Светлана Небыкова

По древнегреческому сценарию

Самый тяжкий грех человека — его

бессознательность.

Карл Густав Юнг

ГЛАВА 1

ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИЙ МИФ О МЕДЕЕ

Медея — волшебница, дочь владельца золотого руна. За золотым руном отправляется корабль аргонавтов.

Одного из них полюбила Медея и помогла ему похитить у ее отца золотое руно. Она берет в заложники собственного брата. Чтобы задержать погоню, ей приходится убить его. Медея покидает родину, поселяется в Коринфе, став женой Ясона, своего возлюбленного, для которого она пожертвовала всем, что было ей дорого. У них рождаются дети, двое сыновей. И тогда наступает испытание: Ясон полюбил юную дочь царя Креонта, расторг брак с Медеей и собирается жениться на юной красавице. Медея решается на злодеяние: она посылает сопернице дары — пропитанные ядом диадему и платье. Невеста Ясона примеряет их и погибает в страшных мучениях. Ясон приходит к Медее и в гневе упрекает ее за содеянное. Медея вызывает колесницу с волшебными конями, берет на колесницу сыновей, убивает их на глазах отца и улетает, не ответив на мольбы мужа отдать ему тела мальчиков, чтобы предать их обряду погребения.

В трагедии Еврипида действие сопровождается хором, который сочувствует ей, убеждает её отказаться от страшного замысла, оплакивает детей и ее судьбу.

Что здесь важно?

1. Жертвенность. Медея принесла в жертву свою связь с родиной, отношения с отцом, которого она предала, и брата, убитого ею.

2. Как следствие принесенных ею жертв — невозможность вернуться на родину. Другими словами, зависимость на чужбине от мужа. Из свободного человека она стала в каком-то смысле рабой.

3. Когда муж уходит к другой, обида на фоне принесенных жертв стремится к максимуму, становится непереносимой.

4. Что делает прижатое к стенке животное? То же, что и загнанный в угол человек: проявляет агрессию. Это и самозащита, и готовность погибнуть — ему уже все равно, раз гибель неизбежна. Лучше погибнуть в борьбе, нанеся урон противнику, чем позволить уничтожить себя, опустив руки и кротко глядя в лицо смерти.

5. В трагедии Медеи на первом месте — унижение. Сделав для мужа все возможное и невозможное, что она получила в результате? С ее точки зрения — предательство.

Бросим взгляд в будущее, как сделала это Медея: что же дальше? Позор изгнания? Воспитывать его сыновей? Знать, что он счастлив с другой? А что же она? Отброшенная за ненадобностью старая одежда?

6. Не забудем эмоциональное состояние Медеи: обида захлестывает ее, раздувает событие до невероятных размеров.

7. Убийство соперницы можно понять как борьбу за любимого, но когда он приходит к ней разъяренный, тогда остается только одно: месть. Уничтожить то, что он мог бы оставить после себя. Не оставить следа. Следовательно, убить его детей. В отчаянии, в обиде, в гневе она не помнит, что они — и ее дети.

8. Заглянем в будущее: поймет ли она, что натворила? Осознает ли Медея бездну, в которую себя столкнула? Скорее всего, она будет держаться за свою обиду, за свой праведный (с ее точки зрения) гнев.

9. Таким образом, у нее нет шансов осознать то, что произошло. Нет пути к осознанию — нет пути к обретению опыта, к раскаянию, к просветлению.

10. Поплачем же вместе с древнегреческим хором над судьбой бедной Медеи.

ГЛАВА 2

КООРДИНАТЫ

Саша Нестеров и я — земляки. Мы родились и выросли в поселке Нумги за северным полярным кругом. Этого поселка нет на обычных картах, но его легко найти.

Во-первых, на картах иногда есть кружочек с названием Ныда, а Ныда находится в четырех километрах от поселка Нумги. О Ныде иногда упоминают в СМИ — теперь это базовый поселок газовиков. Во-вторых, Нумги — как раз на пересечении пунктира, обозначающего северный полярный круг, и правой береговой линии Обской губы. Его омывают воды одноименной реки. Река по масштабам наших северных рек — так себе, мелочевка, с глубиной в центре фарватера с десяток метров и шириной возле поселка около ста метров. Может, и меньше, я не измеряла, но различить лицо человека, стоящего на том берегу, без бинокля не получится. От Обской губы — собственно, от открытого моря — Нумги отделяют всего-навсего полтора километра.

Мы с Сашей были почти ровесники, но знакомы не были. Это может показаться странным — малолюдный поселок, затерянный в снегах тундры, до ближайшего населенного пункта, если не считать Ныду, — сотни километров, и вдруг — не были знакомы! Между тем, и в маленьких поселках на краю земного шара кипят страсти.

Дело в том, что Нумги были разделены на две не очень дружественные части. Одну, большую, представлял совхоз. Вторая, намного меньшая, относилась к Зональной опытной оленеводческой станции. Директор совхоза попытался подмять под себя станцию, тем более что во время войны их функции почти совпали — главным делом и совхоза, и станции стали поставки оленины на фронт.

Если бы слияние совхоза и станции произошло, научно — исследовательская работа накрылась бы на сто процентов. Это, видимо, понимали в Институте полярного земледелия в Ленинграде, и происки директора совхоза Чупрова Владимира Трофимовича успехом не увенчались.

Задачи, стоявшие перед работниками станции, были очень сложными: увеличить поголовье оленей и соответственно повысить количество сдаваемого мяса, сохранив при этом элитную часть стада и продолжая научные исследования.

Таким образом, для станции и её директора все закончилось хорошо, но Чупров перевел военные действия на бытовой уровень: его подчиненные избегали общаться с маленьким коллективом станции. Я росла в совхозной части поселка, Саша — в станционной. Конечно, я слышала о Саше, сыне директора станции, мы с ним учились в одной и той же школе — других не было, но в разное время: он был моложе меня и пошел в первый класс, когда я училась уже в четвертом.

А кто из старших детей обращает внимание на малышню?

Так что познакомились мы с Сашей в Москве, когда я училась на четвертом курсе филологического факультета МГУ, а он поступил на первый курс того же факультета.

В нашем выборе, видимо, была повинна тундра. Она дарила нам свободное время: девять месяцев длилась зима. Настоящая зима, с морозами до пятидесяти градусов по Цельсию, с буранами, длящимися от трех дней до трех недель. В буран слышен только вой ветра и звон колокола. Колокол был установлен на трибуне в центре поселка. От трибуны к домам, где были мужчины, натянуты веревки, точнее, тонкие канаты. Мужчины прокапывали вдоль этих веревок глубокие траншеи и, держась за веревки, укутанные так, что с трудом шевелились, пробирались к колоколу и звонили, звонили, звонили круглые сутки. Через каждые два часа они сменяли друг друга. Звон этот — для тех, кто заблудился. Знали, что он бесполезен: ветер рвал и кружил звук, не давая понять направление. Знали, но звонили: а вдруг? Ну, хотя бы подать сигнал, что люди где-то близко.

Когда буран стихал, откапывались. Прокладывали траншею к реке, топорами рубили лед — делали прорубь для забора воды. От каждого дома траншеи вели к пекарне, бане, школе. По утрам по этим траншеям женщины шли за водой, за хлебом. Первоклассники превращались в невидимок — они катились по узким дорожкам, похожие на шарики — так их укутывали, и только самых высоких из них можно было отследить по плывущим над снегом капюшонам малиц — основной зимней одежды за полярным кругом.

Время бурана — это было время книг. Но не только: это было время для дум.

— Что ты делаешь? — спрашивала меня мама, когда я замирала в углу дивана.

— Я думаю.

Мой ответ смешил ее: о чем может думать пятилетний ребенок? Не надо ей было смеяться: я думала о многом. О жизни и смерти, потому что смерть всегда была рядом.

Погибла четырехлетняя Леля — пошла в гости к подружке, которая жила рядом с ними, через дом, и вдруг — буран. Он всегда приходил вдруг. Ее искали всем поселком, нашли, только когда буран кончился, у самого крыльца ее дома. Она стояла на четвереньках, закрыв лицо ладошками. В голову никому не пришло, что она вернулась к дому — до крыльца оставалось полметра. По ней ходили, когда искали ее.

Странная история произошла с Агашей, семнадцатилетней девочкой из зырянской семьи. У нее была очень требовательная мать, сварливая и с закидонами. Во время бурана ей захотелось речной воды:

— Не могу больше пить воду из снега! Сходи на речку!

Агаша пошла и не вернулась. Разматывая веревку, добрались до замерзшей проруби, но нашли там только ведра и коромысло. Девочку обнаружили после бурана на льду Обской губы. Видимо, она потеряла направление. Странность была в том, что рядом с прорубью лежал меховой чулок, снятый ею с ноги. Один. Второй был на ней. Занесли в баню, точнее, в предбанник. Оттаивая, она издала какой-то звук — наверно, вышел воздух из легких. По этому поводу пошли пересуды и фантазии — что не надо было заносить в помещение, вообще все сделали не так, что можно было спасти. Ее сестренка рассказала, что накануне Агаша мыла посуду, полюбовалась вазочкой из синего стекла и сказала:

— Когда мне исполнится восемнадцать, я поставлю эту вазочку в центре стола.

Помолчала и добавила:

— А если я умру, ты, Лина, поставь ее в центре стола на моих поминках.

Упал с нарт и замерз ветврач. Он ехал из поселка в стадо. Сидел спиной к каюру, заснул и упал. Наверно, кричал, но ненец его не слышал. В мороз надевали на себя так много, что не чувствовали друг друга, прижавшись друг к другу спинами, и не слышали вообще ничего через капюшоны малицы и гуся. Малицу шили из шкур молодых оленей мехом вовнутрь. Капюшон и рукавицы составляли с нею одно целое. Сверху надевался сатиновый балахон. Гусем называли одежду из шкур взрослых оленей мехом наружу, надевавшуюся на малицу. Капюшоны затягивались шнурками, оставляя снаружи только глаза и нос.

Упавший с нарт был обречен: его пропажу обнаруживали только по прибытии в стойбище.

Дойти до места назначения без ориентиров было невозможно — вокруг снег, до самого горизонта, со всех четырех сторон. Следы от нарт не оставались на плотном насте. Да и двигаться в такой одежде затруднительно, продержаться же на морозе, пока спохватятся и отыщут, почти невероятно.

Умер ненецкий мальчик. Он был болен туберкулёзом. Мы ходили смотреть на него. Он лежал в чуме на оленьей шкуре, исхудавший так, что его руки казались палочками. Был чудесный летний день, сияло солнце. Мальчик смотрел на нас большими карими глазами. Глаза были спокойны и мудры. Он знал, что умирает, и покорялся судьбе. Так же спокойны были и его родители. Их не удивляло и не задевало любопытство жителей: хотите — смотрите, что ж тут такого. Из-за болезни мальчика они не кочевали, застряли в поселке. Своих оленей продали, точнее, обменяли на вяленое мясо и сушеную рыбу.

Но больше всего смерти было в день забоя оленей. Их загоняли в пространство, огороженное забором. Загон был широким на входе и узким на выходе. Когда олени сбивались в плотную массу, вход запирали, а на выходе открывали калитку, хватали за рога ближайшего оленя, вытаскивали, бросали на землю так, что у него сгибались передние ноги, ударяли обухом топора по лбу, заваливали на бок, подтаскивали к врытой в землю бочке и перерезали горло. Когда кровь стекала в бочку, оленя разделывали — потрошили, сдирали шкуру, отрезали голову и ноги до коленных суставов, подвешивали тушу на крюк и сдвигали по проволоке в просторный сарай.

Мы смотрели, переживая за оленей, пока не превращались в сосульки. Тогда мы шли в сарай, смотрели на туши. Эмоции постепенно притуплялись, и фиолетовые от ужаса глаза оленей уже нас не трогали.

Жаль было только одного чудесного коричневого оленёнка. Его привезли на нартах ненцы в обмен на белого замухрышку: олени такого окраса были редкостью и считались приносящими счастье. Могли бы и похуже кого-нибудь привезти, но нет — отловили самого-самого, видно, боялись что за другого не отдадут белого заморыша. Белых оленей не забивали на мясо и не перегружали работой. У них была редкая доля — умереть своей смертью.

Была еще старая смерть, которую мы не брали в голову и по которой ходили за цветами, когда распускались огоньки. На Большой Земле их называют бубенчиками. В тундре они ярче и крупнее в два-три раза. Путь к ним лежал через старый хальмер. Хальмеры — ненецкие захоронения. Из-за вечной мерзлоты покойников клали в деревянные ящики без крышек и оставляли на поверхности. На старых хальмерах оставались только скелеты, черепа и волосы. Посуда, украшения — в основном стеклянные бусы — уже давно были собраны местными жителями. Скелеты не сохраняли форму — просто разбросанные кости и обломки костей. Ничего особенного. В нашем сознании они были частью пейзажа.

Можно было еще поразмышлять о полярных совах: они иногда пролетая очень близко, касались моего лица. Случалось это во время беспросветной зимней ночи, накрывавшей поселок на несколько месяцев.

Зачем они это делали? Что им было нужно? Я чем-то привлекала их? Им хотелось до меня дотронуться? Или они хотели меня испугать? Ответов у меня не было.

Так их касаний было два-три за все мое детство. Мягкое, очень нежное прикосновение пушинок к щеке. Со взрослыми такого не случалось, да и другие дети мне о таком не рассказывали.

Почему я думаю, что это были полярные совы? Но больше просто некому. И один раз, когда ночь еще не была совсем беспросветной, я уловила силуэт совы, почти невидимки — белой на фоне белого снега.

Еще я думала о тундре, о ее просторах, о ее терпении, бесконечном терпении карликовых берез, нежных цветов, упрямых травинок.

Думала о взрослых, о собаках и кошках. Кошки в посёлке странным образом не переводились, хотя собаки, в основном охотничьи и оленегонные, беспощадно с ними расправлялись. Только один наш котенок по кличке Серенький избежал этой печальной участи: ни одна собака не могла его догнать. Шкода он был тот еще. Он не ходил по дому — летал и прыгал. Опрокинув чернильницу — непроливашку, окунал в чернильную лужу лапы и взлетал к потолку по оконным белоснежным занавескам. Сшибал со стола чашки и стаканы. Его большие светло-зеленые глаза смотрели сразу во все стороны: что бы еще такое сотворить? Съев рыбину с себя ростом, он оставался таким же стройным, с подтянутым плоским животом. И тут же взлетал к потолку. Серый в полоску, он состоял из ушей, глаз и хвоста.

Мне нравилось за ним наблюдать. И нравилось думать о нем. И еще о том, что главное в нас — энергия. Вот бы такую энергию, как у Серенького! Можно ли ее натренировать? Или это дано так дано, а не дано — так не дано?

Еще я думала о комарах. Они отравляли нам лето. Мы ходили в накомарниках, но они забирались внутрь накомарников, изводя укусами и писком.

Откуда их столько? Если подставить им руку, рука станет мохнатой: на ней будет шевелиться сплошная серая масса.

Думала я о полярном сиянии. Это было волшебство — все небо переливалось нежными отсветами. Это невозможно описать — это надо видеть. Когда оно начиналось, поселок просыпался, люди будили друг друга и высыпали на улицу. Стояли, задрав головы, молча, забыв обо всем.

Что-то было важнее всего. Еды. Одежды. Книг. Что-то невероятное, запредельное. Внеземное.

Когда началась война, я уже умела читать и научилась слушать радио — до этого передачи по радио казались мне скучными.

Война была далеко, но добиралась и до нас. Призывали ненцев-охотников.

Из нашего поселка исчезли почти все мужчины — ушли на фронт. Стали приходить похоронки. Из Ленинграда к нам привезли семью финнов, двух стариков. То, что они рассказывали, было страшно.

Они были худы как два скелета. Говорить могли только о еде и о том, чем питались в блокадном Ленинграде.

Мы, дети, переживали гибель Зои Космодемьянской, Александра Матросова, молодогвардейцев. Страшные пытки мы чувствовали на себе, на своем теле. Я с трудом засыпала по вечерам — ужас того, что творилось в мире, надрывал сердце.

Вот в этом уголке между северным полярным кругом и Обской губой росли мы с Сашей, не соприкасаясь друг с другом.

Мы преодолели несколько десятков метров, разделявших нас в Нумгах, в Москве, встретившись в здании на Моховой. Впрочем, эта встреча не развилась в дружбу. Учеба на филологическом факультете МГУ, конечно, праздник, но праздник, напоминающий подводное царство: занырнул — и пропал для надводного мира. Несколько мертвых языков — древнерусский, старославянский, латинский, древнегреческий или санскрит. Несколько живых: хотя бы один западноевропейский и, по крайней мере, два современных славянских — восточнославянский и западно- или южнославянский, иначе не допустят к экзамену по сравнительному языкознанию. История древнерусской литературы, древнегреческой, древнеримской, западноевропейской — французской, английской, немецкой, история американской литературы, литературы народов СССР — украинской, белорусской, грузинской, армянской, таджикской, азербайджанской, казахской, узбекской, киргизкой, туркменской. До дружбы ли тут?

Но впечатление от первой встречи запомнилось.

Он был очень похож на своего отца, Нестерова Василия Петровича, директора станции. Его отца я помнила: он бывал в школе и, хотя школа была на территории совхоза, обеспечивал ее дровами на всю зиму, сам принимая участие в их заготовке. Кроме того, у нас сохранился снимок: четверо мужчин в обнимку на черно-белом фото. В центре — два директора, Чупров и Нестеров, первый маленький и пузатый, второй среднего роста, стройный. Слева, ссутулившись и присев, чтобы не слишком контрастировать с коротеньким Чупровым, — совхозный бухгалтер Николай Николаевич (фамилию не помню), справа — завхоз станции Семенов, добродушный и милый человек, мы его звали дядя Яша. Директора были очень контрастны. Чупров смотрел прямо перед собой мутноватыми глазами из-под кустистых бровей. Нижняя губа оттопырена. Мощный подбородок и внушительный живот, который он изо всех сил старался втянуть и от этого выглядел, как будто проглотил палку. Нестеров смотрел открыто, вьющиеся волосы спадали на лоб, улыбка трогала губы. Он вызывал симпатию и доверие. Вообще, по рассказам моей мамы, у него было сумасшедшее обаяние. Дисциплина на станции держалась на любви и уважении к директору, в совхозе — на страхе, зависимости и интригах. Могу предположить, что неприязнь Чупрова к Нестерову происходила от зависти к обаянию и популярности последнего. Оба директора были грешниками по части женского пола, но грехи у них были разные. Чупров имел содержанок, которых оплачивал из совхозной казны, подбрасывая им премии и другие выплаты, ну и плюс подарки и гостинцы детям из своего кармана. Его детей ни с кем нельзя было перепутать — те же глаза, те же подбородки, такие же коротышки и тот же командирский характер.

Жену Чупров держал в строгости. Она была из «бывших», аристократичная, презирающая и население поселка, и мужа, и детей содержанок. У нее детей не было. Она вела хозяйство, управляя прислугой, вышивала цветы, котят и портреты поэтов, читала романы на французском и не давала повода к пересудам о ее отношениях с супругом — она была выше всей этой грязи, и грязь не прилипала к ней.

Нестеров любил свою жену, не заводил ни постоянных любовниц, ни гарема, просто не всегда мог устоять перед влюблявшимися в него женщинами. В его сердце вспыхивало ответное чувство, и тогда все летело в тартарары — он влюблялся по-мальчишески беззаветно, все прошлое было ошибкой, и вот наконец…

Но порыв проходил, дома — очередной скандал, на грани развода, потом недели ледяного молчания жены, униженных просьб простить, клятв, что это не повторится, разумеется, до следующей встречи с самой лучшей женщиной в мире…

Вот всё, связанное с Сашей, что я могла вспомнить из своего детства и из рассказов моей мамы.

Настоящая встреча состоялась, когда я уже окончила университет, он же учился на третьем курсе.

Он показался мне совсем другим, чем при первой встрече, когда он разыскал меня на факультете, обратив внимание на мою фамилию: она показалась ему знакомой. Тогда он был очень похож на своего отца: вьющиеся волосы, спадавшие на лоб, серые сияющие глаза, открытая улыбка. Теперь же передо мною был измученный надломленный человек. Он выглядел старше своих лет. В глазах застыла боль. Мы проговорили с ним несколько часов. Он, действительно, был надломлен и близок к отчаянию. По его вине погибла девушка. Наложила на себя руки. Жить с этим он не мог и довольно скоро после нашей встречи ушел из жизни. Нет, он не покончил с собой — онкология. Мне передали в больнице папку, в которой была коротенькая записка с просьбой простить его за то, что он меня мучает своими бедами, и с пожеланием, познакомившись с его бумагами, опубликовать то, что сочту целесообразным, или включить это в какие-нибудь свои книги — он уверен, что у меня есть дар, что обо мне им говорила учительница, ставя меня им в пример и читая им мои сочинения. Что там могло быть в моих сочинениях в четвертом классе — не знаю. Может, что-то и было.

Я выполняю его просьбу и предлагаю вашему вниманию его исповедь, по его записям и по памяти о той нашей многочасовой беседе, когда он был уже болен и знал это, но не сказал мне ни слова о своей страшной болезни.

В своей записке, вложенной в папку, он просил не горевать о нем: так лучше, чем покончить с собой, как сделала это Женя.

ГЛАВА 3

ОДИНОЧЕСТВО

Швейная машинка

Одиночества в моем детстве было очень много. Отец был занят работой. Кроме работы, у него было много увлечений: друзья, охота, рыбалка, подруги. Дома у него был кабинет, в который никто не был вхож, когда он работал. Он писал статьи по оленеводству, составлял отчеты, записывал сказки, легенды, мифы и реальные истории, рассказанные ему ненцами или зырянами. Сочинял рассказы и повести.

Иногда он читал свои рассказы маме, но ей они не нравились.

Мама была постоянно занята работой и домашними делами. К вечеру она уставала так, что едва держалась на ногах. В доме было две печки, одна на кухне, другая между комнатами — в одной комнате топка, в другой — задняя стенка печки. Их приходилось топить целыми днями, подбрасывая дрова.

Вода была на речке. Во время буранов растапливали снег. Его брали слева от двери, между дверью и стеной дома. Направо выливались помои, в том числе мой горшок и ведро, которым пользовались взрослые.

Особенно большие дозы одиночества я получал в четыре-пять лет. Читать я не умел: тогда бытовала теория, что ребенок, научившийся читать и писать до школы, не сможет хорошо учиться, потому что ему будет скучно на уроках. Поэтому я ходил хвостом за мамой, выпрашивая, чтобы она мне почитала вслух. Она обещала, но почти никогда не успевала.

Весной, летом и осенью было легче: мы с друзьями ходили на речку, смотрели на мальков, ели ягоды, когда они были еще зеленые — у всех нас был авитаминоз. Однажды мы нашли очень мелкий ручей, впадавший в Нумги. Вода в нем в солнечные дни прогревалась до дна, и мы в нем купались. Точнее, плескались, лежа на животах на мелких камешках. А один раз, пройдя далеко вдоль реки, наткнулись на обрыв. Со стороны реки он был полосатый, так как состоял из разных пород. Он высоко поднимался над узкой полоской песка, отделявшей его от воды, и произвел на нас странное впечатление. Мы как будто прикоснулись к далеким-далеким временам, к другому миру. Мы долго стояли молча, потрясенные ощущением бесконечности времени и краткости бытия. Конечно, мы не могли это все сформулировать тогда, это были не мысли, а только потрясение наших чувств. Пройдя еще чуть дальше, мы увидели в обрыве топор. Мы вынули его из породы. Он был абсолютно рыжий от ржавчины. Древка, конечно, не было. Потом засунули его обратно.

И в этом топоре тоже было что-то почти потустороннее, пугающее и волнующее.

А зимой я был одинок. Мама уходила на работу, и я оставался один, потому что мама запирала меня снаружи на замок. Я слонялся по комнатам, смотрел в заледенелые окна, думал. Потом придумал игру. Это была игра в поезд. Я видел поезда на картинках, поезда мелькали иногда в тех книжках, которые мама читала мне вслух.

Поезд состоял из стульев. На первый стул я ставил швейную машинку. На следующих рассаживал свои игрушки: мишку, зайчика, солдатиков. Машинка была паровозом, стулья за нею изображали вагоны. Я говорил за машиниста, кондуктора, пассажиров. Мне не хватало слов и знаний для такой сложной ситуации, приходилось напрягать память и воображение. Уставал я страшно, и когда мама прибегала в обед, чтобы покормить меня и подбросить дров в печку, я встречал ее равнодушно, хотя и с облегчением: можно было отдохнуть от игры.

Это продолжалось до одного события, когда в воскресенье я вдруг исчез. Кинулись меня искать. Жители поселка сказали, что видели меня, идущим по направлению к хальмеру. Меня нашли уже за хальмером. Я шел, низко опустив голову и что-то бормоча под нос. Обрадованные родители расхохотались — мама говорила мне потом, что я был похож на маленького старика, выжившего из ума.

К счастью, это случилось весной: я ушел из дому, в чем был, видимо, ничего не сознавая. С этого времени в нашем доме появилась Эля — веселая полная девушка, ставшая моей няней и помощницей мамы по хозяйству. У мамы стало больше свободного времени, и она наконец-то дочитала мне вслух «Волшебника Изумрудного города».

Ночь без звезд

Я не помню, когда и почему я начал говорить: «А я уйду!» Наверно, я говорил это часто, и мои родители решили меня проучить. Мама сказала: «Хорошо, иди!» Она собрала мои вещи — рубашки, свитер, курточку из меха олененка, ботинки, положила их в наволочку, потом достала санки, привязала наволочку к санкам. Потом она одела меня и выставила на улицу. Она помогла мне спустить с крыльца санки и ушла домой.

Я пошел, держа веревочку от санок. Зима была в самом разгаре. Наверно, небо было затянуто тучами, и звезд не было видно. И еще, наверно, было поздно, потому что я не увидел светящихся окон. А может, и не так уж поздно: телевизоров не было, и зимой люди рано ложились спать. Мороз был сильный, мне обжигало щеки, но внутрь он не проникал — мама хорошо меня укутала.

Я отошел от от дома шагов на двадцать и остановился. Я думал.

Первая мысль была — пойти к Авдотье. Она работала в пекарне, я дружил с ее дочкой Лидой, моей ровесницей. Их дом был недалеко от нашего. Но что я ей скажу? Я тогда не мог определить словами, что я чувствовал, но, скорее всего, это был стыд. Мне было стыдно прийти ночью к кому-то с санками, к которым была привязана наволочка с моей одеждой и обувью.

Вторая мысль была сложнее. Летом меня взяли с собой на сенокос. Мы плыли в огромной лодке, в которой поместились лошадь, палатка, еда, косы, грабли и люди. Когда мы проплывали мимо высокого берега, совсем рядом с поселком, я увидел там углубление и спросил у отца, что это. Он сказал:

— Пещера. Точнее, грот. Такое пространство.

— А кто его сделал?

— Река. Когда река разливается, она вымывает мягкие породы, и там образуются пустоты.

Вот об этой пещере я и вспомнил в ту ночь. Она была не очень высоко, и там теперь снег, я дотянусь до нее. Но тут мне пришла в голову отрезвляющая мысль: я не найду эту пещеру в темноте. И еще более трезвая мысль пришла вслед за нею: я не дойду до нее по сугробам, которые были выше меня И все-таки какое-то время я обдумывал эту пещеру: как я сделаю из снега еще одну стену, оставив в ней дырку, чтобы пролезть, и заткну эту дырку наволочкой. Там можно будет сидеть на санках. А завтра пойду в пекарню и попрошу у Авдотьи хлеба и спичек. А дрова возьму возле нашего дома, все будут на работе, так что никто не увидит.

Я понимал, что это я просто так думаю, что я туда не пойду.

Оставалось идти к ненецкому чуму. Там жила семья, потерявшая кормильца. Его звали Лойко, не помню, это фамилия или имя. Он ловил рыбу и упал, стукнулся головой о борт лодки, потерял сознание и утонул. Рыбачившие недалеко ненцы не успели прийти ему на помощь.

Я подумал о матери Лойко, старой мудрой Марье. Я очень уважал ее и немного боялся. Не то что боялся — мне казалось, что она видит меня насквозь и все обо мне знает. В чуме были еще вдова Лойко и их дети. Им помогали другие ненцы. Мои родители тоже им помогали, отец сам относил уток, куропаток и рыбу, мама передавала с кем-нибудь муку, чай и сахар. Потом уже я узнал, что отец выдавал им после забоя тушу оленя, как если бы они работали на станции.

Но я не пошел к Марье. Чум был пределами поселка, и мне стало страшно: я боялся заблудиться. И еще я понимал, не осознавая этого до конца: то, что случилось — это внутри семьи, и нельзя никому об этом рассказывать.

И тогда я повернул к дому и заплакал. Мне тут же открыли дверь. Я не сразу смог говорить, но когда рыдания перешли в всхлипывания, я сказал, что больше не буду.

Мне никогда не напоминали об этом эпизоде, а я никогда больше не заикался об уходе из дому. Но что-то произошло со мной той ночью. Быть может, я понял тогда меру своего одиночества и беспомощности, застряв между стремлением к свободе и семейными узами.

Мама рассказала мне потом, уже после того, как я поступил в университет, что они с отцом стояли тогда в сенях в домашней одежде, дрожа от холода, и готовы были сдаться. Они думали, что я тут же попрошусь домой. Я стоял, держа веревочку от санок, более получаса. Мне не хватило до победы нескольких минут.

Сейчас, думая об этом, я пытаюсь понять, почему я сдался, что удержало меня от поступка. И прихожу к смешному выводу: все дело в веревочке. Прийти к кому-то — к Марье, к Авдотье — без санок я еще мог бы, соврал бы, что заблудился — врать я умел. Но эта веревочка спутала все карты, а бросить санки и пойти без них ума не хватило. Мне было тогда три с половиной года.

На первый взгляд, это была просто неудачная воспитательная мера. Меня не спросили, почему я хочу уйти. Меня поправили: так нельзя. Но если задуматься, эта ситуация могла означать другое: я им не был нужен. Отцу надоели дети, которые рождались только затем, чтобы умереть, оставив в памяти бессонные ночи, отчаянные попытки их спасти, глубины маминого горя после их кончины. Мама чувствовала себя обиженной и униженной. Она мстила ему, уничтожая все его следы на Земле, в том числе меня. Конечно, не осознавая этого. Ведь она — жертва, а жертва всегда права. Может быть, мои два брата и сестренка были умнее меня: родились, посмотрели и смылись. Самой умной из нас оказалась Танюшка: ушла через полгода после рождения. Жаль, что я разминулся с нею.

Сужение внешнего пространства

Какое-то время я лидировал среди мальчишек поселка. Им нравились игры, которые я придумывал, пересказы прочитанных книг, увлекало мое стремление исследовать незнакомую территорию.

Нашей любимой игрой стал бег мустангов. Мы мчались через поселок к реке, стараясь не наступить на щепку, палку или камешек. За нами неслись мустангеры, разумеется, воображаемые. Тот, кто наступил, считался пойманным и отходил в сторону. Обманывать не было принято, к тому же мы договорились: кто наступит и продолжит бег, исключается из игры навсегда. Победителем был тот, кто добегал до реки первым. Это было захватывающе: лететь через поселок, не давая себя обогнать, и в то же время следить за тем, куда ступает твоя нога.

Мое лидерство поддерживал отцовский бинокль. Я распоряжался им по праву собственника и определял, чья очереджь смотреть, кто следующий, стараясь быть справедливым.

Но вскоре моему лидерству пришел конец. Однажды вечером мама сказала как бы между прочим:

— Саша, вы носитесь по поселку как сумасшедшие!

— Ну и что? Кому это мешает?

— Не в этом дело. Не забывай, что твой отец — директор станции.

Я не понял, как наша игра и папина работа связаны между собой, но интерес к ней сошел на нет. А затем настал черед бинокля. Мы толпились у реки и смотрели в бинокль на другой берег. Я, как всегда, определял время и очередность, и тут, на мою беду, мама пришла за водой с коромыслом и двумя ведрами. Ей что-то не понравилось в моем поведении, и она крикнула мне от мостков:

— Саша, сейчас же домой! Раскомандовался!

Я забрал бинокль у Игорька, только что его заполучившего, и, ссутулившись, побрел к дому. Вслед мне донеслось:

— Маменькин сынок!

Лидерство перешло к Нариману, сыну бригадира-оленевода. Он был молчалив, уверен в себе, умел стрелять из двустволки, и его отец взял его однажды на облаву на волков.

Чем больше сужался мой круг общения, тем больше я уходил в глубину. Я стал обращать внимание на мелочи, которые раньше проскальзывали мимо моего сознания. Наблюдал за рыбами — их было много в нашей реке. Как-то раз при мне выбросилась на берег рыба, это была селедка сантиметров тридцати в длину. Я осторожно взял ее в руки и опустил в воду, и снова она метнулась на берег. Я видел, как часто растопыриваются и схлопываются ее жабры. Снова взял в руки, вошел в речку по колена, опустил ее в воду, удерживая в ладонях, и держал, пока она не успокоилась. Тогда я развел руки, и она ушла в глубину. Последнее, что я видел — темную спинку с синим отливом. Наверно, кто-то из хищников напугал ее до полусмерти. Может быть, щука. Дома мне попало за мокрые штаны и ботинки, но оправдываться и рассказывать про селедку я не стал.

А однажды я проходил мимо загородки, защищавшей наш огород с редиской и луком — наш, это значит, общий для всех, кто жил и работал на территории станции, — от двух рабочих лошадей, коровы, опять же общей для всех, и хулиганистого старого барана. Загородка состояла из столбиков и трех жердей между ними, и на одну из верхних жердей села птица. Села очень близко ко мне, не далее полуметра от моего лица, и стала смотреть мне в глаза. Она была чуть больше воробья. У нее были розовые грудка и шейка, еще совсем желтый клюв, по-детски торчавшие из-под перьев пушинки и очень юные ясные глаза. Я и сейчас помню ее взгляд, внимательный и доверчивый.

Кроме реки и тундры были книги. Когда я перечитал все, что было в нашей и в школьной библиотеках, и все, что нашлось в домах местной интеллигенции, наступил книжный голод. Его ненадолго отодвинула мама, выпросив у кого-то из коллег по работе и принеся мне «Порт-Артур» Степанова. Это был огромный том, отец еще посмеялся, сказав, нельзя же читать книги толще себя. Его мне хватило на три недели. Мамин коллега удивился, когда она вернула книгу, что третьеклассник ее прочитал, и к тому же так быстро. В ее голосе, когда она рассказывала мне об этом, звучала гордость.

Больше непрочитанных книг не было и не предвиделось, и я принялся перечитывать классиков. Но это было не очень интересно. Память у меня была хорошая, и повторение ничего не прибавляло: то, что я понял при первом прочтении, я еще не успел забыть, а что не понял, все равно не мог понять. «Войну и мир» я помнил отчетливо и не мог читать еще раз, потому что образы героев стояли перед моим внутренним взором, а при перечитывании начинали надоедать, как будто мне их навязывали. «Хаджи Мурата» и «Му-му» не мог перечитывать по другой причине: слишком глубоко они пропахивали мое сердце. Майн Рид, Жюль Верн, Джек Лондон не годились для повторного чтения — я пересказывал их ребятам и поэтому помнил еще отчетливей, чем все остальное. Стихи — другое дело, но не все. Я был потрясен лермонтовским «Мцыри» и выучил эту поэму наизусть. Когда мне было особенно одиноко, я повторял про себя чудесные строки, и мне казалось, что я больше не один, что где-то там, высоко, меня слушает тот, кто их создал. Отец очень любил Маяковского, он был на одной из встреч с ним в Чистом переулке, пытался и мне передать свой восторг, но даже авторитет отца не помог: к стихам Маяковского я так и не привык. Другой кумир отца — Александр Блок — был мне ближе, но дальше «Зайчика» и «Вороны» я не продвинулся. «Возмездие» вообще не понял и не стал читать до конца. «Соловьиный сад» тоже не очень понял, но был заворожен музыкой слов, и сама непонятность была таинственной и немного пугающей. Есенин был в те годы запрещен, но мама помнила какие-то обрывки и иногда читала мне их наизусть. Про жеребенка, хотевшего обогнать паровоз. Про клены, березы, рябины. Про нож и пьяную драку. Про лисицу, раненую охотником. Про голодную девочку. Про собаку, у которой отняли и утопили щенков. Тут была одна странность: во всех его стихах, даже самых печальных, была радость жизни. Пожалуй, нечто большее: счастье. Я не мог тогда выразить это словами, я так не думал: я так ощущал.

Выход из книжного голода все же нашелся: я стал сочинять. Несколько человек из моих прежних многочисленных друзей сохранили привязанность ко мне, и вот им-то я стал рассказывать истории, которые я будто бы сейчас читал. Я тут же получал обратную связь. Положительную, если мне говорили: «Читай быстрее!» Отрицательную, если я слышал: «Сегодня было неинтересно!» И уж совсем уничтожающую, когда получал совет: «Брось ты эту тягомотину, начни читать что-нибудь поинтересней!»

Я не записывал сочиняемое мною и не помню эти истории, кроме одной, да и то смутно, без деталей и конца. Ее героем был мальчик девяти лет, которого звали Сережа и который жил вдвоем с отцом. Отец был рабочим на заводе. Он был добрым и справедливым. Но однажды он изменился, стал злой и нервный, начал пить, курить, ругаться нехорошими словами и под пьяную руку бил Сережу, чего раньше никогда не делал. А потом снова стал хорошим. Через какое-то время это повторилось, Сережа стал понимать, что это не его отец, что кто-то приходит под видом его отца, живет в его доме, ходит на его работу, а потом исчезает. Сережа стал следить за отцом и узнал, что у того есть двойник. Подслушав их разговор, он понял, что у его отца есть брат-близнец, что их родители развелись и поделили детей. Сережиного отца воспитывал отец, его брата — мать. Первый вырос хорошим человеком, второй стал бандитом. Сережиного отца он подчинил себе угрозами убить Сережу, если отец не послушается. Когда милиция выходила на его след, он занимал место отца, а отец где-то скрывался. Если его схватят, он должен назваться именем своего брата и понести наказание. Узнав, в чем дело, мальчик поговорил с отцом и убедил его не бояться и вступить в борьбу. Как я выкрутился, не помню. Скорее всего, не очень удачно, иначе бы не забыл. Помню, что развязка была вроде бы счастливой.

А еще были сны. Я видел во сне свою сестренку Таню. Хотя я родился через полгода после ее смерти, я почему-о часто думал о ней. Во сне она была лет четырех, с большими сияющими глазами. Я гладил ее по голове и, проснувшись, помнил прикосновение к ее волосам, мягким и шелковистым.

Иногда мне снилась война. В одном из таких снов наш поселок бомбили фашистские самолеты. Одной бомбой оторвало голову Люсе, другой убило моего отца.

Один сон был про маму. Наверно, было лето, потому что река была свободна от льда, но на маме почему-то был гусь. Ее лицо было некрасиво во сне, с маленькими тусклыми глазами, хотя на самом деле у нее были чудесные большие темно-карие глаза. Но как увидел, так увидел. Она хотела меня не то обнять, не то поцеловать, но я отодвинулся и сказал, что не люблю ее. Она повернулась ко мне спиной, подняла вверх руки и пошла к реке. Рукава гуся сползли немного и собрались у локтей толстыми складками. Она медленно входила в воду. Последнее, что я помню — ее маленькие сильные нежные ладони, поглощаемые водой. А потом — только вода.

Я не рассказал ей об этом сне. Я все реже был откровенен и все больше врал.

Моменты счастья

Я бывал счастлив только когда болел. Может быть, поэтому я болел часто. Тогда мама забывала все, что не имело ко мне отношения. Она мерила мне температуру, прикладывала ко лбу влажные полотенца, ставила компрессы, уговаривала поесть, пичкала таблетками и читала вслух книги.

Болеть было для меня привычно. По рассказам мамы, я начал болеть еще до появления на свет. Дело в том, что до меня родилось еще трое детей. Первый, Алеша, умер, когда ему был всего год. Таня умерла, когда ей исполнилось полгода. Дольше всех прожил Боря — целых полтора года. Алеша умер от туберкулеза — заразился от отца. Таня родилась крепкой и горластой. Ее назвали в честь бабки Татьяны, отцовской бабушки — она была вылитая прабабка. Когда мама пошла в баню, к отцу зашел сосед, они сели играть в шахматы, и Танюшка на свою беду расплакалась. Отец поставил ее кроватку слева от себя, покачивая кроватку-качалку и продолжая играть в шахматы. Таня вскоре уснула. Из окна, которое было слева от стола, дуло. В результате — круппозное воспаление легких, и через две недели Тани не стало. Боря родился с гемофилией. Его пытались спасти. Ему нужны были фрукты, их доставали — отец, благодаря своему обаянию и дружеским связям, добывал сухофрукты, варенья и компоты, но все было напрасно.

Так что когда мама была беременна мной, отец уговорил ее избавиться от меня. Он раздобыл таблетки, провоцирующие выкидыш. Мама наглоталась этих таблеток, но я решил не покидать свой временный приют, покрутился, перевернулся и остался. Тогда отец уговорил маму сделать аборт. Был мягкий зимний день. Отец отвез маму на санях, в которые запряг станционного мерина Рыжика, в Ныду, где была больница, но она не пошла сразу к врачу, а решила навестить подругу, с которой давно не виделась. У подруги в кроватке лежал голубоглазый младенец одного года от роду. Он сучил пухлыми ножками, пускал пузыри и агукал.

Мама посмотрела на него, заплакала и прорыдала полтора часа. Выйдя от подруги, она сказала отцу, что аборт делать не будет, и они вернулись домой.

Я должен был родиться в августе, когда отец был в тундре. Связь была возможна только радиограммами. В августе отец дает радиограмму: «Кто родился?» Ответ: «Пока никто». То же в конце августа. То же в сентябре. За мамой как раз в тот год настойчиво ухаживал ее сослуживец — она работала в Ныде в районном зоотехническом отделе. Он был огненно-рыжий, и отец отправил радиограмму: «Он что у тебя, перекрашивается, что ли?» Наконец, мама дает радиограмму: «Родился мальчик, очень спокойный». Это было в начале октября. Вскоре установился санный путь, и отец вернулся в поселок.

Как только он вошел, я начал кричать. Я орал, синея от крика, отказываясь от еды, трое суток подряд. Вызванный из Ныды врач ничего не нашел и уехал. пожав плечами. Отец сказал маме:

— И вот это ты называешь «спокойный»?

Никто не понял того, что я знаю теперь: я знал, что отец хотел меня убить. И это знание всегда жило во мне на самом донышке моей любви к нему.

Так я вошел в мир: с отравленной печенью, с напряженкой в почках, с глубоко подсознательным пониманием, что я никому не нужен.

В два года я свободно говорил и не просто ходил — я бегал по комнатам, охваченный счастьем жизни. Но тут я заболел — сразу корью и воспалением легких. Врач поставил диагноз и сказал, что помочь нельзя, что я обречен. Но мама сделала невозможное. Я не знаю, как она боролась за меня, кажется, были у нее в голове какие-то народные рецепты. Или она вырывала меня из рук смерти своей энергией. Факт тот, что я выжил, но у меня отнялись ноги. Они висели как плети, и снова врач сказал, что с этим придется смириться. Но мама не смирилась. Кто-то сказал ей, что нужно по пять раз в день делать ванночки для ног из запаренной хвои, еловой и сосновой смолы и соли. Как она их делала, когда? Возможно, утром до работы. Потом бежала по льду на работу в Ныду. Прибегала в обед. И вечером через каждый час. Через месяц ноги ожили. Я заново учился ходить и говорить.

А в три года меня ударила в правый висок лошадь. Это был Рыжик, которого отпускали пощипать траву. Он забрел в наш двор, и тут соседка из другой половины дома сказала своей приятельнице, что нужно его прогнать.

Я был послушный мальчик, поэтому я взял прутик, подошел к Рыжику сзади и ударил его прутиком по левой задней ноге. Он подумал, что это овод, приподнял ногу и отмахнулся от предполагаемого овода, слегка задев меня по виску. Мама была дома — это случилось в воскресенье. Она схватила меня на руки, побежала к реке, столкнула лодку и гребла все четыре километра изо всех сил, положив меня на корме. Врач сказал, что если бы лошадь была подкована, если бы она ударила чуть сильнее или чуть левее, меня бы не спасли.

И снова мама заботилась обо мне, одаривая меня своей энергией. И снова я учился говорить, перезабыв почти все, что знал.

Прибавим к этому ангины, насморки, гриппы и т. п.

Чуть не забыл: когда мне было семь лет, у меня начинался в верхушках легких туберкулезный процесс. Это означало почти год счастья, то есть маминого внимания. Умница-врач не назначил лекарств, сказав: питание, воздух, движение и хорошее настроение — и все купируется. Так оно и вышло.

Избиение

У нас были гости. Мама была очень красива. Это я так думал. На самом деле она вовсе не была красавицей, но стоило ей приодеться и подкраситься, она становилась неотразимой. Большие темно-карие глубоко посаженные глаза включали столько света и любви, что озаряли ее лицо и все вокруг. Помню, что на ней было светло-бежевое платье в рубчик. Нет, не вельвет, думаю, это была шерсть. Пуговицы пережили это платье и долго напоминали мне тот день. Они были круглые, темно-коричневые в серединке — как мамины глаза — и светло-бежевые по краю, как платье. Фигура у нее была далека от идеала: короткие руки и ноги, длинная спина, крупная голова. Но все это было гармонично, линии рук и ног очень красивы, движения легки и ладны. И еще тонкий аромат дорогих духов.

Что там произошло между взрослыми, я не заметил: мы играли с сыном кого-то из гостей. Он был младше меня на год и пришел с только что подаренным ему ружьем, похожим на настоящее.

Его звали, кажется, Юра. Он показался мне глуповатым, но я не придал этому значения: ведь он был маленький, вырастет — поумнеет. Да и от такой игрушки можно на время съехать с ума.

Он показал мне ружье-двустволку, насладился моими похвалами и уже просто не знал, что еще можно из него выжать. Наконец, стал носиться по комнатам и кухне, приглашая меня догонять его. Я понял, что это такая игра: он убегает, я догоняю, как будто хочу отнять ружье. Так мы носились, пока он не влез на стул и не опустил ружье мне на голову, видимо, изо всех сил. Боль была очень сильной, на голове вздулась шишка размером с кулак, я заревел во весь голос и кинулся к маме. Она схватила отцовский ремень, зажала мою голову коленями и стала меня бить. Я пытался вырваться, ревел и ненавидел всех сразу — Юрку, маму, гостей. Отец отнял меня, когда я уже хрипел. Гости тут же разошлись, мама уложила меня в постель, померяла температуру — градусник показал тридцать девять с хвостиком. Она приготовила мне какое-то питье, но пить я отказался. Я лежал отвернувшись к стене и не слушал. Тогда мама включила настольную лампу, взяла книжку и стала читать мне вслух. Я думал: «Бедная мама! Она не знает, что я ее больше не люблю».

Мне было тогда пять лет.

Телеграмма

Эту телеграмму я придумал, когда еще не умел писать. Точно не знаю, когда, но, скорее всего, лет в шесть или семь — в школу я пошел с восьми.

Наблюдая за взрослыми и своими ровесниками, я пришел к печальному выводу: все дети умны, все взрослые глупы. Следовательно, ум — это свойство, которое человек, взрослея, теряет. Значит, когда я вырасту, я стану таким же глупым, как все взрослые.

У меня были доказательства. Во-первых, моя мама была очень глупа. Если бы она была умной, никогда не стала бы бить меня за то, что какой-то Юрка ударил меня ружьем по голове. Во-вторых, она иногда неделями не разговаривала с отцом, только при мне притворяясь, что разговаривает. Но как она с ним разговаривала! Ледяным тоном, коротко, отрывисто. И она думала, что я ничего не замечаю. Может, она вообще не думала?

В-третьих, я знал, почему они ссорились. Потому что мне рассказал об этом Витька, сын Анисьи, отец которого погиб на фронте. Он сказал мне, что мой отец бабник, а моей матери это не нравится. И я подумал: если ей это не нравится, зачем она с ним? Я бы ушел. Или привык бы и не ссорился. Отец, в общем-то, не был глупым. Но и он был все-таки глупым, потому что вел себя по-глупому. Даже я, ребенок, не боялся мамы. Даже после того, как она меня выпорола. И даже запорола бы до смерти, если бы отец за меня не всту- пился. Мой отец был умным и смелым, но рядом с мамой он был глупым и трусливым. Следовательно, ему надо было уйти. От нее и от меня. Обязательно надо было уйти.

Стоило ли говорить о других взрослых? Уж они-то, точно, были глупее моих родителей.

Поэтому я и решил сочинить телеграмму, чтобы отправить ее себе, глупому взрослому — ведь я же поглупею, когда стану взрослым. Я сочинил ее и долго затверживал — надо было запомнить ее так, чтобы она не потерялась по дороге к взрослости. Вот эта телеграмма. Я помню каждое слово и все пункты.

Я никогда не женюсь.

Я никогда ничего не буду делать только ради денег. Я буду писателем.

Я никогда никого не буду бить. Я буду справедливым.

Я не буду бабником.

Я никогда не уеду из тундры.

Телеграмма нуждается в пояснениях.

Первый пункт: я подумал, что по отдельности и мама, и папа были очень хорошие люди, но живя вместе, они мешали друг другу быть самими собой. Может, я и не такими словами думал, но смысл был такой.

Второй пункт: я видел, как некоторые взрослые стремились заработать. Они и о своих детях думали так, чтобы те получили денежную специальность. Так, зоотехник станции Олег Викторович писал кандидатскую диссертацию и готовился к экзаменам, «вылезая из кожи» (мамины слова). У него была слабая подготовка по специальности. Насколько я понял, он был ограниченным человеком. Он не играл с детьми, не выходил к гостям, если к ним приходил кто-нибудь — писал или зубрил. Кажется, все-таки защитился и стал кандидатом наук.

Директор совхоза Чупров экономил на своих рабочих, даже дрова для школы привозил мой отец. И все это чтобы положить побольше денег в свой карман.

Анисья мечтала, чтобы Витька стал зубным врачом — всегда будет при деньгах.

Мой отец и моя мама были другими, и я хотел быть как они. По отношению к деньгам, конечно.

Пункт третий: жизнь проходила, не оставляя никаких следов, а это неправильно. Я буду тем, кто напишет о белых летних ночах и зимней тьме, о буранах и морозах, об оленях и тундровых волках, о людях, о нашей реке, о хальмере — обо всем, чего касался мой ум.

Пункт четвертый: здесь все понятно без пояснений.

Пункт пятый: я считал справедливость главным понятием в мире.

Пункт шестой: я полюблю только одну женщину.

Пункт седьмой: я любил тундру и знал, что не смогу жить без ее пространств, без этой реки, без оленей, без северного сияния. Я не мечтал о тепле, о длинном лете и короткой зиме. Я был полон терпения, как наполнена была им тундра. Я был воспитан тундрой и знал, что она меня любила так же сильно и безоглядно, как я ее.

Нестеровское отродье

Тогда, в Нумгах, я еще не знал, кем я был для мамы. Понимание пришло позднее. А тогда — только факты, только эпизоды, смысла которых я не понимал.

Эпизод первый. Мы с отцом сидим на кровати. Я прижался к нему и жадно слушаю, как он читает вслух, для меня, по-украински и тут же переводит на русский. Украинская мова звучит чудесно, я совершенно заворожен и уже начинаю что-то понимать, как вдруг на нас налетает мама:

— Ну зачем ты забиваешь ему голову всякой ерундой! Лучше помоги мне, принеси воды! И ты — уроки сделал? Нет?! А ну иди, делай уроки! Я проверю!

Больше отец не читал мне на украинском.

Эпизод второй. Отец учит меня играть в шахматы. Я уже знаю названия фигур, как они ходят и что такое рокировка. Знаю первые ходы и кое-какие начала партий. Пожалуй, даже знаю, что такое жертва и когда стоит пожертвовать пешкой или фигурой. Мы уже подбираемся к тайнам шаха и мата, но тут вмешивается мама:

— Что ты мучаешь ребенка! Дай ему отдохнуть!

— Мама, я не устал!

— А ты молчи, когда тебя не спрашивают!

Удивительно: ведь мама не была сварливой. Она терпеливо везла на себе все возы, в которые сама же и впряглась, не доверяя никому ответственные домашние дела, отказываясь оставить работу — никакой необходимости в этом не было. Но когда она видела нас вместе с отцом, занятых чем-то интересным для обоих, как будто бес в нее вселялся. Ей непременно было нужно разрушить те нити, которые возникали между нами.

Я не научился ни читать, ни говорить по-украински. Я не умею заканчивать шахматные партии. Я больше не рисковал приблизиться к отцу. Как, впрочем, и он ко мне.

Однажды мама попросила меня что-то сделать. Мне было лень, и я скорчил недовольную гримасу.

— Нестеровское отродье! — сказала мама.

Мне трудно передать свое тогдашнее ощущение. Пожалуй, ближе всего подошло бы слово враждебность. Я почувствовал себя так, как если бы во время войны случайно оказался на вражеской территории.

ГЛАВА 4

ВЫХОДЦЫ ИЗ ДРУГИХ МИРОВ

Нина

У нас не было развлечений, поэтому Нина со своим лисенком собирала толпу зрителей.

Мы — дети и взрослые — стояли полукругом возле чума, в котором жила Нина в каникулы — она училась в школе-интернате в Салехарде. Нина была довольно красива. У нее было нежное лицо, почти необветренное — зимы она проводила в основном за партой или в комнате интерната, где ребята готовили уроки. У нее были большие светлые глаза — редкость для ненцев. Небольшой нос почти правильной формы, полные губы и частая улыбка располагали к ней зрителей.

У Нины был лисенок-подросток, которого она научила разным простеньким фокусам. Он охотно брал у кого-нибудь из зрителей угощение и тут же прятал его, закапывая в землю. По требованию Нины он откапывал свой клад — чаще всего это была косточка — и приносил к ногам хозяйки. Еще он умел садиться и ложиться по команде, стоять на задних лапах и высокоподпрыгивать. Он понимал, что им любуются и восхищаются, и с удовольствием ловил взгляды зрителей. На его хитрой милой мордочке была написана радость от даваемых им представлений. Нине не раз предлагали продать лисенка на шкуру, она отказывалась, вежливо и весело улыбаясь.

Мне очень хотелось с ней заговорить и, может быть, подружиться, но моя мама была против. Она была убеждена, что ненцы поголовно больны туберкулёзом и нашпигованы глистами. Мне запрещались любые контакты с ними, хотя иногда ненецкие мальчики, живущие в поселке, делали несмелые шаги мне навстречу. Они, видимо, думали, что я, сын Нестерова — такой же, как отец. Они ошибались — я любил отца, но был больше маменькиным сынком. Без своей воли, избалованный, ни в чем не знавший отказа. При этом без любви, одинокий и неуверенный в себе.

Рядом с поселком, вблизи станции, жили ненцы, которым не повезло. У них не было своих оленей, а часто и средств существования. Я помню семью ненца Лойко, который был рыбаком и погиб — упал с лодки, наткнувшейся на что-то, не видное на поверхности, и утонул. Говорили, что он ударился головой о борт лодки во время резкого толчка.

В этих семьях не было мужчин, которые могли бы работать в стаде. Подростки ловили рыбу, женщины сушили ее, развешивая на веревках возле чума разрезанные вдоль и надсеченные поперек тушки. Русские покупали у них эту рыбу — она называлась юкола. На эти деньги можно было купить хлеб и сахар в пекарне. Жители поселка помогали им, но при этом сторонились.

В этом мама ничем от них не отличалась.

Они жались к станции не случайно — отец помогал им как мог. Он выдавал по замороженной оленьей туше на каждый чум, делился с ними и добытыми на охоте утками и куропатками, выловленной рыбой — он рыбачил с друзьями на лодке, заплывая в «море» — в Обскую губу.

Таких чумов было немного — от трех до пяти — количество менялось время от времени. Помню также, что отец звал кого-нибудь из подростков помочь ему пилить дрова — для себя и для школы, пекарни, бани. Дрова привозились зимой на оленях или на Рыжике из более южных мест, где тундра начинала переходить в лесотундру и где карликовые деревья были не такие карликовые. Ненцы помощь отца и жителей поселка принимали благо-дарно и скромно, никогда ничего не требуя и не наглея.

Мне жаль, что я не был к ним ближе, что не подружился ни с мальчиками, ни с Ниной. Это был очень хороший народ, неспособный на козни или предательство, честный, понимавший людей и природу.

Семья Финк

Сначала в наш поселок привезли финнов, мужа и жену с короткой фамилией Финк. Свободного жилья не было, и отец поселил их в нашем доме, отдав им одну комнату.

У них были русские имена — наверно, так их называли в Ленинграде. Ее звали Екатерина Федоровна, его — Андрей Петрович. Мама сходила от них с ума: они приходили на кухню, смотрели, как мы ели, и рассказывали об ужасах блокады.

Мама не могла есть под эту музыку, я же не смешивал одно с другим: ел обед и слушал с большим интересом. О кошках и как их готовили, о каком-то мосте, под которым по утрам можно было видеть трупы с отрезанными мягкими частями. Приготовленную из такого мяса еду продавали на рынке.

Все уговоры пообедать с нами были бесполезны:

— Нет-нет, мы сыты, — говорили они.

Я подружился с Екатериной Федоровной, называл ее тетей Катей, расспрашивал о довоенном Ленинграде и о Финляндии. При мне она забывала о блокаде: я переводил ее стрелки на настоящее, делился с нею сосновой и еловой смолой, которую мы, дети, жевали как сейчас жуют жвачку. Тетя Катя вывезла из Ленинграда несколько сокровищ, в том числе акварельные краски и нитки мулине. Она учила меня рисовать, и у меня что-то получалось. Вышивать я тоже пробовал, но ведь это было «девчачье занятие», и я забросил вышивание. Маме моя дружба с тетей Катей не нравилась, но она ничего не могла поделать. Нельзя было обидеть женщину, пережившую блокаду, и невозможно было уследить за нами: мама работала, и у нас с тетей Катей было достаточно времени для общения.

Люся

Люсю привезли к нам на первом пароходе, в самом начале навигации, и почти сразу же привели к нам — знакомиться. Тетя Катя тут же взяла над нею шефство: раскутала ее, одетую в пальто и завернутую в большую шаль, увела в свою комнату, накормила киселем с хлебом, а потом привела к нам. Мы как раз начали ремонт, все вещи были сложены посередине комнаты и закрыты газетами, а мы с мамой белили потолки и стены.

Я стоял с кистью в руке, с которой стекала побелка, в заляпанной побелкой старой одежде, и совершенно не знал, как себя вести.

Люся стояла в дверях, растопырив пальчики, испачканные в киселе, и внимательно рассматривала наш потолок. По ее платью расползались струйки киселя.

Тетя Катя только сейчас заметила этот кисель на ладошках и платье Люси — она почти ослепла в блокадном Ленинграде. Она кинулась в свою комнату, вернулась с полотенцем и стала вытирать Люсины руки и платье.

Люся перевела взгляд с потолка на меня, и наши глаза встретились. Меня удивило: таким серьезным и взрослым был ее взгляд. У нее были большие карие глаза с ореховым оттенком. Волосы ровной челкой лежали на лбу. Лицо было круглое, детское, и это противоречило ее взгляду.

Я знал, что к нашему бухгалтеру Якову Степановичу Семенову и его жене Вере Ивановне должна приехать племянница, отец которой погиб на войне, а маму убило осколком бомбы на ее глазах.

— Ну что ты стоишь! — сказала тетя Катя. — Иди умойся и переоденься!

Я быстро выбежал из комнаты, отмылся от побелки, переоделся и вернулся в комнату.

— Пойдем к нам, — пригласила тетя Катя. Мы с Люсей пошли за нею.

— Расскажи Люсе что-нибудь.

— Что?

— Ну, о поселке. О речке. О школе.

— Но я еще не учусь!

— Это неважно. Расскажи, что знаешь.

И я стал рассказывать. Люся слушала серьезно, без улыбки, и мне было жаль ее почти до слез.

— Ничего не бойся, — сказал я вдруг. — Я буду твоим братом. Хочешь?

— Хочу, — сказала она все так же серьезно.

Что-то такое было в ней, что я чувствовал себя как-то странно. Я был сильнее и старше, и был готов защищать ее от опасностей. И в то же время она была мудрее, взрослее меня, и я ощущал ее превосходство, свою под- чиненность.

Так у меня появилась подруга. Нас называли «не разлей вода», и мы постоянно были вместе. Вместе пошли в первый класс: меня отдали в школу, когда мне было восемь лет, а Люсю, когда ей еще не исполнилось семь. Это почти уравняло нас с нею по возрасту.

Она участвовала во всех моих мальчишеских затеях с моими друзьями. При этом она никогда не включалась в них наравне с нами, сохраняя свою автономность.

Я подружил ее с тундрой, и она постепенно оттаивала, на ее лице все чаще мелькала улыбка, а вскоре и глаза приобрели более детское выражение.

Я быстро набирал рост, но рос только вверх, становясь все худее. Люся росла медленнее, сохраняя детскую припухлость. Отец прозвал нас «Пат и Паташон». Это были какие-то юморные персонажи из его молодости, один худой и высокий, второй — маленький и толстый.

Летчик

Одноместный самолет с почтой прилетел, когда уже начинался буран. Весь поселок высыпал на берег, и мы смотрели, как самолет, севший на лед, привязывали к колышкам, вбитым в лед. Мой отец был рядом с летчиком, переговаривался с ним и командовал остальными, и я был невероятно горд этим. От самолета протянули веревку-трос к нашему дому. Разумеется, отец пригласил летчика к нам. Во время бурана они — отец и летчик — по этой веревке добирались до самолета и проверяли колышки и веревки.

Летчика звали Николай. Ему было лет двадцать пять — так определила его возраст мама. Он прожил с нами около трех недель — все время бурана.

Высокий, легкий в движениях, скромный. Скромность бывает разной. Например, от застенчивости или неуверенности. Его скромность была другой: он просто не стремился быть в центре внимания. Скорее даже не скромность, а самодостаточность. Все три недели он был одет в одно и то же: черные брюки и белую рубашку в тонкую голубую полоску.

Спал он в моей комнате — отец притащил откуда-то деревянную кровать и поставил ее у стены напротив моей. Ночью я очень испугался, проснувшись: в кромешной темноте на меня смотрел огромный светящийся глаз. Я пе- рестал дышать, и тут же Николай проснулся, приподнял голову и спросил:

— Саша, ты в порядке?

— Глаз, — сказал я.

— Какой глаз?

Он приподнялся, повернул голову к окну и тихо рассмеялся:

— Это компас! Прости, я не подумал!

Он повернул компас, повешенный на спинку кровати, к себе лицом, и тут же заснул, дыша почти бесшумно и ровно. Просыпался он вместе с мамой, приходил на кухню и смотрел, что она делает. Если она чистила картошку, он доставал перочинный нож, садился рядом, перевернув на бок табуретку, и чистил картошку, аккуратно и быстро, тонко срезая кожуру и вырезая глазки. Если мама растапливала печь, он говорил негромко:

— Дайте, я.

Мама уступала ему место у печки, он садился на корточки, строгал лучину, как-то особенно ловко укладывал ее под дровами, поджигал — и печка сразу оживала, подчиняясь ему без сопротивления.

Вечерами он играл с отцом в шахматы. В первый такой вечер мама сидела на кровати, покачиваясь от усталости: надо было дождаться момента, когда закрыть трубу. Просить отца было бесполезно: забудет и выстудит дом или, не дай бог, закроет раньше времени, так что все угорят до смерти.

— Вы почему не ложитесь? Если я мешаю — я выйду, раздевайтесь, ложитесь, вы же устали за день.

— Я жду, когда дрова прогорят.

— Ах, это! Ложитесь, не думайте, я закрою вьюшку.

Мама, как она мне рассказывала много лет спустя, сразу поверила ему, легла и заснула сразу же, не беспокоясь о печке. Так и повелось. Мама даже не напоминала ему о печке, и он ни разу не забыл закрыть трубу и ни разу не ошибся.

Я помню его ровный голос, чуть глуховатый и как будто бесцветный, настолько он был спокойным. Его улыбку, освещавшую его лицо. Серые глаза, внимательный неоценивающий взгляд. Он был красив, но его красота была неяркая, она не привлекала к себе внимания. Моя мама, плохо переносившая посторонних, призналась потом: «Я не чувствовала его присутствия».

Когда буран кончился, откопали самолет, сняли его с колышек. Николай прогрел двигатель, простился с отцом и со всеми, кто пришел его проводить, и улетел.

Мне жаль, что я был так мал тогда и не подружился с ним.

Но его присутствие в доме было счастьем для меня.

Нет, я не сравниваю его с отцом. Я просто люблю их обоих.

ГЛАВА 5

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

В тундре

Однажды родители взяли меня с собой в тундру. Мы жили втроем в отдельной палатке с железной печкой.

У нас были спальные мешки из оленьего меха, в которые мы влезали, сняв только верхнюю одежду — малицу.

В нескольких километрах от нас было стадо, и мы с утра до вечера крутились там: важенки — так называются оленьи самки — телились, и надо было записать новорожденных, выжечь на их ушах тавро с номером, определить, кого будут растить для мясопоставок, кого — для элитного поголовья. Они рождались слабыми, смотрели на мир изумленными глазами, тут же пытались встать на подгибающиеся, дрожащие ноги, но быстро осваивались, ноги крепли на глазах, и они принимались искать соски, а найдя, припадали к ним. Одна важенка, не серая, как все остальные, а рыжая, роди-ла рыжего теленка — и не признала. Что только не пытались сделать! Даже подрезали ей кожу и ее кровью смазали малыша — не помогло. Другим его не подкинешь — олени узнают своих детей по запаху. Пробовали напоить его разведенным консервированным молоком из металлических банок, он выпил, но все равно умер. Когда его вскрыли, консервированное молоко находилось в его желудке без каких-либо изменений. Отец сказал, что или это молоко ему не подошло, или он родился с каким-то дефектом, и поэтому мать не захотела его кормить.

А потом испортилась погода. Подул холодный ветер, пошел снег. Все сбились с ног, подбирая замерзающих только что рожденных телят, не успевших встать на ноги. Их отогревали, обсушивали и возвращали встревоженным важенкам. В работу были включены все: зоотехники, ветеринары, пастухи. Обошлось без потерь, если не считать рыжего.

Куропатка

Погода выправилась. Стоял солнечный, настоящий весенний день. Когда все собрались на обед, кто-то посочувствовал пастуху, что он целый день с оленями, хоть бы оставил стадо и сгонял к нам, попил чаю. На оленьей упряжке это минут двадцать, ничего со стадом не случится.

Мне стало жаль пастуха. Его звали Иваном. Он был глухонемой, и у него погибла недавно собака, очень хорошая оленегонная лайка. Приняв во внимание все обстоятельства, я отправился, никому не сказав ни слова, к стаду, чтобы позвать Ивана выпить чаю и как-нибудь объяснить ему, что я отдам ему своего щенка, которого подарил мне отец.

Щенок был от очень хорошей лайки, красивый и понятливый.

Солнце сияло, снег слепил глаза. Я был совершенно один в этой снежной пустыне: два чума и палатка уже не были видны, а стадо скрывалось за пологим холмом. Вдруг я увидел, как птица — не знаю, кто это был, сокол или ястреб — ударила куропатку, та упала, бездыханная, на снег. Я знал, что не надо ее трогать, но уж очень хотелось похвастаться добычей, и я взял куропатку. Ястреб (или сокол) сделал надо мной пару кругов и улетел. Так я и пришел к Ивану с жирной крупной куропаткой в руках. Он ничего не понял из моих жестов, посадил меня на нарты и привез к стойбищу. Снял меня с нарт и тут же уехал к оленям.

Я рассказал о ястребе-соколе.

— Это большая редкость, — сказал отец. — Им редко удается добыть куропатку.

Никто моей куропатке не обрадовался. Я думаю, все были на стороне хищника. Мне до сих пор стыдно перед ним. И перед Иваном, которого я напрасно оторвал от его работы. Свою Галку я ему не подарил: отец сказал, что уже поздно, она избалована мной и не годится в работу.

Подарок отца

Настало лето. Мы собирали грибы и ягоды. Мама готовила на железной печке. Печку вынесли на улицу — в палатке она была уже не нужна. А однажды закололи молодого оленя, почти олененка, и зажарили его прямо на печке. Никогда ничего не ел вкуснее!

— Тебе жаль олененка? — спросил отец.

— Да. Жалко. И не жалко. Потому что было очень вкусно.

Отец рассмеялся, а потом сказал:

— Я подарю тебе живого олененка. Он поживет с нами. Ты будешь его пасти, пока он к тебе не привыкнет. А когда привыкнет, отпустим его в стадо. Но он всегда будет прибегать к тебе. На твой зов. Хоть через год, хоть через два.

Он и правда подарил мне олененка. Олененок был коричневый, с прекрасными глазами. Я угощал его хлебом и водил его на веревке туда, где был ягель, а на ночь привязывал к нартам.

Я был совершенно счастлив. Мама не вмешивалась в наши с отцом отношения. Может, стеснялась делать это прилюдно, может, ей было не до нас — очень много приходилось работать. Отец читал мне свои рассказы, знакомил меня с ненецкими сказками. Сейчас я ничего не помню, кроме поразивших меня железных птиц: сказки были древние, странные, откуда в них залетели самолеты?

Маме все это не нравилось: отец должен был писать диссертацию, а не заниматься глупостями. Но, странное дело: в тундре отец ее не боялся. Его здесь любили все-все, и он расцветал от любви и был самим собой: смелым, талантливым, остроумным. В общем, самым лучшим. Лучше всех.

Но однажды ночью случилась беда: волки загрызли моего олененка, который уже привык ко мне и знал свою кличку. Я назвал его Нимтем — по совету отца. Нимтем на ненецком языке означает безымянный палец, или просто безымянный.

Съесть его они не успели — кто-то проснулся и выстрелил, спугнув их.

Я горько плакал, жалея, что не отпустил Нимтема в стадо чуть раньше, что спокойно спал в эту ночь, когда моего любимца убивали волки.

Несколько дней отец что-то писал и почти не обращал на меня внимания. Наконец, он закончил и сказал мне:

— Я написал повесть о твоем олененке. Повесть я назвал

«Нимтем». Хочешь послушать?

— Да, — сказал я.

Отец прочитал мне повесть. Я не помню подробностей. Вот все, что я смог вспомнить.

Нимтем

Он родился ранней весной. Поднялся на ноги. Ноги дрожали от напряжения. На него обрушилось море света, океан звуков. Тэкали байдуки — самцы куропаток. Хлопали крыльями и гоготали дикие гуси. Тявкали песцы. Все жило, двигалось, и он смотрел, потрясенный, растерянный, непонимающий. Только что он был внутри маленького темного теплого мира. И вдруг оказалось, что мир огромен, странен, пугающ. Но тут кто-то дотронулся до него, кто-то очень знакомый, понятный. Дотронулся и стал лизать его мордочку, шею, плечи, спинку, подлез чем-то шершавым и ласковым под живот. И он потянулся к этому чему-то или кому-то. А тот, кто лизал его, стал подталкивать, ласково, но настойчиво. И вдруг он ощутил запах и потянулся к этому запаху. Его мордочка ткнулась во что-то мягкое. Не понимая, что это, но уже зная, что нужно делать, он захватил губами сосок. В рот полилось что-то необыкновенно вкусное, несущее силу и радость, и он припал к вымени, счастливый и больше не одинокий. Он не знал, как называется тот, кто его облизывал, как обозначить то, что он пил. Главное — это была его защита. О нем заботились. Его любили.

Когда он насытился, силы наполнили его жилы и мышцы. Он сделал несколько шагов — ноги держали. Мир вокруг уже был привычным, и этот мир принял его. Он попробовал подпрыгнуть — получилось не совсем то, но он уже знал, что может прыгать. Попробовал побежать — и чуть не упал. Тот, кто облизывал его и поил, был все время рядом и смотрел на него прекрасными глазами, в которых была любовь. И он полюбил и того, кто берег его, и куропаток, и солнце, и весь огромный счастливый мир. Он расстилался перед ним, звал его, отвечал на его любовь еще большей любовью. И тогда он понял, что счастлив. Конечно, он не знал такого слова, но он понимал, что такое счастье, понимал через язык матери, через ее молоко, через солнечные лучи, через все, что сияло, звучало, двигалось вокруг него.

К нему подошли еще какие-то существа. Они были такие же, как его мать. Они смотрели на него. А рядом с ними были такие же, как он, малыши. От них пахло молоком и еще чем-то странным и приятным. На самом деле от них пахло детством и счастьем.

И еще какие-то существа подошли к ним. Они ходили на двух ногах и издавали какие-то звуки.

Один из них сказал:

— Вот этот будет твоим. Посмотри, как он хорош! Олененок не понял слов, но уловил, что его выделили, что он чем-то заслужил особое внимание. А потом к нему подошел такой же, но меньше, и он понял, что этот маленький — тоже детеныш, как и он.

— Я назову его Нимтем.

— Да, хорошее имя.

— Нимтем, — сказал детеныш ласково и погладил его по шее и по спине.

— Ты понял? Ты — Нимтем.

Он ничего не понял, кроме того, что это слово имеет к нему какое-то отношение.

— Пока не пускай его в стадо, к другим оленям. Пусть они с его мамой поживут возле чума. Приручи его, а потом отпустишь в стадо. Он будет тебя узнавать и приходить на твой зов.

— Да, я так и сделаю.

Для Нимтема потекли счастливые дни. Он и его мама были на особом положении. Мальчик, хозяин Нимтема, приносил им ягель, давал им хлеб, ласкал их. Когда Нимтем перестал сосать и перешел полностью на подножный корм, отец сказал мальчику:

— Все, пора отправлять его в стадо.

— Ну еще немножко! — попросил мальчик.

— Хорошо, еще чуть-чуть. Но ты слишком балуешь его.

Смотри, он толстеет и мало двигается.

— Я буду меньше давать ему хлеба.

Но меньше хлеба не получалось: Нимтем научился попрошайничать, и еду стали совать ему все подряд, уж очень мило он брал ее мягкими губами и при этом так благодарно смотрел в глаза!

Наконец, отец решительно потребовал, чтобы Нимтема отправили в стадо, к другим оленям.

Мальчик понял, что спорить бесполезно, и сам отвел Нимтема в стадо. Но Нимтем вернулся в стойбище вместе с ним. Он шел за мальчиком как собачка. Его снова отправили в стадо, когда олени были уже далеко от стойбища. Нимтема связали, положили на нарты и отвезли. И снова он вернулся. Тогда его стали прогонять.

— Вот что, — сказал отец. — Или ты отвадишь его от чума, или придется его зарезать. Попрошайки нам не нужны. Сжав зубы и стараясь не плакать, мальчик отстегал своего любимца веткой ивы и гнал так до самого стада. После этого Нимтем обиделся и перестал приходить к чуму.

— Что же теперь делать? Он больше не будет со мной дружить!

— Ничего, он забудет. И будет прибегать на твой зов.

А пока не трогай его. Пусть он привыкнет к стаду.

Но Нимтем не успел привыкнуть к стаду. Однажды на стадо напали волки. Собаки отогнали их, пастухи выстрелили несколько раз из ружей, и все успокоилось, но испуганные олени умчались. Пастухи кинулись на нарты и погнались за ними. Погнались за ними и волки.

Тундровые волки отличаются от волков средней полосы России. Они мельче, боятся человека и никогда его не трогают. Для оленей и других тундровых животных они — санитары, так как убивают лишь слабых. Нимтем, избалованный мальчиком, оказался именно таким слабым. Олени мчались, не уставая и не сбавляя скорость, и волки уже начали отставать, но тут они заметили, что один олененок стал замедлять бег. Это был Нимтем. Он изо всех сил старался уйти от погони, все больше сознавая, что проигрывает. Ноги наливались тяжестью, деревенели. Не хватало дыхания. Тогда он закричал. Олени кричат только в момент смертельной опасности. Но никто не пришел к нему на помощь. Сначала один волк схватил его за заднюю ногу и порвал сухожилия. Нимтем едва не упал, но продолжал бежать, теряя скорость, когда второй волк рванул его за бок. Боль пронзила его так, что он едва не потерял сознание. Дыхания не хватало — воздух выходил через ребра. Он пошел шагом, и тогда сразу два волка вцепились в горло олененка, и Нимтем упал. Он еще был жив, но сознание мутнело, по телу прошла дрожь агонии, и ничего не стало. Мир перестал для него существовать.

Что переживал мальчик, можно оставить за кадром. Чувство вины. Боль. Невозможность что-то исправить. Твое счастье, если тебе, читатель, это незнакомо.

Вот и все о короткой жизни Нимтема. Понял ли что-нибудь мальчик? А ты, мой юный читатель, понял ли, что я хотел тебе сказать? О чем я хочу тебя предупредить?

Да, то, что я написал — жестокая правда. Это правда жизни. И мне нелегко было именно так закончить рассказ. Наверно, я мог бы придумать другой конец. Например, что пастухи успели отогнать волков и спасли Нимтема, и он вырос в замечательного красивого оленя с ветвистыми рогами, вожака стада и гордость его хозяина. Но я люблю тебя, мой юный друг, и хочу, чтобы ты подумал о своем будущем.

ГЛАВА 6

ОТЕЦ

Мой отец Нестеров Василий Петрович родился 19 января 1899 года в хуторе Дарганов Котельниковского района Сталинградской области. Хутор широко раскинулся по берегам Аксая. Не знаю, как выглядит Аксай на всем своем протяжении, но мимо хутора протекает не то речка, не то ручей c глинистыми обрывистыми берегами. Я был там всего однажды, пытаясь как можно больше узнать об отце и увидеть места, где он родился и вырос.

Я застал в живых двух своих теток, тетю Марию и тетю Анну. Они были старше отца и очень жалели, что не простились с ним. Он был любимец семьи, и любовь к нему его сестры перенесли на меня. Выражалось это в подарках — шарфе, носках, перчатках, варежках, свитере для меня и платке для мамы, все из козьего пуха, а также в закармливании очень вкусными блюдами.

Например, всей семьей садились во дворе вокруг эмалированного таза, в который крошили помидоры, сорванные с грядки, мелкие, сладковатые, их присаливали слегка, туда же кидали кружочки репчатого лука, тоже с грядки и тоже сладковатого, еще не совсем спелого. Все это, залитое сливками из сепаратора, ели ложками с хлебом домашней выпечки из муки собственного крупного помола.

Очень вкусен был каймак. Его делали из пенок с топленого молока, заквашенных сметаной. Сметана тоже была очень хороша. Я после этой поездки год не мог есть магазинную сметану, даже любительскую, упакованную по сто граммов в фольге.

Арбузы с собственной бахчи съедались торжественно, в кухне с задраенными ставнями и плотно закрытой дверью, чтобы мухи не досаждали. Кухня — отдельный летний домик. Арбуз резался вдоль, по меридианам — не так, как в Москве, по широтам. Ели его все с тем же хлебом.

Ну, еще заливное из карасиков, выловленных в Аксае, кисель из терна. Да и просто молоко было бесподобно. Местные коровы красной степной породы были мелки, молока давали мало, но зато что за молоко! Густое, жирное, нагулянное на разнотравье.

Чуть не забыл о чуреках — кусочках пресного теста, сваренных в сливочном масле.

Я почему так подробно о еде — так питался отец, с такой энергией он вышел из хутора в жизнь.

Я собрал все фото, какие только мог найти, выпрашивая их у бесчисленных родичей. Иногда зажимались, но чаще отдавали. Фото были качественные, коричневатые, на плотной бумаге, правда, с примитивной ретушью. Отец в красноармейской форме. Шинель нараспашку. Крутой чуб падает на левую бровь. Правая рука лежит на ремне, рядом с пряжкой. Лицо серьезное — изо всех сил старается выглядеть взрослым, но свои восемнадцать лет не может скрыть, как не морщит лоб и не хмурит брови.

Несколько фотографий, где они вдвоем с моей мамой. Оба очень красивы и очень разные. У него прямой взгляд, волнистые волосы зачесаны наверх. Напряжен — хочет хорошо выйти на фото. Мама смотрит на меня просто и грустно. Большие карие глаза, поза немного неуверенная, мама прижимается к плечу мужа, как бы ища у него поддержку.

Как давно все это было!

Мои родители познакомились в Тамбове, на рабфаке. Он был старше мамы на восемь лет. За плечами у него были два класса церковноприходской школы, гражданская война и пять лет вольной жизни.

Но, пожалуй, не стоит рассказывать обо всем, что произошло дальше, в форме повествования. Я попробую рассказать об отце иначе, через эпизоды. Разве что задержу ваше внимание вот на чем: как они, мой отец и мама, оказались на Крайнем севере. Это просто. Поскольку отец был болен туберкулезом, они выбрали мясомолочный институт имени Молотова — так в те годы называлась Тимирязевская сельскохозяйственная академия. Специализировались по животноводству. Тогда действовало правило: где проходишь преддипломную и дипломную практику, туда и едешь работать. Практику мои родители проходили в Казахстане. У них тогда уже был ребенок. Алеше еще не было года. В Казахстане им пришлось не сладко — они голодали. Когда у мамы пропало молоко, отец пошел к директору совхоза и попросил, чтобы им отпускали хотя бы литр молока. Тот распорядился выдавать литр сыворотки в день. Алеша умер уже в Москве, и отец наотрез отказался ехать в Казахстан. «Или партбилет на стол, или поезжай по призыву ЦК к специалистам сельского хозяйства осваивать Крайний север!»

Что в те годы значило «положить на стол партбилет», понятно без комментариев. Так они оказались в Нумгах.

Ну, а теперь — эпизоды. Вразброс, как вспомнится.

Тренировка

Отец учит меня падать. Конец зимы. Он завтра уезжает в стадо, а сегодня сажает меня на нарты и гонит оленей по сугробам. Кричит:

— Прыгай!

Я прыгаю в сугроб.

— Еще раз. Соберись. Смотри!

Он прыгает с неподвижных нарт в сугроб, подогнув колени и пригнув к ним голову. Руки вытянуты вперед под небольшим углом к насту. Я повторяю этот трюк, выпрыгивая с летящих вперед нарт. Руки скользят по насту — так они не сломаются, если упаду на твердое. Хорошо, что нас не видит мама!

Ножницы

Отец собирается ехать в стадо, укладывает вещи.

— Вася, зачем ты берешь ножницы?

— Ну как же без них!

— А мы как? Ведь других у нас нет!

— А это мои ножницы! Я их покупал!

Рубашка

В другой раз, собираясь в тундру, отец кладет в вещмешок, уцелевший после гражданской войны, рубашку, которую мама купила по лендлизу. Американская рубашка из тонкой шерсти, с откладным воротом, на короткой желтой молнии, в черно-синюю клетку. У отца черные как смоль волосы и синие глаза.

Ему очень идет эта рубашка. Он в ней моложе и еще красивее.

— Вася, зачем ты берешь эту рубашку в тундру? Где ты ее собираешься носить?

— Понимаешь, Соня, я не буду ее надевать, я только буду на нее смотреть и вспоминать тебя, что это ты подарила мне ее.

Возвращается без рубашки.

— Вася, где синяя рубашка?

— А я подарил ее Янгасу! — беспечно отвечает отец.

Янгас — это старый-престарый ненец с моржовыми усами и задубелым от мороза лицом.

— Вася, зачем?

— Понимаешь, я давно его уговаривал надеть рубашку, почувствовать, насколько это лучше, чем оленьи шкуры! Он не соглашался, но когда увидел эту рубашку — согласился!

— Ну неужели нельзя было отдать ему другую рубашку?

— Как ты не понимаешь, ведь это первая в его жизни рубашка! Она должна быть самой лучшей!

Для отца не существовало ни национальных, ни возрастных, ни социальных различий между людьми. Он каким-то непостижимым образом знал языки всех, с кем сталкивала его жизнь: украинский, калмыцкий, ненецкий, зырянский. Пытался и меня учить ненецкому и зырянскому языкам. Я до сих пор помню несколько слов: «нянь» — хлеб, «мазь» — хватит, «нимтем» — безымянный, вот только не знаю, из какого они языка, Нимтем — вроде бы из ненецкого.

Он записывал ненецкие легенды и сказки, принимал участие в их праздниках. Он был для них свой.

Приятель из Москвы

С инспекцией приехал в Ныду представитель министерства. Отец подружился с ним. Вместе выпивали, травили анекдоты. Через какое-то время после его отъезда до нашего поселка дошли слухи, что представитель арестован. Отца отстранили от работы, на всякий случай исключили из партии — он был членом ВКП (б) с 1922 года. Маму тоже исключили из партии с формулировкой «за связь с мужем», но на работе оставили — не помирать же нам всем с голоду! Вскоре кто-то рассказал после поездки в Москву, что ви- дел этого товарища живым и невредимым. Отец написал ему письмо, тот быстро отреагировал ответным письмом на имя первого секретаря райкома: «Вы что там, все с ума посходили? Меня в Москве сняли с поезда вдрибадан пьяного и тут же отпустили, посмотрев мои документы. И не просто отпусти- ли, а заботливо довезли до дома в милицейской машине. Так что не валяйте дурака и быстро исправляйте свои глупости!» Дурака валять перестали, глупости исправили, но Борю, которым мама как раз была беременна, уже не вернуть. Возможно, стресс, пережитый ею, стал спусковым крючком для запуска его болезни. А может, и нет, кто знает! Может, так было суждено, и с генами не поспоришь: наклонность к гемофилии была у моего отца и отца моей мамы. У меня гемофилии нет, но кровь плохо свертывается. Впрочем, это не важно: я никому эту предрасположенность не передам. Мама потом говорила отцу, что нельзя жить нараспашку, что надо думать, с кем выпивать.

— Но я ведь не ошибся в нем!

— Тебе просто повезло.

Скелет в отцовском шкафу

«У каждого в шкафу спрятан свой скелет», — говорят англичане. Скелет в шкафу отца был тяжел.

Мама рассказала мне о нем, когда я был уже взрослым, а отца не было в живых.

Во время гражданской войны мой отец перешел на сторону красных. Ему было тогда восемнадцать, и он пас табун лошадей в белой армии. Однажды к нему привели пленного большевика, заперли его в сарае, где хранились седла и другая упряжь, и велели охранять. Общительный отец стал беседовать с пленником, увлекся идеей всеобщего равенства и братства, открыл сарай, и они вдвоем перешли к красным, пригнав к ним табун.

Он стал красноармейцем, вступил в партию, а вскоре получил ответственную должность: комиссар продотряда.

Он искренне считал, что прятать хлеб, когда в городах голодают — преступление. Тех, кто упрямился и прятал зерно от продотрядовцев, мог и припугнуть. Так, в морозный осенний день он запер в амбаре особо упрямого мужика, решив, что через полчаса тот одумается. Но через десять минут налетели белые, от них отбились, причем без потерь, отпраздновали победу и завалились спать. О мужике в амбаре отец забыл. Проснулся на рассвете с чувством сильной тревоги. Вспомнил. Бросился к амбару. Когда открыл замок и распахнул дверь, увидел на полу скорченный труп.

В тот же день доложил о случившемся своему начальнику. Его пропесочили на партячейке, разжаловали и отправили на самый трудный участок фронта. Там, в Пинских болотах, прижатые шквальным огнем, они пролежали в ледяной воде трое суток. После этого отца демобилизовали по состоянию здоровья — туберкулез в тяжелой форме. Но организм у отца был крепкий, и он выжил и даже почти выздоровел.

Как он оказался в Тамбове, я не знаю, но именно там они пересеклись с моей мамой на рабфаке и решили вместе поступать в Мясомолочный институт.

Только после этого рассказа мамы я понял, о чем хотел предупредить меня отец в своей повести «Нимтем». Но было уже поздно: я обзавелся к тому времени собственным скелетом в шкафу.

ГЛАВА 7

МАМА

Её корни

Отец моей мамы Василий Вяч был из черемисов. Мальчиком он ходил вместе со своим отцом в извоз,

от Вассисурска до Казани. Его отец умер в пути, мальчик дошел с обозом до Казани, там его друзья отца устроили в лавку мальчиком на побегушках. Он был послушен, сметлив и безгранично честен, так что продвинулся, когда повзрослел, в продавцы. Как он попал в Тамбов, я не знаю. В Тамбове за честность и усердие дослужился до должности приказчика, а затем надумал жениться.

За безродного парня, плохо говорящего по-русски, могла пойти только сирота, поэтому он отправился в работный дом (так называлось учреждение для сирот) и выбрал там себе невесту, красавицу Веру. Вера не хо- тела за него выходить до такой степени, что наглоталась каких-то таблеток. Ее откачали и выдали за Василия Вяча.

Отказываться в работном доме, если кто-то посватается, не полагалось. Если же никто не сватался, девушка оставалась там до конца своих дней.

Фотографий моей бабушки, Веры Васильевны Вяч, не со- хранилось. По рассказам мамы, она была очень красива. Мама говорила о точеном носике, густых черных длинных волосах и очень красивых карих глазах. Она родила троих детей. Старшему не повезло: его уронила, когда он был совсем маленький, девочка-нянька и никому об этом факте не сообщила. Вскоре у него стал расти горб, и только тогда нянька созналась в своем грехе. Горб причинял ему и нравственные, и физические страдания. Он умер, когда ему исполнилось восемнадцать. По словам мамы, он был невероятно талантлив. Это было время митингов, революций, войн, первой мировой и гражданской. Шура ходил на эти митинги и таскал с собой Соню. Выслушав какого-нибудь глупого и напыщенного оратора, он выходил на трибуну и произно- сил речь, повторяя сказанное оратором, но превращая это в фарс и карикатуру. Он копировал мимику и жесты оратора, утрируя их, изменял текст его выступления, вызывая хохот толпы. Своими пародиями он убивал наповал незадачливых политиков. Кроме того, он писал стихи, насыщенные злым юмором, прекрасно рисовал.

Бабушка Вера, мама моей мамы, умерла в тридцать пять лет от водянки — видимо, последствие отравления. Василий женился на девушке, бывшей у них прислугой. Той некуда было податься: она, влюбившись в какого-то красавца, была на пятом месяце. Василию было тогда сорок, ей — двадцать.

За эти годы он не стал красивее и по-прежнему говорил «она пошел», «он пошла». А за честный и добросовестный труд мало кого любят женщины. Короче, мачеха его не любила. Внешне она была настоящей ведьмой, рыжая, конопатая,

с зелеными глазами и тонким носом, загибавшимся в конце крючком. Это бы все ничего, но она была еще и злая как ведьма из сказок. Мою маму она заставляла стирать с пяти лет ее одежду — платьица, белье. С семи лет Соня обстирывала всю семью. Если мачехе не нравилось, как она постирала, она хлестала Соню мокрым бельем по щекам. Отец молчал, не заступался.

Из дому Соня ушла, когда ей исполнилось четырнадцать. Она родилась в 1907 году, так что на дворе был 1921 год. Безработица, голод. Ей удалось устроиться подбивать шпалы на железной дороге. Первые дни не могла есть, так уставала. Приходила в барак, валилась на постель и засыпала мертвым сном. Потом втянулась, а через год повезло — устроилась на ликёроводочный завод мыть бутылки. Там поступила на рабфак. В работный дом Веру принесла прачка-поденщица, которая забирала у хозяев грязное белье, стирала, гладила и приносила обратно. Она была русская, звали ее Любовь, и это все, что о ней известно. Об ее отце неизвестно ничего. Василий Вяч снимал квартиру на бедняцкой окраине Тамбова, заселенной преимущественно еврейской голытьбой, так что ни о богаче, ни об аристократе речь идти не может. Так, по крайней мере, считала мама. Но я думаю иначе. По-моему, наши способности — результат генетических свойств, вырабатывавшихся веками. Если это не так, то откуда же у Шуры блеск талантливости? Откуда у моей мамы столько внутреннего достоинства, такая тяга к знаниям, к книгам? Да, прорывались иногда грубые словечки, пословицы и по- говорки на грани приличия. Например, она могла сказать Эле: «Ты, когда в бане моешься, ж… моешь? А почему тарелки моешь только с одной стороны?» Или, если я упрямо пытался сделать то, что мне не под силу, она говорила: «До усраной смерти» или «Усраться, но не поддаться». Это было наносное, влияние среды, в которой она росла и формировалась. Но никогда она не была пошлой. В ней не было ни на грош мещанства. И в ней была гордость. Не гордыня, не тщеславие, не желание порисоваться, а именно гордость. Может быть, точнее было бы назвать это свойство чувством собственного достоинства. Она никогда ни ради чего не уни- жалась. Если я дерзил ей, когда был подростком, она смотрела на меня молча, без укора, с тихим удивлением, и я терялся, мне становилось стыдно под ее взглядом.

Ее аристократизм проявлялся внешне в линиях рук и ног, в жестах, в повороте головы. Она не была красавицей, но в ней было что-то большее, чем красота. Можно назвать это духовностью или породой.

Ее отношение к моему отцу я понимал — и не понимал. И отношение отца к ней. Изменяет? Не можешь это перенести? Очень просто — уйди, оставь его! Унижает? Не прощает? Уйди! Брось ее!

Но не так все просто. Он не нашел бы ей замену. Нет больше таких на Земле. И ей никто другой не был нужен. Они, действительно, любили друг друга.

Если бы судьями назначали подростков, они судили бы всех по самым суровым законам.

Я готов был судить. Но как же мало я тогда понимал!

Ее идеал

Идеалом мамы был Володя, рожденный мачехой от ее отца. Он родился в 1918 году. Когда ему выдавали паспорт, фамилия Вяч не понравилась паспортистке, и он стал Владимиром Васильевичем Вечишевым.

Мачеха любила его так же мало, как и его отца. Ее любимчик был Слава, зачатый ею в грехе и усыновленный Василием. Плохо, даже скверно относилась к нему и бабушка, мать мачехи. Но когда она заболела, Володя постелил возле ее кровати коврик и спал на нем, не раздеваясь. При каждом ее оханье или стоне он вскакивал:

— Бабушка, что тебе? Воды? Я подам! Ему было тогда семь лет.

Я спрашивал маму, как он выглядел. Ответ был: лицо удлиненное, нос похож на утиный, глаза зеленые и очень легкие движения. На лыжах бегал очень быстро. Только встал на лыжню — и уже скрылся из виду.

Это все, что я смог выжать.

Когда Володе исполнилось пятнадцать, до мамы дошли слухи, что он связался со шпаной и того гляди попадет за решётку. Она съездила в Тамбов и привезла пятнадцатилетнего подростка в общежитие.

Общежитие занимало многоэтажное добротное здание, с дорогой обстановкой и с коврами в комнатах и коридорах. Среди студентов были бывшие председатели колхозов, директора совхозов, специалисты сельского хозяйства — агрономы, ветеринары, зоотехники. Не то чтобы они были очень богаты, но у многих водились часы и фотоаппараты — ценность в те годы, деньги, неплохая одежда. Мама предупредила их:

— Еду за братом-беспризорником, поэтому запирайте свои комнаты.

— Если захочет украсть — украдет из-под любых замков, так что ничего мы запирать не будем.

Володю приняли как своего. Все двери были настежь, в любой комнате он был желанным гостем. Через пару недель он сказал маме:

— Соня, я ведь не просто так ходил по комнатам: меня ребята попросили узнать, что у кого есть. Ну, там, деньги, часы. Я все посмотрел, запомнил. Еще ведь ковры у всех, и в коридорах тоже ковры.

— И что? Рассказал ребятам?

— Нет, Соня, я не смог. Они мне верят, ничего не запирают. Они со мной как будто я как они. Я так не могу. Соня, я решил завязать.

Отца не было в тот день, не помню, почему. Они проговорили всю ночь. Володя рассказывал о ребятах — своих новых друзьях. Жалел их. Плакал. Пел блатные песни. Мама плакала вместе с ним.

Он, действительно, «завязал». Только однажды, когда совсем уж было голодно, принес несколько банок мясных консервов.

— Володя, откуда?

— Понимаешь, машину тряхнуло, банки рассыпались, мы с ребятами помогли их собрать, и шофер дал нам по несколько банок.

— Пойдем!

Они поднялись на самый последний этаж, не помню, не то одиннадцатый, не то четырнадцатый.

— Смотри!

Мама бросила банки в мусоропровод, они гулко прогрохотали до подвала.

— Еще раз принесешь — полетишь туда же вместе с ними!

Когда мама рассказывала мне об этом, глаза ее стали мрачными, с почти фанатичным огоньком, губы сжались, и мне стало не по себе.

— И что, больше не приносил?

— Нет, больше никогда.

Было еще два эпизода, которые мне запомнились.

Эпизод первый. Алеша был тогда еще жив. Маме нужно было выйти в магазин, и она сказала Володе:

— Присмотри за Алешкой, только не вынимай его из кроватки!

Возвращаясь, она еще в коридоре услышала плач. Плакали в два голоса. Она вбежала в комнату и увидела такую картину: в кроватке плакал Алеша, возле него стоял Володя и плакал так же горько, громко и безнадежно. Оказалось, Алеша описался и требовал, чтобы его перепеленали, а Володя не мог это сделать — он обещал не вынимать Алешу из кроватки. Но и смотреть равнодушно на него, плачущего, не мог.

Эпизод второй. Все трое — отец, мама и Володя — сидят за столом, ужинают. На столе — сковорода с жареной картошкой. Мама съела немного и положила вилку. Володя посмотрел на нее и тоже положил вилку. Отец, ничего не замечая, продолжал есть. Тогда Володя взял сковородку, подвинул ее к маме и сказал, враждебно гляди на отца:

— Ей надо больше есть, она Алешку кормит!

Таким был идеал моей мамы. Он и для меня идеал, я полюбил дядю Володю всем сердцем. Но ни я, ни мой отец на него не похож, и ничего с этим не поделать.

Дядя Володя пропал без вести в августе 1941 года. В 1939 году он окончил военное училище. В том же году он приезжал к моим родителям в форме лейтенанта. Они больше не враждовали с отцом и проговорили с ним часа два-три. Расстались друзьями. Алеши тогда уже не было в живых. Я мог его видеть — я тогда был. Но не запомнил. Почему-то на запрос мамы о нем в ответе из военкомата вместо Вечишев было напечатано Вегишев. Может, его фамилию списали из свидетельства о рождении, когда выдавали военный билет или когда зачислили в училище? В свидетельстве о рождении она была написана от руки, а письменные буквы ч и г очень похожи. А может, и в паспорте тогда писали от руки. Все остальное — дата, место рождения и отчество — совпало.

Ее беда

Мама была несчастна внутри себя. Я думаю, что-то в ней было сломано злой и глупой мачехой и молчаливым предательством ее отца. Мне кажется, если бы ей достался муж, похожий на ее идеал — на дядю Володю или летчика Николая — она постаралась бы это разрушить. Потому что ей надо было оправдать свое внутреннее несчастье чем-то внешним.

Эта моя догадка подтверждается тем, что мама совершенно не могла отдыхать. Отец пытался уезжать с нею к морю, к своим родичам, но ей на отдыхе становилось плохо. На нее наваливалась тоска, начинались головные боли. Почему? Отдыхать — значит не заниматься ничем. Значит — думать. Заглядывать в себя. А этого она не могла сделать. Заглянуть в себя, познать себя значило бы для нее что-то страшное. Она не в состоянии была увидеть глубоко спрятанную энергию разрушения.

Мама хорошо выполняла любую работу. Ответственно. Доводя все до совершенства. Но никакая работа ее не радовала. Мы с отцом находили удовольствие во всем, что бы мы не делали. А мама — нет. Я не мог ничего делать вместе с нею, потому что терял радость от процесса работы. С отцом любое занятие было счастьем, правда, очень редким. С мамой любой труд гасил во мне радость бытия.

Папины сестры сказали, когда он привез ее показать им, что она — порченая. Мне они этого не говорили — не помнили. Простые люди понимают и подмечают все очень точно, но они незлобивы и незлопамятны.

Единственные моменты счастья в ее жизни — это когда мама растапливала печку. Она смотрела на огонь, завороженная, оттаявшая, помолодевшая.

Если бы я понял это раньше! Она потеряла всех, кого любила: мать, отца, от которого ушла подростком и никогда больше с ним не встречалась, брата, троих детей, мужа — отец умер, когда мне было тринадцать. Теперь ей предстоит потерять меня. Я — последнее, что у нее осталось в жизни. Она еще не знает о моей болезни.

Иногда я думаю: а если бы кто-то ее понял, если бы к кому-то она могла прислониться, что было бы? У меня нет ответа. Я не знаю.

Ее разрушения

К нам приблудилась немецкая овчарка. Отец колол дрова, мы с мамой таскали их к сараю и складывали там. Прибежала откуда-то немецкая овчарка и стала нам помогать. Она брала в зубы полено, бежала в сарай, клала его на пол и возвращалась к отцу за следующим. Ее накормили и оставили у себя. Назвали Альмой. Альма была крупная, с густой шерстью. Она поселилась под крыльцом и спала там и летом и зимой. Когда она ощенилась, щенков перетаскала за шиворот в дом. Отец их убил — куда бы мы их дели, двенадцать штук! Я, конечно, плакал, просил оставить мне хотя бы одного, но отец сказал жестко:

— Хватит с тебя Галки! Можешь и Альму считать своей.

Отец был в тундре, когда загорелись торфяники. Все взрослые жители обоих поселков были мобилизованы на работы, в том числе моя мама. Они копали канавы, оттаскивая торф, чтобы преградить путь огню. Спали в палатках. Альма увязалась за мамой. Мама делила с нею еду, Альма залезала ночью в мамин спальный мешок, ухитрялась перевернуться там и согревала маму своим теплом.

— Псиной от нее несло невыносимо, но я терпела — не знаю, как бы я выжила без нее! — рассказывала мама после. От нее самой пахло черт-те чем — псиной, торфом, гарью. А потом Альму убили. По требованию мамы. Я сам слышал, как она говорила отцу:

— Вася, пойми — идет война, с едой плохо, а мы кормим такую здоровенную немецкую овчарку! Что о нас подумают?

Я не поверил, что это серьезно и что отец согласится с нею, и не вмешался. А может, знал, чувствовал — вмешательство бесполезно. Или даже, не сознавая, боялся собственной матери — после избиения ремнем. Видимо, память об этом вошла в мой костный мозг.

Когда туберкулез свалил отца, и он, страшно исхудав, умер в самом начале весны, мама сожгла все его рукописи. Все до одной. Рассказы. Повести. Записи ненецких и зырянских сказок, легенд, мифов. Словарики с толкованиями ненецких и зырянских слов и заметками об их взаимопроникновениях. Дневники наблюдений за прилетами и отлетами птиц, поведением тундровых волков и песцов. Описания растительного мира тундры. Байки охотников и рыбаков. Фотографии пастухов, работников станции, детей.

— Зачем ты это сделала? — спросил я.

— Он болел туберкулезом. Это все заразно.

После смерти отца мы уехали с Севера. В Москве мы жили какое-то время у знакомых, раньше нас оставивших Нумги. Потом мама устроилась районным зоотехником в Московской области. Жилось нам трудно, но я сейчас не об этом — речь идет о маминых разрушениях. Я сильно тосковал по отцу. Казалось, мир обрушился с его уходом. И тут мама начала разрушать его образ. Не сразу, а как бы вскользь, случайно, к слову.

Сначала она рассказала о том мужике, который замерз насмерть в сарае. Потом как-то сказала, что он был трус.

— Это неправда!

— Это правда, Саша. Когда родился Боря, отец был исключен из партии и не работал. Я отправляла его гулять с ребенком — и узнала, что он с коляской заходил к одной женщине и проводил время с нею. Он пришел с «прогул- ки», не подозревая, что я все знаю. Я налила ему суп, он начал есть. Я говорю: «Где ты был?» «А что?» — спросил он, продолжая есть. «Ты был у Тамары!» «Ну и что!» Тут я потеряла голову от его наглости, схватила с плиты сковородку с мясом и запустила в него. Ты бы видел его лицо! Он побелел, в глазах ужас. Съежился. Сковородка пролетела над его головой и стукнулась в стену.

Однажды я сказал ей, что не стоило все-таки уничтожать его записи. Ответ был:

— Зачем? У него не было таланта. Все, что он писал — бездарно.

Отец снился мне в повторяющемся сне. Я прихожу домой, отец лежит на кровати. Я бросаюсь к нему, радуясь, что он жив. Но мне нужно куда-то идти. Я ухожу, но меня все время мучает мысль: «Как он там? Надо скорее к нему». Возвращаюсь, а его нет. Он ушел или уехал. В одном сне я бегу к железной дороге и вижу отца. Он сидит на задней площадке последнего вагона и смотрит на меня. Поезд увозит его, исчезая вдали.

Но потом сны стали меняться. Однажды мне приснился отец в дорогом костюме, коричневом в полоску, с бежевым галстуком, но костюм этот был надет на какой-то картонный макет, пустой внутри. Волосы на его голове были из синтетики — вроде парика, лицо искаженное, перекошенное, кукольное.

Тогда я сказал маме:

— Все, мама. Больше ни слова об отце. Никогда ни слова.

Её дневник

Мама не любила писать. Её переписку с подругами по институту вел отец. Когда Люся прислала мне письмо — ответ на мое — меня не было дома, я в это время был в пионерском лагере. Письмо было чудесное. Оно было написано большими округлыми буквами. Люся рассказывала мне обо всем, что происходило в поселке. Что умер Янгас. Что новый директор станции накричал на ее папу, Якова Степановича, но потом извинился. Что Галка ощенилась и ей оставили одного щенка. Его зовут Мишка, он очень похож на Галку, только Галка вся черная, а у Мишки белые лапки и большое белое пятно на груди. Глаза у него карие, «как у меня».

Я не простился с Люсей, когда мы уезжали. Она не пришла на берег. Тетя Вера сказала, что она в сарае, плачет. Я побежал в сарай. Люся сидела в углу сарая и уже не плакала, а только всхлипывала.

— Не смотри на меня. Я не хочу, чтобы ты меня запомнил такой. Уходи.

Лицо ее распухло от слез, губы тоже распухли, глаза были красные и казались маленькими — так распухли веки.

С берега меня звали, я повернулся, вышел из сарая, потом побежал, глотая слезы. И вот теперь это письмо. Я тут же написал ответ. Конвертов дома не было.

— Мама, вложишь в конверт, опустишь?

— Да, конечно.

Она забыла, а я не спросил, не проверил. Когда хватился, что долго нет ответа, мама сказала:

— Прости, я совсем замоталась! Вот твое письмо, оно так и лежало в моей сумке.

Посланное мною письмо вернулось с пометкой: «Адресат выбыл». Потом, через несколько лет, от кого-то, кто зашел к нам по пути на юг через Москву, я узнал, что Семеновы уехали с Севера, потому что там была только начальная школа, а Люсе надо было учиться. Куда они уехали, мне обещали узнать, но обещание не выполнили.

Так мы с Люсей потеряли друг друга. Она не послала мне второе письмо. Я думаю, что она обиделась. Помню, однажды она зашла за мной перед школой, а мы с Витькой играли в подкидного.

— Ты иди, — сказал я. — Мы с Витькой опоздаем.

В школе я что-то соврал, но тут встала Люся и сказала:

— Саша врет. Он играл с Витей в карты.

Мне не попало, учительница смутилась и сказала только:

— Садись, Люся. Спасибо, что сказала правду.

К чему я об этом? Просто однажды мне попала на глаза тетрадка. В линейку, ученическая, из двенадцати листов. На обложке было написано маминым почерком: «Мой дневник». Я так удивился: даже представить не мог маму за таким занятием. Машинально открыл первую страницу. Там стояла дата — помнится, месяц или чуть больше спустя после папиной смерти. И только одно предложение: «Тоска страшная». Дальше шли чистые листы.

ГЛАВА 8

СВОБОДА

Женя

Когда я поступил в МГУ, передо мной открылся огромный светлый мир. Я был начитан, языки мне давались легко, и я окунулся в океан древних миров, продвигаясь постепенно к настоящему. Нам преподавали изумительные люди.

Сергей Иванович Радциг читал лекции по древнегреческой и древнеримской литературе. Когда я сдавал ему экзамен, мне достался «Щит Ахиллеса» из Илиады. Я плохо помнил описание щита, и он прочитал мне этот текст наизусть. Я забыл, что сдаю экзамен, и слушал, совершенно завороженный его голосом, величием гомеровского текста и интерпретацией изображенного на щите. Дело в том, что специалисты по Древней Греции и Древнему Риму не редуцируют гласные, как делают это все носители русского языка, и от этого их речь — особенно ясная и звучная, а голоса — более чистые, певучие.

Сергей Иванович поставил мне «отлично».

— За что, Сергей Иванович? Я же не ответил на второй вопрос! Я же не знал!

— А теперь знаете. Я ведь вам напомнил.

Семинары по латинскому языку вела Мария Георгиевна Лопатина. Я решил, что не буду учить латынь, перед экзаменом позанимаюсь и сдам как-нибудь, ну не было у меня времени на этот предмет. Не прошло. Каждый семинар начинался с моей фамилии:

— Нестеров, слова!

Никогда, ни в чьих устах моя фамилия не звучала так мелодично, так красиво.

— Я не учил.

— Садитесь, Нестеров. Климова, слова!

После третьего занятия я сдался и начал выполнять домашние задания, а потом стал первым на курсе по латыни. Латинский язык мне пригодился: я понимал, что говорили обо мне онкологи, когда они переходили на латынь.

Я слушал спецкурс текстолога Сергея Михайловича Бонди о Пушкине. Он приходил со стершимся, потерявшим форму портфелем, доставал из него нужный том с закладками, подтверждая каждый свой шаг цитатами. В большой аудитории-амфитеатре не хватало мест: на его лекции приезжали с Ленгор студенты мехмата, биофака и с еще каких-то факультетов. Они сидели на ступеньках, толпились в дверях. Казалось, аудитория была озарена солнцем XIX века, века Александра I и Пушкина.

Аудитория Владимира Николаевича Турбина была в холодных тонах. Его спецкурс был посвящен Лермонтову. Турбин возил своих студентов в каникулы по местам, связанным с Лермонтовым. Тех, у кого не было денег на поездку, возил за свой счет.

Еще скажу два слова о преподавателе немецкого языка Исаевой Майе Константиновне. Учиться у нее — это радость. Задреливание сочеталось с игрой. Мы готовили экскурсии по германским городам, рассказывали о своих поездках в Лейпциг, Дрезден, Берлин, Бонн, разумеется, придуманных.

Сочиняли смешные истории, якобы случавшиеся с нами в Москве, на Урале, в Сочи. И хотя мы были студентами русского отделения, по окончании МГУ нам выдали в дополнение к дипломам удостоверения с правом преподавания немецкого языка в школе: мы все свободно говорили по-немецки.

И о Посвянской Адели Соломоновне, преподавателе польского языка. Разумеется, это был факультатив. Уже пожилая, располневшая, плохо двигавшаяся, она все еще была красива. Польский из ее уст сам ложился на язык и проникал в сердце.

Но обо всех не расскажешь, о профессорах, доцентах и преподавателях филологического факультета МГУ. Я помню потрясшую меня лекцию Петра Саввича Кузнецова. Он говорил о категории времени в русском языке и увел нас в философию, в древние религии, в отношения времени и пространства, в сравнительное языкознание. Мальчик из крестьянской семьи, способности которого высоко оценила учительница. Она усыновила его — он был восемнадцатым ребенком в своей семье, а потом подала прошение на имя губернатора, чтобы Петю Кузнецова обучали на казенный кошт в гимназии. Директор гимназии ходатайствовал за него, и юношу приняли в Московский университет, опять же на казенный кошт.

Он не стремился казаться кем-то другим: ходил в рубахе, подпоясанной ремнем, в простеньких брюках. При этом был потрясающе эрудирован, лингвист с умом мыслителя и человек необычайной доброты. Он заботился о студентах своего спецкурса и спецсеминара как о собственных детях. Но я увлекся фольклором. Зачитывался книгами братьев Соколовых, Веселова, записями былин, сказок, пословиц и поговорок. Слушал магнитофонные записи былин. К нам, фольклористам, приезжал Сергей Шергин, худощавый красивый старик с синими как море глазами. Беседовал с нами, отвечал на наши вопросы, рассказывал о Севере, о героях своих книг. Встречались мы с женщинами из русского народного хора. Ездили в экспедиции.

В одной из экспедиций я работал в паре с Женей Смирновой. Точнее, в тройке. Запись обычно ведут двое, через строчку — один пишет нечетные строки, второй четные. Иначе не успеть, а магнитофон был один на всю группу. Третий назывался болванчиком: его задача была смотреть в глаза рассказчика или певца, кивать, удивляться. Без болванчика не получалось: если не было контакта глазами и мимикой, рассказчик скучнел и умолкал.

Женя понравилась мне с первого взгляда. Она была очень женственная, нежная. Мне нравился ее голос, глуховатый, неяркий. Нравилась фигура, не модная, более широкая в бедрах, чем в плечах. Но особенно привлекательны были глаза. Они были фиалкового цвета, большие, спокойные и нежные. В них была странность, которая сводила меня с ума: они как будто заваливались по краям, у висков, вниз. Такая раскосость наоборот. И еще, наверно, ее глаза были похожи на глаза героинь Гомера, волоокой богини Геры и других волооких красавиц Илиады. Большие, овальные, медленные.

Черты были не очень правильны, но нежны и гармоничны.

И еще была в ней детская чистота и доверчивость.

Я заметил, что нравлюсь ей, и мы потянулись друг к другу. Возможно, она искала во мне опору. Женя, как и я, была из провинции, и ей было не по себе в столице.

Ко всему этому добавлялась ее музыкальность. Я был профан в музыке, у меня или не было слуха от природы, или он не был развит.

Странно, но лингвистический слух у меня был отменный.

Я не знаю, как это связано между собой.

Между тем, фольклорист без музыкального слуха — нонсенс. Так что увлеченность Жени фольклористикой давала мне шанс занять в выбранном направлении одно из первых мест. Не то чтобы я был очень честолюбив — да, честолюбив, но в меру. Просто не стоит соваться туда, где ты будешь плестись в хвосте.

Фольклористы Московского университета «застолбили» для своих экспедиций Архангельскую область. В то лето наша группа состояла из шести человека: Женя, я, Галя, Тамара, Витя и еще один Саша.

Саша однажды не вернулся вечером. Он должен был идти с Виктором, но тот натер ногу и отсиживался в интернате. Мы квартировали в помещении школы-интерната, пустовавшем в каникулы. Вместо ужина я отправился по его маршруту. За мной увязалась Женя. Сашу мы нашли в сарае, куда его заперли колхозники: они собирались завтра утром конвоировать его в райцентр как шпиона. Оказалось, его шепелявость — вместо «с» он говорил «ш», и мы звали его Шаша, чтобы не путать со мной — приняли за акцент. Сашины вопросы о колхозе, количестве жителей и тому подобном усилили подозрения. Я объяснил бдительным колхозникам, что мы записываем сказки, песни, былины и что все это не должно зависать в воздухе — обязательно надо указать, где, в каком месте сделана запись, кто здесь живет, чем занимаются. А у Саши не иностранный акцент, а дефект произношения.

Нам не сразу поверили, но, к счастью, у меня в кармане куртки оказался студенческий билет, и все обошлось. Нас не сразу отпустили — накормили ужином. На обратном пути Женя споткнулась, упала коленями на камни.

— Иди один, — сказал я Саше, — а то ребята волнуются.

Мы с Женей доковыляем вдвоем.

Мы шли долго. Хорошо, на севере летние дни длинные. Женя висела на мне, я обнимал ее за талию. Мы почти не говорили. Видимо, Жене было очень больно, но она не жаловалась. Когда добрели до деревни, я уже не понимал, как я мог жить без Жени, без доверчивой нежной тяжести ее тела, без ее милого, бледного от боли лица. Тем же вечером я сказал ей, что люблю ее, а осенью мы уже были мужем и же- ной, правда, пока еще не зарегистрированными в ЗАГСЕ. Но разве это было важно? Успеется!

Жанна

Жанна оказалась в нашей группе из-за болезни — она шла на курс старше. В сентябре мы были на картошке. Жанна появилась где-то в конце октября. Она вошла в аудиторию, посмотрела на всех спокойными карими глазами, и я обмер — так она была похожа на Люсю. Даже прическа была та же — ровная челка на лбу.

— Меня зачислили в вашу группу, — сказала она негромко, не напрягая голоса. — Меня зовут Жанна. Я брала академический.

Еще раз осмотрела аудиторию, что-то решила и села рядом с Таней, девочкой из профессорской семьи.

Я не сводил с нее глаз. После семинара она подошла ко мне. Спросила, прямо глядя в глаза:

— Ты так смотришь, как будто мы встречались.

Но я не помню, чтобы мы встречались.

— Нет, не встречались. Просто ты похожа на мою подругу. Там, за полярным кругом. Сто лет назад.

Она не отвела взгляда. Смотрела серьезно, по-взрослому.

Потом сказала:

— Если хочешь, я буду твоей подругой.

— Хочу, — сказал я.

— Так я очередной раз нарушил собственное послание, а именно шестой пункт своей детской телеграммы, который гласил: «Я не буду бабником». До этого был нарушен седьмой ее пункт: «Я никогда не уеду из тундры». Но то было не совсем нарушение: ведь я уехал не навсегда. Я выучу ненецкий и зырянский языки и вернусь в тундру, чтобы записывать сказки, легенды и мифы местных жителей.

— И шестой пункт я не то чтобы нарушил: я нашел в Жанне Люсю. Хотя уже тогда смутно ощущал, что Жанна — не Люся, что Люся осталась в моем северном детстве.

Скелет в моем шкафу

Женя смотрела на меня жалобно и покорно. Это злило меня. Может быть, потому, что я чувствовал себя виноватым.

В ноябре, когда мы с Жанной собирались расписаться, Женя попросила меня о встрече. Мы встретились в Александровском саду. Было холодно, у Жени лицо стало голубым от озноба, мягкие полные губы дрожали.

— Женя, прости, так сложилось.

— Ты ни в чем не виноват. Но у меня к тебе просьба: давай распишемся. У меня будет ребенок. Распишемся, а потом разведемся. Пусть у него будет твоя фамилия. И твое имя. Пусть у него будет отчество. И я… Как я скажу родителям, что я…

— Хорошо, Женя. Только, пожалуйста, позже. Не сейчас.

— Почему?

— Я люблю Жанну. Если я сейчас распишусь с тобой, я могу ее потерять.

— Ты женишься на ней?

— Да.

— Тогда как же я? Как же ребенок?

— Я скажу Жанне, что мы временно распишемся с тобой. Она поймет.

— Ты говоришь глупости. Ладно, не думай обо мне. Это мои дела, не твои.

Она повернулась и пошла к метро. Я остался, стоял, не чувствуя холода. На следующий день на лекции я заметил, что Жени нет в аудитории. Что-то толкнуло меня, я вышел, не дожидаясь звонка, наспех оделся в раздевалке и кинулся к метро.

Мы жили на Ленгорах на пятом этаже высотки. Я бежал всю дорогу, но было уже поздно: Женя повесилась ночью.

Вместо эпилога

На этом заканчивается рукопись Саши Нестерова. Но в папке был еще листок, исписанный почти неразборчивым почерком. Я долго билась над ним, рассматривая в лупу неровные, налезающие друг на друга строки, сходящие на нет слова, особенно в конце строк. С большим трудом мне удалось восстановить текст. Это было стихотворение.

Послание младенца матери

Ты только прикоснись, всмотрись, послушай:

ведь это я.

Тебе доверил тело я и душу.

Люби меня, сопровождай меня.

Нет, не гордись, не угождай знакомым –

они пройдут своей тропой.

И не подумай, что к тебе прикован:

я остаюсь самим собой.

Не обижайся, что тебя не повторяю –

мне в веке жить ином.

И не пугайся за меня: я знаю,

как строг судьбы закон.

Будь мудрой, мама. Ты меня послушай:

ведь это Я!

Я в мир принес неведомую душу.

Люби меня. Сопровождай меня.

Content

Светлана Небыкова
По древнегреческому сценарию

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

Вместо эпилога