,

Это была долгая холодная зима

Моя малышка,

Казалось, прошла вечность с тех пор, как…

Монреаль, Канада

5 лет назад

Если Рене думала, что её возвращение будет подобно чуду Господнему, то, конечно же, ошиблась. Доктора Роше в больнице не ждали. Ни Хелен, что скептически хмыкнула, ни скривившийся Франс, ни Дюссо, вновь занявший должность хирурга и теперь временно исполнявший обязанности главы отделения. Но, самое главное, её не ждал Энтони. Мало того, он отчаянно не хотел, чтобы Рене переступила порог ненавистной ими обоими больницы и увидела его таким – опутанным проводами и капельницами, хрипло дышащим в маску и на ближайшие месяцы прикованным даже не к инвалидному креслу, а больничной кровати. Унизительно беспомощным. А потому со всей доступной ему категоричностью Ланг попытался донести то, в чём хотел до этого убедить Фюрст, – она не справится.

Наверное, именно по этой причине Рене так отчётливо запомнила свой первый день. Как после короткого разговора с Лиллиан Энгтан поднялась на последний этаж, полюбовавшись, как в огромных окнах старой больницы привычно занимался рассвет, а дальше… Светлый коридор хирургии, стандартная дверь и недрогнувший голос, который даже для самой себя прозвучал ново и непривычно:

– Доброе утро, доктор Ланг. Меня зовут Рене Роше, и я ваш лечащий врач.

На несколько секунд повисла недобрая пауза. Но прежде, чем Рене сумела продолжить ту речь, что готовила все эти дни, откуда-то из сумрака больничной палаты пришёл почти беззвучный ответ.

– Пошла вон.

Голос за кислородной маской едва шелестел, но Рене слышала в нём вопль бешенства и отчаяния. Она медленно выдохнула, а затем уверенно шагнула вперёд – в темноту диагноза, лечения и будущего. Назад пути нет. Одному предстояло поверить, а второй – собрать в горсть всё своё мужество и доказать вечную преданность. Иные масштабы здесь не сработают.

Так что Рене рывком распахнула задёрнутые, видимо, Хелен дурацкие жалюзи и повернулась к больничной кровати. И в первую секунду, конечно, захотелось зажмуриться, а затем выдернуть из черепа собственный мозг, что тут же подсунул картинки застывшего сердца. Но вместо этого Рене подхватила с держателя стандартный планшет и пролистнула несколько записей. Никакой жалости ни для себя, ни для Тони, который упрямо смотрел в потолок, она не оставила. Какой прок в искуплении, если все будут рыдать друг у друга в объятиях?

– У вас неплохие анализы крови, доктор Ланг.

– Я сказал – пошла вон, – всё так же безлико проговорил Энтони, и ещё раз хрипло вдохнул.

Ну а Рене молча стянула с шеи стетоскоп цвета вишни. Застойная пневмония и летальный исход не входили у неё в ближайшие в планы. Так что полно,petit rayon de soleil, она всё понимала. И боль в кистях, растянутых на железных распорках; и уязвлённую гордость, когда пришлось позвать санитара. И слабость, и дробное сердцебиение, стоило Тони разглядеть под халатом то самое платье в дурацкий цветочек, которое будто явилось прямиком из сентября. Из того времени, где остались и мотоцикл, и чемодан, и гербера. Так что Рене ласково улыбнулась и приступила к работе. Без сомнений, она обязана справиться. А когда на пороге палаты столкнулась с ожидавшим там Фюрстом, то поняла – она теперь не одна.

С каким-то благоговением Рене подхватила из рук смущённого Алана зачахший без хозяев цветок и ласково пробежалась по сухой кромке больших пухлых листьев. О, как она скучала. И гербера, кажется, тоже. Она была наполовину засохшая и так жалобно ёжилась на сквозняке коридора, что Рене тихо охнула.

Однако уже в ординаторской, когда немного воспрянувшая духом гербера очутилась на рабочем столе, Рене заметила изменения. Земля была свежей, да и горшок был другим. Новым, большим, намного удобнее старого глиняного. По его краю шёл уж очень суровый узор, который мог понравиться только совершенно незнакомому с цветоводством мужчине. Господи… Рене медленно опустилась на корточки напротив герберы.

Чуть позже Роузи сказала, что Энтони просил за ней присмотреть. Боялся, что привереда замёрзнет в климате Гаспе и в неизвестности, куда Ланг нырял сам. Знал ли он тогда, чем всё закончится? Предчувствовал ли, и оттого оставил цветок тем, кто любовью мог бы его сохранить? Теперь можно было только гадать. Вряд ли Энтони когда-нибудь скажет. Но, гладя на чуть пожухлые листья, Рене не сомневалась. Тони её тоже любил. Эту заразу с жёлтыми лепестками, упрямым характером и очень ранимой душой.

Here comes the sun

Do, do, do, do

Встанет солнце

Ту-ду-ду-ду

Сейчас, оглядываясь на проведённые в монреальской больнице года, Рене не могла подобрать слов, чтобы описать всё пережитое. На самом деле, она предпочла бы их позабыть, но память оказалась слишком безжалостна. Это была череда взлётов, но ещё больше было безнадёжных падений.

Первые несколько месяцев Тони не мог ни ходить, ни стоять, с трудом дышал и, кажется, стал зависим от маски. Его состояние уверенно двигалось от пневмонии к тотальному сепсису, и Рене, сцепив зубы, дни напролёт гладила медленно отраставшие тёмные волосы. Она почти не покидала больницу, и упрямо верила, что всё обойдётся.Ониобязательно справятся, просто нужно чуть-чуть подождать.

Но Тони словно было это ненужно. В его душной палате больше не пахло живым человеком, только желанием смерти, а после и вовсе ничем. Он не жил, не умирал, просто стал куском неизбежного интерьера, как кресло, стол или кровать. Да, сначала в нём бушевала бессильная злость. Энтони требовал её отстранения, запрещал появляться в палате, орал и тут же давился сгустками крови, отбивался локтями от помощи, пока в один день не упал грудой разбитых костей и сшитого мяса с кровати на каменный пол. Это так сильно напугало Рене, что после сделанного со скандалом рентгена она не появлялась у Энтони целых три дня. Страх увидеть неестественно распластавшееся тело оказался слишком велик.

И тогда закрались крамольные мысли. Что, если её присутствие делает только хуже? Что, если стоило передать Тони кому-то ещё? Что, если… Что… Но минута слабости истекла, и Рене опять собрала волю в кулак и с улыбкой вернулась в неживую палату.

Да, казалось, они зашли в новый тупик, что выхода нет и не будет. Однако в начале марта Рене получила глоток надежды и ответ на главный вопрос – смогла или нет.

Here comes the sun…

Солнце взойдёт…

Это случилось в субботу. Накануне с Тони наконец-то сняли фиксаторы, что скрепляли кости в руках, и, ворвавшись в палату, Рене с тоской предвкушала, как будет убеждать своего пациента сделать несколько снимков. Однако она отдёрнула дурацкие жалюзи и улыбнулась.

– Доброе утро, доктор Ланг. Сегодня мы с вами попробуем кое-что новое, а потом скатаемся на десятый этаж. Обещаю весёлую прогулку с видом на Монреаль и яркое солнце, синоптики обещали прекрасную погоду. Надеюсь, они…

Неожиданно Рене прервалась, когда заметила устремлённый на неё взгляд. Странный. Закрытый. Казалось, за прошедшую ночь глаза Энтони ещё больше запали, щёки втянулись, а сам он теперь напоминал нахохлившуюся истощённую птицу. Но впервые за все эти дни Рене почувствовала, как внутри что-то дрогнуло и изменилось. Словно со дна колодца, куда она все эти месяцы осторожно бросала по камешку, наконец-то пришёл ответ. От этого сердце в груди забилось чуть чаще, и Рене недоумённо остановилась, а затем огляделась по сторонам.

Она искала любую подсказку, которая могла рассказать о случившемся. Но всё было по-прежнему. Светлые стены, серый пол, бледно-жёлтые жалюзи… Стоп! Взгляд зацепился за негатоскоп, и Рене нервно вздохнула. Она смотрела на висевшие в ряд шесть чёрных рентгеновских снимков, и одновременно боялась и безумно желала узнать ответ. Рене на мгновение зажмурилась, а потом ринулась к противоположной стене. Руки сами нащупали кнопку включения, и в следующий миг палату озарил яркий свет.

На первый взгляд снимки были удивительно одинаковы. Но Рене жадно скользила взглядом по извилистым руслам сосудов, ныряла с головой в омут нервных сплетений и нетерпеливо вела пальцами по линиям среза. Она верила и не верила одновременно. Да, всё было пока не идеально и далеко от совершенства, но… Рене повернулась к лежащему Тони, и луч весеннего солнца ударил в лицо.

And I say it's all right!

И я скажу – всё хорошо!

– …Когда? Кто…

Она запиналась на простейших словах, не в силах связать их в одно предложение. Поняв, что это бессмысленно, Рене снова вернулась к снимкам. В ту ночь у них с Кэтти не было ничего… Чёрт возьми! Совсем ничего, кроме остатков нейрохирургических нитей и навсегда отпечатанных в памяти иллюстраций из атласа.

– В протоколах моей операции нет ни слова об этом, – неожиданно пришёл из-за спины ответ. – Ни строчки от нейрохирурга. Фюрст сказал, в Гаспе его вообще нет!

– Так это Ал уговорил тебя? – Она почувствовала, что улыбается, и с ещё большим воодушевлением всмотрелась в ярко подсвеченные фотографии левой и правой кисти. – Но когда? Только не говори, что вы, точно воры, крались в полночь до рентгенологии! Боже, Тони…

Рене едва не рассмеялась, представив, как под покровом ночи два самых уважаемых в больнице врача пытались незаметно сделать несколько снимков. Что за мальчишеские эскапады? Ведь можно… Она оборвала сама себя, когда внезапно поняла – нельзя. Им обоим было важно сделать это именно так: без лишних свидетелей, в темноте и тишине. Только вдвоём, когда волнение так легко скрыть за дурацкими шутками. И осознав это, Рене ощутила прилив надежды.

– Зачем?

В этот раз голос Энтони впервые зазвучал со знакомыми ультимативными нотками. Пока ещё хриплыми, с лёгким присвистом, но для Рене это стало тем самым сигналом. Она резко выдохнула и зажмурилась, боясь выдать искорку счастья. Неужели её тупики наконец-то закончились?

– Так было нужно, – ответила она твёрдо, и повисла тягучая пауза.

Рене ждала её окончания с неизбежностью смертника. Хотелось кричать во всю глотку:«Ну пожалуйста! Просто поверь мне!»Но она молчала. Энтони должен был сделать всё сам. И когда за спиной послышался шорох, ей показалось, что сердце сейчас надорвётся от напряжения.

– Ты понимаешь, что поставила на кон свою лицензию и, возможно, свободу? Что если хоть кто-то узнает, то комиссия не потратится даже на слушания? А если бы ты ошиблась? Ты понимаешь, что сразу отправилась бы на эшафот без шанса… – Энтони не договорил. Попросту не успел, потому что Рене повернулась и совершенно счастливо улыбнулась.

– Да, доктор Ланг, – прошептала она сквозь предательские слёзы.

Энтони же перевёл взгляд на светлую стену, где плясали зайчики субботнего утра – яркого, солнечного – и поджал губы. Ну а Рене не мешала. Она тихо стояла около снимков и знала, что прямо сейчас ему нужно принять новый мир; срочно построить цели и парадигмы; изменить вектор и найти новый компас взамен однажды утерянного. Так что она терпеливо ждала. Из коридоров доносился гул утренней пересменки, о чём-то вещал динамик на сестринском пункте, гремела аппаратура, хлопали двери… а внутри их палаты было удивительно тихо. И в этом молчании едва слышная, но чёткая фраза застала Рене врасплох.

– Довольно невоспитанно обращаться к своему пациенту и при этом не представиться самому. Не находите?

Рене недоумённо моргнула и подняла оторопевший взгляд на серьёзного Тони. А он настолько внимательно разглядывал свои безжизненные пока руки, что на мгновение показалось, будто Ланг впервые их видел. Но именно в этот момент Рене всё поняла. Она недоверчиво фыркнула, а потом бросилась к кровати и опустилась рядом с ней на пол. Это начало! Господи, они действительно всё начали заново. И прижавшись губами к опухшей ладони, где чуть выше темнел лабиринт татуировки, она прошептала:

– Меня зовут Рене Роше. И я ваш лечащий врач.

Little darling,

The smiles returning to the faces

Little darling,

It feels like years since it's been here…

Моя малышка,

Улыбки снова вернулись на лица

Моя малышка,

Казалось, прошла вечность с тех пор, как…

Нельзя было сказать, что с момента того откровения лечение стало легче или же проще, что руки и кости Энтони внезапно срослись, а сосуды и нервы заняли положенное им эволюцией место. Нет. Совсем нет. Ведь только в сказках принцессы просыпаются от поцелуя прекрасного принца, а рыцари исцеляются слезами влюблённой Девы. В их с Тони истории всё было намного сложнее.

Рене радовалась даже малым успехам: лёгкому дрожанию пальца или чуть согнутой горстью ладони. Она знала, что любые движения давались Тони огромным трудом, а временами и болью. Мышцы не слушались, связки одеревенели, и каждая неудача приводила его в настоящее бешенство. Однако не это пугало Рене. Проблема спряталась там, где она боялась больше всего, – в осязании.

Энтони не чувствовал. Ничего. От кончиков пальцев и до локтя его руки представляли собой равнодушную массу из кожи, мышц и костей, которой было плевать на любой раздражитель. Рене понимала, что нужно несколько лет, а перед этим ещё ряд операций, однако на все намеки и уговоры получала один и тот же отказ. Тони упрямо не хотел советоваться с кем-то ещё, а на все возражения он отвечал слишком туманно: «Не надо!»

Что и зачем, он не уточнял, потому что в их отношениях всё по-прежнему было непросто. Энтони отказывался принимать малейшую помощь, что выходила за должностную инструкцию, и всячески уклонялся от любого внимания. Он не принимал ни заботы, ни помощи. Ну а Рене порой просто не могла удержаться. Ведь нет ничего столь же жестокого, как смотреть на испытания для самого близкого человека, и не иметь права помочь. Но она уважала изломанную гордость упрямого Тони и понимала, что той тоже надо срастись, залечить раны, восстановить гибкость и силу. Так что Рене лишь поджимала дрожавшие губы и нервно стискивала переплетённые пальцы, покуда смотрела, как он неуклюже переползал на локтях из кровати в инвалидное кресло, как делал первый шаг в ходунках, словно какой-то старик. Как ронял ложки, как обливался водой, спотыкался и падал. Что же, здесь тоже должно пройти время, но ничего. Она знала. И она подождёт. Однако Рене даже не представляла, как долго…

Here comes the sun…

Солнце взойдёт…

Тем временем обстановка в отделении с каждым днём становилась всё хуже. Но Рене знала куда возвращалась, а потому, сцепив зубы, терпела взгляды, шепотки, разговоры, дурацкие смены и впавшего в экстаз безнаказанности Жана Дюссо. Она не жаловалась, но Энтони будто бы знал, что происходит. Рене не знала, рассказывал ли ему новости Фюрст, который теперь навещал его каждый вечер, или то была вездесущая Хелен, а может, бывший глава отделения просто умел видеть сквозь стены. Только чувствовала, как с каждым днём тяжелел его взгляд и росло раздражение. Тони будто чего-то ждал и бесился от каждого дня проволочки. Но прошёл май, потом прополз жаркий июнь, а затем Энтони вдруг захотел вернуться домой. Почти что без рук и едва способный ходить.

В целом, Рене его понимала. Её саму уже подташнивало от надоевших больничных стен, но в тот же день, как палата Энтони опустела, отделение будто потеряло последний опорный пункт. Ту точку стабильности, что держала в узде. Ведь даже уволившись, доктор Ланг, без сомнения, принадлежал своему отделению. Хирургам, студентам, медсёстрам и пациентам. Прикованный к кровати, разбитый, почти уничтоженный он всё равно незримо присутствовал в каждой молекуле воздуха. К нему приходили советоваться, по старой памяти приносили на подпись бумаги, а потом долго мялись в дверях, пытаясь справиться с чувством неловкости. Рене знала, что для Тони это тоже было непросто, но он помогал даже тогда, когда, казалось, не мог. И вот теперь, эта чудесная магия будто рассеялась. Эпоха Энтони Ланга закончилась.

Рене не знала, с чего всё началось, но спустя месяц и без того тлевший конфликт с Жаном Дюссо достиг апогея. И, наверное, ей следовало догадаться, что это будет логичный итог, как только Тони покинет пределы больницы. Она вернулась сюда ради него, но теперь её здесь ничего не держало. Так что, как только в июле доктор Дюссо официально стал главой хирургии, Рене решила уволиться. Однако, она всё же не ожидала, до чего может довести человека ощущение вседозволенности.

Дюссо орал на неё долго, с упоением и не стесняясь мешать грубости с аргументами. И, на первый взгляд, Рене его понимала. Да и на второй тоже. В отделении опять не хватало людей, близился набор резидентов, но… Но зов сердца оказался снова сильнее здравого смысла и долга. А потому, занятая этими невесёлыми мыслями Рене даже не слушала, что там кричал ей доктор Дюссо. Зато Тони, который словно специально выбрал этот день для очередного обследования, отлично разобрал каждое слово. И когда его чёрная тень метнулась вперёд, в ужасе замерло, кажется, всё отделение.

Рене не поняла, как это случилось. Вот Энтони ещё приближался с другого конца коридора, тихо скрежетало колёсико, пока сестра из рентгенологии сосредоточенно катила его инвалидное кресло, а потом мир будто вспыхнул калейдоскопом. Как-то резко огромное тело заслонило собой замолчавшего Жана Дюссо, последовал хруст, визг, несколько хирургов бросились было к ним, но не успели, и в следующее мгновение Энтони тяжело рухнул на прорезиненный пол.

Словно тяжёлая тряпичная кукла, он распластался перед главой отделения, пока тот прижимал к лицу скользкую от крови ладонь. Последовал общий вдох, затем тишина, и только Рене с глухим вскриком кинулась к неподвижно лежавшему телу. О том, как Тони вообще умудрился подняться и сложить для удара кулак, она задумалась много позже, когда снова сидела в темноте узкой палаты. Сейчас её волновало только одно:

– Руки! Руки-руки-руки! – отчаянно шептала она, пока пыталась перевернуть слишком тяжёлого для неё Ланга. – Вот идиот! Господи… ну почему обязательно надо драться!

– Он назвал тебя сукой, – пробормотал он и наконец-то пошевелился, когда с шипением попытался упереться на локти. Ноги пока слушались плохо. – А я больше не глава отделения. Имею, чёрт возьми, право даже убить этого мудака!

– Ты ответишь за это, Ланг, – раздалось гнусавое предупреждение.

– Да пошёл ты, – выплюнул Тони.

Он подполз к стене и тяжело на неё навалился левым плечом. Рене видела, как плещется в его золотистых глазах злость от беспомощности и обидной слабости, но всё равно упрямо поджала губы.

– Не смеши меня. Будто твоя должность хоть когда-нибудь тебя останавливала! Ты уже врезал ему один раз! – Рене замолчала, несколько секунд посверлила взглядом невозмутимого Ланга, а потом приступила к осмотру кистей. – Что показал рентген?

Рене тщательно ощупывала каждый сустав, скользила пальцами по изукрашенной шрамами коже, а потому не сразу заметила, что Тони ничего не ответил.

– Эй!

– До удара было очень неплохо, – наконец отозвался он, а потом добавил что-то совсем непонятное: – Им невероятно понравится.

Рене подняла растерянный взгляд, но увидела лишь изогнутые в непонятной улыбке по-прежнему бледные губы. Покачав головой, она прошептала.

– Если ты про пациентов, то без сомнения. Такое шоу! Сначала моё увольнение, потом драка… Боже! Тони! Тебе почти сорок, а ведёшь себя будто мальчишка.

– Считай, что пока я был мёртв, в конце тоннеля со мной произошло перерождение, – хохотнул было Ланг, но тут же понял, что подобные шутки весьма неуместны. Поймав сердитый взгляд, он неуклюже коснулся предплечьем шрама у Рене на щеке и прошептал: – Всё к лучшему, Вишенка. Не расстраивайся.

–Oui, – вздохнула она.

Here comes the sun…

Солнце взойдёт…

С тех пор Энтони был полон загадочности. Однако, в чём крылась причина, Рене поняла лишь через несколько дней, когда нашла в почтовом ящике конверт с эмблемой университета. В нём лежал билет до Оттавы, записка от О’Салливана и приглашение на собеседование в неврологический институт. Машинально просмотрев документ, Рене остановилась взглядом на размашистой подписи Филдса, под которой чуть ниже виднелась небольшая приписка карандашом. И вчитавшись в две короткие строчки, Рене почувствовала, как внутри вспыхнуло новое солнце.

«Я видел снимки. Спасибо. За Колина. За таблетки. За руки.P. S. Осталось последнее. Хорошего пути».

Рене на мгновение замерла, а потом аккуратно убрала документ обратно в конверт и подхватила две связки ключей. Через три четверти часа она вошла в квартиру на последнем этаже Хабитата.

And I say it's all right!

И я скажу – всё хорошо!

Следующие два с лишним года пронеслись с умопомрачительной скоростью. Учёба сменялась работой, а та снова учёбой, потому что навёрстывать приходилось чудовищно много. Рене не знала спала ли хоть раз больше трёх часов кряду; не помнила, что ела вчера на обед; путалась в днях недели и часах на циферблате. Могла даже надеть наизнанку очередной жёлтый свитер и проходить так весь день, недоумевая над чем тихо смеются коллеги.

С Тони тоже всё было непросто. Они разрывались между Оттавой и Монреалем, но по-прежнему упрямо не начинали заново отношений. Никто не строил планов на будущее, не обсуждал мечты и желания. Энтони будто вообще старался не мешать ни обучению, ни личной жизни, но два раза в неделю, ковыляя на своих костылях, приезжал к ней в Оттаву. Рене знала, что он был готов в любой момент отпустить. Но пока у него получалось, пробовал окружить именно тем, чего ей так не хватало – заботой. Он поддерживал так, как умел. Разговором по телефону, советом, ненавязчивым уговором. Тони учился слушать и слышать, а ещё просто быть рядом.

Конечно, ему было сложно. Это читалось в напряжённых глазах, полуулыбках, в словах и даже в походке. Даже через два года Тони всё так же хромал, если его одолевали слишком мрачные мысли, а те накатывали всякий раз, когда руки сводили дикие судороги. Тогда Рене садилась с ним рядом и тщательно разминала большие ладони. Она не знала, как ещё доказать свою преданность, чтобы Энтони наконец-то поверил себе и в себя. Рене знала, что он в тайне на что-то надеялся. На чудо ли, на снисхождение от собственной гордости… Кто его разберет. Однако к ней он хотел прийти сам. В тот день, когда будет готов.

Sun, sun, sun, here it comes…

Солнце, солнце, солнце, вот и оно…

На то, чтобы вернуть рукам Тони подвижность, понадобилось ещё две операции.

Sun, sun, sun, here it comes…

Солнце, солнце, солнце, вот и оно…

Рене провела их сама под руководством О’Салливана и ещё долгое время втайне считала своим главным успехом.

Sun, sun, sun, here it comes…

Солнце, солнце, солнце, вот и оно…

После этого она вернулась в монреальскую больницу общего профиля, где закончила подготовку по травматологии. Именно так, как когда-то хотел для неё Тони.

Sun, sun, sun, here it comes…

Солнце, солнце, солнце, вот и оно…

Это далось ей непросто, но у Рене был лучший учитель.

Sun, sun, sun, here it comes…

Солнце, солнце, солнце, вот и оно…

Тот самый, в кого она была до сих пор влюблена.

Little darling,

I feel that ice is slowly melting.

Little darling,

It seems like years since it's been clear…

Моя малышка,

Я чувствую, как тает лёд

Моя малышка,

Кажется, вечность, уже не было так ясно…

Если бы Рене спросили, какой момент её жизни однозначно самый счастливый, она, не задумываясь, ответила бы – второй день весны, когда к рукам Тони вернулась чувствительность.

Она не знала, в какой час, минуту или секунду это случилось. Произошло ли резко и сразу, а может длилось долгие зимние месяцы. Просто в одну из ночей на пороге её квартиры в Оттаве появился взъерошенный Тони, и ему не нужны были слова. Он провёл по щеке, где виднелся след от подушки, завёл за ухо прядку волос, а потом молча опустился перед Рене на колени.

Энтони сделал это без капли уничижения, без ноты стеснения или стыда, а в исключительной, неистовой благодарности. Прижавшись лбом к узким ладоням, он беззвучно молился на личное божество, пока Рене ошеломлённо ласкала кончиком пальца острые грани его тёмной щетины. Господи! У неё получилось. Она смогла. Не выдержав, Рене рухнула рядом с Энтони на колени и по-глупому разревелась.

– У тебя тёплая кожа и горячие слёзы, – услышала она между хаотичными поцелуями. – Прости меня.

– Я не сержусь. Давно.

– Тогда не плачь.

– Больше не буду.

И в эту ночь, спустя три года странных, но удивительных отношений, они оба научились, как нужно любить. После всех ужасов и падений, после брошенных слов и обоюдных предательств, переполненные знанием два торопливо бьющихся сердца с каждым новым толчком разносили по взбудораженной крови то самое, единственно нужное знание. Чтобы отныне каждая клеточка, каждый нейрон почувствовали и никогда не забыли, как ласкают ещё пока неуклюжие пальцы, как целуют пересохшие от дыхания губы и рвутся навстречу друг другу среди скомканных в ногах простыней два любящих тела.

Here comes the sun…

Here comes the sun…

Солнце встаёт…

Солнце встаёт…

После событий той ночи Рене переехала в Монреаль, где они с Тони поселились квартире недалеко от больницы. Никто из них не хотел возвращаться к воспоминаниям в Хабитат или в Северный Монреаль. Там случилось слишком уж многое, чтобы это можно было забыть.

После второй операции и двух лет усилий Энтони вернулся к работе, где в перерывах между спасением жизней пытался восстановить своё разрушенное отделение. Дюссо за халатность наконец-то лишили лицензии, и Рене, в ответ на молчаливую просьбу, вернулась в травматологию. Она помогала на операциях, учила студентов и радостно наблюдала, как росла точность и ловкость движений у Тони. Да, его руки ещё пока часто сводило, пальцы дрожали, болели запястья, но постепенно в глазах Ланга появилось смирение. Они понимали, что это будет с ним до конца. А потому кабинет снова заполонили эспандеры, тренажёры и привычный бардак, на вершине которого гордо царила гербера. Зараза наконец расцвела.

And I say it's all right!

И я скажу – всё хорошо!

Но всё однажды подходит к концу, а потому вышло время и для Монреаля. Так что, когда на одной из конференций к Рене подошёл доктор Филдс, оба отлично знали, что видят друг друга в последний раз. Она стояла в конце тёмного зала и слушала выступление Тони, покуда его бывший учитель, казалось, был поразительно заинтересован разрисованным потолком.

– Говорят, вы уезжаете, – невзначай заметил он. А Рене хмыкнула и скрестила на груди руки.

– Да, сначала в Женеву, а потом, наверное, в Австралию.

– Вам предложили повышение?

– Нет. Мы два обычных хирурга…

– Которые едут любоваться на кенгуру, – хохотнул Филдс.

Он по-прежнему смотрел куда-то поверх голов, но только Рене знала, что прямо сейчас сухая рука этого мастодонта благодарно сжала её плечо. Определённо, это было «спасибо». Так что в ответ она осторожно коснулась костлявой ладони и поймала вопросительный взгляд, когда длинные узловатые пальцы царапнул обод её кольца.

– Скорее, считать пингвинов. Мне сказали, их много около Мельбурна. И сёрфинг… Тони скучал по волне.

– Так место выбрали вы? Я мог бы и догадаться, – с лёгкой усмешкой покачал головой Филдс.

Рене почувствовала, что покраснела. Будто она не взрослая женщина, а всё та же девчонка в платьях, с косичками и верой в людей. Впрочем, Тони считал, что она почти не изменилась, и был этому отчего-то безумно рад. Но когда справившаяся со смущением Рене повернулась пошутить об этом или о чём-то другом, Филдса уже не было рядом. А через три дня они сами навсегда покинули Монреаль.

Here comes the sun…

Here comes the sun…

Солнце встаёт…

Солнце встаёт…

Мельбурн, Австралия

02:49 утра

Рене промурлыкала последнюю строчку, размяла затёкшую спину и потёрла слипавшиеся глаза. Песня закончилась, а вместе с ней подошла к концу история пациента. С удовлетворённым хлопком папка отправилась в общую стопку.

– Иди отдохни.

Перед глазами появилось сначала бедро пытавшейся взгромоздиться на стол Кэтти, а потом вся она целиком. Схватив потрёпанного временем плюшевого бобра, у которого пару лет назад окончательно оторвались зубы, медсестра подёргала за пластиковые усы. Рене отрицательно мотнула головой.

– Да ладно! Целая ночь впереди. Я тебя разбужу…

И в ординаторской будто повеяло снегами Гаспези. Но в солнечной и жаркой Австралии это совсем не пугало, а потому Рене повернулась к своей медсестре и с улыбкой подпёрла кулаком подбородок. Как хорошо, что Кэт всё же приехала.

Неожиданно в ординаторской ожил динамик, и трое дежурных врачей настороженно замерли.

–Код синий. Доктор Роше. Пятый этаж. Травматология. Код синий. Доктор Роше. Пятый…– загундел прохладный женский голос местного информатора.

– Похоже, мой любимый нейрохирург кому-то срочно понадобился? – хохотнула Кэтти, поиграла бровями и легко спрыгнула со стола. – Лети, крошка. И зови, если что.

Рене лишь фыркнула, когда за спиной хлопнула дверь отделения нейротравматологии.

Ну а жёлтые «вишенки» вновь перебирали ступени, считали шаги и спешили по коридорам. Они несли свою хозяйку вперёд, чтобы на мгновение оторваться от пола, когда около входа в помывочную Рене подхватили сильные загорелые руки. Повеяло океаном, шумом волн и песка.

– Готова? – шепнул голос, и она молча кивнула. Всегда. – Тридцать пять лет, мотоциклист, травма головы…

Слушая Тони, Рене блаженно зажмурилась. Итак, она дождалась. Над Мельбурном медленно поднималось огромное солнце. Они были дома. Счастливы.

И теперь всё хорошо.

And I say it's all right!И я скажу – теперь всё хорошо!

Примечания

OneRepublic – ‘Apologize’

Вернуться

Берт Бакарак, Хэл Дэвид – ‘Magic Moments’

Вернуться

Street spirit – ‘Radiohead’

Вернуться

Here comes the sun – ‘The Beatles’

Вернуться

Imagine Dragons – ‘I’m so sorry’

Вернуться

Вид наркотика на основе экстази.

Вернуться

– Там в машине Рене? Что случилось?

– Либо их чем-то опоили… либо я многого не знал о мисс Роше. (нем.)

Вернуться

– Моя вишенка только моя, верно?

– Да… (фр.)

Вернуться

Coldplay – ‘Yellow’

Вернуться

Per Gessle – 'Listen to your heart'

Вернуться

Кленовое пиво для этой хрупкой молодой леди, пожалуйста. И вруби что-то романтичное из немцев. У меня тут что-то вроде прощального вечера с этой особой. (нем.)

Вернуться

Scoripons – ‘Maybe I, maybe you

Вернуться

Oomph! – 'Auf Kurs'

Вернуться

Глупышка… "Я на пути… назад… к тебе.

Потерял свой… компас" (нем.)

Вернуться

Content

Оськина Варвара И солнце взойдет. Она

Варвара Оськина И солнце взойдет. Она

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания