Маргарет Джордж

Нерон. Родовое проклятие

Посвящается моей внучке Лидии Маргарет, которая (мне нравится в это верить) происходит от великой воительницы царицы Боудикки

Margaret George

THE CONFESSIONS OF YOUNG NERO

Copyright © 2017 by Margaret George

Оформление обложки Егора Саламашенко

Карты выполнены Юлией Каташинской

© И. Б. Русакова, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Я БЛАГОДАРНА

Бобу Фейбелу, который много лет назад предложил: «Почему бы тебе не сделать своим героем императора Нерона?»

Профессорам Античности Барри Б. Пауэллу и Уильяму Айлварду из Висконсинского университета в Мэдисоне за переводы и за то, что помогли познакомиться и пообщаться с Нероном.

Моему вдумчивому и проницательному редактору Клэр Зайон и моему бессменному и незаменимому агенту Жаку де Шпельберху, которые с энтузиазмом приняли идею рассказать историю Нерона и всецело меня поддерживали.

* * *

I

Локуста

Я не в первый раз в заточении, поэтому надеюсь, что оно лишь для виду и новому императору Гальбе скоро понадобятся мои уникальные способности; он втайне пошлет за мной, и я снова буду свободно прогуливаться по залам императорского дворца. Там я чувствую себя как дома. Может ли быть иначе? Я много лет оказываю властям предержащим своевременные услуги.

Я – отравительница. Почему не сказать это прямо? И не какая-нибудь отравительница из старых времен, а настоящий знаток и первая в своем деле. Великое множество людей хотят стать второй Локустой, то есть мной, в будущем. Поэтому-то я и основала академию – чтобы передать свои знания и подготовить следующее поколение отравителей, ведь Рим всегда будет в них нуждаться.

Я могла бы посокрушаться и рассказать, как мне жаль, что Рим опустился до такого, но с моей стороны это было бы лицемерием. К тому же я не уверена, что смерть через отравление – не лучшая из смертей. Подумайте о способах умерщвления, которые предлагает Рим. Вас могут разорвать на арене дикие звери, могут удушить в тюрьме Туллианум[1], ну и самое пресное – могут приказать вскрыть себе вены, и вы истечете кровью, как жертвенное животное. Вот еще! А от хорошего яда я не откажусь. Разве Клеопатра на своем ложе не приняла с благодарностью яд змеи, который сохранил ее красоту нетронутой?

Покойного императора Нерона я впервые увидела, когда он был еще совсем ребенком и носил имя Луций Домиций Агенобарб, данное ему при рождении. Он был в низшей точке своей жизни – брошенное дитя во власти его дяди Калигулы. (Это уже потом он не оставлял меня без дела!) Его отец умер, его мать Агриппина была в изгнании, а дядя часто забавлялся с ним, как со своей игрушкой.

Помнится, он был славным ребенком – впрочем, он всю жизнь оставался славным и умел расположить к себе, – но робким. Его многое пугало, но больше всего – громкие звуки и те моменты, когда дядя неожиданно призывал его к себе. Была у Калигулы такая привычка – посылать за людьми посреди ночи. Однажды он вынудил меня посетить во дворце ночное театрализованное представление, где сам выступал в роли Юпитера. Иногда, как в тот раз, все проходило безобидно. А иногда заканчивалось смертью какого-нибудь беззащитного призванного бедняги. В общем, Нерон (давайте я буду так его называть, как во избежание путаницы называю Калигулу Калигулой, а не Гаем Цезарем Германиком) очень рано осознал, насколько опасен – смертельно опасен – его дядя.

О, какие воспоминания!

Здесь, в моей камере, я ловлю себя на том, что постоянно к ним возвращаюсь. Так легче скоротать время в ожидании того дня, когда Гальба пришлет за мной, чтобы поручить работу. Я знаю, он призовет меня!

II

Нерон

Луна, круглая и яркая, освещала озеро – тоже круглое. Из-за этого казалось, будто луна опустилась на землю и многократно увеличилась в размере. Золотистым светом она поднималась вверх по склонам окружавших озеро холмов и превращалась в яркий шар высоко в небе.

Лунный свет заливал широкую палубу корабля. Я сидел рядом с дядей и слушал, как он речитативом возносит хвалы богине Диане, храм которой стоял на берегу. Само озеро для дяди тоже было сакральным.

Помню красные отсветы факелов на лицах окружавших меня людей – они так контрастировали с голубовато-белым лунным сиянием, которое окрашивало все остальное. Дядя был похож на демона в преисподней.

Это все впечатления, промельки ни с чем не связанных воспоминаний. Отражение в воде, факелы, высокий козлиный голос дяди; нервный смех тех, кто был тогда рядом; холодный воздух.

Мне было всего три года, так что неудивительно, что воспоминания столь обрывочны.

А потом передо мной всплыло лицо дяди.

– Что же мне делать с выкормышем этой суки? – произнес он шелковым голосом.

Снова нервный смех. Грубые руки берут меня за плечи и поднимают в воздух. Я беспомощно дрыгаю ногами.

– А вот что! Я принесу его в жертву богине!

Дядя решительно подходит к поручням и держит меня над водой, покрытой рябью. Я все еще вижу волнообразное отражение луны, оно как будто ждет меня.

– Богиня хочет человеческой жертвы, а что может быть лучше, чем этот мой мелкий сородич и потомок божественного Августа? Для Дианы все самое лучшее. И возможно, это послужит искуплением за те времена, когда Август с большим усердием поклонялся ее брату Аполлону. Так-то!

И я взлетел в воздух, а потом плюхнулся в воду.

Вода была такой холодной, что я даже вскрикнуть не смог и сразу стал тонуть. А потом меня схватили сильные руки и вытащили из воды – я вдохнул. Меня усадили на палубу. Рядом, подбоченившись, стоял дядя.

– Не повезло сегодня, повезет завтра, да, Херея? Ты слишком мягкосердечен, если спас из воды этот мусор. Все, что приносит в мир моя сестра, испорчено.

III

Я сидел рядом с Хереей, меня трясло от холода. С моего места просматривалась вся покрытая мозаикой палуба огромного корабля. Белая мраморная рубка сияла в лунном свете.

Сумасшедший, который бросил меня в воду, теперь расхаживал туда-сюда и смеялся. В следующий раз я услышал точно такой же смех, когда стал старше, – так повизгивала, хныкала и подвывала посаженная в клетку гиена.

«Забери меня, забери меня с этой лодки!» – умолял я любого из богов, лишь бы кто-то меня услышал.

Херея положил мне на плечо огромную ладонь:

– Вставай, парень, чтобы согреться, надо походить.

Он заставил меня подняться и водил вдоль палубы, пока я снова не почувствовал онемевшие от холода ноги. Когда мы проходили мимо гребцов, они поворачивали в нашу сторону голову, как цветок на стебле. Один или два улыбнулись, остальные были похожи на расставленные на палубе статуи.

– Видишь, уже близко. – Херея поднял меня на руки и указал пальцем в сторону суши. – Скоро мы сойдем на берег и вернемся домой.

* * *

Как и когда я вернулся домой, не помню. Я уже говорил, что те ранние воспоминания словно подернуты туманом и не связаны между собой. Они как облака, проплывающие в моей голове, – каждое само по себе, и каждое вмещает что-то свое.

* * *

Моя маленькая кровать в доме тети, где я жил, была узкой и жесткой. Думая о ней, я даже чувствую грубые простыни, но что еще было в той комнате, увидеть не могу. Знаю, что дом был в сельской местности: по утрам я слышал кукареканье петухов и помню, как собирал на соломенной подстилке теплые яйца. А еще помню много самых разных бабочек и цветы на длинных стеблях – теперь я знаю, что это были сорняки.

Я звал тетю Бабочкой, потому что одним из ее имен было Лепида, что означает «прекрасная и утонченная», а она была очень красивой. Ее волосы отливали медью, но не яркой, будто только что начищенной, а потускневшей от пыли. Будучи младшей сестрой моего отца – он умер до того, как я успел его узнать, – она рассказывала мне о нем разные истории. Однажды я вслух заметил, что у нее волосы светятся на солнце.

– В нашем роду у всех волосы цвета бронзы, – рассмеялась тетя в ответ. – Вот у тебя волосы светлые, а я все равно вижу легкий бронзовый оттенок. Хочешь, расскажу, почему так получилось?

– Конечно хочу!

В надежде, что история будет длинной, я поудобнее устроился рядом с тетей.

– Хорошо, слушай. Когда-то очень давно один из наших предков шел по дороге и вдруг увидел двух высоких и красивых молодых мужчин.

– Это были боги? – попробовал угадать я.

Когда вдруг возникают высокие незнакомцы, это всегда боги.

– Да, боги-близнецы – Кастор и Поллукс. Они сказали нашему предку, что римляне одержали победу в великой битве, затем велели ему пойти в Рим и всем об этом рассказать. А чтобы доказать, что они боги и говорят правду, близнецы прикоснулись к его черной бороде, и борода сразу стала рыжей. Так наш род получил свое прозвище: Агенобарбы, Рыжебородые.

– У моего отца тоже была рыжая борода?

Я хотел больше узнать об отце, хотел услышать, что он был прославленным героем, а его смерть явилась настоящей трагедией. Позже я понял, что ни то ни другое не соответствовало действительности.

– О да, он был истинным Агенобарбом. А еще наш род необычен тем, что его мужчины носят только два имени: Гней и Луций. Имя твоего отца – Гней, тебя зовут Луций. Твоего деда тоже звали Луцием, он был консулом, но еще и колесничим, причем прославленным.

У меня были игрушечные колесницы из слоновой кости, я любил устраивать гонки на полу.

– А когда я смогу стать колесничим?

Тетя Бабочка запрокинула голову и рассмеялась:

– Еще не скоро. Чтобы править колесницей, надо быть очень сильным. Поводья придется держать крепко, иначе их у тебя вырвут лошади. К тому же колесница так подпрыгивает, что можно выпасть, а это крайне опасно.

– А если в маленькую колесницу запрячь пони, я с такой управлюсь?

– Может быть, – сказала тетя. – Но ты все равно еще слишком молод для этого.

* * *

Я действительно помню тот разговор про колесницы и рыжие бороды. А вот почему жил у тети Бабочки и что случилось с моими матерью и отцом, понятия не имел. Я знал, что отец умер, но о матери не знал ничего, кроме того, что ее со мной не было.

* * *

Тетя определила ко мне двух наставников. Одного звали Парис, он был актером и танцором. Второго звали Кастор, и он работал парикмахером. Он брил бороду тетиному мужу (не рыжую, а обычную коричневую), зашивал порезы и еще много чего полезного умел делать. Парис лишь развлекал меня. Он только и делал, что играл и притворялся кем-то другим. Сначала он рассказывал историю – обычно про греков, потому что у них лучшие истории, – а потом изображал всех ее героев. В жизни Парис был темноволосым и не очень-то высоким, но, клянусь, изображая Аполлона, он становился выше, а глаза и волосы его светлели.

– Нет, малыш, – рассмеялся Парис, когда я ему об этом сказал, – это все твое воображение. Такая у актера работа: благодаря ему ты видишь и слышишь то, что ты представляешь в голове.

– Значит, актеры занимаются магией?

Парис быстро огляделся по сторонам, в глазах у него промелькнул испуг.

– Конечно нет! Магия только в твоих мыслях.

Это было незадолго до того, как я узнал, что колдовство запрещено и что именно его практиковали в этом доме.

* * *

Расти единственным ребенком в доме как-то странно. Играть мне было не с кем, кроме разве что Париса – который во многом казался ребенком, но все же оставался взрослым – и детей-рабов. Тете не нравилось, что я играю с этими детьми, но она не могла следить за мной весь день, да и чего еще ей было от меня ожидать?

Скажу прямо: я был одинок. Одинок, словно в молитвенном уединении; словно в тюрьме – так может быть одинок лишь тот, кто не такой, как все. Тетя не уставала повторять, что выделяться и отличаться от других – это особое качество сродни славе, но для меня это было сродни наказанию или заключению.

Я обретал свободу, играя с детьми-рабами моего возраста или изображая разных персонажей, чему меня учил Парис. Иногда я выступал в роли какого-нибудь бога, иногда – в роли девушки: например, играл Персефону, когда Парис изображал Аида (мы всегда использовали греческие имена, а не римские, Прозерпина и Плутон). Порой я изображал взрослых. На сцене – на самом деле это был внутренний двор – я мог быть кем угодно, а в реальной жизни, как постоянно напоминала мне тетя, я был потомком божественного Августа. Но, как рассказал мне Парис, моим предком был еще и соперник Августа, Марк Антоний. И для меня Антоний был гораздо интереснее, чем скучный, лишенный эмоций божественный Август.

– Антоний отправился на восток, в земли, где говорили на греческом, и в Египет. Там он наслаждался музыкой, цветами, вином и дионисийскими мистериями. Он командовал огромным флотом, а его жена Клеопатра была царицей Египта. Он…

– Разрушил себя и опозорил звание римлянина, – прервал рассказ Париса резкий голос.

Мы обернулись и увидели, что в дверях стоит муж тети, Силан. Он редко бывал дома, поэтому его неожиданное появление испугало нас вдвойне. Силан подошел ко мне, наклонился и посмотрел прямо в глаза:

– А теперь пусть Парис расскажет тебе всю историю. – Он вскинул голову и посмотрел на моего трясущегося от страха наставника. – Продолжай, Парис!

– Уф… у берегов Акция его флот сошелся в морской битве с флотом Октавиана Августа, и он потерпел поражение.

– Однако, вместо того чтобы упасть на меч, как поступил бы любой уважающий себя римский генерал, он бежал обратно в Египет, – подвел итог Силан. – Перед тем как переметнуться на восток, он женился на сестре Августа и оставил с ней двух прекрасных дочерей, Антонию Старшую и Антонию Младшую. Божественный Август и Марк Антоний оба твои предки. И никогда не забывай, что ты наследник Марка Антония – римлянина, а не развращенного и опозоренного грека.

Силан говорил с такой яростью в голосе, что я сразу кивнул, лишь бы он отвел от меня взгляд. Наконец Силан выпрямился и велел Парису вернуться к нашим обычным занятиям и выкинуть эту греческую чушь из головы.

В общем, все обошлось, а когда Силан удалился, я спросил Париса:

– Но что было с Антонием после возвращения в Египет?

– Август настиг его там, и он умер. Он похоронен в Египте, а не в Риме. Что ж, Египет – очень интересное место, там древние руины и громадные пирамиды, множество гробниц… Весьма неплохое место для вечного упокоения, – громко сказал Парис, а потом уже шепотом заметил: – У Антония в Египте были еще дети, Август привез их сюда и воспитал, как римлян.

– И они были хорошими римлянами?

– Насколько можно судить – да. Девочка выросла и стала царицей Мавритании, а ее сын уже потом вернулся в Рим. Он мог бы стать твоим кузеном[2].

– А что с ним случилось?

– Калигула приказал его казнить, потому что он осмелился появиться в присутствии императора в пурпурных одеждах. Теперь понимаешь, как тебе повезло, что он всего лишь выбросил тебя за борт? Да еще и позволил вытащить из воды, а потом только посмеялся.

* * *

Однажды тетя призвала меня к себе. Она держала на руках младенца и счастливо улыбалась, потом поставила его на пол. Малыш покачнулся и сделал несколько неуверенных шажков, при этом булькал и лепетал что-то бессвязное.

– Вот, теперь тебе есть с кем играть! – сообщила тетя, будто я мог играть с соплей, которая ни ходить, ни говорить толком не умеет. – Моя внучка Октавия!

То есть она решила, что мне лучше играть с этой мелкотней, чем с детьми-рабами? И что мне с ней делать?

Я наклонился, чтобы лучше разглядеть малышку. Она потянулась и вцепилась мне в волосы, а потом заплакала. Очень неприятное создание. Я выпрямился и только тогда заметил, что из-за плеча тети выглядывает женщина.

– Это твой маленький кузен? – спросила, выйдя вперед, незнакомка так, как будто и правда ожидала, что малышка ответит; когда же этого не произошло, обратилась ко мне: – О, маленький Луций, у тебя волосы вьются, как у всех в нашей семье! Это очень хорошо! У меня тоже.

Она немного взбила свои кудри.

– Знаешь, мы с тобой двоюродные родственники… то есть очень близкие!

Она наклонилась и поцеловала меня в обе щеки. Я сразу почувствовал аромат толченого корня ириса. Голос у нее был низкий и теплый.

– Я мама Октавии. Надеюсь, вы полюбите друг друга.

Тетя Лепида ревниво за нами наблюдала.

– Это моя дочь Мессалина, – представила она. – И хотя она замужем и сама уже мама, у вас разница всего в семнадцать лет.

– Как я вам завидую, – сказала Мессалина сладким и тягучим, как сироп, голосом. – Живете на природе… я так по этому скучаю.

– Она живет в Риме вместе с мужем Клавдием, – пояснила мне тетя. – Он брат твоего прославленного деда Германика.

– Наверное, очень старый, – ляпнул я.

– Если встретишь его, никогда так не говори! – рассмеялась Мессалина, и смех ее был столь же чарующий, как и голос.

Хоть я и был тогда совсем юным, сразу отметил про себя, что она не стала оспаривать мои слова.

– Так, значит, у нас гости… семьи? – спросил Силан, входя в комнату.

– Да, гости семьи, – проворковала Мессалина.

– Гости семьи – самые желанные гости, – заверил Силан.

Почему они все время упоминают семью? И почему всегда собранный и невозмутимый Силан вдруг так разволновался?

– Да, давно… очень давно вы нас не навещали. Но я понимаю, из Рима выбраться не так просто.

– Но и не так уж трудно, если очень захотеть, – сказала Мессалина и чуть подалась ему навстречу.

Это был лишь один шаг, такой маленький, что я его заметил только потому, что наши ступни оказались рядом.

– Уверен, Клавдий очень ценит твое присутствие, – сказал Силан и едва заметно попятился.

Почему эти взрослые двигаются как крабы, хоть и медленно? Тут Октавия завопила, появилась рабыня и взяла ее на руки.

– Давайте насладимся подогретым вином, – предложил Силан. – В эти дни нам так не хватает тепла.

Они вышли из комнаты, предоставив меня самому себе.

* * *

«Порядок» – любимое слово Силана, только вот поддерживать порядок в семье было очень сложно: из-за множества близкородственных браков казалось, что все друг другу родня. Одной из моих любимых комнат в доме тети была та, где стояли бюсты предков. Я часто и подолгу их разглядывал, так что внешность связалась с именем. Все они давно умерли, и я не мог с ними повстречаться, и в то же время они казались мне вполне живыми, как прочие родственники, ведь их имена постоянно всплывали в разговорах. Великий Германик, Антония Старшая, Марк Антоний, Октавия Младшая… Можно было подумать, что они живут где-то по соседству.

В этой тихой комнате, не знавшей смены времен года (зимой мраморные полы были теплыми, а летом – прохладными, но воздух всегда стоял одинаковый), главенствовали бюсты. Это было их маленькое царство. Все беломраморные, и только один Марк Антоний – из темно-красного порфира. Густые волнистые волосы, мощная шея – я представлял его мускулистым и коренастым. Он казался каким-то взъерошенным, и я был уверен, что никогда бы его ни с кем не перепутал.

Рядом стоял бюст Антонии Старшей. Такой свою дочь Антоний не знал, ведь в последний раз он видел ее маленькой, в возрасте Октавии. Их бюсты были неподвижны и навеки разлучены. Я внимательно изучил ее лицо. Хотелось бы мне назвать бабушку красавицей, но она была самой обычной дурнушкой: сколько раз с такой ни встреться, все равно не запомнишь лицо. Говорят, ее младшая сестра, моя прабабушка по другой линии, была гораздо красивее. Она умерла, когда я родился или чуть раньше. Возможно, когда-нибудь я увижу ее бюст и смогу сравнить с сестрой.

Бюст главы нашего рода Германика был крупнее всех и стоял особняком. Мой предок был красив и молод, таким и останется в наших историях. Смерть он встретил, когда правил вдали от Рима. Порой людей, которые умирают, не исполнив своего предназначения, превозносят вопреки их заслугам. Так случилось и с Германиком. Я слышал, как люди сетовали, что судьба обманула его и не дала стать великим императором. Но кто знает, каким императором он бы стал? Надежды далеко не всегда оправдываются, и бутоны не всегда превращаются в прекрасные цветы. Если Германик был невзрачным цветком, смерть спасла его от разоблачения.

Было еще много других бюстов: Луции и Гнеи из рода Агенобарбов и их жёны, черты которых слабо угадывались в их потомках. Я решил, что все они жили в далеком туманном прошлом, и не стал тратить на них время.

IV

Время на вилле тети тянулось очень медленно, но не могу сказать, что один день был похож на другой. В солнечную погоду двор был словно позолочен, но чаще стояли холод и сумрак, и мы сидели в доме, греясь возле жаровен. В общем, скука и почти никаких развлечений. Я мог часами играть со своими колесницами, растянувшись на полу, и меня никто бы не заметил.

Сбор урожая оливок нарушил однообразное течение дней. Это было осенью, и мне поручили идти за рабами и следить, чтобы ни одна оливка не осталась лежать на земле. На самом деле это придумали, чтобы чем-то занять маленького мальчика, но у меня, пока я высматривал на земле маленькие округлые плоды, было ощущение, что я выполняю очень важную и нужную работу. Многие оливки были побиты и раздавлены, в воздухе висел густой и сладкий запах оливкового масла.

– Жидкое золото, – сказал мне надсмотрщик. – И намного полезнее, чем настоящее. Оно и в еду годится, им можно освещать жилье, с его помощью залечивают раны и смягчают сухую кожу, в него можно макать хлеб… Настоящий дар богов. Без оливкового масла мир стал бы безвкуснее, а твоя тетя – беднее. Оливки, может, и не такие притягательные, как золото, но они уж точно более надежный источник дохода.

У нас за спиной послышался шум, я обернулся и увидел, что к нам идет тетя Лепида с каким-то мужчиной – то ли хромым, то ли качавшимся на ходу.

– Клянусь Посейдоном, это же сам Клавдий! – изумился надсмотрщик.

А потом он повернулся ко мне и улыбнулся, причем улыбка его была скользкой, словно оливковое масло, которое он только что расхваливал.

– Да, урожай в этом году прекрасный, – говорила тетя спутнику, пока тот рассеянно смотрел по сторонам и подергивал свой плащ.

– Я в-в-вижу, – сказал мужчина, глядя на оливковую рощу, разросшуюся по склонам холмов.

Солнечный свет падал на деревья под косым углом, придавая зеленой листве серебристо-серый оттенок.

– Видеть вас – большая честь для нас, о принц, – низко поклонился надсмотрщик.

Я быстро огляделся по сторонам: все вокруг поклонились, и я тоже поклонился.

– Т-ты не обязан мне к-кланяться. – Мужчина взял меня за руку, и я сразу выпрямился. – Я твой д-двоюродный дед Клавдий, б-брат твоего деда Германика.

Я чуть не рассмеялся, но вовремя удержался. Это что, шутка? Все говорили, что Германик был воплощением мужественности, а судя по бюсту в комнате тети, он еще и красив был, как Аполлон. Этот же человек – какая-то развалина, а не мужчина.

– Тем больше у нас оснований беречь его как дражайшее сокровище, – сказала тетя Лепида и взяла Клавдия за руку (тот как будто растерялся). – Он – все, что нам осталось от этого образцового воина.

– Я не р-реликт! – возмутился Клавдий.

– Нет, ты – супруг моей любимой Мессалины, а слишком хорошо для нее не бывает.

О, Мессалина! Женщина, которая источает спелость, превосходящую спелость всех оливок на этих холмах. Та странная женщина с неинтересным ребенком.

– Она в п-пути, – сказал Клавдий. – З-задержалась в Риме, но с-следует за мной.

– Я благодарна, что ты взял ее с собой. В последнее время я так редко ее вижу.

– Н-новый ребенок т-требует внимания, так что я т-тоже редко ее в-вижу.

Клавдий улыбнулся, а тетя вдруг наклонилась ко мне, будто захотела поделиться чем-то очень интересным.

– Луций, у тебя появился кузен… Малыш по имени… как его зовут, Клавдий?

– Т-тиберий Клавдий Германик. Г-германик – чтобы сохранить б-благородное имя и показать, что линия п-продолжается.

Так я впервые услышал имя своего будущего соперника, который претендовал на мою жизнь и мое положение.

В следующий момент Клавдия всего передернуло, и он стал заваливаться на надсмотрщика, едва не сбив того с ног. Глаза у него закатились, челюсть отвисла.

– Тише-тише… – Тетя поддержала Клавдия. Она вытерла его лоб и погладила по щеке, потом повернулась к нам и сказала: – С ним случаются такие припадки, но быстро проходят. Не обращайте внимания.

Если бы мы могли! Я во все глаза смотрел на Клавдия. Лицо у него было каким-то пустым, будто в него вошел дух (повар рассказывал мне о духах или демонах, способных завладеть человеком). А потом все прошло, в точности как говорила тетя. Клавдий заморгал, закрыл рот и вытер ладонью стекавшую по подбородку слюну. Он огляделся по сторонам, словно припоминая, где находится.

– Да, благородное имя, – сказала тетя так, будто разговор и не прерывался.

И они пошли к дому, причем Клавдий опирался на ее плечо.

– Да уж, бедняге не позавидуешь, – заметил надсмотрщик, – пусть он и брат Германика. Как так получилось? Его мать была распутницей или боги действительно любят с нами поиграть?

– Ты говоришь о моей прабабке, – сказал я со всем достоинством, на которое был способен в том возрасте, а потом рассмеялся. – Так что мне придется придерживаться теории, что мы для богов – всего лишь игрушки.

Я вернулся в дом и тут же увидел, как в холл стремительно вошла Мессалина. С ней была маленькая девочка, а в руках она держала сверток, который, как я догадался, и был прибавлением в их семействе.

– О, Луций!

Мессалина бросилась ко мне и прижала к своей пышной груди так, будто мы были самыми близкими друзьями. Сверток, от которого скверно пахло, оказался зажат между нами, и его содержимое пискнуло.

– Это твой новоиспеченный кузен Тиберий!

Я посмотрел на его личико и постарался изобразить улыбку, но больше всего в тот момент мне хотелось высвободиться из объятий Мессалины.

– Очень милый, – сказал я.

Мессалина притянула к себе Октавию и заключила в свои объятия нас обоих – или, вернее, троих, если считать со свертком.

– Кузены, разве это не прекрасно? Как же хорошо, что мы есть друг у друга!

Мессалина внезапно отпустила нас и выпрямилась. Голос у нее изменился. Она послала за рабом, чтобы тот присмотрел за детьми. К детям она, естественно, причисляла и меня, однако я медленно, но уверенно отошел от нее и направился в свою комнату. Еще чего, решила приравнять меня к своим младенцам!

Довольно долго я играл с колесницами, наслаждался тишиной и примерял миниатюрные театральные маски, которые специально для меня сделал Парис. Потом начался дождь, мягкий стук капель по крыше убаюкал меня, я положил голову на руки и задремал.

Сколько я так проспал, не знаю, но, когда проснулся, за окнами уже было темно. За дверью послышались тихие шаги, и кто-то заглянул в мою комнату – я закрыл глаза и притворился, будто все еще сплю, а потом с трудом расслышал, как в соседней комнате кто-то доложил, что никто не подслушивает и можно говорить. Последовала беседа, в которой принимали участие несколько человек; они говорили негромко и часто перебивали друг друга, так что я не мог различить и разделить голоса.

Что у них за секрет такой, если они боятся, что я – или кто-то другой – их услышу? Мне так захотелось это выяснить, что я потихоньку вышел из комнаты и опустился на четвереньки, чтобы можно было медленно, но верно двигаться вперед и оставаться незамеченным, если кто-то посмотрит в мою сторону.

Они собрались в библиотеке вокруг большой жаровни. Тетя, Клавдий и еще одна женщина, которую я раньше не видел, сидели на скамьях; остальные стояли. Увидев их всех, я юркнул обратно в коридор и навострил уши. Перед глазами еще стояла картина: все жестикулируют, мужчины ходят взад-вперед.

Первое, что я услышал:

– …он не сошел с ума окончательно, просто на него накатывает безумие, а потом все приходит в норму.

Второе:

– Только накатывает быстро, а приходит в норму очень медленно.

И дальше:

– Если это никому не вредит, пусть себе рядится в Юпитера или соединяет свой дворец с его храмом, но число убийств растет с каждым днем. Да, я утверждаю: число убийств растет. Даже то, что я это говорю как само собой разумеющееся, – ненормально.

Они наверняка о Калигуле. Я мог бы свидетельствовать, что он – убийца… он пытался убить меня.

– Говори тише, рабы…

К сожалению, они заговорили тише, и пришлось напрячь слух.

– Он был болен, и я подумал, что может и не оправиться. Но он выздоровел. И потом, случись с ним что-нибудь, кто его сменит? Его единственный ребенок – маленькая девочка, и он не усыновил взрослого в качестве наследника.

– Об этом действительно небезопасно говорить. Даже здесь. Шпионы могут быть повсюду.

– Тогда нам следует признать, что он нас контролирует и мы бессильны. Хоть кто-нибудь чувствует себя в безопасности? Он ведь бьет наугад.

– Никто не может чувствовать себя в безопасности. Даже собравшиеся в этой комнате, хоть мы ему и родня. Мы знаем, что он убивает родственников. Хоть Птолемея Мавританского спросите… Только он уже не сможет заговорить.

Я вскочил на ноги и вбежал в комнату. Страх и ненависть к Калигуле заставили забыть об осторожности.

– Я! Я могу говорить! Он хотел меня утопить!

Все одновременно повернулись в мою сторону.

– Луций! – изумилась тетя Лепида. – Ты должен немедленно вернуться к себе. Иди и ложись спать.

– Уже п-поздно, – сказал Клавдий. – Он все с-слышал, и он с-слишком большой, чтобы з-забыть. Но у него есть честь. Он никому не расскажет о т-том, что услышал. Т-так, Луций?

У Клавдия тряслась голова, но говорил он здраво.

– Да. И никто не должен повторить того, что я скажу сейчас. Он взял меня на свой корабль и хотел принести в жертву Диане. Он по-всякому меня называл, а потом бросил в воду. Меня спас один солдат.

– Думаете, солдаты по-прежнему ему верны? – спросила Мессалина.

– П-преторианцы т-традиционно верны императору, – сказал Клавдий. – Но они могли бы…

– Я слышала, он их унижает и всячески над ними насмехается, – заметила Мессалина. – Станут ли они и дальше это терпеть?

– Зависит от т-того, с-скольких он унижает, – отозвался Клавдий.

Еще одна здравая мысль.

Тут встала женщина, которую я до того дня никогда не видел.

– Я могу предложить другое решение, если вы пожелаете с ним согласиться, – сказала она.

У нее были темные волосы, но прежде всего я отметил спокойствие, с каким она говорила, и ее осанку.

– Меня знают под псевдонимом Локуста, в целях безопасности я не стану раскрывать свое настоящее имя. Мое ремесло – приготовление амброзии, которая уже многих отправила на Олимп… Хотя на вопрос, превратились ли отправленные туда в богов, я не смогу вам ответить.

– Другими словами, ты отравительница, – заключила Мессалина. – Мы не опустимся до подобных методов. Но в подтверждение собственных слов не могла бы ты поведать нам хоть об одном… своем успехе?

– Конечно нет. Я не настолько глупа. У меня чистая репутация, и мне никогда не выдвигали обвинений. Только круглая дура может объявить на весь свет, что приложила руку к тому, что все считают естественным ходом вещей. Доверьтесь мне, а я продемонстрирую вам свое умение на любом животном, какое вы выберете. Кроме того, вы можете заказать средство очень медленного действия, среднего или мгновенного. Все зависит от… от события, соответствующего вашим целям.

– Мы могли бы на это пойти, – сказала Мессалина.

– Я не с-стану в этом участвовать! – возвысил голос Клавдий. – М-мои уши этого не слышали! Все п-поклянитесь! – Он оглядел собравшихся в библиотеке и остановил свой взгляд на мне. – И ты, маленький Луций. Я не слышал н-ничего из т-того, что было з-здесь сказано.

– Да, Клавдий, ты – мой двоюродный дед, и ты не слышал ничего, что было сказано в этой комнате. Тебя даже здесь не было!

Пойдем еще дальше.

– Именно, – сказал Клавдий и похромал в сторону столовой. – Мессалина, м-мы в-возвращаемся в Рим.

– Да, любовь моя, – отозвалась та. – Рим… В наши дни никто не знает, что нас там ждет.

– Не беспокойся так, дорогая, – сказала тетя. – Ты жена Клавдия, а потому в безопасности. Для Калигулы твой супруг – ручная зверушка, убивать его скучно, гораздо веселее унижать.

Мессалина поджала губы и кивнула.

– Силан тоже в безопасности, и на том спасибо.

Ко мне подошла Локуста:

– Что ж, малыш, ты вошел в эту комнату и высказался, хотя я видела, как у тебя тряслись колени. Это очень смелый поступок. Только настоящий смельчак способен на такое, пусть и с трясущимися коленями.

– Я сказал правду. И я ненавижу Калигулу. Нельзя, чтобы он поступал с другими так, как поступил со мной.

– О да, но кто повесит на кота колокольчик?

– Не уверен, что понял тебя.

– Это такое присловье. Как-то совет мышей собрался решить, что делать с бродячим котом. Сошлись на том, что лучше всего будет повесить на шею коту колокольчик, чтобы можно было услышать, как он приближается, и убежать в укрытие. Да, план был прекрасный, оставалось только найти мышь, у которой достанет смелости, рискуя жизнью, запрыгнуть на загривок коту.

– Понятно, – кивнул я: никто не решится напасть на Калигулу. – Но амброзия…

– Умный мальчик. Это все равно что поставить перед котом блюдце с молоком, но, чтобы добраться до молока, ему придется сунуть голову в петлю с колокольчиком. И в момент, когда ловушка сработает, того, кто ее установил, рядом не будет. – Локуста вздохнула. – Однако, если они не желают воспользоваться моими услугами, им придется попытать удачи с более опасными средствами.

V

Говорят, когда человек узнаёт о событии, которое изменяет его жизнь, место, где он об этом услышал, навсегда остается в его памяти. Ты запоминаешь мельчайшие детали, но не можешь увидеть картину целиком. Это как во сне – мелочи видишь четко, но значение происходящего и окружающая обстановка остаются загадкой. Так и я помню, что был в саду и наблюдал за двумя порхающими вокруг друг друга белыми бабочками. Все остальное – будто в тумане.

Вот тогда я впервые услышал чей-то крик: «Калигула мертв!»

Кто это крикнул? Не знаю. Откуда донесся тот крик? Не знаю. Я стоял как вкопанный и наблюдал за бабочками. Калигула мертв. Калигула мертв…

В дом тети я наверняка вернулся бегом. Тогда-то мне, скорее всего, и сказали, что император умер – убит из ненависти… А значит, подозреваемых более чем достаточно. Но убийц схватили, а их лидером оказался не кто иной, как Кассий Херея – человек, который меня спас. А потом мне наверняка сказали, что Клавдий теперь император. Я помню все это, но не помню, как именно об этом услышал. Помню, какую радость испытал, когда узнал, что мой мучитель мертв.

* * *

В семье тут же произошли перемены. Тетя стала матерью императрицы Мессалины, которой на тот момент едва исполнилось двадцать лет. Преторианская гвардия объявила Клавдия императором, так как он оказался одним из немногих выживших членов императорской семьи и был у них под рукой.

– Он пытался отказаться, – покачала головой тетя. – И правильно, ведь его не назовешь величественным. Но в его жилах течет кровь императоров, и нет ничего важнее этого.

– А Мессалина теперь императрица, – сказал я. – Ты, наверное, очень гордишься.

– Так и есть. И Силан очень горд, что его падчерица заняла столь высокое положение.

А я сильнее, чем когда-либо, почувствовал себя отщепенцем, бедным воспитанником обретшей высокое положение семьи. Мой отец умер, мать ушла, отцовское наследство присвоил Калигула, так что я жил на попечении тети и только благодаря ее милости. И что теперь? Не захочет ли она избавиться от меня, как от какой-нибудь помехи или неудобства?

Во время тех событий я был последним, о ком стали бы думать. Я превратился в невидимку, и меня это очень даже устраивало. Иногда я прятался в комнате с бюстами предков. Там мне, сам не знаю почему, было спокойно. Потому что они давно ушли и унесли с собой свои проблемы? Потому что спокойно взирали на меняющийся на их глазах мир? Антоний не мог знать, что станет с его римскими дочерьми, он даже не мог знать, доживут ли они до взрослого возраста. Я уж не говорю о его детях от Клеопатры. Или о том, что сенат лишит его всех почестей, запретит праздновать его день рождения и распорядится убрать все официальные статуи. Смерть наградила его блаженным неведением и даровала свободу.

А мы не были свободны. Как только мы узнали о случившемся, страх поселился на вилле, причем такой густой, что даже ребенок мог его почувствовать.

Калигулу убили его самые верные гвардейцы под предводительством Хереи. Его зарубили и оставили истекать кровью, совсем как фламинго, которого он успел принести в жертву в тот день. Его жену и маленькую дочь умертвили, после чего разъяренные убийцы отправились на поиски других членов императорской семьи. Вполне возможно, я уцелел лишь благодаря своему низкому статусу в доме тети, который к тому же был очень далеко от Форума. Согласно истории, они и Клавдия чуть не убили, но его спас преторианский гвардеец, который нашел его спрятавшимся за шторой.

– На твоем месте я бы сомневался в правдивости этих слухов, – однажды прошептал мне на ухо Парис. – Клавдий гораздо умнее, чем может показаться со стороны. – Тут я растерянно заморгал, и Парис объяснил свою мысль: – Если Клавдия и обнаружили случайно, то только потому, что он сам все так устроил.

У меня холодок пробежал по спине. Получалось, даже благожелательность и очевидная слабость Клавдия были его маской?

– Ты хочешь сказать, что он… он сам все это организовал?

– Не обязательно, – пожал плечами Парис. – Но если он знал о готовящемся убийстве племянника, то точно постарался извлечь из него выгоду.

– Что сделали с Калигулой?

– Его тело поскорее сожгли, а прах захоронили в неглубокой могиле в Ламианских садах. Говорят, его дух еще кричит там по ночам.

* * *

Клавдий начал ходить в пурпурных одеждах и к данному при рождении имени добавил Цезарь Август. В начале лета Мессалина пригласила своих родственников, тогда мы впервые и вошли во дворец. Я надеялся, переступив его порог, избавиться от страхов и ночных кошмаров: мне снилось, что призрак Калигулы входит в мою комнату и никак не исчезает. Я надеялся, что новый император не будет меня преследовать, а, наоборот, станет защищать.

Мои воспоминания о тех временах по большей части разрозненные, как кусочки мозаики. Карета медленно везет нас в Рим… Въезжаем в город… Дома стоят вплотную друг к другу, некоторые из красного кирпича, некоторые из белого мрамора… Меня пересаживают в паланкин, тот всю дорогу раскачивается… Подъем по холму становится круче, меня откидывает назад… Потом – зеленые сады на плоской вершине холма… В подножии холма множество домов…

– Все это построил Тиберий, – сказала тетя. – Божественный Август жил в простом небольшом доме, сорок лет кряду спал в маленькой спальне на низкой кровати, укрываясь тонким покрывалом, и его это устраивало.

Мне показалось, что в голосе тети прозвучали нотки недовольства образом жизни, который выбрали для себя наследники Августа. А если так, исчезнут ли они, когда появится Мессалина и пригласит нас войти во дворец?

Мессалина изменилась. Теперь она носила шелка и в ее волосы были вплетены золотые и жемчужные нити.

– Моя дорогая матушка. – Она поцеловала тетю в щеку, но не по-родственному, а формально; потом долго молча смотрела на Силана и наконец сказала: – Силан, я очень рада принять вас у себя.

Она наклонилась ко мне:

– Луций.

Я не почувствовал и капли тепла, которое она источала на вилле тети. Мессалина как будто заново меня оценивала.

– Не стоит тебе носить зеленый, он тебе не идет, – заметила она.

– И какой же цвет мне стоит носить, моя госпожа?

Мессалина прищурилась и как будто задумалась.

– Красный, может быть. Золотой. Но определенно не пурпурный.

Даже я понял, что именно она хотела сказать: «Знай свое место и не вздумай лезть выше».

В первом зале потолки были такими высокими, что я даже не смог их разглядеть. Мы долго шли по скользкому мраморному полу; миновали другой зал, потом еще один. Открытые окна обрамляла зеленая листва, которую покачивал легкий бриз; в воздухе стоял запах живой изгороди и мяты. Везде нас сопровождал шорох шелков Мессалины.

Наконец мы дошли до зала с огромным балконом, откуда открывался вид на великий город. Я увидел поле в форме вытянутого узкого овала.

– Что это там? – спросил я.

– Луций! – одернула меня тетя. – Ты должен стоять рядом с нами и молчать, пока тебе не позволят заговорить.

– Все в порядке. Он всего лишь маленький мальчик, а мальчикам трудно устоять на месте, да еще и молча. – Мессалина повернулась ко мне. – Это Большой цирк. На этом поле проводятся гонки на колесницах.

Колесницы!

– О! И когда?

– Мы их постоянно устраиваем, – сказала Мессалина. – От них такой шум…

– И вы можете их смотреть прямо отсюда?

– Да, но нужно хорошее зрение, поле ведь совсем не близко.

Я так хотел, чтобы меня пригласили посмотреть на гонки, но не осмелился об этом попросить. А Мессалина не предложила.

Вскоре к нам присоединился хромающий и шаркающий Клавдий. В отличие от супруги, он показался мне прежним, разве только его одежда теперь была пурпурной.

– Очень рад п-принять вас у себя, – сказал он, и все поклонились в ответ. – Я бывал в этом д-дворце на разных эт-тапах моей жизни, так что т-теперь словно в-вернулся домой. Однако, вселяясь в чужой д-дом, в-всегда стараешься переделать его п-под себя, так что перемены им-меются. Я пересмотрю ук-казы Калигулы, и, н-надеюсь, людям это п-понравится.

Император поглядел на меня:

– И я хочу п-пригласить т-тебя п-поприсутствовать на одном особенном с-событии.

У меня чаще застучало сердце. Неужели на гонках колесниц?

Клавдий повернулся к тете и что-то тихо ей сказал – та кивнула в ответ, и он снова обратился ко мне:

– Это сюрприз. Н-настоящий финал, к-который очень тебя порадует.

С этими словами Клавдий совсем не по-императорски мне подмигнул.

Затем слуги принесли подносы с освежающими напитками в золотых инкрустированных кубках. Я словно завороженный рассматривал эти кубки – они были тяжелыми, но какой же божественной была эта тяжесть! И тогда я понял для себя, что быть императором – это пить самые простые напитки из тяжелых золотых кубков, в любое время смотреть гонки колесниц со своего балкона и иметь под рукой толпу слуг, которые ждут твоих распоряжений и, выполнив их, тут же бесшумно исчезают.

– Луций выглядит таким усталым, – ни с того ни с сего сказала Мессалина. – Думаю, ему лучше прилечь отдохнуть.

И прежде чем я успел возразить, она взяла меня за руку и передала слуге, который отвел меня через бесконечно длинные залы в комнату с застеленной шелковыми простынями кроватью. Пришлось смириться с мыслью, что надо лечь и притвориться, будто отдыхаю после долгой дороги.

Сквозь ставни проникали косые лучи солнца, но в комнате было прохладно и темно. Я едва различал на стенах красно-черные рисунки на темно-желтом фоне. Откуда-то из другой укромной комнаты доносился нежный звук флейты.

Быть императором – это возлежать на таких кроватях в таких комнатах и слушать льющуюся из потаенных мест музыку.

Почему Август предпочитал жить в небольшом доме и спать на узкой кровати с обычными простынями, как моя у тети? Да, он был божественным, но могу ли я позволить себе дерзкую мысль, что он был глуп? Глуп как минимум в мирских делах?

Полдень миновал, и теплый воздух в комнате постепенно становился прохладнее. А потом флейта умолкла, и ее сменила музыка, такая чистая и прекрасная, какую мог исполнить только сам Аполлон. Музыка, которая лилась и переливалась, словно жидкое золото.

Я лежал тихо, как будто любое мое движение могло спугнуть волшебство, и не знал, происходит это наяву или только мне снится. Но я точно не спал и вскоре понял, что должен приблизиться к источнику музыки и слушать его напрямую, а не сквозь стены.

Крадясь через комнаты на звук, я наконец дошел до той, откуда доносилась чудесная мелодия. Долго стоял снаружи с закрытыми глазами и упивался божественным звучанием. Мне не хотелось заглядывать в ту комнату – я боялся увидеть исполнителя. Парис рассказывал множество историй о волшебной музыке, которая, соблазняя людей, приводила их к погибели. В них музыкант всегда оказывался демоном или богом в обличье какого-нибудь персонажа. Но я все же не устоял и заглянул в комнату.

Там возле окна стоял стройный юноша. Он играл на довольно большом инструменте: левой рукой поддерживал его снизу и пощипывал струны, а правой с помощью плектра[3] ударял по струнам с внешней стороны. Сам инструмент представлял собой разомкнутый круг с завитками на окончаниях. Звуки, рождаемые пальцами, были мягкими, а те, которые юноша извлекал с помощью плектра, – чистыми и резкими. Вместе они создавали сложную, подобную водопаду мелодию. Вдруг музыкант понял, что кто-то вошел в комнату, и резко повернулся в мою сторону.

– Я… прости. Я просто хотел послушать вблизи…

У меня задрожали колени, но не от страха, а оттого, что божественная музыка вдруг умолкла.

– Я всего лишь упражняюсь, – сказал юноша. – Кифара – строгая госпожа, она не так просто делится музыкой, и не с каждым. Она заставляет себя упрашивать.

Я понимал, что такой инструмент под силу только взрослому (для ребенка он был слишком большим и тяжелым), но в тот момент решил для себя, что, как только вырасту, обязательно научусь на нем играть.

– Ты кто? – спросил юноша.

Я понял его озадаченность, ведь я был слишком большим, чтобы сойти за сына Мессалины, и при этом слишком прямолинейным для раба.

– Луций Домиций Агенобарб, – ответил я.

– Понятно, внучатый племянник императора, – сказал юноша. – Мы все про тебя знаем.

– Знаете? Что знаете?

Мне стало интересно, как получилось, что этот музыкант что-то обо мне знает.

– Ну, по правде говоря, мы знаем о твоем происхождении, а больше ничего. Например, мы не знаем, что ты любишь больше – кефаль или мясо ягненка. Или умеешь ли ты плавать.

– Мне больше нравится кефаль, – уверенно заявил я.

Но про плавание не ответил… Меня даже передернуло, когда он об этом упомянул.

Юноша, взмахнув правой рукой, извлек из кифары еще один божественный звук, и мелодия умолкла. Я ждал, но он так и не продолжил.

– Спасибо тебе, – сказал я. – Возможно, когда я подрасту, ты дашь мне уроки игры на этой кифаре.

– Если ты об этом вспомнишь, – улыбнулся юноша. – И если я все еще буду здесь.

Я медленно вернулся в отведенную мне комнату, и день снова стал обычным.

VI

Лето в том году выдалось жарким. В моей комнате на вилле тети было очень душно, и я сказал ей, что, когда ложусь спать, чувствую себя тестом, из которого вот-вот испекут лепешку.

– Что ж, полагаю, тебе нужен раб, который будет стоять над тобой с опахалом, – ответила тетя. – Только лишних рабов у нас нет.

На полях чахли бобы, раскрывающаяся с утра ипомея к полудню сморщивалась; пруды с рыбой пересыхали; из фонтанов перестала бить вода, и они стояли, словно разинув рот. Это было время Сириуса, когда безумная звезда восходит и насылает среди лета палящий зной. Римляне покидали город: кто-то уезжал к морю, кто-то – в горы, если у них там были дома. А мы сидели под шпалерами с увядающей зеленью, но там было не намного прохладнее, чем в доме.

И вот однажды на виллу доставили письмо из императорского дворца. Тетя жадно его схватила в надежде, что это вести от Мессалины (дочь редко ей писала, хотя Силана довольно часто вызывали в Рим), однако, прочитав письмо, сразу скисла и посмотрела на меня:

– Это для тебя, Луций, и для Силана. Император желает, чтобы вы сопровождали его в поездке. Куда вы направитесь, не пишет. И меня, в отличие от супруга, в который раз не пригласили! Ступай и приготовься в дорогу. Он, видимо, уже в пути.

* * *

Вскоре приехал Клавдий, я забрался в карету и сел рядом с ним; следом за мной забрался и Силан. Клавдий пока не прислал приглашение на гонки колесниц, но это его появление говорило о том, что он обо мне не забыл.

– Куда мы едем? – не утерпев, спросил я.

– Отправим п-призраков на вечный п-покой.

– Но где?

– Д-доверься мне. Разве я не г-говорил, что это с-сюрприз?

Силан тем временем оглядывался по сторонам, и явно не из праздного интереса к окружающей обстановке.

– Моей с-супруги здесь нет, – сказал Клавдий.

– Я вижу, – отозвался Силан.

– Надеюсь, т-ты не разочарован.

– Нет, меня это не расстраивает, хотя я всегда рад ее компании.

Клавдий хмыкнул, и карета тронулась с места.

* * *

Спустя несколько часов пути карета начала подниматься по довольно крутому склону холма. Когда добрались до вершины, я увидел, что она замыкается в большой круг, а в центре его сверкает на солнце озеро.

Круглое озеро… отражает небо… спокойная, неподвижная вода… И на воде два огромных корабля, напоминающие силуэтом гигантских скатов-хвостоколов. Я схватился за подлокотники своего сиденья.

– Не бойся, сегодня они сгинут. – Клавдий мягко взял меня за руку.

И карета покатилась вниз.

Мы стояли на пристани, а перед нами плавали два монстра. Я снова увидел, но уже не при свете факелов, бронзовые головы кабанов и волков, которые указывали на место каждого гребца. Увидел и рубку из белого мрамора, которую в тот раз заливал лунный свет. Все, что преследовало меня в ночных кошмарах, теперь лишилось своей магической силы. Яркий солнечный свет изгнал, выжег дотла мистику луны.

Клавдий поднял руку и приказал работникам, которых собрали на пристани:

– Разорить и утопить! З-заберите все ценное, затем ув-ведите в центр озера и затопите. – Он наклонился ко мне и взял за руки. – Сенат хочет осудить Калигулу на «проклятие памяти»[4]. Он был с-сумасшедшим и жестоким, я не м-могу позволить кому-то п-публично обесчестить м-моего кровного родственника. Н-но я могу сделать это сам. Его исключат из официальных с-списков, его статуи снесут, имя сотрут с м-монументов. Все с-свидетельства его безумия, р-расточительства и жестокости будут уничтожены. С-сегодня лунное затмение, и Диана не оскорбится: она н-не увидит, что мы с-сделаем.

Мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать его слова за громким стуком молотов и треском досок обреченных на смерть кораблей. Работники перебрасывали на берег бронзовые морды, на каждой было закреплено большое кольцо.

Клавдий поднял одну и, прищурившись, на нее посмотрел:

– М-мастерская работа. Х-хочешь такую?

– Нет! – Я даже отшатнулся. – Уничтожь их всех!

– Мы их переплавим.

Клавдий повертел голову кабана в руке, и клык зверя поцарапал ему палец.

* * *

На закате разоренные корабли с бульканьем ушли под воду посреди озера. Пузыри, рябь на воде, а потом – тишина.

– Все, м-маленький Луций, их больше нет, – сказал Клавдий, – и т-тебе больше не н-надо бояться воды.

Обратно мы ехали молча, но где-то на полпути нас встретила группа конных преторианцев.

– Он здесь, з-заберите его и п-препроводите в Рим. – Клавдий повернулся к Силану. – Ты под арестом п-по обвинению в заговоре п-против императора. Я ожидал, что ты н-нанесешь удар во время этой поездки, п-поэтому весь день за нами с-следовали мои телохранители. – И он кивнул преторианцам: – Уведите его.

– Я ничего не сделал! – взвизгнул Силан. – Ничего! Я твой верный подданный!

Но Клавдий только грустно на него посмотрел.

– Тогда я скажу! – выкрикнул Силан. – Спроси свою жену! Спроси Мессалину! Она не один месяц меня преследовала, пытаясь затащить в свою постель. Я отказался, и вот ее месть!

– Уведите его, – повторил Клавдий.

Преторианцы спешились, подошли к карете, выволокли Силана и заставили его сесть верхом на лошадь.

– Она шлюха! – не унимался Силан. – И убийца, если готова убить меня за это! За то, что я ей отказал… Я, ее отчим. Она – мразь!

– За клевету на м-мою супругу ты заслуживаешь с-смерти, – сказал Клавдий.

И на моих глазах императорские гвардейцы увезли Силана. Какое-то время я еще слышал его крики, а потом все стихло.

– Луций, на этой р-развилке мы расстанемся, – повернувшись ко мне, дружелюбно сказал Клавдий. – Я вернусь в Рим, а тебя с-сопроводят на виллу к тете. В-вот письмо, которое объяснит, п-почему ты вернулся один.

И он сунул письмо мне в руки.

* * *

Вся радость, какую я испытал, глядя, как уходят под воду преследовавшие меня по ночам монстры, исчезла на фоне ужаса, охватившего дом тети. Лепида, прочитав письмо, будто сломалась. Она заголосила, убежала в свою спальню и там, заливаясь слезами, рухнула на пол.

– Силан, Силан… Что он сказал? – спрашивала она, цепляясь за мою руку.

Моя высокочтимая тетя превратилась в скулящее нечто, которое умоляло меня рассказать хоть что-то о случившемся. А я… я не мог толком ей ответить, потому что все произошло слишком быстро.

– Он… он все время кричал, что невиновен.

Это все, что я мог вспомнить.

– Конечно он невиновен! – Тетя усилием воли села и вытерла слезы со щек. – Но кто на него донес? Клавдий пишет о снах, которые видели Мессалина и его вольноотпущенник Нарцисс, и якобы они доказывают измену…

– Силан сказал, что Мессалина хотела ему отомстить… и сделала это таким образом.

– Отомстить? Но за что? Я всегда думала, что он ей нравится.

И тут осмелился подать голос один из сопровождавших меня преторианцев:

– Слишком нравился. Силан сказал, что она пыталась его соблазнить, а получив отказ, пообещала его уничтожить.

– О нет! – Тетя схватилась за голову. – Нет! Не может быть!

* * *

Но так оно и было. Вскоре вся история всплыла. Не о соблазнении – это осталось частным делом, которое никто не мог обсуждать. Заговор против Силана основывался на соучастии Мессалины и ее сообщника Нарцисса: то он, то она приходили к Клавдию с жалобами на сны о Силане, который якобы замышлял убить императора. Легковерный Клавдий счел, что их схожие сны служат для него предупреждением о задуманном покушении. На деле же это лишь доказывало, что Мессалина и Нарцисс прекрасные актеры и сообщники.

То, что ими двигало, достойно лишь презрения. Мессалина принесла в жертву собственному тщеславию жизнь человека и сделала свою мать вдовой. Это был мой первый жестокий урок, благодаря которому я понял, на какое зло способны люди, движимые грязными резонами. И я выучил его на всю жизнь. Всегда надо быть настороже. Пусть меня считают жестоким. Лучше быть жестоким, чем мертвым.

* * *

Тетя слегла и не вставала с постели несколько дней, а в это время шла подготовка к фиктивному суду. Как-то вечером она послала за мной. Меня проводили в комнату с бюстами, там возле жертвенника с дымящимися углями стояли тетя и какой-то мужчина с закрытым вуалью лицом.

Холодная и неподвижная, тетя сама была почти как статуя. Она умерла и воскресла, обретя новую форму, – теперь я видел перед собой ее бледное подобие или даже пустую оболочку.

– Мы приняли решение спасти Силана, – без выражения сказала тетя. – Есть только один способ. Не секрет, что император верит в вещие сны. Причем даже во сны других людей. Естественно, собственные имеют для него гораздо большее значение. Мы знаем, как прислать ему сон, особый сон, который раскроет правду.

Тут стоявший рядом с тетей мужчина молча кивнул, но она так его и не представила.

– Широко известно, что невинный и незамутненный разум юного создания – лучшее вместилище для снов, – сказал мужчина тихим и мягким голосом, который напомнил мне шорох песка в пустынных долинах. – Поэтому мы и выбрали тебя, Луций. Мы покажем тебе картину, посмотри на нее и хорошенько запомни. А потом вдохни эти испарения.

И он бросил на угли какие-то крупинки или семена – угли зашипели, от них поднялся пар, и в воздухе разлился резкий горький запах.

– Это запечатлит картину в твоих снах. Спокойно иди в свою комнату, ложись и не двигайся до утра. Картина просочится во сны Клавдия, вытеснит все остальные и останется в его разуме.

Все происходящее и так было похоже на сон: просторная, освещенная всего двумя факелами комната с углями в жертвеннике, едва различимые в полумраке бюсты и похожие на призраков люди, которые взяли меня за руки и подвели к жертвеннику.

Мне хотелось закричать: «Нет! Нет! Я не стану этого делать! Не впускайте свою магию в мой мозг!» Но вместо этого я, словно лунатик, прошел весь ритуал: наклонился над углями и вдохнул дым, от которого помутилось в голове; затем посмотрел на картину, где похожий на Силана мужчина отворачивался от Мессалины, а та хватала его за тунику и пыталась затянуть на кровать. Была и вторая картина, на ней Силан, без ножа, совершенно безоружный, стоял на коленях перед Клавдием.

Тетя взяла меня за плечи:

– А теперь я отведу тебя в комнату и уложу в кровать. Лежи тихо и не открывай глаза до самого утра.

Могу сказать, что мне не приснилась ни одна из показанных картин, хотя по прошествии времени они не раз всплывали в моем сознании. Но я надеялся, что благодаря магии тети Лепиды они каким-то образом переместятся в сознание Клавдия.

Вскоре Силана казнили, так что вряд ли это произошло.

VII

Жизнь на вилле тети претерпела изменения, да и как иначе? Мы следовали привычной рутине, а тетя, словно призрак, бродила из комнаты в комнату.

Однажды она крепко прижала меня к себе и прошептала:

– У меня нет детей. Моя дочь мне не дочь. Луций, теперь ты мой единственный сын.

Но больше она никогда этого не повторяла. Мы с Парисом вернулись к нашим занятиям, какие-то были правильными, но большинство – интересными.

Стоит ли говорить, что приглашений из императорского дворца не присылали, и я понимал, что никогда не увижу гонок на колесницах и больше никогда не услышу божественных звуков кифары. Ничего не будет, кроме этой спокойной, однообразной сельской жизни. Солнце будет подниматься и опускаться над полями и лесами, времена года будут перетекать друг в друга, но земля под его лучами не изменится и навсегда останется прежней.

За мной приглядывали гораздо меньше, чем до того «случая» (так мы это называли, чтобы укротить воспоминания и жить дальше). Я мог не только играть со своими колесницами, но и рисовать довольно грубые картинки и лепить из глины кособокие горшочки. Я даже сумел уговорить Париса добыть мне маленькую флейту, чтобы научиться играть простенькие мелодии.

Тишина виллы то усыпляла, то напоминала землю зимой, которая вынашивает то, что вырвется весной наружу. Все это однообразие, покой и рутина служили хорошей почвой для семян, которые проросли и зацвели пышным цветом в моей будущей жизни. Но для этого требовалось время. Спешка вредит творчеству, у творчества должны быть крепкие корни.

* * *

Я лежал на полу и рисовал сорванный в саду цветок, который уже начал увядать. Это продлилось недолго – вскоре в коридоре послышались шаги, но я не придал этому значения. Потом я услышал тихие голоса, но тоже не обратил на них внимания, подумав, что какой-нибудь торговец доставил на виллу свой товар.

– Так вот как вы тут с ним обращаетесь! – воскликнул вдруг кто-то на пороге моей комнаты.

Я поднял голову и увидел незнакомую женщину, которая не сводила с меня глаз.

Если скажу, что она занимала весь дверной проем, будет ли это чем-то вроде послезнания? Она не была толстой или даже крупной, но при этом казалась очень внушительной. Я тогда сразу вспомнил об амазонках, про которых мне рассказывал Парис, и подумал: «Вот, значит, какими они были?»

Волосы женщины были забраны назад, только локоны спускались с висков. Нос был прямой, губы изогнутые, но не крупные. Глаза широко поставлены, взгляд пристальный. Женщина смотрела на меня, а я думал, что она очень похожа на Афину.

– Я хорошо о нем забочусь, – сказала тетя Лепида. – Для меня он как родной сын.

– О, значит, ты бы поселила родного сына в комнатушку с жесткой кроватью, одела в тряпье и приставила к нему бездарных учителей? Актера и парикмахера? Как ты можешь так обращаться с внуком Германика и праправнуком божественного Августа?

Моя одежда – тряпье? Никогда не замечал. И Парис был прекрасным наставником, без него моя жизнь стала бы невыносимо скучной.

– Это несправедливо! – воскликнул я. – Я люблю своих учителей, они хорошие. И тетя прекрасно ко мне относится.

– Ха! – рассмеялась странная женщина, но смех ее прозвучал неестественно. – Это потому, что ты не знаешь лучшего. Да и откуда тебе это знать? Ты так мал, что скоро все это забудешь.

И тогда я с грустью подумал, что пусть я мал, но у меня уже есть куча воспоминаний, которые я бы с радостью навсегда забыл: Калигула, корабли, Силан, магия. А теперь еще эта женщина хочет, чтобы я забыл обо всем хорошем, что было в моей жизни.

– И других слов при встрече с ним у тебя не нашлось? – возмущенно спросила тетя. – Ты не заслуживаешь называться матерью!

Мать! О нет! У меня не было матери. Во всяком случае, я ее не знал – то есть знал лишь ее имя и то, что она исчезла. В отличие от моего отца, от нее не осталось праха, который мы захоронили бы в семейной гробнице Домиция. Она была нереальной.

– А ты? Ты – мать шлюхи и убийцы! Боги не позволят, чтобы ты и дальше воспитывала моего любимого Луция. – Женщина наклонилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Я твоя мать. Я пришла, чтобы забрать тебя домой.

* * *

Так закончилось мое проживание на вилле тети Лепиды – внезапно, как и оборвалась жизнь Силана. Меня увезли, даже не дав попрощаться с Парисом и Кастором. Забрали, как какой-нибудь бездушный предмет, и переместили в новый дом с новой женщиной, которая объявила себя моей матерью и ожидала, что я тоже стану так ее называть.

Новый дом был в Риме, на полпути к холму Палатин и совсем недалеко от императорского дворца. Женщина – Агриппина – без умолку говорила всю дорогу до Рима, но при этом смотрела прямо, так что со стороны могло показаться, будто она беседует не со мной, а сама с собой.

– Ну хоть дом я подыскала. Калигула забрал все наше имущество, даже мебель… и все продал. Обобрал до нитки. Дядя Клавдий был так добр, что все нам возместил, но старый дом, естественно, вернуть не смог. Но у нас все получится. Это лучше, чем проклятый остров, на который меня сослал брат. – Женщина хмыкнула. – Конечно, я могла бы превратить захоронение его пепла в настоящее зрелище, но на деле предпочла бы развеять его над Тибром.

О да, она была сестрой Калигулы. Все это с трудом укладывалось в голове, но даже одно то, что у них была общая кровь, пугало меня до смерти. Вдруг она сорвется и обезумеет, как брат?

Паланкин остановился, нам помогли сойти на землю. Мы стояли перед домом на полпути к вершине холма. У входа росли кипарисы, вокруг простирался регулярный парк. Меня вели к дому, а я смотрел на зависавших над пионами пчел, пока…

– Шевелись! Что ты там забыл? – окликнула женщина.

Мы вошли в залитый светом атриум с блестящим мраморным полом и высоким, облицованным слоновой костью и золотом потолком, в центре которого было огромное, пропускающее солнечный свет окно. Под этим великолепным потолком был небольшой пруд. Я подошел к нему и опустил в воду пальцы. Пруд был мелким, но из-за выложенного голубой мозаикой дна казался довольно глубоким. Я посмотрел наверх, на проплывающие в небе облака, которые были словно продолжением потолка.

– Идем же! – Агриппина взяла меня за руку.

Она потянула меня за собой, прежде чем я успел разглядеть выполненные в желтых, ржаво-красных и синевато-зеленых тонах росписи на стенах. Теперь меня тащили по проходам, которые вели к закрытому, окруженному комнатами саду. В беседке в центре сада сидели работники – увидев нас, они сразу вскочили на ноги.

– Нечем заняться? – спросила их Агриппина. – Уже закончили?

– Нет, – ответил один из работников. – Просто присели перекусить.

– Я вам не за перекусы плачу, – отрезала Агриппина. – Вставайте и принимайтесь за дело.

Она провела меня в комнату по соседству с садом. Комната была маленькой, свет внутрь проникал в основном через дверь в сад, но там стояла довольно крепкая кровать, а еще светильник с масляными лампами, несколько трехногих столов, небольшая кушетка и сундук.

– Ну хоть комнату смогли приготовить, – сказала Агриппина. – Она твоя, Луций.

И тут она присела на корточки и впервые по-настоящему посмотрела мне в глаза. У нее даже голос изменился.

– Я подолгу думала о тебе в изгнании. Ты просто не можешь понять или представить, каково это. Мой единственный ребенок… Нас разлучили, а тебя отдали на милость родственникам. Все это время я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться к тебе и снова быть с тобой. Перечень женщин нашего рода, которых сослали на остров, просто пугает: Юлия – дочь Августа и моя бабка; Юлия Младшая – ее дочь; моя мать Агриппина, в честь которой меня назвали. Я должна была стать следующей, но я здесь, и ты теперь со мной. Больше нас никогда не разлучат, и мы больше никогда не будем зависеть от милости других. Это я тебе обещаю. Честью клянусь. Я все сделаю, чтобы ты был в безопасности, я всегда буду рядом, буду защищать тебя и направлять.

Она не сводила с меня глаз, а глаза у нее были серые, как у Калигулы. По спине пробежали мурашки, и я даже испугался, что она заметит.

– Я твоя, а ты – мой, мы одни против всего мира. Но я больше не позволю взять над собой верх, так что не бойся, малыш, теперь ты можешь спать спокойно.

Она стиснула меня так сильно, что стало трудно дышать. Ее тело было крепким, и я, прижатый к нему, поверил, что оно и правда послужит мне укрытием от всех грядущих бурь.

* * *

Дети выносливые, они через многое могут пройти. Какое-то время я скучал по тете Лепиде, но вскоре новая жизнь в Риме захватила меня целиком. Обстановка большого дома, в котором я теперь жил, с каждым днем становилась все богаче. В атриуме и гостиных не покладая рук трудились художники. Работники на мускулистых плечах вносили в дом кушетки с ножками в форме черепашьих лап, столы из мавританского дуба, бронзовые инкрустированные треноги и жаровни. Затем дело дошло до предметов искусства: мраморные скульптуры, бронзовые бюсты, мозаика. Некоторые скульптуры были настолько совершенны, что я подолгу на них смотрел и ждал – вдруг задышат?

– Греки, – как-то сказала мне Агриппина, – ни в чем они особо не преуспели, но их статуи! Тут они действительно непревзойденные мастера. Всегда можно отличить римскую копию от греческого оригинала.

Я нахмурился, и она это, конечно, заметила.

– Если греки хороши только в искусстве, почему ты именно греков выбрала мне в наставники?

Наставников у меня было двое – Аникет и Берилл.

– Что ж, мне следовало сказать, что они хороши только в двух вещах – искусстве и науке.

Двух важнейших вещах в этом мире!

– Агриппина…

– Перестань называть меня Агриппиной, – сказала она. – Я понимаю, мы с тобой в каком-то смысле еще чужие люди, но ты должен называть меня мамой. Если не будешь этого делать, никогда не станешь воспринимать меня как свою мать. Агриппиной меня может называть кто угодно, но матерью – один-единственный человек. Я жду и надеюсь, что он будет так делать.

Она обняла меня и поцеловала в висок.

* * *

Время шло, и постепенно большой дом стал казаться мне своим. Я освоился и, если можно так выразиться, пустил корни, даже роскошь приелась и стала для меня обыденностью. Разве не все так живут? Рабы всегда где-то поблизости и всегда готовы выполнить любое распоряжение матери, да и мое тоже; цветы в теплицах не знают смены времен года; пол подогревается снизу, так что мои маленькие ступни не мерзнут, даже когда на изгородях из можжевельника появляется изморозь.

Новые наставники были очень внимательны, но трепетали передо мной, – в общем, с Парисом не сравнить. Аникет – дюжий молодой грек – был вольноотпущенником с широким открытым лицом; смешливый и всегда готовый угодить. Берилл из Палестины был потише и более сдержан. И оба страстно увлекались грековедением.

Однажды Берилл нарисовал большую схему, в которой отразил всех гомеровских персонажей и соединил их линиями – получилось словно паутина.

– Ты должен это увидеть! – сказал мне Аникет.

Он взял меня за руку и отвел в большой атриум. Небо в тот день было безоблачным, и солнечный свет заливал все вокруг.

– Вот! – Берилл остановился напротив одной из больших фресок. – Кто это?

Я посмотрел на очень мускулистого разгневанного мужчину с трезубцем в руке, изображенного на сине-зеленом фоне.

– Нептун.

– Мы говорим о Гомере! – возвысил голос Берилл. – Не следует называть богов римскими именами. Его правильное греческое имя – Посейдон. Посейдон!

– А почему он так зол? – спросил я, не в силах понять: боги всегда на кого-то или на что-то разгневаны?

– Его недовольство вызвала Троя, – пояснил Аникет. – Но рассуждать, чем именно, нам не обязательно. А теперь посмотри сюда – вот она, Троя.

Он подвел меня к следующей фреске: на ней был изображен расположенный на вершине холма огромный город с высокими стенами и башнями. Вокруг до самого моря простирались широкие долины. У берега стояли на якоре корабли, а на суше – шатры, целый город из шатров.

– Эта картина искажает действительность. Кораблей должно быть больше – тысячи! Но конечно же, художник не мог изобразить их все. Да, тысячи кораблей прибыли к Трое, чтобы вступить в сражение с троянцами.

– А зачем? – задал я смыслообразующий вопрос.

– Чтобы вернуть Елену, – ответил Берилл и вздохнул так, будто ему было тяжело представить, что кто-то не в курсе всей этой истории.

– А кто такая Елена? И почему они так сильно хотели ее вернуть? Одного корабля для этого бы не хватило?

– Кто такая Елена? – переспросил Аникет и, улыбнувшись, закрыл глаза. – Елена – воплощенная красота. Она – наши недостижимые желания. Она то, что ты утерял и должен снова найти. Елена – то, чем невозможно обладать.

– В своей витиеватой манере Аникет пытается сказать, что существуют Елена настоящая и та, которая живет в твоем сознании, – пояснил Берилл. – Реальная Елена была царицей Спарты в Греции, и она была замужем за Менелаем из рода Атрея. Она сбежала с троянским принцем Парисом… Или ее похитили? И ее супруг вместе со всеми своими сородичами и подданными отправился в Трою, чтобы ее освободить. Они объявили войну Трое, осада города продлилась десять лет, и по прошествии этих десяти лет Троя пала и была разрушена.

– Совсем? До основания?

Мне не хотелось верить, что прекрасного города, изображенного на фреске, больше не существует.

– Да, – сказал Аникет, – но троянец по имени Эней смог бежать из горящего города. Он вынес на спине своего старого отца и сумел добраться в Италию. Его наследники основали Рим, так что в каком-то смысле Троя хоть и была разрушена, но продолжила свое существование.

Я посмотрел на следующую фреску из той серии. На ней было изображено спасение Елены Менелаем. Он крепко держал ее за запястья, а свой смертоносный меч уронил на землю. И смотрел он не на прекрасные груди Елены, а ей в лицо.

– Она не такая уж и красивая, – заметил я.

И правда, ее лицо было ненамного красивее тех, что мне уже приходилось видеть.

– Ни один художник не в силах запечатлеть ее красоту, – заступился за фреску Аникет. – Это невозможно. Кроме того, автор фрески никогда ее не видел и, стало быть, не мог справиться с этой задачей. Что ему оставалось? Он использовал замену, все, что смог найти.

– А как она на самом деле выглядела?

– Гомер не стал ее описывать, – сказал Берилл. – Он лишь передал чувства тех, кто ее видел. И этого достаточно.

– Знаешь почему? – спросил Аникет, присев рядом со мной, чтобы мы могли смотреть в глаза друг другу. – Так вот послушай, это очень важно. Вся суть в том, что у каждого свое представление о красоте. Любая попытка описать красоту потерпит поражение, потому что ее невозможно описать для всех. У всех красота разная, поэтому Елена – царица в разуме людей. В твоем разуме, в твоем воображении.

– Кроме того, – добавил Берилл, – Гомер и сам ее не видел.

– Куда уж ему было, слепому? – рассмеялся Аникет.

Они уводили меня дальше, а я все оглядывался в надежде хоть мельком увидеть, какая она была на самом деле, но фрески так и не выдали мне этот секрет.

На других стенах были изображены греческие и троянские герои, с которыми я позднее познакомился очень даже неплохо. Ахилл, Агамемнон, Одиссей, Патрокл, Гектор, Приам, Гекуба.

А потом мы подошли к фреске с изображением человека, который разительно отличался от всех героев. На нем были штаны, головной убор наподобие колпака, и он был вооружен луком со стрелами. Последняя фреска в том атриуме.

– А вот Парис, – сказал Аникет. – Первопричина всего!

Здесь, в углу, освещение было более тусклым, и я подошел ближе, чтобы лучше его разглядеть. Лицо благородное; смотрит с городской стены Трои на равнину; натянул тетиву и целится в противника.

– Неудивительно, что Елена с ним сбежала, – заметил я.

– Луций! – возвысил голос обычно сдержанный Берилл. – Парис вовсе не благородный герой. На самом деле он трус.

– Почему?

– Потому что он не сражался на мечах или копьях, как другие. Вместо этого он прятался в укрытиях на стенах и убивал издалека.

– Но если цель войны – уничтожить врага, есть ли разница, каким способом? И разве не разумнее убивать издалека, избегая опасности быть убитым самому?

– Когда-нибудь ты поймешь, – сказал Берилл, – а сейчас ты еще слишком молод.

– А в кого он целится? – спросил я, потому что не видел, куда должна была прилететь стрела Париса.

– В Ахилла, – ответил Аникет. – Ему надо было попасть в единственное уязвимое место великого воина – только так он мог его сразить.

– И он его убил?

– Да.

– Получается, трус убил самого сильного воина греков?

– Да. В жизни такое часто случается. Пусть это послужит тебе уроком.

– А я думаю, что урок таков: быть метким лучником – очень ценное умение, а новые способы добиться цели могут быть лучше старых.

– Ты слишком молод, тебе не понять, – покачал головой Берилл.

VIII

Времена года снова сменили друг друга, и только тогда пришло приглашение из императорского дворца. Это случилось в разгар лета, незадолго до восхода Сириуса, когда жители бегут из Рима в более прохладные области.

– Ну наконец-то, – сказала мать. – Сучка дает мне понять, что мы ниже всех на ее горизонте. Последние гости перед отбытием на императорскую виллу в Байи.

– Почему она так к нам относится?

Мессалина была странной, но мы не сделали ничего, чтобы она нас невзлюбила.

– Мы для нее угроза. Но не из-за того, что и как мы делаем, а из-за того, кто мы. В нас течет кровь самого Августа, а в них – нет. Более того, в нас течет кровь Энея, а значит, и кровь самой Венеры.

Эней!

– Это правда? Мы правда происходим от Энея?

Август меня совсем не волновал.

– Да, линия Юлия идет от Энея. Естественно, все это дела давно минувших дней. Эней был сыном смертного и богини Венеры. – Мать, с которой мы сидели рядом на диване, притянула меня ближе к себе. – Анхис был так красив, что даже богиня не смогла в него не влюбиться.

Мать погладила меня по спине, потом легонько взяла за подбородок и повернула лицом к себе.

– О да, очень красив, – тихо пробормотала она и пробежалась пальцами по моей щеке.

Когда она так делала, я словно таял изнутри и в то же время чувствовал себя очень неловко. Я слегка отодвинулся от матери.

– Буду рад снова повидать двоюродного деда. – Я соскользнул с дивана.

Мать пригладила волосы.

– Будь добр, постарайся там пореже открывать рот, все важные разговоры я возьму на себя.

* * *

На этот раз дорога к императорскому дворцу была недолгой, ведь мы жили на Палатине. На его склонах теснились дома, а вершина была отдана правителям и богам.

Здесь, рядом с храмом Аполлона, когда-то жили Август с Ливией, а неподалеку была пещера, где волчица кормила своим молоком Ромула и Рема. Но Тиберий не желал довольствоваться столь скромными покоями и построил просторный дворец, который теперь хоть и выглядел не особо современным, но вполне хорошо сохранился.

– Держись прямо! – сказала мать, когда мы подошли к входу, и слегка подтолкнула меня в спину. – Выше голову, не забывай, ты – потомок Энея!

Я расправил плечи и с гордым видом зашагал рядом с ней.

– О, госпожа Агриппина, добро пожаловать, – поприветствовал раб, сопровождавший нас в императорские покои. – Добро пожаловать, юный Луций.

Послышался какой-то шум, и появился прихрамывающий Клавдий.

– Агриппина! – Он протянул руки к моей матери (она взяла их в свои и низко поклонилась). – Н-не нужно этого! Я все т-тот же дядя, что д-держал тебя маленькой на руках.

– О, я помню, дядя, я помню, – сказала она, выпрямившись.

Они бок о бок прошли в одну из комнат, я последовал за ними. Это был не тот зал, где принимали нас с тетей Лепидой. Комната была меньше, фрески на стенах – тусклее, и окна выходили на противоположную от Большого цирка сторону. Там и балкона не было, зато имелось огромное окно с видом на сад, где цвели белые лилии, высокие синие дельфиниумы и желтые хризантемы. Сладкий цветочный запах лился через окно в комнату.

– С тех пор для всех нас многое изменилось, – заметила мать. – Твои же перемены возвысили тебя до пурпурных одежд, и ты смог вернуть меня домой. За одно лишь это мне следовало бы припасть к твоим ногам и осыпать поцелуями ступни.

– П-прошу, не надо, – сказал Клавдий. – Я не сумел с-сделать этого еще раньше. Надо было п-пересмотреть и исправить д-деяния Калигулы: вернуть изгнанников, заткнуть д-дыры, устранить утечки в казне. И п-переделать еще с-сотни дел.

Тут словно из ниоткуда в комнате возникла Мессалина.

– И скоро мой выдающийся супруг станет завоевателем. – Она встала рядом с Клавдием; взглянув на нас, быстро пробормотала невнятные слова приветствия и спросила: – Он тебе не сказал? Клавдий планирует вторжение в Британию. Мой супруг закончит то, что начал Юлий Цезарь.

Мессалина с обожанием посмотрела на Клавдия.

– Это правда? – со всем возможным спокойствием спросила мать.

Но я видел, что она в шоке. Как старый, хромой Клавдий будет командовать войсками?

– Да, все так, – ответил тот.

– Мне пришлось проявить настойчивость, – заметила Мессалина. – Брату Германика все по силам.

– Н-не все, дорогая, но у меня х-хорошие генералы, самое тяжелое я м-могу переложить на их п-плечи.

– Главное, чтобы ты вернулся целым и невредимым, – сладко проворковала Мессалина и повернулась к моей матери. – Дорогая Агриппина, добро пожаловать в Рим. Надеюсь, ты оправилась после стольких лет на Понтии?

– Невозможно оправиться от ложного обвинения… или, точнее будет сказать, нельзя простить и забыть. Что же касается острова, то да. Мне являлись призраки несчастных женщин, они и составляли мне компанию в изгнании… И мыс, который носит имя коварной волшебницы Цирцеи, располагался неподалеку.

– Уверена, все сосланные на остров женщины тоже были немного колдуньи. Жаль, что им это не помогло. Ну а теперь мы должны отпраздновать твое спасение! – Мессалина хлопнула в ладоши, и в комнате появился раб с подносом, на котором стояли золотые кубки. – Лучшее вино с долей талого снега.

Она снова хлопнула, и нянька ввела в комнату двух детей. Они подросли. Тиберий Клавдий уже научился ходить, хотя и неуклюже держался на ногах. Октавия стала выше и казалась серьезнее.

– Мои милые… – Мессалина подвела детей к Клавдию. – А вот ваши кузены – Агриппина и Луций. Помните Луция?

Какой глупый вопрос. Они не могли меня помнить, но все равно послушно закивали.

– Мы пригласили вас сегодня, чтобы вы первыми увидели, что за честь оказана Тиберию Клавдию, – сказала Мессалина. – Дорогой Клавдий, покажи им.

Теперь пришел черед Клавдия хлопать в ладоши. В комнату вошел его секретарь Паллас.

– Вот она, мой император, – сказал он и протянул Клавдию шкатулку из розового дерева.

Открыв шкатулку, Клавдий достал новую сияющую монету:

– Я выпустил сестерций в честь Тиберия Клавдия. – Он поднял монету выше. – И назвал ее «Спес Августа»[5].

– Надежда императорской семьи, – сказала Мессалина. – Он станет продолжателем нашего рода.

Тот, кому была оказана такая великая честь, сделал несколько шагов и врезался в табурет. Все рассмеялись.

– Какой чудесный ребенок, – заметила моя мать.

* * *

Возня с детьми и шкатулкой нагоняла на меня скуку, кроме того, я расстроился, что не удалось снова услышать божественные звуки кифары, и приглашения на гонки колесниц я так и не дождался. К полудню солнце достигло зенита, в комнате стало жарко, и я обрадовался, что пришла пора возвращаться домой.

Не успели мы отойти далеко от дворца, как моя мать начала источать яд.

– Надежда императорской семьи, – шипела она. – Ну, это мы еще посмотрим! Многих так называли из тех, кто не дотянулся до пурпура. Этому ребенку придется очень постараться, чтобы стать неуязвимым.

– Уверен, они будут хорошо о нем заботиться, – сказал я и поскорее сменил тему: – Как думаешь, двоюродный дед позволит мне посмотреть гонки со своего балкона?

– Если позволит, держись подальше от перил, – пробормотала мать. – Особенно в присутствии Мессалины.

* * *

Миновал знойный месяц, названный в честь Августа, потом – и его день рождения, который приходил с прохладой, и это традиционно приписывали его благосклонности. Задувающий в наши комнаты легкий бриз нес уже не увядание, а свежесть, и мы наконец могли спокойно спать, а не ворочаться на влажных простынях, как последние несколько недель.

Лежа в постели, я смотрел на серп луны в небе, который словно зацепился за остроконечную верхушку кипариса возле нашего дома. Мягкий ветер будто ласкал меня, проплывая над кроватью. В тот день у меня был интересный урок – Аникет рассказывал о Египте, о пирамидах, о том, что никто не знает, откуда берет начало Нил. О крокодилах… Крокодилы водятся в тростниковых зарослях на берегах Нила… Я хотел увидеть хоть одного… Интересно, в Рим когда-нибудь привозили крокодилов?

Я ехал верхом на крокодиле – бугорчатом и склизком, поэтому на нем было очень тяжело удержаться. Крокодил скользил в зарослях высокого тростника. Он повернул голову, чтобы со мной заговорить, и я увидел его зубы. Но я не понимал языка.

Не понимал языка…

Или шепота.

Я резко проснулся. Ветер стих, луна исчезла. В моей комнате было абсолютно тихо и темно, если не считать света одной-единственной масляной лампы в углу.

А потом я заметил движение. К моей кровати приближались два темных силуэта. Я напрягся, но не пошевелился и затаил дыхание.

Ближе. Ближе.

Один склонился надо мной и протянул ко мне руки. Из-под подушки послышался громкий шорох, а потом появилась извивающаяся чешуйчатая тварь – словно крокодил из зарослей выполз. Я не мог понять, сон это или не сон?

Шипение, скольжение – хвост ударил мне в лицо. Я скатился с кровати и увидел мужчин, которые, размахивая руками, выбегали из комнаты. Они уронили подставку для ламп. Мать, услышав шум, ворвалась ко мне.

– Стража! Стража! Перекройте все выходы, не дайте никому уйти! – Она повернулась ко мне. – Луций, что случилось? Свет!

Рабы принесли лампы и встали с ними возле кровати. Мать взяла в руку что-то длинное, извивающееся и молочно-белое:

– Смотрите! Змея! Она спугнула наемников. – Мать погладила змею. – Я прикажу сделать из ее кожи браслет-оберег, носи его и никогда не снимай, Луций, ибо, несомненно, боги послали ее, чтобы защитить тебя от злоумышленников.

– Но зачем они приходили? – все никак не мог понять я.

– Убедиться в том, что ты никогда не станешь Спес Августа, ведь у тебя больше на это прав, чем у кого-либо другого. И так будет, пока ты жив. – Ее лицо стало неподвижным, словно кремень. – Итак, схватка началась. Но, госпожа Мессалина, еще никто не одерживал верх над Агриппиной. Не одерживал и не одержит.

Мать пугала меня больше, чем наемники. Я уже тогда понимал, что любой ее враг обречен на погибель… И то, что я ее сын, не делает меня исключением.

IX

С наступлением утра в комнату вошли рабы и начали собирать мои вещи. Они сняли простыни и покрывало с кровати, вынесли сундук с одеждой и побросали в корзину игрушки.

– Мы немедленно уезжаем, – сказала мать, решительно войдя в комнату. – Здесь небезопасно.

– Да, мама. – Это все, что я мог ей ответить.

А я уже начал привыкать к дому на Палатине, наслаждался видом из своего окна и угадывал, под каким углом пробивается свет сквозь ставни в разное время суток.

– Боги – хранители и покровители домашнего очага! Святыни! Ничего не забудьте! – покрикивала мать на рабов.

К полудню мы уже медленно ехали в Антиум – город, где располагалась вилла моей матери. Земля была тихой и золотистой, пора сбора урожая подходила к концу. Над стройными, словно взмывающими в воздух деревьями возвышались каменные арочные акведуки, которые несли в Рим дарящую жизнь воду.

– Перестань киснуть, – сказала мать. – Тебе понравится на вилле.

* * *

Когда мы подъехали к богатому дому с колоннадой, уже стемнело. Едва выбравшись из кареты, я услышал, как где-то внизу с ревом бьются о ближайшую скалу морские волны. Рабы распахнули бронзовые двери, и мы вошли в огромный вестибюль, а потом – в еще более впечатляющих размеров атриум. Это был не просто богатый дом в сельской местности, он скорее напоминал императорскую резиденцию Клавдия. Впрочем, на этой вилле останавливалось столько римских правителей, что ее вполне можно было назвать императорской.

– Стража… Пусть стражников выставят по всему периметру, – распорядилась мать. – И принесите нам еды!

Рабы побежали исполнять ее приказы. Мы вдвоем сидели за круглым столом из полированного мрамора, с бронзовыми ногами в форме львиных лап. На стойке-подставке рядом со столом мерцали масляные лампы. Перед нами поставили блюдо с целой горой виноградных гроздьев.

Мать отщипнула ягоду, съела и вынесла свой приговор:

– Неплохо, довольно сладкий.

Я с жадностью накинулся на виноград. Я настолько проголодался, что любая пища показалась бы мне настоящим объедением. Принесли сыр с хлебом и блюдо с инжиром и яблоками, фрукты были свежими и сладкими. А потом – и холодную нарезанную свинину с соленьями.

Комната напоминала огромную пещеру: свет от пяти подставок с лампами не дотягивался до углов, и мы сидели, окруженные полумраком. Лицо матери было освещено только с одной стороны, словно она была незавершенной скульптурой.

– Мама, – сказал я, – у меня такое чувство, будто мы в царстве мертвых!

– О чем ты, странное дитя?

– Здесь прохладно, темно и свет исходит только от язычков огня. Я всегда представлял, что Персефона и Аид одни сидят точно за таким же столом в своем черном дворце, и освещает их лишь мерцающее пламя.

Мать рассмеялась. Она так редко смеялась, что я даже вздрогнул от неожиданности.

– По крайней мере, у нас есть еда, и ты не должен бояться, что, если что-то из этого съешь, никогда не сможешь отсюда уйти. Бедная Персефона… Если бы мне надо было выменять на что-то свое будущее, дело бы не обошлось гранатовым зернышком[6].

– А на что бы ты его обменяла? – спросил я.

Мать задумалась.

– Один астролог уже предлагал мне такой выбор, так что я знаю себе цену. Когда-нибудь я расскажу о своем решении, а сейчас я должна поговорить с тобой о других вещах. Мы здесь, потому что бежали из Рима. После событий прошлой ночи мы не можем чувствовать себя там в безопасности. Во всяком случае, до той поры, пока у нас не появится могущественный защитник. Я смогу заполучить такого, но это, вероятно, займет время, так что пока мы будем жить на вилле. Я отведу тебе комнату – ту самую, в которой ты появился на свет. – Мать положила гроздь винограда на блюдо и отпила вина из кубка. – А теперь позволь, я расскажу тебе, как это было.

Взгляд матери стал мечтательным, а голос зазвучал как будто издалека.

– Ты родился ножками вперед, это были трудные роды и плохой знак. Но все остальное складывалось благоприятно и, более того, говорило о благоволении свыше. Только-только рассвело, и лучи солнца еще не осветили комнату, но, когда тебя подняли на руки, тебя окружило его сияние. Ты словно купался в его золоте. Это был знак – знак свыше: солнце прикоснулось к тебе, прежде чем коснуться земли. Тогда я поняла, что у тебя высочайшее предназначение.

Я задержал дыхание. Рассказ матери был похож на легенды Аникета о мирах, где люди чуть ли не на каждом шагу сталкивались с божественными знаками, пророчествами и предзнаменованиями. Но… может, мы их только воображаем или придумываем или пытаемся как-то вместить в рамки реальных историй.

У меня в жизни не было никаких таких знаков. Или были? Например, змея прошлой ночью?

– Сначала мне нужно подрасти, – рассудил я.

– Да. И наш первостепенный долг – сделать так, чтобы ничто тебе не помешало.

Мать говорила тихо, звук ее голоса слабым эхом разлетался по комнате и угасал в темных углах.

* * *

Яркий утренний свет прокрался в мою спальню, развеял ночь и прогнал образ Аида в подземный мир. При солнечном свете помещение наполнялось красками и дарило хорошее настроение. Вскоре мать зашла ко мне и повела по комнатам с закрытыми ставнями, в которых нам теперь предстояло жить. Их было очень много, гораздо больше, чем нам пока требовалось. Она завела меня в просторную, залитую светом комнату с выходящим на восток балконом:

– Это твоя комната, Луций. Здесь ты пришел в этот мир, и здесь ты теперь будешь жить.

Должен ли я почувствовать что-то особенное, что-то вроде узнавания?

– Я буду здесь счастлив, – пообещал я.

– Да, Луций. Будь счастлив. До сих пор счастье далеко не всегда сопутствовало нашей семье, но с тобой все будет по-другому. – Мать плавно подошла ко мне, закрыла глаза, обняла меня за плечи и стала гладить по щекам, точно какого-то котенка. – Милый, милый Луций.

Это успокаивало и вселяло уверенность. Я был под настоящей защитой, и в то же время мне хотелось поскорее вывернуться из рук матери. В ощущение уверенности закралось нечто темное, но я отогнал это прочь.

* * *

Спустя пару дней на виллу приехали Аникет и Берилл, а с ними еще с десяток рабов для прислуги. Разной утвари на вилле нашлось более чем достаточно, она была обставлена и украшена так, что даже дом на Палатине не мог с ней сравниться. На террасе с видом на море стояла скульптурная группа: мужчина и двое юношей борются с гигантской змеей, которая пытается удушить их своими мощными кольцами.

Встав напротив, я попытался проследить за очередностью змеиных колец. Мужчина изо всех сил старался высвободиться, но у него ничего не получалось. Юноши были гораздо слабее его, змея крепко их держала, не оставалось никакой надежды на спасение.

– Великолепно, – заметила мать. – Мы украли эту скульптуру у греков. Вернее, не украли, а позаимствовали. Сделали мраморную копию бронзовой греческой скульптуры. О, я бы многое отдала за оригинал! Кажется, он в Дельфах.

– А кто это?

– Это Лаокоон, верховный жрец Посейдона в Трое, и его сыновья. Они пытались предупредить троянцев о том, что нельзя впускать в город того коня, но Афина, чтобы заставить их замолчать, наслала на них морских змей.

Почему Посейдон не защитил своего жреца? Мне не нравился Посейдон, но я бы никогда не признался в этом вслух, ведь мне наверняка предстояло путешествовать по его морю. Стоя на террасе, я слышал, как волны разбивались о скалу – звуки его царства.

Позднее в тот же день я обследовал эту скалу, однако не осмелился спуститься по тропинке вниз. Чистое море тянулось до самого горизонта, но Аникет как-то поведал мне, что если бы я был птицей, то мог бы по прямой долететь до Сардинии. А если бы полетел чуть левее, то довольно скоро приземлился бы на маленький остров, где жила в изгнании моя мать.

– Но смотреть там не на что, – сказал Аникет. – Остров голый, никаких естественных источников воды – идеальная тюрьма под открытым небом.

У меня никогда не возникало желания увидеть это место, и я сменил тему:

– А тут, в Антиуме, есть храм?

– Да, и очень большой. Храм Фортуны, богини судьбы и удачи. Там даже есть жрица. Не такая известная, как сивиллы в Кумах и Дельфах, но, осмелюсь сказать, очень достойная. А еще есть святилище в том месте, где когда-то сошел на берег сын Энея Асканий.

– Я хочу туда пойти!

– Могу попросить разрешения отвести тебя туда… если сегодня и завтра проявишь усердие на наших уроках.

Я неусидчив и склонен к беспокойству. Сознавая это, я старался контролировать себя и изображал интерес, пока Аникет рассказывал о монументальной «Истории от основания города» Тита Ливия, хотя на самом деле мне этот труд казался очень скучным. Но в конце занятий меня ждала награда, и я не хотел ее упускать, так что пришлось вытерпеть чтение отрывков из книг.

* * *

Аникет сдержал слово и повел меня в Антиум – по сравнению с Римом крохотный городок, но там был храм, которым мог бы гордиться любой город. Святилище на платформе из золотого камня окружали мощные колонны. Рядом собрались толпы людей – одни пришли поклониться богине судьбы, другие просто торговали с прилавков подношениями, цветами и благовониями.

– Подходите, покупайте! – зазывал самый крикливый торговец, размахивая букетом нарциссов и фиалок. – Ее любимые цветы!

Аникет купил букетик, пояснив, что мы должны поднести что-то богине, но нужно оставить несколько монет для жрицы. Ритуал проходил так: статую богини выдвигали из полумрака святилища, а служитель храма выносил небольшую шкатулку с деревянными жетонами. Желающие узнать о своем будущем по одному подходили к служителю, доставали из шкатулки жетоны и читали предсказание богини судьбы.

– Фортуна не богиня слепой удачи или жестокого случая, она – богиня скрытой воли судьбы, которая предопределена и неминуема, – сказал Аникет. – Мне трудно объяснить разницу, но это так.

– Значит, моя судьба предопределена? – спросил я. – И что бы я ни делал, я не смогу ее изменить?

– Именно это некоторые и утверждают, – ответил Аникет. – Однако боги славятся тем, что часто меняют свои решения.

Мы медленно двигались вместе со всеми в очереди. Я заметил, что люди с любопытством на нас поглядывают: видимо, слух о том, что моя мать вернулась в Антиум, уже разлетелся по городу. Но я не хотел, чтобы меня с ней отождествляли, лучше бы стал невидимым в ожидании ответа о своей судьбе.

Мужчина перед нами достал жетон и поспешил уйти прочь, чтобы прочитать предсказание подальше от чужих глаз. Теперь я стоял перед суровым лицом богини. Значит, вот так выглядит судьба? Действительно ли она так непреклонна и беспощадна? Аникет тихонько похлопал меня по плечу – настал мой черед подойти к шкатулке с жетонами.

Шкатулка с открытой крышкой стояла на деревянном столе. Она была такой маленькой, что даже для моей детской руки в ней было не так много места. Я запустил пальцы внутрь и сразу наткнулся на гладкие деревянные жетоны. Взял первый попавшийся и услышал, как они глухо застучали друг о друга. Если то, какой из них я возьму, предопределено, значит мои пальцы движутся по собственной воле? Они ухватили жетон, я его вытащил и сразу отошел, уступая место следующему просителю.

Крепко сжав жетон в кулаке, я отвел Аникета в тень за палатками торговцев. Как только мы остановились, я разжал кулак и посмотрел на лежащий на потной ладони жетон. Пророчество было на греческом, но я все еще не умел читать ни на латыни, ни на греческом и поэтому молча передал жетон Аникету, чтобы тот перевел для меня, что там написано.

Аникет нахмурился. Что же там? Что-то зловещее или ужасное? О, зачем я вытащил именно этот жетон? Почему не вытянул тот, который лежал рядом? Ну почему, почему?

– Что я могу сказать, это загадка, – криво улыбнулся Аникет. – Здесь начертано: «Скрытая музыка недостойна уважения». Жрица сегодня довольно смутно передает пророчества, но она этим славится. Тебе, маленький Луций, придется самому разобраться. Постарайся истолковать пророчество, насколько это возможно. Что же до меня, я не могу понять смысла этих слов.

После храма Фортуны мы отправились на побережье к святилищу моего предка. Там была небольшая, защищенная скалами бухта. Волны бились о них, но даже во время прилива не могли добраться до статуи Аскания.

Асканий был так прекрасен, что я подумал: «Не потому ли, что он внук богини?»

Я должен был испытывать волнение, но в тот момент мог думать только о пророчестве. «Скрытая музыка недостойна уважения» – жетон будто выжег слова на моей ладони. Что бы это ни значило, отныне они подчиняют себе мою судьбу.

X

Жизнь на вилле матери казалась настоящей идиллией. Один безмятежный день приходил на смену другому, и даже зимой вилла была прекрасна. Иногда брызги от бьющихся о скалы волн долетали до самых окон и, если ветер был достаточно силен, укрывали нас чудесным соленым туманом.

Мои занятия с наставниками продолжались, и порой я воображал, как моя голова распухает от знаний, будто дыня на стелющемся по земле стебле. В меня вдалбливали латинский алфавит, пока я не вызубрил его так, что мог выкрикивать по команде. После этого меня принялись учить выводить на дощечках буквы – первый шаг к умению писать, а затем наконец и читать. Наставники дали мне деревянную дощечку с вырезанными буквами, чтобы я, повторяя их очертания, тренировал руку.

– Нет-нет, Луций! – возвысил голос Берилл и, выхватив стилос у меня из левой руки, переложил его в правую. – Пиши этой рукой!

– Но мне так неудобно, – возразил я.

– Правильно – правой рукой, – стоял на своем Берилл.

Мне было труднее писать правой, но, когда Аникет согласился с Бериллом, я сдался.

– Обычные люди пишут правой рукой, – сказал Аникет. – Не позволяй им думать, что ты хотя бы в чем-то не такой, как они! Надень браслет на левую руку – так тебе будет легче.

Я стянул золотой браслет с правого запястья. Внутри хранились кристалл-оберег и кожа существа, которое отпугнуло покусившихся на мою жизнь наемников. Мать, как и обещала, заказала оберег из той самой змеи и заставила носить его, чтобы я всегда помнил о своем чудесном спасении.

– Когда освоишь это, перейдем к восковым табличкам, – объявил Аникет.

– А потом станем учить тебя чтению, – заключил Берилл.

Чтение! Выгодный обмен. Ради чтения стоит забыть о левой руке и начать писать правой.

* * *

К тому времени, когда я научился легко и естественно писать буквы правой рукой, на виллу пришла весна. Сладкое тепло ласкало сады и умасливало почки превратиться в маленькие зеленые листья. Садовники вскапывали землю вокруг деревьев и вдоль посадочных гряд, и этот запах – эта вонь земли – давал жизнь благоухающим цветам. Вот в чем великая тайна. Я гулял по садам виллы, и мне нравилось расспрашивать садовников, как и когда расцветают всякие растения. Садовники были очень терпеливы, они рассказывали, откуда привезли на виллу те или иные саженцы и обо всяких связанных с ними приметах или суевериях.

– Вон тот тис – его любили фурии, то есть использовали его ядовитые иголки. А вон тот тысячелистник, – садовник показал на только пробившиеся из-под земли ростки, – помог Ахиллу залечить раны. Мы до сих пор им пользуемся. А крокусы, фиалки, ирисы, гиацинты, нарциссы и розы – все они священные цветы Персефоны, потому что она как раз их и собирала, когда ее похитил Аид.

Я молча показал садовнику на кусты, которые пока не готовились зацвести.

– Это царица всех цветов, роза, – сказал садовник. – Но не стану кривить душой: лучшие розы растут в Александрии. Оттуда мы их и привозим.

И тут вдруг посреди нашего разговора из-под одного из розовых кустов донесся громкий хруст.

– А, вот и он! – обрадовался садовник. – Теперь уж точно зима ушла!

Он наклонился и поднял с земли большущую черепаху с желто-черным рисунком на панцире.

– Как перезимовал, приятель? – спросил садовник и повернул черепаху так, чтобы я разглядел ее брюхо.

Как оказалось, это был самец; на его брюшном щите было вырезано «Отец отечества»[7].

– Да, он настоящий старикан, – сказал садовник. – Говорят, он здесь еще со времен великого Августа. В то время Август останавливался на вилле, и именно тогда сенат даровал ему титул Отец отечества. Так что, возможно, этого старика нарекли в честь того события.

Снова Август! Неужели от него нигде не укрыться? Даже здесь, на вилле матери? Его тень так и будет меня везде преследовать?

Я с уважением, учитывая его биографию, погладил «старикана» по чешуйчатой голове и поскорее вернулся в дом. Я сразу услышал громкий разговор, доносившийся из большой комнаты с видом на море, но не обратил на него внимания, пока голос матери не зазвучал еще громче:

– Луций! Я твои шаги из тысячи узнаю. Не вздумай улизнуть к себе, иди сюда.

Я с опаской вошел в комнату с высоким потолком и увидел мать в ее лучших одеждах, да еще с крупными серьгами и тяжелым ожерельем из драгоценных камней. Рядом с ней стоял высокий седой мужчина. Он повернулся ко мне, улыбнулся и поставил кубок на стол.

– Это мой дражайший сын Луций Домиций Агенобарб, – представила меня мать таким приторно-сладким голосом, что я сразу догадался: она что-то задумала. – Взяв меня в жены, ты должен будешь принять его в свое сердце.

Мужчина вышел вперед и тронул меня за руку:

– Конечно, почту за честь.

У него были теплые карие глаза… но он был старый!

– О чем ты говоришь? – спросил я у матери. – Кто это такой?

– Не груби! – резко оборвала она меня и повернулась к седому мужчине. – Крисп, не подумай, что я не обучила его манерам.

– Уверен, это от шока. Еще бы, какой-то незнакомец вдруг стал частью его жизни. – И вот мужчина отвернулся от матери, как она только что отвернулась от меня, и сказал: – Я все понимаю и не жду, что ты позволишь мне занять место твоего отца, но надеюсь, что со временем мы подружимся.

Я не знал, что на это сказать, и поэтому просто кивнул в ответ.

– Это Гай Саллюстий Крисп Пассиен, – с гордостью в голосе представила мать. – Он стал консулом еще за десять лет до твоего рождения. Помимо этого, он сенатор и советник: когда-то Калигулы, а теперь – Клавдия. Очень влиятельный человек!

Мать взяла мужчину под руку и с обожанием на него посмотрела. Мне понравилось, что тот не покраснел, не стал отвешивать матери комплименты, а просто похлопал ее по руке.

– Мы поженимся через две недели, – объявила она. – Крисп приехал, чтобы познакомиться с тобой и провести какое-то время вдали от римских шпионов.

– Невозможно сбежать из-под присмотра римских шпионов, – заметил Крисп и мельком глянул на стоявшего у дверей раба. – С другой стороны, с ними даже как-то веселее.

Я решил, что он мне нравится.

* * *

Они очень быстро поженились с благословения Клавдия, который приказал Криспу развестись, чтобы тот смог вступить в брак с моей матерью. Тогда я с изумлением понял, что император может и это приказать и подданные с радостью подчинятся… или без особой радости. А спустя еще несколько месяцев Криспа назначили проконсулом в Азию, и ему пришлось отправиться в Эфес. Мать объявила, что намерена присоединиться к супругу. Со стороны мне казалось, что она, как девчонка, обрадовалась возможности отправиться в дальнее путешествие. Мать возбужденно прикрикивала на рабов, которые собирали сундуки с ее дорожными одеждами, а я разрывался между желанием посмотреть восточные земли и получить свободу, оставшись без материнского присмотра.

– Мне можно с тобой поехать? – спросил я, с тоской наблюдая, как мать выбирает туалетные принадлежности для путешествия.

Я ожидал, что она так и будет их сортировать и ответит, даже не взглянув на меня, но она бросила свое занятие и пристально на меня посмотрела:

– А почему ты хочешь отправиться со мной, милый?

– Аникет с Бериллом рассказывали множество историй о тех краях, – ответил я. – Про храм Дианы в Эфесе, этот храм – одно из семи чудес света. А рядом еще одно чудо света – Галикарнасская гробница.

– Диана тебя привлекает больше других богов? – заинтересовалась мать. – И гробницы вызывают какой-то особый интерес?

– Нет, но я хочу своими глазами увидеть все самое лучшее и самое большое. Храм Дианы – самый большой, а гробница Мавсола – самая лучшая.

– У нас в Риме ты можешь увидеть самый известный в мире мавзолей.

– Августа? Он не так красив, как гробница в Галикарнасе, о которой мне рассказывал Аникет.

– Аникет! Интересно, чему он тебя учит. – Мать нахмурилась, будто пытаясь что-то припомнить, и сказала: – Я не могу позволить тебе отправиться на восток, и не важно, сколько там храмов и гробниц. Мой отец умер на востоке при загадочных обстоятельствах. Наш предок Антоний, прибыв туда, разрушился как личность, а потом и убил себя. Это место отравляет разум.

– Тогда почему ты туда отправляешься? – спросил я, глядя на груды украшений и косметических принадлежностей.

– Ради Криспа. Не хочу, чтобы с ним что-то случилось вдали от Рима и без свидетелей.

– Значит, ты его любишь?

Мать встала со скамьи и подошла ко мне.

– Конечно, – ответила она так, будто я задал глупый вопрос, а потом опустилась на колени и обняла меня за плечи. – Но не сравнить с тем, как я люблю тебя и как ты любишь меня.

Тут она принялась поглаживать меня по волосам и поцеловала в щеку, а я не в первый раз почувствовал это – приятное волнение и одновременно желание вывернуться из ее объятий.

– Все только ради тебя! – горячим шепотом сказала мать. – Мой брак с Криспом и поездка с ним в Эфес, чтобы постараться уберечь.

Тут мне наконец удалось вывернуться из ее внушающих беспокойство рук.

– Луций, нам нужен защитник. Нужен богатый и могущественный человек, который не подпустит к нам недоброжелателей. – Она прикоснулась к моему золотому браслету. – Не забывай об этом. Ты и я, нам грозит опасность, но Крисп будет нашей крепостной стеной.

* * *

После отъезда матери с виллы меня накрыло ощущение свободы с примесью тревоги. Я не понимал, насколько сильно на меня давит ее присутствие, а потом почувствовал невероятную легкость. В то же время слова матери о грозящей нам с ней опасности не шли у меня из головы.

Если она думает, что здесь, на ее вилле, я в опасности, почему не взяла меня с собой? И почему не приставила ко мне опытного солдата, который охранял бы меня и днем и ночью? Почему бросила на вилле, куда мог легко проникнуть наемный убийца?

Вскоре пришла весть от матери – она в Брундизии[8], ожидает корабль в Эфес. Она писала, что мне следует переехать на виллу Криспа на другом берегу Тибра, которую будут лучше охранять, чем нашу. Видимо, ее посетили те же мысли, что не давали покоя мне.

Так я вернулся в Рим. То есть не прямо в город, но на территории со множеством садов и вилл, где было больше открытых пространств.

Если бы я описывал те времена в своей биографии, я бы вряд ли сказал: «То были самые счастливые дни в моей жизни» – просто потому, что постоянно сталкивался бы с очевидным возражением: «Еще бы, у императора точно побольше счастливых деньков, чем у простого человека». Но я бы на это возразил: «Единственное, что недоступно императору, – это радости и свобода простого человека… или мальчишки».

В общем, скажу так: время, проведенное почти без присмотра на вилле Криспа, – мои самые драгоценные воспоминания.

Мать уехала. Крисп уехал. Даже Клавдий отправился в свой поход на Британию. Со мной остались только Аникет и Берилл. И еще Руфус – легионер, которого приставили меня охранять, потому что я все еще нуждался в защите от коварной Мессалины.

Но Руфус умел быть незаметным и, что я ценил более всего, не был склонен судить других. Он никогда не говорил ничего вроде «мой господин Луций не хочет этого делать», или «так поступать не рекомендуется», или «мне придется доложить об этом госпоже Агриппине». Вместо этого он отводил взгляд и благоразумно держался на заднем плане, пока я бродил по тенистым садам на холме Яникул, запускал игрушечные лодки с грязных берегов в быстрые воды Тибра или забирался на дерево и раскачивался на склонившихся над рекой ветках.

Неподалеку от виллы Криспа располагалась старая вилла Цезаря. Я любил по ней бродить и представлять, как они жили там с Клеопатрой, порождая сплетни и недовольство римлян. Цезарь даровал свои сады гражданам Рима, и те, кто осудил императора, с удовольствием прогуливались по его земле; для них это было сродни наслаждению трофеями. Для меня… уроком?

Выше по берегу реки в окружении садов стояла просто огромная вилла моей бабки Агриппины Старшей, унаследованная Калигулой. Он построил там свой личный ипподром, установил привезенный из Египта обелиск и устраивал гонки колесниц. Ипподромом пользовались и по сей день. Там состязались малоизвестные – по сравнению с выступавшими в Большом цирке – команды колесничих. Зрителей на гонки собиралось немного, да и колесничие не обладали большим мастерством, но для меня видеть их было настоящим даром небес. Награда за хорошо выполненные уроки всегда была одна – поход на гонки. Аникет любил гонки не меньше моего, так что я не опасался, что ему надоест водить меня на ипподром. Я годами возился с игрушечными колесницами и разглядывал фрески с гонками, но реальность оказалась куда ярче моего воображения.

Сначала колесницы, разогреваясь перед гонками, медленно едут по кругу. За ними поднимаются клубы пыли, спицы колес сверкают на солнце. Фыркают лошади. Иногда они одной масти, иногда – разномастные. Зрители кричат, свистят, улюлюкают. Колесницы занимают свои места у стартовых ворот. Они ждут сигнала. Лошади пританцовывают в нетерпении… А потом срываются с места и несутся с такой скоростью, что их трудно отличить друг от друга. Приближаясь к первому повороту, они начинают разделяться, и обычно именно там одна из колесниц врезается в стену или в другую колесницу, из-за чего все сбиваются с курса. На первом повороте у меня перехватывало дыхание, но за первым следовали другие, и каждый опаснее предыдущего. Когда гонки подходили к концу, я понимал, что у меня кружится голова от того, как часто я задерживал дыхание.

Иногда в колесницы впрягали двух лошадей, иногда – четырех. Аникет говорил, что бывали гонки, когда в колесницы впрягали и по шесть коней, он даже слышал о колесничем, который впряг семерку… Правда, не мог представить, куда впрягали седьмую лошадь.

Недалеко от ипподрома были устроены площадки для других, не особо популярных в Риме состязаний. Мы ходили туда, чтобы посмотреть на атлетов, которые боксировали, бегали и боролись на небольшой арене из великолепного, специально привезенного из Александрии песка.

Здесь не было улюлюкающих зрителей и никто не делал ставки на победителя. Здесь состязались ради самого поединка, и атлеты вовсе не походили на популярных в народе колесничих. Мы с Аникетом спокойно устраивались на скамье, а Руфус стоял невдалеке, облокотившись на какую-нибудь колонну. Меня завораживало мастерство атлетов и восхищали их идеальные тела. Я искренне жалел, что так мало людей могут посмотреть и оценить их поединки.

– Это только в Риме атлетов не ценят, – сказал Аникет. – В Греции все по-другому, там их почитают. В Греции Панэллинские игры[9] все равно что гонки колесниц и гладиаторские бои в Риме. Там мальчиков готовят к ним… примерно с твоего возраста. Они мечтают попасть в Олимпию, в Немею, в Истмию или Дельфы, принять участие в состязаниях и выиграть корону.

– Корону? То есть завоевать царство?

Аникет рассмеялся:

– Нет, на этих играх победителю вручают недолговечные короны, вернее: венки. На играх в Олимпии – венок из оливковых ветвей, в Немее – венок из дикого сельдерея, в Истмии – из сосны, в Дельфах – из лавра. – Он замолчал и внимательнее ко мне присмотрелся. – Но это только начало. По возвращении домой победителей чествуют всю их жизнь, им даже бесплатно подают обеды… И устанавливают статуи в тех краях, где они одержали победу. А самое великое достижение – победить во всех четырех состязаниях. Тогда на надгробии спортсмена вырезают все четыре венка. Его нарекают периодоником[10], то есть победителем цикла. Не каждый может достичь такой вершины.

– И в чем они состязаются, если не считать гонки?

Для меня было очевидно, что без скачек никаких игр быть не может. Ну и без борьбы.

– В программе игр – борьба, метание копья, метание диска – все в разных комбинациях – и даже гонки, как на колесницах, так и на лошадях. Но в Дельфах, помимо всего этого, состязаются в поэзии, драме и музыке – эти соревнования проводятся в честь Аполлона.

Мне до дрожи захотелось попасть на такие игры – исполнилась бы моя мечта обо всем, что всегда возбуждало мой интерес. Всем сразу! Соревнуются не только тела, но и разум!

– Хочу участвовать в таких играх! Я должен там быть! – сказал я и еле сдержался, чтобы не выпрыгнуть на песчаную арену.

– Увы, по правилам тебя не допустят к участию, – с грустью в голосе сказал Аникет.

– Конечно, сейчас меня не допустят: я пока еще недостаточно взрослый и точно всем проиграю!

– Ты не грек, – пояснил Аникет. – Чтобы состязаться в этих играх, надо быть греком. Мне жаль, дорогой Луций.

Какой-то пожилой зритель, в одной только тунике и сандалиях, подошел ближе к нам, встал и неуверенно заговорил с Аникетом. Я тогда так расстроился, что почти не обратил на него внимания.

– Прости, – заговорил незнакомец, – я невольно услышал ваш разговор. Я – тренер, сейчас наставляю римлян, но когда-то я был периодоником и, если паренек захочет послушать, многое могу рассказать об играх.

Я сразу навострил уши, вскинул голову и внимательно посмотрел на мужчину: среднего телосложения, но жилистый, он, хотя лицо его было изрезано морщинами, двигался легко и плавно, как крупная хищная кошка.

– Это уже не важно, – пробурчал я. – Меня все равно не допустят к играм.

– Но ты можешь следить за ними, можешь даже стать спонсором греческого атлета. Тренироваться и путешествовать в места проведения игр крайне дорого. Некоторые очень одаренные атлеты ни разу не участвовали в играх лишь потому, что не могли себе этого позволить. – Мужчина говорил мягко, но весьма убедительно. – Кроме того, кто знает, что будет через несколько лет? Правила могут измениться. Ты бы тренировался и надеялся, что когда-нибудь такой день наступит, и даже если этого не случится, упражнения точно пойдут тебе на пользу. Скажу откровенно: римляне ничего не понимают в спорте. Они хотят смотреть, а не участвовать. Смотреть на гонки, на бои гладиаторов. Но сами ничего не хотят делать! – Он показал на арену: – Конечно, атлеты еще есть, и я востребован как тренер, но для меня было бы честью тренировать тебя: ты еще не испорчен неправильной техникой, тебя не надо переучивать. Как твое имя?

– Марк. – Я не хотел называть свое настоящее имя, не хотел, чтобы он боялся или угодничал. – А это мой наставник Аникет. Он грек.

И они тут же перешли на родной язык, а я не мог за ними уследить, потому что знал всего десяток-другой греческих слов. Аникет оживился, встретив соотечественника, я таким его никогда раньше не видел.

– Ты бы хотел освоить греческие виды спорта? – обратился ко мне Аникет, когда они наконец закончили разговор.

Он еще спрашивает!

– Да, да!

– Хорошо, тогда Аполлоний будет тебя тренировать. Два раза в неделю, после занятий по чтению, подходит? Аполлоний, что ему принести на тренировку?

– Только тунику, которую не жалко запачкать. Ну и повязку на голову, если он сильно потеет и не хочет, чтобы пот щипал глаза. Масло и стригиль[11] у нас здесь имеются.

– Договорились! – сказал Аникет.

Мы, чуть ли не пританцовывая на ходу, вернулись домой. Признаюсь, это был самый счастливый из всех счастливых дней моей юности. Я не был так счастлив, даже когда Аполлоний приступил к тренировкам, потому что само событие никогда не сравнится с его предвкушением, а я так ждал начала тренировок, что казалось, от возбуждения мог парить над землей.

XI

Вернулся Клавдий. Он последовал за своей армией в Британию и объявил тамошние земли римскими. Да, Цезарь вторгся в Британию за сто лет до него и тоже объявил те земли римскими, да только не основал там ничего постоянного.

Возвратившись, Клавдий рассказывал о безжалостных воинах на диких просторах Британии: у них спутанные длинные волосы, они раскрашивают себе лица и приносят в жертву людей. Римляне любили слушать его байки. И хотя Клавдий пробыл в Британии всего шестнадцать дней, а все победы на поле боя одержали его генералы, он был удостоен триумфа. Меня пригласили присоединиться к его семье в императорской ложе. Если бы мать была в Риме, я бы не смог не пойти, но мои наставники умудрились отговориться, надавив на то, что я еще слишком юн, чтобы по достоинству оценить и выдержать воистину великолепную, вот только очень длинную церемонию. Но это, конечно, не помешало нам с Аникетом присоединиться к толпе горожан и увидеть все их глазами.

Триумф проходил по традиционному маршруту: начался за старыми стенами Рима, потом петлял по Форуму и под конец, через три мили пути, вышел к храму Юпитера на Капитолийском холме. За несколько дней до триумфа на Марсовом поле выставили привезенные из Британии трофеи.

Марсово поле – большое открытое пространство к западу от Форума; когда-то там тренировались солдаты и играли дети, а потом его застроили гражданскими зданиями, храмами, театрами и термами. Но там все равно было гораздо просторнее, чем на Форуме или в центре Рима, где постоянно приходилось змейкой прокладывать путь в толпе.

Мы вышли на плоскую, выложенную брусчаткой площадку, где были установлены столы с трофеями. Я был разочарован – как по мне, там не на что было смотреть: кучи шкур, продолговатые бруски олова, горки грубых желтоватых камней, миски с мелким жемчугом и клетки с огромными озлобленными рычащими собаками. Ничего интересного, но я отпрыгнул от клетки, когда одна псина сунула между прутьев оскаленную морду в хлопьях белой пены.

Аникет тоже отскочил и спросил стоявшего рядом с клеткой солдата:

– Что это за порода?

– Боевые широкомордые псы Британии, – ответил солдат. – Очень дорогие. В бою намного лучше, чем греческие молоссы.

Я с опаской шагнул ближе к клетке. Собака отступила в тень, я видел только ее белые зубы и слышал приглушенный, напоминающий раскаты далекого грома рык.

– Здесь, в Риме, они очень ценятся, – добавил солдат.

– А где все остальные трофеи? – Аникет махнул в сторону столов.

– Всё здесь. В Британии добычи мало, одна только территория.

– А вон те желтые камни – это янтарь?

– Да, хороший, но пока еще не отполированный. А вот жемчуг в тех мисках хуже некуда – мелкий и тусклый. И кстати, вы, случаем, не рабов пришли выбрать? Рабы – вот достойная добыча из Британии. Что-что, а их они умеют делать. – Солдат указал на большой шатер. – Вон там полно красивых белокурых детей. Поверьте, господин, вам стоит на них посмотреть! Думаю, после триумфа их продадут за очень большие деньги. Но сначала их должны провести по городу. Надо же нам хоть что-то показать после такого дорогого похода.

Мы прогуливались по полю, заглядывали в палатки, щупали выставленный скудный товар и слушали уничижительные реплики покупателей.

– Пустая трата денег! – возмущенно бормотал какой-то толстяк. – Зачем вообще надо было туда тащиться?

– Это первая новая провинция за очень много лет, – отвечала его супруга.

– Такая провинция и названия своего не стоит, – ехидно заметил мужчина. – Лучше бы назвать ее не Британия, а Осмеяние.

И они пошли дальше, но прежде мельком осмотрели детей-рабов.

– Квинт, нам больше не надо! – сказала жена толстяка. – Это на ярмарке они все такие красивые, а приведешь домой…

Двое мужчин в туниках ощупывали выложенные на столы шкуры.

– Грязные и жесткие, – заметил один.

– А цвет мне нравится, – возразил его приятель. – Немаркий.

– Старая козлиная шкура тоже немаркая, – стоял на своем первый.

– Эта воняет хуже козлиной. Наш император собирается нагрузить это все на повозки и провезти по городу? – спросил второй и от души рассмеялся.

– А ты чего хотел? На Клеопатру посмотреть?

– У них там что, нет царицы? Я думал, есть.

– Вроде есть. Но, как я понял, мы ее не поймали.

– Или она воняет хуже этих шкур, вот наши генералы и не захотели к ней приближаться.

– Темные неучи! – зло прошептал Аникет. – Послушай их, Луций. Это – граждане Рима. Они мало что знают, их мало что заботит, бесплатные зрелища и даровая еда – все, что их волнует.

Мы заглянули в шатер с британскими детьми, некоторые из них были почти подростками. В полумраке их довольно легко было разглядеть – золотистые пряди, глаза голубые, как небо в октябре. У некоторых волосы были цвета ржавчины.

Я потянул Аникета за плащ:

– Как думаешь, у Елены тоже были такие волосы?

– Гомер об этом ничего не писал, но, возможно, он ничего и не знал об этом. Елена была дочерью бога, так что я могу предположить, что у нее были волосы цвета золота.

– Но нам ведь не нужны лишние рабы?

Аникет рассмеялся:

– Думаю, мы можем взять одного, но это сродни покупке домашнего питомца. Его надо будет приручить. Глядя на этих, могу сказать, что они довольно дикие и это будет очень непросто. – Аникет заметил, что я расстроился, и добавил: – Уверен, после триумфа еще останутся рабы на продажу, Клавдий придержит для нас парочку-другую.

* * *

Триумф состоялся в прекрасный безоблачный день. Мы переправились через Тибр пораньше, чтобы занять самые удобные места для наблюдения за процессией. Аникет сказал, что лучше всего стоять в конце маршрута, потому что оттуда открывается наиболее широкая перспектива. Легкий ветер покачивал развешенные на домах праздничные гирлянды. Мы нашли место, где никто не мог бы заслонять нам вид на процессию, а я мечтал поскорей подрасти и уже не беспокоиться о таких вещах.

Встали мы на Священной дороге напротив Дома весталок – там мостовая сужалась, и можно было все разглядеть вблизи. Процессия медленно начала свой путь через Триумфальную арку возле границ Марсова поля, затем потекла по извилистому берегу Тибра, прошла по кругу Большой цирк, вышла на Священную дорогу и наконец оказалась у нас перед глазами. О ее приближении можно было судить по нарастающему реву толпы. Сначала крики доносились откуда-то издалека, потом зазвучали громче, и вот – мы это увидели.

Первыми шли шеренги облаченных в тоги сенаторов и магистратов, за ними – дующие что есть мочи в рога герольды, а уже следом грохотали по мостовой повозки с трофеями, среди которых везли холсты с изображением одержанных Клавдием побед.

– Понятно, что он там не сражался, – заметил Аникет, – но такова уж привилегия художника: он может изобразить то, чего не было, и изъять то, что было в реальности.

На холстах Клавдий в доспехах покорял дрожащих от страха варваров, и одиннадцать царей преклоняли перед ним колени.

У меня за спиной хмыкнули, потом кто-то засмеялся громче, а потом вся секция, где мы стояли, начала просто гоготать. Солдат, который нес один из холстов, посмотрел на нас с каменным лицом.

– Я слышал, Клавдий и сам уже в это поверил, – тихо заметил кто-то из стоявших поблизости.

– Ага, заменил название тамошней римской колонии на «Завоеванная Клавдием».

И снова раздался сдавленный смех.

Дальше шли закованные в цепи пленники с понурыми головами. Среди них не было военачальников или правителей, так что перед нашими глазами проводили обычных воинов и членов их семей. За высокими взрослыми маячили светлые шевелюры детей – таких я уже видел накануне в шатрах с выставленными на продажу рабами.

– Много лет назад Август в свой триумф провел детей Антония и Клеопатры, они тогда были закованы в золотые цепи, – сказал Аникет. – Они должны были идти сразу за холстом, на котором была изображена их умирающая от укуса змеи мать. Ну или так говорят. Но Август не бросил их в Туллианум. Народ бы это не одобрил. Нет, он взял их за руки и позволил вместе с собой подняться к храму Юпитера.

– И что с ними потом случилось?

Я слышал много всяких домыслов и намеков от матери, но никто и никогда не рассказал мне всю историю как есть.

– Октавия, многострадальная сестра Августа, приняла их в свой дом и вырастила. Как, наверное, было забавно – весь выводок Марка Антония под одной крышей. Но Август, как всегда, имел далекоидущие планы – то есть решил погрузить детей в обстановку римского дома и таким образом вырастить из них настоящих римлян.

– И как? У него получилось?

– Похоже, что да. Никто после этого о них ничего не слышал, ни о них, ни о претендентах на престол с их стороны. Девочку выдали замуж за какого-то политического заключенного. Звали его Джуба Мавританский, в Мавритании она с ним и прожила до конца своих дней. А мальчики? Один умер совсем маленьким, другой стал солдатом и служил в армии Друза в Германии. Я слышал, он дожил до весьма преклонных лет. На самом деле, возможно, он до сих пор жив. Хотя… теперь ему, наверное, уже далеко за восемьдесят.

У меня была еще куча вопросов, но тут толпа заголосила так, что хоть уши затыкай. Приближался император в окружении ликторов – все в бордовых туниках и в облаках благовоний. Флейтисты и лиристы сопровождали их появление ласкающей слух музыкой.

Клавдий ехал на особой, запряженной четырьмя конями триумфальной колеснице. Он был в пурпурной, вышитой золотыми звездами тоге, его голову венчал лавровый венок, а в руке он держал скипетр из слоновой кости с золотым орлом. Да, выглядел он великолепно, просто божественно.

– Одеяния обладают магией: любого превратят в императора. – Тут Аникет потрепал меня по волосам. – И даже тебя, Луций.

А потом я увидел их. Октавия и маленький Тиберий стояли на колеснице за спиной отца. Они улыбались и махали толпе. Клавдий время от времени поднимал кого-нибудь из детей на руки, чтобы те лучше видели приветствующих их людей.

Подняв на руки Тиберия, он громко восклицал:

– Смотрите – это Британник! Я жалую ему свой новый титул!

Аникет даже немного ошалел.

– Я знал, что сенат даровал Клавдию титул Британник, но о таком ничего не слышал, – сказал он. – Получается, Клавдий оповещает мир о том, что это следующий император… Притом что мальчик еще и говорить-то не научился.

– Дурная примета, – заметил я. – Теперь боги обратятся против него. Они не любят, когда люди так уверены в своем будущем.

– Интересно, Луций, когда это ты научился понимать, чего хотят боги?

– Научился, когда узнал истории об их привычках. Нельзя им верить.

Аникет шутливо приложил указательный палец к губам, а потом закрыл уши ладонями:

– Главное – чтобы они не услышали!

Тут я увидел Мессалину, и разговоры о богах потеряли для меня интерес. Она ехала в следовавшей за колесницей Клавдия открытой карете, держа высоко голову, и надменно оглядывала собравшихся поглазеть на триумф.

Я пригнулся (попадание в поле ее зрения не сулило ничего хорошего) и погладил золотой браслет с кожей змеи, уповая на его способность защитить меня от коварных замыслов Мессалины.

Дальше ехали кареты с генералами, которые на самом деле завоевали Британию. За ними – шеренги солдат, а за солдатами – белые быки с покрашенными золотой краской рогами; их погоняли священники. Этих быков принесут в жертву Юпитеру на Капитолийском холме, там же Клавдий освятит свои трофеи.

Колесница императора остановилась в начале улицы, уходившей вверх по крутому склону холма. Клавдий сошел с колесницы и, поддерживаемый двумя мужчинами, начал на коленях подниматься к вершине. Меня окружали высокие взрослые люди, так что больше я ничего не мог увидеть, но слышал, как в толпе охнули и стали обмениваться короткими репликами:

– Он что, упал?

– Такой толстый и неуклюжий.

– Так он никогда на холм не поднимется.

– Он повторяет за Цезарем, тупица ты этакий. Цезарь на коленях поднялся на Капитолий, чтобы показать богам, сколь скромны были его победы, а вовсе не потому, что не мог передвигаться на своих двоих!

– Пойдем-ка отсюда, пока толпа нас не растоптала. – Аникет положил руки мне на плечи. – Смотреть больше не на что.

Я обрадовался такому предложению и пошел за наставником, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться на неровной брусчатке. Возбуждение от церемонии не спадало, люди словно пребывали в опьянении. Триумф был для них способом убежать от безотрадной повседневности; напоминанием о том, что Рим правит миром, пусть даже они сами не правят ничем. Он был своеобразным побегом даже для самого правителя: в этот день он мог забыть о том, что его человеческие возможности далеко не безграничны.

XII

А моя повседневная жизнь и после триумфа ощущалась как настоящее приключение. Я с нетерпением ждал тренировок с Аполлонием – и во многом потому, что организовал их втайне от других, и это никак не было связано с превращением в благородного римлянина. Скорее наоборот: борцовские стойки, приемы и захваты приближали меня к Греции, к земле богов и полубогов. Бег сближал меня с теми, кто соревновался в Олимпии и Дельфах. Замерить скорость забега по его окончании не представлялось возможным, поэтому каждый был как первый, и так до бесконечности. Я бегал быстрее большинства моих ровесников и, пересекая финишную черту первым, неизменно получал огромное удовольствие. Да, больше всего мне нравилось побеждать. На тренировках по прыжкам в длину Аполлоний научил меня перемещать собственный вес и направлять – то есть устремлять – тело как можно дальше. Я не обладал этим умением от природы, но, проявив упорство и терпение, со временем смог им овладеть.

Никто на площадках для тренировок не знал, кто я такой. Я назвался Марком и взял фамилию, которая никак не была связана с кем-то из важных римлян. Мне нравилась свобода, нравилось быть неузнанным, быть никем. Думаю, все дети хотят такой свободы. Но это не значит, что она всегда будет их устраивать.

Аполлонию было сорок лет, а в Риме он жил с тридцати. Приехал из окрестностей Афин; последние состязания, в которых участвовал, проходили в Немее, и тогда ему было лет двадцать пять. Он состязался в забегах на стадий[12] и на двойной стадий и в обоих победил.

– Это был самый волнующий день в моей жизни. Оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что в тот день я достиг высочайшего предела своих возможностей. Очень немногие могут это утверждать. Я помню имена всех участников того состязания; помню, где они были на старте и на середине дистанции… – Аполлоний вздохнул, как будто ему стало неловко. – Это помнит любой атлет. На каком-то отрезке дистанция словно размыта, на других ты все видишь очень четко. В момент финиша мы ощущаем близость к богам, такую, о которой и мечтать никогда не могли… А потом опускаемся… нет, падаем обратно на землю…

– Победить в забеге на стадий – значит стать чемпионом чемпионов! – с нескрываемым восхищением воскликнул я.

Стадий – настоящее событие в Олимпии, забег на короткую дистанцию – всего на два или три вдоха. Одержавший победу в таком забеге атлет может смело называть себя самым быстрым человеком в мире… На день победы.

– Да, это был самый волнующий день в моей жизни и самый подходящий, чтобы оставить состязания, – говорил Аполлоний. – На старт следующего забега выйдут новые атлеты. За спиной всегда появляются те, кто моложе и быстрее тебя. Быть побежденным – к этому трудно привыкнуть, и я решил довольствоваться наблюдением за состязаниями. А раз уж я перестал в них участвовать, то теперь мог следить за ними более внимательно и подмечать, кто что делает правильно, а кто – ошибается. Так я начал тренировать, стал учить молодых атлетов тому, чему научился сам. В беге техника, безусловно, важна – то, какую ты выбираешь длину шага, как двигаешь руками, как держишь голову… Но скорость – скорость дается от рождения. Сила даруется тренировками, а скорость… Скорость – это тайна, и никто не знает, почему один человек быстрый, а другой – нет. Я вижу, что в тебе это есть. Будь внимателен и осторожен, не растрать свой дар почем зря.

Слова Аполлония меня озадачили.

– Как я могу его растратить?

– Растратишь, если не будешь использовать; если станешь им пренебрегать или решишь скрывать от других.

– За пределами трека для состязаний у меня крайне мало возможностей использовать этот свой дар.

К тому же, как только узнают, кто я, у меня вообще пропадут такие возможности. Аполлоний не стал спорить, наоборот, выказал мне сочувствие:

– Очень жаль. Но правила в Риме все же меняются, иначе я не был бы так востребован. – Он указал в сторону тренировавшихся на палестре[13] ребят. – А теперь о борьбе. Тут ты тоже наделен особым даром, ведь в борьбе не меньше физической силы важно умение сохранять баланс и чувствовать время, а это, как и в беге, либо дано от рождения, либо нет. Геркулес – покровитель борьбы, Гермес – покровитель бега, так что оба этих таланта – дар божий.

Но не для благородных римлян.

– Аристократам Рима никогда этого не вкусить, – сказал я. – Они не в силах встряхнуться, только и знают, что возлежать в банях. Лишь солдаты способны напрячь силы, да так, чтобы пот заструился по лбу. Римляне так глупы.

– Греки не так благородны, как ты себе представляешь, – рассмеялся Аполлоний. – Да, на четырех главных играх в Олимпии, Немее, Истмии или в Дельфах победителю вручали лишь венок, пальмовую ветвь и уверенность в том, что его имя выгравируют в числе имен других победителей. Но в Греции полно состязаний, где наградой служат деньги, причем награждают даже тех, кто занял пятое место. В Греции вообще полно самых разных зрелищ, таких, например, как бега с факелами, гонки на гребных лодках или даже на запряженных ослами повозках. Есть состязания в музыке и поэзии.

– Состязания в музыке!

– О да. Среди трубачей и глашатаев, но самые престижные – состязания играющих на кифаре певцов, кифаредов. Обычно они проходят в Дельфах, но музыканты выступают и на менее значительных фестивалях, где зарабатывают просто огромные деньги!

На меня накатила волна воспоминаний о сладостных звуках кифары, которые я слышал во дворце Клавдия.

– Как было бы хорошо, если бы у нас в Риме устраивались такие фестивали вместо этих гладиаторских боев и зрелищ с дикими зверями.

– Не принижай Рим, – сказал Аполлоний. – Ничто не сравнится с гонками колесниц в Большом цирке.

А я их до того дня так и не видел. Надо было как-то уговорить Аникета сводить меня, раз уж Клавдий не собирался выслать мне приглашение.

– Ладно, хватит прохлаждаться, юный Марк! Иди в раздевалку и смажь тело маслом. Готовься к тренировке, сегодня займемся прыжками. Кстати, у меня припасены новые медные гири…

* * *

День шел за днем, и моя жизнь казалась чередой повторяющихся событий: тренировки в гимнасии, обследование садов вокруг виллы и бесцельные прогулки по заросшим камышом берегам Тибра.

Там, на его берегах, я часто думал о младенцах, которых сажали в корзину и отправляли по воде навстречу судьбе. Обычно так поступали, потому что они появились на свет после соития кого-то из богов и человека, как, например, Ромул с Ремом и Персей. Порой я ловил себя на том, что заглядываю в заросли камыша, как будто надеясь найти такую корзину. Я понимал, что это мифы, но все равно хотел, чтобы в моей жизни появилось что-то сродни чуду.

Никто не заявлял себя как сына или дочь бога, но боги присутствовали в родословных многих династий. В моем роду сотни лет назад была Венера. Но каково это – быть полубогом, а не каким-то далеким его отпрыском?

В камышовых зарослях я не находил ничего, кроме птичьих гнезд или плавающих на воде веток и листьев. Чудо пришло в мою жизнь совсем с другой стороны.

* * *

В один из дней после наших занятий Аникет сказал:

– Он еще жив. Осмелюсь утверждать: визит к этому древнему старику – единственное, что способно заставить тебя забыть о тренировках с Аполлонием.

Мне это не понравилось. В тот день я должен был отрабатывать трахелезеин – захват шеи в борьбе – и уже был близок к совершенству в этом приеме.

– Что за старик? – спросил я, изображая, будто мне интересно.

– Очень древний старик. Его зовут Александр Гелиос.

«Александр Гелиос… Александр Гелиос», – мысленно повторял я, но все без толку; наверное, какой-то грек.

– Древний философ?

– Ну же, Луций, ты не так глуп, чтобы не знать, кто это!

Гелиос…

– Жрец Аполлона?

– Думай, мальчик. Вспомни обо всех браках Марка Антония. Он был женат на Октавии и Клеопатре одновременно, я уж не говорю о двух его женах до них. От каждой у него были дети. Ну еще бы, Антоний не был бы Антонием, не оставь он после себя потомков. Ты происходишь от Октавии. Александр…

У меня перехватило дыхание.

– Тот мальчик с триумфа? Сын Клеопатры?

– Он самый. Мы ведь им интересовались? Так вот, я его нашел.

– Где он?

– Вообще-то, не так уж далеко отсюда. Если не будем медлить, увидим его сегодня же.

– Как думаешь, если он был там, на триумфе Августа, сколько ему сейчас лет?

– Он старый, это точно. – Аникет рассмеялся, а потом уже серьезнее добавил: – Думаю, ему восемьдесят пять или около того.

Я не решился спросить Аникета, как он нашел Александра. Как говорят – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но при этом я знал, что у него есть связи и свои подходы. В общем, мне очень повезло с учителем!

Нам предстояли переправа через Тибр и довольно утомительный подъем на Целийский холм, где жил старик, но ради встречи с ним я бы прошел путь в десять раз длиннее.

Сын Клеопатры! На его глазах разворачивалась история Рима, которая для меня была именно историей, и ничем больше. Когда его увозили на корабле из Александрии, он смотрел, как маяк становится все меньше и наконец исчезает за горизонтом. Он видел живого Августа. Служил под командованием Друза, когда тот, форсировав Рейн, вторгся в дикие земли Германии.

Мы подошли к основанию холма и принялись подниматься по пологому склону. Вдоль улицы стояли большие дома; крашеные стены без окон не давали даже краем глаза взглянуть, что происходит внутри. Верхушки стройных кипарисов указывали на частные сады. Наконец, уже почти у самой вершины, Аникет остановился напротив небольшого дома, который на фоне соседних казался здесь лишним.

– Зонтичная сосна на углу, дом цвета охры, – сказал он и, чуть ли не на цыпочках подойдя к двери, постучал.

Раб, открывший дверь, подтвердил, что это дом Александра Антония. Ну конечно! В Риме он должен был носить имя отца, а иностранное имя Гелиос наверняка давно отбросил.

Аникет заговорил, жестикулируя в своей обезоруживающей манере, и вскоре раб закивал и открыл для нас дверь.

– Пожалуйста, скажи своему господину, что его хочет увидеть кузен. – Тут Аникет взял меня за плечи и повернул лицом к рабу. – Это Луций Домиций Агенобарб, внук Антонии Старшей и правнук Антонии Младшей, единокровных сестер твоего господина.

Вскоре мы стояли в атриуме и ждали появления хозяина дома. Ждать пришлось долго, так что я успел осмотреться. Дом и обстановка были скромными. Слишком уж скромными для сына царицы. С другой стороны, царица давно умерла и потеряла свое царство.

– Не задавай слишком много вопросов, – шепотом посоветовал Аникет. – Позволь ему говорить. Это может оказаться для него утомительным делом, так что нам не следует донимать его расспросами.

Наконец в конце атриума появился старик, опирающийся на раба. Он был худой, но слабым мне не показался. Как и полагается истинному римлянину, перед встречей с незнакомыми гостями он облачился в тогу.

Подойдя к нам, Александр протянул руки и обратился ко мне:

– Добро пожаловать, кузен, – потом повернулся к Аникету. – Как ты меня нашел? Мне казалось, в Риме меня давно позабыли. Полагаю, если спросить обо мне горожанина, любой наверняка ответит, что я умер.

Я ожидал, что у него будет дрожащий, скрипучий, как у всех старикашек, голос, но он говорил внятно и уверенно.

– Некоторые так и отвечали, – признал Аникет, – но я проявил настойчивость.

Нас сопроводили в комнату для приема гостей, и Александр приказал принести освежающие напитки.

– Для особых гостей, – сказал он и подмигнул рабу.

Устроившись на диване, Александр посмотрел на меня. Я при этом продолжал стоять прямо перед ним.

– Ты любишь историю? – спросил он и только после этого предложил: – Садись, возьми вон тот табурет.

– Да, люблю, и это к лучшему, ведь, будучи тем, кто я есть, я обязан знать историю.

– И кто же ты? И кто он?

Аникет посмотрел на меня, и я прочитал в его взгляде: «Расскажи ему, что знаешь; то, чему тебя учили».

– Во мне две части крови Марка Антония: от прадеда и прапрадеда; и одна – Октавиана Августа, от прапрадеда. А еще часть крови благородного Британника и…

– Хватит-хватит, – рассмеялся Александр. – Удивляюсь, как твоя кровь еще течет и вены не засорились от всех этих частей.

– Да, – с почтением в голосе согласился я, – порой у меня возникает именно такое ощущение.

Раб принес высокие кубки с соком из граната и яблок, а потом – выложенный перламутром поднос с темным виноградом.

– Тебе не помешает почистить кровь, – посоветовал Александр. – Отфильтруй всех призраков и оставь только то, что ты есть сам.

– Боюсь, отфильтровать кровь предков никому не под силу.

Александр вздохнул и поставил кубок на трехногий стол с мраморной в прожилках столешницей.

– А ты умен не по годам. Просто постарайся, чтобы твои потомки гордились частью твоей крови в своих венах. Смотри вперед, а не назад.

Последняя фраза старика меня совсем не порадовала. Что он хотел этим сказать? Что стер из памяти все, о чем я так хотел услышать? Я отпил глоток сока и опустил глаза.

– Да, в мои годы только и остается, что оглядываться назад, – заключил Александр. – Но бо́льшую часть своей жизни я старался этого не делать.

Какое облегчение! Он готов поделиться воспоминаниями!

– Однако Ификрат сказал однажды: «Мой род начинается с меня, а твой кончается тобой!»[14] Неплохой, кстати, получился бы девиз.

– Расскажи про Августа! – попросил я.

Такая просьба была самой безопасной: она не могла оскорбить, вызвать подозрения или помешать говорить свободно.

– Август…

Александр чуть вскинул голову и задумался, словно бы перебирая в уме воспоминания. У него было приятное лицо – тонкий прямой нос, высокие скулы и четко очерченный рот. Я бы легко представил, каким красивым он был в молодости. Я не видел ничего общего с бюстом Антония, с этой его мощной шеей, его я всегда представлял мускулистым и коренастым. Александр, судя по всему, пошел в Клеопатру. Какие у него были волосы – вьющиеся, прямые, густые или жидкие, – догадаться было невозможно: они превратились в несколько желтоватых клочков возле ушей.

– Август… Сначала я видел в нем только врага – человека, который убил моих родителей, украл мою страну, взял меня в плен и отвез в Рим, будто военный трофей. Мне тогда исполнилось всего десять лет, и, хотя он сам был довольно молод, мне он казался чудовищем. Я не знал, что он с нами сделает… с моей сестрой, с братом и со мной… Но я и мысли не допускал, что он оставит нас в живых. Мы обретались на охраняемой вилле недалеко от Рима и месяцами ждали своей участи.

Александр умолк и отщипнул от грозди очередную виноградину. Очевидно, эти воспоминания были столь далекими, что, проживая их в настоящем времени, он не чувствовал угрозы – напротив, получал удовольствие и будто подавал их мне как изысканное угощение.

Перебивать было бы невежливо, я терпеливо молчал.

– Стояла середина лета, – рассказывал Александр, – самое жаркое время года. Нас призвали участвовать в триумфе; его подручные заковали нас в тяжелые золотые цепи. Приказали медленно идти перед его колесницей. Это тянулось много часов. Мы шли мимо стен из людей; они глазели на нас, словно укрытых за холстами с изображением нашей матери. Они не насмехались, не глумились над нами, они приветствовали Августа, а нас просто не замечали. Когда процессия дошла до подножия Капитолийского холма, я сделал глубокий вдох и постарался взять себя в руки. Теперь нас должны были разделить, отправить в заточение и убить, как всех императорских пленников из триумфальной процессии.

Александр говорил спокойно. Вероятно, сопутствовавший тем событиям ужас с годами поблек и выветрился, как и сама память об ужасе.

– У меня было такое чувство, будто мать и отец наблюдают за нами. Я молил всех богов, чтобы они дали мне сил не опозорить их, не заплакать, не повести себя как трус. А потом Август спустился со своей колесницы, подошел к нам и взял нас за руки. Он провел нас к храму Юпитера на Капитолийском холме и позволил возложить на алтарь его лавровый венок триумфатора. После он приказал одному из своих рабов: «Отведи их домой». Он положил мне на плечи руки, у него были очень мягкие руки, и сказал: «Теперь у тебя новый дом». – Александр отщипнул еще одну виноградину и откинулся на спинку дивана. – Так мы стали жить с Октавией, его сестрой, в доме, полном его родственников. Мы с Селеной и нашей единокровной сестрой Антонией Старшей были примерно одного возраста. Нам было по десять, Антонии Младшей – восемь. Маленькому Птолемею, насколько я помню, было шесть.

Александр отпил большой глоток сока из кубка.

– Мы пятеро легко сблизились, Октавия была самой доброй мачехой, какую только можно себе представить. Она приняла нас и, хотя мы и были для нее постоянным напоминанием о бегстве мужа, не делала разницы между нами и родными детьми.

– А какими они были, мои бабки? – спросил я, ведь я происходил от обеих Антоний.

Александр улыбнулся:

– Обе достойны восхищения. Особенно Антония Младшая, от нее было просто глаз не оторвать. Жаль, что ты ее не знал. Кажется, она умерла в тот год, когда ты родился. – Александр посмотрел на Аникета. – Не ты ли сказал мне, что он родился в год, когда Калигула стал императором?

– Так все и было, – подтвердил Аникет. – В декабре.

– Антония умерла в сентябре, – сказал Александр.

При этом он тактично не упомянул о том, как именно она умерла – покончила с собой, хотя некоторые говорили, что ее отравил Калигула. В любом случае она испытывала такое отвращение к деградации, набиравшей силу вокруг нее, что с радостью покинула этот мир, чтобы встретиться с любимым супругом после разлуки в почти пять десятков лет.

– А что было со всеми вами потом? – спросил я.

Я знал, что Селена вышла замуж за Джубу Мавританского и стала царицей в тех землях. Но что случилось с остальными?

Александр припомнил брак Селены и продолжил рассказ:

– Из всех нас она больше всех старалась сохранить династию Птолемеев. Построила город, очень похожий на Александрию, и назвала его Кесарией; ввела в обращение монеты с изображением Клеопатры. Но, несмотря на все ее старания, род ее не продлился. Не осталось наследников Антония и Клеопатры. Мой брат Птолемей умер еще ребенком, а мне Август подыскал жену плебейского происхождения. Лучший способ лишить моих потомков звания благородных. В любом случае детей у нас не было. Я никогда не стремился найти себя в политике, вместо того я присоединился к армии Друза и служил под его началом в Германии. – Тут Александр снова выпрямился. – Я служил достойно, снискал славу, имел честь состоять в армии, которая форсировала Рейн. Правда, мы не смогли удержать территории на том берегу. – Он коротко рассмеялся. – И даже это было очень давно. В шестьдесят я ушел в отставку, тогда императором был Тиберий. А потом я и вовсе перестал принимать участие в жизни Рима, поэтому тебе и было так трудно меня найти.

– Ты столько всего видел! – не скрывая восхищения, сказал я.

– Да уж, процессия жизни, что проходила у меня перед глазами, оказалась весьма длинной. Я видел, как состарился и умер Август. То же и с Тиберием. Я пережил своих братьев и сестер и всех кузенов. Чувствую себя старым, как какая-нибудь мумия с моей родины. И выгляжу, наверное, так же.

– О нет, вовсе нет!

– Ты мне льстишь, кузен, но умение подольститься – не такой уж плохой дар. Что ж, я выжил и прожил достойную жизнь. Верю, что мать, если она меня видит, довольна сыном. – Александр посмотрел на потолок и сказал, словно бы обращаясь к Клеопатре: – Не каждый может стать правителем.

– Расскажи мне о ней! – не сдержавшись, выпалил я.

Мне так хотелось услышать о ней что-то личное. Александр прикрыл глаза и так долго молчал, что я начал опасаться, что он уснул.

– Лучше всего я помню ее голос, – произнес он наконец. – Низкий и мелодичный, словно арфа.

Старик рассказывал, а у меня в голове снова зазвучала чистая божественная мелодия кифары.

– Когда она говорила, мне хотелось задержать дыхание – таким волшебным был ее голос. – Александр слегка тряхнул головой. – Но ты ведь хочешь услышать что-то более конкретное? Что ж, она была не очень высокая. У нее была ручная обезьянка, и она ее просто обожала. Еще она хорошо считала, быстро складывала в уме разные числа. Легко смеялась, и смех был словно продолжением ее волшебного голоса.

Старик умолк, как будто больше не мог припомнить, что еще мне рассказать, но я хотел знать больше! Хотел выведать о ней все.

– Пожалуй, я дам тебе то, что поможет тебе лучше ее представить, – сказал Александр и жестом подозвал раба.

Тот быстро, чуть ли не бегом, вышел из комнаты и вскоре вернулся со шкатулкой из сандалового дерева. Александр передал шкатулку мне. Внутри я увидел горку серебряных монет.

– Возьми, – предложил Александр.

Я с готовностью схватил монету. Она была тяжелой, с чудесным профилем Клеопатры.

– Это тетрадрахма из Ашкелона, – пояснил Александр. – Такие чеканили, когда она была еще совсем молодой, до ее встречи с Цезарем, до встречи с Антонием. Теперь ты видишь, какой она тогда была. Монета твоя.

– Правда? – Я сжал ее в кулаке.

– Не думаю, что кто-то будет дорожить ею больше, чем ты. Себя я, ясное дело, не считаю, но у меня эта тетрадрахма не единственная.

– Почему ты так уверен, что я буду ею дорожить?

– Потому что ты меня отыскал. Потому что никто, кроме тебя, не задавал мне таких вопросов. Другие избегали разговоров на подобные темы, ты же захотел узнать как можно больше.

С этими словами старый Александр медленно поднялся на ноги. Стало понятно, что визит окончен; да и видно было, что наша беседа отняла у старика много сил.

– Прости, что утомил тебя расспросами, – сказал я.

– Совсем наоборот – ты вдохнул в меня новую жизнь. Давно я не чувствовал себя таким живым. – Александр положил руку мне на плечо. – Кузен, я рад, что узнал тебя.

Он раскрыл мою ладонь и надавил пальцем на монету с профилем Клеопатры.

– Береги ее. Передаю и доверяю тебе ее – ее мечты и амбиции.

XIII

А потом моей идиллической свободной жизни пришел конец – словно внезапный порыв зимнего ветра обрушился на цветущее поле.

– Господин, они вернулись, – сказал Аникет. – Корабль пристал в Брундизии, через десять дней они будут в Риме.

Вернулись. Мать вернулась. Я инстинктивно притянул к себе вырезанную из слоновой кости модель колесницы. Придется ее спрятать. Я знал, что мать не одобряет подобных игрушек.

– Какое облегчение, что с ними ничего не случилось. – Я улыбнулся, вернее, постарался улыбнуться. – Те земли для многих оказались смертоносны… я сейчас о Германике говорю.

У Аникета заблестели глаза.

– Александр Великий? Красс? Список длинный.

Я не мог не заметить, что он пропустил в своем списке Антония и Клеопатру.

* * *

Тяжелая, скрипучая карета подъехала к вилле, и они так же тяжело из нее выбрались. Мать была укутана в раскрашенную в яркие цвета – желтый, алый и лазоревый – паллу[15] с замысловатыми восточными узорами. В тот момент, а длился он совсем недолго, она была для меня незнакомкой, и я мог увидеть и оценить ее красоту, как будто в первый раз. Не только ее лицо, но и ее осанка, то, как она двигалась, – все говорило окружающим: «Я важная особа, со мной нельзя не считаться».

Мать огляделась, как будто оценивала, что изменилось на вилле за время ее отсутствия и в какую сторону. Крисп стоял у нее за спиной и ничего не оценивал. По нему было видно, что он просто рад вернуться домой.

А потом он поднял голову, увидел меня в окне и крикнул:

– Луций! Спускайся скорее! С тобой мы сразу почувствуем, что и правда вернулись.

Мать хранила молчание. Когда я вышел из дома, Крисп подхватил меня на руки.

– Ну как? Следил тут за порядком без нас? Все в сохранности? Да, вижу, ты справился!

Он поставил меня на землю, и только тогда ко мне подошла мать и холодно поцеловала в обе щеки.

– Мой дорогой сын.

Это все, что она сказала, прежде чем отвернуться и проследовать в дом.

* * *

Криспа выбрали консулом на следующий год, поэтому ему и пришлось прервать свое пребывание в Эфесе. Назначение консулом – большая честь, так что они вряд ли жалели о столь скором возвращении в Рим. Грядущим повышением своего статуса особенно довольна была мать – как мне показалось, гораздо больше Криспа. Вскоре они стали устраивать на вилле приемы, и к нам хлынули потоки гостей. Отчим с матерью возвращались в жизнь богатого римского общества с азартом прыгающего в летнее озеро мальчишки.

Так было, пока не пришло приглашение от Клавдия посетить его дворец, а затем вместе отправиться на гладиаторские бои. Я не горел желанием к ним присоединиться, но сердце грела надежда, что во дворце среди прочих музыкантов может оказаться тот молодой человек, играющий на кифаре. Ни Октавию, ни ее мелкого брата, только-только нареченного Британником, видеть мне не хотелось и уж тем более не хотелось повстречаться с Мессалиной. Но желания детей ничего не стоят, так что меня нарядили в окаймленную пурпурной лентой мальчиковую тогу и нагрузили множеством ненужных советов по этикету.

– Ты, главное, не говори Мессалине, что она растолстела, и все будет прекрасно, – подмигнул мне Аникет.

– А она правда растолстела? – уточнил я.

Я не помнил ее такой, но вольноотпущенник Аникет был свободен гулять по городу и, значит, мог видеть ее совсем недавно.

– Ну, образ жизни, который она ведет, трудно назвать здоровым, – ответил Аникет.

Я пристал к нему с просьбой объяснить, что это значит, но он только покачал головой:

– Скажем так, она не слишком разборчива в еде.

И Аникет рассмеялся, довольный своей – непонятной мне – шуткой.

А вот теперь мне предстояло терпеливо наблюдать за тем, как и что она ест, – в перспективе было чем себя занять.

Мы выехали с виллы в одной карете, и там было довольно тесно, но потом, перед подъемом на Палатин, нас пересадили в паланкины, и дышать стало гораздо легче.

Как только мы прибыли во дворец, последовала волна бурных и неискренних приветствий. Мессалина изображала, будто рада видеть мою мать и меня. Я притворялся, будто рад видеть Британника и Октавию. Ну и они соответственно притворялись, будто рады видеть меня. Только Клавдий и Крисп ни во что не играли и держались достойно, как равные друг другу.

– Выживший на в-востоке! – с улыбкой приветствовал Криспа Клавдий.

– Покоритель Британии! – так же с улыбкой отвечал ему Крисп.

– О, н-нам есть что отпраздновать! С т-такими верными подданными, к-как ты, я спокоен и д-даже уверен – империя под надежной з-защитой.

Вскоре нас сопроводили в зал приемов, который я к тому времени еще не успел забыть. В воздухе парил легкий аромат: в чашах из гнутого стекла плавали лепестки красных и белых роз. Да и весь зал был окрашен розовым светом заходящего солнца.

– Мы так сожалеем, дядя, что не присутствовали на твоем триумфе, – заговорила мать.

– Да, он был в-великолепен, – ответил Клавдий. – Мы пригласили Луция, чтобы он смог им насладиться, но его наставники посчитали, что он еще слишком юн.

Естественно, я не мог предать Аникета, сказав, что мы все же были на триумфе, поэтому я просто с грустным видом склонил голову.

– Я подумываю сменить этих его учителей, – сказала мать. – Они вполне подходили для ребенка, но для Луция, каким он теперь стал…

Нет! Она не заберет у меня Аникета и Берилла! Но правда заключалась в том, что мать могла это сделать. А я – я был бессилен перед ее волей.

В разговоре возникла неловкая пауза, и Крисп поспешил ее заполнить:

– Британник! Такой чести удостаивались немногие: Сципион Африканский, Сципион Азиатский, Германик и вот теперь Британник! Как щедро с твоей стороны передать этот титул напрямую своему наследнику, даже не примерив на себя.

И тут этот самый мелкий наследник прыгнул в круг собравшихся гостей и принялся скакать и кланяться. Лично мне показалось, что он просто маленькая обезьянка. Все умилялись, а этот малец улыбался еще шире.

Именно в этот момент я поймал на себе взгляд Мессалины. Да, она смотрела не на своего сына, а на меня. Я вяло улыбнулся и поблагодарил богов, что она не может прочитать мои мысли. А еще подумал, что она не такая уж и толстая; слова Аникета тогда так и остались для меня загадкой.

– Жду не д-дождусь, когда он получит этот т-титул, – сказал Клавдий. – Это б-будет истинная р-радость для меня. Теперь он – н-настоящая надежда династии.

– Мы все в ожидании его величия, – произнесла моя мать.

А затем все мои мысли о Британнике и Мессалине испарились – я был вознагражден за эту скукоту.

– Мои музыканты! – объявил Клавдий.

В зал вошли три молодых человека, и один из них был тот самый кифарист – тот, кого я не мог забыть. Он определенно был главным исполнителем из троих. По одну руку от него стоял юноша с авлосом[16], по другую – юноша со свирелью.

Звуки кифары… Они пронзали и одновременно лились сладостно, как чистая радость. Неудивительно, что я не мог воспроизвести музыку в памяти, – такое наслаждение просто невозможно ни уловить, ни сохранить. Ее можно лишь слушать – слушать в упоении.

Но – как же меня это злило – гости продолжали болтать. Бессмысленные разговоры, реплики, визги Британника… В этом шуме тонула божественная музыка. Я на себе испытывал боль музыкантов, которые героически терпели оскорбительное поведение публики. Мне хотелось закричать и надавать пощечин всем гостям в зале. Я решил, что, когда вырасту – то есть стану достаточно взрослым, – обязательно это сделаю. Да, они не останутся безнаказанными. Каждая нота, каждый звук… Чтобы их расслышать, приходилось напрягать слух, это дорогого мне стоило.

– Спасибо, Терпний, что р-развлек нас, – бросил Клавдий, когда музыка умолкла.

Терпнием, как я догадался, звали кифариста – так я узнал его имя, и оно навсегда врезалось в мою память.

– Д-дорогая, – обратился Клавдий к Мессалине, – они участвовали в каком-нибудь п-представлении из тех, что ты видела? Ты так часто х-ходишь в театр.

Мессалина посмотрела на супруга из-под длинных ресниц:

– Если они там и были, я их не заметила.

– А скажи, Мессалина, какие пьесы тебе нравятся более других? – спросила моя мать.

– Мне нравятся произведения Плавта и Теренция, иногда Энния. А почему ты спрашиваешь?

– Я ведь какое-то время была в отъезде, – вздохнула мать, – так что хочу знать, какие нынче дают представления. Впрочем, полагаю, успех зависит больше от актеров, чем от пьесы, ты согласна?

– Для меня все актеры на одно лицо, я их не различаю, – пожала плечами Мессалина.

Тут Крисп рассмеялся, да и моя мать тоже усмехнулась.

– Повезло им, – коротко заметила она.

– Что т-тут смешного? – нахмурился Клавдий.

– Даже не представляю, – хихикнула Мессалина совсем как кокетливая девчушка. – Не обращай внимания, мой дорогой супруг.

* * *

Гладиаторские бои, на которые нас пригласили, были последними в ряду празднеств в честь победы Клавдия в Британии. Я на подобных играх еще не бывал, но во время наших с Аникетом прогулок по Риму не раз наблюдал за толпами, подобно бурливым рекам вливавшимися во входы амфитеатра Статилия Тавра. На бои ходили все: широколицые мужчины в тогах, молодые слуги в туниках, старые жены и цветущие служанки и даже весталки, для которых была выделена особая трибуна. Но Аникет не любил бои гладиаторов.

– Это костюмированная казнь, и ничего больше, – как-то сказал он мне. – В Греции они запрещены. Мы – не варвары.

Предубеждение учителя пробудило во мне любопытство, и я старался все рассмотреть и понять. Амфитеатр был полон народа, при появлении императора все встали и приветствовали его ликованием; многие размахивали носовыми платками. Громко запел хор. Нас сопроводили на огороженную императорскую трибуну, откуда открывался лучший вид на арену. Половина зрителей, представители высшего класса, обязанные облачаться в тоги, были в белом и занимали доступные только для них места. А вот ряды выше пестрели одеждой простой публики.

Мне так хотелось, чтобы рядом оказался хоть кто-то, способный шепотом объяснять, что происходит и как понимать каждый момент происходящего на арене, но меня посадили вместе с противными детьми Клавдия вдалеке от Криспа (уж он-то мог все мне объяснить). В общем, пришлось самому во всем разбираться.

Арена амфитеатра была засыпана песком, который, очевидно, до начала боев тщательно разровняли граблями. Одна сторона амфитеатра над самыми верхними рядами была утыкана длинными шестами, на которых натянули шелковую ткань, чтобы укрыть зрителей от солнца. Навес можно было передвигать или сворачивать при помощи длинных веревок, и занимались этим моряки римского флота.

Клавдий расселся на обтянутом пурпурной тканью императорском диване. Мессалина, расслабленно откинувшись, сидела рядом, ее диван был утяжелен жемчугом и золотом. У них за спиной устроились Крисп и моя мать. А нас, детей, усадили на скамью перед императорским диваном, но, естественно, на ступень ниже. Также на императорской трибуне были небольшие столики с напитками и деликатесами… и рабы с опахалами. Навес укрывал от прямых солнечных лучей, но все равно было жарко – высокие стены не пропускали бриз в амфитеатр.

Британник постоянно ерзал и вертелся, Октавия болтала ногами. Я понял, что день мне предстоит не только долгий, но и очень утомительный.

– Ты когда-нибудь здесь бывала? – спросил я Октавию.

– Нет. Отец был далеко, а мать на такие игры не ходит, так что меня сюда не водили.

Британник тем временем играл с фигурками гладиаторов: один был одет фракийцем, второй – гопломахом[17]. Он двигал за них руками и старательно изображал рык и стоны. Так старательно, что Мессалина через одного из рабов приказала ему вести себя потише.

На арене началось какое-то движение, и все уставились вниз, что избавило меня от обязанности вести пустые разговоры с Октавией. Под звуки фанфар на арену выехала длинная череда повозок с эффигиями[18] императоров прошлого, а за ними – задрапированные в пурпурные ткани статуи богов.

Когда они скрылись, Клавдий встал, и амфитеатр приветствовал живого императора радостными криками. Затем через арену очень быстро провезли большой деревянный щит с расписанием боев. После шли нагруженные мечами, щитами и шлемами для гладиаторов рабы, а уже за ними появились повозки с гладиаторами. Их встречал рев жаждущей зрелища толпы. Бойцы сошли на арену и обошли ее кругом, энергично размахивая над головой руками, будто желали раззадорить и без того возбужденную публику.

Судьи вынесли большую урну со жребиями (так определялись участники поединков) и после жеребьевки проверили все оружие: тупые мечи заменили острыми; шлемы и щиты так же тщательно осмотрели. Наконец все было готово.

Вот только я не был готов. Не был готов смотреть, как погибают здоровые крепкие мужчины, толпа ревет в экстазе, а Клавдий спокойно поедает кедровые орехи. В первом поединке публика потребовала смерти проигравшего, и Клавдий согласился. Проигравший встал на колени, одной рукой взял победителя за колено, а второй оголил шею. Он даже не дрожал и не морщился, просто замер, ожидая, когда противник обрушит свой меч рядом с его ключицей и пронзит сердце. Он медленно повалился на спину. Кровь била фонтаном, и вскоре побежденный лежал на песке в луже собственной крови.

Появились два человека. Один, в одеждах Гермеса, с окрашенной в фиолетовый цвет кожей и с кадуцеем в руке, потыкал проигравшего своим раскаленным докрасна жезлом и убедился, что тот действительно мертв, а не потерял сознание. Теперь на арену вышел человек в черной тунике и черных сапогах. На нем была маска в виде головы хищной птицы, а в руках он держал тяжелый молот. Это был Харон, бог мертвых, и он с размаху размозжил молотом голову побежденного. Конец. Теперь гладиатор принадлежал иному миру. Рабы погрузили труп на носилки и понесли к выходу, который предназначался только для мертвых.

Крисп, почувствовав, что мы, дети, растерялись и даже напряглись от такой картины, придвинулся к нам как можно ближе.

– Это такой обычай, – пояснил он. – Гладиатор бился достойно и не знал страха.

– И что теперь с ним будет? – спросил я.

– О его теле позаботятся, – покачал головой Крисп. – Снимут доспехи и соберут его кровь.

– Что? – не понял я.

– Кровь гладиатора очень ценится, многие хотят ее заполучить. После поединка ее продают. Люди верят, что она излечивает от недугов и дарит силы.

Какая мерзость!

На арену вышла следующая пара гладиаторов, и Крисп отодвинулся назад. Теперь это был вооруженный лишь сетью и трезубцем ретиарий. Противником ретиария был гладиатор в коническом шлеме с большим щитом и коротким мечом. Нетрудно было догадаться, что задача ретиария – запутать в сети противника, но гладкий конический шлем мешал это сделать. Я не ожидал, что их поединок так меня увлечет. Гладиатор без шлема и доспехов был уязвим, но обладал большей свободой в передвижении. Доспехи не давали противнику двигаться легко и быстро, зато служили надежной защитой. Да, этот бой был проверкой на мастерство для обоих гладиаторов.

В итоге ретиарий пал, но только после того, как долго и умело бился и гонял по арене своего противника. Потерпев поражение, он, согласно традиции, опустился на колени и с готовностью ожидал приговора толпы.

Толпе ретиарий понравился, люди на трибунах кричали:

– Mitte![19]

Клавдий встал и, спокойно оглядев трибуны, опустил большой палец вниз и сказал:

– Iugula![20]

Он и дальше жевал орехи, а гладиатор принял смерть, и все видели его искаженное болью лицо.

* * *

После этого боя я хотел лишь одного – чтобы день поскорее закончился. Клавдий, не обращая внимания на желание толпы, раз за разом обрекал на смерть всех участвовавших в боях ретиариев. Песок на арене стал розовым. Да, его постоянно выравнивали граблями, но под конец желтого песка просто не осталось.

В паланкине на обратном пути домой я сидел молча, а мать всю дорогу непринужденно болтала. Крисп, в отличие от матери, заметил, что я будто язык проглотил, и спросил о причине моего беспокойства.

– Клавдий! – выпалил я. – Он такой жестокий. Даже не обращал внимания на желание публики и стольких приказал убить!

– Лишь ретиариев. Только они бьются без шлемов, и он видит их лица в момент смерти. – Тут мой отчим глубоко вздохнул и добавил: – Нравится Клавдию на такое смотреть.

XIV

Крисп был постоянно занят – консульские обязанности отнимают много времени, – а я вдруг понял, что скучаю по нему, когда его нет дома. Он исполнял свой долг с той же легкостью, с какой носил тогу, а тога – дело хитрое: чтобы в нее правильно облачиться, без помощника не обойтись. И да, это самое неудобное облачение, какое только можно придумать для человека. Признаюсь, я завидовал женщинам, хотя бы потому, что им не предписывалось носить подобное одеяние. Но Крисп как будто никогда не тяготился бесконечными складками ткани и носил тогу так же непринужденно, как и участвовал в дебатах. По вечерам за ужином он часто рассказывал об этих дебатах в своей особенной забавной манере, передразнивая коллег-сенаторов.

Помню, однажды, откинувшись на спинку дивана и попивая вино из кубка, он сказал:

– Они кудахтали и кукарекали, точно старые петухи на скотном дворе. Один хорохорится, другой дрожит от страха.

– И что же вы обсуждали, мой дорогой супруг? – спросила мать, выбирая на блюде кусок повкуснее (а я прямо увидел, как она навострила уши).

– Клавдий проталкивал свой проект гавани в Остии, – ответил Крисп, – и, конечно, встретил сопротивление. Улучшение условий перевозки зерна в Рим – цель достойная. Соответственно, его подвергли критике. Предложи он принять закон, обязывающий надевать на всех собак только красные ошейники, его поддержат все и каждый.

– И какую сторону принял Статилий Тавр? – поинтересовалась мать.

– Мой коллега-консул, соответственно своей природе, предпочел плыть по течению, – пожал плечами Крисп.

– Порой это единственный правильный выбор, – сказала мать.

– Все зависит от того, к чему ты стремишься, – заметил Крисп и потянулся к сваренному вкрутую яйцу в кислом соусе. – Выжить или достичь поставленной цели?

– И к тому, и к другому, – ответила мать.

– Это все хорошо, но мы не одни, и, думается мне, разговоры о гавани и перевозке зерна не особо увлекают нашего Луция.

Крисп наклонился вперед и облокотился на стол. Я возил по тарелке вареные листы капусты и салатного цикория.

– Я прав?

– Ну, не скажу, что мысли об этом не дают мне уснуть… – признался я.

– И от каких же мыслей ты ворочаешься перед сном? – рассмеялся Крисп.

Мне страшно не хотелось говорить об этом в присутствии матери, но я все же ответил:

– О музыке. Я бы хотел овладеть каким-нибудь музыкальным инструментом. – (Мать хмыкнула.) – А еще – научиться править колесницей.

– Такие амбиции можно только приветствовать! – искренне поддержал меня Крисп. – Завтра сенат не собирается, так что я отведу тебя на бега в Большой цирк. – Мать скривилась, но отчим поднял раскрытую ладонь, предупреждая возражения, и добавил: – Да, отведу, и коль скоро я консул Рима, никто не смеет мне этого запретить. Даже супруга – мой самый главный цензор из всех. Ну как, Луций, пойдешь со мной?

– О да!

Как же долго я этого ждал!

* * *

Вылазка в город в компании Криспа всегда была настоящим приключением. Он сказал, что этот поход только для мальчиков, мать надулась, а я спросил, могут ли к нам присоединиться Аникет и Берилл. Большинство консулов не захотели бы, чтобы их видели в сопровождении учителей-вольноотпущенников греческого происхождения, но не Крисп. С собой мы взяли только котомки с едой, подушки на скамьи и панамы. И еще Крисп раздал нам мешочки с деньгами, чтобы мы могли делать ставки.

– Это мой вам подарок. Я праздную… кое-что! Всегда есть что отпраздновать, главное – уметь это увидеть, – подмигнул он нам.

«Всегда есть что отпраздновать, главное уметь это увидеть».

Мне показалось, что это неплохой девиз, помогающий принять жизнь в любых ее проявлениях.

– А теперь, коль скоро нас четверо, думаю, будет логично, если мы сделаем ставки не скопом, а каждый на свою команду. Так один из нас точно выиграет.

В этот момент Крисп был похож на азартного мальчишку ничуть не старше меня. Я тогда еще подумал: «Вот ведь, вроде мужчина в возрасте, а как молодо выглядит».

У Криспа были непослушные вьющиеся волосы, жестикуляция слишком энергичная для солидных лет, а лицо… Издалека его легко было спутать с молодым, и только подойдя ближе, удавалось разглядеть морщины и мешки под глазами. Думаю, он сумел сохранить юность внутри себя – как факел, что горит в глубокой пещере.

Мне тогда стало интересно, отчего человек остается молодым и что отдает его в лапы старости? И еще: какая участь ждет меня? Смогу ли я сделать хоть что-то, чтобы на нее, на эту старость, повлиять?

Мы переправились через Тибр; до цирка было далеко, но я уже слышал гул толпы, нараставший по мере нашего приближения. Сначала он напоминал жужжание осиного роя, потом стал похож на грохот водопада, а под конец я, не имея опыта, вообразил, что именно это слышит человек во время землетрясения. Мы свернули за угол и тут же оказались в подобной бурлящим волнам толпе. Крисп взял меня за одну руку, Аникет – за другую, и мы, не особо умело лавируя, дошли до ближайших к беговым дорожкам мест, выделенных для сенаторов. Прежде чем сесть, Крисп устроил целое шоу, расправляя свою тогу с сенаторской каймой.

– В случае если кому-то вздумается нас потеснить, придется напомнить ему, что у консула есть привилегии и он волен приводить гостей по своему желанию. А один из моих гостей – потомок божественного Августа, тут-то они и заткнутся.

Я смотрел на Криспа и видел, что ему доставляет удовольствие наш разговор. Он озорничал, как мальчишка, и точно хотел, чтобы нас услышали все, кто был рядом. Благодаря его статусу мы смогли занять места в первом ряду и с лучшим видом на беговые дорожки. Крисп выбрал секцию возле первого, наиболее опасного поворота, ближе к Триумфальной арке, – это был самый рискованный отрезок в забеге колесниц. Я уже видел Большой цирк с балкона императорского дворца, но оказаться здесь – совсем другое дело. Размеры Большого цирка в реальности просто поражали воображение. Храм с крытой императорской трибуной были далеко слева от нас, ближе к старту забега. Египетский обелиск, тот, который Август установил в центре Большого цирка, на фоне высоких ярусов для публики казался незначительным.

Публика заняла все места. Гул людских голосов превратился в рев. По бокам и позади от нас сенаторы и приглашенные ими гости торопились занять свои места.

– Мой уважаемый коллега… – проскрипел противный голос прямо возле моего плеча.

Я обернулся и увидел мужчину с лицом точь-в-точь как у хряка. Он был весь какой-то розовый и волосатый, его щеки не просто блестели, а лоснились от жира.

– Статилий Тавр, приветствую, тебя! – отозвался Крисп. – И кто же твои фавориты?

– Синие, – ответил мужчина с лицом хряка.

– Луций, позволь, я представлю тебя моему коллеге-консулу, – обратился ко мне Крисп и повернулся к мужчине. – Статилий, это Луций Агенобарб, сын Агриппины.

– Мы с Агриппиной большие друзья, – сказал Статилий (я ему не поверил) и кивнул в мою сторону. – А ты на кого ставишь?

– На зеленых, – ответил я.

– На красных, – вставил Аникет.

– На белых, – подхватил Берилл.

– И таким образом, один из вас гарантированно уйдет домой в отличном расположении духа, – заметил Статилий.

Затрубили трубы – какая жалкая попытка: за шумом толпы их почти не было слышно. Процессия двигалась из дальнего конца цирка и очень напоминала ту, что проходила на гладиаторских боях. Статуи, судьи, повозки… И наконец, колесницы! Их было двенадцать, три четверки разных цветов.

– Это первый заезд дня – самый престижный, – объяснил, наклонившись к самому моему уху, Крисп, но я все равно с трудом разбирал его слова. – И традиционно в первом заезде участвуют колесницы, запряженные четверками лошадей.

Колесницы совершили медленный круг по беговым дорожкам. Болельщики бурно приветствовали своих фаворитов, возницы в ответ махали руками, и каждый был в тунике соответствующего цвета, чтобы издалека можно было их различить. Наконец они заехали в стартовые стойла. В специальной кабине у линии старта стоял главный судья. Он уронил белый платок, и гонки начались.

Я уже видел гонки на ипподроме Калигулы и знал, что колесницам предстоит сделать семь кругов, а значит, пройти четырнадцать поворотных столбов, где они будут стараться прижать соперников к стене. Если повернуть слишком круто, колесница может опрокинуться, будешь поворачивать медленно – останешься позади. Позволишь соперникам приблизиться, и тебя либо вынудят отстать, либо придется идти на обгон в очень ограниченном пространстве. Если твой соперник заходит на поворот впереди тебя, ты можешь попытаться обойти его по внешней дуге, но для этого необходимо развить невероятную скорость, потому что и дистанция будет длиннее.

Колесницы приближались к повороту прямо перед нами, и я весь задрожал от напряжения. Первым шел синий, сразу за ним – красный. Когда они достигли поворота, синий оказался слишком близко к столбу. Его колесница врезалась в столб, он взлетел в воздух и приземлился на дорожки прямо на пути забега. Кто-то наскочил на обломки и выпрыгнул из своей колесницы, кто-то смог их обогнуть. Красный благодаря столкновению ушел далеко вперед. На трек выскочили четыре раба с носилками для пострадавшего возницы, остальные схватили лошадей за удила и расчистили дорожки от обломков.

Выиграл красный. После первого поворота остальные расслабились: даже если бы на прямых отрезках соперники превосходили лидера в скорости, все равно уже не смогли бы его догнать.

– Луций, тебя почему так трясет? – Крисп положил руки мне на плечи.

Я даже не заметил, как напряглось мое тело, пока я наблюдал за заездом; теперь же напряжение спало, и мышцы опали, как тряпки.

– Просто у меня весь заезд было такое чувство, будто это я правлю колесницей, – признался я.

– Лучше расслабься немного. Будешь продолжать в том же духе, и нам после гонок придется выносить тебя отсюда на руках.

В этот момент к нам подошел какой-то сенатор и попытался сесть рядом с Статилием, но ему не хватило места, и он поинтересовался, нельзя ли ему устроиться рядом с нами. Потеснившись, мы освободили место.

– Ты пропустил первый заезд, Гай. Впрочем, он был не такой уж захватывающий, – сказал Крисп.

Правда? А у меня сердце все еще билось в груди, как молот.

– Да, я слышал. Столкновение на первом повороте предрешило исход.

У сенатора был мелодичный звучный голос. Я получше к нему пригляделся и понял, что он по-настоящему красив. Черты его лица были очень похожи на те, которыми Август велел наделить свои статуи. В жизни Август был совсем не таким, каким его изображали на монетах и портретах, но память о его внешности быстро испарилась. Так искусство победило реальность.

– Гай Силий, это мой приемный сын Луций Агенобарб, – представил меня Крисп.

Второй заезд. Этот был скучным. Колесницы – медленные, одна лошадь охромела, а возницы не выказывали особого рвения. Возможно, их сдерживало то, что произошло в первом заезде.

Третий был быстрым, в нем участвовали лошади из Испании и Африки. И победил синий.

Затем настало время гонок на колесницах, в которые запрягли по шесть лошадей. Прекрасное зрелище, но колесниц было меньше, и шли они тише.

– Чем больше лошадей запряжено в колесницу, тем медленнее заезд, – объяснил Крисп. – Суммарная сила увеличивается, но скорость определяет самая медленная лошадь. Те, что быстрее, не могут на это повлиять.

Перед четвертым заездом к нашей секции подошел преторианский гвардеец с грубым обветренным лицом и приветствовал сенаторов по имени. Спину он держал прямо и двигался как-то скованно, как будто ему было трудно поворачивать шею.

Преторианец остановился напротив нас и кивнул:

– Крисп Пассиен, могу я спросить, не найдется ли у тебя свободного места?

Он видел, что мы уже потеснились – да так, что я чувствовал каждый вдох и выдох Криспа и Аникета.

– Конечно, – ответил Крисп.

Почему? Гвардеец обладает какой-то тайной силой? Позднее я узнал, что это был не простой преторианец, а перфект – главный преторианец.

– Для тебя, Руфрий, место всегда найдется, – заверил Крисп.

– Не для меня, – рассмеялся Руфрий. – Я буду прогуливаться за секцией с сидячими местами. Это для моей супруги.

И рядом с ним возникла женщина неземной красоты. Локоны янтарного цвета, сияющая кожа, сочные губы – нежно-розовые, как ракушка изнутри. Мы мгновенно освободили для нее место, и оно оказалось рядом со мной.

– Поппея, – представил Руфрий, – моя супруга.

Он повторяется. Неужели даже муж Поппеи в ее присутствии с трудом подбирает слова? Получается, никто не может привыкнуть к близости с божественной красотой?

Меня снова затрясло. Я молил богов, чтобы она этого не заметила, старался взять себя в руки, приказывал себе успокоиться. Она сидела тихо. Молчала. Так лучше? Что будет, если она заговорит?

Начался заезд, и я, хвала богам, смог переключить внимание на колесницы. Вернее, пытался это сделать.

– Я разочарована, моя команда не выиграла, – наконец заговорила она после заезда.

– И какая из них твоя? – спросил Крисп.

– Зеленые.

О, я тоже за них болел!

– И мои, – сказал я. – Может быть, в следующий раз…

В тот день я побывал в раю: смотрел на самых умелых колесничих и самых быстрых лошадей империи, а боковым зрением видел женщину, которая была воплощением красоты. Я сидел неподвижно и боялся, что, если пошевелюсь, все это окажется сном. Толпа осталась позади вместе с Большим цирком.

– Луций, нет нужды спрашивать, понравились ли тебе гонки, но как ты? – спросил Крисп. – Пришел в себя?

– Да, – солгал я.

Ведь если прийти в себя означает стать таким, как прежде, то честный ответ – нет. Я прекрасно понимал, что после всего увиденного никогда не стану прежним.

– Лошади…

Да, безопаснее говорить о лошадях. Крисп объяснил разницу между африканскими и испанскими лошадьми: первые сильнее, а вторые – легче и быстрее. Потом он переключился на людей, с которыми мы повстречались на гонках: Гай Силий пользуется репутацией самого красивого мужчины Рима, но носит этот «титул» с достоинством; Руфрий, известный своими старомодными манерами, недавно женился на юной Поппее, дочери другой Поппеи – обладательницы звания самой красивой женщины Рима.

– Юная Поппея может превзойти свою мать, – сказал Крисп, – и тогда мы станем свидетелями настоящей греческой трагедии. Старая тема: красивая женщина уступает место дочери. Надеюсь, никого не убьют!

И Крисп рассмеялся, как будто не хотел, чтобы я принял его слова всерьез.

– Не могу поверить, что ее мать красивее, – заметил я. – Расскажи об их семье.

– Они из рода Поппеев. Дочери четырнадцать. Ее муж, как ты мог убедиться, гораздо старше.

– Менелай! – воскликнул я.

Теперь все встало на свои места. Я видел Елену Троянскую. Я понял причину Троянской войны, понял молодого Париса и понял, почему он украл ее у старого Менелая.

– У тебя разыгралось воображение, придержи коней, Луций, – покачал головой Крисп. – Руфрий не Менелай, и героев, подобных героям Илиады, не существует. Их никогда и не было, разве только в голове Гомера. Если захочешь их найти, познаешь очень сильное разочарование, которое будет преследовать тебя всю жизнь.

XV

Шло время. Я вырос. Я преуспевал в учебе по всем предметам, в числе которых были история, риторика, ораторское искусство, поэзия, музыка и атлетика. В последней дисциплине я был особенно хорош, ведь с каждым днем я становился выше, сильнее и потому показывал всё лучшие результаты.

Аполлоний – верный своему слову тренер – не отменил ни одного занятия. Если же я не мог уйти с виллы по прихоти матери, то посылал ему весточку, чтобы он не ждал меня попусту. Он придумал хитроумный способ определения моих успехов. Я должен был бежать что есть силы всю дистанцию по полю. Аполлоний в момент старта начинал лить воду в миску через заранее приготовленную воронку. Как только я пересекал финишную черту, он прекращал лить воду, а ту, что оказывалась в миске, переливал в специальную склянку. Я бежал снова, и Аполлоний использовал только воду из этой склянки. Если я финишировал раньше, чем заканчивалась вода, значит пробежал быстрее, чем в прошлый раз. Если вода заканчивалась раньше, значит медленнее. Сложнее всего было сохранить воду в плотно закрытой бутылке, чтобы ни капли не испарилось до нашей следующей тренировки.

Бесспорно, я был хорошим бегуном, но в борьбе преуспел еще больше. Аполлоний говорил, это потому, что я хорошо умею перемещать центр тяжести, сохранять равновесие и отлично чувствую время.

– Будь у тебя мышцы как у погонщика мулов, ты бы мог стать великим борцом. – Аполлоний рассмеялся. – Как легендарный Милон Кротонский.

Милон много раз побеждал в Олимпийских играх. Он был таким превосходным атлетом, что некоторые верили, будто он сын самого Зевса, – никто из смертных не смог повторить его достижения. По легенде, Милон мог унести на плечах быка.

– Вряд ли я разгуливал бы с быком на плечах, но Аникет рассказывал, что Милон был еще музыкантом и поэтом и что его обучал Пифагор. Вот это – предмет моей зависти.

– Ты умен, – заметил Аполлоний.

– Кто умен? Марк? – вступил в разговор Крисп.

Он часто приходил посмотреть на наши с Аполлонием тренировки и хранил в тайне мое настоящее имя.

– Когда дело доходит до борьбы – да. Но признаюсь, я мало смыслю в делах сената и тому подобных вещах, – ответил я.

– О, я тоже!

К этому времени срок пребывания Криспа в должности консула подошел к концу, но он довольно часто бывал в сенате и при всем этом искренне интересовался моими успехами в атлетике, всегда меня подбадривал, приходил посмотреть, как я тренируюсь и как выступаю на небольших местных состязаниях. И хранил в секрете наше родство.

– Гораздо интереснее побольше узнать о Милоне Кротонском, чем о том, кто и как голосует в сенате. – Крисп повернулся к Аполлонию. – Когда ближайшие состязания?

– В следующее полнолуние. Забе́ги на стадий, двойной стадий и борьба.

– Что ж, – присвистнул Крисп, – тогда тебе надо усерднее тренироваться.

Он облокотился на ограду между газоном и площадкой для тренировок, а я, глядя, как он сутулится, понял, что ему трудно стоять.

– Ты очень много работаешь, – сказал я. – Тебе надо отдохнуть.

Крисп улыбнулся, но это была лишь слабая имитация его обычной широкой улыбки.

– Ты прав, я действительно подустал, – сказал он и, чтобы отшутиться, добавил: – Состязания и забеги уже не для меня.

В этот момент солнце осветило лицо Криспа, и я с тревогой заметил, что кожа у него зеленоватого оттенка.

* * *

Крисп слабел с каждым днем. Силы к нему так и не вернулись и убывали, несмотря на все указания, которые мать отдавала его врачам и поварам. Спустя месяц он уже не мог встать с постели и начал терять зрение.

Мать была в отчаянии, я – напуган. Крисп не мог нас оставить, он не мог нас бросить! Он был моим защитником, моим другом, моим учителем. Я не представлял свою жизнь без него, и мне порой казалось, что, если я очень сильно захочу, если мое желание будет по-настоящему сильным, я смогу обратить вспять то, что пожирало его изнутри.

Я забыл о занятиях, забыл о тренировках. Боялся уйти с виллы, как будто мое присутствие могло предотвратить несчастье. Ни о чем особенно не думая, я бродил по плохо освещенным комнатам, пустым коридорам и сырым кладовым, куда раньше почти никогда не заглядывал. Именно в одной из таких кладовых однажды днем я увидел женскую фигуру – незнакомка аккуратно расставляла на столе небольшие флаконы и пузырьки. Если женщина была из прислуги, то наняли ее недавно, я ее не знал.

– Ты кто? – спросил я, шагнув в кладовую.

Она обернулась, и какая-то искорка на мгновение вспыхнула в моей памяти – я видел ее прежде.

– Здравствуй, – бодро откликнулась она.

– Ты новенькая? – осторожно спросил я.

– Я приехала, чтобы помочь госпоже Агриппине в излечении ее дорогого супруга.

Голос. Ее голос. Где я мог его слышать?

– Она вызвала тебя?

– Да. Меня часто вызывают, когда врачи, несмотря на все свои знания, заходят в тупик.

– И сейчас… именно это сейчас и происходит?

– Боюсь, что да. Ни одно из моих снадобий не помогает. Кажется, я бессильна.

– Он не может умереть! – чуть ли не взвыл я.

– Может, – вздохнула женщина. – И умрет.

– Нет!

– Я видела слишком много смертей, чтобы ошибиться.

– Но что его убивает?

– Не могу сказать, это загадка. Как будто его тело вдруг сказало: «Хватит».

– Тела сами себя не убивают! – выкрикнул я. – Что-то отбирает у него жизнь!

– Ты еще слишком молод и многого не знаешь. На самом деле тела принимают решение умереть, а нам не дано узнать почему. Только боги…

– Я проклинаю богов!

– Никогда так не говори! – Женщина заметно встревожилась. – Никогда.

– Почему? Что может быть хуже того, что они мне уже сделали?

Женщина покачала головой и внимательно на меня посмотрела. Я давно вырос, и больше никому не нужно было наклоняться, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Теперь я вижу, что ты еще совсем юный. Постарайся сохранять свою наивность как можно дольше. Пусть они удерживают свою жестокость, чтобы ты еще какое-то время не видел, на что они способны.

Она откинула назад волосы, и в этот момент я был близок к тому, чтобы ее узнать. Но не узнал.

– Поднимись наверх. Побудь с ним. Оставайся с ним до самого конца. Я слышала, как он звал тебя. Уверена, ты подаришь ему покой, с тобой ему будет легче.

XVI

Локуста

Я была в ужасе, когда, обернувшись, увидела в двух шагах от моего рабочего стола юного Луция. Я привыкла соблюдать осторожность и свой товар посылала Агриппине с рабом, чтобы никто не мог увидеть меня на ее вилле. Она предупредила, что Луций очень привязан к отчиму, но заверила, что он ничего не заподозрит.

– Он мечтательный мальчик, только и делает, что думает о Троянской войне, о своей атлетике или о музыке. Он живет в своем мире и почти не замечает, что происходит вокруг.

Но она ошибалась. Я сразу почувствовала, что Луций очень остро осознаёт реальность и смерть Криспа станет для него настоящей трагедией. Я попыталась подготовить его к неизбежному. А еще во время нашего разговора старалась изменить голос и по возможности отворачивала лицо в надежде, что он меня не узнает. С тех пор как я повстречала его в доме Лепиды, прошли годы, тогда он был совсем маленьким, но теперь, на мгновение заглянув в его умные глаза, я поняла, что та наша встреча сохранилась в закоулках его памяти и когда-нибудь у него достанет сил все вспомнить.

Я злилась на себя из-за того, что пришлось все делать на месте. Мне следовало использовать что-то другое. Это было второе зелье, для ускорения действия первого. Агриппина хотела, чтобы яд действовал медленно – так смерть ее супруга выглядела бы естественной, – но он протянул уже достаточно долго, и пришло время со всем этим покончить.

Меня удивила весточка от Агриппины, ведь они – она и ее семья – отказались от моей помощи в устранении Калигулы. Тогда я не показала, что разочарована, – так поступают любители. И вот теперь мои знания, умения и опыт снова оказались нужны. Я хотела бы исполнить желание Луция и выступить в роли Атропы[21], которая решает не обрывать нить жизни его отчима. Я все еще могла повернуть вспять действие ядов, но это повредило бы моей репутации. Отравительница, чей яд не сработал, не может быть востребована.

Но я могла дать своей жертве отсрочку. Могла подарить Криспу временное облегчение, ровно настолько, чтобы Луций с ним поговорил, попрощался. Чтобы мальчик не думал, будто его сознательно лишили такой возможности.

Что же до Агриппины, пусть еще немного подождет, пока не исполнится ее заветное желание. Она сказала, что Крисп отыграл свою роль в ее жизни, да и вообще прожил слишком долго. Агриппина с удивительной легкостью вынесла приговор своему супругу.

– Шестидесяти лет достаточно, чтобы сделать все, чего хотел. Согласна со мной? Все, чего не сделал к этому сроку, уже все равно никогда не сделаешь.

– Но почему сейчас? – спросила я. – Он никому не приносит вреда и, похоже, дает тебе свободу делать все, что ты пожелаешь… во всяком случае, так говорят.

– Его деньги и статус давали мне защиту от этой шлюхи Мессалины, которая плела заговоры против меня и маленького Луция. Теперь Луций вырос, и опасность миновала, а Крисп постарел и стал мне помехой, так что я хочу заполучить его деньги, но избавиться от его присутствия.

Ее бессердечность нашла во мне зеркальный отклик: «Госпожа, а ведь я и тебя могу с легкостью отравить. Избавить от тебя мир. А для Луция будет лучше, если о нем позаботится кто-нибудь другой, раз уж ты не любишь его и не уважаешь его чувства».

Но я, естественно, никогда бы этого не сделала. Это вопрос репутации. Меня наняли отравить Криспа, и никого больше. Но признаюсь, искушение было велико, я бы с удовольствием отравила это омерзительное существо.

Моральный выбор – непозволительная роскошь для отравителя. Мы всего лишь инструмент – инструмент для заказчика. Мы не задаем вопросов. Мы делаем то, за что нам платят.

XVII

Нерон

Казалось бы, я должен сорваться с места и побежать, но я, наоборот, шел очень медленно, и все потому, что хотел найти в комнате здорового, бодрого Криспа и внутренне отказывался видеть его в любом другом состоянии. Мне почему-то казалось, что если я не войду в эту комнату, то с ним ничего и не случится, вообще ничего не случится. Но ноги сами несли меня, и вскоре я оказался на пороге.

Заглянул внутрь. Вначале меня ослепил яркий свет из окна за его кроватью, но, проморгавшись, я увидел вытянувшееся худое тело под белыми покрывалами. Подобравшись ближе, я вышел из потоков солнечного света и только тогда смог по-настоящему его разглядеть. Крисп лежал с закрытыми глазами и едва заметно шевелил губами при каждом вдохе и выдохе. По углам комнаты были расставлены горшки с дымящимися травами, от этого над его кроватью словно бы перекатывались волны полупрозрачного тумана.

Разбудить его? Мне показалось, что это будет неправильно. Но представить, что я больше никогда не услышу его голос…

Крисп пошевелился и открыл припухшие глаза.

– Луций…

– Я здесь, – отозвался я и, наклонившись ближе к нему, напряг слух.

– Луций… – повторил Крисп.

Казалось, у него нет сил произнести фразу даже из двух слов.

– Я не был на твоем состязании… Ты победил?

Состязание… После него будто минула целая вечность.

– Победил в одной категории – в борьбе. Жаль, что ты не пришел. – Я чуть не ударил себя по губам за то, что посмел быть таким бесчувственным, и тут же поспешил добавить: – Но я знаю, что ты бы пришел, если бы смог.

– Ты должен двигаться вперед, – сказал Крисп. – Не опускай руки. Никогда не останавливайся.

Боги! Как же я хотел в тот момент упасть на колени и закричать: «Как идти вперед без тебя?! Ты – единственный в моей семье, кому есть до меня дело!»

– Да, я постараюсь, – пообещал я вслух.

Крисп хотел приподняться на локтях, но силы ему изменили, и он, все так же лежа на спине, тихо сказал:

– Ты понимаешь, что очень скоро я встречусь с Лодочником[22]. Хотя, признаюсь, не очень-то верю в его существование. – Крисп улыбнулся, вернее, слабо растянул губы в подобии улыбки. – Надеюсь, узнаю его при встрече. Но он точно узнает меня. Запомни меня, Луций. Запомни, как я буду помнить тебя. Ты навсегда останешься в моей памяти как сын. Сын, которого я обрел на склоне лет.

Я чуть не взвыл: «Не оставляй меня!»

Но мог ли я повести себя столь эгоистично? Разве отвратишь моими криками его уход?

– А я запомню тебя как отца, которого наконец обрел, – сказал я, взял его холодную руку и несильно сжал.

– Отпусти его, – прошипел женский голос у меня за спиной. – Он может быть заразным.

Мать. Она стояла на пороге, стройная и неподвижная. Затем плавно вошла в комнату и отняла у меня руку Криспа; укрыла его одеялом.

– Если он заразный, то и тебе не следует к нему прикасаться, – заметил я.

Не знаю почему, но я был уверен, что недуг, отбиравший жизнь у Криспа, не поразит меня. А еще в том, что и мать об этом знает.

– Когда мой дорогой супруг во мне нуждается, моя жизнь не имеет значения, но я обязана сохранить твою.

Мать заботливо разгладила покрывала, Крисп посмотрел на нее и снова закрыл глаза.

– Время принять дневные снадобья, – сказала мать и, взяв с прикроватного столика бутылочку, налила ее содержимое в крошечный стеклянный стаканчик.

Микстура была прозрачной, как дождевая вода. К кровати подошел раб и приподнял Криспа, чтобы тот мог глотать. Крисп послушно открыл рот, и мать медленно влила снадобье.

– Ну вот, дорогой, а теперь отдыхай, – сказала она.

Посмотрев на это, я нетвердым шагом вышел из комнаты, прошагал по погруженному в полумрак коридору, свернул за угол и сел на мраморную скамью. Сердце колотилось так, будто я пробежал двойной стадий, только в конце дистанции не просто пересек финиш, а вошел в другой мир. Мир без Криспа.

Не знаю, как долго я там просидел. Мной попеременно овладевали страх и какое-то отрешенное спокойствие. Наконец волны эмоций схлынули, я вернулся в реальный мир и только в этот момент понял, что в коридоре за углом кто-то разговаривает.

– Думаю, понадобится еще три.

– И как долго? – Это спрашивала моя мать.

– Пять дней? Ты хотела, чтобы все шло медленно.

– Да, да.

– Я делаю только то, чего ты от меня требуешь.

– Знаю.

Голоса приближались, а я не двигался с места. Из-за угла появились мать и женщина, которую я видел в одной из кладовых в подвалах виллы. Заметив меня, они застыли как вкопанные.

Первой пришла в себя мать.

– Мой дорогой Луций расстроен не меньше моего, – сказала она. – Такой удар для нас обоих.

– Знаю. Я недавно с ним говорила. Это я послала его наверх.

– Ты? – удивленно переспросила мать. – Локуста, я не желаю, чтобы он видел страдания. Это именно то, от чего я хочу его оградить.

Локуста. Как только я услышал это имя, картины прошлого поднялись из темных глубин моей памяти. Женщина на вилле тети Лепиды – та самая, которую я увидел во время их тайной встречи. Давно, еще когда был жив Калигула.

Отравительница! Но помнит ли она меня? Догадывается, что теперь я ее узнал?

– Я… я… мне надо идти, – сказал я и, чтобы не выдать охватившую меня панику, медленно, насколько это было возможно, встал со скамьи.

Я не спеша с прямой спиной пошел по коридору, свернул за угол, а уже там снял сандалии и рванул прочь, подальше от этих двух женщин.

Куда теперь? Я выбежал из дома в сад, надел сандалии, открыл ворота и ринулся дальше за территорию виллы. Река. Надо пойти к реке и спрятаться где-нибудь на берегу. Я хотел побыть один там, где мать не сможет меня найти и где я не увижу ее.

Убийца! Моя мать – убийца.

Уровень воды в Тибре к этому времени уже понизился, берега высохли, сорная трава и терновый кустарник тихо перешептывались на ветру. Я опустился на колени и заплакал, мой плач сливался с ветром.

Я остался совсем один в мире, где та, что считалась моей защитницей, оказалась убийцей.

Стемнело, и стало прохладно, но я все не уходил с берега и оставался там, пока не свыкся с паникой и страхом, загнавшими меня туда. Наконец я встал и пошел обратно на виллу, но вернулся туда повзрослевшим на целую тысячу лет.

XVIII

И с того дня моя жизнь стала похожа на сон. В том сне я видел все происходящее вокруг, но меня оно ничуть не волновало или вовсе казалось нереальным. Похороны Криспа, кремация, упокоение его праха в фамильной гробнице… Мать изображала скорбь – говорила вполголоса и ходила в черном. Я принимал участие в атлетических состязаниях, но результат меня не заботил; мои ноги стали совсем вялыми. Уроки с Аникетом и Бериллом тоже продолжались, но я плохо усваивал знания, которыми они со мной делились, и почти ничего не запоминал. А гонки колесниц… Гонки, на которых я так мечтал побывать… Я стал к ним безразличен и, когда Клавдий пригласил нас наблюдать за ними с балкона своего дворца, сказался больным. Мать злилась, но не могла доказать, что я здоров, потому что я лежал плашмя на кровати, ни на что не реагировал, и это полностью соответствовало моей легенде. Как же хорошо было просто лежать, ни о чем не беспокоиться, не испытывать никаких желаний и ничего не чувствовать. Не прикладывая никаких усилий, я достиг состояния, к которому стремятся некоторые философы, – отрешенности от окружающего мира.

Но потом постепенно через защитный барьер из пустоты и забытья, каким я себя окружил, в голову начали просачиваться разные мысли – мысли, без которых мне было бы гораздо легче жить дальше. Они приходили по ночам, когда тишину нарушали только крики сов с окружавших виллу деревьев и глухое бурчание колес повозок, что проезжали по Риму на другом берегу Тибра. Сначала эти мысли подкрадывались тихо, словно плеск набегавших на мои сны волн. Во сне стала появляться мать, ее лицо приближалось ко мне, она целовала меня… А потом вдруг ее лицо превращалось в череп, и я просыпался в холодном поту.

Моя мать – убийца. Она хладнокровно убила своего мужа. Кто станет ее следующей жертвой? Кого еще она убила, когда я не был случайным свидетелем ее преступления? Моего отца? Нет, тогда она была слишком далеко, на острове, и не дотянулась бы до него. Но она ведь могла нанять эту женщину, Локусту?

Я лежал без сна в темноте своей комнаты, и мысли становились все отчетливее и смелее. Вот она – страшная правда: я происхожу из рода убийц. Калигула пытался убить меня. Мессалина пыталась убить меня. Ходили слухи, что Калигула убил Тиберия – удавил подушкой. А смерть Германика? Ее причины остались под вопросом, отравление не исключалось, как и то, что за этим стоял Тиберий.

Во мне течет кровь убийц. Означает ли это, что во мне живет убийца, желающий вырваться на свободу?

Однажды во время одного из уроков я осторожно поднял эту тему.

– Склонность к убийству не передается по наследству, – заверил меня Аникет. – Такое бывает только в греческих трагедиях.

Но дело в том, что я будто жил внутри греческой трагедии. Да и сюжеты этих трагедий наверняка основывались на реальных историях.

А потом ко мне начали приходить и вовсе страшные мысли. Она меня убьет? И в ответ я твердил себе: «Нет, нет, нет – матери никогда не убивают своих детей».

Тут я вспоминал о Медее. Но это же миф, греческий миф, такого не было по-настоящему…

Постепенно все эти мысли ослабили хватку – так всегда случается раньше или позже. Я научился жить с новым знанием; люди ко всему привыкают, даже к страху – страх становится для них обыденностью. Понимание, что я по крови своей убийца, блекло на фоне мысли о том, что моя мать – а она точно была убийцей – может погубить меня.

Так мы принимаем себя со всеми слабостями, потому что должны сосредоточиться на ком-то, чьи пороки гораздо серьезнее наших недостатков и кто может стать для нас настоящей угрозой.

* * *

Я рос, один день рождения сменял другой. Когда мне было девять, Клавдий в честь восьмисотлетия основания Рима устроил терентинские игры. В их число входили троянские – традиционные показательные конные выступления мальчиков, слишком юных, чтобы стать солдатами, но достаточно взрослых, чтобы ездить верхом. В качестве участников выбрали нас с Британником, и мать постоянно об этом говорила.

– Твое первое появление на публике, – твердила она. – Нам нужно постараться, чтобы все прошло успешно.

– Нам? – переспросил я. – Ты поедешь верхом рядом со мной?

– Не дерзи, просто слушай, что тебе говорят. Участие в играх – хорошая возможность продемонстрировать твое благородное происхождение. Искусство верховой езды традиционно является частью образования принца, но сейчас принцев нет… за исключением тебя…

– И Британника, – напомнил я.

– Да, еще Британник. Но ему всего шесть, он слишком мал, чтобы хорошо смотреться на большой лошади.

Я в ответ только пожал плечами. Мне было все равно, и я позволил матери нарядить меня так, как ей того хотелось. Я должен был подстраиваться под все ее желания.

Троянские игры – это ритуальное зрелище, требующее определенного мастерства в езде верхом, и я к этому времени уже неплохо им овладел. А вот маленький Британник, по моему мнению, вообще не должен был участвовать и ожидаемо выступил неудачно. Ну а мой выход неоднократно вызывал шквал аплодисментов. Так мне сказали. Я правил лошадью, но мысленно был далеко и ничего не замечал, хотя мое тело исправно выполняло все нужные движения.

Мать ликовала, Мессалина была мрачнее тучи. Я понимал, что ненависть Мессалины перевешивает одобрение матери – по крайней мере, в том, что касалось моей безопасности.

– Вас было просто не сравнить, – злорадствовала мать. – Ты – отрок, который вот-вот превратится в мужчину, и он – неловкий ребенок. Публика это увидела, поняла и выбрала тебя.

Та же самая публика в один день на гонках колесниц болела за команду зеленых, а в следующий – за синих. Я не доверял толпе, но выполнил свой долг и теперь хотел одного – уйти к себе в комнату и снова погрузиться в свой мир.

– Клавдий прислал тебе подарок в память об этих играх. – Мать протянула мне маленькое золотое кольцо с инталией[23] из сердолика; на ней был изображен юноша верхом на лошади. – И он сказал, что гордится тобой.

Я подумал, что это довольно щедро с его стороны, и надел кольцо на мизинец. Причем, на удивление, очень надеялся, что кольцо будет впору. Так и оказалось.

– И еще сказал, что оно принадлежало Германику, когда тот был ребенком.

– Он очень добр, я буду дорожить кольцом.

– Твой дед был бы доволен.

Теперь мне действительно надо было скорее уйти к себе – я чувствовал, что могу расплакаться, хотя сам не понимал почему.

* * *

Год тянулся, как тяжелая повозка по заранее проложенному пути. Ветреная, дождливая весна уступила дорогу сухому пыльному лету, на смену лету пришла золотая осень, и вслед за ней – колючая зима с дождем и снегом. А вместе с зимой наступил и мой десятый день рождения.

– Ты выбрал худшее время года, чтобы появиться на свет, – недовольным тоном заметила мать.

– Вообще-то, ты его выбрала, от меня тут ничего не зависело, – напомнил я. – И потом, погода сейчас, может, и плохая, но лучше времени для дня рождения не придумаешь. Мой приходится на сатурналии[24].

По мне, так лучше бы сатурналии продолжались весь год, а не одну короткую неделю. Празднества начинались с жертвоприношений у храма Сатурна на Форуме, потом с ног статуи снимали шерстяные обмотки, что символизировало избавление от ограничивающих нас обычаев. На эти несколько дней в году все переворачивалось с ног на голову: вместо тог облачались в свободные греческие одежды, рабы менялись местами со своими господами, все и каждый могли свободно говорить все, что придет в голову. Некоторые люди переодевались так, что их было не узнать, и в таком виде бродили по городу; другие принимали гостей и обменивались подарками; вино лилось рекой, пьянство не возбранялось.

Но меня не трогало разрешение напиваться до бесчувствия; возможность пересекать установленные границы и вырываться на свободу – вот что вызывало у меня неподдельный интерес. Постепенно я начал видеть во всем этом некую значимую связь с началом своего жизненного пути.

– Это опасное время, – сказала мать. – Люди притворяются теми, кем не являются…

– Или перестают притворяться, – заметил я.

* * *

После короткой недели сатурналий год скатился в прежнюю колею с ее нудным ритмом.

Однажды в ту пору, когда на деревьях появляются новые листья, а старые с осени еще лежат вокруг их стволов, я подумал: «Зачем им, деревьям, вообще это нужно? Столько усилий уходит на то, чтобы листья проклюнулись из почек и расправились, и ведь очень скоро они все равно опадут и пожухнут».

Вот такими вопросами я задавался от скуки. Но осенью моя скука была развеяна самым неожиданным и скандальным образом, одно-единственное событие изменило течение наших жизней. И это было выставленное напоказ безрассудство и даже безумие Мессалины.

После сатурналий и своего десятого дня рождения я по-прежнему вел уединенный образ жизни и ничего не знал о любовниках Мессалины. Как, впрочем, и Клавдий. А весь Рим знал. Пока Клавдий в Остии инспектировал строительство своей новой гавани, его супруга устроила публичную «церемонию бракосочетания» со своим последним любовником и новым консулом Гаем Силием.

– Самый красивый мужчина Рима, – с издевкой в голосе сказала мать. – Глупее не придумаешь.

Гай Силий… Крисп представил мне его на гонках колесниц! Я тогда еще подумал, что он похож на Александра Великого.

– О ком ты? – спросил я.

– О них обоих, – улыбнулась мать, – их обоих казнили.

– Что? Мессалину казнили?

Клавдий казнил собственную жену?

– Приказал покончить с собой, но у нее не хватило духу. Мессалину убил один из солдат. Мать стояла рядом и внушала дочери, что надо быть смелой и сделать все самой, но…

Бедная тетя Лепида! Сначала ее мужа убили в результате заговора собственной дочери, а потом и сама дочь вот так бесславно закончила свою жизнь. Это, конечно, больно, но от зла лучше избавиться. Мессалина была злом во плоти.

– И Клавдий смог отдать такой приказ?

Этот старик с кожей в пигментных пятнах не казался мне таким уж решительным, он скорее был игрушкой в руках Мессалины.

– Ну… – мать закатила глаза, – он был пьян, подписывая бумаги, а когда на следующее утро проспался и захотел ее видеть, было уже поздно.

– Хочешь сказать, что судьи поспешили исполнить приговор до того, как он вспомнил о своем распоряжении?

– А у тебя, мой мальчик, похоже, есть политическое чутье. Возможно, ты не безнадежен.

* * *

Мессалину казнили осенью, и спустя всего несколько месяцев, в день наступления нового года, мать вышла замуж за Клавдия.

Да, я пишу так просто, а какими еще словами можно об этом рассказать?

Это было из ряда вон – законы Рима запрещали браки между дядями и племянницами, но мать обо всем позаботилась, и Клавдий вынудил сенат проголосовать за разрешение их брака.

Как она справилась со всем остальным? У виллы довольно часто видели одного красавца-вольноотпущенника, и скоро поползли слухи, что они – любовники. И этот вольноотпущенник, Марк Антоний Паллант, был казначеем Клавдия и имел к нему доступ. Предположительно, он нашептал императору, что Агриппина идеально подходит на роль его четвертой жены и что союз династий Юлия и Клавдия положит конец вражде, берущей начало от Тиберия и Агриппины Старшей. На самом же деле моя мать просто одурманила старого Клавдия любовными ласками. Будучи его племянницей, она имела свободный доступ в императорский дворец – сидела у него на коленях и пробуждала в старом козле похоть. Он был настолько глуп, что называл ее «дочерью и воспитанницей, рожденной и взращенной на моих коленях…». Не сомневаюсь, все вокруг только об этом и говорили.

* * *

Все это было так стыдно, так позорно, что я хотел запереться в своей комнате и никогда больше из нее не выходить, но такое поведение было неприемлемым. За этим неминуемо последовало бы наказание от матери, а ее гнев – не то, что может принять на себя желающий выжить. Мне полагалось присутствовать на их бракосочетании. Я стоял там, пока лицемерные гости желали им долгих лет и счастья… и детей. Это был единственный момент в моей жизни, когда я почувствовал, что у меня есть что-то общее с Британником и Октавией: они скривились от слов о брачном союзе моей матери и Клавдия. Я был старше и, в отличие от них, сумел выслушать все с каменным лицом, по которому никто ничего не смог бы прочесть.

В тот вечер я вернулся на виллу, а мать осталась во дворце, где провела первую ночь наступившего года в объятиях Клавдия. Конечно же, я не был свидетелем той ночи и не позволял себе даже в мыслях представить нечто подобное, но в моей памяти навсегда запечатлелось, как он своими трясущимися руками в старческих пятнах поднимает вуаль невесты. Только вернувшись на виллу, свободную на тот момент от присутствия матери, весь ужас произошедшего буквально вдавил меня в подушку. Мать стала императрицей. Она – самая могущественная женщина… нет – самая могущественная персона после Клавдия.

Поглаживая подаренное им кольцо на мизинце, я вспоминал моменты, когда он был добр ко мне, и вдруг почувствовал, что он уязвим и нуждается в защите: он угодил в руки моей матери и целиком зависел от ее благосклонности. Никому из ее мужей не посчастливилось дожить до старости.

Вскоре во дворце состоялась обязательная церемония празднования вновь обретенного императором счастья. Никакой возможности пропустить это действо у меня не было, так что пришлось смириться. Да и на вилле я чувствовал себя брошенным во всех смыслах этого слова и, признаюсь, хотел оказаться там, где можно было ощутить течение жизни и услышать гул людских голосов.

По периметру территории дворца горели высокие факелы; ближе к самому дворцу стояли стражники с факелами поменьше, а на подходе к бронзовым дверям гостей приветствовали звуки свирелей и тамбуринов. Много лет прошло с тех пор, как я впервые по приглашению Клавдия вошел в эти двери, чтобы с ним познакомиться. Тогда мне было страшно, я очень нервничал. Теперь же я входил во дворец как член его семьи и мог больше не бояться встречи с жестокой и коварной Мессалиной. В этот день я впервые ощутил вкус отмщения, и он мне понравился.

Из дальних комнат дворца доносился гул голосов. Рабы сопровождали вновь прибывших гостей по длинным коридорам, и под конец я оказался в просторном зале, который еще не стерся у меня из памяти. Я больше не был ребенком, но обстановка все так же потрясала своими масштабами. Свет от сотен подвесных масляных ламп придавал воздуху золотой оттенок и менял цвета нарядов гостей: травянисто-зеленый становился похож на мшистый, а красный превращался в оранжевый. Из-за огня жаровен в зале было не особо приятно находиться, и я, следуя потоку прохладного воздуха, пошел в сторону балкона. Вечером освещенные факелами дорожки Большого цирка были похожи на овал из мерцающих звезд.

В конце зала я заметил компанию людей, похоже собравшихся вокруг новобрачных, и тут я вдруг замялся. Да, к этому времени я был достаточно высок, чтобы не затеряться в толпе, но не знал, как завести разговор с гостями. Один из рабов уверенно вложил мне в руку кубок, и я смог хоть за что-то ухватиться, но по-прежнему оглядывался по сторонам в надежде увидеть знакомое лицо. Аникет, как и подобает простому учителю, растворился в толпе, а я остался предоставлен самому себе.

И тут у меня за спиной спросили:

– Ищешь кого-то?

Я обернулся и увидел крепкого мужчину; туника с орнаментами из темных полос не могла скрыть его мускулатуру.

– Только того, кого знаю, – ответил я.

– И почему ты здесь один? – спросил мужчина.

При этом он был достаточно вежлив и не добавил: «там, где тебе не место».

– Невеста – моя мать.

– Не стоит тебе говорить об этом с таким кислым лицом, – рассмеялся мужчина. – Грустить об этом должен я, но посмотри на меня – мне весело.

У него были голубые глаза, которые оставались ясными даже в желтом свете масляных ламп.

– И почему тебе должно быть грустно? – спросил я.

– Потому что мы с твоей матерью – старые друзья и остаемся друзьями. Император вернул меня из ссылки, куда я был сослан Калигулой, но поставил мне условие – не появляться в императорском дворце.

– Однако же ты появился, – заметил я.

– О, запрет всегда пробуждает желание. Клавдий меня не увидит, я осторожен. Просто использую возможность переговорить с теми, кто полезен в моем деле. И я уйду, как только решу все свои вопросы.

– И с чем же связаны вопросы, которые ты хочешь решить?

– С разведением скаковых лошадей.

У меня аж дыхание перехватило.

– Скаковые лошади! Я обожаю скачки! О, встреча с тобой – это лучшее, что могло со мной случиться!

Он рассмеялся, и на его загорелом лице появились тонкие морщинки.

– Лучше того, что твоя мать стала императрицей?

– Да, лучше, – упрямо сказал я.

– А ты, Луций, одиночка, личность, каких поискать.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Говорю же, я друг семьи. Служил еще твоему отцу. Я даже знал твоего деда, другого Луция. Он был одержим скачками и лошадьми, а ты наверняка от него унаследовал свою страсть.

На нас накатывали волны гостей, и я видел, как он высматривает среди них полезных для своего дела людей.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Мне хотелось как-нибудь снова повстречаться с ним, но не во дворце. О, скачки!

– Тигеллин. Только не упоминай мое имя при Клавдии.

Тут кто-то похлопал его по плечу, и он ушел, а я остался внутри толпы, но теперь уже не чувствовал себя чужаком. В какой-то момент я увидел смуглую молодую женщину. Она плыла в толпе гостей, предлагая кубки с напитками; я решил, что она – рабыня. Протянул руку, и она заменила мой пустой кубок полным.

– Сок для тебя.

Вблизи она была еще прекраснее.

– Я могу пить и вино, – сказал я, пригубив напиток из кубка, – но сок мне кажется слаще. Благодарю. Ты прислуживаешь Клавдию? Откуда ты?

– Из Ликии, моего отца взяли в плен и казнили: он выступал против римлян. Мы – не рабы и никогда ими не были.

И она посмотрела на меня так, как может смотреть только свободный человек.

– Я вообще ни о чем таком не думал. Просто стало интересно, откуда ты.

– То есть я для тебя какая-то нездешняя, инородная?

– Нет, просто ты – не римлянка, вот и все.

Она улыбнулась и плавной походкой удалилась туда, где ее ждали гости, а я смотрел на ее такую волнующую своими изгибами спину.

В тот момент мне стоило покинуть празднество и сам дворец, ведь я познакомился с заводчиком скаковых лошадей и с самой красивой женщиной, какую только можно сыскать, так что дальше все могло стать только хуже.

Я собрался уйти из огромного зала, и тут кто-то взял меня за плечо.

– Ты должен присоединиться к семье императора, – ласково произнес незнакомец и плавно повернул меня лицом к входу в зал. – Позволь представиться: Паллас, секретарь императора.

Я обернулся. Внешность мужчины была под стать его голосу – гладкой и утонченной.

– Знаешь, а ты должен быть мне благодарен за брак твоей матери.

Вообще-то, я должен был бы винить его за этот брак. Это он надоумил мою мать усесться на колени к Клавдию?

– И почему же? – спросил я.

– Скажем так: к моему совету прислушались. Больше ничего добавлять не стану. Любые вопросы, обсуждаемые на совете императора, не подлежат разглашению. – И он рассмеялся странным отстраненным смехом. – Я полагаю, это лучший выбор для всех. Мне нравится видеть императора счастливым, но желательно, чтобы его счастье основывалось на реальности.

По мере того как мы приближались к императору, количество важных людей резко увеличивалось.

– Руфрий! – воскликнул Паллас, остановившись возле мужчины, которого я наконец смог узнать.

Префект преторианской гвардии, я познакомился с ним на гонках колесниц. У него была жена божественной красоты – незабываемой. Она тоже во дворце?

– В твоей жизни наступили большие перемены, мой господин, – сказал Руфрий, узнав меня. – Очень серьезные.

Мы пошли дальше, и в какой-то момент Паллас резко свернул вправо, но было уже поздно – тот, встречи с кем он хотел избежать, уже стоял перед нами: смуглый мужчина с вытянутым лицом. Мне показалось, что в нем было что-то змеиное.

– Вижу, ты взял себе в компанию юного Луция, – произнес он.

– И в этом нет ничего предосудительного, Нарцисс. Я всего лишь помогаю ему пройти сквозь толпу.

– Луций, ты должен быть мне благодарен за это событие, – сказал Нарцисс.

И ему? Сколько же людей спланировали свадьбу моей матери?

– Не уверен, что понимаю, о чем именно ты говоришь, но в любом случае благодарен тебе, – ответил я.

Нарцисс мрачно улыбнулся, поклонился и отступил в сторону.

– Это он намекал, что именно благодаря ему казнили Мессалину. Нарцисс отвечает за переписку императора, и он, используя свое положение, приказал убить ее, в то время как Клавдий еще предавался сомнениям.

– Но это же измена!

– Нарцисс заявил, что император отдал приказ, будучи пьяным. А Клавдий ничего не смог вспомнить.

– Но почему он так поступил?

– Потому что это было необходимо. Ну вот мы и пришли!

Мы наконец пробрались в первый ряд и оказались перед невысоким помостом, который был задрапирован аравийскими коврами в драгоценных камнях. Стоявшие по обе стороны рабы медленно опускали и поднимали опахала из перьев. На этом великолепном фоне стоял Клавдий, в пурпурной императорской тоге, с золотым венком на голове и массивными изумрудными браслетами на запястьях. Рядом с ним высилась моя мать, и он по сравнению с ней был похож на бочонок. А она… такой я прежде ее не видел, и это даже немного пугало.

Мать словно светилась изнутри, этот внутренний огонь делал ее похожей на богиню. Вся история Рима отражалась в ее холодных и безжалостных глазах. Эней, Ромул, Сципион Африканский, Помпей, Август, Германик… все они были внутри ее, и все побуждали идти вперед.

Но она хранила молчание, заговорил император:

– Дорогой Луций, я р-рад признать в тебе сына. А ты с этого дня д-должен принимать меня как отца.

Он протянул мне руку и помог подняться на помост. Мать на меня даже не взглянула.

Драгоценные камни под ногами были крупными, как галька. На меня с первого шага накатили волны терпкого аромата от опахал. Я занял свое место между матерью и Клавдием. Она положила руку мне на плечо, но так на меня и не посмотрела.

– Это большая честь для меня, – сказал я.

Перед помостом толпились сенаторы. В зале стояла жара, но все пришли в сенаторских тогах с черными полосами: так никто не мог определить их статус. Мужчины самого разного возраста и комплекции – дряхлые и лысые, полные и стройные, физически крепкие с гладкими блестящими волосами, совсем чахлые с острыми носами и ввалившимися щеками. Значит, это и есть те, кого так почитают, и верят, что они правят империей? Возможно, и правда коллективная мудрость равна безопасности. Или же разделенная многими мудрость неминуемо притупляется? И получается, они могут быть для императора либо оковами, либо бесценными советчиками.

По другую руку от матери стояли наряженные Британник с Октавией, вид у обоих был жалкий. Думаю, я выглядел примерно так же. Октавия была постарше брата, и у нее лучше получалось скрывать эмоции. Нам троим было одиннадцать, девять и почти восемь. Мы часами стояли на помосте и приветствовали череду поздравляющих.

Сенаторы представлялись, но их было столько, что я даже со своим даром запоминать имена и лица перестал их различать. За сенаторами шли судьи. За судьями – бывшие наместники. Затем командиры римской армии, за ними по нисходящей «друзья цезаря», клиенты и множество других, вплоть до официальных дегустаторов.

Наконец Клавдий поднял раскрытые ладони:

– Мы с б-благодарностью п-принимаем ваши пожелания. Ваша п-преданность – настоящее б-благословение богов. И боги благословляют н-наш союз. С этого дня в-великие династии Юлия и К-клавдия станут одной семьей. И чтобы закрепить н-наш союз, я с радостью объявляю о еще одной с-свадьбе. Этот б-брак между н-нашими династиями состоится очень скоро. И в него в-вступят ее сын, Луций Д-домиций Агенобарб… – (тут мать взяла меня за плечо и пододвинула ближе к себе), – и моя дочь, К-клавдия Октавия.

Клавдий потянулся к матери через мою голову, и мать взяла его за руки так, что мы оказались в его объятиях.

Зал словно превратился в печь Вулкана, жар накатывал на меня волнами. Я ушам своим не верил. Она все это задумала, даже не поделившись со мной своими планами? Жениться на Октавии? Нет, ни за что! Да, она ребенок, но этот ребенок мне неприятен еще с младенчества. На самом деле я тоже был еще ребенком, у меня и мыслей не возникало о браке с какой-то девчонкой… Или об участии в этом спектакле. Но я должен был стоять на помосте. Это было унижение – унижение перед всеми, кто пришел в зал императорского дворца. Я стоял перед ними и вынужден был притворяться тем, кем на самом деле не являлся.

За краткой речью Клавдия последовали аплодисменты и радостные возгласы гостей церемонии, а у меня лицо горело от стыда и злости. Рядом со мной стояла и смотрела себе под ноги Октавия.

XIX

Я был вполне готов к урокам греческого с Аникетом. Он мне сочувствовал, но предупредил, что не стоит выражать свое недовольство за стенами комнаты. Опять притворство! Снова ложь! Для меня это было просто невыносимо.

– Ты должен все выдержать, – сказал Аникет. – Таково твое предназначение.

– Каково? Лгать и притворяться?

– Скрывать свои истинные чувства. Человек высокого положения не может позволить себе открытость. В твоей семье не должно демонстрировать искренние чувства.

Аникет с присущим ему тактом не стал говорить, что подобная открытость неминуемо приведет к фатальным последствиям.

– Знаешь, Аникет, клянусь тебе, наступят времена, когда я буду волен говорить то, что пожелаю, и не стану ни перед кем притворяться.

– Даже императору это не по силам, – улыбнулся моим словам учитель. – И мне кажется, что император менее других может себе это позволить.

– Тогда какой смысл быть императором?

И в этот момент на пороге появилась тень. Мать. Я не видел ее неделю, с того жуткого вечера в императорском дворце.

– Аникет, чему ты учишь моего сына? То, что я услышала, – крамола и глупые идеи.

– Это мои идеи, – сказал я, повернувшись к матери и глядя ей в глаза.

– Но он тебе их внушает.

– Я способен мыслить сам. И вот тебе одна из моих последних идей – я не женюсь на Октавии. – (У матери глаза полезли на лоб.) – В следующий раз посоветуйся со мной, если надумаешь принимать решение, влияющее на всю мою жизнь.

– Как я могла с тобой посоветоваться? Тебя не было рядом, когда Клавдий это предложил. Он способен за час изменить свое решение, я просто не могла тянуть с ответом. Дорогой, не расстраивайся. Сколько еще времени пройдет, прежде чем все это случится!

– Она мне не нравится! И никогда не понравится!

Я видел, что мать искренне меня не понимает.

– При чем здесь это?

– При всем! Как я буду с ней жить? Обнимать ее? Целовать? – Тут меня чуть не стошнило. – И всякое другое?

Мать рассмеялась: после моих слов ей явно стало легче.

– И это все? Чушь, даже не думай об этом. Тебе не придется терпеть ее рядом. Для всего другого найдется девушка, которую ты сам для себя выберешь, а с Октавией будешь видеться в редких случаях, на приемах и тому подобное.

– Я не стану так жить!

– Что за глупые идеи! Где ты их набрался? Скажи, какую жену ты воображаешь в своих фантазиях?

– Я ничего не воображаю и не придумываю себе жену. Мне, вообще-то, одиннадцать. Но будь моя воля, я бы хотел встретить ту, которую полюбил бы до безумия. Ту, которая будет похожа на меня, но только лучше; ту, на которую я смотрел бы и не мог насмотреться.

Мать выслушала все это и надменно усмехнулась:

– Ты, я вижу, начитался мифов. – Она недобро глянула на Аникета. – Всякой греческой чуши. Ясон и Медея, Орфей и Эвридика. И что с ними стало? А Парис и Елена? Их любовь привела к падению Трои! Мы ведь не хотим, чтобы подобное случилось с Римом?

– Я на ней не женюсь!

– Поживем – увидим. Время еще есть, через несколько лет твое отношение к браку может кардинально измениться. Завтра я пошлю на виллу за твоими вещами. Теперь императорский дворец – твой дом.

* * *

Мне следовало уже привыкнуть к внезапным переменам – слишком много их случалось в моей жизни. Но всегда приходится выбирать: либо ты не привязываешься ни к чему вокруг, понимая, что связь эту неминуемо придется разорвать, либо делаешь все, чтобы укрепить эту связь и не дать ее разорвать. Мне ближе второй вариант.

Я много гулял по вилле Криспа, научился ценить росписи на красном фоне стен и вид с балкона. Все это стало дорого мне – все, даже шорох веток сосны, которые касались моего окна ветреными ночами. Императорский дворец манил, пугал и, казалось, был наполнен эхом самых разных воспоминаний, по большей части плохих. Я словно переправлялся через пучину, вот только на берегу меня не ждал Харон со своей лодкой.

Но хотя бы близкие люди переезжали вместе со мной: Аникет и Берилл, Александра и Эклога, мои кормилицы с рождения, а ныне – спутницы. И конечно, еще множество слуг, которые полагались мне в соответствии с моим новым статусом.

Жизнь большинства людей меняется медленно и потому незаметно: она – как извивающаяся лента дороги, повороты которой можно оценить, только оглянувшись назад. Но я переступил порог дворца не как гость, а как его обитатель по праву и сразу понял, какой значимой была эта перемена в моей жизни.

У меня теперь было две комнаты: из одной открывался вид на Форум, окна второй выходили в сад. Пол из черно-белой мозаики остался в прошлом, теперь я ступал по красному и зеленому мрамору. Узкая кровать с простыми покрывалами тоже осталась в прошлом, меня ожидало широкое ложе на ножках из черного дерева, выложенное подушками с лебяжьим пухом.

На круглом столе из цитрусового дерева стояли серебряный кувшин и поднос. Стены цвета светлой охры являли прекрасные, исполненные в сине-зеленых тонах росписи – сады и морские пейзажи, – а на дальней стене, той, что освещалась с юга, было три мозаики, на которых в мельчайших деталях изобразили голубей, лавр и розы.

Мои игрушечные копии колесниц, зачитанная «Илиада» и даже браслет-оберег со змеиной кожей – все эти дорогие моему сердцу вещи в императорских покоях казались какими-то жалкими трофеями, если не самым обычным старьем. Они одиноко лежали на мраморном столе. Их было не сравнить с моей новой великолепной бронзовой копией биги[25]. Колесница была такой совершенной, что, глядя на нее, я готов был поклясться, что еще чуть-чуть – и она перевернется на следующем рискованном повороте.

– И как? – с улыбкой спросил появившийся на пороге комнаты Клавдий. – Н-нравится? Это мой т-тебе подарок.

– Очень красиво. Просто дух захватывает. Она прямо как настоящая.

– Я знаю, что ты любишь гонки колесниц. И если они т-так тебе нравятся, я куплю тебе л-лошадей для гонок в Большом цирке.

– Правда?

– Да.

Клавдий подковылял ближе и положил мне на плечи тяжелые руки.

– Я понимаю, т-тебе сейчас нелегко. Но я п-постараюсь, чтобы тебе стало легче. И хочу сказать т-тебе – я горд, что ты стал членом м-моей семьи.

– И я очень тебе благодарен.

– Перемены бывают м-мучительными. Я прошел через многие. Но мы – мы должны научиться через них п-проходить.

Конечно же, Клавдий был прав. Он испытал множество перемен и выжил, так и я должен прожить и пережить все выпавшие на мою долю перемены.

* * *

Моя обычная льняная и суконная одежда тоже осталась в прошлом, на смену ей пришли шелка и тончайшая шерсть. Грубую блеклую тогу сменила белая с полосами из настоящего пурпура по краю, а не его дешевого заместителя[26]; мои сандалии с жесткой подошвой для бега по каменистой земле сменились мягкими, из козлиной кожи.

В моей комнате появились большие зеркала из отполированной бронзы, так что я впервые увидел себя таким, каким меня видели другие. Обычное оливковое масло, которым я смягчал кожу, уступило место золотистым маслам из Либурнии. Я хорошо помнил истории о смертных, которые поднимались на гору Олимп и там пили нектар и амброзию, после чего становились бессмертными, а их земные атрибуты заменялись небесными. И вот теперь я проживал все это в своей реальной жизни.

А для моей матери все это было чем-то вроде возмещения или возврата в исходное состояние. Высокий статус принадлежал ей от рождения, и теперь она, собрав по кусочкам свою разрушенную жизнь, просто жила дальше. Дочь презумптивного императора, сестра другого, а теперь – жена третьего.

Примерно это я и сказал однажды днем, когда она возлежала на кушетке в одной из моих комнат.

– И мать будущего императора, – ответила на это она и сладко потянулась.

Только в этот момент я осознал, что у нее истинно кошачья пластика. Я растерялся: она хочет сказать, что беременна? Казалось бы, дело обычное, но мне стало тошно, даже не тошно, а плохо. Хладнокровная убийца, она внушала мне ужас, но она была моей, и только моей матерью, и я, несмотря ни на что, ни с кем не собирался ее делить.

– Благословенная новость, – вежливо сказал я.

Я был одержим этой женщиной, но разговаривали мы, как на официальном приеме, не выказывая своих чувств, и главное всегда оставалось невысказанным. Мать снова потянулась, села и обхватила колени руками.

– Я предчувствовала, что это случится, – улыбнулась она, – и первым сообщаю об этом тебе.

– И когда же это случится? – как можно спокойнее спросил я.

Мать, вздохнув, встала с кушетки и подошла к столику, на котором, как и всегда, стоял кувшин со свежевыжатым соком. Она налила сок в кубок из зеленого стекла. Мне казалось, это длилось целую вечность. Отпила глоток.

– Очень скоро. Возможно, в следующем месяце. Но…

Она была стройной и ничуть не располнела. Мать рассмеялась – не просто рассмеялась, а захохотала и согнулась от смеха; затем подошла ко мне и взяла мое лицо в холодные ладони. Мать все смеялась, а когда наконец успокоилась, сказала:

– О, видел бы ты себя! Что за выражение! Стоит миллиона сестерций. Император обретет сына, а не я. – Она опустила руки. – Клавдий согласился усыновить тебя. Ты будешь сыном императора. Ты получишь новое имя и, приняв его, станешь следующим императором.

– Но…

Сначала меня лишили дома и свободы, а теперь отбирают имя и семью?

– А зачем, по-твоему, я за него вышла? Чтобы стать императрицей? Нет, это все, чтобы ты стал императором.

– Но…

– Хватит уже блеять, как слабоумный! Хотя если слабоумный не может стать императором, то и Клавдий бы им никогда не стал. Но ты не слабоумный, нет, ты умный, иногда даже слишком умный для своего возраста. Так улыбнись, Луций. Улыбнись – ты близок к тому, что уготовила тебе судьба, к своему предназначению.

– Мое предназначение…

Я-то думал, что сам буду определять свою судьбу, а не приму ее из рук матери.

– Это наша с тобой судьба, – сказала она. – После твоего рождения я посетила астролога-халдея. Он посмотрел на твой гороскоп и сказал, что твое предназначение – стать императором, но, став им, ты убьешь меня. Я же на это сказала: «Пусть убивает, лишь бы царствовал». Если бы я хотела избежать того, что нам с тобой уготовано судьбой, убила бы тебя еще во младенчестве. Удушить младенца просто, это всегда выглядит естественно – младенцы очень часто умирают. Так что, держа тебя на руках, я знала, что могу это сделать, но не сделала. И вот результат – мы с тобой, ты и я, в императорском дворце.

– Этого не будет. Никогда.

– О какой части пророчества ты сейчас говоришь?

– О твоей смерти. Я бы ни за что не… Я никогда, ни за что тебя не убью. Я – не убийца.

– В отличие от меня? Этого ты не можешь знать. Убийцы не планируют стать убийцами, такое просто с тобой случается.

– Со мной не случится. И та часть пророчества – о том, что мне суждено стать императором, – тоже не сбудется. Следующим императором станет Британник.

– Мы об этом позаботимся. – Мать, предупреждая мои возражения, подняла открытые ладони: – Не с помощью убийства. Хватит и разницы в возрасте. Скоро тебя объявят взрослым. Всего два года осталось.

– Три, – уточнил я.

– Я сделаю так, что будет два. Клавдий ко мне прислушается и разрешит провести церемонию раньше.

– Ты все продумала.

– Естественно, как иначе?

Она была великолепна, перехитрить такую почти невозможно, но я был уверен, что когда-нибудь смогу это сделать.

Мать поцеловала меня на прощание и ушла. У меня голова шла кругом.

Усыновление… Меня усыновит Клавдий. Пророчество об императорстве… Мать всю мою жизнь держала его в тайне.

Я лег на кушетку… И если бы не лег, наверняка повалился бы на пол.

XX

Церемонию усыновления назначили на конец февраля, сразу после паренталий[27]. В эти девять дней все почитали своих предков, украшая места их захоронений цветами и венками. Мать позаботилась о том, чтобы бюсты моего отца, Германика, Августа и Антония увили цветами из дворцовых теплиц. Она с любовью их поправляла и все время улыбалась.

А я… у меня было такое чувство, будто я предаю своих предков, в особенности отца, хоть я и не знал его совсем. Я не мог притворяться, подобно матери. И не мог не заметить, что лучший венок она отдала Германику, а самый жалкий – моему отцу.

Когда она вышла из зала, я положил руки на бюст и шепотом сказал:

– Прости меня, отец.

Основную часть церемонии усыновления взяли на себя адвокаты и магистраты. Моего присутствия не требовалось, и это делало весь процесс чуть более переносимым.

Бумаги составили в присутствии необходимых по закону семи свидетелей, после чего начертанный на великолепном пергаменте документ положили на мраморный стол, где он и ожидал скрепления печатью императора. Все происходило во дворце, в зале приемов, и там в ожидании собрались сенаторы, сановники и префекты преторианской гвардии.

Мы с матерью стояли в одном конце зала, а Клавдий с его детьми – в противоположном. Мы должны были встретиться возле стола. Мать взяла меня за руку и повела за собой. Клавдий, прихрамывая, пошел к нам навстречу. Я заметил, что его походка стала еще менее уверенной, чем накануне утром.

Мы остановились. Стол с пергаментом ждал. Клавдий протянул руку и взял его наконец.

– Вы все свидетели, – сказал он. – Наступил д-день, когда я обретаю нового с-сына.

Он развернул пергамент и начал зачитывать условия усыновления. Никто в зале даже не кашлянул. Наконец Клавдий дошел до сути документа:

– В этот день Луций Д-домиций Агенобарб, сын Гнея Домиция Агенобарба, н-наречен Нероном Клавдием Цезарем Друзом Германиком. От-тныне он – сын Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика.

Клавдий положил пергамент на мраморный стол и подхромал ко мне.

– Нерон, сын мой. – Он обнял меня. – На самом деле т-ты всегда им был.

Нерон. Я – Нерон. Луция больше нет, он растаял в воздухе.

Зал взорвался аплодисментами. Приглашенные на церемонию ликовали и всячески демонстрировали это радостными возгласами.

Нерон! Нерон!

Мое новое имя звенело в ушах. Или я просто ничего, кроме него, в тот момент не слышал. Клавдий скрепил печатью документ об усыновлении и передал его мне.

– Теперь он твой, сын.

Тут подоспела мать со своими объятиями. Подошла Октавия.

– Рада стать твоей сестрой, брат, – сказала она.

А Британник просто таращил глаза и наконец ляпнул:

– Ты не можешь занять место Британника. Британник – это я!

– Да, мой дорогой, – спокойно сказал на это Клавдий, – Британник только один, и это ты.

Мать улыбнулась, будто была с ним согласна. А потом всех пригласили отметить событие за накрытыми самыми разными яствами столами. Я отмахивался от всего, что мне подносили. Толпа людей, которые хотели со мной заговорить, – как же это было утомительно. «Нерон, Нерон», – повторяли они, но «наш будущий император» вслух не произносили, хоть и имели это в виду.

В какой-то момент мать подвела ко мне довольно серьезного с виду мужчину средних лет. Он низко поклонился. К таким поклонам, как я понял, мне теперь придется привыкать.

– Это Луций Анней Сенека, – представила мать. – Мой старый друг, еще со времен жизни в Риме. Сенека – великолепный философ и ритор, с этого дня он будет твоим учителем.

– Это большая честь для меня, – сказал Сенека глубоким, раскатистым голосом.

Мне же пора было привыкать к тому, что все и каждый готовы признать честью знакомство со мной, что бы это для них ни значило.

– С нетерпением жду, когда ты поделишься со мной знаниями, – вежливо, чтобы не нарушить ритуал церемонии, сказал я и, прежде чем он успел ответить, отвернулся.

Мне не хотелось обсуждать предстоящие уроки – я только что обрел новую личность и ни о чем, кроме этого, думать не мог. Мать ухватила меня за руку и долго не отпускала.

– Тебе не обязательно присматривать за мной, я и сам отлично тут ориентируюсь, – сказал я.

Я приготовился уйти, но тут рядом появился коренастый крепкий мужчина со светлыми вьющимися волосами.

– Мои поздравления, Нерон, – сказал он с отчетливым галльским акцентом. – Мы все приветствуем тебя.

Мать представила мне очередного незнакомца:

– Сын мой, это Секст Афраний Бурр, и он – мой друг.

Бурр просто кивнул, он явно был не из тех, кто заводит льстивые речи.

Ко мне один за другим подходили сенаторы с поздравлениями, но тут затрубили фанфары, и Клавдий вскинул открытые ладони.

– В-высокочтимые гости, я намерен сделать еще одно объявление. В ознаменование этого д-дня я распорядился отчеканить н-новую монету с бюстом Нерона. – Он поднял над головой эскиз монеты. – Princeps juventutis, первый среди юных. Монета выйдет в обращение уже к лету.

Мой профиль на золотой монете. Титул – первый среди юных. Цезарь.

Нерон, Нерон, Нерон… Так теперь все меня называли.

* * *

Я вернулся в свою комнату, как только появилась возможность сбежать с торжества, не теряя лица. К счастью, Клавдий не мог оставаться слишком долго и, покинув зал, дал шанс разойтись и другим желающим улизнуть. Я шел по широким коридорам дворца, чувствуя себя как зверь, на которого открыли охоту, и не позволял никому ко мне обратиться.

Оказавшись в своих покоях, я рухнул на кушетку и перевел дыхание. Шторы на окнах все те же. Кувшин стоит на месте, и в нем наверняка все тот же сок. Мозаика та же – как будто она могла вдруг взять и измениться. Мои руки… такие же, как прежде. Но при всем этом я стал кем-то другим – не внутри, а снаружи другим. Стал другим силой пергаментного свитка и слов одного человека. Я не ощущал перемен, но при этом стал совершенно другим.

– Измучился? – послышался голос матери, которая открыла дверь и свободно вошла в мою комнату. – Привыкай, без этого теперь тебе никак.

«Я теперь цезарь, имеет ли она право врываться в мои покои?» – мелькнула мысль.

Мать плавно пересекла комнату и села рядом со мной на кушетку. Села совсем близко и откинула волосы у меня со лба.

– Но я и сама готова признать, что день выдался непростой. Почти как тот, когда я тебя рожала. Тот день был тяжелым для меня, а нынешний, когда ты во второй раз появился на свет Нероном, стал тяжелым для тебя, и я не стану сердиться на то, что ты под конец сбежал. – Мать наклонилась и поцеловала меня в щеку, потом в другую. – Ты красивый мальчик и скоро превратишься в красивого мужчину. Я никогда тебе этого не говорила, чтобы не навредить, – мальчики после таких слов становятся тщеславными. Но это правда.

– Или вдруг стало правдой, потому что я теперь цезарь?

– Не будь таким циничным. – Мать поднялась с кушетки.

– Думаю, это от тебя. Было у кого поучиться.

– Отдохни, нам еще предстоит семейный ужин.

– Ну да, семейный ужин, все своим чередом. Хорошо, а сейчас я действительно хотел бы отдохнуть.

Избавившись от матери, я растянулся на кушетке. В комнате сгущались сумерки, а я был перевозбужден и одновременно растерян.

* * *

Я уже посещал семейные ужины, но тогда всегда сидел за столом для детей, в то время как девять важных взрослых возлежали на высоких кушетках возле прямоугольного стола с яствами. Теперь я стал важной персоной, и все меня почитали. Для семейного ужина меня облачили в прекрасные одежды из легчайших тканей, а волосы пригладили так, чтобы они напоминали аскетичную прическу Августа. Я надел подаренное Клавдием кольцо и прихватил личную льняную салфетку.

Семейные покои во дворце были настоящим лабиринтом из комнат с низкими потолками, и пребывание там пробуждало самые сокровенные чувства. В трапезном зале, как обычно в таких случаях, расставили в форме подковы три кушетки, а детский стол установили в некотором отдалении. Когда я вошел, мать и Клавдий уже возлежали на кушетке слева от стола. Клавдий, естественно, занимал место хозяина. По его левую руку было место для почетного гостя, и Клавдий жестом предложил мне его занять. Я уже достаточно вырос, и табурет мне не требовался, но, чтобы забраться на кушетку, пришлось цепляться за скользкое покрывало. Наконец я забрался.

– Непростое д-дело, – заметил Клавдий. – Но уверен, ты привыкнешь.

Мне стало неловко оттого, что все поняли – это мой первый официальный ужин. Я почувствовал, что краснею, и просто молча кивнул.

Остальные места заняли сенаторы, а на кушетке справа – для тех, кто пониже статусом, – я увидел учителя, которого мне ранее представила мать. Более или менее устроившись, я заметил, что тарелки все золотые, а салфетки различаются: для Клавдия – окрашены в тирский пурпур, а по краю салфетки для сенаторов идет широкая пурпурная полоса. Кубки были из бесценного полупрозрачного камня. Если упадет на пол… В общем, я бы не хотел такой уронить.

Британник с Октавией сидели за столом для детей. Держались они очень скромно, но Британник время от времени все-таки умудрялся злобно на меня поглядывать. Я же, пользуясь тем, что Октавия сидела понуро, смог ее немного рассмотреть. Признаю – она была вполне симпатичной, просто лицо у нее было какое-то безжизненное. И вот в этот момент меня вдруг осенило: я теперь сын Клавдия, значит она – моя сестра, а вступать в брак с сестрой незаконно! Меня от облегчения словно теплой волной обдало. Я не могу, не должен на ней жениться!

– Я рад в-видеть всех вас за этим столом, – взял слово Клавдий. – Сегодня Нерон в-вошел в нашу семью, это большое событие, отпразднуем его!

Все, как и должно, подняли мурриновые[28] кубки с лучшим вином из Сетии.

– Приветствуем тебя! – воскликнули гости хором.

Затем они увлеклись беседой, а я приглядывался к каждому, стараясь запомнить имя и внешность. Их политические предпочтения или взгляды определить было сложно, поскольку за ужином говорить на такие темы считалось дурным тоном. Хотя, возможно, гости не затевали подобных разговоров из практических целей, ведь среди них могли быть шпионы. Сенека – мой новый наставник – возлежал в нижней части кушетки. Вид у него был так себе, он явно был из тех, кто, сколько ни старается, всегда выглядит помятым и взъерошенным.

Рабы, сменяя друг друга, подходили к столу и наливали вино в кубки. Затем пришел черед блюд. Семейный ужин должен был выглядеть как простая, а не роскошная императорская трапеза, и перемен, соответственно, было всего три. Первые блюда – обычная сельская еда. Наверное, чтобы показать, что император «близок к земле»? Но под конец подали соловьев в розовых лепестках. Такого точно в деревне не сыщешь.

Разговоры за столом плавно перетекали с одной темы на другую. Обсуждали колесничего, который в тот день правил лучше всех других, затем проблемы с друидами в Британии, после друидов – поэзию, а затем (о, как это банально!) погоду.

Мы вкушали поданные с последними блюдами сладкие финики, когда один из сенаторов вдруг выступил с предложением:

– Давайте поговорим о философии! С нами тут за столом прославленный… или снискавший дурную славу… Сенека!

– Очень сомневаюсь, что вопросы философии может обсуждать человек с набитым едой желудком, – ответил Сенека с таким достоинством, что все наверняка забыли о его помятой тоге.

– Но ты ведь стоик? Или я ошибаюсь? – не унимался сенатор. – Правильно ли я понимаю, что стоик остается стоиком при любых обстоятельствах и для стоика внешние обстоятельства – ничто?

– Все несколько сложнее, – ответил Сенека.

– О, да ты овладел умением отстраненности, вся твоя жизнь – тому доказательство. У тебя стоит поучиться.

– Сенека будет наставником Нерона, – взяла слово мать. – И у него действительно есть чему поучиться.

Но тот сенатор был упертым, как осел.

– Ну у кого ж еще?! – закатил он глаза.

– Публий, т-твои выпады оскорбительны д-для нашего гостя, – сказал Клавдий. – Он станет учителем н-нашего сына. Мы его выбрали, и это д-достаточное доказательство того, что мы ему д-доверяем и не сомневаемся в его познаниях.

– А я? – пискнул со своего места за детским столом Британник. – Он будет и моим учителем?

– Нет, у тебя есть свои учителя.

– Детские учителя! Почему у Луция есть этот, а у меня нет?

– Нерон, – ледяным тоном поправила Британника мать. – Его имя – Нерон.

– Ну а я знаю его как Луция.

– Его больше не зовут Луцием, – отрезала мать.

Тут я услышал в ее голосе знакомые интонации, угрожающие – так она говорила, когда хотела сказать: «Хватит. Или я заставлю тебя пожалеть об этом, причем так, как умею только я».

Британник тут же закрыл рот.

– Для меня он всегда будет Луцием, – добавил он, однако, стоило матери отвернуться.

– З-замолчи! – велел Клавдий. – Ты ведешь с-себя дерзко и грубо по отношению к б-брату. Выйди из-за стола, отправляйся к себе и жди н-наказания.

Глаза Британника заблестели от слез, он отшвырнул салфетку и выбежал из комнаты.

– Отец, прошу, не будь с ним суров, – сказал я (как же странно и неестественно было так его называть) и, чтобы как-то смягчить ситуацию, добавил: – Признаюсь, я и сам не без труда могу вспомнить все мои имена.

– О да, таков мой дорогой сын, – сказала мать сладким голосом, который всегда держала наготове. – Он слишком мягкосердечен и, конечно, любит своего брата. Но никто не должен нарушать правила, это непростительно.

Сенека хмыкнул и едва заметно тряхнул головой, будто его забавляли наши речи, да и вообще поведение простых смертных.

Наконец эта пытка, то есть семейный ужин, подошла к концу, и я смог вернуться в свою комнату. Я лег на кровать и, засыпая, оставил позади самый необычный день в моей жизни. Во всяком случае, таковым он мне тогда показался.

XXI

Перед встречей с моим новым учителем Сенекой я постарался убедить Аникета в том, что никто и никогда не заменит его в моей жизни.

А он улыбнулся и ответил:

– Хотелось бы на это надеяться. Но теперь, когда ты возвысился, – Аникет встал на цыпочки, – отсюда ты все увидишь по-другому.

– Нет, – сказал я и повторил: – Нет!

– Я буду рядом и не перестану наставлять тебя каждый день твоей жизни. Беру на себя смелость сказать, что ты не много почерпнешь от Сенеки, хотя, Зевс мне свидетель, этот человек способен научить тебя тому, чего ты, возможно, и не захочешь знать.

– Расскажи мне о нем! – порывисто попросил я.

Аникет огляделся по сторонам, убеждаясь, что рабы-охранники стоят достаточно далеко.

– Я бы хотел… – заговорил он. – Но с чего же начать? Сенека рано прославился как философ и ритор, прославился настолько, что стал неугоден Калигуле.

– А кто вообще был угоден Калигуле?

– Калигула терпеть не мог стиль Сенеки. Он называл его «песок без извести» – множество ничем не скрепленных крупинок – и даже был близок к тому, чтобы казнить неугодного философа. Но у Сенеки были слабые легкие, и его подруга сумела убедить Калигулу в том, что убивать его нет смысла, мол, и сам скоро помрет.

– Да, возможно, единственный случай, когда человек должен радоваться слабым легким, – заметил я.

Мы с Аникетом прошли через мои новые комнаты к скамье у окна, где нас не могла слышать охрана, и сели.

– Если легкие Сенеки были слабы, можно с уверенностью сказать, что в остальных смыслах он был достаточно крепок, – заметил Аникет. – А потом прошло совсем немного времени, и Мессалина обвинила его в прелюбодеянии с Ливиллой, сестрой Калигулы. Ты же прекрасно понимаешь, что любая влиятельная женщина была ее личным врагом. Она сделала так, что Ливиллу, твою мать и Сенеку сослали – всех на разные острова. И только после смерти Мессалины и воцарения твоей матери на ее месте Клавдий смог вернуть его в Рим.

– Никогда не мог понять, как моя мать оказалась одной из этой троицы.

– Ты достаточно взрослый, чтобы узнать. Ходили слухи – замечу, ничем не подтвержденные слухи, – что Сенека был ее любовником. И, кроме этого, она якобы состояла в заговоре против Калигулы. – Аникет тряхнул головой. – Сейчас все это в прошлом. Забудь.

Как будто подобные обвинения возможно забыть!

– А еще враги Сенеки из аристократических кругов – они считали его продажным выскочкой – распространяли сплетню, будто он достиг успеха через кушетки влиятельных особ. – Аникет рассмеялся. – Если приглядишься к нему повнимательнее, сразу поймешь, сколь нелепы эти обвинения.

Хотел бы я верить, что на решение моей матери может как-то повлиять внешность мужчины, но ее брак с Клавдием говорил как раз об обратном. Про себя я уже понимал, что вряд ли смогу почувствовать тягу к кому-то, если его черты меня не привлекают. Значит ли это, что я поверхностный? Если так, то большинство людей поверхностные. Не поэтому ли первый вопрос, который нас волнует: какая она или он? Именно красота Елены привела к тысячам смертей. Если бы она была простушкой, захотел бы Менелай вернуть ее? Или бы он просто подумал: «Избавился – и слава богам!» Или еще лучше: «Благодарю тебя, Парис!»

Я посмотрел на Аникета – того, кто был рядом и наставлял меня с самого детства:

– Спасибо за этот своевременный урок. И всегда говори мне правду.

Аникет слегка взъерошил мне волосы.

– А ты будь готов меня услышать. – Он чуть оттянул пару прядей и заметил: – Такие неуправляемые для принцепса, не так легко будет их приручить.

– Знаю. – Я пригладил волосы. – Непослушные и растут как хотят.

– Как и ты, – сказал Аникет и снова растрепал мне волосы.

А потом он встал, видимо услышав шаги у дверей в комнату. Рабы-охранники расступились, и вошли мать с Сенекой. Они держались за руки, хотя, возможно, она вела его за собой… как и должно.

– Приветствую тебя, Нерон, – сказала мать. – Рада застать тебя в комнате для занятий. Видишь, тут все готово?

Мать широким жестом указала на закрепленные на специальных подставках карты, на футляр со свитками и на стол, где были разложены восковые таблички со стилосами. Комната была слишком большая, так что я до их прихода ничего из этого не замечал.

– Теперь вижу, – сказал я. – И, Сенека, я с нетерпением жду начала наших уроков.

За обедом я заметил его лысину, но не понимал, насколько он невысок и какие у него худые ноги. Странно, но при всей худобе лицо у него было круглое и мясистое. В общем, он не был тем, кого женщина мечтает заиметь себе в любовники.

– Как и я, – ответил Сенека с едва различимым на слух акцентом.

Мать демонстративно не замечала Аникета, но тот даже не думал выходить из комнаты.

– Мой сын умен, Сенека, и ты очень скоро в этом убедишься. Я же рассчитываю, что ты поспособствуешь его восхождению по тропе знаний, – тут она взглянула на Аникета, – потому что, кроме тебя, никто не помог бы ему в этом. Однако я нанимаю тебя не для уроков философии.

Сенека как будто удивился и через короткую паузу заметил:

– Но именно философия сделала меня тем, кто я есть.

– Согласна, только императору она ни к чему.

Да, мать произнесла это запретное слово – проговорилась.

– Или любому, кто занимает близкое к императору положение, – спохватившись, добавила она, после чего оглянулась удостовериться, что ее не услышал никто из охраны. – Вместо этого ты обучишь его ораторскому искусству и политической стратегии. Практическим вещам, а не абстрактным.

Сенека вскинул голову и посмотрел на мать так, как смотрит тот, кто все понимает о собеседнике.

– Философия не абстрактна. Она – моральный путеводитель по нашей жизни. Философия влияет на каждый наш поступок. Если мы верим и понимаем, что важно и как должно поступать с подобными нам людьми, – это одно. Если же не понимаем – другое, и мы ведем себя иначе.

Мать улыбнулась и, поправив золотую брошь на плече, слегка пригладила свою паллу из голубого шелка.

– А я практически не вижу влияния философии на поведение людей. Когда дело доходит до обычного человека, я не отличаю стоиков от эпикурейцев, а эпикурейцев от киников. Возьмем для примера тебя. Разве, следуя философии стоицизма, ты не должен оставить беспокойства о материальных благах? Как же ты объяснишь твои пять сотен столов из цитрусового дерева?

– Объясню просто – они меня не беспокоят!

И Сенека рассмеялся. О, он умел найти подход к моей матери. И как же он этому научился?

«Не думай об этом, Нерон, – говорил я себе. – Выкинь из головы».

И только чуть позже я понял, что мысленно назвал себя этим именем. Нерон.

Мать легко и искренне рассмеялась.

– Ну что? Приступим к занятиям? – предложил Сенека.

– Завтра приступите, сегодня мы празднуем. Клавдий только что объявил сенаторам, что дарует мне титул Августы, и заручился их поддержкой.

После такого заявления в комнате наступила гробовая тишина. Аникет приоткрыл от удивления рот, Сенека выпучил глаза, а у меня лицо словно онемело. Первым пришел в себя Сенека, что неудивительно.

– Какая честь, – сказал он. – И безусловно, заслуженная. Теперь ты присоединишься к двум другим, покрытым неувядаемой славой…

Надо признать, язык у него был хорошо подвешен, всегда иметь под рукой нужные слова – настоящее искусство, и он должен был меня этому научить.

– …к Ливии, жене Октавиана Августа, титулованной как Юлия Августа, – мягко перечислял Сенека, – и Антонии Августе. И вот третья Августа! Но Ливия получила титул только после смерти супруга, Антония удостоилась чести за несколько месяцев до собственной смерти. Ты же надеваешь венок бессмертия молодой!

О да, Сенека настоящий мастер, и я был ему благодарен за то, что он заполнил возникшую в нашем общем разговоре паузу. Но мать все же заметила, что мы с Аникетом словно язык проглотили.

– А моему сыну нечего мне сказать? – спросила она.

– Похоже, я возвеличен дважды: сначала – как сын императора, теперь – как сын Августы.

Мать улыбнулась, но улыбка ее не была искренней.

– Ох уж этот юношеский эгоизм, все мысли только о себе, а не о матери.

– Я в таком восторге от твоего нового величия, что вынужден прикрыться щитом, чтобы не ослепнуть от его лучей.

Сенека чуть скривился. Не то? Перестарался?

– Но сын может обнять свою мать и просто сказать: «Я так горд!»

С этими словами я крепко обнял мать и поцеловал ее в щеку. Так лучше?

– Спасибо, – сказала она. – Лишь одно омрачает этот день: жаль, новости не узнает мой отец. Я бы так этого хотела.

Тут в ее голосе прозвучали искренние грустные нотки. В жизни моей матери было много перемен и крутых поворотов, она на многое шла ради выживания, но образ Германика всегда оставался для нее незапятнанным. Он был единственным человеком, чьим мнением она дорожила и кому хотела бы угодить. У каждого из нас есть кто-то (или что-то), память о ком останется для нас священной.

* * *

Далее последовали церемонии возвышения моей матери, но я не особенно их запомнил. Подобные мероприятия мало отличаются одно от другого: свидетели самого высокого ранга; роскошная обстановка; громогласное оглашение эдикта, а затем – застолье с вином.

В этот раз церемонию подпортила дикция Клавдия, но это было не важно, главное – эдикт, а не то, как его оглашают.

XXII

Я немного опасался Сенеки и первые дни обучения под его началом нервничал. Он был известным человеком – известным в том мире, с которым я еще не был знаком, ибо мой ограничивался двором и тренировочной площадкой. Рядом с ним я чувствовал себя невежественным мальчишкой. К тому же его выбрала мать, он был ее творением и был близок с ней. Но он всегда держался и говорил спокойно, и постепенно нервное напряжение внутри ослабло, словно тугой узел развязался.

Сенека порадовался моему умению говорить и читать на греческом (Аникет дал мне хорошие базовые знания), и, хотя он делал упор на риторику, мне удалось завоевать его расположение, после того как я перечитал его трактаты и задал несколько уточняющих вопросов. Нет такого скромника, кто остался бы равнодушным к похвалам своих трудов. Превозносил ли я их, чтобы перетянуть Сенеку на свою сторону? Сознательно вряд ли – скорее, инстинктивно. Чтобы выжить, надо уметь нравиться, и чем выше поднимаешься, тем больше способностей такого рода требуется. Я стал сыном императора и должен был в совершенстве овладеть искусством выживания.

Признаюсь, отрывки из трактатов Сенеки «Утешение к Гельвии» и «Утешение к Полибию» заинтересовали меня не из-за пространных рассуждений стоика – мне было интересно узнать, каково выживать в изгнании.

– В ссылке, а не в изгнании, – поправил меня Сенека.

А что, есть разница?

– Ссылка, – пояснил он, – это когда тебя отлучают от конкретного места. Изгнание предполагает еще и лишение гражданских прав, имущества и денег. Так что разница существенная. Как и поэт Овидий, я был сослан, но не изгнан.

– Но ни он, ни ты не могли вернуться в Рим.

– Все верно, – вздохнул Сенека. – И не могли выбирать место ссылки. Мне было приказано отправиться на Корсику.

– Ты писал, что это очень неприятное место – голая бесплодная земля, колючие кустарники и дикие некультурные люди. Но Аникет – он там бывал – рассказывал, что это оживленная римская колония, там хороший климат, и земля вовсе не голая, а очень даже зеленая.

– Для пленника любая земля его неволи бесплодна.

– Если пользоваться поэтическими терминами – да, но какая Корсика в реальности?

– Фактически Аникет прав. Но ландшафт у тебя в голове…

– Настоящий ландшафт, каким он был?

– Очень похож на римский. Корсика ведь не так уж далеко отсюда. Тот же климат, те же деревья, тот же урожай.

– И где ты там жил? Какой была твоя жизнь?

– Я жил в башне.

– В полном одиночестве?

Сенека выпрямился в кресле и расправил тогу у ног.

– Нет, со мной была жена и пятеро рабов.

– Да уж, одинокая жизнь, полная невзгод! – рассмеялся я.

– Как я уже говорил, реальная обстановка отличается от ее восприятия. – Сенека подался вперед. – Мои трактаты – отшлифованные работы, я писал их, решая философские вопросы о том, что важно в этой жизни, а что нет. Ссылка послужила лишь фоном, давшим развитие всем этим мыслям. Там я испытал стоицизм на практике, он помог мне подняться над ситуацией… над любой ситуацией, если уж на то пошло. Ведь в этом и смысл стоицизма – стать выше судьбы.

– Не думаю, что это сработало.

– Это идеал, возможно недостижимый в полной мере.

– То, что ты написал о Корсике… – я на мгновение задумался и не решился назвать его лжецом, – не имеет смысла.

Я хотел вернуться к фактам, потому что только они и представляли для меня интерес.

– О, смысл есть. Нарисуй я Корсику приятным для проживания местом, у Клавдия не было бы основания вернуть меня из ссылки. Согласен? Я пишу не только для моих будущих читателей, но и чтобы повлиять на настоящее… мое настоящее.

Теперь он признал правду. Благодаря трактатам его имя было на слуху достаточно долго, и, когда пришло подходящее время, он вернулся домой. Его труды – не рапорты с описанием Корсики, они – мольба о признании.

– А теперь, молодой человек, обратимся к Демосфену, его «Третьей речи против Филиппа».

И Сенека ловко вернул нас от разговоров о его корсиканском прошлом к нашему настоящему уроку.

* * *

Надо отдать должное Сенеке, он занимался не только риторикой, но и другими аспектами моего образования. В преддверии дня моего облачения во взрослую тогу он настойчиво указал на то, что я должен подробно изучить римскую историю и ознакомиться с местами в Риме, с ней связанными. По его словам, каждый камень, каждая улица были свидетелями истории, и, следовательно, мы должны были их посетить.

* * *

– Ты – истинный сын Рима, и я позабочусь о том, чтобы никто в этом не усомнился, – сказал Сенека несколько недель спустя и похлопал меня по плечам. – Погода наладилась, и мы приступаем к знакомству с историческими местами Рима. Видеть своими глазами всегда лучше, чем слышать от кого-то.

Стоял чудесный весенний день, даже плащ для прогулки не требовался. Мы вышли из дворца в объятиях нежного теплого воздуха.

Сенека провел меня к краю Палатинского холма и указал на север:

– Итак, мой юный подопечный, предлагаю для начала взглянуть на город сверху. Вон там, прямо под нами, стоял первый Форум, далее за ним, – он широким жестом обвел нижние районы города, до которых еще не добрался прямой солнечный свет, – были построены два новых – форум Юлия Цезаря и форум Августа.

И в этот момент легкий ветер осыпал нас лепестками с ближайшего цветущего дерева. Сенека стряхнул их со своей лысеющей головы и со складок туники; мне же показалось, что сама весна благословила меня цветочными лепестками, и я не стал их трогать.

– Персефона вернулась – цветы ликуют, – сказал я.

– Что за чушь, не слышал ничего глупее, – проворчал Сенека, отряхивая тунику. – Теперь обратимся на восток к священному Капитолийскому холму. Видишь тот большой храм?

Такое сооружение трудно было не заметить. К этому часу высокий белоснежный храм уже успел сбросить с себя утренний туман.

– Храм Юпитера Капитолийского, – с должным почтением в голосе ответил я.

– Место завершения триумфов, там герою празднества даровали лавровый венок и приносили в жертву двух белых, без единого пятнышка быков.

– Об этом я знаю по триумфу Клавдия.

Не то чтобы я хотел перебивать Сенеку, но мне уже были знакомы эти места. Да и неужто он думал, что я провел двенадцать лет своей жизни на каком-то отдаленном от Рима острове?

– А, ну да. – Сенека снова обвел рукой панораму города. – Эти земли – холм Палатин, на котором мы сейчас стоим, Капитолийский холм и Форум между ними – есть первоначальный Рим. Его территория называется Померием, границы ее начертил Ромул.

– Надеюсь, ты не веришь, что Ромул начертил эти границы и основал Рим? – на всякий случай уточнил я.

– Нет, не верю, – вздохнул Сенека. – Как не верю и в то, что Ромула с Ремом выкормила и вырастила какая-то волчица. Но признаю, были времена, когда мне хотелось в это верить, – очень уж красивая история.

После этого разговора мы спустились на Форум по довольно пологому склону. Сенека шел медленно и часто останавливался перевести дух.

– У меня слабые легкие, – словно оправдываясь, объяснил он. – С молодости страдаю от этого недуга. Но с другой стороны, именно благодаря ему я какое-то время прожил в Египте. В Александрии. О, что за город! – Тут Сенека явно испугался, что сравнение двух городов будет не в пользу Рима, и поспешил добавить: – Но об этом в другой раз. Ага, вот мы и пришли.

Короткий переход занял у нас довольно много времени. Час стоял ранний, и на Форуме было относительно тихо. Клочки утреннего тумана цеплялись за дома, словно полы прозрачных одеяний богини. Мы вышли прямо к небольшому, но высокому храму Божественного Юлия. Ведущие в храм ступени были устланы ковром из увядших цветов, интерьер украшали лавровые венки, причем цветочный ковер и венки тянулись до самой статуи Цезаря с его божественной звездой[29]. Они оставались в храме с последнего дня скорби в память об убийстве Цезаря. Между подношениями и изображениями Цезаря мерцали расставленные кругом масляные лампы. Мы с Сенекой бродили между ними.

– Храм был возведен на месте его кремации, – рассказывал Сенека. – После похоронной речи Марка Антония, которая привела толпу в неистовство.

– Божественный Юлий, – задумчиво сказал я и спросил: – Ты в это веришь?

Сенека огляделся по сторонам, убеждаясь, что нас никто не услышит.

– В то, что человек может стать богом? Или в то, что бог всю свою земную жизнь скрывался под личиной смертного? В первое еще мог бы поверить, в последнее – никогда.

Мы посторонились, чтобы две женщины смогли возложить к статуе Цезаря свежие цветы.

– С тех пор минуло почти сто лет, – говорил Сенека, – а люди все еще помнят. Думаю, это и значит – обожествиться.

Люди все прибывали, и вскоре в храме стало тесно.

– Идем, – сказал Сенека, – нас ждет следующий форум.

По пути мы прошли мимо курии, ее массивные двери были закрыты до следующей сессии сената. Затем – мимо великолепного Золотого мильного камня, от которого отсчитывались все расстояния. Потом мимо Ростры – знаменитой, украшенной носами захваченных вражеских кораблей ораторской трибуны. После Ростры обогнули одно из зданий и оказались на форуме Юлия Цезаря, который был значительно меньше первого Форума, но зато был новее и радовал глаз симметричностью построек. В дальней его части на высоком подиуме стоял храм с ослепительно-белыми колоннами. Храм Венеры Генетрикс – Венеры Прародительницы.

– Здесь Цезарь угодил в им же подстроенную ловушку, – сказал Сенека.

Прежде чем мы вошли внутрь, он присел на каменные ступени и в который раз перевел дух. Солнце к этому времени уже изрядно прогрело землю. В голубом небе висел бледный полумесяц – блеклое напоминание о минувшей ночи. Я был совсем не против остановиться и вдохнуть окружавшую нас атмосферу. Наконец Сенека с заметным усилием встал и поднялся по ступеням к входу в храм, где царил полумрак.

– Закрой глаза, – сказал Сенека, – я проведу тебя внутрь.

Я подчинился и взял его сухую, но теплую руку. Он увлек меня за собой. Едва мы вошли, я почувствовал сменившую жар солнечных лучей прохладу.

– А теперь открывай.

В первый момент я вообще ничего не увидел, а потом из темноты на меня словно бы выплыла позолоченная статуя. Она была больше нормальных человеческих размеров, но поза ее была естественной, а черты лица и вовсе как у живой. И жемчуга в ушах казались настоящими.

– Узри Клеопатру! – с пафосом сказал Сенека и добавил: – Да, это она! Он воздвиг ее здесь как Венеру. Воздвиг в храме, посвященном его рожденным от богов предкам. Это был настоящий вызов – Цезарь перегнул палку, презрел общественное мнение, и с тех пор все стало только хуже.

Я не отрываясь смотрел на статую. Она и правда была такой? А ее сын Александр Гелиос годами приходил сюда, чтобы на нее посмотреть?

– Почему она все еще здесь? – спросил я, ведь Клеопатра была официально объявлена врагом Рима.

– Время прошло, живых свидетелей не осталось, так что никто не может доказать, что это и есть Клеопатра. Утратилось и всякое желание убрать статую из храма. Август был слишком хорошим политиком, чтобы раздувать ненужные споры.

Сумрачный прохладный храм мог вместить всего нескольких человек, так что я без всякого сожаления покинул его и снова насладился весенним теплом. Мы с Сенекой не торопясь прошли на форум Августа, который соседствовал с форумом Цезаря, прямо как в жизни – внучатый племянник приник к своему дяде.

Этот впечатлял своими размерами. Стоявший на его территории храм Марса Ультора, Марса Мстителя, радовал глаз колоннадами из цветного мрамора по обе его стороны, с кариатидами в афинском стиле и резными щитами. Сам храм стоял на высокой платформе, а фронтон был украшен изображениями богов. Здесь, в отличие от храма Цезаря, было полно людей, причем большинство были молодые – все в тогах совершеннолетних и с подношениями в руках.

– Я привел тебя сюда показать, что происходит с мальчиком, когда он получает тогу мужественности. Спустя два дня после траура по Цезарю проводится церемония совершеннолетия. Римские мальчики из благородных семей приходят в этот храм, чтобы посвятить себя Марсу. Затем семья празднует это событие.

Я смотрел на одухотворенные лица юношей, поднимавшихся по ступеням храма в новых тогах.

– Теперь они полноправные граждане Рима, – пояснил Сенека. – Взрослые мужчины в глазах закона.

Мы поднялись по ступеням и вошли в храм. Повсюду ходили юноши в белых тогах. В дальнем конце я ожидаемо увидел статую Марса в полном боевом облачении. По правую руку от него стояла статуя Венеры, по левую – статуя Юлия Цезаря, а вокруг высились римские знамена, добытые из рук противника, и короны со скипетрами с посвященных Марсу триумфов.

– Да, это самое настоящее святилище войны, – сказал Сенека.

– И когда спустя века люди оглянутся на Рим, это они увидят? – спросил я. – Римляне равно война?

– Если коротко, похоже, это наша главная характерная черта.

– Меня война не привлекает, ничего во мне не будит и ничем не откликается. Думаю, она и тебя не вдохновляет. Ты ведь никогда не служил в армии?

– Мои легкие…

– Тебя спасли, – закончил я за него, хотя это и было несколько грубо. – Что спасет меня?

Сенека заметно смутился, и я понял – у него нет ответа. Вернее, нет заранее заготовленного ответа.

– Как по мне, нет ничего скучнее, чем миля за милей идти маршем в полной экипировке, а потом еще и разбивать лагерь, – признал я.

– Это тебе не грозит, – рассмеялся Сенека. – Если что, ты будешь командовать теми, кто всем этим занимается.

– Крыльев у меня нет, так что во время войны, пусть и налегке, мне все равно придется участвовать в марше. – Я тряхнул головой. – И дело не в том, что я какой-то слабосильный, – я делаю успехи в борьбе и отлично бегаю. Я действительно неплохой атлет, но мне важно видеть смысл или хоть какую-то цель в соперничестве.

– Сомневаюсь, что генералы с тобой согласятся, для них война всегда имеет цель.

Я широким жестом обвел ряды знамен:

– Божественный Август был плохим солдатом, но умел это скрывать. Он проиграл сражение при Акции, страдал морской болезнью и позволил Антонию вместо себя выиграть битву при Филиппах. – Тут я понизил голос. – Он был умен, вот бы и мне так.

Выйдя из храма Марса, мы прошли к храму самого Августа в дальней части форума. Там я увидел его статую – такую высокую, что, только выстроив пирамиду из шестерых мужчин, можно было добраться до ее макушки под самым сводом. Он смотрел на меня сверху вниз невидящими глазами. Уголки рта были чуть опущены. Я тогда еще подумал, что он словно меня оценивает и как бы спрашивает: «Ну, мой праправнук, и чего же ты сто́ишь?»

– Ты положишь свою мальчишескую тогу к его ногам, – сказал Сенека.

Я уже заметил множество свертков у огромных мраморных ног Августа. Но голос Сенеки был слаб в сравнении с гремевшим в ушах вопросом Августа: «Чего ты сто́ишь?»

XXIII

Признаю, я испытал большое облегчение, покинув место поклонения Августу. День к тому времени вошел в свои права, людей на улицах заметно прибавилось, и к нам постоянно цеплялись попрошайки и торговцы. Один продавец масляных ламп даже принялся раскачивать перед нами своим товаром и всячески его расхваливать. Хорошо, что солдат городского патруля избавил нас от его приставаний.

Но как я ни надеялся, избавиться от Августа не удавалось – он и память о нем были повсюду. Да и Сенека словно задался целью провести меня по всем памятным местам. Далее нам предстояло осмотреть Марсово поле, мавзолей Августа, Алтарь мира и его солнечные часы. Вздыхая на ходу, я последовал за Сенекой в более спокойный и не такой людный участок Марсова поля.

Марсово поле, или Кампус Марция, – это обширная территория к западу от форумов на левом берегу Тибра. Здесь традиционно проходили военную подготовку римские мужчины, но со временем в южной части появились общественные здания, а в северной все еще оставались довольно пустынные, годные для военных и гимнастических упражнений зеленые поля. И Август выбрал это место для возведения монументов самому себе, чтобы их лучше было видно на открытом пространстве.

– О боги, – кряхтел Сенека, – расстояния становятся все длиннее и длиннее.

Мы медленно прошли мимо Пантеона, который Агриппа воздвиг в память о своей победе, и мимо его искусственного озера, потом – от Пантеона к мавзолею по прямой, усаженной высокими деревьями улице и вышли на открытые поля. Здесь было свежо; спокойно и легко дышалось. В зеленой траве покачивались желтые, белые и фиолетовые весенние цветы. Справа манил к себе окруженный мраморными плитами гранитный обелиск. Солнечные часы. Приблизившись к ним, я увидел, что обелиск отбрасывает на мостовую небольшую тень.

– Скоро полдень, так что тень сейчас самая короткая, – тяжело пыхтя, пояснил Сенека.

Я взглянул на вершину обелиска, которая была увенчана золотой сферой и указывающим на время шпилем. У меня даже шея затекла, так высоко была эта сфера – думаю, в рост взрослого мужчины, помноженный на десять или даже больше.

– Август привез его из Египта, это еще один трофей.

Сенека сделал круг по плитам с сетью линий из позолоченной бронзы – к этим линиям в разное время года тянулась тень от указателя на обелиске.

– В день рождения Августа тень частенько совпадает с днем осеннего равноденствия, почти дотягивается до Ара Пацис, Алтаря мира. – Сенека указал на невысокое здание на востоке. – Обелиск посвящен Аполлону, богу солнца и покровителю Августа. После зимнего солнцестояния тень удлиняется. Согласно легенде, Август появился на свет через девять месяцев после того, как однажды ночью Аполлон посетил уснувшую в его храме Атию, мать Августа, в образе змея. И легенда эта только подчеркивает его божественное происхождение.

– Сработано грубовато, – заметил я, – но парк чудесный.

Мы не спеша шли по каменным плитам, пересекая линии времен года и знаков зодиака, и вдруг оказались прямо перед Алтарем мира. Это было квадратное здание с открытым порталом и алтарем. И снаружи, и внутри мраморные стены были украшены искусными барельефами. Алтарь был на удивление маленьким – словно драгоценный камень, который, несмотря на размеры, неизменно покоряет своей красотой.

Мы вошли внутрь, и я сразу почувствовал умиротворение. Не знаю, подействовала ли сакральная атмосфера в алтаре или барельефы, но благодать окутала меня, будто мантия. Я был в безопасности, меня приняли в объятия и щедро делились со мной состраданием.

Я тогда подумал: «Вот если бы можно было тут остаться, здесь я бы никогда снова не почувствовал ни боли, ни страха».

Сенека молча стоял у меня за спиной, наблюдал и не мешал насладиться атмосферой этого места.

– А теперь пришло время завершить наше путешествие, – наконец сказал он и, взяв меня за руку, вывел из алтаря.

По сравнению с его умиротворением пустынный весенний парк казался слишком ярким и кричащим. Мы шли молча, я ждал, когда наступившее внутри затишье постепенно сойдет на нет.

Впереди возникло напоминающее огромный барабан здание. Это был расположенный в симметрично спланированном парке и окруженный зелеными террасами мавзолей Августа. Здесь он упокоился. Как и вся его семья. Конец пути, даже если это путь правителя мира.

– Мне довелось быть свидетелем многих процессий с прахом умерших. Не Августа, но Тиберия и Германика. Я видел Калигулу, который нес прах своей матери, Агриппины Старшей. Упокоиться рядом со своими сородичами в таком месте – большая честь. – Тут Сенека указал на юг, в сторону места с белой оградой: – А здесь кремировали Августа.

Было тепло, но меня все равно передернуло.

– Раз уж войти мы не можем, давай просто выкажем свое уважение усопшим и покинем это место.

У входа в мрачное сооружение можно было прочитать имена его «обитателей»: Марцелл, Октавия, Август, Агриппа, сын Тиберия Друз, сам Тиберий, внуки Августа Луций и Гай, Ливия и прочие, кого упоминал Сенека. Темная череда уходящих во мрак. Мавзолей располагался рядом с Тибром. Мы спустились к берегу и сели на землю. Казалось, я выдохся, как Сенека.

– История вытягивает силы, – с пониманием в голосе сказал тот. – Груз всех этих жизней давит и не дает расправить плечи. А эти жизни были особенно тяжелы.

А потом Сенека меня удивил – провел к стоявшему на тропинке у берега торговцу и купил нам вина и хлеба с сыром.

– Но мы – живые, в такой солнечный день нам следует не стонать и жаловаться, а устроить пикник и благодарить богов за еду, вино и хорошую погоду.

Сенека оторвал кусок хлеба и протянул его мне. Прямо перед нами быстро текла вздувшаяся река; алые маки и бледные асфоделии храбро раскачивались на ветру. Мы – живые.

– И ты, и я, мы оба теряли близких, – сказал Сенека. – Я потерял малолетнего сына, и больше детей у меня не было. Ты потерял двух отцов. Знаешь ли ты, что Крисп был моим хорошим другом? Я не мог присутствовать на похоронах и оплакивал его на Корсике.

Следовало ли открыться ему? Нет. Это было бы опасно, да и не имело смысла на тот момент. Но я обрадовался знакомству с человеком, который был близок с моим отчимом. Когда умирает тот, кого любишь, все, что было с ним связано, человек или даже предмет, словно возвращает его к жизни, пусть и в очень блеклом ее варианте.

– Крисп был добр ко мне, – признал я. – И я этого никогда не забуду.

– Парки[30] порой посылают нас туда, где мы нужны более всего, – заметил Сенека. – Туда, где без нас пусто.

Дальше Сенека мог не продолжать, я понял его.

«Ты потерял отца, я потерял сына. Возможно, мы сумеем восполнить потери друг друга».

XXIV

Шли последние безмятежные дни моего детства. Позволю себе на них оглянуться. Их ценность в том, что их число было крайне ограниченно, и особенно восхитительными они останутся в моей памяти именно потому, что я не осознавал, насколько их у меня мало.

Да и как тут осознаешь? Мне было всего двенадцать, то есть до вручения тоги мужественности (а церемония эта носила скорее символический характер) еще оставалось довольно много времени. Клавдий пребывал в добром здравии… Для любого другого такое состояние было бы далеко не добрым, однако он в прямом и переносном смысле сумел дохромать до своих шестидесяти. Август дожил до семидесяти пяти, Тиберий почти до восьмидесяти, так что не было никаких причин полагать, что в ближайшие два десятка лет в нашей размеренной жизни произойдут кардинальные перемены.

Я заметно вырос и стал намного сильнее физически. Я получал академические знания от Сенеки, практические и мирские – от Аникета с Бериллом, Аполлоний развивал мои атлетические способности, ну и Тигеллин с его уроками распутства тоже по-своему меня развивал.

Октавию с Британником я по возможности избегал, что, впрочем, было несложно. Мать видел редко, а Клавдия – и того реже. В общем, жил в своем мире позднего детства. Это была пора, предстоявшая той, когда обязанности поглощают взрослого и отменяют любые развлечения и прихоти.

А еще я начал заниматься музыкой и брал первые уроки игры на лире. Конюшни (куда я имел доступ благодаря Тигеллину), комната для музицирования, гимнасий, класс для академических занятий – таков был мой ежедневный маршрут, и, признаюсь, успевать везде было не так просто. Сенека называл меня «энергичным бездельником», но меня все очень даже устраивало. Да, я мог получить больше, но ведь мы всегда чего-то недополучаем? Один в мире взрослых. У меня не было соратников или друзей моего возраста. Полная изоляция (кто может быть выше старшего сына императора?). Подростков, с которыми я познакомился в конюшнях и в гимнасии, не стали бы принимать во дворце, и большинство из них даже не знали о моем реальном статусе.

Я согласился на такое существование, потому что решил, будто это для меня ключ к свободе, но, с другой стороны, все эти секреты способствовали отгораживанию от мира.

Был ли я одинок? И да и нет. У меня никогда не было друга-ровесника, так что и тоски по такому другу я не мог испытать, разве что какую-то смутную тянущую боль. С другой стороны, я постоянно был так занят, передо мной стояло столько вызовов, что у меня просто не нашлось бы времени осознать, чем я обделен и чего мне не хватает.

Меня выставляли напоказ во время всяческих политических мероприятий, использовали в моменты напряженности между высокопоставленными советниками, которые боролись за влияние над моей матерью или Клавдием. Вот только моя мать контролировала Клавдия (он всегда зависел от своих жен), так что именно она смогла заручиться поддержкой Нарцисса, Палласа и Бурра. Но никто, как бы этого ни хотел, не мог контролировать мою мать. Нетрудно догадаться, что это просто неосуществимо.

С Нарциссом все было кончено после инцидента с озером Фучино. Клавдий поручил ему осушить бессточное малярийное озеро в шестидесяти милях от Рима. На нем планировали провести грандиозную навмахию[31], после чего должны были открыться дренажные каналы, и озеро бы осушили прямо на глазах императора и собравшейся ради такого зрелища многочисленной публики. Однако во время первой попытки вода отказалась уходить, а в следующий раз убывала так стремительно, что едва не увлекла за собой зрителей, среди которых был и я – меня заставили облачиться в военную одежду и присутствовать на этом мероприятии вместе с Клавдием и матерью. Вода, можно сказать, уничтожила великолепный, расшитый золотом плащ матери, она же воспользовалась этим происшествием, чтобы уничтожить Нарцисса – заявила, что он составлял смету на проект, но деньги использовал неразумно, а работы вел с нарушениями.

Так ли было на самом деле, я не знаю, но Нарцисса отправили в отставку. Матери он не нравился, и она не преминула воспользоваться случаем, чтобы свести к нулю его влияние на Клавдия. Кроме того, она продолжала активно демонстрировать свою близкую к императорской власть: посещала общественные работы, принимала иностранных послов и вмешивалась в финансовые вопросы.

Вольноотпущенник Паллас, ее протеже – а некоторые говорили, что и любовник, – стал набирать силу под ее крылом. Клавдий все кивал, слишком много пил и засыпал прямо за ужином, а мать все жестче контролировала государственные дела. Я же изо всех сил старался уклоняться от общения с ними. Что это было с моей стороны? Трусость? Эгоизм? Наивность? Думаю, всего понемногу.

Двенадцать – магическое число. В году двенадцать месяцев, в небе двенадцать знаков зодиака, двенадцать подвигов Геракла, двенадцать богов-олимпийцев, Законы двенадцати таблиц[32]. И двенадцатый год моей жизни, ведь именно по его окончании я переступил порог в новый мир.

Незадолго до сатурналий мне исполнилось тринадцать. Для матери это было очень значимое событие, она словно заново проживала день, когда я родился, и припоминала все предшествовавшие ему предзнаменования. Я умудрялся слушать ее с внимательным видом, хотя мысли мои витали где-то очень далеко.

– …и церемонию мы по милости императора проведем раньше, – вдруг уловил я конец фразы.

– Какую церемонию?

Мать, расслабленная после одного из бесконечных семейных ужинов, возлежала на кушетке в моей комнате. Задремавшего Клавдия унесли на носилках в его покои. Такое случалось все чаще, причем засыпал он все раньше. Для старого Клавдия это могло быть естественно, но я бы не удивился, если бы узнал, что мать подмешивает ему что-то в вино.

– Церемонию получения тоги мужественности, – сказала мать. – А ты что, об элевсинских мистериях[33] подумал?

Через подобный обряд она бы никогда не прошла – просто потому, что убийцам было запрещено в них участвовать. Но вот Август через них проходил, хотя и убил стольких людей, что их кровью можно было залить все улицы Рима. То есть для кого-то правила могут смягчить или вовсе ими пренебречь?

– Прости, я невнимательно слушал.

Я выпрямился, чтобы как-то взбодриться после скучного ужина, и еще подумал, что было бы неплохо, если бы и меня вынесли из-за стола на носилках.

– Мне удалось убедить Клавдия согласиться, чтобы ты пораньше принял тогу мужественности. А точнее, через три месяца.

– Но мне на два года меньше положенного. Год разницы – это еще не так заметно, но два…

– Ты высокий мальчик и выглядишь старше своих лет, так что все пройдет как надо.

– Но какой смысл в подобной спешке?

Мать встала и плотнее закуталась в паллу – в комнате было холодно, и мраморный пол не делал ее теплее. Я хлопнул в ладоши и приказал вошедшему рабу принести жаровню.

– Очень важно, чтобы тебя признали взрослым как можно раньше Британника, – ответила мать, когда раб покинул комнату. – Ты опередишь его не на три года, а на пять, и у тебя появятся официальные обязанности, к которым его по закону еще долго не допустят.

Официальные обязанности! Какого рода? Наверняка скучные и тягомотные. И ради них придется надевать неудобную одежду и слушать бесконечные разговоры на всякие пустяковые темы.

– Не волнуйся, это только для виду, тебе ничего не придется делать, – заверила мать. – Нынче я исполняю официальные обязанности. В конце концов, я – Августа.

– Титул Августы не дарует должность, – напомнил я. – В Риме ни одна женщина не может занимать политический пост.

Мать откинула назад голову и рассмеялась. У нее была такая красивая лебяжья шея; я услышал, как тихо звякнуло золотое ожерелье.

– Это ты так думаешь, дитя мое.

– Я не дитя. А если ты считаешь, что я еще ребенок, тогда и не пытайся возвысить меня до статуса взрослого.

– Ты будешь весьма полезен в этом статусе, дитя… сын мой.

Мать подошла ближе, протянула ко мне изящные руки, взяла мое лицо в ладони и медленно поцеловала в обе щеки. От ее запястий густо пахло духами с ароматом лотоса, ее губы задерживались на моей коже.

А потом она резко развернулась и вышла из комнаты.

Я сидел на кушетке и тер ладонями щеки, наливавшиеся горячим румянцем. Она именно этого и хотела.

* * *

Близилась церемония, все вращалось вокруг меня, а сам я был неподвижен, как ступица колеса. Наступил март, и теперь мне предстояло войти на форум Августа вместе с другими юношами-кандидатами, и все они были старше меня.

День стоял ясный, воздух бодрил, небо ярко синело. Свежий ветер приподнимал вуали женщин, наблюдавших, как их сыновья прощаются с отрочеством и становятся мужчинами. Передо мной и позади меня по ступеням храма поднимались стайки юношей, но я шел один. Как всегда – на виду, но обособлен. Я остро чувствовал, что на меня смотрят сотни глаз – оценивают осанку и каждый мой шаг.

В храме мне предстояла встреча с Марсом, но он меня не страшил, народ Рима был куда более суровым судьей. Я поднял голову и посмотрел на свирепое лицо, потом на знамена и трофеи, но они не пробудили во мне никаких чувств. Мы по одному двигались вперед. Магистрат и его раб снимали с нас юношеские тоги, облачали в белоснежные мужские; затем скатывали наши старые одежды и передавали нам со словами о том, что теперь мы должны оставить детство позади и войти в пору взросления. Мы обретали гражданство взрослого мужчины, а вместе с ним – права, свободы и обязанности. Теперь наш долг – защищать Римское государство, создавать собственную семью, служить Риму, чего бы он от нас ни потребовал, и жить так, чтобы не опозорить память наших великих предков.

Я прижал к себе небольшой тугой сверток, который словно вобрал в себя все мои прошлые годы, и отошел, уступая место следующему кандидату. Далее я должен был возложить его к ногам статуи Августа. Он был таким же громадным, божественным и далеким, как в прошлый раз. Возможно ли, что во мне течет кровь этого холодного существа?

– Август, – тихо пробормотал я, – если ты когда-то был таким, как я, подай знак.

Ничего не произошло, но я решил: если такое случится, я этого ни за что не пропущу.

* * *

Для других юношей церемония в храме Марса была кульминацией, для меня же – только началом. Выйдя из храма, я с тяжелым щитом в руках во главе преторианцев промаршировал на Римский форум. Гвардейцев были сотни. Мы прошли к Ростре. Там я поднялся на помост, где меня приветствовала группа сенаторов. Они объявили, что я удостоен звания проконсула с полномочиями генерала за пределами Рима и членом всех четырех великих жреческих коллегий. И тогда я произнес свою первую публичную речь – написанную Сенекой, – в которой поблагодарил сенат за оказанную честь и объявил о раздаче денег солдатам и гражданам от моего имени.

– Щедрость Нерона! – громко проревел один из префектов преторианцев.

– Щедрость Нерона! – проревела толпа в ответ, и снова: – Нерон! Нерон! Нерон!

Звуки отражались от мраморных стен. Должен честно признать, мне это нравилось. Крики толпы опьяняли, я даже не подозревал, насколько жажду этого опьянения.

Позже, на праздновании для семьи и приближенных, меня поразила перемена в отношении ко мне окружающих. В мифологии полно историй о перевоплощениях: Дафна превратилась в лавровое дерево, Каллисто – в медведицу, Актеон – в оленя, Нарцисс – в цветок. В тот день я на себе понял, каково превратиться в кого-то другого. Меня вдруг стали воспринимать как взрослого, ответственного, влиятельного, высокопоставленного человека. Это сквозило в каждом слове, в каждом жесте. Только мать относилась ко мне по-прежнему – я был ее своенравным мальчиком, которого она подчиняет своей власти.

* * *

События следовали одно за другим. В Цирке прошли игры в честь моего совершеннолетия. Их я посещал в наряде, в какой облачаются генералы для триумфа, в то время как Британник был в мальчишеских одеждах, и толпа его не замечала. Мать была права, когда говорила, что контраст между нами будет разительным. Она хотела, чтобы мы как можно чаще появлялись на публике в таком виде.

Летом Клавдий пожелал провести три дня в Альбанских горах и на этот срок назначил меня префектом Рима. А значит, мне предстояло рассматривать судебные дела! Это было уже слишком, и я сказал Клавдию, что это нежелательно.

– Т-тебе неплохо поучиться, – ответил он. – Я с-скажу им, чтобы тебе не п-представляли с-сложные или важные дела, только п-простые.

Но его не послушали и отдавали на мой суд деликатные, требующие особого внимания случаи. Согласно моему новому высокому статусу, мое решение перевешивало голоса других, даже тех, кто был гораздо старше меня.

Я часами изучал правовую и судебную системы и еще больше времени посвящал рассмотрению дел. Что интересно, сам того не ожидая, я увлекся изучением законов. Это была огромная, невероятно сложная задача, но умение применять знания в конкретных случаях дарило равноценное удовлетворение. А еще я получал самое настоящее удовольствие в процессе урегулирования судебных дел и поиска ответов на поставленные вопросы, ведь в остальных сферах жизни у меня такой возможности не было.

Спустя какое-то время я наконец мог спорить и высказывать свое мнение по поводу принимаемых решений. Илион – древняя Троя – подал петицию об освобождении от римских налогов. В ее поддержку я произнес речь на греческом. Петицию удовлетворили, и я был рад, что повлиял на решение, благодаря которому этому дорогому для меня городу вернули достоинство.

XXV

Время летело незаметно, месяцы сменяли друг друга, сливаясь, как спицы в крутящемся колесе. Однажды я зашел в свою комнату и обнаружил дожидавшуюся меня шкатулку. Пока я перебирал ее содержимое – два свитка, какие-то юридические акты, золотое кольцо и жемчужное ожерелье, – в комнату вошла мать.

– Что это? – спросил я, так как несложно было понять, что это ее рук дело.

У меня появилось нехорошее предчувствие – я догадывался, что это. Мать, мягко ступая, подошла ко мне. Губы ее кривились в усмешке. Я был знаком с этой ее улыбкой, и она мне никогда не нравилась, потому что без слов говорила: «Посмотри на себя, ты смешон».

– Это для твоей свадьбы. Да, пришло время вам с Октавией вступить в брак. Тебе исполнилось пятнадцать, ей – тринадцать. Я обращалась к жрецам-прорицателям, и, согласно их предсказаниям, событие должно состояться в июне. Вот смотрю на тебя, и сдается мне, ты не рад.

– Ты что, забыла, она мне не нравится?

– При чем здесь это?

– При всем. И кстати, не так давно, заманивая меня в эту ловушку, ты предполагала, что никакой свадьбы не будет вовсе.

– Я ошибалась.

– Нет, ты мне лгала.

– Пусть так, – пожала плечами мать. – Формально союз уже заключен, теперь пришло ваше время.

– А это что такое? – Я встряхнул шкатулку.

Мать недовольно нахмурилась и, наклонившись, взяла свитки.

– Здесь положения, касающиеся брачного союза, родословной, твоих обязанностей, прав собственности и прочего. – Она взяла юридические акты. – А эти бумаги будут засвидетельствованы и после церемонии отправлены в архив.

Затем мать показала мне тяжелое золотое кольцо в форме двух сцепленных рук.

– Кольцо ты отдашь Октавии. А вот это – твой ей подарок. Жемчуг Красного моря.

Мать покачала в руке ожерелье, опустила его обратно в шкатулку и захлопнула крышку. Она считала себя такой умной, но один момент все же упустила.

– Можешь унести все эти бумаги и украшения, они нам не понадобятся, – сказал я.

– Не перечь! – Мать раздраженно махнула на меня рукой. – Ты испытываешь мое терпение.

Удачный момент для ответного удара.

– Тебе изменила память? Октавия стала моей сестрой, а по законам Рима брат не может жениться на сестре.

Я скрестил руки на груди и с торжествующим видом посмотрел на мать. Она ответила одной из своих ядовитых улыбочек.

– О, я об этом позаботилась. Клавдий устроил так, что ее удочерила сговорчивая патрицианская семья – они были только рады обзавестись родственницей столь высокого происхождения.

О боги! Она меня обыграла. А я все это время пребывал в иллюзиях о собственной безопасности.

– И когда ты об этом позаботилась? – коротко спросил я.

– Довольно давно, – пожала плечами мать.

Всегда все втайне от меня!

– Это может подождать? – спросил я с призрачной надеждой.

– Нет. Все должно состояться до того, как кое-что изменится.

– О чем ты? Что изменится?

– То, что мы не можем предвидеть. Судьба ведет с нами опасную для жизни игру, и мы должны защитить себя от разрушительных перемен. – Тут мать заговорила тише. – Отсрочка вашей свадьбы не улучшит ситуацию, а сделает все только хуже. Ответь мне, почему ты находишь Октавию отталкивающей?

Я, вздохнув, сел на кушетку.

– Отталкивающая – слишком сильно сказано. Просто она что-то вроде пустого сосуда. Да и есть у меня чувство, что я ей тоже не нравлюсь.

– А ты хоть что-то сделал, чтобы ей понравиться?

Что за мысль? Я даже встряхнулся.

– Наши души вообще никак не соприкасаются.

– Чушь! Говоришь, как сопливая девчонка. В этом браке только две вещи должны соприкасаться. О первой мне говорить не обязательно, а вторая – это законная связь между нашими семьями.

Я только фыркнул в ответ. Мать наклонилась и нежно, очень медленно погладила меня по щеке. Я изо всех сил старался никак не реагировать.

– Запомни – ты и я, мы есть друг у друга, – прошептала мать и легко поцеловала меня в ухо. – Ты и я, больше никого.

Меня захлестнуло желание повернуться и найти губами ее губы, но я совладал с этой волной.

* * *

После официального объявления о предстоящей свадьбе мой проигрыш матери стал для всех очевиден. Я терпел поздравления, непристойные намеки и шуточки от Аникета и Тигеллина. Особенно – Тигеллина. С тех пор как его вернули из ссылки, он постоянно выслуживался перед матерью – она устроила так, что Клавдий снял запрет на его присутствие во дворце, – и, соответственно, поднимался все выше по ступенькам дворцовой иерархии. Тигеллин всегда был готов выполнить любые задачи, особенно неприятные.

Он завоевал мое расположение, познакомив меня с миром скачек и коневодства. Под его присмотром я научился править сначала бигой, а теперь и квадригой. Следующий этап – научиться соперничать с другими колесничими. Мы подыскивали подходящее – безопасное и уединенное – место для тренировок. Мать твердо верила, что всё обо всем знает, но эти наши приготовления мы смогли сохранить в тайне. Мы с Тигеллином были союзниками и, несмотря на разницу в возрасте, друзьями. Он меня понимал – ну или мне так казалось. И он был единственным, чьи шуточки по поводу моей свадьбы с Октавией я мог терпеть.

Однажды, когда мы возвращались из конюшен, Тигеллин, поедая на ходу лесные орехи и отбрасывая в сторону скорлупу, сказал:

– Твоя маленькая невеста с каждым днем становится все бледнее и бледнее. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

– Да, она уже на привидение похожа, – согласился я. – Может, мне повезет и она просто возьмет да исчезнет?

Это было в апреле. До свадьбы оставалось меньше двух месяцев. Рим только-только закончил праздновать восемьсот шестую годовщину своего основания, улицы были усыпаны растоптанными цветами и фруктовыми косточками. За пределами дворца меня всегда должны были сопровождать стражники, но Тигеллин – отлично подготовленный, сильный, быстрый и беспощадный боец – стоил троих. Он был рослым и голубоглазым – женщинам нравится такой тип мужчин – и, в отличие от многих, никогда не отводил взгляд. Лицо у него было благородное: высокие скулы, волевой подбородок; он даже походил на бога, хотя семья его вовсе не принадлежала к высшим сословиям.

– Да уж, – рассмеялся Тигеллин, – вот обнимешь невесту, и окажется, что тискаешь пустое место.

– Было бы неплохо.

Тигеллин замедлил шаг.

– Сдается мне, даже будь она красавицей, ты бы все равно страшился предстоящей свадьбы. Люди боятся испытаний, к которым не готовы. – Тигеллин остановился, положил руки мне на плечи и пристально посмотрел в глаза. – Ты знаешь, что и как делать с женщинами?

– Она не женщина, она – девчонка.

– Ты понял, о чем я. Просто ответь.

Я мог бы возмутиться – как он смеет задавать мне подобные вопросы? Мог бы напомнить о своем высоком положении. Но так как с Тигеллином, одним из немногих, я мог быть откровенным, его вопрос даже принес мне некоторое облегчение.

– Вообще-то, не совсем.

Я рос в изоляции и в то же время постоянно был в центре внимания, поэтому не находил возможности узнать, как развлекаются и что позволяют себе юноши моего возраста. Вероятно, Тигеллин сможет это уладить – в конце концов, он мастер решать самые разные проблемы.

– Так я и думал. Что ж, мой дорогой цезарь, это легко исправить. – Он повернулся и махнул рукой в противоположную от дворца сторону. – Займемся?

У меня даже дыхание перехватило. Сейчас?

– Уже начало десятого, бордели скоро откроются.

И Тигеллин повел меня в направлении улиц сразу за величественным форумом Августа, где обитали простые римляне. Когда мы проходили мимо форума, у меня случился приступ нервного смеха. Я даже остановился и схватился за бока.

Тигеллин нахмурился и осмотрелся, не понимая, что такого необычного я увидел.

– Это… это… – срывающимся от смеха голосом объяснил я, – это пародия на экскурсию по историческим местам, которую мне устроил Сенека.

– Сенека! Что ж, я проведу тебя по незабываемым местам, – пообещал Тигеллин. – Они впечатлят тебя куда больше, чем все монументы Августа.

С этими словами он взял меня за руку и повел мимо форума в лабиринт узких улочек, которые утопали в тени высоких инсул[34] из обожженного кирпича. Здесь было людно, густо пахло готовящейся в маленьких тавернах едой, булыжная мостовая была скользкой от грязи.

– Не похоже на мраморный Рим, к которому ты привык, – заметил Тигеллин. – Но это, скажу я тебе, настоящий Рим без прикрас.

Толпа состояла из людей самых разных национальностей. Лица у одних черные – это нубийцы и эфиопы, у других белые – это германцы и бритты, у арабов, иудеев и степняков – оливковые. Волосы – прямые и вьющиеся, черные, каштановые, рыжие, золотистые. Одежда на любой вкус: туники, тюрбаны, халаты, соломенные панамы, шлемы, вуали. Изредка я замечал у кого-то на шее золотое ожерелье или золотые сережки в ушах, что было крайне удивительно на фоне царящей вокруг бедности.

У нас на пути возник торговец колбасами, и Тигеллин купил нам по одной.

– Тебе понадобится сила!

Он толкнул меня локтем в бок и в мгновение ока сожрал колбасу (я тогда живо представил змею, заглатывающую мышь).

– Посмотри вокруг. – Тигеллин обвел рукой толпу. – Это твой Рим, твои люди. Когда будешь править, не забывай о них.

Тигеллин произнес слова, которые все старались обходить, словно прохожие – лужи на мостовой. «Когда будешь править».

– Не забывай, – настаивал Тигеллин, – потому что, уверяю, они тебя запомнят.

Они меня узнали? Это он имел в виду? Конечно нет. Меня не могли узнать, только не в такой толчее.

– Ну как, подкрепился? – со смехом поинтересовался Тигеллин. – Мы почти пришли.

У меня пересохло во рту, я выплюнул непрожеванный кусок колбасы. Есть расхотелось. Мы прошли еще немного по одной из самых широких улиц в этом районе и свернули на очень узкую, с крутым уклоном. Прошагав пол-улочки, Тигеллин остановился и тихо постучал в одну из дверей. Дверь со скрипом открылась, и из-за нее выплыло ароматное облако.

Тигеллин шагнул за порог и махнул мне, приглашая следовать за ним. Мне страшно захотелось побежать в противоположную сторону, но я совладал с собой и, войдя в дом, оказался в атриуме, вдоль стен которого были расставлены горшки с лилиями и папирусом. Здесь все было совсем не так, как снаружи, – шагнув за порог, я словно оказался в другом мире.

Появилась юная рабыня:

– Чем могу служить?

– Воракс здесь? – спросил Тигеллин.

– Я ее приведу.

Девушка удалилась и почти сразу вернулась с живым воплощением амазонки. Эта женщина была выше Тигеллина, у нее были черные волнистые волосы, глаза подведены сурьмой, а на запястьях позвякивали тяжелые бронзовые браслеты.

– А, Тигеллин! – громко поприветствовала она (как я догадался, это и была Воракс). – Давно ты к нам не захаживал!

Тигеллин стоял в характерной для него позе – голова гордо вскинута, ноги широко расставлены, плечи откинуты назад.

– Долг превыше всего. – Он развел руками, как бы говоря, что в этом нет его вины.

Воракс смерила меня взглядом:

– Привел своего молодого раба?

– Да, – улыбнулся Тигеллин, – решил вознаградить его за хорошую службу.

Я чуть не задохнулся от его наглости, но в то же время был благодарен за столь удачное прикрытие.

– И что у тебя на уме? – поинтересовалась Воракс. – Ты сегодня щедр?

– В этом можешь не сомневаться. – Тигеллин подбросил на ладони кошель с монетами. – Любое его желание! Цена не имеет значения.

– Иметь дело с таким клиентом – чистое удовольствие, – улыбнулась Воракс и послала рабыню за книгой.

Книга! В книге, которую принесли по приказу Воракс и передали нам, было множество рисунков, изображавших мужчин и женщин в самых разнообразных позах соития, таких, что у меня голова пошла кругом. Некоторые даже трудно описать словами.

– Если не нашел желаемого в книге, у нас есть девицы, оказывающие услуги, которые мы не иллюстрируем. Просто скажи, и мы тебе их предоставим.

Воракс, сладко улыбнувшись, наклонилась над книгой – от ее груди пахло духами, аромат которых я ощутил у входа в дом.

На одном из рисунков была женщина с длинными золотистыми волосами, которые почти целиком окутывали ее партнера. Она замерла в грациозной позе, почти как во время гимнастических упражнений. Голос ко мне еще не вернулся, и я просто показал пальцем на рисунок.

– Слишком изощренно, – покачал головой Тигеллин. – Предлагаю начать с чего-нибудь попроще.

Он пролистал несколько страниц и остановился на понравившемся ему рисунке.

– А после этого, – Тигеллин подмигнул, – можно будет насладиться и каким-то другим предложением.

Воракс кивнула, и рабыня, жестом пригласив следовать за собой, повела меня по коридору со множеством маленьких дверей по обе его стороны и рисунками, которые отражали то, чем занимались в этих комнатах. Я был в мягких сандалиях, но мои шаги по каменному полу звучали неестественно громко. В конце коридора рабыня остановилась, тихо постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. Она жестом поманила меня за собой.

Комната была очень маленькой – кровать, стул и небольшое световое окно. С улицы доносились крики детей и рев ослов. С кровати встала девушка в белом шелковом халате, близко не похожая на Воракс – невысокая, изящная, с копной заколотых на затылке рыжих волос.

– Добро пожаловать, – нежным голосом сказала она и, подойдя ближе, взяла мое лицо в ладони. – Ты даруешь мне честь стать твоей первой женщиной?

Врать был бессмысленно, и я просто кивнул в ответ. Тогда она взяла меня за руки и подвела к кровати. Плавно выскользнула из халата, потом снова взяла за руку и погладила себя по волосам.

– Вытащи заколку.

Я сделал, как она сказала, и роскошные золотистые волосы волнами упали ей на плечи. Я погрузил пальцы в эти восхитительные волны, и все, что происходило после, было таким же естественным, как ее шелковистые волосы.

Потом появилась рабыня и отвела меня в другую комнату, просторнее первой.

– А теперь тебе надо отдохнуть и немного освежиться.

Она обтерла меня смоченной в ароматной воде губкой, дала шелковый халат и поднесла бокал сладкого вина. Все без единого слова. Перед уходом зажгла благовония в небольшом горшочке.

К потолку поднимались завитки ароматного дыма. Их тени плясали на стене, а в косых лучах жаркого дневного солнца кружили пылинки. Я еще не отошел от инициации в первой комнате и постепенно задремал. Время словно приостановилось или, вернее, зависло, как пылинки в луче света.

Я не понимал, во сне это происходит или наяву. В кружащемся вокруг меня свете появилась женская фигура. Она была старше той, с кем я только что был. Старше! И одежда была мне знакома. Женщина подошла ближе и с нежностью погладила меня по щеке.

– Мой дорогой…

Мать!

Ее губы были возле моего лица, я чувствовал ее теплое дыхание. Она плавно опустилась на кушетку, обняла меня. Ее руки скользнули под мой халат и сняли его. Я голый лежал рядом с ней. Она распахнула полы своего халата и прижалась ко мне всем телом. Плоть к плоти.

– Я так страстно этого желала.

И она меня поцеловала. Это был невероятно глубокий поцелуй. Я перетянул ее на себя и сделал то, к чему мы так давно стремились.

* * *

На пути домой Тигеллин сказал:

– Та первая девушка принимает юношей, которые никогда… Но вторая… поверь, это была идея Воракс. Она сказала, что у них много запросов на двойников прославленных женщин: Клеопатру, Дидону, Мессалину. Сегодняшний ее выбор – следствие дурного вкуса. Я сожалею.

Она это сделала намеренно? Воракс прекрасно знала, кто я? Или моя мать – объект похотливых фантазий всех мужчин Рима? И в том и в другом случае это было ужасно.

– Я бы предпочел Дидону, – презрительно хмыкнул я.

Но правду ли я сказал?

XXVI

Приближался день свадьбы. Считалось, что май – неблагоприятный для заключения брачных союзов месяц, а июнь, посвященный Юноне, наоборот – лучший, хотя брак Юноны с Юпитером вряд ли можно назвать счастливым. Еще девять дней, и я возьму Октавию за руку и надену ей на палец золотое кольцо.

Моя хладнокровная мать не выказывала никаких эмоций по поводу предстоящего события. Главное, чтобы церемония прошла согласно букве закона и мой с Октавией брак имел правовую силу – вот все, что ее волновало на тот момент.

– Я, выходя за твоего отца, была моложе тебя, – сказала она.

– Да, и у тебя тоже не было выбора. Тиберий подобрал тебе пару и выдал замуж, никаких споров, ты приняла это как должное.

– А если бы воспротивилась, сейчас не было бы никакого Нерона.

Она подошла и грациозно села рядом со мной на кушетку. Я вздрогнул – в последнее время, когда мать оказывалась слишком близко, я невольно вспоминал тот поход в бордель с Тигеллином. Это была она? Нет, не может быть. Хотя ходили слухи, что Мессалина порой тайком ускользала из дворца и работала в борделе под псевдонимом Волчица. Но та женщина-двойник в заведении Воракс выглядела в точности как моя мать; ее одежда, аромат духов, прикосновения – все было идеально подобрано и исполнено. И то, чем мы с ней занимались, навсегда, словно тавро, запечатлелось в моем мозгу.

– О, не надо от меня шарахаться, я всего лишь пытаюсь сказать, что зачастую нежеланное становится самым ценным. Ты – самое дорогое, что есть в моей жизни.

Тут она меня обняла – я даже не успел среагировать – и поцеловала в щеку. Поцелуй был довольно долгим. А потом я уже не хотел от нее отодвигаться – да, не хотел.

* * *

Был жаркий день. Мы с Октавией стояли в украшенной мозаиками дворцовой комнате и по очереди произносили слова, которые ни она, ни я не хотели произносить. Ее лицо прикрывала традиционная вуаль цвета шафрана, я был в новой ослепительно-белой тоге.

Открытые окна пропускали в комнату сладкий, пахнущий сеном воздух раннего лета. За церемонией наблюдали наши родные. Также были приглашены тщательно отобранные чиновники и друзья: Сенека, Бурр, Паллас и несколько сенаторов.

Аникет и Берилл были вольноотпущенниками, поэтому их присутствие на церемонии посчитали нежелательным, хотя они и стали мне ближе любого из приглашенных гостей. Тигеллина тоже не допустили, но я решил, что это только к лучшему. Не знаю, как бы я выдержал все это действо, если бы он стал свидетелем моего двуличия. Или это трусость? Или стоит быть добрее к себе и допустить, что я действовал по принуждению, а не в силу недостатков своей личности.

После церемонии устроили небольшое торжество с вином и музыкой. Проникновенные, богатые оттенками, сладостные звуки лиры причиняли боль. Слушая эту музыку, я острее понимал, насколько велика разница между тем, какой должна быть настоящая свадьба, и той, на которой я присутствовал в качестве жениха.

«Чушь! Говоришь как сопливая девчонка!» – воскликнул в голове голос матери. Возможно, она была права, но я ничего не мог с собой поделать.

Наконец этот долгий день подошел к своему финалу – солнце клонилось к горизонту, начинался напоенный восхитительными ароматами летний вечер.

Теперь я в сопровождении желающих нам счастья гостей должен был провести супругу в свои покои. По заведенному у простолюдинов обычаю невесту сопровождают по городским улицам к дому жениха, освещая ей дорогу факелом. Мы с Октавией жили в одном дворце, так что подобное шествие в нашем случае выглядело бы комично. Но без факелов и музыкантов все же не обошлось. На пороге своих покоев я должен был взять Октавию на руки и внести ее внутрь – в напоминание о похищении римлянами сабинянок. В моем случае это было ближе к правде, чем обычно.

Я наклонился и взял Октавию на руки, затем развернулся, и мы с ней, посмотрев на гостей, переступили порог. Ожидавший этого момента раб закрыл дверь. Снаружи донеслись ликующие возгласы.

Раб торопливо зажигал масляные лампы, наливал для нас вино в бокалы и разглаживал покрывала на постели. Мы стояли и ждали, когда он закончит. Это было утомительно, я не выдержал и приказал ему уйти. Мы остались одни.

Октавия смотрела себе под ноги, тени ее густых ресниц на щеках напоминали миниатюрные полумесяцы.

– Пожалуйста, посмотри на меня, – попросил я.

Октавия подняла глаза. Она была бледнее, чем обычно.

– Кого ты видишь? – спросил я.

– Я… я вижу Нерона, в прошлом Луция, которого я знала всю свою жизнь. Не было времени, когда я тебя не знала.

– Но кто он тебе?

– Он был моим кузеном, потом стал сводным братом, а теперь он мой муж.

– Целая куча родственников в одном лице.

Я улыбнулся, но шутка явно не удалась. Октавия тихо рассмеялась. Я подал ей вино, потом взял бокал сам. Понадеялся, что это поможет. Мы выпили вино залпом. Через это надо было пройти. Я взял Октавию за руку и подвел ее к постели, при этом чувствовал себя так, будто веду в сарай покорное животное.

Октавия послушно легла. Вино не помогло, она была словно гребное весло. Я понимал, что она напугана, и пытался это исправить. Говорил тихо, действовал осторожно и очень старался быть нежным. Но все это было не сравнить с тем, что я испытал у Воракс, более того – это было лишено даже намека на удовольствие.

Возможно, если бы мне не с чем было сравнивать… Но нет, тогда вышло бы только хуже, потому что в этом случае мы оба от страха вообще ничего не смогли бы сделать.

* * *

Летние ночи коротки, рассвет наступил очень рано. Я встал с постели и надел халат, когда она еще спала. Первые лучи солнца осветили ее довольно симпатичное лицо. Октавия была хорошим человеком, с ней все было в порядке, проблема была во мне. Я поблагодарил богов, что родился мужчиной и не был прикован к своей жене как к единственному источнику наслаждения.

Октавия пошевелилась, потом села и, взглянув на меня, инстинктивно прикрылась простынями.

– Доброе утро, – сказал я.

Прозвучало банально, но ничего другого мне просто не пришло на ум.

– Доброе утро, – пробормотала Октавия.

Она соскочила с кровати, огляделась в поисках халата и быстро оделась. Золотое кольцо у нее на левой руке поблескивало в утреннем свете. Мы вместе сели на диван. По сравнению со мной Октавия была такой хрупкой, почти невесомой.

– Обещаю, что буду тебе хорошей женой, – тихо сказала она и, посмотрев на меня, робко улыбнулась.

Глаза ее светились. Возможно, прошедшая ночь была для нее не такой плохой, как для меня. Она взяла меня за руку, наши пальцы сплелись. Золотое кольцо было холодным и твердым. Я сжал ее руку, наклонил голову и кивнул, но не смог произнести слова, которые должен был сказать в ответ. Не смог ответить равноценным обещанием, потому что был еще достаточно юн, чтобы быть честным.

XXVII

Моя жизнь в браке, каким бы он ни был, вскоре приняла формальный характер и потекла по достаточно предсказуемому расписанию. Мы ужинали с императором и семьей, возвращались в наши покои и расходились по своим спальням. Я слышал, как Октавия ходит в соседней комнате, и корил себя за то, что не могу к ней войти. Несколько раз я через силу приглашал ее к себе в постель или забирался в ее, но каждая подобная попытка была безрезультатной и приносила лишь разочарование. И с каждой неудачей ослабевала наша готовность попробовать снова. По утрам мы вежливо здоровались, иногда вместе шли в сады, но там расставались, и каждый шел своей дорогой.

Мне было интересно узнать, какая Октавия на самом деле, но она вряд ли бы мне открылась, да и я не стал бы с ней откровенничать. Наш брак был обречен благодаря нашим родителям: отец Октавии был женат на моей матери, а ее мать пыталась меня убить. Не самая плодородная почва для любовных отношений. О, мне, конечно, знакомы истории о том, как дети заклятых врагов становились любовниками – Ясон и Медея, например, – но обычно такие комбинации заканчиваются самоубийством. В общем, мы с Октавией, собрав волю в кулак, улыбались на публике, а по ночам видели сны каждый в своей постели.

Но это неполная картина. Да, во дворце моя постель пустовала, но благодаря Тигеллину в других постелях у меня всегда была компания, пусть и за деньги. Бордели Рима предлагали великое множество самых разных наслаждений, и я испробовал большинство из них. Там я убедился в том, что моя неспособность желать Октавию не означает неспособность желать вообще, дело было исключительно в ней. С женщинами из борделя все происходило иначе. Могу предположить: каждая удовлетворявшая меня девица испытывала облегчение оттого, что комнат в борделе было достаточно, потому как я (если можно так выразиться) злоупотреблял гостеприимством и одной мне порой было мало.

Рим притягивал людей со всех концов света, так что в борделе был широкий выбор. Стоило только захотеть, и я мог получить для своих утех статных галльских женщин, стройных блондинок с севера, смуглых красавиц из Леванта или женщин из закавказских степей. Если мне была нужна утонченная хрупкая женщина, я ее имел. Хотел крупную и властную (чтобы могла и хлыстом пощелкать) – получал и ее. Я мог заполучить любую, но больше никогда не заказывал двойника из борделя Воракс. И не потому, что не желал ее, а потому, что боялся своих чувств. Бывало, мне нестерпимо хотелось заказать ее, и только две причины удерживали меня от этого шага. Первая: нечто внутри меня вырвется на волю и я уже никогда не смогу снова посадить это на цепь. Вторая более практичная: Воракс узнает и запомнит, что в этот раз я сам ее заказал. Подобная информация – опасное оружие, и я не хотел вручать его тому, кто сможет применить его против меня в будущем.

Однажды, далеко за полдень, по пути из борделя Тигеллин сказал:

– Воракс заслуживает доверия, заказывай все, что пожелаешь…

Все, кроме одного.

– Как тебе сегодня та молодая халдейка?

Воракс совсем недавно ее наняла. Стройная темнокожая красавица с невероятно длинными ресницами, я таких в жизни не видел… если они вообще были настоящие. Эта халдейка так меня распалила, что предполагаемый короткий визит в бордель растянулся на несколько часов.

– Будто сам не знаешь, – рассмеялся я.

Тигеллин понимающе на меня посмотрел:

– Как и многих аристократов под прикрытием, тебя привлекают чужестранки, экзотика и запретные удовольствия.

– Очень может быть.

Вероятно, в том и была проблема Октавии, помимо всего прочего. Меня действительно влекло к людям, с которыми можно убежать от реальности в мир острых ощущений. Тигеллин был как раз таким человеком, и тогда он служил мне своеобразной дверью в этот мир.

* * *

Спустя несколько часов я – послушный и верный своему долгу сын и муж – возлежал на кушетке за семейным ужином. После изматывающих страстных часов с халдейкой я так проголодался, что мне не пришлось изображать удовольствие от еды и вина.

Возможно, дело в резкой смене обстановки, но в тот вечер все за столом показались мне необычно напряженными и скучными. Я пил вино, чтобы сгладить контраст с расслабленной атмосферой борделя, но за Клавдием мне было не угнаться. Он постоянно тянул руку к рабу – тот наливал вино, Клавдий осушал кубок и тут же требовал повторить.

Мать попыталась его остановить, но он ударил ее по руке и невнятно пробормотал:

– Оставь меня в п-покое.

– Отец, может, тебе лучше пока не пить, – неожиданно вмешался Британник. – Мы хотим послушать твои мудрые речи, так что ты уж не уходи спать.

Голос у него был высокий, как у всех мальчишек, он даже немного взвизгивал, но запала не хватило, и последнюю фразу он произнес чуть ли не шепотом. На лице матери отразилась смутная тревога – она услышала то же, что и я.

Клавдий подпер голову рукой.

– М-может, ты и прав, сын м-мой. – Он рыгнул и, наклонившись вперед, потрепал Британника по волосам. – Мой дорогой сын. – Он огляделся по сторонам. – Так о чем мы… г-говорим?

Все молчали, каждый за столом пытался найти тему для разговора. Но пауза длилась недолго.

– Мы с Нероном хотели бы обновить обстановку в наших покоях, – как ни в чем не бывало бодро сказала Октавия. (Мы этого хотим?) – Хорошо бы заказать новые мозаики для атриума…

Но Клавдий уже уснул, голова его опустилась на подлокотник, челюсть отвисла.

– Слишком поздно, дорогие мои, – поцокала языком мать, – надо было днем спрашивать. Но думаю, я смогу с ним это обговорить, а вы пока спокойно обновляйте свои покои. Мы только порадуемся – ведь ваше решение свидетельствует о том, что вы счастливы вместе.

Когда мы вернулись в нашу часть дворца, Октавия не стала уходить к себе и, устроившись в кресле в общей комнате, взмахом руки показала на мозаичный пол.

– Ты согласен?

Я был не против перемен.

– Да, идея хорошая, – кивнул я.

– Может, сходим вместе в мастерские и выберем рисунок? Я знаю, ты неравнодушен к искусству.

Значит, она заметила.

– Так и есть, – отозвался я. – Хотя не очень-то разбираюсь в мозаике, меня живопись больше интересует.

– Да, это непросто, но мы можем вместе всему научиться. – Октавия встала, подошла ко мне и, взяв за руки, вынудила подняться следом. – О, Нерон, мне так хочется, чтобы у нас были свои планы и начинания, а не те, которые навязывают нам родители.

И она вдруг меня обняла. Это было так неожиданно, что я чуть не завалился обратно в кресло.

– Это можно только приветствовать, – сказал я, с осторожностью взяв ее за плечи.

Мой ответ прозвучал глупо и по-стариковски благопристойно. Этому есть оправдание – Октавия застала меня врасплох. До этого все наши разговоры были предсказуемы, а значит, безопасны, но тут она повела себя спонтанно.

Я услышал короткий вздох разочарования, а потом она встала на цыпочки и поцеловала меня. У нее были прохладные мягкие губы, а поцелуй – целомудренный, можно сказать, сестринский. Впрочем, она как была для меня сестрой, так ею и осталась, это ничто не могло изменить.

– Нерон, прошу тебя, – тихо пробормотала Октавия.

Она взяла меня за руку, молча провела в свою темную комнату, усадила на постель и села рядом.

– Обними меня, – попросила она и повторила: – Обними меня.

Я обнял. Она была такая хрупкая, что я хорошо чувствовал под рукой ее похожие на маленькие крылья лопатки.

– Иногда я их боюсь, – призналась она. – Всех их боюсь.

Я крепче прижал ее к себе. Меня захлестнула волна сочувствия, я очень хотел ее защитить, ведь она была беспомощной жертвой обстоятельств, в число которых входил и брак со мной.

Но желание защитить – прямая противоположность плотскому влечению. Я прижимал Октавию к себе, и браслет впивался мне в запястье. Тот самый браслет, который хранил (в прямом смысле слова) память о попытке ее матери лишить меня жизни. Преграда между нами, которую никто, ничто и никогда не разрушит. Если бы я испытал нечто похожее на влечение, даже очень слабый намек на влечение, браслет бы его удушил за пару мгновений до появления на поверхности моего сознания.

* * *

Один месяц сменялся другим, между нами ничего не изменилось, просто приближалась годовщина нашей свадьбы. Снова наступило лето, полуденное солнце набирало силу и прицельно направляло ее на Рим. Даже на Палатине ветерок дул, словно на последнем издыхании, а в мраморных залах по мраморным, будто бы вспотевшим стенам сбегали ручейки влаги.

Жизнь во дворце шла своим чередом. Сенека делал для меня наброски речей, которые я должен был развить сообразно ситуации. Херемон, мой наставник из Александрийского мусейона[35], разворачивал передо мной карты империи, затем приводил рабов из самых разных регионов, чтобы побеседовать об особенностях их родных земель. Мой учитель игры на лире настраивал толстые струны, чтобы извлечь из инструмента хоть какое-то подобие музыки. Октавия посвящала все свое время наблюдению за тем, как в наших покоях выкладывали новую мозаику. Британник… Кто знает, где он пропадал и чем занимался? У меня вообще было такое ощущение, что он испарился. А Клавдий? У него и дел-то особых не было. В империи царили мир и покой – ни тебе серьезных восстаний, ни крупных кампаний, разве что послы других стран изредка просили об аудиенции в Риме. Воистину замечательная пора – мир словно решил перевести дыхание, а Клавдий не нашел ничего лучше, чем проводить время, накачиваясь вином до полного отупения.

Однажды мать пригласила меня прогуляться по Палатину, но не потому, что хотела вместе полюбоваться садами, а скорее, чтобы поговорить подальше от чужих ушей, коих во дворце хватало.

– Он не так глуп, как может показаться, – сказала мать о Клавдии.

– Если притворяется, ему это отлично удается, – заметил я.

Каждый вечер Клавдий засыпал (щадящее толкование) или отрубался (реальность).

На Форуме кипела жизнь, ведь даже в жару суды рассматривают тяжбы, торговцы предлагают свой товар, а бордели расхваливают свой. Мы смотрели на людей сверху вниз, мать энергично обмахивалась веером.

Я повернулся и глядел на ее профиль, на то, как покачивались в ее ушах золотые серьги. Это был один из тех редких моментов, когда я мог разглядеть мать, не встречаясь с ней глазами. Она не была красавицей, но у нее были правильные черты лица – люди такие часто называют благородными. Это может показаться странным, но самой красивой в ней была шея – длинная шея с плавным изгибом. Художники зачастую обходят вниманием шеи тех, кого хотят изобразить, хотя именно на шеях держится то, из чего складывается наше впечатление о ком бы то ни было. Кривая, короткая или толстая способна испортить всю картину. Мать внезапно повернулась и перехватила мой взгляд, но не стала спрашивать, почему я на нее уставился, вместо этого она лукаво улыбнулась.

– Я польщена твоим неотрывным вниманием, – сказала она, чуть вскинув голову.

– Ты притягательна, этого у тебя не отнять, – парировал я (прошли те времена, когда она могла меня смутить) и подставил ей локоть. – Идем?

Тут и всплыла истинная причина, по которой мать предложила с ней прогуляться.

– Мне неспокойно. Клавдий меня пугает – в последнее время он не раз говорил, что подумывает пересмотреть завещание. Более того, он постоянно твердит о том, в какого прекрасного молодого мужчину превращается Британник. Однажды я случайно подслушала, как он ему говорил: «Мой дорогой, скоро для тебя все изменится». А теперь, когда и голос Британника стал меняться, он больше не ребенок. Что, если Клавдий отдаст предпочтение ему, а не тебе? Он ведь формально не объявлял тебя своим наследником. – Нам на пути попалась пожилая пара, и мать выждала, пока они не окажутся на безопасном расстоянии. – Ведь так естественно выбирать свою плоть и кровь, а не кого-то усыновленного. Я чую, он движется в этом направлении. Британник растет у него на глазах, а твои позиции по мере его возмужания ослабевают.

Мать, понятное дело, была права, я и сам не раз об этом задумывался. Но мы делали все, чтобы выдвинуть меня на первый план, а если природа возьмет верх – что ж, тут мы ничего не сможем поделать. Примерно это я и сказал матери.

– Ты готов занять его место, если появится такая возможность?

– Я слишком молод. Разве возможно стать императором в столь юном возрасте? Нам нужно время.

– Тебе шестнадцать, ты достаточно взрослый.

– Да, при условии, что я – Александр Великий, – рассмеялся я.

– Возможно, он тоже не думал, что готов: смерть его отца была неожиданной.

И подозрительной. А еще его ситуация до жути походила на мою. Филипп выбрал себе очередную молодую жену, та родила ему сына, и мать Александра опасалась, что тот потеснит ее сына. Убийство Филиппа пришлось для нее очень кстати.

– Неожиданной, но, конечно, не желанной, – заключила мать.

Я не рискнул спросить, что у нее на уме. Убийство Британника? Я ничего не хотел об этом знать, ведь в таком случае мне надо было либо согласиться на это, либо выступить против и предотвратить. Таким образом, я или оставался честен, но с пустыми руками, или становился убийцей, но при этом императором.

– Сенека говорит, что нет того, чья смерть не принесла бы облегчения хотя бы одному человеку, – припомнил я.

– Мудрое суждение. Я знала, что он станет тебе хорошим учителем. – Она вздохнула. – Слишком уж жарко. Теперь, когда мы все решили, я, пожалуй, вернусь во дворец и посижу в тени у фонтана.

Я развернулся и дальше пошел один. Теперь, когда она решила, – о боги… Я не выразил согласия, но и не сказал «нет». Получается, я оставил все на ее усмотрение. В конце концов, до этого дня она с помощью различных маневров, заговоров и убийств довольно успешно устраивала мою жизнь. Но я еще не задавался вопросом – хочу ли я стать императором? Мне казалось, что узнаю, когда придет время. Думал, успею набраться ума и не надо будет ломать над этим голову. Вышло иначе – надо было принимать решение.

Спускаясь с холма, я вышел за территорию Форума. Жара накатывала волнами, принося с собой запахи увядших цветов, пережаренного мяса и человеческого пота. На меня никто не обращал внимания, а если кто-то и смотрел в мою сторону, то кого он видел? Молодого человека с довольно приятными чертами лица… но никак не императора. Юношу, вольного идти сквозь толпу и при этом оставаться незамеченным. Если же этот юноша вдруг станет императором, его лицо будут узнавать в любом уголке империи – если не лично, то по изображению на монетах.

Хочу ли я стать императором? Смогу ли я им быть? Это два разных вопроса.

Я шел, не разбирая дороги, и постепенно вышел к ближайшему к Палатину Целийскому холму. Его покатый склон словно манил к себе, и я стал подниматься. В тени олив и кипарисов идти было не так утомительно, и, что радовало, людей здесь было гораздо меньше, чем на Форуме.

«Думай», – говорил я себе, а в голове крутилось одно слово: император, император, император.

Дома по обе стороны дороги стояли просторные и богатые, но не такие, как особняки аристократов с их показной роскошью. Здесь селились магистраты, преуспевающие торговцы и вышедшие в отставку генералы. Не обязательно быть императором, чтобы безбедно жить в таком приятном месте. Я шел, погруженный в свои мысли, и тут услышал гомон спускающейся по улице толпы. Встряхнувшись, я увидел, что все в траурных одеждах, и вдруг понял: улица мне знакома. Стены цвета охры, кипарис… Я уже бывал здесь, но когда? Когда? Не сбавляя шага, я приблизился к процессии, и когда поравнялся с ее концом, из дома вынесли гроб. Дом – да, в этот самый дом меня приводил Аникет. Дом Александра Гелиоса. Я остановился и склонил голову в знак уважения к покойному.

Знак. Это был знак свыше. И не над чем ломать голову и задаваться вопросом: как случилось, что я оказался здесь именно в этот день? Одна эпоха завершилась. Ушел последний из детей Клеопатры. Но разве в моих жилах не течет кровь Антония? Их история не заканчивалась – скорее обретала новое начало.

У меня сохранилась монета, подарок Гелиоса. Ее монета. И в этот момент я будто бы снова услышал его голос, услышал слова, которые навсегда запечатлелись в моей памяти: «Передаю и доверяю тебе ее – ее мечты и амбиции».

Как бы поступила Клеопатра? Стала бы колебаться, если бы судьба дала ей шанс стать императрицей?

XXVIII

Между первым упоминанием о возможном деянии и его совершением я оказался в странном мире, где всё словно зависло в пустоте и лишь изредка перемежалось отрезками нормальной жизни. Ночами я лежал без сна, ворочался, обуреваемый тревогой, и все лишь для того, чтобы пробудиться, словно в забытьи, и снова почувствовать, как память впивается в меня своими острыми клыками. Я вскакивал с постели и торопливо одевался, как будто дневной свет и шелка могли стереть из памяти приснившийся кошмар.

И все это время нас, словно купол, накрывало некое подобие нормальности. Семейные ужины, наставления Сенеки, походы в город с Тигеллином… все это никуда не делось. Хотя плотские утехи уже не радовали меня, как прежде. Я продолжал овладевать навыками колесничего, а вот уроки музыки брать перестал – не хотелось смешивать красоту с грязными временами.

Мать втянула меня в решение крайне неприятных задач, и я не осмелился ей перечить. Признаюсь, на тот момент я не был уверен, что она и меня не планирует уничтожить. И вот однажды я стоял перед матерью в ее покоях. В покоях Августы, куда я крайне редко осмеливался зайти. Пол из черного мрамора отражал инкрустированные золотом стены. Кушеток было великое множество и на любой вкус: на ножках из слоновой кости; со спинками из резного дерева; такие высокие, что без подставных ступенек не забраться; или вполне низкие, чтобы, напившись, свалиться с них без каких-либо последствий. В общем, обстановку здесь было не сравнить с ее аскетичным существованием на Понтии.

– Да, мне нравится быть Августой, – сказала мать, словно прочитав мои мысли, и это не прибавило мне уверенности в себе. – Говорят, имущество и репутация ничего не стоят, но, поверь, так говорят только те, кто не имеет ни того ни другого.

– Полностью согласен. Моя постель сейчас гораздо удобнее, чем та, на которой я спал на вилле тети Лепиды.

Вот только там я спал спокойнее.

Улыбка оживила лицо матери. Ее глаза сияли.

О боги, мы даже думали одинаково. Но это и немудрено, между нами всегда была особая связь, нам и слов не надо – мы с тобой как одно целое.

Тогда почему ты внушаешь мне страх? Или я сам себя боюсь? И почему мне снятся эти постыдные сны? Они и днем преследуют меня, причем такие реалистичные, что я ощущаю тепло твоей кожи на своих ладонях. Нет, мы с тобой разные, мы с тобой – два абсолютно разных человека.

Мать подошла ближе и протянула мне кубок со свежевыжатым виноградным соком. И конечно, этот кубок был из чистого золота.

– Хочу поговорить о твоей тете Лепиде, – сказала она.

Я почувствовал невероятное облегчение. Не о Британнике. Не о Клавдии. И не об Октавии.

– И что Лепида?

– Я затеваю суд и хочу, чтобы ты дал против нее показания.

– Суд? Для чего тебе это?

Мать отвернулась – грациозно, как только она умела, – и глянула на меня через плечо:

– Лепида опасна. Она плетет заговоры против меня и против Клавдия. Она не простит ему смерти дочери и мужа. Ее надо остановить.

Я уже давно пытался понять, почему тетя не обратила свой гнев на Клавдия, притом что Мессалина заслуживала своей участи. В глазах матери дочь всегда невинна. Мне стало смешно от того, как яростно мать изображала из себя защитницу Клавдия. Возможно, убийство Клавдия было для нее чем-то вроде привилегии, и она не собиралась никому ее уступать.

– И как ты об этом узнала? – спросил я.

– От меня ничего не ускользнет. – Мать многозначительно на меня посмотрела. – В детали можешь не вдаваться, но тебя, вероятно, вызовут в качестве свидетеля.

– И в чем же ее обвинят?

Я бы не смог солгать. Не смог бы! Да и какой из меня свидетель, если я покинул ее дом более десяти лет назад?

– В колдовстве.

В преступлении, караемом смертной казнью.

– Я знаю, ты был свидетелем колдовства, когда жил у нее на вилле.

У меня даже тошнота подкатила к горлу от этого воспоминания… Маг вселяет в меня сны, которые должны передаться Клавдию и послужить спасению Силана.

– Маг у нас есть, он дал признательные показания, тебе остается лишь подтвердить то, чему ты был свидетелем.

Но все, чему я тогда был свидетелем, казалось вполне невинным. Лепида просто хотела спасти своего достойного и честного супруга, который отказал похотливой Мессалине, за что та и решила с ним поквитаться.

– Даже если все правда, это не значит, что она сейчас плетет против кого-то заговоры.

– Меня не волнует, правда это или нет. Для меня главное то, что можно выдать за правду. Она практиковала магию – этого достаточно.

– Ты чудовище. – Ну вот, наконец я сказал это вслух. – Я этого не сделаю.

– Еще как сделаешь! – Мать посмотрела на меня с прищуром. – А если нет, я тебя уничтожу.

– И это, Августа, ударит по тебе гораздо сильнее, чем по мне. Подумай, все годы, что ты мне посвятила, будут потрачены зря. Все стрелы пролетят мимо цели.

– Поверь, в моем колчане хватает стрел. И неужели ты думаешь, что ты такой один на свете?

– Я не думаю, а знаю – я твой единственный сын.

– По крови… но закон – это не кровное родство. Давай не будем играть словами и препираться. Ты дашь показания против Лепиды и не скажешь ничего, кроме правды. Почему ты упрямишься?

– Она была добра ко мне, и у меня нет никакого желания причинять ей страдания.

– Значит, ты выбираешь сторону той, кто плетет против меня заговор.

– Пока что ты не представила ни единого доказательства того, что она злоумышляет против тебя. У меня есть только твои слова, а этого мало.

– Я не должна представлять тебе никаких доказательств. Ты не судья, ты всего лишь свидетель. – После этих слов мать решила перейти на лесть. – Ну же, будь благоразумен. Мы должны уничтожить всех наших врагов. Что сказал Август в свое оправдание после убийства сына Цезаря от Клеопатры? «Нет в многоцезарстве блага…»

– Не стал бы сравнивать эти две ситуации.

– Боги, какой же ты упрямый, лишь бы со мной поспорить!

– Уверен, тебе это в новинку, ведь никто не осмелился бы тебе перечить.

– Если мой сын отстаивает свое мнение, я готова ему аплодировать. Это… это значит, когда станешь править, никто не сможет на тебя повлиять, ты сам будешь принимать решения.

Так она поставила точку в нашем разговоре. Я должен дать показания. Мать, как приманку, продемонстрировала мне то, что, как мы оба знали, и являлось нашей конечной целью.

И все же мне было мучительно давать показания. После я вернулся в свою комнату и заплакал. Лепиду быстро нашли и казнили. В день ее смерти я отказался от еды и молил о прощении.

* * *

После казни Лепиды очень долго ничего не происходило – или мне так казалось, потому что тогда время для меня протекало весьма странно: то как во сне, то как в бреду. Но постепенно все мои тревоги улеглись. Возможно, они были следствием разговора с матерью и ее угроз уничтожить меня, своего единственного сына.

Наступила осень. Перемена погоды неким образом подтолкнула меня к мысли о том, что того разговора в знойный летний день не было в реальности. Так одно время года словно отменяет все то, что происходило в предыдущее. А может, я на самом деле верил в магию – в то, что прохладный воздух развеет прошлое.

А потом наступил день, когда я увидел ее. Она быстро вышла из покоев Августы, голова ее была покрыта шалью, но лицо можно было разглядеть. Локуста. И я понял – понял, какой инструмент выбрала мать для достижения своей цели.

XXIX

Локуста

Я увидела его и остолбенела. Он смотрел на меня. Агриппина уверяла, что он никогда не заходит в эту часть дворца, и вот он стоит на пути.

В последний раз я видела его семь лет назад, но где бы мы ни встретились, я бы его узнала. У него были запоминающиеся серо-голубые глаза; казалось, он способен видеть людей насквозь. Теперь он – высокий, широкоплечий, с сильными ногами – был далеко не тот робкий мальчик; еще немного, и можно будет назвать его мужчиной.

Деваться мне было некуда, и я заговорила первой:

– Полагаю, ты принц Нерон.

Я улыбнулась, понадеявшись, что он меня не узнает.

– Верно. А ты, полагаю, отравительница Локуста.

У него был холодный и глубокий голос взрослого человека. Мне конец. Агриппина просчиталась. В голове мелькнула идея притвориться кем-нибудь, но он был слишком умен для таких приемов. С умными людьми следует обращаться с должным уважением.

– Да, – признала я, – но за свое ремесло я уже поплатилась – несколько лет провела в тюрьме.

– И как оттуда вышла? – настороженно спросил он.

– Твоя мать за мной послала.

– Ну конечно. Давай найдем место для беседы. – Он кивнул в сторону апартаментов Августы. – Подальше отсюда.

Меня это устраивало, ведь если бы Агриппина нас увидела, то обвинила бы в провале меня, свою ошибку точно бы не признала.

Он провел меня в глубину садов, где никто, кроме нас, не прогуливался, только два или три садовника стригли кусты и обрывали высохшие листья. Мы выбрали скамью подальше от них, да и шум воды в фонтане неподалеку приглушал наши голоса.

– Ты убила моего приемного отца.

Его голос. Я надеялась, что ни один человек не заговорит со мной голосом суровым и безжалостным, как у богов.

– Ты притворялась, будто заботишься обо мне, а сама тем временем отнимала его у меня.

– Это работа. У меня не было выбора.

– Ты могла отказаться.

– В моем деле отказываться нельзя.

– И теперь ты здесь, чтобы снова кого-то у меня отнять. Кого?

– Этого я не знаю.

– Как это – не знаешь?

– Яд на всех действует, отравить можно любого. Она не сказала кого – видимо, решила, что так будет безопаснее.

– И ты не можешь выведать? Расспроси о деталях, скажи, что так легче подобрать яд.

– Ты когда-нибудь пробовал заставить Августу что-то сделать? Для такой, как я, это невозможно. К тому же ты, похоже, и сам прекрасно знаешь, как действует яд.

– Я знаю, что мать принимает противоядие. Так она чувствует себя в безопасности.

– Возможно, всем следует так поступать, – рассмеялась я. – Но скажу тебе по секрету: это не действует. Люди воображают, будто это их защитит, но на самом деле пребывают в мире блаженного неведения. Таких легче отравить, потому что они теряют бдительность.

Уж не знаю почему, но мое откровение смягчило Нерона, он даже едва заметно улыбнулся.

– Каково это – распоряжаться жизнью и смертью? Понимать, что можешь одним глотком своего зелья лишить кого-то будущего? Что ты чувствуешь, когда на нас смотришь? Забавляешься? Или тебе грустно?

Я посмотрела ему в глаза. О, эти пронзительные, все понимающие глаза.

– Когда станешь императором, узнаешь, каково это.

XXX

Нерон

Меня передернуло. Эта случайная встреча – смесь из связанного с болезненной потерей Криспа прошлого и настоящего с его неутихающими страхами – была настоящим ударом для моей психики. Если Локуста во дворце, значит жди беды. Кто-то умрет. И скоро.

Впрочем, мать могла придержать яд на будущее. Как долго яд сохраняет свои свойства? Надо было спросить. Вот такие мысли лезли мне в голову. Сколько зелья она приготовила? Хватит ли, чтобы отравить нескольких людей? Кого она наметила в качестве своей жертвы? Может, та ее угроза не была пустой? Что, если это буду я?

Нет, нет. Наверняка Британник. Да, это наиболее целесообразно. Клавдия можно не трогать, он, в его нынешнем состоянии, не представляет для нас никакой угрозы. И чем старше я буду к моменту его смерти, тем лучше буду править. А если Британника не станет, исчезнет мой единственный соперник, которого все еще может предпочесть Клавдий. Да, наверняка цель матери – Британник.

Это открытие заставило меня посмотреть на сводного брата новыми глазами. Жизни его сложно было позавидовать. Ему выпало быть сыном Мессалины, а это довольно скверный жребий, и Клавдий совсем не обязательно был его отцом. Им мог стать тот актер, с которым спала Мессалина, или кто-то еще из ее многочисленных любовников. Возможно, Клавдий меня и усыновил, потому что не был уверен в том, что Британник его родной сын.

Мать Британника казнили, когда ему было семь. Потом появился я – старший сводный брат – и потеснил его, лишив отцовского внимания. К тому же он был болезненный, и с ним порой случались приступы, возможно – эпилепсии. Одно это могло послужить доказательством того, что он был сыном Клавдия, ведь тот всю жизнь страдал от множества недугов.

С другой стороны, преследовавшие Британника беды делали его опасным – затаивший обиду легко решается мстить. Он упорно называл меня Луцием, тем самым давая понять, что не признает мое место в своей семье. Через полгода ему исполнится четырнадцать. Кто знает, что он предпримет после признания совершеннолетним?

Да, мать должна была выбрать своей целью Британника, хотя бы для того, чтобы отвести от нас возможный удар.

Предупреждать его не имело смысла – на его защите стояли опытные дегустаторы. Но я полагал, что мать с Локустой это учли. В данной ситуации я мог лишь держать ухо востро и надеяться, что сумею пресечь попытку матери угостить его отравленным лакомством, когда рядом не будет дегустаторов. Я не желал Британнику смерти, это было бы верхом несправедливости и коварства в его и без того полной обмана жизни.

* * *

Сентябрь прошел без происшествий, но я сохранял бдительность: нельзя было расслабляться или отвлекаться на мелочи. С приходом октября на Рим опустились теплые убаюкивающие дни. Все вокруг окрасилось в золотистый цвет. Листья опадали с деревьев, кружа над нашими головами, словно добрые духи. Октавия остановила свой выбор на аллегории осени и была очень рада, что напольную мозаику закончили как раз к этому времени года.

– Правда, у нее очень милое лицо? – спросила Октавия, когда мы разглядывали ее.

Лицо было удивительно красивым. Глядя на него, никому бы и в голову не пришло оплакивать лето, наоборот – хотелось объятиями приветствовать наступление осени.

– Да, – согласился я. – Ты отлично со всем справилась. Странно, но ее лицо кажется мне знакомым.

– Это потому, что ты ее уже встречал, – сказала Октавия. – Моя служанка позировала для этой мозаики.

– Неужели? Не припомню, чтобы ее видел.

– Просто ты крайне редко заходишь в мои покои.

Октавия сказала это спокойно, без укора. Наши жизни не пересекались, словно две параллельные дороги.

– Она настоящая богиня осени, – заметил я, все разглядывая идеальное в своей завершенности лицо.

– Похоже, ты мне не поверил, – заметила Октавия. – Что ж, тогда я ее позову.

– О, в этом нет нужды…

Я торопился по своим делам и лишь из вежливости заглянул к Октавии, но она уже хлопнула в ладоши и приказала рабу привести Акте.

– Я тебя не задержу, – извиняющимся тоном произнесла Октавия (мне порой казалось, что ее отношения со мной строились на извинениях и оправданиях). – А, вот и ты!

В комнату вошла ожившая дева с мозаики. Именно такое восприятие в первое мгновение лишило меня дара речи, хотя все было наоборот: женщина выступила в роли модели для художника. Однако мозаику я увидел первой, и она для меня и была оригиналом.

– Акте, мой супруг в таком восторге от мозаики – он не верит, что для нее позировала реальная женщина, – сказала Октавия. – Вот я тебя и позвала.

– Это правда, – подтвердил я. – Мне следовало бы догадаться, что ни один художник не способен вообразить такую красоту.

Женщина улыбнулась без тени жеманства и чуть склонила голову.

– Эта работа была большой честью для меня, – ответила она. – Я хотела, чтобы мозаика в точности отвечала вашим с супругой пожеланиям.

У нее были темные волосы, а теплые глаза словно приглашали к продолжению разговора.

– Акте? Ты гречанка?

– Да. Моя семья из Ликии.

– Ее отец был захвачен в плен командиром римского гарнизона и казнен, а всю семью угнали в рабство, – сказала Октавия. – На родине они принадлежали к благородному роду, а в цепи их заковали, потому что они не желали повиноваться Риму.

Акте ничего к этому не добавила и не попыталась оправдать свое происхождение.

– От цепей до покоев принцессы долгий путь, – заметил я, надеясь так подтолкнуть ее к разговору.

Я хотел знать о ней все, хотел стоять в этой комнате и смотреть на нее как можно дольше.

– Сейчас я вольноотпущенница, и здесь я по своей воле. Раньше прислуживала Клавдию вместе с другими иноземными слугами, госпожа Октавия после свадьбы решила взять меня с собой. – У нее был глубокий уверенный голос, и держалась она с достоинством. – Дом Клавдия подарил мне свободу, поэтому мое римское имя – Клавдия Акте.

Мне показалось, я понял, что почувствовал Аид, когда увидел собирающую цветы Персефону. Я хотел похитить ее, силой увести, унести с собой, часами смотреть на нее, слушать ее голос, хотел узнать все об Акте, гречанке из Ликии.

Но вместо этого я лишь коротко кивнул.

– Спасибо, Октавия, что показала мне ту, которая вдохновила мастеров на создание этой прекрасной мозаики. – Я взглянул на Акте. – Теперь каждый раз, глядя на это произведение искусства, я буду вспоминать твое лицо.

С этими словами я резко развернулся и вышел из комнаты.

Но даже Акте и мысли о ней (она в моей постели, мы гуляем по цветущим полям, лежим на берегу ручья и смотрим на парящих в небе птиц) не избавили меня от терзающего душу беспокойства. От громких звуков я вздрагивал и с подозрением приглядывался к любому незнакомцу в коридорах дворца. Я всегда был начеку, но так и не смог понять, откуда придется удар и сколь близка опасность.

* * *

Наступили ежегодные празднества Фидес и Хоноса, богов верности и чести, и Клавдий решил устроить пир в честь этих давно забытых – во всяком случае, в его семье – добродетелей. Трапезе предшествовали выступления акробатов и танцоров и поэтические декламации. Все это продолжалось довольно долго, и к тому моменту, когда нас позвали к столу, мы все изрядно проголодались.

Что за славная компания! На левой кушетке мать с Клавдием, а рядом с ней – я. На почетном месте на средней кушетке расположился показавшийся мне знакомым крепкий коренастый мужчина, рядом с ним устроился Британник, а уже за ним – Октавия. На кушетке напротив моей возлежали Сенека и два незнакомца. Получалось, я не знал троих из присутствовавших за столом, что было большой редкостью на официальных сборищах и сулило хоть какое-то разнообразие в разговорах. За нами стояли еще три кушетки, на которых тоже возлежали неизвестные мне люди.

Клавдий поднял кубок и выдал бессвязную речь об истории веры и чести в нашем славном Риме. В этот момент он был еще трезв. Мать, поприветствовав гостей, также произнесла вдохновенную речь о благородных римлянах. Я не сомневался, что она не преминет сослаться на Германика, – так она и сделала. Объявила, что только-только переименовала крепость на Рейне, где появилась на свет, в Колонию Агриппина[36].

– Когда я родилась, мой благородный отец командовал тамошним гарнизоном, – сказала она. – Теперь в этой колонии обоснуются ушедшие в отставку солдаты.

Никогда не упустит возможности отвесить поклон Германику. Я протянул кубок за добавкой вина.

– Еще одно достижение Августы, – подал голос Сенека, поднимая свой кубок. – Колония, названная в честь женщины!

– Давно пора! – поддержал его возлежавший на той же кушетке широколицый мужчина. – Интересно, кто будет следующей?

Он был улыбчивым парнем, такие на званый ужин всегда приносят фляги с вином.

– О, Серен, а ты бы кого номинировал? – поинтересовалась мать. – Одну из девиц, которую вытащил из огня?

Так она поставила его на место. Как я узнал позже, это был префект вигилов[37].

– Мой кузен многих может предложить, – миролюбиво сказал Сенека. – Он у нас любимец женщин.

– Что есть, то есть, – вставил сидевший между ними глуповатого вида мужчина с обезоруживающей улыбкой. – Я знаю, был с ним в обходе.

– Но уже после того, как мы потушили все пожары, Отон, – парировал Серен, подтолкнув приятеля локтем в бок.

Отон хихикнул. Мне показалось, что у него на голове парик.

– С ним никогда не поймешь, где день, где ночь, все перемешивается…

Мать решила положить конец этому скользкому разговору.

– А теперь я хочу представить настоящего солдата и защитника Рима. – Она указала на крепкого коренастого мужчину с коротко подстриженными волосами. – Секст Афраний Бурр, только что назначен префектом преторианской гвардии.

Мужчина коротко кивнул.

– Я думал, должность разделяют двое, – сказал Британник; к этому времени голос его уже не был высоким, как у мальчишки. – Что случилось с Руфрием Криспином и Луцием Гетой?

– Куда надежнее, когда командование сосредоточено в руках одного человека, – заметила мать. – Бурр опытный военачальник. Он храбро служил в армии; был ранен в руку; к тому же ему доверена моя казна и казна императора.

Голос у матери был беззаботный, но ее взгляд говорил: «Не спорь». Британник сердито на нее посмотрел и отвел глаза.

– Защита императорской семьи и Рима всегда будет для меня наивысшим приоритетом, – отчеканил Бурр.

Не знаю почему, но я ему поверил. Может, он правда был честен? Бурр кивнул всем собравшимся, и мы выпили в его честь.

Клавдий молчал, его ничуть не задевал тот факт, что супруга делает политические назначения и открыто об этом заявляет. Да это и не шло ни в какое сравнение с тем, что он позволял ей принимать иностранных послов, – на встречах она, как равная, сидела в кресле рядом с императором. Я мельком глянул на Клавдия и понял, что он уже захмелел.

Стали вносить блюда с яствами. Фаршированные морскими ежами свиные сосцы сменяли языки цапли с медовым соусом, следом шла утопающая в остром соусе мурена. А в переменах рекой лилось вино.

Клавдий начал клевать носом. Наконец подали блюдо с невероятно ароматными фаршированными грибами. Мать насадила один на длинный тонкий нож и стала, громко причмокивая, его поедать. Я потянулся к блюду, но мать меня опередила – сама выбрала гриб на краю блюда и с ножа скормила его мне. Я втянул в себя мясистый и сочный гриб. Все это было немного странно и эротично. Мать смотрела мне в глаза, смотрела так пристально, что я не мог отвести взгляд. Потом наконец отвернулась, подцепила на кончик ножа гриб из самого центра блюда и предложила Клавдию. Тот открыл рот, словно огромная рыба, и заглотил гриб. Прошло совсем немного времени, и голова его упала на грудь – он заснул. Поначалу за оживленной беседой и сменой блюд этого никто не заметил. Но потом, когда Клавдия не смогли добудиться, мать приказала на носилках отнести императора в его покои. Она заверила гостей, что ничего страшного не случилось.

– Увы, император часто слишком увлекается вином, – сказала она. – Но завтра он очень расстроится, если узнает, что его сонливость испортила званый ужин, так что оставайтесь и наслаждайтесь вином и дружеской беседой.

Ее рука скользнула мне за спину и с нежностью меня погладила. Я понял, что никакого завтра для Клавдия уже не будет. Это произошло. Опасность, о которой я знал и к которой уже много дней готовился, подкралась совсем близко, а я не сумел ее заметить.

В голове промелькнул вопрос: «Чем был нафарширован гриб, который мать скормила мне?»

Время шло, желудок не подавал никаких признаков отравления. По крайней мере, пока. Но мать легко могла убить меня, просто решила до поры этого не делать. Что она хотела сказать, поглаживая меня по спине? «Я бы могла, но не стала. Видишь, как я тебя люблю?»

Или она так сделала, только чтобы развеять подозрения? Было бы слишком, если бы мы с Клавдием оба умерли в одну ночь.

Я встал с кушетки и, слегка пошатываясь, вышел из комнаты.

* * *

Мне не спалось. Да и как тут уснешь? Я сидел в тунике на краю кушетки и смотрел на мерцающее пламя масляных ламп. Огонь плясал, подпрыгивал и покачивался, отбрасывая тени на стены. Снаружи осенний ветер задувал в окна шуршащие листья. Хмель выветрился, и передо мной предстала ничем не прикрытая правда, которую невозможно было осмыслить. Я стоял над обрывом, смотрел вниз – в бездну моего будущего, и ничего не видел, кроме сплошного непроглядного мрака. Темнота постепенно рассеялась, небо стало серым, огонь в масляных лампах зашипел и погас.

Мать беззвучно вошла в комнату; словно призрак, заскользила ко мне и села рядом. Обняла обеими руками и положила голову мне на плечо. Ее присутствие успокаивало, в этот момент я снова был потерянным ребенком в полном опасностей море.

– Ты дрожишь, – сказала она и крепче меня обняла. – Не бойся. Ты был рожден для этого. Этот день ждал тебя.

– Клавдий умер? – спросил я.

– Да, только что. Понадобилось несколько часов, – признала она открыто. – Он не страдал. Вообще-то, он даже не проснулся, совсем как в любой другой вечер.

– Если не считать, что этот стал последним. – Я отстранился от матери и спросил: – Как ты это сделала? Дегустаторы не могли не снять пробу.

– Отравлен был только один гриб, и только я знала какой. А еще я знала, что дегустатор попробует тот, что с краю. Они всегда так делают. Предсказуемость позволяет обойти любые меры безопасности. Например, стражники, которые совершают обход в один и тот же час, – слабое звено охраны.

Получалось, ее целью был вовсе не Британник и я смотрел не в том направлении.

– А теперь послушай меня. Вот что будет дальше. Мы распространим новость о болезни императора, закроем дворец и никого не впустим внутрь. Бурр – зачем бы еще я назначила его префектом? – призовет преторианцев. Сенат станет молить богов о выздоровлении императора. Вчерашние акробаты будут его развлекать. В полдень – астрологи сказали, что это самое благоприятное время, – ты выйдешь на ступени дворца и будешь объявлен императором. Далее по порядку: преторианцы ликуют и сопровождают к своим казармам, там тебя приветствуют гвардейцы и присягают тебе как императору, ты произносишь речь и раздаешь деньги. После этого направляешься в сенат, где тебя уже официально признают императором. Произнесешь вот эту речь, – мать уверенно вложила мне в руки свиток, – подготовленную Сенекой. Мы не хотим, чтобы ты из-за какой-то ерунды, подобно Калигуле и Клавдию, оказался в неопределенном состоянии перед своим приходом к власти.

Я повертел в руках свиток. Значит, Сенека тоже в этом замешан? Сколько же людей участвовали в заговоре против Клавдия? И мать уже в который раз прочитала мои мысли:

– Неудавшееся из-за неразберихи покушение на Калигулу послужило мне хорошим уроком. Я решила, что смогу все сделать сама, от сообщников одна суета. Но то, что ты станешь преемником Клавдия, было очевидно, и Сенека заранее приготовил речь для такого момента.

Мать, конечно, лгала, но делала это, чтобы заручиться моей поддержкой и заодно успокоить мою совесть.

– А теперь приготовься, сын мой. Мой сын-император. – Она встала и, наклонившись, поцеловала меня в щеку, прижала к себе мою голову. – Ты – самый молодой правитель из всех, даже Александр и Клеопатра были старше. Но ты затмишь их обоих, твое имя станет легендой. Ничего не бойся.

Когда она ушла, утренний свет уже начинал просачиваться в комнату. Наступило утро первого дня моего императорства.

Император. Я с трудом это осознавал, из-за нехватки сна и переизбытка эмоций слегка кружилась голова. Говорят, что перед смертью человек видит всю свою жизнь – она мелькает у него в сознании, словно быстро сменяющие друг друга картинки. Я умирал – прощался со своей прошлой жизнью и прежним собой. И это правда – перед глазами мелькали живые картины: корабль Калигулы, сбор урожая оливок на вилле тети Лепиды, дом Александра Гелиоса, песок на арене для тренировок, предсказание в Антиуме, троянские игры. Шестнадцать лет жизни не могли подготовить меня к тому, что ожидало впереди.

Я встал. Но возможно ли быть подготовленным или готовым к будущему в полной мере?

XXXI

Дворец стоял в тишине, словно заколдованный. Я в одиночестве шел по непривычно безлюдным коридорам. На мне была чистая туника, а под мышкой я нес свою лучшую тогу, в которой должен был появиться на ступенях дворца. В ней толпа впервые увидит своего нового императора. И да помогут мне боги выглядеть достойно правителя Рима.

В покоях Клавдия действовало другое заклятие. Мертвый император сидел на кровати, оперевшись спиной на подушки, а перед ним выступали акробаты. Либо у них всех было плохое зрение (что сомнительно), либо им хорошо заплатили (скорее всего), чтобы они не замечали, что лицо императора на протяжении всего выступления остается неподвижным.

Я подошел к изголовью постели и низко поклонился. В это мгновение я осознал всю безмерность смерти и то, насколько она отличается от жизни. Лицо Клавдия не изменилось, таким я видел его сотни раз, но оно было не живее лица мраморной статуи. Я осторожно просунул в холодный рот Клавдия монету для Лодочника.

– Прощай, отец, – прошептал я.

Он был добр ко мне, я вжал в его руку маленькое кольцо, которое он подарил мне, казалось, целую вечность назад.

– Благополучной тебе переправы, дорогой друг. Спасибо, что защищал меня все эти годы.

– Тише, он отдыхает. – У моего плеча возникла мать.

В углу комнаты стояли, обнявшись, заплаканные Британник с Октавией. Они знают или тоже ослепли?

– Не надо было мне с ним спорить, – всхлипывая, сказал Британник. – Но как я мог подумать, что это наш последний разговор?

Очевидно, он знает.

– Не важно, как и в какой момент мы расстаемся в этой жизни, все испытывают нечто подобное. – Моя мать прижала Британника к груди. – Как же ты на него похож! Ты – все, что у меня от него осталось!

Из коридора донесся шум, Британник повернулся к двери, но мать крепко его схватила. Меньше всего она хотела, чтобы кто-то увидел его в таком состоянии. Ей удалось удержать и Британника, и Октавию в комнате, а потом она передала их под присмотр слуги.

– Надевай тогу, час настал, – велела мне мать, пока акробаты заканчивали выступление.

Я послушался, и, пока вставшие в дальнем углу комнаты Британник с Октавией не видели, мы выскочили из комнаты, и мать тут же затворила за нами дверь.

– Быстрее! – решительно сказала она.

Прошагав по коридорам, мы вышли на ступени дворца, перед которым уже собралась многолюдная, окруженная преторианцами толпа.

Солнце в зените – предсказанный удачный час. Я стоял и смотрел на бескрайнюю, словно море, толпу.

Бурр, в великолепной униформе, подал знак, и тут же затрубили фанфары – их звуки отражались от стен окружавших дворец зданий.

– Император Клавдий умер! Узрите вашего нового правителя Нерона!

Наступила оглушающая тишина. Возможно, собравшиеся у дворца люди задавались вопросом: «Где Британник?» Но уже в следующее мгновение площадь накрыл рев одобрения.

Эти сладостные предвечные звуки я не забуду никогда в жизни.

* * *

Все шло в точном соответствии с планом матери. Меня в паланкине пронесли по улицам Рима к казармам преторианской гвардии. По мере нашего продвижения все шире распространялись новости и все больше людей высыпало из своих домов – они заполоняли улицы и мешали проходу.

– Нерон! Нерон! – кричали римляне.

Время от времени я протягивал руку из окна паланкина и касался их ладоней. Мой путь был усыпан цветами. Стояло время фонтиналий[38], и каждый фонтан в Риме был украшен цветочными гирляндами. Вода в фонтанах пела и журчала, но без укора за то, что люди бросали мне ее цветы.

Двенадцать тысяч солдат в казармах преторианской гвардии признали меня своим императором, а я пообещал им денежное вознаграждение, равное выплате за двенадцать лет каждому. Такова плата за императорство.

После казарм – курия и сенаторы, ожидавшие моего появления с серьезными лицами. Прибыл я туда уже далеко за полдень, и косые солнечные лучи заливали все мягким золотистым светом. И снова все прошло стремительно – именно так, как запланировала мать. Поддержка преторианцев лишала сенаторов любой возможности выдвинуть своего кандидата. Я выступил перед ними с написанной Сенекой речью. Речь, естественно, была идеальной, преисполненной уважения к сенату; в ней содержалось бесконечное множество связанных с моим правлением обещаний. Когда я договорил, сенаторы единогласно заявили, что это речь божественная и она будет выгравирована на серебряных табличках, дабы каждый новый консул прочел ее перед вступлением в должность. Так совершается переход от гражданина к всемогущему правителю: мои слова (вообще-то, не мои) отныне признавались божественными.

Сенаторы буквально завалили меня всяческими титулами, но от одного я отказался – это был Отец отечества.

– Позвольте, я сначала его заслужу, – сказал я им.

* * *

Когда мы вернулись во дворец, тело Клавдия уже куда-то перенесли. Я должен был переселиться в его покои, но только после похорон, и это меня вполне устраивало – для одного дня перемен было более чем достаточно. Стоя у окна, я наблюдал, как в темнеющем небе одна за другой появлялись и становились ярче звезды. В комнате снова зажгли масляные лампы, и так замкнулся круг этого дня.

Мать тихо вошла в комнату и встала рядом со мной. Взявшись за руки, мы молча застыли на фоне звездного неба. Говорить было не обязательно, для такого момента просто невозможно найти подходящих слов. Спустя какое-то время мать направилась к выходу, по пути оставив на моем столе свиток. Дверь бесшумно закрылась.

Я тяжело опустился на стул. Просмотреть содержание свитка или все же подождать, пока не спадет усталость после дикого напряжения? Я действительно жутко устал – можно даже сказать, выдохся. Но содержание свитка принадлежало текущему дню, и одно это делало его для меня священным. Развернув свиток, я прочел полный список отныне занимаемых мной постов и полномочий.

Верховный главнокомандующий с абсолютным контролем над всеми легионами на суше и на море, которые дважды в год должны приносить мне клятву верности. Власть объявлять войну и заключать мир.

Верховный губернатор всех провинций империи.

Народный трибун с правом накладывать вето на все решения сената.

Великий понтифик – верховный жрец римской религии.

Август – глава государства, любое действие против которого является оскорблением величия и государственной изменой.

О, какая власть в одних руках – в моих руках! Я был ошеломлен и не мог поверить своим глазам. Я свернул свиток. Надо было запомнить этот момент и сделать все возможное, чтобы оправдать оказанное доверие.

В дверь тихо постучали, в комнату вошел стражник.

– Император, каков будет пароль на сегодняшнюю ночь? – спросил он.

– Лучшая мать, – ответил я.

Именно так должен был закончиться – и закончился – самый значимый и незабываемый день в моей жизни.

XXXII

Картину следующего дня, которая запечатлелась в моем сознании, я мог бы сравнить с плавно опускающимся на землю шелковым платком. Нереальность происходящего постепенно сплеталась с суетной жизнью. Передо мной была масса обязательных к выполнению практических задач: торжественные похороны Клавдия; поздравления и признания от всех и отовсюду; переселение в покои Клавдия; обретение императорской печати; принятие на себя всех титулов и прав.

В отличие от других стран, где правят цари, в Риме не проводятся церемонии коронации. Не было ни помазания, ни диадем или корон – никакого свидетельства моего превращения из гражданина в верховного правителя. Именно поэтому все эти события слились в моей памяти в одно расплывчатое полотно. Но я почувствовал, что становлюсь другим, – внутрь меня просачивалось нечто, чего раньше там не было.

Другие видели и чувствовали это. А я чувствовал благоговейный трепет и нерешительность в суждениях со стороны тех, кто раньше совершенно свободно со мной общался. Даже Сенека изменился и теперь затевал со мной беседы, все равно на какие темы, будто бы с легкой опаской.

– О, перестань, – как-то попросил я его, – хватит уже относиться ко мне так, будто я уже не я. Уверяю тебя, я все тот же, между нами ничего не изменилось.

Сенека покачал головой, словно сожалея о том, что собирался сказать:

– Нет, мой господин, изменилось все.

И тогда я понял – больше никогда и никто не откроется мне, не будет со мной до конца честен. Я вошел в неведомую страну, где всегда буду путешествовать в одиночку.

* * *

И только один человек не понимал этого – моя мать. Во мне она видела не императора, а подвластного ее воле мальчика – ну или того, кто должен ей подчиняться. Не сделай она из меня императора, все было бы иначе, но теперь она могла править из-за моей спины.

Однажды, не прошло и недели с начала моего императорства, я застал ее за заказом статуи. Статуи, символизирующей мое воцарение.

– Это не для Рима, а для провинций, – сказала она. – Как тебе? Нравится?

На эскизе я, в военной форме, стоял справа от матери, а она чуть наклонялась, опуская мне на голову лавровый венок. Она – статная и высокая, выше меня, а я какой-то недовольный, с надутыми, как у капризного ребенка, губами.

– Нет, не нравится. А ты не вправе заказывать подобные статуи и тем более решать, где их устанавливать.

– Ладно, я распоряжусь, чтобы художник внес доработки. Что бы ты хотел изменить?

– Я бы хотел, чтобы ты выбросила этот набросок в мусор.

– Согласна, изображение искажает реальность: я не выше тебя. Прослежу, чтобы это исправили.

– Статуи не будет!

– О боги, вот теперь ты в точности такой же недовольный, как на этом эскизе. Возможно, он все же не так далек от реальности. – Мать встала и погладила меня по щеке. – Давай не будем ссориться. Забудь об этой статуе.

* * *

Но, как выяснилось позже, мать не забыла. Она заказала статую и кораблем переправила в Афродизиас[39], где ее установили в храме императорского культа. Хуже того, используя титул Августы, мать распорядилась выпустить золотые и серебряные монеты, которые имели хождение по всей империи. Из этого, по закону о чеканке монет, можно было заключить, что она является полноправной правительницей империи. На аверсе были изображены наши обращенные друг к другу профили одинаковых размеров. По кругу шли титулы, но ее титул был помещен на аверс, а мой отправлен на реверс. Причем ее титулы, в отличие от моих, были перечислены, как подобает правителю, в правильном порядке. Различие на глаз незначительное, но на деле очень важное.

Когда Тигеллин принес мне такую монету, я впал в ярость. Какова наглость! Я сжал монету в кулаке и, чтобы не потерять контроль над собой, сделал несколько медленных вдохов и выдохов.

– Спасибо, ты верный друг, – отдышавшись, сказал я.

– Я лишь делаю то, что должен, – ответил тот, чуть склонив голову.

– Кем она себя мнит?

Я был разгневан, но уже в следующее мгновение понял, насколько глупо прозвучал этот вопрос. Она – моя мать, что может быть очевиднее?

– До сих пор мнит себя императрицей, – подсказал Тигеллин.

– А что думают люди?

Тигеллин смутился. Если бы я не знал, каков этот рослый, мускулистый распутник, я бы поклялся, что у него слегка порозовели от смущения щеки.

– Говорят, что она контролирует тебя посредством вашей кровосмесительной связи.

– Ложь! Они все лгут!

Но насколько далека эта ложь от правды? Что есть реальность? Что происходит на самом деле и что происходит только у нас в голове? Может, и то и другое?

– Я бы посоветовал перестать пользоваться с ней одним паланкином, – сказал Тигеллин.

– О чем ты?

Мы с матерью крайне редко так делали.

– Говорят, когда вы выходите из паланкина, сразу становится понятно, чем вы там занимались, потому что ваши одежды все в пятнах.

– Что за чушь! – взревел я. – У меня в распоряжении весь дворец, у меня – личные покои, зачем мне пользоваться для такого паланкином?

– Слухи не подчиняются логике, цезарь. Конечно, это все чушь. Но признай, весьма колоритная.

И тут Тигеллин позволил себе рассмеяться, а я к нему присоединился.

– Что ж, тогда больше никаких паланкинов. Но уверен, сплетники найдут что придумать. А эта монета! Она лишь на руку тем, кто верит, будто мать мной верховодит!

– Тогда прикажи, чтобы ее перестали чеканить, – сказал Тигеллин.

Да, это решение, что называется, лежало на ладони.

* * *

Я последовал совету Тигеллина, и по моему распоряжению монетный двор стал чеканить новые монеты с нашими профилями, только в этом варианте мы не смотрели друг на друга – профиль матери служил фоном для моего. Если она и заметила, то никогда об этом не упоминала. А она, конечно, заметила.

Ничто не могло остановить мою мать, она была несгибаемой. Настаивала, чтобы собрания сената проходили на Палатине, где она могла подслушивать, скрываясь за тяжелой занавесью, ведь по закону женщины в курию не допускались; во время правления Клавдия мать принимала послов и сидела в кресле рядом с императором. Когда править стал я, во время приема послов из Армении она предприняла подобную попытку. Дело было так: я увидел, как мать уверенно шагает по проходу, явно намереваясь занять кресло рядом с моим.

– О нет! – воскликнул стоявший рядом со мной Сенека. – Останови ее. Спустись и поприветствуй, а потом выпроводи.

Прислушавшись к его совету, я успел спуститься с помоста в парадном зале до того, как она достигла цели. Я подошел к ней и взял за руку:

– Рад тебя видеть.

С этими словами я развернул ее к местам для публики. По тому, как напряглось ее тело, можно было понять, что она разгневалась, но перечить все же не решилась.

А еще мать пыталась заставить мои покои бюстами генералов, церемониальными мечами, военными мемуарами (включая две посвященные Галльской войне копии) и все в таком духе. К тому же говорили, что на той оскорбительной для меня скульптурной композиции, которую установили в храме Афродизиаса, я был в военной форме.

В итоге я приказал заменить все это статуями греческих атлетов. И какова была реакция матери? Она подарила мне на день рождения бюст Германика, торжественно заявив, что это ценнейшая семейная реликвия.

Я избегал военной формы, но вот тогу из-за необходимости присутствовать на множестве публичных мероприятий приходилось носить гораздо чаще, чем прежде. На своей первой официальной встрече с сенатом, где мне предстояло в общих чертах представить свой политический курс, я должен был выглядеть просто безупречно. Оказалось крайне сложно приручить мои непослушные вьющиеся волосы и причесать их в стиле Августа – с прямой челкой. Мой парикмахер старался изо всех сил – смачивал волосы и тщательно их прилизывал, они темнели и выпрямлялись, но, высыхая, снова светлели и шли волной.

Как бы то ни было, с прямыми волосами или с волнистыми, я предстал перед сенаторами впервые после того, как они признали меня императором. Вообще, сенаторов около шести сотен, но обычно на собрания приходило не больше двухсот. Однако любопытство и желание посмотреть на молодого императора было столь велико, что свободными в курии остались только стоячие места.

На меня были устремлены сотни глаз, я физически ощущал, как они меня оценивают.

Начал я с того, что поблагодарил сенаторов за их благосклонность, затем вознес хвалы истории сената и отдал должное их высокому статусу. После чего поведал им о том, что они и без меня знали: в империи царят мир и процветание (то есть управлять ею – одно удовольствие).

– Мне посчастливилось иметь хороших советников. – Тут я кивнул на Сенеку и Бурра и в сторону консилиума, императорского совета, в который лично отобрал два-три десятка сенаторов и других верных мне людей. – И у меня есть пример достойных правителей, которому я, безусловно, буду следовать. Но в чем вам, несомненно, благоволит судьба, так это в том, что я не принес с собой наследственной вражды, междоусобных войн или семейных распрей. Со мной все новое, без дурных примесей былого.

И я действительно хотел начать свое правление с чистого листа. Прошлое, сотканное из вероломства, было грязным, пусть даже в результате всего этого я и стал императором. Однако лица сенаторов предусмотрительно ничего не выражали.

– Я отказываюсь от того, что ранее было под вопросом. Я не буду втайне рассматривать судебные дела. Я не стану закрывать глаза на подкуп и фаворитизм. Я разделю личное и государственное. И что важнее всего, сенат сохранит за собой свое историческое предназначение.

На последней фразе сенаторы с ликующими воплями повскакивали на ноги.

Вернувшись в императорские покои, я снял тогу, бросил ее на спинку кресла, сел и положил ноги на табурет.

– Ну как? Я справился? – спросил я Сенеку, расслабившись.

– Думаю, все прошло очень даже хорошо. Похоже, они тебе поверили.

– Я говорил правду, с чего им мне не верить?

– При всем уважении, они слышали столько обещаний от стольких императоров, что я не стал бы их судить, появись у них желание подождать и посмотреть, насколько правдивы твои обещания.

Я пожал плечами – пусть ждут. Мои обещания – не пустые слова.

* * *

И все, что я сказал об империи, тоже было правдой. Настали мирные времена. После завоеваний Клавдия в Британии наши земли расширились до тысячи двухсот миль в длину – от Британии до Мавритании – и до двух с половиной тысяч в ширину – от Испании до Каппадокии. Тридцать три покорные провинции слали Риму дань: из Александрии шли караваны груженных зерном кораблей; с Кипра поставлялась медь; из Греции – произведения искусства; из Испании – лошади, ну и так далее. Что касается армии, когда сражаться не с кем, остается преобразовывать захваченные территории – строить дороги, мосты, акведуки, форумы и храмы.

– В империи все так хорошо, что даже ты ничего не испортишь, – как-то заметила мать.

Она сказала это небрежно, вроде как пошутила. Но в тот момент, не знаю уж почему, это сильно меня задело.

– Больше никогда не говори со мной в таком тоне. Запомни – ты говоришь с императором.

– А ты не забывай, – мать пристально посмотрела мне в глаза, – кто слепил из тебя императора.

– Сдается мне, пришла пора тебе об этом забыть, – парировал я. – Что сделано, то сделано.

– А ты не забывай, что все можно повернуть вспять.

Она блефовала. А как иначе? Как она могла отменить то, что уже сделала своими же руками?

* * *

Октавия появлялась со мной на публичных мероприятиях, но не пожелала переселиться в освободившиеся для нее императорские покои.

Когда у нас зашел об этом разговор она сказала:

– Мне здесь хорошо, и, знаешь, я так полюбила мои новые мозаики, что жаль с ними расставаться.

Она застенчиво улыбнулась, а я притворился, будто ей поверил – будто не понимал, что она просто не хочет жить рядом со мной. Наш брак был притворством, но мы оставались какими-никакими друзьями. Подобные союзы и сохраняются только благодаря способности маневрировать и уважать друг друга.

XXXIII

Сатурналии и мой день рождения. Я уже упоминал, что мать подарила мне бюст Германика, ну а я решил пригласить на праздничный ужин только тех, кого искренне хотел видеть. Это был мой подарок себе. Разве только во избежание скандала пришлось терпеть присутствие Октавии и Британника, остальные гости были для меня приятной и веселой компанией. Я слишком долго жил в изоляции и теперь наконец мог позволить себе обзавестись друзьями.

Среди приглашенных был человек, которого я хотел узнать получше, – спокойный и мрачноватый Гай Петроний Арбитр; был командир пожарной охраны Анней Серен. Также среди гостей был Клавдий Сенецио, который, по словам Сенеки, «погряз в роскоши и пороках». Одна эта характеристика пробудила мое любопытство, плюс к этому он обладал обезоруживающей улыбкой. Еще один гость – Марк Отон, невысокий мужчина, которого я видел на пире Клавдия; мне еще тогда показалось, что он носит парик. Но в этот вечер сатурналий любой мог нацепить парик или чего похуже. Я, например, оделся колесничим – естественно, из команды зеленых.

Остальных перечислять не стану, может, упомяну о них позже. На улицах разгуливали рабы в одеждах господ, а господа – в одеждах рабов или атлетов, актеров и танцоров. Все условности были отброшены, правила временно не соблюдались, все стали условно равны. Это были мои любимые праздники, и вот впервые я отмечал их в качестве императора и пригласил только тех, кого хотел видеть.

Октавия стояла у стены так, будто надеялась с ней слиться и навсегда исчезнуть. Она была в костюме весталки.

«Подходящий образ», – подумал я, глядя на нее.

Ее сопровождала женщина, которая позировала для осенней мозаики. Я подошел, чтобы их поприветствовать.

– Дорогая, ты прекрасно выглядишь, – обратился я к Октавии. – Только недостаточно греховно, сегодня вечером пристойность неуместна.

Я повернулся к ее спутнице – та была в великолепном греческом платье, ее голову украшал венок из дикого плюща.

– Сапфо, – опередила она мой вопрос. – Сегодня вечером я Сапфо.

– А вот это вполне греховно и точно против правил, – заметил я и процитировал любимые строки из Сапфо: – «Ибо грации предпочитают цветы и отворачиваются от некоронованных». – Тут я прикоснулся к ее венку и добавил: – Следует дождаться этого времени года.

– Будь мне подмогой, – отозвалась она строкой из «Гимна Афродите».

Произнесла она это на идеальном греческом; впрочем, чему тут было удивляться, если она по происхождению была гречанкой? Следует ли ответить? Ведь этой фразе предшествовали следующие строки:

Так приди ж и ныне, из тягот горьких

Вызволи: всему, к чему сердце рвется,

До конца свершиться вели, сама же

Будь мне подмогой[40].

Нет, это слишком вызывающе. Слова тайно обращены ко мне? Ведь она могла догадываться, что я знаком с этой поэмой Сапфо. Октавия внимательно за нами наблюдала, поэтому я просто кивнул в ответ и пошел дальше.

Петроний, развалившись на кушетке, развлекал гостей. Он был в костюме пастуха, с посохом в виде Приапа с его гипертрофированным фаллосом[41].

– Так вот, говорю вам: те, кто прославляет невинность, – лицемеры. О чем вещает иудейский пророк? «Вся праведность наша – как запачканная одежда»[42].

– И с каких же пор ты увлекся писаниями иудейских пророков? – спросил его Отон.

На нем действительно был парик, в этот вечер рыжий.

– Петроний читает все подряд, – заметил Серен и погладил весьма развратно изогнутую рукоять посоха. – Хочет глубже вникнуть в грязь.

– Принимаю твое приветствие.

Петроний поднял кубок и мелкими глотками выпил вино.

Серен осушил свой кубок залпом.

– Манеры, не забывай о манерах, – напомнил Петроний. – Ты в обществе императора, прояви уважение. И даже если ты любитель рабов, никогда не пей залпом, это неприлично.

И он аккуратно промокнул губы салфеткой.

– Сегодня я колесничий, – вступил я в перепалку, – поэтому говорите что вздумается и не обращайте на меня внимания.

– Об этом ты можешь пожалеть, – приподнял тонкую бровь Петроний.

И только тогда я заметил Британника, который, скрестив руки на груди, сидел в углу и смотрел в пол. Он был в простой тунике – никакого тебе костюма или хотя бы украшения из ряда вон. После смерти Клавдия я его практически не видел. Я подошел к нему и жестом приказал слуге поднести кубок с вином.

– Что, отказываешься от вина в такой день? – поинтересовался я. – Правда хочешь перевернуть все с ног на голову?

– Я отказываюсь от любых твоих подношений. – Британник зыркнул на меня как на какого-то разбойника. – Неудивительно, что сегодня ты решил прикинуться колесничим, ведь всегда хотел им быть.

– Мы те, кто мы есть. В любом случае тут полно еды и других напитков.

– Я не голоден, – сказал Британник.

– Что ж, развлекайся.

Я вернулся к Петронию, который тем временем рассуждал об Овидии.

– С днем рождения! – Он томно посмотрел на меня. – Кто-нибудь знает стих, посвященный семнадцатилетнему императору? Нет? А все потому, что таких еще не было! А как насчет семнадцати лет правления?

– Если ты не в курсе, Петроний, то столько тоже еще никто не правил! – сказал, вскинув голову, Отон, и его парик чуть съехал набок.

* * *

После трапезы, уже под утро, мы предавались азартным играм. Игру вели по очереди и пили с каждым проигравшим, так что к тому моменту, когда пришел мой черед, пол у меня под ногами уже слегка покачивался. Надо было выбрать того, кто, скорее всего, не захочет выполнить придуманное для него задание. Британника весь вечер игнорировали, и я решил вызвать его, рассудив, что это поможет ему влиться в нашу компанию – насколько это вообще возможно, ведь он был моложе всех и еще не получил тогу мужественности, хотя этот день был уже не за горами.

– Британник… – я указал на него, – приказываю тебе развлечь нас песней.

Он встал – возможно, единственный трезвый среди нас, – вышел в центр комнаты и запел на удивление громким и сильным, как у опытного певца, голосом. Он обращался к каждому из нас, и я, хоть и был пьян, узнал эту песню. Песня Андромахи, оплакивающей трон, который украли у того, кто имел на него полное право.

Без отца, без дома,

Без наследства,

Все отнято, все украдено,

Все ушло,

Вся надежда улетучилась.

Верните мне все, о боги!

Закончив петь, Британник остановился передо мной и сказал:

– С днем рождения тебя, Луций Домиций Агенобарб.

Он повернулся ко мне спиной и вышел из зала. Повисла гнетущая тишина.

– Говорил же, ты еще пожалеешь, – нарушил молчание Петроний.

* * *

Не я – Британник пожалеет! О да, я ему сочувствовал, но теперь от сочувствия не осталось и следа. Посмел оскорбить меня на глазах у гостей в день моего рождения! Я не стыдился данного при рождении имени, но, обратившись ко мне так, Британник открыто отказался признавать тот факт, что я усыновлен Клавдием; отказался признать меня императором и публично заявил, что считает себя единственным законным наследником Клавдия. Да, празднование было закрытым для посторонних, но в Риме все тайное становится явным, и я не сомневался, что уже на следующее утро все в городе узнают о выступлении Британника.

И мать к полудню, естественно, обо всем узнала. Она буквально ворвалась в мои покои, когда я просматривал донесения из Армении. Лицо ее кривилось в усмешке. Я выжидал, пока мать заговорит, чтобы понять, какой курс она выбрала.

– Представляю, как ты стоял, набычившись, пока он ораторствовал. Ты никогда не умел сразу ответить.

– В данном случае это было бы ниже моего достоинства.

– Какое высокопарное оправдание!

Мать вскинула подбородок и, прищурившись, посмотрела мне в глаза.

– А что? – отозвался я. – Как по мне, лучше смолчать, чем ляпнуть глупость.

– Сдается мне, Британник в чем-то прав. И знаешь, я склонна согласиться с ним и с теми, кто считает, что я совершила ошибку, сделав из тебя императора.

Ее сомнения начали набирать силу уже через месяц после моего воцарения – с того дня, как я ясно дал понять, что она не станет править на равных со мной. Об этом я ей и сказал.

– Полагаю, ты думаешь, что Британником будет гораздо легче управлять, – добавил я. – Но возможно, он тебя очень и очень неприятно удивит.

Я шагнул ближе к матери, вынуждая ее отступить к столу, но она отказывалась сдавать позиции, пока я не подошел вплотную.

– Открою тебе один секрет, – прошипел я ей на ухо. – Никто, даже ребенок, не любит, когда им помыкают или когда его контролируют. Британник доказал, что он совсем не тот послушный ягненок, который так тебе нужен.

И тут мать отступила:

– Он хотя бы знает, что такое верность.

– Верность мертвому отцу? Легко быть верным покойникам, они не такие требовательные. Если же ты хочешь сказать, что я не предан тебе, то это неправда. Быть верным и идти на уступки – совсем не одно и то же. Особенно во вред себе.

– Говоришь так, будто я желаю тебе зла, – сказала мать.

Голос был грустный, но она умела окрасить свою речь в нужные тона. На меня это больше не действовало.

– Только мудрый способен понять, что может принести вред в долгой перспективе, – заметил я.

– И ты обрел эту мудрость? – рассмеялась мать. – Тратя время на уроки поэзии и игры на кифаре?

Мать заметила мой новый инструмент, который только доставили от мастера. Я к этому времени уже вполне освоил лиру, и Терпний готовился на днях дать мне первые уроки игры на кифаре.

– Это разрушает тебя! – воскликнула мать.

Она пнула кифару, и та слетела с подставки – взмыла в воздух и треснула, стукнувшись об пол. Какое кощунство! Я наклонился и поднял разбитый инструмент. Великолепное дерево, тонкая резьба, ручная работа мастера – все уничтожено.

– Ты ничего не понимаешь. – Я выпрямился, обнимая разбитую кифару. – Ты не понимаешь меня.

– Но понять, что совершила ошибку, у меня хватает ума. Не надо было делать тебя императором.

Мать развернулась и вышла из комнаты.

* * *

Признаюсь, пару-тройку дней я ждал, что Британник придет ко мне с извинениями. Как оказалось, напрасно. Скрытые угрозы матери при этом оставались реальностью. Я не забыл ее слова о том, что можно все повернуть вспять. Как она поступит? Придет к нему и заключит союз, чтобы сместить меня? В такое трудно было поверить, ведь я – ее родной сын. С другой стороны, мою мать ничто и никогда не останавливало. Мне показалось, что я смогу смягчить материнский гнев, показав, как она мне дорога. Немного поразмыслив, я пригласил ведающую гардеробом женщину, с тем чтобы та представила мне полную опись императорских одеяний – настоящая сокровищница! Я покопался в ней и остановил свой выбор на вышитом рубинами и жемчугом платье и, сопроводив возвышенными похвалами, отослал его матери.

Я старался гнать от себя мысли о семье и сосредоточиться на государственных делах. Мне предстояли встречи с губернаторами римских провинций – Киликии, Португалии и Сирии. Отношения с Сирией всегда требовали особо деликатного подхода. Плюс ко всему в командовании армией образовались значительные дыры, которые следовало заткнуть, и как можно быстрее. Командующий основным Римским флотом, который базировался у мыса Мизен, неподалеку от Неаполя, ушел в отставку, и надо было срочно найти на замену того, кому я мог бы безоговорочно доверять. А еще я замыслил создать элитный флот – соединение, сравнимое по силе с преторианской гвардией. Новая гавань Клавдия в Остии была отлично устроена и вмещала три сотни кораблей. Но как было бы хорошо, если бы в нее могли заходить суда прямиком из Неаполя, минуя разрушительные штормы в открытом море! Например, через озеро Аверно? Только надо построить канал. Возможно ли построить такой канал? Надо было проконсультироваться с опытными строителями. Канал будет длинным – примерно миль сто двадцать, – но римские дороги, искусственные гавани и акведуки служили хорошим примером того, что римлянам это под силу. А еще, чтобы усовершенствовать для граждан Рима продуктовые рынки, я начертил план нового – Большого мацеллума на Целийском холме. Помимо этого, надо было построить общественные бани поблизости и улучшить место для состязаний на Марсовом поле. В наступающем году я стану консулом и обсужу все эти проекты с сенатом – ну или с консилиумом.

В общем, днем я был занят решением государственных вопросов, а вечера посвящал театру, танцам, сочинению стихов и музыке. Петроний с Отоном закатывали пиры, которые начинались вечером и заканчивались, когда ночная тьма уступала место рассвету.

* * *

После долгих раздумий я наконец решил, кто будет командовать флотом. Он умен, беззаветно мне предан, опытен и предприимчив. И он заслуживает вознаграждения за годы службы и дружеского ко мне отношения. Не успел я за ним послать, как он сам пришел, в очередной раз доказав, что наша дружба – не пустой звук.

У Аникета был постоянный допуск в императорские покои, но он крайне редко им пользовался. После официального признания императором я практически его не видел и очень обрадовался, когда слуга сообщил о его приходе. Аникет вошел в комнату, и, прежде чем успел поклониться, я взял его за руки:

– Мой дорогой друг, у нас, как всегда, совпали мысли. Я вот только сейчас собирался послать за тобой, но ты меня опередил.

– Надеюсь, цезарь, причина вызова не сулит ничего плохого.

– О нет. У меня для тебя есть новое назначение. Точнее сказать – повышение.

– Если в связи с этим назначением нам придется расстаться, я бы не стал называть его повышением, – сказал Аникет.

– Умеешь подольститься, этого у тебя не отнять, – улыбнулся я, дружески похлопав его по плечу. – Но от этого назначения тебе лучше не отказываться. Я хочу, чтобы ты стал командующим флотом в Мизене.

Широкое лицо Аникета дрогнуло. Он, как и все искренне преданные люди, никогда не воображал себя на каком-нибудь высоком посту, и поэтому, я в том не сомневался, его удивление было искренним.

– Я, конечно же, приму твое предложение. Как ты знаешь, в Греции, в моей прошлой жизни, у меня был богатый опыт мореплавания. Другими словами – в море я чувствую себя как дома.

– Не уверен, что ты так уж много времени будешь проводить в море. Это скорее стратегическая позиция.

– Да, но я понимаю море, корабли и моряков.

– Вот и славно – значит, я не ошибся в выборе и ты будешь для них лучшим командующим. – Я крепко взял его за локти. – Что ж, дело сделано, мои поздравления, адмирал! – Я хлопнул в ладоши и приказал слуге принести нам вино и яства, затем жестом пригласил Аникета сесть вместе со мной на диван. – А теперь расскажи, что у тебя нового.

Аникет сделал глубокий вдох, и прежде чем успел что-то сказать, в комнату вошел слуга с нагруженным освежающими напитками и лакомствами подносом. Мы с Аникетом сами его разгрузили, и я отослал слугу, чтобы можно было поговорить наедине.

Как же было хорошо снова увидеть Аникета. Мы, как это часто бывало, говорили обо всем подряд. Я рассказал, как случайно стал свидетелем похоронной процессии Александра Гелиоса и поделился мыслями, которые крутились тогда у меня в голове.

– Знаешь, в тот момент я поклялся, что никогда не забуду его слов о моем будущем.

– Агриппина Августа, – возвестил стоявший у дверей слуга.

Я хотел распорядиться, чтобы ее отослали – я бы принял ее позже, – но она уже возникла на пороге и вошла в нетерпении меня увидеть, вся – словно вихрь и воплощенное высокомерие, наигранно обмахиваясь бесполезным в январе веером. Но, увидев Аникета, сразу скисла.

– О боги, ты все еще с ним общаешься? Это реликт из твоего детства; помнится, в ту пору у тебя еще не было достойного учителя.

Угли в жаровне неподалеку от дивана давали хорошее тепло, но щеки у меня покраснели, и не от их жара.

– Ты говоришь о новом командире флота, – объявил я, вставая. – Аникет Греческий – адмирал и мой друг, которому я целиком и полностью доверяю.

– Сделал адмиралом вольноотпущенника? – презрительно скривилась мать.

– Уверен, он будет отличным адмиралом, – подтвердил я.

– А я уверена, что назначение свидетельствует о том, что ты некомпетентный император. Ты не соответствуешь своему званию!

– Говорят, мудр тот отец, который знает свое дитя. – Я с улыбкой повернулся к Аникету. – И неразумна мать, которая не знает своего.

– Греческий раб забыл свое место! – зашипела мать на Аникета, затем повернулась ко мне. – Ты потеряешь империю!

С этими словами она вышла из комнаты так же стремительно, как вошла. Я пригубил вино, всем своим видом показывая, что явление матери меня никак не расстроило.

– Прости за ее попытку тебя оскорбить.

Очевидно, мой дар в виде вышитого драгоценными камнями платья мать не оценила. А скандалы, которые она закатывала, больше на меня не действовали, разве только утомляли.

– Прошу, притворись, что не заметил, как она сюда заявилась, – попросил я.

Аникет провел рукой по волосам – еще густым, хотя и с проседью.

– Я как раз о ней пришел с тобой поговорить, – вздохнув, признался он. – И не стал бы этого делать, если бы не был уверен в том, что это правда. В общем, ты должен знать: она приходит к Британнику, благоволит ему и всячески внушает, что его обманом лишили императорства и что она может вернуть ему высокое положение. Не знаю уж, какими средствами.

Аникет склонил голову так, будто не сообщал мне о грозящей опасности, а был соучастником заговора против меня.

– У меня есть информаторы, но они не вездесущи. Просто хочу предупредить: будь осторожен за трапезой. Вообще всегда, даже сейчас, будь осторожен. – Он мельком глянул на поднос с вином, яблоками, фигами и орехами. – Жаль, что не успел до ее прихода. Теперь ты можешь подумать, будто я говорю это из мести, но, клянусь, я явился только затем, чтобы рассказать тебе.

– Верю. И готов доверить тебе свою жизнь.

– Похоже, именно это ты сейчас и сделал.

– Благодарю богов за то, что они послали мне тебя.

Я обнял Аникета за плечи и прижал к себе.

– Будь осторожен, мой дорогой друг. Будь очень осторожен.

XXXIV

Я заработался допоздна – предусмотрительно в своих покоях, причем ушел туда достаточно рано. Надо было решить несколько юридических проблем, но оказалось, что это не так-то просто. Например, сложно было озаботиться вопросом, получал ли некий сенатор доход от перевозок зерна на своих судах? Или вот еще: одобрил ли магистрат в Кампании собственное усыновление соседом благородных кровей?

Ночь выдалась холодная, две жаровни были полны раскаленных углей, а холод все равно цеплялся за ступни и полз вверх по ногам. Руки мерзли так, что пальцы еле держали лист бумаги. Я встал и подошел к окну. В свете полной белой луны голые ветви деревьев отбрасывали на землю четкие тени. Далеко внизу наконец притих и заснул Форум. Строгие и высокие колонны храма Кастора символизировали превечный покой.

Да, Рим поистине прекрасен. Каждый раз, когда он расстилался передо мной и я видел его весь, до самых окраин, накатывала гордость, и мне хотелось обнять весь город. Я его служитель, его защитник. Что я могу ему дать? Величие. Но какого рода величие? Мать вручила мне Рим, вот только я постепенно осознал, что сделала она это условно и, более того, временно. Мать в любой момент могла отнять у меня свой дар.

Что делает империю великой? Наши прошлые правители знали ответ, как знали его вавилоняне, ассирийцы и египтяне. Территории. Завоевания. Но этот этап мы прошли, теперь надо было построить нечто новое – то, чего мир до нас не видел.

Но как думать о высоком, когда нужно решить вопрос с магистратом и усыновлением, а пальцы немеют от холода? Надо поскорее со всем этим разобраться и идти спать.

Я придвинул масляную лампу поближе к бумагам и откинулся на спинку стула. Потом медленно, очень медленно ко мне начало подкрадываться ощущение, что в комнате есть кто-то еще. Я напрягся, встал и вытащил кинжал, который теперь постоянно носил при себе.

В комнате было тихо. Я ничего не видел – все углы заполнила непроницаемая темнота. Да, я был под охраной, но стражники стояли в коридоре, достаточно далеко от дверей в мою комнату.

Дверь. Дверь была заперта. Тогда как кто-то мог оказаться в комнате? Балкон? Я медленно повернулся, пытаясь различить в темноте хоть намек на движение, услышать самый слабый, похожий на человеческое дыхание звук. Да, это исходило из дальнего, скрытого за шторами угла. Я взял кинжал на изготовку и подбежал к этому углу комнаты. И тут шторы с шорохом раздвинулись, и из-за них появился кто-то невысокий.

– Прошу, тише! – шепотом попросил женский голос. – Нас не должны услышать!

Женщина вышла на освещенный тусклыми масляными лампами участок комнаты, и я ее узнал.

– Акте? – прошептал я.

– Да, это я.

Она обняла меня и уткнулась лицом мне в грудь – я выронил кинжал.

– Я этого не вынесу. Не вынесу. Я должна тебя предупредить.

– О чем предупредить? – Я мягко высвободился из ее объятий. – И как ты вообще здесь оказалась?

– Я во дворце уже много лет, – сказала она. – А перед тем как переселиться к Октавии, долго жила в императорских покоях Клавдия, так что знаю все тайные проходы во дворце.

Мы переместились из тени ближе к масляным лампам.

– А теперь скажи, о чем ты хочешь меня предупредить? – спросил я.

Акте сделала глубокий вдох. О Зевс, она была так красива в этом мягком свете.

– Скажу и предам своих друзей… Ведь они – мои друзья, а я – не какая-то прислуга, а член этой семьи. Но я слышала слишком много, и мне страшно и мерзко от того, что услышала.

– И что же это?

Ну расскажи же, я готов ко всему.

– Они задумали убить тебя. На следующей неделе, за ужином накануне совершеннолетия Британника.

– О ком ты? Кто «они»? – спросил я, а сам думал: «Только не моя мать, только не моя жена».

– Британник, Октавия, Агриппина. По их плану ты должен умереть в этот вечер. На следующий день Британник станет совершеннолетним, твоя мать отведет его к преторианцам как законного наследника, и они признают его императором.

– А со мной что будет?

Я задал этот вопрос так спокойно, будто он не будил во мне ничего, кроме самого примитивного любопытства.

– Тебя в ту же ночь спешно кремируют. Они… они уже свезли дрова. Сложат их за высоким забором, так что никто раньше времени его не увидит.

Кремируют. Уже возводят погребальный костер!

– Они смеялись, когда говорили… о тебе. Это омерзительно, они все – воплощенное зло. Особенно Британник. Я слышала, как он сказал, что хочет, чтобы тебе отрубили голову и принесли ему.

А что Октавия, моя супруга? Я думал, что нравлюсь ей или что она как минимум испытывает ко мне уважение.

– Октавия поначалу отмалчивалась и вроде как не хотела принимать в этом участия, – сказала Акте, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Но под конец всепроникающая лесть твоей матери и обиды брата – он ведь чувствует себя обманутым – возымели действие.

– Ясно. – Мне стоило немалых усилий произнести это единственное слово.

Октавия уязвима, Агриппина имеет над ней власть. Легко понять – всю жизнь живешь под контролем, а потом вдруг впереди забрезжил свет. Октавия всегда была пешкой в чужой игре.

– Но почему ты решила прийти ко мне? Ведь ты легко могла выждать в стороне и посмотреть, чем все закончится. Твоя судьба связана с ними.

– Я вытянула свой жребий, – сказала Акте. – Теперь моя судьба связана с тобой.

– И почему же?

Она улыбнулась – робко и как-то нервно:

– Потому что я этого хочу. Потому что я тобой восхищаюсь… И потому что я тебя хочу.

Вот так, быстро, без прелюдий, мы превратились в любовников.

– Ты… – Я прижал ее к себе и зашептал: – Я хотел тебя с того самого дня, когда увидел рядом с мозаикой. Но тогда меня пленила твоя красота, а теперь – твоя смелость, а смелость – редкий дар, он ценится гораздо выше красоты.

Мы удалились в смежную с моим кабинетом комнату, где была кровать; ее освещали несколько небольших масляных ламп. Там стояла всего одна жаровня и наверняка было холодно, но я уже этого не замечал. Тепло ее тела, нарастающий внутри нас жар не подпускали к нам холод. Акте была всем, что я хотел заключить в свои объятия. Ее великолепные распущенные волосы струились у меня между пальцами. Я утопал в них, утопал между ее грудей с ароматом кипарисов. Запах был слабый, но я все равно его чувствовал. Со всех сторон нам грозила опасность, которая только разжигала желание овладеть друг другом.

Первое соитие было жарким и неистовым. Потом мы лежали рядом. Она опустила голову мне на плечо и гладила мои плечи нежными пальцами.

– Я узнала тебя сразу, как только в первый раз увидела во дворце, – сказала Акте. – Видела, как ты рос и превращался в мужчину. Я знала тебя, но ты ничего не знал обо мне.

– А ты приходила ко мне в мечтах и во снах. Просто тогда я не мог тебя разглядеть, не видел твоего лица. А теперь вижу и знаю: женщина из моих снов и та, которая рядом со мной, – это ты.

Мы прижались друг к другу. Ни я, ни она не хотели задавать вопросы вроде: «Теперь ты моя?», «Теперь ты мой?» или «Это все на одну ночь? Только из-за того, что нас могут убить?».

После мы занимались любовью без спешки и дарили друг другу удовольствие. Уголь в жаровнях погас, холод щупальцами расползался по комнате, но мы не обращали на него внимания. Эти мгновения, сравнимые с вечностью, были священны. Нам ничто не угрожало.

* * *

Когда Акте разбудила меня, поглаживая по плечу, масло в лампах уже выгорело, а по горизонту на востоке начал растекаться блеклый утренний свет.

– Я ухожу, – сказала она. – Меня не должны здесь увидеть. – Не успел я ничего возразить, как она встала с кровати и, склонившись надо мной, добавила: – И никто не должен узнать.

Мысли путались, я был как в тумане, но все же задал важный для меня вопрос:

– О сегодняшней ночи? Или о той, которая мне предстоит?

– И о той, и о другой.

Акте с нежностью поцеловала меня в щеку и ушла. Растворилась в первых лучах солнца.

XXXV

Акте

Все еще спали, и в свою комнату я вернулась незамеченной. Октавия любила поспать допоздна, и Британник был той же породы. О боги, я это сделала. Я его спасла. Да, именно спасла, потому что не сомневалась: он примет меры, чтобы себя обезопасить. Не знаю, чем это могло закончиться для других, но я за это не отвечала.

Я быстро разделась и легла в постель, в которой для других и провела всю эту ночь. Укрылась простыней, и сразу по телу прокатилась теплая волна, зарделись щеки.

В первый раз он любил меня яростно и даже неистово. Во второй стало понятно, что он, хоть и юн, успел постичь тонкости любовной науки. А в третий… Это было удовлетворение острого и даже в чем-то болезненного вожделения.

Я улыбнулась. Я могла наблюдать, как он растет. Я видела его лишь мельком, но и этого было достаточно, чтобы понять – со временем он превратится в мужчину, с которым будут считаться. В первый раз я увидела Нерона во дворце, когда праздновали бракосочетание его матери с Клавдием. Ему было одиннадцать, а мне семнадцать. Я с ним заговорила, но он вряд ли это запомнил. Думаю, юное лицо, его свежая, словно светящаяся, кожа тогда были самой привлекательной его чертой. Впрочем, он и поныне не утратил этих качеств.

А потом я увидела его, когда Октавия представила меня как модель для ее мозаики. И вот тогда я вдруг почувствовала влечение. Плотское влечение. Это случилось внезапно и не имело оправдания, ведь он был ее мужем, а я никогда не мыслила себя воровкой. В общем, я прогнала все думы о нем, и жизнь потекла дальше. Но после всего, что я услышала вечером в ее покоях, у меня просто не осталось выбора. Я не собиралась забраться к нему в постель, страсть и вожделение не поддаются расчету.

У него были такие чудесные волосы, густые и светлые; в ту ночь они пахли дымом от жаровен. Опьяняющий запах.

Я буду любить Нерона до последнего дня его жизни, буду любить, пока не умру.

XXXVI

Нерон

После ее ухода я так и не смог заснуть; лежал в постели и наблюдал, как темнота в комнате отступает, а над горизонтом поднимается холодное зимнее солнце. Слабый аромат ее тела служил доказательством того, что часы блаженства мне не приснились. Я не выдумывал, когда признался, что грезил о ней, просто до поры не ведал ее имени. Она уже давно поселилась в потаенных уголках моего сознания и невидимо там присутствовала.

Ее запах и мой кинжал на полу… Я хотел ей верить, но столь чудовищные обвинения требуют доказательств. Что она сказала о погребальном костре? Его возвели за некой оградой. Что ж, согласно традиции, его можно устроить только на Марсовом поле. Они ведь не посмеют лишить меня традиционных похорон.

Похороны. Для меня готовили похороны.

Я быстро накинул старую поношенную одежду и нацепил на голову черный парик. Слугам сказал, что отправляюсь инспектировать строительство моих новых бань и не хочу, чтобы рабочие меня опознали. Но слуги могут меня сопровождать, только пусть держатся в отдалении.

* * *

Когда знаешь, что искать, задача значительно упрощается. Если бы не Акте, я бы, ничего особенного не заметив, прошел мимо, как и все остальные на Марсовом поле. Утро только наступило, и высокая ограда из недавно срубленных деревьев была покрыта изморосью. Через щель я увидел мастеровых, которые возводили то, что опознал бы любой взрослый и даже ребенок. Квадратное основание из толстых бревен, и чем ближе к вершине, тем меньше по площади становились уровни, а бревна, соответственно, тоньше. Все сооружение было высоким, почти как окружавшая его ограда. Погребальный костер. На его верхнем уровне установят носилки с телом.

Заходить на территорию строительства я даже не думал, никто не должен был узнать, что я его видел и вообще – что о нем узнал. Не каждый имеет возможность узреть собственный погребальный костер, особенно если молод и прекрасно себя чувствует.

Как они планируют это сделать? Подошлют убийцу с кинжалом, как Мессалина подослала ко мне, еще совсем маленькому, своих наемников? Или окружат и сообща забьют, как поступили с Калигулой? Но сначала им придется подкупить преторианцев, а я пока не замечал, чтобы они выказывали хоть малейшее недовольство моим правлением.

Несчастный случай? Падение с крыши или с балкона? Лошадь понесла? Но у них в распоряжении всего несколько дней, а сейчас не сезон для верховой езды или обследования дворцовых крыш.

Оставался один верный способ.

Я знал, что это излюбленный метод матери, поэтому не удивился, застав возле покоев Британника Локусту. На самом деле я ее там поджидал, устроившись на скрытой за мраморной вазой скамье.

XXXVII

Локуста

– Мы снова встретились, – сказал из ниоткуда мужской голос, и передо мной возник Нерон.

– Да, снова встретились, – эхом отозвалась я, не в силах найти других слов.

Сердце учащенно забилось, все шло хуже некуда.

– А я думал, ты в тюрьме.

Его лицо ничего не выражало, и взгляд был какой-то пустой.

– Меня выпустили, – сказала я, – по милости твоей матери.

Теперь он рассмеялся, но смех был горьким.

– Остерегайся милости моей матери. За тобой послали, это понятно. У матери для тебя есть задание, а когда ты его выполнишь, она, как и в прошлый раз, отправит тебя обратно в тюрьму.

Я молчала: любое мое слово грозило превратиться в смертельную ловушку.

– Моя мать умеет убеждать, и она, понятное дело, твой давний заказчик. Но… Помнится, ты как-то сравнила себя с торговцем или ремесленником, а торговец всегда ищет новых клиентов. Так вот, я готов перебить ее цену.

– И каковы твои условия?

Он говорил открыто, так что и я могла позволить себе такую роскошь. К тому же я была готова – нет, хотела – перейти на другую сторону, потому как одна мысль о том, чтобы причинить ему вред, давила на меня, словно каменная плита. С нашей первой встречи, когда он был совсем еще мальчишкой, между нами установилась странная и очень сильная связь.

– Направь свое оружие на заказчика, и я… Я вознагражу тебя так, как тебе и в самых радужных снах не снилось. – Он немного помолчал. – Больше никакой тюрьмы. Золото в украшениях и в слитках. И я устрою так, что у тебя будет собственная академия и, соответственно, ученики. В конце концов, ты мастер и должна передавать свои знания. Уверен, спрос на подобные умения будет всегда.

Моя академия! Возможность открыто обучать своему ремеслу и практиковать его без страха угодить в сети убийц? Никаких тюремных стен и возможность спасти жизнь этого особенного юноши.

– Договорились, – сказала я.

– На это я и рассчитывал, – отозвался он без улыбки; лицо его по-прежнему ничего не выражало. – А теперь идем поговорим с глазу на глаз.

* * *

Он хотел знать детали, но я сказала, что это тайна мастера, которую следует уважать. Тогда он поинтересовался, как я обойду дегустаторов, но я, сославшись на ту же причину, снова ушла от ответа. Нерон был настороже, и я не сомневалась, что он и крошки в ближайшее время не съест. Да, у него не было причин мне доверять, я же не предпринимала попыток развеять его подозрения. В конце концов, слишком многих людей губит излишняя доверчивость и гораздо меньше – излишняя осторожность.

О дегустаторах он мог не волноваться. Дегустаторы будут, но они преграда для любителей, а я – мастер. У меня созрел надежный план из двух ходов. И вот он: отравлена будет вода для охлаждения вина; вино попробуют дегустаторы, но его заранее подогреют, а Британник терпеть не может теплое вино.

Британник был мерзким мальчишкой, и закончи он свой жизненный путь на уготованном для другого погребальном костре, я бы ничуть не расстроилась. Справедливость в этой жизни редко торжествует, и я была только рада стать ее орудием.

XXXVIII

Нерон

В тот день солнце клонилось к закату, оставляя в небе похожий на красную воспаленную рану след. Я тогда еще подумал, что, возможно, кто-то задним числом сочтет это предзнаменованием. Предзнаменованием смерти, но, слава богам, не моей.

Да, по их плану это был мой последний день, вернее, вечер на земле. Погребальный костер наверняка уже возвели, и он ждал носилки с предназначенным для него телом. Меня передернуло, и я, чтобы не видеть это кровавое небо, приказал рабу задернуть шторы.

Принесли поднос с ужином, и я попросил оставить меня одного. На блюдах лежали холодное мясо, вяленые финики и хлеб. Я ни к чему не прикоснулся. Можно было выбросить все это с балкона. Что я и сделал, но оставил на тарелках крошки как свидетельство моего хорошего аппетита. Все должно было выглядеть естественно.

Было еще не так поздно; я удалился в свои внутренние покои и попытался немного почитать, но слова разбегались перед глазами и теряли свое значение. Даже поэзия, которая всегда так легко находила путь к моему сердцу, ускользала и не давалась в руки. Я отложил сборник лирических стихов Катулла и уставился в пустоту невидящими глазами. В голове шумело, как во время наката штормовых волн, одна мысль наплывала на другую и не давала ни на чем сосредоточиться. Перед глазами возникали и тут же исчезали смутные картины. Странно, но их героями были те, кого я не мог повстречать в реальной жизни: Юлий Цезарь, Ганнибал, Птолемей и моя бабка Антония. Возможно, когда мы близки к смерти, нас посещают давно почившие и словно бы приглашают в свой мир. Последним мне явился Август, и, в отличие от других, я видел его ясно и четко, а лицо его было на расстоянии вытянутой руки от моего.

«Нет в многоцезарстве блага…» – прошептал он мне в ухо, кивнул и растворился в воздухе.

Август это знал, теперь же, как ни печально, узнал и я.

Итак, я шел по его стопам. Шел след в след за теми, кто на собственном опыте убедился, что разумно и крайне важно подреза́ть ветки на своем родословном древе. Не таким я хотел стать, но получалось, что в итоге стал.

Я добрел до своей кровати. Только сон мог разогнать все эти мысли и образы в голове. Только бы уснуть… только бы пришел сон…

Выпить я не рискнул, опасаясь, что действие продолжится и на следующий день, притупит реакцию и не даст в полной мере контролировать свои эмоции.

Я лежал в ожидании сна, и на меня волнами накатывало чувство вины, но мне все же удалось его унять. Я задал себе пару вопросов. Ты кем хочешь стать: страдающим от чувства вины выжившим или невинным мертвым?

Ответ был очевиден.

* * *

Пир устроили в специально отведенном для подобных торжеств зале. Установили несколько комплектов кушеток на девять человек, а в центре – большой стол, за которым расположились императорские дети и аристократы. Предполагалось, что это будет последний пир Британника за детским столом. Собственно, это и праздновали, ведь на следующий день ему исполнялось четырнадцать. На деле же это был последний пир в его жизни, а за каким столом, было уже не важно. Но знали об этом только мы с Локустой.

Список высокопоставленных гостей впечатлил бы любого: императорская семья (это естественно), сенаторы, судьи, ну и друзья, в их числе: Бурр, Сенека и его протеже Серен; Вителлий – кряжистый старикан, сохранившийся еще со времен правления Тиберия. Британник пригласил своих приятелей: племянника Сенеки Лукана, сына генерала Веспасиана и его соученика Тита и еще горстку почитателей.

Ко мне бесшумно подошла мать в том самом вышитом жемчугом и рубинами платье. Держалась она на удивление естественно, как будто и не знала, что на следующий день уже не увидит своего сына живым. Да уж, мы с ней семейка настоящих артистов. Стоит ли удивляться, что спустя годы я пересек черту и вышел на настоящую сцену?

– Решила надеть мой подарок, – заметил я.

– Подарок? – Мать небрежно повела плечом. – Весь императорский гардероб в моем распоряжении. Ты просто-напросто преподнес мне в дар то, что и без того мне принадлежит.

Какой смысл с ней спорить? Вся власть в моих руках, и ни к чему тратить энергию, чтобы в чем-то ее убедить.

– Жаль, что ты так на это смотришь, – просто сказал я.

Музыкантов усадили на почтительном (и заодно безопасном) расстоянии от гостей. В воздухе растекалась негромкая мелодия, сплетенная из звуков лиры, флейты и арфы. Рабы опрыскали зал благовонными эфирными маслами розы и лилий. Великолепное, девятилетней выдержки, вино подавали в серебряных кубках на высоких ножках. Вдоль стены выстроились амфоры с клеймами Альбано, и, глядя на них, гости могли не сомневаться, что вина на пиру будет более чем достаточно.

Британник ораторствовал в кругу своих друзей, которые только и делали, что ему льстили. Глядя на Тита, этого коренастого крепкого парня с бычьей шеей, легко было понять, что он – сын генерала. Лукан был более утонченным пареньком с живой мимикой, да и румянец у него на щеках появлялся слишком уж часто.

Пришло время всем занять свои места, и я должен был сказать несколько слов. Мать и отец Британника были мертвы, так что говорить от его имени мог только я. Я поприветствовал гостей и поздравил Британника, затем Лукан спросил, можно ли ему прочитать поэму, которую он сочинил ко дню рождения Британника. Позволение он, естественно, получил, и поэма оказалась на удивление хороша. А потом, сам не знаю, что на меня нашло, я вдруг сказал, что рад поздравить брата с совершеннолетием и что полагаюсь на его помощь в управлении империей. С моей стороны это было чем-то сродни извращению, но так уж вышло, эту речь я не готовил. Я понимал, что люди на следующий день припомнят мои слова, а сам притворялся, будто не знаю, какая участь ожидает Британника. После этой короткой речи я, испытывая неподдельное удовлетворение, занял место на императорской кушетке рядом с матерью, Октавией, Сенекой, Бурром и еще четырьмя сенаторами.

Я оглядел зал. Дегустаторы стояли за кушетками, подцепляли еду с каждой тарелки и отпивали вино из каждого кувшина. Передо мной поставили огромное блюдо с грибами. Дегустатор взял один с краю, прожевал с серьезным лицом, немного подождал и кивнул. Я переложил несколько грибов на свою тарелку, но есть, конечно, не стал. Британник то и дело на меня поглядывал. Да и мать тоже порой чуть наклонялась, чтобы посмотреть на мою тарелку.

Я все еще не знал, выполнит ли Локуста свою часть сделки. Дегустаторы в ту ночь были начеку. Что же отравлено? Подушки на кушетках? Или салфетки? Отрава не обязательно в еде. Яд могли добавить в эфирные масла, которые мы вдыхали. Он мог подниматься вместе с дымом от жаровен. Но отравленный воздух не выбирает жертву, он действует на всех. От этих мыслей мне даже стало трудно дышать.

Тут Британник встал и высоко поднял свой кубок.

– Хочу произнести несколько слов. Мои дорогие друзья, окружающие меня своей любовью, и моя дражайшая сестра Октавия, этот вечер не только мой, но и ваш. Будьте со мной на моем пути!

Он осушил кубок и опустился на кушетку. Вслед за ним выпили и все остальные. А спустя несколько мгновений по телу Британника пробежали судороги, и он скатился с кушетки на пол. Голова его запрокинулась, конечности дергались, но недолго, потом глаза закрылись и тело обмякло. Падая, он смахнул со стола тарелки и теперь лежал среди рассыпавшейся по полу еды.

Все словно окаменели. Потом двое-трое гостей сползли с кушеток и на нетвердых ногах побежали к выходу из зала. Тит, возлежавший за столом рядом с Британником, схватился за горло. Октавия на нашей кушетке открыла в немом крике рот и вытаращила глаза.

Взять ситуацию в свои руки должен был я. А кто еще?

– Не стоит так пугаться, – сказал я, откидываясь назад. – С ним, как с любым эпилептиком, такое часто случается. Он с детства страдает падучей, скоро придет в себя, а сейчас его унесут; в покоях о нем позаботятся знающие врачи.

Я махнул рукой оцепеневшему от страха рабу и приказал послать за носилками. Вскоре появились два раба с носилками, погрузили на них бесчувственное тело Британника и вынесли его из зала. И сразу, словно заклятие сняли, все вернулись к изысканным блюдам. Только мать посмотрела на меня, и по ее глазам я понял, что она в ужасе. Что может быть страшнее, чем осознавать, что враг тебя переиграл и теперь ты полностью зависишь от его милости?

– Жаль, что пир в честь дня рождения Британника вот так для него закончился, – заметил я. – Но он все же успел послушать поэму в свою честь.

И, словно пытаясь приободрить мать, я легонько похлопал ее по плечу.

* * *

В ту же ночь, но гораздо позже, врач сообщил мне о кончине Британника.

– Сердце остановилось еще до того, как он упал на пол. Никаких шансов, никакой надежды привести в чувство.

– Да, жизнь может оборваться в самом начале, – заметил я. – Это настоящая трагедия.

Я распорядился, чтобы его кремировали в ту же ночь.

– Такова традиция. Как ни печально, преждевременная смерть не сопровождается ни почестями, ни процессиями, ни хвалебными речами, – сказал я, а потом, как будто что-то припомнив, добавил: – Можете использовать для кремации погребальный костер, тот, что построили на Марсовом поле недалеко от реки. Заметил его недавно, когда там прогуливался. Уверен, тот, кто его возвел, не станет жалеть о своих затратах, понимая масштаб трагедии императорской семьи.

Так все и закончилось. Я одержал верх, но стал одним из них, одним из убийц, череда которых, если оглянуться, тянулась на многие годы у меня за спиной. Я снял и отбросил тогу, в которой был на пиру, подумал, что надо приказать от нее избавиться; потом стянул с руки браслет с кусочком змеиной кожи – он выполнил свое предназначение… И возможно, мать уже сожалела о своем подарке.

О, как же я устал. Не просто устал – я чувствовал себя раздавленным. Рухнул на диван и уставился в потолок. Я не спал, а словно блуждал по населенным призраками пространствам. Не знаю, сколько времени я так пролежал, возможно не один час. А потом рядом возникла Акте и с нежностью прикоснулась к моему плечу.

Я тут же вернулся в реальный мир. Сердце бешено колотилось в груди. Акте, не произнеся ни слова, заключила меня в свои объятия. Я обнял ее. Так мы и пролежали остаток ночи до самого утра; никто не сказал ни слова.

XXXIX

Утром солнце взошло над миром, в котором уже не было Британника. И все в Риме об этом знали. Я должен был появиться на публике и сделать заявление. Глядя вниз с балкона, я видел на Форуме толпы обеспокоенных людей. Марсово поле с этого угла было не видно, но дым от погребального костра уже точно рассеялся в воздухе.

Днем я созвал сенат и явился в курию. Это надо было сделать – иначе никак. Лица сенаторов были сумрачными, как то зимнее утро. Я вышел в центр курии и сообщил им печальную новость: молодой принц Британник покинул нас навсегда. Его забрал недуг, преследовавший многих великих людей и правителей. Теперь мне предстоит взять на себя ношу, которую я планировал с ним разделить. Отныне все мои надежды связаны только с Римом, а сенат и люди Рима должны постараться возместить мою потерю, ибо теперь я – единственный в моем роду – обязан исполнять высокое предназначение.

Этими словами я рисковал навлечь на себя гнев богов, но особого выбора не было – уж лучше принять смерть от разгневанных богов, чем от разгневанных смертных. Речь встретили овациями. Сенаторы заверили меня, что всецело меня поддерживают и не поскупятся ради процветания Рима.

В день, когда прах Британника переносили в мавзолей Августа, разразилась страшная зимняя гроза. Похоронная процессия, которую хлещет дождь со снегом, – унылое зрелище. Я на ней не присутствовал. Об всем позаботился сенат.

С погребением было покончено, но это была лишь публичная часть свершившегося, после которой мне предстояло тщательнейшим образом изучить свой ближний круг и понять, на кого я могу положиться и кто оправдает меня, если останусь у власти. Крайне необходимо было убедить в своей невиновности Сенеку и Бурра, и я чуть не до смерти боялся, что у меня не получится.

На следующий день после выступления перед сенатом я призвал их обоих в самую приватную комнату, какую только мог отыскать во дворце. (Хотя на самом деле там таких и не было.) После взаимных приветствий и освежающих напитков, от которых все отказались, мы остались лицом к лицу, что называется, «с открытыми забралами». И я взял слово. Отрицать вину – законное право. Они мрачно смотрели на меня, скрестив руки на груди.

– Такой поворот событий – настоящая трагедия. Особенно для моей супруги, которая теперь потеряла всех членов своей семьи, – увещевал я, а Бурр с Сенекой глядели на меня и молчали. – Но это не должно стать для нас преградой. Император не может отпустить бразды правления, ведь так груз потери лишь удвоится.

– И тебе будет тяжко править под грузом такой потери, – подсказал Бурр.

Он, как истинный солдат, всегда говорил прямо, без намека на иронию, и теперь сарказм в его голосе ужалил меня еще сильнее.

– Мы должны через это пройти, – сказал я.

– А как иначе, – заметил Сенека. – Так уж устроен мир.

Нет, это слишком уж хорошо. Оба – мои наставники, обучавшие меня морали, – готовы закрыть глаза на случившееся?

– Согласно обычаю, принято раздавать дары от умершего, – сказал я. – У Британника нет наследников, его имущество перешло ко мне, посему от его имени я дарую вам ценную римскую недвижимость.

Бурр кивнул, а Сенека, философ-моралист, сказал:

– Спасибо.

Так они согласились стать бенефициарами и соучастниками преступления. Я их не убеждал – я их купил.

* * *

В тот же год, но гораздо позже нашего разговора, Сенека облегчил душу, написав довольно пространный трактат «О милосердии». В нем он превозносил мой природный дар милосердия и ставил меня всем в пример. Как по мне, на самом деле он писал вот что: «Однажды ты избежал наказания за содеянное, но не повторяй попытку».

Я искренне пытался сосредоточиться на решении политических задач и надеялся, что, погрузившись в них, смогу преодолеть это бушующее море и доберусь до безопасной гавани. Более того, я принял сторону Августа и даже возносил мольбы перед его храмом. Теперь я сознавал, что он понимает меня, ведь и он принимал мучительные решения и убил множество людей, прежде чем стал миротворцем. «Нет в многоцезарстве блага…»

Наступила весна. После сумрачных зимних недель пришло время, когда я должен был принять участие в императорском ритуале дома Августа. Согласно легенде, в начале его правления орел, пролетая в небе, выронил из лап цыпленка, который держал в клюве лавровую ветвь, и этот цыпленок упал прямо на колени Ливии. Курицу не убили, а вырастили, и она принесла многочисленное потомство, а посаженная Ливией лавровая ветвь разрослась в большое дерево, дававшее впоследствии свои ветви для коронации триумфаторов. С тех пор каждый новый император брал от него отросток и сажал его, чтобы вырастить свое собственное дерево. Пока посадивший дерево император правил, лавровые венки из его ветвей использовались на торжественных церемониях. Когда же император умирал, его лавровое дерево погибало вместе с ним.

Наконец подул теплый ветер – истинная примета весны. Трава на Палатине стала густой и зеленой, ветки весенних деревьев раскачивались, словно гибкие юные девы. Ритуал был священным, и меня ожидала группа магистратов, в числе которых было несколько жрецов-августалов. Здесь я мог полюбоваться останками императорских деревьев. Дерево Августа превратилось в короткий почерневший пень, да и дерево Тиберия было не лучше. Останки лавра Калигулы тянулись выше и не так сильно сгнили, а у дерева Клавдия еще сохранились ветки, только листьев на них не было, и почки уже точно больше не появятся. За этими пнями рос пышный цветущий первый лавр. Жрец с торжественным лицом срезал серебряным ножом ветвь и замер в ожидании.

Мать – она была единственной прямой наследницей Августа и единственной, помимо меня, живущей в Риме – должна была передать эту ветвь мне и произнести соответствующие ритуалу слова. Мы с ней ни разу не виделись после того пира, но по ее глазам я видел, что она все еще в ужасе от того, что я смог сделать. В белых одеждах, с жемчужными нитями в волосах, мать шагнула вперед и протянула мне пышную лавровую ветвь.

– От имени божественного Августа вручаю тебе эту ветвь дома нашего рода, – сказала она. – Возьми ее, посади и вырасти как истинный император.

Я взял лавровую ветку и смотрел в глаза матери чуть дольше необходимого. Ни она, ни я не отвели взгляд. Затем я повернулся к жрецу, который держал в руках освященный сосуд с водой для посадки нового дерева. Серебряным заступом я принялся копать неглубокую яму и, как было заведено, в процессе напрямую обращался к Августу:

– Великий из богов и отец Август, воззри на этот росток и прояви к нему свою благосклонность. Пусть он вырастет и станет высоким деревом с широкой кроной, и позволь мне носить венок из его ветвей во славу империи.

Веточка лавра была такой тонкой и уязвимой, – казалось, она едва держится за жизнь. Боги должны ее защитить. До этого дня они всегда были на моей стороне.

* * *

Следующим обязательным шагом после ритуала посадки лаврового дерева должно было стать посещение лагеря преторианцев на северо-восточной окраине Рима. Бурр, командир преторианцев, настоятельно мне это советовал.

– Они должны снова тебя увидеть. Ты не бывал у них с того дня, как в октябре они признали тебя своим императором. – Бурр поднял раскрытые ладони. – Знаю, твои субсидии более чем щедрые, но это не альтернатива личному визиту.

Если он думал, что я стану спорить, его ждало разочарование. Я прекрасно понимал, что моя личная безопасность и длительность моего правления целиком зависят от верности преторианцев. Они – гарантия моей безопасности. Но если выступят против меня – это будет самая большая угроза моей жизни.

Стоял чудесный весенний день. Я и суровый командир преторианцев выехали из дворца, объехали по периметру Большой цирк с толпами народа, затем Целийский холм, где к этому времени уже начали возводить задуманный мной продуктовый рынок; потом проследовали по землям в основании Оппийского холма – чудесным зеленым местам; я тогда еще подумал, как хорошо было бы построить там виллу. Затем миновали границы садов Мецената – великолепные земли и собственность империи.

К этому времени слух о том, что я покинул дворец и выехал в Рим, распространился по всему городу. Толпы людей выходили на улицы и приветствовали своего императора. Передо мной простиралось море людей самых разных национальностей – Рим всегда был центром притяжения. Горожане тянулись ко мне, улыбались, их тепло было не сравнить даже с лучами весеннего солнца.

– Нерон! Нерон! – кричали они.

– Мой народ! Я люблю тебя! – кричал я в ответ.

И это было правдой. Я любил их потому, что они любили меня, и любили безоговорочно. Такого в моей жизни еще не было. О, любовь толпы – она опьяняет, я упивался ею, купался в ней, наслаждался.

Выехав за границы города, мы приблизились к высоким крепостным стенам. Ворота открылись, фанфары возвестили о прибытии императора и префекта. Мы проехали в широкий проход за стенами крепости, где нас встречал заместитель командира преторианцев; далее меня сопроводили вдоль казарм до трибунала[43] со святилищем, где хранились знамена империи и неподалеку от которого возвышался храм Марса.

Преторианцы – тысячи воинов в сверкающих доспехах из кожи и меди – собрались у подножия трибунала, чтобы выслушать мою речь. Я не сказал ничего радикального, только очевидное и ожидаемое: что горд быть их верховным главнокомандующим, благодарен за их верность, поддержку и готовность служить империи. Я клянусь, что никогда не подвергну империю опасности и пожертвую всем ради ее сохранения. И они будут гарантами того, что я сдержу данную клятву. Я ими восхищаюсь и всецело им верю.

И снова – море лиц. Но эти существенно отличались от тех, которые я видел на пути из дворца. На меня смотрели мужчины в расцвете лет, и слабых среди них не было. Большинство рекрутировали не из провинций, а с родных земель, так что они были в полном смысле слова истинными римлянами.

Мои предки вели таких солдат в бой на полях великих сражений, но я был рад, что на том этапе долг не призывал меня к подобным деяниям. Да, империя держится на их плечах и рухнет без них, но я не хотел для себя такой жизни и верил, что существует способ стать великим правителем, не становясь при этом легендарным военачальником. В конце концов, мой предок Эней не погиб в битве за Трою, а сбежал и основал новый город, который впоследствии стал Римом. У моей империи было сто миллионов подданных, и я хотел совершать ради них великие деяния, но только не на поле боя.

В империи и провинциях царили мир и покой. За исключением двенадцати когорт в лагере преторианцев, бо́льшая часть двадцати пяти легионов и триста тысяч солдат базировались вдоль границ: их задачей была защита империи от нападений внешних врагов, но никак не внутренних. Провинции поставляли множество товаров, и самым важным из них было зерно из Северной Африки, главным образом из Египта. После падения Египта восемьдесят лет назад у нас всегда были гарантированные запасы зерна. Нам требовалось семь миллионов бушелей в год, и Египет мог поставить четверть от всего количества. Численность городского населения выросла, и наши крестьяне уже давно не могли прокормить его собственной продукцией. Сейчас бедняки, а их число составляло пятую часть городского населения, получали зерно бесплатно или со значительными льготами. Пшеницу раздавали неподалеку от Большого цирка. Постоянное пополнение запасов зерна жизненно важно для императора, отсутствие такой возможности – настоящее бедствие. Когда зерна не хватает на всех, начинаются бунты и грабежи, и кто знает, к чему это приведет? Я должен был позаботиться о том, чтобы в мое правление ничего подобного не случилось.

Сознавая необходимость выполнять свои административные обязанности, я регулярно встречался с моими главными советниками. Ими, естественно, были Бурр и Сенека, но они не всеведущи, и я не мог взвалить на них ответственность за принятие решений по всем вопросам управления империей. У меня был консилиум из специально отобранных сенаторов и наделенных моим доверием советников, с которыми я консультировался по юридическим и судебным вопросам. А судить мне приходилось многих. Во времена правления Клавдия все вопросы обсуждали публично, я же предпочел, чтобы предложения присылали мне лично в письменном виде. Я их внимательно изучал и так же в письменном виде выносил свое решение. Такая система исключала воздействие ораторского искусства, которое, пусть и в малой степени, могло на меня повлиять.

Консилиум также занимался общими вопросами, такими как общественный порядок, борьба с чеканкой фальшивых денег и спонсорство на гладиаторских играх в провинциях.

Чтобы было проще справляться с этим управленческим валом, я решил сделать несколько назначений. Аристократы не соизволили занять эти, по их мнению, подчиненные позиции, так что я остановил свой выбор на одаренных и дельных вольноотпущенниках, преимущественно греках. Секретарем по переписке с греками стал мой бывший учитель Берилл, другой вольноотпущенник отвечал за переписку на латыни. Писать мне напрямую имели право только губернаторы провинций, и мои секретари разбирались с их письмами, что, безусловно, было крайне ответственной работой. Дальше шли секретари, отвечающие за записки. Записки не так важны, как письма, и подавали их обычно представители греческих общин. Разбираться с ними я назначил Дорифора, красивого и располагающего к себе молодого мужчину с острова Кос. Секретарем, отвечающим за управление счетами и распределением доходов, назначил Фаона, еще одного очень способного и весьма находчивого вольноотпущенника. На такой пост лучшей кандидатуры было не найти. Эпафродит, тоже вольноотпущенник, стал секретарем, отвечающим за петиции. Легко догадаться, что петиций на мое имя приходило великое множество.

Встречи с секретарями неизменно проходили в расслабленной, дружественной обстановке. Атмосферу на заседаниях консилиума я бы такой не назвал. Все эти встречи и консультации отнимали массу времени, но я не считал возможным ими пренебрегать. Как бы то ни было, я знал, как вознаградить себя, – после всех дел, касающихся управления империей, возвращался к урокам игры на кифаре, изучению поэзии, да и сам занимался сочинительством стихов.

Со временем я собрал вокруг себя группу из молодых многообещающих поэтов и писателей. Я приглашал их во дворец, и мы на своих собраниях читали стихи и пили прекрасное вино.

С Октавией я виделся крайне редко, и только на официальных мероприятиях. Она изо всех сил старалась не смотреть на меня, потому что, когда это все же случалось, ее глаза были полны ненависти. Она не боялась, что я это замечу, нет; она не хотела, чтобы это заметили другие. Акте оставила свои покои, и я больше не мог проникнуть в замыслы матери, однако до меня доходили слухи, что мать все еще пытается подольститься к Октавии.

Акте, будучи вольна жить где пожелает, поселилась в другом крыле дворца и так вышла из-под влияния Октавии. Она сделала это постепенно, и потому ее переселение осталось для всех незамеченным. О нашей связи никто не знал, но она не могла оставаться тайной до бесконечности.

Какая разница, если даже узнают? Что в этом нового? У императоров во все времена были любовницы и любовники. Но дело было в нас, а не в обычаях. Я дорожил Акте и не хотел, чтобы она стала жертвой слухов или грязных сплетен. Признаюсь, я всегда был склонен к уединению, не очень-то любил впускать людей в свой мир и верил, что это поможет защитить все то, что я ценю и люблю. А я любил и ценил Акте больше всех, кого встречал на своем жизненном пути. Она дарила мне радость, сравнимую с той, которую дарит искусство. Рядом с ней я чувствовал себя на воле, мне открывались горизонты, и только собственные комплексы могли стать границами моей свободы. Рядом с Акте я был больше чем самим собой.

XL

На Марсовом поле возводили мои термы, а рядом с термами – гимнасий. Они соседствовали с термами Агриппы, но задумывались как более современные. Я нанял строителей и архитекторов, которые должны были воплотить в жизнь мою мечту о термах, сравнимых по масштабу с настоящим дворцом.

– Почему нет? – спросил я. – Высокие сводчатые потолки, прекрасная мозаика, симметрично расположенные залы. И хвала Зевсу, по-настоящему горячая вода!

Искусственно подогреваемая вода всегда лучше воды из естественных источников. Архитекторы и строители исполнили пожелание, и мои термы прославились горячей водой!

Рядом с термами возводили крытый гимнасий, при нем была длинная прямоугольная площадка для тренировок, которую окружали колоннады и скамьи для публики. Более того, я запланировал построить рядом библиотеку с нишами, в которых выставлялись бы настоящие произведения искусства. Гармония тела и разума – гимнасий должен был воплотить эту мою идею. Я надеялся привить римлянам вкус к греческому искусству и рассчитывал, что термы мне в этом помогут.

По другую сторону от терм вырастал амфитеатр. Он должен был превзойти размерами тот, что возвел из камня Статилий Тавр. Мой амфитеатр строили из дерева, а значит – быстро, и использовали лиственницу, поэтому для привлечения внимания в городе на всеобщее обозрение выставили гигантское дерево этой породы. Мне претила жестокость гладиаторских боев, и я приказал исключить убийства во время их проведения. (Правда, здорово своей властью запрещать то, что тебе не по нраву?) Вместо кровавого сражения я предлагал потягаться друг с другом блестящими качествами. Оставалось лишь надеяться, что публика не найдет скучными зрелища, лишенные кровопролития. Как бы то ни было, я решительно настроился привить своему народу вкус к чему-то новому.

Приближалась первая годовщина моего императорства, и ее, естественно, должны были сопровождать процессии и фестивали. Я надеялся, что амфитеатр к этому времени будет готов и народу явится великолепное действо, но до той поры мы были вынуждены довольствоваться чем-то поскромнее.

– То, что было хорошо для Августа, хорошо и для Нерона, – явно поддразнивая меня, сказала Акте, обмахиваясь купленным на улицах Рима веером.

По одной его стороне шла надпись «Нерон Великий»; на другой я правил колесницей.

– К чему излишества? – все так же игриво спросила Акте.

Я отобрал у нее веер и оглядел его с двух сторон.

– Искренняя дань уважения, и, клянусь, я за это не платил.

– Да уж, такое за деньги не купишь, – согласилась Акте. – Но если говорить об излишествах…

– Излишества – способ заявить о себе, сказать свое слово.

– Да, очень громко сказать очень вульгарное слово.

– Все зависит от того, что считать излишеством. – Я притянул Акте к себе и поцеловал в губы. – Не припоминаю, чтобы ты жаловалась на излишества.

Я взял ее за руку и увлек за собой в спальню. Был полдень, но время не имело значения. (Одна из привилегий императора – подчинять часы своим желаниям.) У занятий любовью днем есть свои прелести. Могу их перечислить: я видел ее, заглядывал в ее глаза и тонул в их бездонной глубине. Видел, как блестит от масел ее кожа, разглядывал крохотный шрам у нее на щеке, который остался от случайного падения в детстве, – изъян, который только подчеркивал ее совершенство. Когда занимаешься любовью днем, доминирует зрение, а ночью, в темноте, – осязание и вкус. Днем или ночью, Акте всегда дарила мне широкую палитру удовольствий.

В октябре дни прохладные, но мы лежали на скомканных простынях, все в сладком, словно дарованном богами, поту. Акте придвинулась ближе, положила голову мне на грудь – ей всегда нравилось так лежать – и тяжело вздохнула.

– Что? – спросил я и пробежался пальцами по ее блестящим волосам.

Она отстранилась от меня, присела, опершись на локоть.

– Этого недостаточно, – с грустью сказала она.

– Я не удовлетворил тебя?

– Удовлетворил, еще как, потому я и говорю, что этого недостаточно.

– Не понимаю.

– Я люблю моменты, когда мы с тобой остаемся наедине. Но… О, мне так хочется быть рядом с тобой и за стенами комнаты!

– Мне тоже. Мы ограничены этими стенами, но только здесь мы можем чувствовать себя свободно и безопасно.

Акте вскинула голову – я любил, когда она так делала, в эти моменты она становилась похожа на воительницу благородных кровей.

– Я тут все думала и думала… должен быть способ как-то это обойти. Прошлым вечером, когда ты отправился повидаться со своими друзьями, мне в голову пришла одна мысль. Почему бы тебе не представить все так, будто я – любовница кого-то из них? Сенецио или Отона? Они могут свободно со мной встречаться и на публике послужат нам хорошим прикрытием.

– Мне это не нравится.

Впустить третьего в наш тайный мир? А что, если они почувствуют влечение, что, если между ними возникнет любовная связь?

– Ты мне не веришь?

– Верю. Конечно верю.

Но моих приятелей не связывали ограничения, которые связывали меня, одно это могло послужить соблазном.

– Значит, не доверяешь им?

– Обычно доверяю. Но ты – искушение, перед которым не каждый устоит.

– Я вольна выбирать, а пробуждаю я в них похоть или нет – это не важно. – Акте взяла мое лицо в ладони. – Когда ты наконец поверишь, что я люблю тебя и ничто никогда этого не изменит?

Вот только до того дня в моей жизни не было ничего надежного и постоянного. Даже мать пыталась убить меня.

– Я тебе верю, – сказал я и понял, что это правда.

Возможно, пришло время поставить точку в жуткой истории бесконечных предательств.

* * *

Моя дневная жизнь протекала под присмотром Августа. Аполлон, его покровитель, пролетал по небу в колеснице и заливал солнечными лучами все происходившее на земле. Но с наступлением вечера я, словно сумеречное животное, начинал жить другой, отличной от дневной жизнью. Во мне происходил переход от того, что должно, к тому, чего хочется. Сумерки дарили уроки игры на кифаре. Это тихое время так гармонировало со сладостными и до боли пронзительными звуками моего любимого инструмента. Я уже освоил игру правой рукой по струнам на внешней стороне кифары и теперь старался достичь того же, играя левой, с ее внутренней стороны. Это был настоящий вызов. Справившись с такой задачей, я мог перейти из лиги дилетантов в лигу настоящих кифаристов.

Сумерки были временем, когда во дворце я собирал вокруг себя поэтов и артистов. В нашем распоряжении был весь вечер, и мы свободно обсуждали свои творения, декламировали стихи и критиковали друг друга. Я настоял на том, чтобы каждый честно высказывал свое мнение. Порой мы вместе сочиняли короткие поэмы или трактаты. После этих собраний наступала ночь, и с ней приходило время других встреч – время пьяных пирушек и философских бесед уже с иными моими приятелями.

На одном из таких сборищ, где вино лилось рекой, разговоры были исключительно непристойные, а стихи далеки от изящества, я, захмелев, почувствовал, как совершил переход от дневного Нерона к Нерону ночному. Тога, правила этикета, долг – все слетело, как шелуха. Я даже уступил лидерство в этой компании мрачному и как будто слегка скучающему Петронию. Вот уж кому удавались самые язвительные ремарки, кто всегда притягивал к себе самых ярких из молодых римлян, среди которых были Отон, Серен, Сенецио и другие его приятели, с кем я уже успел довольно близко познакомиться.

И вот однажды поздним вечером, когда мы наконец закончили спорить о достоинствах и недостатках Катулла («Кровь Бахуса» – это правда его слова?) и все были настолько пьяны, что не могли вспомнить, каким было общее решение, слово взял Серен.

– А что там со стариком Сенекой? – спросил он, обращаясь ко мне. – Тебе нравится, что он этим своим трактатом «О милосердии» читает тебе нравоучения?

Он растянулся на разбросанных по полу подушках (к этому времени мы все уже сползли с кушеток) и рассмеялся.

– Как по мне, это забавно, – прищурив темные глаза, заметил Сенецио (вообще-то, он всегда был скользким парнем). – Не мог он писать такое серьезно.

– О, еще как серьезно! – сказал Петроний.

Он протянул руку за гроздью винограда и начал по одной забрасывать ягоды в рот. Я даже слышал, как они лопаются.

– Он желает править, – говорил Петроний. – Хочет стать как минимум кем-то вроде Аристотеля при Александре. Великий философ направляет молодого и невинного императора.

– Невинного? – хмыкнул Отон.

Они знали. Они все знали. Возможно, весь Рим знал. Ладно, и что из этого?

– Мне это не понравилось, – ответил я Петронию, а не Отону. – Я вообще не любитель выслушивать нравоучения.

Серен перекатился через три подушки и растянулся на спине.

– Почему ты им подчиняешься? Ты – император, правишь ты, а не они.

Они. Все они? Сенека, Бурр и мать? Сенат? Я вдруг вспомнил слова Акте.

– Я никому не подчиняюсь. А вообще, я бы хотел, чтобы вы сделали мне одолжение…

И я рассказал им об Акте, а затем спросил, сможет ли кто-то из них выступить в роли ее любовника.

– Я хочу одаривать ее, но не могу, не привлекая внимания… – признал я (можно было не уточнять, чье внимание было для меня нежелательным). – Кроме того, я не могу покидать дворец в ее обществе, но если один из вас выступит в роли ее любовника, это послужит для нас хорошим прикрытием.

Все с готовностью вызвались взять на себя эту роль и даже начали спорить, кто лучший кандидат. Один только Петроний не принял участия в споре.

– Судя по тому, как ты ею очарован, она – настоящее сокровище. Я бы не рискнул подвергнуться такому искушению.

Спор выиграл Серен.

– Можешь приступать прямо сейчас! – Я похлопал его по плечу.

О, как же мне хотелось вырваться за окружавшие нас с Акте границы!

Петроний встал и поднял кубок.

– Сегодня Нерон доказал, что он – один из нас. Так почему нам не пригласить его поучаствовать в наших ночных вылазках?

Все согласно закивали. В комнате царил полумрак, и я не мог разглядеть, что именно выражали их лица.

– Знай же, сатурналии для нас длятся весь год, – сказал Петроний своим глубоким рокочущим голосом и приподнял бровь. – Мы переодеваемся в рабов, бродяг или бандитов и в таком виде шатаемся по улицам Рима. Не просто шатаемся, но и развлекаемся. Ты как? Желаешь к нам присоединиться?

Отдаться в объятия ночи. Соблазн был велик, и я коротко ответил:

– Да.

* * *

Ночные вылазки, как они это называли, обычно совершались в новолуние. Наша группа примерно из двадцати человек встречалась на Фламиниевой дороге у Мульвийского моста, что в северной части Марсова поля. Все обряжались в драные плащи и туники, на голову, чтобы уж точно никто не узнал, надевали парики. В руках держали факелы и дубинки, но никаких ножей и тем более мечей ни у кого не было.

– Это наша ночь! – размахивая дубинкой, провозглашал Сенецио. – Вперед, друзья!

Улицы ближе к центру города были узкими, и в это время одинокие прохожие встречались крайне редко. Шли они обычно с фонарями и, завидев нас, сразу ныряли в ближайший дом или проулок. А вот группы по нескольку человек не пугались и не пытались убежать, их мы и гоняли по плохо освещенным улицам, при этом дико вопили и яростно размахивали дубинками. Если попадалась еще открытая таверна, мы заваливались внутрь, наводили ужас на посетителей и требовали подать вина. В обычной жизни я должен был соблюдать правила и, что называется, постоянно оглядываться по сторонам, поэтому самое большое удовольствие от своего дурного поведения я получал, когда видел перепуганные до смерти лица. Перед уходом из таверны я частенько оставлял на стуле кошель с монетами, но так, чтобы этого не заметили мои сотоварищи.

Еще мы вламывались в запертые лавки; жалкий товар нам был не нужен, но мы обставляли все так, будто он был очень нужен неким грабителям. И снова я старался тайком оставить в разграбленной лавке деньги, но в простом кошеле, который бы не навел хозяина на мысли об императорском дворце.

Грабежи мне не особо нравились. Больше всего мне нравилось, когда мы разделялись на мелкие группы, заходили в таверны и, прикидываясь обычными людьми, выпивали с тамошними завсегдатаями. В такие моменты можно было за ними понаблюдать и спровоцировать на откровенные речи. Я порой даже задавал вопросы о молодом императоре и слушал, что они на самом деле обо мне думают.

В одной из таверн я оказался в компании пятерых уже довольно подвыпивших мужчин. Они были только рады поделиться своим мнением обо мне.

Первый, похожий на жирного кота, рыгнул и сказал:

– Он ничего так парень. Ну то есть пока. Щедрый, любит игры.

– Я слышал, он в Цирке раздавал призы и жетоны на лошадей, драгоценные камни и вино. Пусть так и будет, мне такое по душе, – вставил его приятель с густой рыжей гривой.

– Говорят, он любит колесницы, – подхватил худой смуглый мужчина. – Может, скоро сам выступит в Цирке. Вот будет зрелище! А еще говорят, он тренируется где-то на Марсовом поле. Так что, если желаешь увидеть императора голиком, в одной набедренной повязке, вперед, у тебя есть все шансы.

Его слова не соответствовали действительности, но я не стал его поправлять.

– А я слышал, он любитель сочинять стихи, – сказал другой.

– И как? Хорошие? – спросил рыжий.

– Кто знает? – вопросом на вопрос ответил толстяк. – Если император сочиняет стихи, разве кто-нибудь скажет ему, что они плохи?

Вот так я выслушал от случайных людей, что́ они обо мне думают. (Люди вообще склонны обсуждать других за глаза.) Они упомянули мои пристрастия и увлечения (ну хоть заметили) и коснулись вопроса, который, честно скажу, не давал мне покоя: возможно ли вынести справедливое решение, если в поединке артистов принимает участие сам император?

(Они быстро и не тратя лишних слов описали подобную ситуацию.) Да уж, к голосу простых людей всегда стоит прислушиваться, а выражение «народная мудрость» – не пустые слова.

* * *

В то осеннее новолуние было достаточно прохладно, чтобы мы в своих маскировочных нарядах не потели, как случалось летом.

– Мы исполнены решимости кутить и устраивать засады, сколько душа пожелает, – сказал Отон.

На лице у него была маска, а его короткие крепкие ноги выглядывали из-под драного плаща. Мы стояли у моста Фабричо, неподалеку от театра Марцелла и портика Октавии. В безлунную ночь греческие статуи в нишах и между колоннами освещались только факелами, которые несли в руках редкие прохожие. Днем здесь свободно прогуливались и отдыхали горожане, а вот по ночам эти ниши служили отличным укрытием для поджидающих своих жертв грабителей.

По периметру полуциркульного здания театра Марцелла также были установлены статуи богов, богинь и императоров. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг задался вопросом: почему статуи императоров такие маленькие? Нам нужны колоссы. Почему на крохотном Родосе есть Колосс, а у нас, в Риме, нет? Надо возвести такой, чтобы вытеснил родосского из списка семи чудес света.

К этому времени публика начала покидать театр. Выходов было несколько, и возле каждого стояли ожидавшие своих хозяев рабы с факелами в руках, они должны были позаботиться о том, чтобы хозяева безопасно добрались домой. Одна довольно большая группа, выйдя из театра, повернула на юг в направлении Авентинского холма.

– Они наши, ребята! – сказал Серен, и мы пустились следом.

Поначалу людей вокруг было многовато, но чем дальше от театра мы отходили, тем безлюднее становились улицы. Мы, не скрываясь, преследовали своих жертв. Наши шаги отчетливо звучали по мостовой. Наши жертвы ускорили шаг, мы тоже. Среди них были и женщины – мужчины чуть ли не тянули их за собой. Кто-то побежал, и все остальные тут же к нему присоединились.

Петроний торжествующе завопил и ринулся вперед, мы – за ним. Нагнали компанию быстро. Они остановились, повернулись к нам и принялись кричать:

– Не приближайтесь! Прочь! Оставьте нас!

Серен и Сенецио восприняли эти крики как сигнал к атаке. Они бросились вперед, сбили с ног старика, повалили на землю женщину. Отон ударил одного из мужчин дубинкой по голове, а старый коренастый Вителлий нанес жертве несколько быстрых ударов кулаками. Мужчина мешком осел на мостовую.

И тут вдруг меня атаковал высокий крепкий мужчина. Он ударил меня кулаком в лицо, а потом еще добавил дубинкой по голове. Я нанес ответный удар – мужчина отшатнулся и упал на спину. И пока он падал, я его узнал. Юлий Монтан – новый сенатор. Я был в ужасе. Дальше – хуже. Монтан с трудом встал на ноги и, стерев струящуюся из носа кровь, поклонился:

– Прости, цезарь, я тебя не узнал.

Чем он думал?

– Лучше бы ты в этом не признавался, – сказал я.

– Но… но… – замямлил сенатор.

– А теперь – все по домам, – скомандовал я.

Это относилось и к моим товарищам по ночным вылазкам.

* * *

Новый сенатор так меня отделал, что из-за синяков на лице я несколько дней не покидал своих покоев. Восторг на грани возбуждения, который я испытывал, притворяясь грабителем или бродягой, улетучился – пришло понимание, насколько неразумно и опасно было принимать участие в ночных вылазках моих приятелей. Примерить на себя, пусть ненадолго, другую личность – вот что было моей целью, только выбор этой личности был глупостью с моей стороны. Нет, с этого дня я буду собой, и только собой, пусть даже мое настоящее «я» не нравится или шокирует других. Жаль было отказываться от возможности ускользать из дворца под прикрытием и слушать в какой-нибудь таверне, что говорят простые люди, понимать ход их мыслей, но, увы, теперь это было невозможно.

Однако след той вылазки не оборвался в ту же ночь. Вскоре мне сообщили, что сенатор Монтан покончил с собой, посчитав, что покрыл себя несмываемым позором, когда посмел напасть на императора. Ну почему он признался, что видел меня? И почему, признавшись, не понял, что я не поставлю это ему в вину? Неужто мне следовало во всеуслышание сказать: «Прощаю тебя»?

И будто одной этой новости было мало, мне донесли, что на улицах Рима орудует банда под предводительством псевдо-Нерона. Разбойники сеяли хаос и даже убивали горожан. Надо было положить этому конец и заодно признать, что больше не смогу сбежать от своего дневного «я».

Что ж, если этот путь закрыт, надо найти другой. И вот однажды я сказал Акте, что мы вместе должны оценить место, где я запланировал построить свою новую виллу. Место это было в горах над рекой Анио, милях в пятидесяти от Рима. Мы бы открыто появлялись на публике, но там могли бы всецело и без оглядки принадлежать друг другу.

– Я намерен сотворить на этой вилле свой собственный мир, – сказал я.

XLI

Мы стояли на каменистой почве Апеннинских гор и смотрели вниз на бурлящие воды Анио. Порывы свежего ветра несли с собой запахи сосновой смолы. Здесь, в горах, зрение как будто обострялось, и все казалось чище, чем внизу, в долинах. И я решил – вот место, где я построю новую виллу.

Акте пригладила мои растрепанные ветром волосы.

– Слушаю тебя и чувствую: ты наконец успокоился.

Так и было. Синяки на лице исчезли, и я мог снова появляться на публике.

– Идем, давай посмотрим, – ответил я, взяв Акте за руку.

Мы поднялись по довольно крутому склону, остановились. Перед нами открывался вид на чудесную зеленую долину. Внизу шумела река.

– Вилла словно зависнет на долиной… И… – Я делился с Акте картиной, возникшей перед моим внутренним взором. – Мы построим дамбы и так создадим три небольших искусственных озера, а ниже этих озер построим виллу. Можем назвать ее Сублаквей – Подозерная.

В ту поездку я взял двух своих архитекторов, к этому моменту они уже с нами поравнялись.

– О да, цезарь, – сказал один из них, – у вас глаз настоящего архитектора.

– Но виллу реально здесь построить? – спросил я.

– Можно попробовать, – уклончиво ответил старший по имени Северус.

– Да, мы сможем, – заверил тот, что помоложе, по имени Целер.

– И как скоро? – спросил я.

– Сначала – дамбы, с ними придется подождать до начала весны. Затем станут заполняться озера, но это не займет много времени, – сказал Северус. – За зиму мы успеем составить план строительства. Какого масштаба виллу вы задумали?

– Это будет не одно здание, а несколько небольших, связанных между собой переходами и каналами – так я это вижу.

– Виллы поблизости, такие как вилла Клавдия, строили по традиционным проектам, – приподняв бровь, заметил Целер.

– Меня не волнует, что и как строил Клавдий. И вообще, что бы он ни строил, я желаю возвести то, что будет отрицать все его замыслы!

– На неровном рельефе возводить несколько небольших зданий куда разумнее, чем одно громоздкое, – спокойно кивнул Северус. – Да, мы не ошиблись, наш император видит как настоящий архитектор.

– И не только, – заметила Акте, – еще он – настоящий артист.

* * *

В тот вечер для нас с Акте быстро возвели большой шатер. Нашим ложем служили укрытые богатыми восточными тканями сосновые лапы. На земле расставили масляные лампы, несколько подвесили на шестах внутри шатра. Ужин был похож на пикник – вино, хлеб, сухофрукты и сыр. Мы возлежали, словно на пиру во дворце, и каждое наше движение сопровождал аромат сосны. Снаружи шептал ветер, и, даже не напрягаясь, можно было услышать, как несет свои воды Анио.

– Такой план воистину мог прийти в голову только гению, – сказала Акте.

– Моя гениальность здесь ни при чем, – ответил я. – Удачный выбор места – вот тут мне повезло. Знаешь, вид отсюда даже лучше, чем я предполагал. Новые озера… у нас будет вилла в горах и одновременно словно бы на берегу моря – настоящее чудо инженерной мысли.

Акте легла на спину и закинула руки за голову.

– Здесь все напоминает мне о родине. Ликия ведь горный край.

Ликия – ее родина. Акте была такой утонченной и такой образованной… Общаясь с ней, я легко забывал о ее прошлом рабыни.

– Тебе тяжело о ней вспоминать? – спросил я. – Хочешь туда вернуться?

– Нет, – ответила она. – Сейчас я вольна вернуться на родину когда пожелаю, но, чувствую, возвращение причинит мне боль.

– Я могу поехать с тобой! – сказал я и, прежде чем она успела возразить, добавил: – С удовольствием отправлюсь в путешествие! В мире столько мест, где я хотел бы побывать.

– Ты такой добрый, – улыбнулась Акте, – но я не хочу туда возвращаться.

– Расскажи о той твоей жизни.

Я ведь и правда совсем не знал, как она жила до того, как оказалась в Риме.

– Могу рассказать только о первых двенадцати годах, так что это будут детские воспоминания. Моя семья принадлежала к знатному роду, но нас всех взяли в рабство в наказание за протест против задуманного Клавдием присоединения Ликийского союза к римской провинции. Мой отец сражался с посланными для осуществления этого плана агентами Рима, и в результате его казнили.

– А твоя мать? – Я слегка сжал ее руку. – Твои братья и сестры?

– Мать стала рабыней в доме нового губернатора провинции, но прожила недолго. До меня дошли слухи, что она, возможно, покончила с собой. Я единственная дочь, меня, по счастью, продали в императорскую семью.

Что я мог сказать? Что это было несправедливо и незаслуженно? Что Рим жесток? Но так строится империя – подавление, уничтожение врагов и расширение террито-рий.

– Мне горько это слышать. Скажу лишь, что боги послали тебя в Рим и даровали мне встречу с тобой.

– Наверное, если ты веришь, будто они за нами приглядывают. – Акте повернулась и посмотрела мне в глаза; лампа за моей спинной освещала ее лицо. – Позволь, я расскажу тебе о Ликии. Там ты бы чувствовал себя как дома, ведь это греческая земля. О нас, как о союзниках Трои, даже упоминал Гомер.

– Трои! И вы, греки, поддерживали Трою?

– Так говорят. Сын Зевса Сарпедон был из Ликии.

– Значит, женщины Ликии во все времена были прекрасны? – спросил я. – Прекрасны настолько, чтобы привлечь внимание богов?

Акте рассмеялась:

– Зевс был неразборчив, но да, женщины Ликии привлекали его внимание. Мне всегда нравился отрывок «Илиады», где Зевс хочет вернуть к жизни Сарпедона, а Гера ему говорит: «Оживляй, если считаешь нужным, но ты должен понимать, что это послужит примером для других и вскоре все рожденные от смертных женщин сыновья богов захотят, чтобы их оживили. Половина армий – сыновья богов». – Акте вздохнула. – А потом Сон и Смерть, Гипнос и Танатос, вернули его тело в Ликию. Я видела гробницу.

Я перевернулся и обнял Акте. Сжимать ее тело в руках и вдыхать сладкий запах сосновой смолы – такому позавидовал бы любой из богов. Я хотел обладать ею, хотел, чтобы она была моей всегда, а не только в эту ночь в шатре.

Мы отбросили одежды и прижались друг к другу – горячая плоть к горячей плоти.

– Помнишь тот вечер, когда мы говорили о Сапфо? – шепотом спросил я. – Тогда я хотел произнести все строки, но не мог, не при тех обстоятельствах. Скажу сейчас:

Так приди ж и ныне, из тягот горьких

Вызволи: всему, к чему сердце рвется,

До конца свершиться вели.

– Я здесь, я рядом, – сказала Акте, – и готова тебя освободить.

* * *

Лампы почти погасли, язычки пламени мерцали и слабо трепетали. Мы снова и снова отдавались друг другу. Близился рассвет.

– Хочу, чтобы ты стала моей женой, – сказал я.

Акте сонно рассмеялась.

– Я не шучу.

Она снова рассмеялась.

– Я серьезно.

Теперь она встрепенулась и открыла глаза.

– Не говори так. Не дразни меня, я этого не вынесу.

– Я не дразню, я хочу на тебе жениться.

– Ты уже женат.

– Это не назовешь браком! Ты ведь знаешь, меня принудили. Она меня ненавидит. Я с ней даже не встречаюсь.

– Она – дочь императора, не забывай об этом.

– Тот император мертв.

– Но его дочь жива, ее нельзя предавать позору.

– Я не стану до конца своих дней жить с той, которая меня ненавидит, в то время как сам люблю другую.

– Ты не первый, кто…

– Значит, стану последним! – Я схватил Акте за плечи. – О, позволь мне быть счастливым! Ты сказала, что готова меня освободить, так сдержи свое слово!

Акте села, к этому моменту она окончательно проснулась.

– Это не так-то просто. Ты не можешь жениться на бывшей рабыне.

– Но ты из знатного рода, а если этого недостаточно, твоя семья наверняка была связана с царскими домами Ликии и соседних провинций. Мы подберем тебе родословную.

– Поддельную. – Акте приподнялась на локте и погладила меня по щеке. – Недостойная жена для императора, в жилах которого течет кровь цезарей.

– Я – император! Я решаю, кто достоин, а кто нет!

– О мой милый Нерон, вот за что я тебя люблю – и не только за это, – ты такой наивный.

Но наивной была Акте, а не я. Император обладает неограниченной властью, я только начинал это понимать.

XLII

Сенека с Бурром не одобряли мои планы по строительству новой виллы. Но, по правде говоря, они не особо одобряли все, что я делал или намеревался сделать.

Приближалась третья годовщина моего императорства, празднества долго откладывали, но теперь наконец и амфитеатр, и театр были готовы. Весь день напролет будут проводить игры, охоту на диких зверей, а еще подготовят щедрые дары для простых горожан – зерно, серебро, птиц.

Я выеду на арену в колеснице и стану разбрасывать перед толпой пригоршни жетонов.

– Не самое разумное решение, – заметил Сенека.

Мы устроили встречу в потайной комнате дворца с видом на Палатин. Сады еще цвели, но холодный осенний ветер уже готовился сорвать листву.

– Колесница тебе не подходит, – развивал мысль Сенека, – а щедрость непрактична. Начнешь одаривать простолюдинов, они каждое празднество будут ждать от тебя даров. А твоя казна не бездонная.

– И сенат не одобрит, – добавил Бурр.

Я окинул их взглядом. С годами Сенека стал сутулиться, на обветренном лице Бурра появились глубокие морщины. Старики. Старикам не понять, что такое слава и свобода.

– И эта вилла, которую ты задумал построить… Зачем она тебе? – спросил Бурр. – Дорогая затея, с дамбами и инженерными работами. Я бы назвал ее разорительной.

– Она мне нужна, – отрезал я.

– То есть ты ее хочешь, – сказал Сенека.

Казалось, еще чуть-чуть – и он погрозит мне пальцем.

– Да, я ее хочу и она у меня будет.

– Консилиуму это не понравится, они могут отказать в финансировании.

Я рассмеялся:

– Консилиум не распоряжается финансами, у них нет такой власти; все, что они могут, – советовать. Фаон, секретарь, отвечающий за управление счетами и распределением доходов, – мой друг, он одобрит. Да и у него нет права мне отказать.

Бурр с Сенекой многозначительно переглянулись.

– Твое отношение достойно сожаления. Будь осторожен. Приступая к делу, всегда лучше прислушаться к советам опытных людей.

– Я это учту.

– Ты окружил себя вольноотпущенниками, которые всегда будут тебе угождать и вряд ли дадут беспристрастный совет, – сказал Сенека.

– Хочешь сказать, ты беспристрастный советник? – спросил я. – Ты представляешь свой сенаторский класс, а они представляют свой. Если бы представители влиятельного сенаторского класса желали служить советниками и секретарями, они бы не были исключены из процесса принятия решений. Но коль скоро они упорно считают, что единственными достойными источниками богатства и власти являются земли и армия, но не торговля и финансы, они своими же руками передают полномочия представителям более низкого класса.

– Говоришь как поборник интересов низших классов, – поморщился Сенека.

– Они не лицемерят, – парировал я.

– Да, они всего лишь своекорыстны, – вставил Бурр. – Стремятся занять позицию выше своего статуса.

– И, втираясь в доверие, добиваются расположения легковерных, – добавил Сенека.

Он намекал на Акте. Я сидел не двигаясь и молча ждал, когда они об этом заговорят. Молчание затянулось и стало гнетущим.

– До нас дошли слухи, – наконец сказал Сенека, – что ты сблизился с молодой рабыней.

– Скорее, с вольноотпущенницей, – уточнил Бурр, откашлявшись.

Я помолчал еще немного, пока они не начали ерзать от неловкости.

– Да, и я намерен на ней жениться.

Они чуть не попадали со стульев. Сенека побледнел и, не в силах подобрать слова, беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба. Надо отдать ему должное – нашелся он довольно быстро.

– Мы слышали о ней много хорошего. Она очень красива, и у нее добрый нрав. Но жениться на ней… ты не можешь и мысли о таком допускать.

– Я уже все обдумал и принял решение.

– Кто-нибудь еще об этом знает? – подал голос Бурр.

– Пока это только между нами, – признал я.

– Пусть так и остается, – сказал Сенека. – И ты должен отказаться от этой идеи. О, она во многом идеальная женщина. Даже к лучшему, что ты не связался с аристократкой или – да простят меня боги! – не стал распутничать с женами сенаторов, как это делал Калигула.

– Твой брак не приносит тебе удовлетворения, – кивнул Бурр, – мы это понимаем. Тебе нужна любимая и любящая женщина, и тут я согласен с Сенекой – лучше не аристократка. Но жениться на ней? Нет.

В памяти всплыли слова Серена: «Почему ты им подчиняешься? Ты – император, правишь ты, а не они».

– Я поступлю так, как пожелаю. Я заслуживаю счастья!

– Разве не все заслуживают счастья? – спросил Сенека. – И что такое счастье?

– Я не в настроении дискутировать на эту тему, Сенека. Я знаю, что такое счастье, и хочу быть счастливым.

– Не бывает счастливых жизней, – сказал Бурр. – Есть только счастливые моменты.

У старого солдата хотя бы было чувство меры.

– Тогда я хочу, чтобы в моей жизни таких моментов было как можно больше, – сказал я.

Музыка и поэзия дарили мне счастье; я был счастлив, когда видел талантливую игру актеров и когда правил колесницей. Итак, счастье есть возможность определить, что делает тебя счастливым, и постараться это приумножить. Или же определить, что делает тебя несчастным, и постараться от этого избавиться или свести к минимуму.

– Ночные гулянья по городу в компании дебоширов приносят тебе счастье? – грубо спросил Сенека. – Недостойное поведение и крайне вредное для тебя времяпрепровождение.

– Что вредит и что приносит пользу? Я использовал возможность без посредников и интерпретаций, из первых рук узнать, что думают мои подданные. О, признаюсь, временами у меня уши горели, но лучше знать, чем пребывать в неведении. Теперь у меня нет такой возможности. Все вышло из-под контроля.

– Еще бы! – Бурр скрестил руки на груди. – Это надо было остановить.

– И с этим покончено, – сказал я. – Но вилла, празднества и Акте – все это неизменно.

* * *

Бурр с Сенекой нападали на меня из-за публичного поведения, мать – из-за личной жизни. После ее неудавшегося покушения я почти ее не видел. (Та легкость, с которой я об этом упоминаю, доказывает, что даже самые мучительные и опасные ситуации со временем теряют для нас остроту.) Я попросту ее избегал, и это было совсем не трудно, ведь ее покои располагались в дальней части дворца, а на консилиум, как и на мои встречи с секретарями, мать не имела доступа. Я позаботился о тщательной охране моих покоев и не расставался с кинжалом ни днем ни ночью. Я увеличил штат дегустаторов. Локуста не пойдет против меня, в этом я был уверен, но в Риме хватало отравителей, и мать легко могла их найти и купить их услуги. Я же нанял осведомителей, которые держали меня в курсе всех ее дел. Судя по донесениям, в ее покоях попахивало новым заговором, и она продолжала обхаживать Октавию, но с какой целью, я не мог понять.

Так что в один из прохладных дней я немало удивился и даже испугался, когда мне доложили о ее приходе. Взяв себя в руки, я встал и убрал кифару с обычного места, чтобы мать ее не увидела. Эту она не должна была разбить, да и вообще больше ничего не должна была сломать или испортить.

Мать вошла в комнату приемов, как в свои покои; впрочем, когда-то так и было. Она почти не изменилась – красивая, как всегда, только возле глаз и в уголках губ появились тонкие, едва заметные морщинки. Я не сразу вспомнил, сколько ей лет. Сорок один. Для меня она была вне времени, словно какая-нибудь мифическая героиня, появившаяся на свет в глубокой древности. Но, как однажды мрачно напомнил мне Тигеллин, она еще была в детородном возрасте, так что подыщи она мужчину с подходящей родословной – предпочтительно берущей начало от самого Августа, – могла бы произвести на свет еще одного августейшего наследника.

– Мать, приветствую тебя, – сказал я и, подойдя к ней, взял за руки и поцеловал в щеку.

От нее пахло розами.

– Император, – с поклоном ответила она и оглядела комнату. – Смотрю, ты тут многое изменил.

Суровые бюсты и неудобные бронзовые скамьи в приемных комнатах уступили место греческим статуям и мягким диванам.

– Да, и это все оригиналы. – Я указал на статую работы великого Фидия. – Мой агент добыл ее в Олимпии. Произведения искусства помогают мне сосредоточиться.

Я заметил, что мать высматривает бюст Германика, который я отправил в мастерскую, куда вообще редко кто захаживал.

– Дорогой сын, как же давно мы не виделись! – улыбнулась мать.

Улыбаясь, она становилась особенно красивой… и опасной.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил я.

Я подвел ее к дивану и, хлопнув в ладоши, приказал рабу подать освежающие напитки. Мать опустилась на диван и поджала ноги, ступни в сандалиях скрылись под многочисленными складками тоги. Она не стала откидываться на подушки и сидела с по-царски прямой спиной.

– Разве матери нужен повод, чтобы повидать своего ребенка?

– Большинству – нет, – улыбнулся я, – но этой – да.

– О, как я могла вырастить столь бессердечного сына? – с грустными нотками в голосе спросила она.

– Лишенной сердца матери нетрудно вырастить бессердечного сына. Это я от тебя унаследовал, дорогая мать. Итак, повторю: что я могу для тебя сделать?

Она улыбнулась и слегка прикоснулась к заплетенным в косы и украшенным жемчужными нитями волосам.

– Просто захотела тебя повидать, посмотреть, как ты устроился в императорских покоях, которые я когда-то так хорошо знала. Увидеть тебя императором.

В комнату вошел раб с напитками и легкими закусками на подносе. Я жестом предложил матери угоститься – она взяла кубок и кусочек сухого фрукта. Поднесла кубок к губам.

– Пей спокойно, тебе ничто не грозит, – сказал я.

Она снова улыбнулась – улыбкой кобры, – наклонила кубок и выпила. Я смотрел на ее изогнутую шею и видел, как она глотает. Ее шея… Да, Тигеллин прав, она все еще способна вызвать желание и пробудить похоть, и она может это использовать.

– А теперь смотри на императора. – Я встал с дивана и повернулся кругом; в тот день на мне была одна из моих лучших туник, вышитая золотыми нитями и украшенная звездами. – Скоро ты увидишь меня на публике во время празднеств в честь годовщины моего императорства.

– Я слышала, ты предпочитаешь тогам туники, – пропустив мимо ушей мои слова, заметила мать. – Неподобающая императору одежда.

– Зато удобная.

– Люди не станут тебя уважать. Ты должен одеваться как император, а не как какой-нибудь распутник.

– Все императоры распутники, – заметил я. – Почему мы обсуждаем мою одежду? Ты ведь не за этим сюда пришла.

– Ну хоть на официальные церемонии ты еще надеваешь тогу.

– Хватит о моей одежде! – (Она снова это сделала, вывела меня из себя.) – Итак, чего ты хочешь?

Мать встала и поставила кубок на поднос.

– Что ж, раз ты не желаешь соблюдать приличия, не стану и я. Я пришла из-за греческой шлюхи, с которой ты спутался.

Сначала я даже не связал эти ее слова с Акте.

– Не спутывался я ни с какой шлюхой.

– Еще как спутался! Думаешь, если Серен притворяется, будто она с ним, это кого-то обманет?

– Ты об Акте, – наконец понял я. – Ее зовут Клавдия Акте, и она не какая-то греческая шлюха.

– Она – рабыня.

– Она была рабыней – это правда. Ее семья имела несчастье противостоять Риму в надежде помешать аннексии их страны. Но сейчас она свободна; более того, она прекрасно образованна, благородна и достойна всяческого уважения.

– Достойна уважения! Ха!

– Ты говоришь о моей будущей супруге, – сказал я.

Ни один скульптор, даже Поликлет или Кресил, не смог бы запечатлеть в своих творениях шок и ужас, отразившиеся на лице моей матери. В кои-то веки она, всегда готовая молниеносно ответить или съязвить, потеряла дар речи.

– Нет! – сдавленно крикнула она, придя в себя.

– Да. Я нашел ту, что делает меня счастливым, и намерен сделать ее своей женой.

– А как же Октавия?

– С ней я разведусь. Она будет рада от меня освободиться… хотя вряд ли будет рада лишиться статуса супруги императора.

– Ты не можешь так поступить, – сказала мать.

– Могу и поступлю.

– Ты сошел с ума!

– Нет, я поумнел. Я – император и теперь понимаю, что это значит. Если же это все, за чем ты пришла, простимся. Хорошего тебе дня. – Я хлопнул в ладоши, и в комнате тут же появился слуга, которому я сказал: – Моя мать уходит. Сопроводи ее, как подобает сопровождать мать императора.

– Как пожелаешь. – Мать зло на меня глянула и встала. – Что до остального, это мы еще посмотрим.

XLIII

И вот наконец настал этот день – день празднования моего восшествия на престол. Деревянный амфитеатр – первый из комплекса, в который также должны были войти термы и гимнасий, – стоял построенным и должен был открыться великолепными зрелищами. Рим готовился к этому событию несколько дней, толпы людей с полуночи ожидали, когда же наступит утро тринадцатого октября.

И я не спал всю ночь. Событие для меня было священным. Я запомнил каждое мгновение долгого дня, который предшествовал ему. Три года изменили меня кардинально, теперь я был императором по сути, а не по имени и вне зависимости от одежды – туники или тоги. Даже голый, без всяких одежд, я – император.

Сегодня я надену пурпурный плащ из тех, что носили триумвиры; корону в виде солнечных лучей, подобную короне Аполлона, и взойду на колесницу. Да, на арене амфитеатра перед толпами людей я появлюсь на колеснице.

Солнце взошло в прекрасный день. Спасибо тебе, Аполлон.

* * *

Трибуны были забиты до отказа, а люди все прибывали; их лицам не было числа, как не счесть звезд в небе. Те, кому не хватило места в амфитеатре, толпились снаружи.

Я ехал через людское море, а подданные, размахивая ветками и флагами, кричали:

– Нерон! Нерон!

Почему бы не вознаградить их? Разве Аполлон не посылает свои лучи всем и каждому? Я достал из кошеля горсть жетонов и бросил в толпу – люди кинулись их собирать.

– Призы получите в управлении амфитеатром, – громко сказал я.

– Благословен император! – кричали они в ответ.

Жаль, я не смогу увидеть их лица, когда они будут обменивать свои жетоны, ведь среди призов золото, драгоценные камни и даже дома.

Выехав на арену с синим навесом в россыпях звезд, я под приветственные крики публики сделал круг и остановил лошадей. Герольд продудел в длинную прямую трубу и провозгласил начало празднества в честь богов, даровавших людям Рима императора Нерона.

– Они благословили нас и были к нам добры, за что мы безмерно им благодарны.

На огромной арене мои слова не могли долететь до каждого, но я все равно, набрав в грудь побольше воздуха, закричал:

– Это меня они благословили, и я благодарен! Они даровали мне возможность править таким народом!

С этими словами я снова, делая круг на колеснице, разбрасывал жетоны, пока мой кошель не опустел.

– Прошу об одном: прежде чем идти за призами, дождитесь окончания игр! Такое зрелище нельзя пропустить!

Игры начались с охоты на диких животных – люди против зверей. Для празднества со всей империи свезли леопардов, страусов, львов и медведей, были и менее экзотичные олени и газели. За охотой шли бои между животными: быки против слонов, носороги против крокодилов, медведи против львов.

После – гладиаторские бои, причем в боях участвовали двенадцать типов гладиаторов. Только на моем празднестве, в отличие от других игр, никто не должен был умереть. Были и новшества, среди них вооруженные двумя мечами димахеры и лаквеарии с лассо. Конечно, не обошлось без привычных для публики мурмилонов, ретиариев и фракийцев.

И под конец мой фаворит – новое зрелище: мифические картины, воссозданные в мельчайших деталях, от костюмов до декораций. Среди них появились Геркулес, в горящих одеждах (под рубахой на нем был огнестойкий жилет), и Орфей с Эвридикой, наступившей на ядовитую змею (у нас она не могла никого ужалить).

Наблюдая за живыми картинами, я вдруг подумал, что перевоплотиться в мифического героя можно, лишь обретя абсолютную свободу… хотя бы на время представления. Когда Икар надевает крылья, актер, изображающий его, исчезает хотя бы на одно мгновение? Актер превращается в Геркулеса и в какой-то момент перестает быть собой? Этот переход пьянит сильнее вина: всего один шаг – и грезы становятся явью, обретают плоть и кровь. Я им завидовал.

* * *

Празднества завершились. Рим притих, предчувствуя зиму. Погода словно ждала окончания игр и только после них накрыла нас холодом (и снова спасибо тебе, Аполлон). Листья облетали с деревьев и кружили в воздухе маленькими вихрями. Темные облака гонялись друг за другом по небу, с шипением насвистывал ветер.

Встреча с матерью не давала мне покоя. После эпизода с Британником я оставил ее в прошлом, как будто она умерла вместе с ним. А она была живее всех живых. Моя мать… Но у меня был и отец, пусть я его и не помнил. Усыновление Клавдием не отменяло того факта, что у меня был родной отец. Я решил посетить его могилу. Мне было стыдно, что я не сделал этого раньше, ведь если он не существовал для матери, это не означало, что его вообще никогда не было.

Гробница Домициев располагалась на окраине города в садах на холме Пинчо. Поездка была долгой – по Фламиниевой дороге, мимо Алтаря мира и солнечных часов, мимо мавзолея. Наконец я оказался у подножия холма, где густо росли платаны и кипарисы, – красивейшее место даже в холодный осенний день.

Гробница из белого мрамора на вершине холма была окружена балюстрадой. Я вошел внутрь. Кроме надгробной плиты моего отца, там было еще несколько: плита с именем моего прапрадеда консула Луция; моего прадеда, еще одного Гнея и тоже консула, который служил Антонию, но переметнулся к Августу; и моего деда Луция. На плите деда, помимо должности консула, значилось, что в юности он был прославленным колесничим. Читая список его побед на ипподроме, я улыбнулся с мыслью: «Да, это во мне от тебя».

Потом я стоял перед надгробной плитой отца и силился хоть что-то о нем вспомнить, хотя бы звук его голоса. Все напрасно, он был потерян для меня, на моей стороне остались только фантазия и завещание.

Все жены тоже покоились тут. На их плитах были начертаны имена и даты жизни.

– Даю слово, я издам указ, обязывающий чтить твой день рождения, – пообещал я отцу. – И сенат его одобрит. Можешь даже не сомневаться.

Это был мой сыновний долг, и никто не мог помешать мне его исполнить.

XLIV

Вода в Неаполитанском заливе искрилась так ярко, что приходилось прикрывать ладонью глаза. День выдался ясный, и видимость была отличной до самого Везувия. Слева от горы простирался Неаполь – город, тяготеющий к Греции. Неподалеку – мелководное озеро Лукрино, соединявшееся с морем каналом. Историческое место, здесь Агриппа готовил свой флот к битве при Акции. Теперь неподалеку базировался римский флот.

Я прибыл с визитом к Отону на его виллу под Байи. Его вилла, в отличие от моей уединенной Сублаквей, которую я все-таки построил, была настоящим курортом. По обе стороны полуострова теснились владения состоятельных римлян. Даже у Сенеки было здесь свое гнездышко (хотя он и жаловался на шум, аморальное поведение соседей и вообще называл это место «пристанищем пороков»). Именно здесь более ста лет назад Кальпурний, тесть Юлия Цезаря, задал стандарты роскоши. Отон происходил из древнего аристократического рода, и вилла уже давно была их собственностью.

Чем заняться в Байи? Только ублажать себя. Горячие источники служили нам ваннами, залив предлагал свои воды для прогулок под парусом, а виллы радовали видами и пирами. С наступлением темноты воды залива бороздили освещенные корабли удовольствий, а в их кильватере плыла чудесная музыка. Я взял с собой Акте, здесь не надо было притворяться, будто она не со мной, а с кем-то из моих приятелей. Отон собирался жениться, и это был его последний холостяцкий сезон, что не помешало ему проводить время с некой незнакомкой.

– Скоро я превращусь в персонаж комедий, над которым все насмехаются, – сказал он, размахивая кубком, – в мужа.

– В комедиях насмехаются только над мужьями-рогоносцами, – заметил я, – а ты уж точно не из таких. И кто же та, которая смогла поймать в свои сети вечно ускользающего Отона?

Да, Отон был низкорослым, кривоногим и лысым, из-за чего носил парик, но при этом отличался богатством и прекрасной родословной, что делало его весьма привлекательным женихом. Что странно, он считал себя красавцем и старательно за собой ухаживал – смягчал бороду мокрыми хлебными катышками и выщипывал волосы на теле.

Циничная улыбка слетела с губ Отона, взгляд стал мечтательным.

– О, она настоящая богиня.

Отон не шутил, он действительно был влюблен. Такого я от него никак не ожидал.

– И кто же эта богиня?

– Она из Помпеев. Как-то я был там с визитом, так с ней и познакомился. Надо бы нам туда съездить, я покажу тебе фрески…

– Ты все еще не назвал ее имя. О Помпеях я знаю, я хочу больше узнать о женщине.

– Ее зовут Поппея, – сказал Отон. – Ты мог слышать о ее матери, которую тоже зовут Поппея, у нее репутация самой красивой женщины Рима, но, поверь мне, дочь превзошла мать.

– Поппея… Поппея…

У меня хорошая память на имена, и я не сомневался, что уже слышал о ней. Но когда и где?

– Она жена Руфрия Криспина, – подсказала мне Акте.

– Была его женой, – поправил Отон. – Они развелись.

– Она точно богиня, если ты согласен и даже рад стать вторым, а не первым.

– Знаешь, как говорится, последней любовью быть лучше, чем первой. К тому же все разводятся. Мать генерала Корбулона шесть раз была замужем!

Всех пригласили к ужину, и гости начали стекаться в просторнейшую столовую. Прежде чем мы заняли свои места, перед нами преклонили колени рабы и омыли наши ступни дорогими духами.

– Роскошь должна бить через край, – игриво подмигнул мне Отон.

С этими словами он чуть ли не на цыпочках прошел к своему месту, оставляя на мраморном полу благоухающие следы.

Среди прочих гостей на ужине был Гай Кальпурний Пизон, у которого тоже была вилла на этом полуострове. Он состоял в дальнем родстве с семьей жены Юлия Цезаря, и ему не повезло оказаться в орбите Калигулы. История поражает воображение: Калигула возжелал жену Пизона и принудил ее уйти от мужа, а потом обвинил Пизона в прелюбодеянии с нею и сослал его. Только из-за одной этой истории я чувствовал некую схожесть с Пизоном, ведь мы оба пострадали от рук Калигулы. Но не только это нас роднило. Насколько я знал, он исполнял на сцене драматические роли, пел и сочинял стихи. В общем, мне не терпелось с ним побеседовать. Я легко распознал его среди гостей – дело в том, что Пизон был красив, но красота его не вызывала зависти, а, напротив, дарила умиротворение. Я искренне желал общения с более опытным человеком, но Пизон при нашем знакомстве чуть ли не распростерся передо мной, и так я понял, что, даже если сам забуду о своем статусе, другие будут помнить о нем всегда.

– Давно хотел с тобой побеседовать, – сказал я после ужина Пизону. – Думаю, у нас много общего.

– И что же это? – искренне улыбнулся Пизон.

– Меня тоже интересует искусство. Я пока не зашел так далеко, чтобы заявить себя как артиста, но мне бы этого хотелось. Меня привлекают и музыка, и актерская игра. Скажи, где ты выступаешь?

– В частных домах и на частных сценах, – ответил Пизон. – Возможностей много.

– Ты никогда не думал выступать на публике?

Пизон откинул назад голову и рассмеялся:

– Нет, на такое я не решусь.

– Почему? – упорствовал я.

– Потому что актеры, певцы и танцоры – все представители низших классов.

– Но при этом мы восхищаемся их талантами и многих осыпаем богатствами.

– Это правда. Но классовая принадлежность ценится дороже денег. Родословная и положение в обществе – вот что главное.

Я видел, что Пизон начинает испытывать некоторую неловкость.

– Да, но если заглянуть вглубь истории, все благородные семьи имеют весьма скромные корни. Если бы Зевс не любил поискать приключений на стороне и не наплодил потомков среди смертных, сейчас не многие могли бы похвастаться, что в их жилах течет божественная кровь.

– Да, да, я понимаю, – смутился Пизон.

Теперь он точно чувствовал себя неуютно. Видимо, припомнил, что император, по слухам, питает симпатию к простолюдинам или к «голытьбе и шантрапе», как он сам их называл.

– Я бы спонсировал твое появление на публичной сцене, – предложил я.

– Может быть, может быть… благодарю, очень щедро с твоей стороны.

И он бочком-бочком отошел от меня и скрылся в толпе гостей.

Я чуть не расхохотался. Пизон слишком цеплялся за свой статус, чтобы стать настоящим артистом.

* * *

В ту ночь я лежал на кровати в огромной спальне с высоким сводчатым потолком и слушал разносящуюся над водой переливчатую музыку. В открытые окна с видом на залив задувал свежий бриз.

Пизон… Отон… Будущая жена Отона… Я попытался представить, какая она, если Отон так ею увлекся. Руфрий… И тут я вспомнил. Я ее видел – еще совсем мальчишкой, в тот день, когда Крисп взял меня с собой на скачки колесниц. Мы потеснились, уступая ей место… Она села рядом со мной… Жена старого преторианца… Она обитала на Олимпе среди богов! А если была смертной, то пила амброзию, чтобы стать одной из них. Женщина, благодаря которой я наяву увидел Елену Троянскую. Женщина… старше меня… Сколько же ей сейчас лет?

И я уснул, пытаясь ответить на этот вопрос.

* * *

Далее я посетил флот, который базировался у мыса Мизен на самой оконечности полуострова, с внешней и внутренней гаванями. Аникет уже приличное время командовал флотом, и я искренне обрадовался, увидев его после долгой разлуки.

– Мой дорогой друг, мне так не хватает тебя в Риме, – признался я. – Но я понимаю, что твое место здесь, и так лучше для всех. С таким командующим я могу спать спокойно.

Аникет положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза:

– Мне тоже тебя не хватает, я часто о тебе думаю. Надеюсь, ты под надежной защитой и тебе ничто не угрожает.

– Все хорошо, тебе не о чем беспокоиться, – заверил я.

Мы обменялись всего парой фраз, а у меня было чувство, будто мы и не расставались. Аникет доложил о состоянии флота и о некоторых своих действиях, о которых не докладывал в письменной форме. Например, он наладил новые торговые пути с Индией. Также он предложил подумать об отправке части флота в Красное море, где наши корабли были бы полезны в сезон муссонов. Упомянул о том, что уровень воды в гавани немного изменился и в области произошло слабое землетрясение, но тревожиться мне не о чем.

– Останься с нами на эту ночь. Мы устроим для тебя зрелище, гарантирую – ты будешь в восторге.

И он сдержал слово. В гавани устроили имитацию морского сражения – в разы лучше любого из тех, что я видел в специально заполненных водой амфитеатрах. В бою участвовали три корабля; они сцепились, моряки пошли на абордаж, а потом один стал разваливаться и затонул так быстро, что у команды просто не было шансов спрыгнуть в воду и спастись.

– Корабль специально сконструирован так, чтобы в определенный момент развалиться, – пояснил Аникет. – Но не отличишь от реального крушения.

– Хитро придумано, – кивнул я, – выше всяких похвал.

Члены команды затонувшего корабля вплавь добрались до берега. Все – отличные пловцы и, естественно, готовые к внезапному «крушению».

– Не волнуйся, никто не утонул, – сказал Аникет. – Иллюзия и реальность – разные вещи.

XLV

Один месяц сменялся другим, а я тем временем осторожно работал над планом, который помог бы мне заявить о принадлежности Акте к царскому роду. Я проконсультировался с генеалогом, который хорошо разбирался в царских родословных той части империи. До того как Рим поглотил те края, там было множество мелких царств, и Акте наверняка связывало кровное родство с правителем одного из них. По прошествии довольно длительного времени генеалог представил мне довольно ветвистое родовое древо, согласно которому Акте происходила от Аттала Первого Пергамского. Я продемонстрировал документ группе сенаторов и попросил их его ратифицировать. Что они и сделали. Счастье казалось совсем близко, но Акте не была так уж уверена.

– Впереди еще много преград, – сказала она. – Императорским указом не изменить отношение народа, а я не сделаю ничего во вред твоему положению. Сейчас ты очень популярен, но это может легко измениться не в твою пользу. Люди непостоянны, они чуть ли не выискивают изъяны и ликуют, когда их находят.

Моя любовь к Акте не ослабевала, а становилась только сильнее.

– Пусть выискивают дни напролет – они не найдут в тебе ни одного изъяна.

– Меня не беспокоит, найдут ли они что-то плохое во мне, но из-за меня они могут изменить отношение к тебе. Вот чего я боюсь.

– Ерунда! – твердо сказал я, хотя в душе не был так уж в этом уверен.

* * *

После неудачных попыток отлучить от меня Акте (в их числе были угрозы и даже избиения) мать исчезла из дворца. Мне доложили, что она отправилась в Антиум. Я, естественно, по ней не скучал и даже почувствовал нечто вроде умиротворения оттого, что был избавлен от сомнительного удовольствия видеть ее или просто сознавать, что она где-то поблизости. С умиротворенностью пришлось распрощаться в тот момент, когда ко мне в покои доставили письмо от матери.

Я подрагивающими пальцами взломал печать.

Мой дражайший сын,

за время моего пребывания на вилле я пришла к пониманию, что совершила ошибку, и прошу тебя о прощении. Я была не права, когда противилась твоей любви к Клавдии Акте. Матери трудно смириться с тем, что ее место в сердце и в жизни ребенка заняла другая. Но таков ход вещей, и все попытки его изменить всегда были и будут тщетны. Прошу, не откажи мне в своей милости. Я выезжаю в Рим и по возвращении преподнесу тебе подарок.

Твоя любящая мать

Я был оглушен этим письмом.

В голове пронеслось: «Бойтесь греков, дары приносящих». Любой подарок матери, хоть она и не была гречанкой, нельзя было назвать однозначно хорошим.

* * *

Мать, верная своему слову, едва прибыв во дворец, прислала мне приглашение посетить ее покои. Тогу я для этого визита, естественно, надевать не стал. Она встретила меня как-то слишком уж приветливо: встала на цыпочки, поцеловала в щеку и ни словом не обмолвилась о моей тунике. Она провела меня в первую приемную комнату и продемонстрировала несколько бронзовых скульптур, которые ей совсем недавно доставили из Коринфа.

– Они твои, – сказала мать. – Но это еще не все, идем.

И она повела меня вглубь покоев, в самую приватную: затемненную шторами и увешанную дорогими гобеленами комнату. Когда глаза привыкли к темноте, я понял, что стою перед огромной, словно озеро Лукрино, кроватью, заваленной шелковыми подушками, мехами и покрывалами. По обе стороны кровати возвышались светильники в форме дерева.

– Так делают на Востоке, – сказала мать. – Я провела исследования и многое узнала.

О чем она вообще? Я стоял и тупо смотрел на постель.

– Это для тебя и Акте. Она ведь из Ликии и на этом ложе будет чувствовать себя как дома.

– Что?

– Можешь переселить ее сюда. Идеальное место для тех, кто ищет уединения. А я обставлю все самым роскошным образом…

– Ты сошла с ума? – закричал я. – Что на тебя нашло? Ты одержима? Что мы здесь делаем?

– Я просто хочу показать тебе, что благосклонно отношусь к твоей… твоей…

– Даже слово не можешь подобрать? Не знаешь, как ее называть?! При одной мысли, что я приведу ее сюда, под твою крышу…

Я круто развернулся, вышел из комнаты и зашагал по длинному коридору обратно к свету. Она обезумела!

Мать побежала за мной – ее изящные сандалии тихо постукивали по мраморному полу, – схватила меня за руку, но я отмахнулся от нее, как от назойливого насекомого. Я дошел до внешней приемной комнаты – мать не отставала и все за меня цеплялась.

– Прошу, не убегай… – прерывающимся голосом умоляла она, – остановись… Прости, если я тебя оскорбила. Я… я не знаю, как тебе угодить. Я пыталась… Я ошиблась.

Я глубоко вздохнул и медленно обернулся. Вот она стоит передо мной. Жалкая, готовая пресмыкаться.

– Да, ты меня оскорбила. Глубоко оскорбила. И я действительно считаю, что ты лишилась рассудка.

Мать склонила голову:

– Мы так отдалились друг от друга, прошу, давай положим этому конец. Я этого не вынесу. Я на все готова ради примирения.

– На все, но только не вести себя нормально.

– Да, признаю, я допустила ошибку; что ни скажи, я со всем соглашусь, лишь бы ты улыбнулся и сказал, что прощаешь, что мы снова близки, как прежде.

Я чувствовал себя беспомощным животным, которое медленно сжимает в своих кольцах змея.

– Мне надо идти! – грубо сказал я.

– Прошу, хотя бы выпей со мной глоток вина в знак нашего примирения. Не руби сплеча, нельзя, чтобы между нами все вот так закончилось из-за моей ошибки.

Она подошла к столу, на котором стоял поднос с чашами и несколькими бутылками, и стала разливать вино.

– Ну уж нет, – рассмеялся я, – вынужден отвергнуть любой предлагаемый тобой напиток. Надеюсь, ты понимаешь причину отказа.

– Но чтобы скрепить мир, мы должны что-то разделить друг с другом… Придумала! – Мать хлопнула в ладоши и приказала вошедшей в комнату рабыне: – Принеси нам чашу со снегом.

Рабыня все исполнила очень быстро.

– Из нашего хранилища для льда, – сказала мать, зачерпывая снег и раскладывая его по двум кубкам. – Прямиком с гор Галлии. Снегу ты можешь доверять?

Она взяла кубок и держала над пламенем в лампе, пока снег не начал таять. Я последовал ее примеру. Мы с кубками в руках стояли друг против друга. Я всей душой, всем сердцем хотел, чтобы все случившееся между нами исчезло, испарилось и мы все начали бы заново. Но больше всего я хотел, чтобы она стала другой, но это было невозможно. И я не смог бы стать другим.

Талый снег отличался по вкусу от простой воды. Мы коротко чокнулись кубками, и комната начала медленно – или быстро? – меняться. Я словно плыл в воздухе над полом из цветных мраморных плит, но видел все очень четко. Мои руки начали удлиняться, а потом медленно – или быстро? – укоротились до прежней длины. Меня охватил дикий восторг, он словно выжигал изнутри. И я вдруг оказался на этой кровати… Вернее, мы оказались, словно завершив свое физическое падение в другой мир. Что это было? Моя скрытая сущность вырвалась наружу? Или это безумие, обычный ночной кошмар?

* * *

Снадобье действовало довольно долго. Придя в себя, я понял, что лежу на этой огромной кровати. Лежу голый и дрожу от холода. Рядом свернулась калачиком мать. Тоже голая. Смотрит на меня и улыбается.

– Теперь ты мой, мой навсегда, – пробормотала она, протянув руку и прикоснувшись к моей щеке.

– О боги!

Я соскочил с кровати, судорожно подобрал с пола одежду, натянул тунику через голову и выскочил вон из комнаты, не надев сандалий и плаща. Я бежал так, будто за мной гнался сам владыка преисподней.

Выбравшись из покоев матери – благо стоял поздний час и поблизости никого, кроме обычных стражников, не было, – я остановился перевести дыхание. Мне было тошно, меня будто вываляли в грязи; казалось, еще немного и меня вырвет на прекрасные, не знаю уж откуда привезенные полированные мраморные плиты.

Мать опоила меня и растлила. Она все заранее спланировала. Захотела превратить меня в Эдипа? Решила привязать к себе таким извращенным способом? Меня бросило в дрожь от ужаса и отвращения.

Таким я не могу вернуться в императорские покои, не могу таким вернуться к Акте. Надо отмыться от этой грязи и унижения, и есть только одно место, где я мог это сделать. Сублаквей.

* * *

Я мчался верхом на быстрой лошади в сопровождении лишь одного слуги, на виллу мы прибыли только поздно вечером следующего дня. Я не останавливался, чтобы передохнуть или поесть, только менял на ходу лошадей. И наконец замер на берегу самого крупного из трех сотворенных мной горных озер. Серебристая гладь отражала половинку луны. Я нырнул в холодную воду – озноб дарил наслаждение, по коже бегали иголки, словно сшивая меня, разодранного матерью, заново.

Она пропитала снег снадобьем и ждала. Отрава на время лишила меня контроля над собой, но хотя бы жизни не лишила. Смогу ли я отмыться от этой скверны? Я нырнул в черную глубину озера и молил богов, чтобы они помогли мне очиститься. Но как вычистить эту грязь из головы?

Наконец я, смертельно уставший, но чистый, выбрался на берег. Оглянулся и посмотрел на оставшуюся после меня рябь. Озеро сохранило тайну, его сила восстановила меня и отвела зло.

XLVI

Вернувшись в Рим, я дал себе слово держать в секрете то, что произошло между мной и матерью. Впервые я не мог быть искренним с Акте. Так как она знала о письме матери, я должен был что-то ей сказать, ну и сказал, что та смягчилась и больше не будет помехой для наших отношений. О том, почему вдруг без нее отправился на озера виллы Сублаквей, я распространяться не стал, пробормотал что-то вроде: «Пришло сообщение о протечке в дамбе, и надо было срочно все проинспектировать». Оправдываясь, я видел, что Акте мне не поверила, но и понимал, что любые ее догадки не идут ни в какое сравнение с реальной причиной моего временного бегства в Сублаквей. И она не должна была ни о чем узнать.

Мать внезапно покинула дворец и вернулась в Антиум. Что она задумала? Каким будет ее следующий шаг? Хотела совратить и привязать к себе, но не смогла – наоборот, отвратила от себя, и что теперь? Станет со мной враждовать открыто?

Мать все еще была в силе – с ее сторонниками среди преторианцев и сенаторов, которых она щедро одаривала и, более того, подкупала. Вся прислуга была ей предана настолько, что было бы глупо искать среди них информаторов. В общем, мать удачно окружила себя стеной, через которую при всем желании я не смог бы пробиться.

И вот теперь, после всего случившегося, слова Тигеллина крутились в моей голове и днем и ночью. Мать в детородном возрасте. Найдет ли она себе супруга, который заявит свои права на трон и оспорит мои? Или… об этом даже помыслить страшно… Что, если она забеременела после того, как опоила меня? Я обречен прожить кошмар Эдипа наяву? Прожить без возможности отчаянно воскликнуть: «Даже боги не были бы так жестоки!» Просто потому, что богам нравится быть жестокими.

Теперь я жил, словно зависнув в странном, отравленном зельем матери мире. Но шло время, и все слухи и страхи постепенно схлынули. Я, как и прежде, встречался с Сенекой и Бурром, они как-то слишком уж тревожно упоминали о моей матери, но только по обычным политическим поводам.

– Мне донесли, что она снова что-то замышляет, – сказал Бурр. – На этот раз задумала выйти замуж за Рубеллия Плавта.

В жилах Плавта тоже текла императорская кровь, хоть и пожиже моей, но все же! Он происходил от сестры Августа Октавии и от Тиберия, был всего на четыре года старше меня и на двадцать лет моложе моей матери. Правда, мать на деле доказала, что возраст для нее не помеха, она обольщала многих, от старого Клавдия до… Нет, я даже думать об этом не мог!

– Также наши заслуживающие доверия информаторы докладывают, что она подстрекает Плавта поднять восстание против тебя сразу после бракосочетания.

Она когда-нибудь перестанет меня провоцировать? Неужели, пока ее носит земля, мира не будет?

– Я распущу ее германских телохранителей и отзову военный эскорт, который предоставил ей в знак почтения. Прикажу ей покинуть Антиум и переселиться в дом покойной Антонии.

Там мне будет проще за ней приглядывать.

* * *

Надо было забыть эту головную боль. Наконец достроили термы и гимнасий, я торжественно их открыл и передал в общественное пользование. Строительство продолжалось не один год, и теперь на Марсовом поле можно было полюбоваться грандиозными термами, которые легко дали бы фору храму, и выставленными по периметру тренировочной площадки статуями – только ради них одних стоило посетить гимнасий.

На открытие я пригласил весь сенат и каждому сенатору подарил арибалл[44] с прекраснейшим оливковым маслом, чтобы они использовали его во время атлетических упражнений, как было заведено у греков.

– Этим жестом я лично приглашаю каждого посетить термы. Они ваши! – Я пожал всем по очереди руку и, посмотрев за спины сенаторов на толпу горожан, возвысил голос: – И ваши!

Простолюдины завопили так, что у меня зазвенело в ушах.

Где-то на пути с Палатина на Марсово поле я решил, что пришла пора покончить с матерью. В начале совсем недолгой поездки я об этом даже не думал, а к месту назначения прибыл с созревшим решением. Даже не знаю, как я уложился в столь короткий временной отрезок. Я просто больше не мог жить, сознавая, что мое императорство зыбко, и вдобавок постоянно ощущать нависшую тень матери, которая явно сошла с ума и была в силах меня уничтожить. Так что на открытии терм я сосредоточился на поставленной цели и не особо обращал внимание на радостные крики толпы и на лица улыбавшихся мне людей.

* * *

В тот же вечер я уединился в небольшой боковой комнате, чтобы хорошо все обдумать. Тяжело и даже невыносимо жить с постоянным ощущением, будто что-то вот-вот произойдет, или вероятно произойдет, или гипотетически может произойти. Теперь же я отринул все сомнения – дамоклов меч, который висел надо мной всю мою жизнь, пора вложить в ножны.

Но как и когда это сделать? Да, за совершенные матерью преступления любой суд вынес бы ей смертный приговор, но мне этот способ не подходил. Все должно было совершиться быстро, наверняка и втайне. И в идеале безболезненно. Я совсем не хотел, чтобы она страдала. Таким образом, убийство руками наемников исключалось, для него потребуется привлечь слишком много людей, а это рискованно, как признала моя лично устранившая Клавдия мать. Яд исключается – это слишком очевидно, да и мать всегда ожидает чего-то подобного, врасплох ее не застанешь. Несчастный случай? Тут есть несколько вариантов. Что-нибудь упадет на голову? Слишком ненадежно. Пожар? Слишком жутко. Падение с высоты? Снова ненадежно. Утопление? Я вспомнил свой недавний заплыв в искусственном озере в Сублаквее. Вода дарит успокоение, заключает в объятия. Говорят, утопление – самая безболезненная смерть. Но смерть в бассейне опять же слишком очевидна, а в море мать не плавает.

Но если она окажется в море… В голове промелькнула смутная картинка… Что-то подобное я недавно видел… Крушение корабля во время постановочного сражения у мыса Мизен!

Да… несчастный случай на море, вдали от земли. Такое случается постоянно, мореходство – опасное занятие, и множество кораблей тонет, не добравшись до берега. Совсем недавно у берегов Пелопоннеса затонуло судно с греческими бронзовыми и мраморными статуями, которое снарядили для меня мои агенты. Сокровища были утеряны, но такое, увы, не редкость.

После трагической гибели матери я, конечно, на какое-то время предамся скорби и даже возведу храм в память о ней. Но до того мы должны воссоединиться, в плавание ее следует отправить, достигнув мира и взаимной приязни. Надо устроить так, чтобы последний день на земле подарил ей радость. Многие ли могут этим похвастаться? Большинству смертей предшествуют мучительные дни. Да, так тому и быть, это лучшее, что я могу сделать при сложившихся обстоятельствах.

* * *

Приняв решение, я должен был приступать к действиям, пока в душу не закрались сомнения. Я послал за Аникетом – без него мой план ничего не стоил.

Мы уединились в самой секретной комнате. Расположившись за небольшим столом, мы смотрели друг на друга в мерцании масляной лампы, но даже при неровном свете я легко считывал выражение лица Аникета. Никакого осуждения, скорее наоборот – одобрение.

– Это единственный выход, да ты и сам знаешь, – сказал он. – Я всецело поддерживаю выбранный тобой способ. Корабль смогу подготовить к следующему весеннему фестивалю Минервы в Байи. Ты ведь бывал на нем в прошлые годы? Празднества пользуются огромной популярностью, так что, если в компании друзей посетишь и этот фестиваль, будет вполне естественно пригласить мать.

На тот момент мои отношения с матерью были скорее противоестественными, но у меня оставалось в запасе время – время, которое я мог употребить на наше с ней примирение.

– Корабль должен быть красивым, не скупись на работы, – сказал я.

– Но если он обречен в первый же поход затонуть…

– Это будет мое подношение: экстравагантный, но подарок, и пусть выглядит соответственно. Она должна захотеть подняться на борт, должна почувствовать гордость оттого, что отправляется на виллу под его парусами.

– Понимаю, – коротко кивнул Аникет, – все будет сделано в лучшем виде.

Я встал и обнял своего старого и самого верного друга. Он был моей правой рукой. В голове промелькнула строчка, которую как-то вечером процитировал один из участников моей группы писателей и поэтов, умевший читать на иврите: «Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть моя правая рука забудет свое коварство»[45].

Аникет был моей правой рукой, а его знания о кораблях и мореходстве лежали в основе моего коварного плана.

XLVII

Один год пришел на смену другому, Рим накрыла ненастная погода, наступили и прошли сатурналии, а с ними и день моего рождения. Все эти дни сопровождались пышными торжествами, но меня они мало заботили. На празднование по случаю нового года я облачился в вышитую золотом белую тогу и, стоя перед рядами преторианцев, принимал клятвы верности всех легионов империи. Третьего января мы с Октавией стояли на Ростре и принимали обеты во благо нашей божественной сущности и духов-хранителей. Мы ни разу не переглянулись, смотрели прямо перед собой на храм Божественного Юлия и трехпролетную арку Августа за ним. И храм, и арка искрились от инея.

Море еще было неспокойным и опасным. Фестиваль Минервы всегда символизировал начало сезона мореходства. О, когда же он наконец наступит? Я вспомнил, что Агриппа, прибыв к берегам Греции в сезон штормов, застал Антония врасплох, что и привело к поражению последнего. Когда Агриппа высадился на берег, исход битвы был решен. На таких рисках строится великая империя.

Мать по моему распоряжению жила теперь в доме ее бабки по отцу на холме Пинчо, и я чуть зубы в крошку не стер, нанося ей регулярные визиты вежливости. Внезапный переезд матери, а также факт лишения ее элитных стражников послужили сигналом для всего Рима, что ее сила ослабевает, и в результате начали расползаться, словно кожура с переспелого фрукта, все ее былые сторонники, подхалимы и наушники.

Для своих визитов я брал эскорт из отличных офицеров и старался не задерживаться у матери в гостях, но постепенно и незаметно начал растягивать время посещений, притворяясь, будто потихоньку оттаял. И все ради того, чтобы мое приглашение посетить Байи не вызвало у нее подозрений. Мать должна была поверить, что я простил ее за ту гнусность, что она со мной сотворила… а еще лучше – что ее зелье вытравило все из моей памяти. Но конечно же, случившееся в тот вечер, хотел я того или нет, осталось со мной навсегда.

И вот после нескольких таких коротких визитов я принял предложение матери посидеть вместе и даже отпустил сопровождавших меня офицеров. Я уселся на диван с мягкой обивкой и положил ноги на специальную невысокую скамеечку. Мать не стала предлагать напитки – я бы все равно отказался. Она просто села рядом, но не слишком близко. Сидела с видом скромницы, положив руки на колени. В тот день на ней была бледно-голубая тога, прекрасно оттенявшая ее цвет лица и густые каштановые волосы. Я смотрел на нее, а сам боролся с желанием отвернуться и больше никогда ее не видеть.

Говорили мы о всякой ерунде – о погоде, о садах, одна тема безобиднее другой. А потом зашел разговор о грядущих празднествах. Вот он, мой шанс! Идеальная возможность!

– Послушай… – я чуть подался вперед, рассчитывая, что мать поймет это движение как сигнал готовности пойти с ней на сближение, – я жду не дождусь, когда закончится зима и наступит время фестиваля Минервы в Байи. О, это будет настоящее, ни с чем не сравнимое празднество!

– А я давно и думать забыла о подобных представлениях, – слегка скривилась мать. – Не люблю весь этот шум и толпы гуляк.

Это был не тот ответ, на который я рассчитывал.

– То есть ты не желаешь осчастливить Байи своим присутствием? Жаль. А я надеялся тебя там увидеть.

Наше примирение повисло на волоске. У матери дрогнуло лицо.

– У меня вилла на озере Лукрино. Я могла бы там все подготовить, если ты все-таки решишь…

– Да, далековато от моей, – с притворной задумчивостью сказал я. – Но там тише, и толпы гуляк вряд ли тебя побеспокоят.

– Тут ты прав… – словно над чем-то раздумывая, заметила мать.

– Перед празднеством в честь Минервы я устрою роскошный пир для своих друзей. Если решишь к нам присоединиться, будешь почетным гостем.

Мысленно я молил: «Проглоти наживку! Ну проглоти же!»

Но мать отрицательно покачала головой:

– Думаю, будет лучше, если я отклоню твое приглашение. Я ведь знаю, что большинство твоих приятелей меня недолюбливают. – Тут она со смиренным видом потупила взор. – Не хочу одним своим появлением испортить твой праздник.

– Испортить мой праздник? Что за глупости! Ты будешь его украшением! – Я встал и подошел к матери. – Ты будешь самой желанной гостьей, а наше примирение наконец дарует покой встревоженным нашей временной враждой людям.

– Меня не волнуют другие люди, меня печалит, что мы с тобой отдалились.

– Ну так прими приглашение. – Я усилием воли заставил себя взять мать за руки и помог ей встать с дивана. – Не отказывай мне.

* * *

Согласие матери я получил, и теперь оставалось решить вопрос со строительством уготованного ей в дар корабля. Главное – не торопиться. Всему свое время, наши взаимоотношения должны не просто наладиться, нам нужно войти в ту фазу, когда корабль уже не покажется чересчур роскошным подарком.

Я сказал Акте, что собираюсь отправиться на празднества в Байи. К моему удивлению, она не захотела составить мне компанию и отказалась практически по тем же причинам, что приводила моя мать: слишком шумно и слишком людно. Да и в компании моих приятелей она будет чувствовать себя не в своей тарелке, к тому же из-за всех этих пирушек мы будем лишены возможности побыть наедине. А к моему «воссоединению» с матерью она относилась более чем скептически. Я пытался убедить Акте, что, пусть и ненастоящее, примирение с матерью пойдет нам на пользу, но все мои доводы оказались напрасны.

По понятным причинам я не был с Акте до конца откровенным, и в результате наше отчуждение лишь усиливалось. Я не мог рассказать ей, что произошло между мной и матерью во дворце, и тем более не мог посвятить в то, что задумал сделать в Байи. Теперь я не просто раздвоился, я разделился на три разные личности. Почти с самого рождения во мне жили два Нерона: один, августейший, должен был служить народу и Риму; другой, верный почитатель Аполлона, служил музыке, искусству и поэзии. Но как ужиться еще и с третьим? Этак можно развалиться на куски, как специально сконструированный корабль Аникета. Акте любила двух первых Неронов, но вряд ли смогла бы полюбить третьего, который только-только начинал появляться из мрака на свет. Да и я не был уверен, что он мне нравится, но, в отличие от Акте, не мог его покинуть.

– Прошу, отправимся в Байи, – умолял я, – ты действительно нужна мне в этой поездке.

– Пожалуй, откажусь, – просто улыбнулась она. – Это всего лишь очередной фестиваль и еще один пир. Лучше я подожду твоего возвращения, и ты обо всем мне подробно расскажешь. А потом ты будешь мой, и только мой.

«Три Нерона, – подумал я. – Ты хочешь получить всех троих, но вот беда – третий за время нашей разлуки достигнет зрелости».

О, Акте…

* * *

Раньше наша связь служила мне убежищем, теперь же я находил его в музыке и поэзии. Чистое искусство принимало меня в свой мир, там я становился лучше и там хотел бы остаться до конца своих дней.

XLVIII

Зима отступала, земля прогревалась, а я в душе все больше противился ползучему приходу весны. Каждый день по капле лишал меня покоя, ближе к фестивалю напитывал ужасом, а с наступлением марта пошла в атаку бессонница.

Я совершил короткую поездку к мысу Мизен, чтобы обсудить с Аникетом продвижение нашего плана. Аникет заверил меня, что строительство корабля в завершающей стадии, а команда из заслуживающих доверия моряков, как он выразился, «проходит ежедневные морские учения».

– Расслабься, не терзай себя, – сказал он. – Все идет именно так, как ты задумал.

Расслабиться – это как раз то, чего я при всем желании не мог себе позволить. Но я поблагодарил Аникета за работу и спросил лишь о том, где будет пришвартован корабль и когда я смогу подарить его матери.

– Ее вилла на берегу озера Лукрино? Твоя в Байи, дальше в направлении мыса Мизен расположены другие виллы. Думаю, на одной из них тебе и следует устроить пир. Пришвартую там наш корабль, ты преподнесешь его в дар матери, и она после пира отправится на нем обратно к себе на виллу.

– Не хотелось бы устраивать веселье на чужой вилле, – сказал я. – Почему не закатить пир на моей в Байи?

– Для успеха твоего плана важна дистанция. Расстояние между Мизеном и Лукрино больше, чем между твоей виллой и Лукрино, это даст моей команде шанс увести корабль подальше в море.

– Понимаю.

Стало быть, придется попросить Пизона или Отона устроить пир от моего имени. Чем оправдать свое пожелание? Впрочем, эта парочка любителей удовольствий с радостью закатят пир и без моих оправданий.

– Она прибудет морем на своем корабле, – напомнил мне Аникет. – Все знают, что за время, пока была императрицей, она привыкла иметь в своем распоряжении весь римский флот. Тебе остается лишь убедить ее отказаться от своего корабля и принять в дар твой.

Слишком много задач требуют решения. Слишком много людей придется склонить на свою сторону. А сердце так колотилось в груди, что я с трудом мог собраться с мыслями.

– Хорошо, сделаю все, как ты говоришь, – согласился я.

* * *

Гавань была готова к пятидневному празднованию. Ветер теребил флаги на деревьях. На воде покачивались лодки под разноцветными парусами, некоторые были украшены гирляндами из ранних весенних цветов; над палубами разносился громкий смех встречающих весну людей. У пристаней тем временем разгружали с кораблей амфоры с вином и бочонки с устрицами и мидиями. Толпы людей направлялись к термам отмокать после допущенных накануне излишеств.

Что же до Минервы, все ритуалы в ее честь превратились в чревоугодие, обильные возлияния, плавания под парусом, ловлю рыбы, песнопения, танцы и внебрачные сношения. По идее, фестиваль в Байи открывал сезон мореходства и прославлял Минерву, богиню мудрости и войны. Но этот сезон мореходства запомнится в веках не из-за войн, которыми якобы управляет Минерва.

* * *

Я стоял на пристани и смотрел на приближающийся к берегу корабль матери. Меня так трясло, что Аникет, заметив это, взял меня за руку.

– Успокойся, – произнес он, – у тебя есть цель, не отступай от нее.

Послышался громкий лязг, и корабль, вздрогнув, остановился у деревянной пристани. Моряки, соскочив с палубы на мостки, быстро пришвартовали корабль, потом опустили трап, и на его верхних ступенях появилась мать. Она с царственным видом оглядела гавань. Легкий бриз развевал ее платье; шелк обнимал крепкое тело, подчеркивая все его изгибы. Она увидела нас и спустилась по покачивающемуся трапу.

Я развел руки, заключил ее в объятия и поцеловал в щеку.

– Приветствую тебя! – воскликнул я.

Мать огляделась по сторонам.

– Вижу, и адмирал здесь, – заметила она.

– Для меня большая честь приветствовать тебя, Августа, – сказал Аникет и отступил, чтобы не помешать моему разговору с матерью.

– Полагаю, он уже освоился в своей новой роли, – фыркнула мать. – Вольноотпущенники – мастера в таких делах.

Я предвидел ее выпад, поэтому просто улыбнулся и сказал:

– Как же я рад тебя видеть! – затем повернулся и широким жестом обвел покачивающиеся на воде лодки. – Все в гавани рады твоему прибытию на празднество!

Я указал на предназначенный ей в дар корабль.

– О, он великолепен, – сказала мать, – и, как я погляжу, совсем новый, позолота так и блестит. Чей он?

– Твой, – ответил я. – Это мой тебе приветственный дар.

– Мне? – озадаченно переспросила она, вместо того чтобы улыбнуться и радостно хлопнуть в ладоши.

– Да, моя дорогая мать, дарю тебе его со всей сыновней любовью.

Признаюсь, проглотить неразделанную тушку кролика мне было бы гораздо легче, чем произнести эти слова, но я это сделал. Мать не торопилась обрадоваться дорогому подарку.

– Такой красивый, – сказала она. – Но у меня есть свой корабль, зачем мне два? Что мне с ними делать?

– Ну… один ты можешь оставить здесь, а на втором вернешься в Антиум.

Мы подошли ближе к кораблю, и она залюбовалась позолоченной резьбой и отполированными бронзовыми уключинами.

– Уверяю, я позаботился, чтобы обстановка полностью соответствовала твоему вкусу.

– Благодарю, дорогой сын, но не слишком ли это щедрый подарок? – Она отвернулась от пристани, как будто потеряла всякий интерес к новому кораблю. – Сегодняшний пир меня вполне устроит. Полагаю, на вилле Отона найдется комната, где я смогу переодеться?

– О, конечно. – Я указал на виллу на склоне холма. – Все в твоем полном распоряжении.

– А почему ты решил пировать на его вилле, а не на своей? – чуть заметно нахмурилась мать.

– Просто для разнообразия. Когда устраиваешь веселье в одном и том же месте, неминуемо наступает пресыщение.

Такой ответ мать устроил, и она в сопровождении своих слуг отправилась к Отону.

Как только мать скрылась из виду, я подошел к Аникету:

– Она что-то заподозрила. И насчет нового корабля сомневается. Что, если она не захочет принять подарок и подняться на борт?

Аникет посмотрел на меня совсем как в те времена, когда, будучи моим учителем, объяснял какой-нибудь пассаж из греческого текста:

– Значит, ты должен устроить так, чтобы она приняла твой подарок и поднялась на борт этого корабля.

Да, эта часть плана целиком зависит от меня. Я должен учесть все ее ходы и уверенно на них ответить.

* * *

Солнце медленно опускалось за горизонт, воды в заливе были на удивление спокойны. Бриз, который еще совсем недавно развевал платье матери, стих, розовые лучи заходящего солнца подсвечивали плывущие в небе облака. Я выбрал тунику из тончайшего зеленого шелка. Туника была прекрасна, но я понимал, что больше никогда не захочу ее надеть. Я постоял какое-то время, закрыв глаза, в роскошной комнате, которую мне выделил Отон, и постарался взять себя в руки.

Я прошел в зал с высоким сводчатым потолком, где планировалось празднество. Из широких окон открывался великолепный вид на залив. Отсюда я мог увидеть огни Помпеев, а ближе к берегу сотни отражающихся в воде огней от масляных ламп на кораблях удовольствия.

Появился Отон и воскликнул радостно, как любой добрый хозяин:

– Ты рано! Как же я рад, что ты позволил мне устроить императорский пир! – Он бесцеремонно надел мне на голову сплетенный из роз, фиалок, мирта и плюща венок. – Корона на императоре, празднество началось!

И он нацепил себе на голову такой же венок. Вообще, таких венков было множество, и все они ждали прибытия гостей на специальной подставке. Повсюду бегали рабы с корзинами, из которых рассыпали по полу лепестки роз.

– Это из Александрии, – пояснил Отон. – Здесь у нас розы еще не зацвели.

Тут откуда ни возьмись появился Петроний.

– О, розы! Как старомодно! – воскликнул он и нацепил на голову венок. – Антоний вроде как любил такое устраивать на своих пирах? Не могу припомнить, как давно это было?

– Ну, в то время он жил в Александрии, так что с розами у него проблем не возникало.

– А ты, похоже, на их доставку потратил целое состояние, – заметил Петроний. – Какая расточительность!

– У расточительности есть свои преимущества, – парировал Отон.

Тут появились рабы с духами в тонких алебастровых кувшинах. Отон приказал поставить кувшины на ближайший стол, а духи из одного вылить себе на ноги. В воздухе сразу запахло нарциссом.

– Из лесов Германии, – чихнув, сказал Отон.

– Да уж, мы, римляне, как блох, вычесываем предметы роскоши со всего мира и переселяем их к себе, – заметил до боли знакомый голос.

Сенека.

– Ты здесь! – воскликнул я, искренне обрадовавшись его появлению.

«Удержи меня, не дай совершить чудовищное деяние!» – мысленно взмолился я.

– Рад тебя видеть, – сказал я вслух.

– Он верен себе и все еще называет Байи «пучиной роскоши», – заметил стоявший рядом с Сенекой Бурр.

Философ огляделся по сторонам – похоже, он был не прочь продемонстрировать свое презрение к окружавшей нас помпезной безвкусице.

– Я всего лишь решил оценить эту роскошь, не более.

Тут к ним подскочил Отон, немедля нацепил обоим на головы венки и радостно заявил:

– Жду не дождусь трактата о роскоши!

– Вообще-то, сей трактат уже написан, – ответствовал Сенека.

В зал входили гости, среди прочих я заметил Пизона. Все, и сенаторы, и судьи, настроились веселиться и думать забыли о своих важных постах, ни один не пришел на пир в тоге. В конце зала появились музыканты с лирами и флейтами. Талантливыми я бы их не назвал; впрочем, из-за шума к их игре никто особо не прислушивался. Но вот для такого артиста, как Терпний, игра с ними была бы мукой или даже унижением.

В нишах вдоль стен сидели женщины с прикрытыми вуалью лицами – прорицательницы. Люди выстраивались к ним в очередь.

– Нанял их в Кумах, это тут недалеко, – похвастался Отон.

– Все они шарлатанки, – сказал Сенека. – Тот факт, что они обитают в тех местах, не делает их сивиллами.

– Может, этот дар как-то передается! – предположил Петроний.

Кем бы ни были эти женщины, у меня не было ни малейшего желания с ними общаться. Я прикоснулся к золотому браслету, который надел специально для этого пира. Кого он защитит: меня или мать? Придется сделать выбор – либо я, либо она. Глупость, как будто вещь может выбирать. Нерон, возьми себя в руки!

В толпе расхаживали красивейшие женщины, их забранные наверх волосы под коронами из цветов были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Кто они? Жены, дочери, куртизанки или среди них есть и те, и другие, и третьи? Меня всегда привлекали такие особы, но в тот вечер я смотрел на них и ничего не ощущал; по правде сказать, дурные предчувствия отбили у меня даже самый обычный аппетит. И только я об этом подумал, мимо проплыла столь прекрасная женщина, что у меня даже челюсть отвисла. Это точно новая жена Отона Поппея, иначе и быть не может. Я проморгался и увидел, что теперь уже сам Отон ведет ее ко мне.

– Мой дорогой император, позволь представить тебе мою жену Поппею Сабину.

Она грациозно опустилась на одно колено и тут же плавно встала.

– Ты счастливчик, Отон, – сказал я. – И прими мои поздравления, вижу, боги к тебе благосклонны.

Поппея не потупила взор, как это принято, а смотрела прямо на меня. Глаза у нее были янтарного цвета. И волосы тоже были янтарные, они переливались множеством оттенков – рыжевато-коричневым, золотистым, медовым, бронзовым, ореховым – янтарь ведь не бывает сплошь желтым или коричневым. В жизни не видел таких роскошных, ярких волос.

– Я польщена, – сказала Поппея, и голос ее был под стать внешности, звучный и манящий. – Мы польщены, что ты выбрал нашу виллу и, более того, пригласил остановиться у нас и свою мать.

Мать. Она еще не появилась. Что-то случилось? Ей рассказали о корабле? У нее повсюду шпионы, а в команду пришлось набрать слишком много людей, которые знали о нашем с Аникетом плане.

– Вы истинные хозяева, – сказал я. – И мы с Августой благодарны вам за оказанный прием.

Но где же Августа? Вот-вот должны были подать еду. Отон поприветствовал гостей. Я тоже сказал пару слов. Рабы вносили блюда с закусками, искусно разложенными деликатесами, а место матери все пустовало. Я расположился на своей кушетке и мысленно призывал ее наконец появиться. Может, послать за ней?

Передо мной поставили блюдо с улитками, устрицами и морскими ежами. Пора было начинать. И тут в конце зала я заметил какое-то движение – появилась мать, и я сразу почувствовал облегчение, вслед за которым пришел страх. Надежда на то, что в эту ночь ничего не случится, исчезла. Обратного пути нет. Мне не было пощады, не будет и ей.

Мать плыла по залу, словно Афина, простые смертные сразу отошли на второй план. Она приблизилась к главной кушетке.

– Добрый вечер, – приветствовала мать Отона.

Тот с энтузиазмом пригласил ее занять место почетной гостьи.

– Мы только начали, – сказал он и указал на блюдо. – Перед тобой дары Нептуна.

Мать возлегла на кушетку напротив моей и приподнялась на локте. Она посмотрела на меня.

И тут встал Петроний, который на том пиру был «магистром пития».

– Я решу, какое вино мы будем пить и сколько воды в него добавим. – Он широким жестом указал на огромную амфору. – Сетинское! – Прошел к следующей амфоре и воскликнул: – Фалернское! – Потом к следующей: – Массикское! Я отдаю предпочтение сетинскому. Начнем с него? Осилим к концу вечера все три амфоры? Уверяю, у нашего хозяина императора наготове достаточно таких амфор, так что пейте до дна. И, как магистр пития, постановляю разводить вино водой один к одному.

Послышались громкие стоны гостей.

– Хорошо-хорошо, одна треть воды и две трети вина. Слуги, разливайте!

Мать взяла поданный ей кубок и посмотрела на вино.

– Отбрасываю всякую осторожность, – сказала она.

– Все это в прошлом, – заверил я и пригубил вино.

О, мать была прекрасна в ту ночь, такой может быть только осенняя красота. Она очаровывала, непринужденно шутила и заводила умные разговоры с теми, кто возлежал поблизости, а когда формальная часть пира закончилась, поменялась с Пизоном местами, чтобы возлечь рядом со мной. Все гости к этому времени уже изрядно захмелели – это блаженное состояние будит желания и облегчает груз повседневных забот. Но я, как и мать, пил мало, мы смотрели друг на друга трезвыми глазами. Мы были близки, но наша связь была гораздо сильнее, чем обычная интимная близость. Мать устало положила голову мне на плечо, как будто наконец избавилась от тяжкой ноши. Как будто все преграды между нами рухнули… Так и было, потому что в эту ночь мы в последний раз были вместе.

– Ты подарил мне счастье, – промурлыкала мать, – не могу выразить словами, какое счастье.

Это был мой сыновний подарок – в свой последний день она была счастлива. Мы запьянели и расслабились и трепетно лелеяли каждый момент нашей близости.

* * *

Вечер подошел к концу, наступила ночь. Перед нами выступали молодые испанские танцовщицы и акробаты. Некоторые гости увлеклись игрой в кости, причем ставки были немаленькие. Петроний и его дружки удалились, чтобы в более приватной обстановке предаться сексуальным играм. На полу валялись объедки, лепестки роз и растоптанные венки. Пролитое вино впитывалось в щели между мраморными плитами.

Мы с матерью, покачиваясь, встали с кушетки.

– Спасибо тебе, – тихо сказала она.

Попросить ее остаться и не возвращаться на виллу на берегу Лукрино? Нет, слишком поздно, я уже не мог вмешаться, мой план пришел в действие.

– Позволь, я провожу тебя на твой корабль, – сказал я.

– На корабль? – переспросила мать, будто забыла о моем подарке. – Вообще-то, я собиралась вернуться в паланкине.

– Путь неблизкий, да и носильщики могут споткнуться в темноте. Корабль быстрее и безопаснее. Идем.

Стражники сопроводили нас к пристани. Мать посмотрела на оба корабля и собралась подняться на свой, но команды на борту не было. Аникет же проследил за тем, чтобы его команда корабль не покидала.

– Посмотри, твой новый корабль готов отчалить в любой момент! – сказал я. – Если не взойдешь на него, я буду вправе подумать, что тебе не понравился мой подарок.

Мать притянула меня к себе:

– Возможность снова тебя обнять – вот твой бесценный подарок.

Я обнял ее в ответ, хотя, учитывая мой план, это было подобно изощренной пытке.

– Безмерно рад тебе его преподнести. – И я поцеловал ее.

Мать взяла меня за руку, наткнулась на браслет и, слегка его поворачивая, погладила.

– Он тебя уберег, спас тебя, как же я рада.

Я отпустил ее, она поднялась по трапу и на мгновение обернулась – посмотрела на меня. Я видел лишь ее черный силуэт на фоне безлунного неба.

– Отдать концы! – скомандовал Аникет.

Корабль медленно отчалил от пристани, вышел в залив и исчез из виду.

– Теперь остается только ждать, – сказал Аникет.

XLIX

Час проходил за часом. Я вернулся на свою виллу в Байи, там с момента моего отъезда ничего не изменилось. Столы, кресла, даже свитки и светильники – все было на своих местах. Хотя почему что-то должно было измениться? За окнами стояла кромешная тьма. Я зажег всего одну лампу, но она, естественно, не могла разогнать тьму.

Разогнать тьму внутри и снаружи. Но возможно ли теперь такое? Она ушла, с ней было покончено, и это сделал я. Дрожь унялась, ей на смену пришло успокоение, руки и ноги словно одеревенели. Пламя в лампе мерцало, совсем как пламя ее жизни, угасавшее в эти часы.

В дверь кто-то тихо постучал, даже не постучал, а поскреб, как волк когтистой лапой. Я подскочил с кресла, распахнул дверь и увидел Аникета. Пот струился по его лицу.

– Ничего не вышло! – сказал он срывающимся от бега голосом.

Я затащил его в комнату и плотно закрыл дверь. Мы были одни, рабы спали в своих комнатах.

– Что? Как?

Пережить ужас от деяния, которое так и не было совершено?

Аникет тяжело опустился на стул, его мокрые от пота волосы спутались и торчали в разные стороны.

– Ей удалось уйти. Корабль стал разваливаться, но потом все пошло наперекосяк. Не все в команде были посвящены в наш план: матросов много, это было бы слишком рискованно. Те, кто был подготовлен, бросились к кренящемуся борту, чтобы корабль скорее опрокинулся. Те же, кто пребывал в неведении, бросились к противоположному в надежде его спасти. Он выровнялся, но продолжал тонуть, просто медленно. Одна из служанок твоей матери закричала: «Спасите меня, я императрица!» Ее тут же до смерти забили веслами, дубинами и кольями. Твоя мать поняла, что это заговор с целью ее убить, прыгнула за борт и поплыла прочь. Хотя одна рука у нее пострадала.

– Она поплыла? После столь обильного пира? Не знал, что она умеет плавать. И где она теперь?

– Она смогла подплыть близко к берегу, и там ее подобрали рыбаки. Или какие-нибудь гуляки с фестиваля. Кто бы это ни был, они переправили твою мать к берегу неподалеку от ее виллы на Лукрино. Вокруг было полно свидетелей кораблекрушения.

– И они думают, что это кораблекрушение?

– Зеваки? Конечно, что еще им думать? Они же не были на борту и не знают, что там произошло.

– Но она знает!

– Да, она знает.

О боги! Она знает, знает, знает! И она выжила! И обязательно отомстит!

– Она вооружит своих рабов! – вскричал я; страшные картины мелькали у меня в голове. – Нет, она явится с отрядом преторианцев! Она возьмет меня в плен! А потом выступит перед сенатом и обвинит в заговоре с целью убийства!

– Успокойся, ты себя не контролируешь. – Аникет заговорил уверенным тоном, как в те дни, когда был моим учителем. – У нас еще есть время. Пошли за Сенекой и Бурром.

* * *

Их виллы были неподалеку, так что они прибыли в течение часа и, если и были удивлены, что их среди ночи призвали к императору, виду не показали.

– Что случилось? – спросил Сенека.

Одежда его была в беспорядке, волосы взлохмачены, но это и хорошо, значит, он, не теряя времени, покинул виллу и был готов к выполнению поставленной мной задачи.

Аникет посвятил их в курс дела. Ни Бурр, ни Сенека, казалось, не были удивлены рассказом о заговоре. Возможно, оба считали, что это было неизбежно. Возможно, даже ожидали чего-то подобного. Они долго молчали, наконец Сенека повернулся к Бурру.

– Ты можешь приказать преторианцам убить ее? – спокойно спросил он.

– Нет, – покачал головой Бурр, – она дочь Германика, гвардейцы ей преданы и не позволят и волоску упасть с ее головы.

– Значит, решать задачу придется тебе, – сказал Аникету Сенека. – Ты пройдешь весь путь и не дрогнешь в решающий момент.

– Будет исполнено, – кивнул Аникет и встал. – Возьму с собой морского капитана и лейтенанта, они беспрекословно подчиняются моим приказам. Можете на меня рассчитывать.

– Вот он – первый день моего правления, – сказал я, и это было правдой, до того я правил в тени своей матери. – И его мне дарит бывший раб. Этот дар невозможно переоценить.

– Так познается истинная преданность, – сказал Аникет. – Я ухожу, действовать надо быстро. А ты тем временем будь готов, что кто-то явится сюда с теми же намерениями. Подними всех стражников и рабов. Не дай застать себя врасплох, отрази удар.

И он быстро зашагал прочь. Бурр, Сенека и я переглянулись.

– Он прав, – сказал Сенека. – Она подошлет своего человека, может даже нескольких. Но, подготовившись, ты не только защитишь себя – у тебя на руках будет объяснение дальнейшим событиям. Помни, тебе предстоит держать ответ перед народом Рима.

– Да, да! – Теперь меня охватили страх и растерянность, ноги стали как желе.

Столько всего надо обдумать. Главное – самоконтроль. Думай. Моя жизнь в опасности. Моему правлению пришел конец. Матери больше нет. Это моих рук дело. Я один. Как все это осмыслить? Меня переполняли эмоции, захлестывали ужас и паника и отчаянное желание выжить.

Предположим, она действительно кого-то подослала. Если убийцу перехватить, это послужит доказательством ее вины? Где мой кинжал? При себе нет, где же я его оставил? Возле кровати. Я быстро сходил за кинжалом и призвал стражников.

Часы тянулись так медленно, казалось, время и вовсе остановилось. Сенека с Бурром сидели спокойно и почти не двигались. Ни дать ни взять – каменные статуи. Где Аникет? Он уже должен добраться до Лукрино. Что, если он не смог прорваться через ее охрану? Что, если он уже убит?

В дверь громко постучали, и на пороге появился раб:

– Посланник от Августы!

– Впусти его, – велел я.

В комнату вошел невысокий мужчина, взглянул на Бурра с Сенекой, поклонился мне.

– Я Луций Агерин, прибыл с посланием от моей госпожи Агриппины Августы для императора Нерона. Радостные новости! В море случилось крушение, но по милости богов и благодаря своему везению Августа не пострадала. Она желает успокоить сына и передает, что, хотя и знает, как он будет обеспокоен, все же просит его не приезжать, так как она в данный момент отдыхает.

Значит, в данный момент она собирает своих сторонников! Планирует напасть на меня! Утром ее стража и рабы будут здесь. Они окружат мою виллу.

– Это устное послание или ты доставил мне письмо? – спросил я.

– Да, письмо…

Он потянулся к рукаву, чтобы достать из него свиток, и в этот момент я уронил кинжал так, чтобы со стороны казалось, будто он выпал из рукава посланника.

– Стража! Сюда! – закричал я. – Хватайте его! Он подослан меня убить!

Агерина тут же скрутили, никто не стал слушать его крики о невиновности. Я повернулся к Сенеке с Бурром:

– Вы всё видели своими глазами! Она подослала ко мне наемного убийцу!

Мои советники мрачно кивнули. Крики посланника затихли вдали, на виллу снова опустилась тишина. Непроглядная тьма за окнами начинала рассеиваться.

Я сидел с прямой спиной и напряженно прислушивался, ожидая шагов Аникета.

* * *

И Аникет вернулся.

– Дело сделано, – коротко доложил он.

Хочу ли я услышать подробности? Смогу ли это вынести? Если не спрошу сейчас, потом пожалею, что не решился?

– Как это было? – прошептал я.

– Добравшись до виллы, мы увидели, что вокруг толпится народ: те самые зеваки с берега поднялись к дому. Но когда появился я с колонной вооруженных моряков, они быстро ретировались. Мы окружили дом, но внутрь вошли только я с капитаном и лейтенантом. Ты уверен, что хочешь услышать больше?

– Да, – все так же шепотом ответил я.

– Мы растолкали рабов и вошли в ее спальню. С ней была всего одна служанка; увидев нас, она сразу метнулась к двери. Агриппина повернулась к ней и спросила: «И ты меня покидаешь?» Так она осталась одна. Стояла в полумраке возле своей кровати. Потом повернулась к нам и сказала: «Если вы явились с благими намерениями, передайте ему, что я чувствую себя лучше. Если же вы убийцы, – тут она расправила плечи и вскинула подбородок, – я знаю, что мой сын непричастен. Он бы не отдал приказ убить родную мать».

Меня передернуло, но я должен был выслушать все до конца.

– Продолжай.

– Капитан ударил ее по голове, а лейтенант достал меч. И тогда она указала на свой живот и крикнула: «Бей сюда, в чрево, породившее Нерона!» Он так и сделал. Она умерла.

Когда-то давно – я уже успел об этом забыть и вот теперь вспомнил – мать поделилась со мной историей о том, как обратилась к одному астрологу, чтобы тот начертил мой гороскоп. По словам матери, астролог сказал ей, что, став императором, я ее убью. На что она ответила: «Пусть убивает, лишь бы царствовал».

Так она дала обет богам принести себя в жертву. Все сбылось. Боги не забывают обетов, даже данных опрометчиво. Они всегда собирают свою дань, и последние слова матери были тому подтверждением.

– А потом? – слабым голосом спросил я.

– Мы кремировали ее на ее же кушетке. Прах захоронили поблизости.

Мать. Уже обратилась в пепел. И тут силы оставили меня – как раз когда пение птиц начало разгонять эту долгую, полную ужаса ночь.

L

Солнце не знало жалости, оно поднялось над горизонтом и затопило мир ярким прозрачным светом. Мир без матери был угрожающе пуст. Я так долго сидел, не двигаясь с места, что один из рабов набрался смелости и слегка тряхнул меня за плечо.

Я пошевелился, и меня бросило в дрожь. Что теперь делать? Я не задумывался, что будет после этой ночи, что будет после корабля. Но теперь я должен предстать перед моим народом, предстать перед Римом. Новости уже, словно на мифических крыльях, неслись в Рим, неслись быстрее самой быстрой лошади и самого быстрого корабля.

На нетвердых ногах я прошел в свою самую уединенную комнату, где закрытые ставни не пропускали внутрь ненавистный свет. Меня трясло, как в лихорадке. Я стянул через голову зеленую шелковую тунику, в которой провел эту жуткую ночь, и отбросил ее в дальний угол. Надел теплую тогу. Снял с руки браслет с кусочком змеиной кожи и аккуратно положил его в шкатулку с украшениями. Больше мне не нужна его защита – я выжил.

* * *

Позже в то же утро ко мне по настоянию Бурра явились капитаны и офицеры преторианской гвардии. Преклонили колени и поздравили со спасением от подосланного матерью убийцы. Через какое-то время мне доложили, что люди устремились в храмы и благодарят богов за мое спасение. Но что Рим? Что сенат?

Мы с Сенекой составили письмо, которое должны были зачитать сенаторам. В письме говорилось о коварстве Августы и божественном спасении императора. Узнав, что покушение не удалось, она покончила с собой. Далее Сенека перечислил все совершенные ею преступления, причем приукрасил их до такой степени, что мать любому показалась бы страшнее демона. Она хотела стать соправительницей, хотела, чтобы ей присягнули преторианцы, сенат и граждане Рима. Когда же все ее усилия не привели к желанной цели и не помогли даже щедрые посулы, она всех возненавидела и подстроила убийства двенадцати благородных, ни в чем не повинных мужчин и женщин. Все скандалы и безумства, которые сопровождали правление Клавдия, были задуманы или спровоцированы именно ею.

– Мы должны выждать и посмотреть, как это воспримут, – предупредил Сенека.

Он был совершенно измотан и подавлен, но, что важно, ни словом не осудил мои действия и даже не намекнул, что я в чем-то был не прав.

* * *

Первый день подошел к концу, и меня снова поглотила ночь. Каждый час приносил новый кошмар: я видел ее корабль, слышал ее крики; кровавая гибель матери заполняла мое сознание. Все было как наяву. Ее последние слова звенели у меня в голове: «Бей сюда! В чрево, породившее Нерона!» История с астрологом правдива или это миф, выдуманный специально для меня?

Мучительное напряжение последних дней сменилось потоком новых эмоций. Это было в реальности? Все именно так и произошло? Матери больше нет, она превратилась в горсть пепла? Смерть матери не была для меня до конца реальной, потому что я ее не видел, а только слышал о ней от других. Но я бы и не смог стать свидетелем ее гибели, даже не знаю, что бы со мной сделалось, если бы я увидел ее мертвой. И одновременно с ее смертью что-то умерло и внутри меня. Наша крепкая темная связь оборвалась, и я остался один.

Я лежал без сна на своей кровати, и со стороны озера Лукрино от виллы матери до меня доносились жуткие вопли и визги. Фурии![46] Я соскочил с постели и выглянул в окно – ничего, один только мрак. Но они были там, преследовали меня, стремились замучить, наказать, свести с ума. Я чувствовал их незримое присутствие. А потом где-то в горах эхом отозвались и стихли звуки военных труб. Мертвые возопили. Ищут отмщения? Надо уезжать из этого проклятого места, долго я здесь не выдержу.

* * *

Я не знал, как меня встретит Рим, и поэтому переехал в Неаполь, до которого от Байи было всего несколько миль пути. Дорога шла мимо Лукрино, где останавливалась мать, и где-то там, рядом с домом, теперь покоился ее прах. Я намеренно отвернулся и, взяв себя в руки, пристально смотрел на сверкающие воды залива. Сразу за Лукрино лежало озеро Аверно с пещерой, которая служила входом в преисподнюю. Нет, мать не могла поджидать меня там! Может, на ближайшем берегу: она еще не успела спуститься в темное царство. А дальше за озером можно было разглядеть Кумы, где знаменитая сивилла делилась своими пророчествами, услышать которые я тогда хотел меньше всего. Покинув полуостров, мы поехали на восток, в Неаполь; миновали смрадные Флегрейские поля – обширное, покрытое серым пеплом пространство с выходящими на поверхность газами. Ландшафт был какой-то неземной и потусторонний, меня аж передернуло.

А вот Неаполь оказался очень даже земным, теплокровным и живым городом. Он принял меня в свои объятия с криками «Добро пожаловать!». Раньше такого со мной нигде не случалось. У меня было чувство, будто я вернулся домой, причем ничего не знал о нем раньше и парадоксальным образом знал его всегда. Впрочем, это неудивительно, ведь Неаполь основали греки, и он был своеобразным островом всего греческого в самом сердце Италии. Каждый его камень говорил со мной, каждый голос звучал идеально и произносил слова именно так, как их следовало произносить. Здесь почитали музыку и поэзию, а музыканты и поэты выступали не только на огороженной сцене, но и прямо на улицах. Наконец-то я на родине! Меня выбросило на незнакомый берег, а оказалось, что я вернулся домой.

Я с головой окунулся в чудеса Неаполя, но мысли о Риме не оставляли меня – я с нетерпением ждал вестей, какая мне уготована участь. Послать за Акте я не решался, потому как все еще пребывал в состоянии, которое вряд ли можно было назвать нормальным. Если я самому себе не мог объяснить, что произошло, то Акте объяснить все это было бы просто невозможно.

Странно, что Сенеку с Бурром и Аникетом я без труда посвятил в свою тайну, но они служили мне, и их судьбы зависели от моей. Они знали обо мне все наихудшее, но я не мог допустить, чтобы все это проведала Акте.

Третий Нерон. Она не должна была его узнать или даже просто увидеть. Он появился под воздействием материнского снадобья, а теперь подрос и вошел в силу. Может, после смерти матери он постепенно ослабеет и вовсе исчезнет, но до той поры я не мог позволить себе встретиться с Акте. Я не стал бы ей лгать и правду сказать не мог. Вот так и получилось, что она ждала от меня вестей, но время шло, а я все не находил в себе сил ей написать.

* * *

Рим сделал свой выбор – поверил в мою историю и ждал своего императора. Сенека мог сколько угодно стенать о низкопоклонстве столицы и был прав, но при этом было заметно, что он тоскует и хочет домой. И вот спустя пять месяцев после фестиваля Минервы я вернулся в Рим и был встречен, как одержавший великую победу генерал. У ворот города собрались толпы простых людей и сенаторы в парадных тогах, с женами и детьми. Их приветственные крики звенели в теплом воздухе. Вдоль улиц установили многоуровневые скамьи для горожан, которые осыпали меня дождем цветочных лепестков, пока я поднимался на Капитолийский холм, чтобы дать благодарственный обет Юпитеру.

Но это еще не все. Горожане предложили в каждом храме в этот день возносить благодарственные молитвы в честь моего спасения, а также проводить ежегодные игры, посвященные разоблачению заговора на фестивале Минервы, и установить в сенате две золотые статуи – мою и богини. Шестое ноября, день рождения матери, внести в список черных, неблагоприятных для любых начинаний дней.

Когда в сенате зачитали все эти почести, лишь один Тразея Пет встал и ушел, не пожелав отдавать за них свой голос. Остальные аплодировали, и я понял, что такое истинное избавление и свобода. А третий Нерон стал еще сильнее.

* * *

Да, конечно, была и негативная реакция, и недовольное бормотание. Как ни странно, недовольство было направлено на Сенеку за то, что он сформулировал мою защитную речь, а не на меня за то, что я совершил. Люди чувствовали – философ запятнал свою тогу.

Были и анонимные акции: статую моей матери задрапировали тканью (так она должна была простоять, пока ее не уберут подальше от глаз горожан), и кто-то повесил ей на шею табличку: «Меня накрыли вуалью, но это ты, а не я должен прятать от людских глаз свой позор». На Форуме оставили без присмотра ребенка, с другой табличкой на шее: «Не хочу вырасти и стать таким, как ты, потому что ты убил родную мать». На стенах появлялись надписи, авторы которых сравнивали меня с матереубийцами Орестом и Алкмеоном. Но никто не осмеливался хоть слово сказать мне в лицо, а я не стал искать зачинщиков этих атак. В таких случаях лучше всего не реагировать на происходящее и притвориться, будто ничего не замечаешь.

LI

Локуста

Да, это была работа дилетанта. Меня поразил шок, когда я услышала подробности смерти Агриппины. Слухи противоречили один другому – кораблекрушение, покушение на убийство, измена, самоубийство. Но для меня все было яснее ясного – Нерон взял дело в свои руки и сработал крайне неумело. Официальную версию тоже сочинил любитель. Полагаю, ее автор – Сенека, только философ мог выдать такую ахинею.

Почему он не обратился ко мне? Я бы ему помогла. Больше мне не доверяет? Я уже очень давно его не видела, хотя он поддерживает академию и запрашивает доклады о состоянии моего сада и о моих учениках. Но так и не принял ни одного моего приглашения посетить академию лично. Я очень горжусь своим детищем – у меня даже есть редкие растения из Аравии! – и мне нечего скрывать.

Кроме того, я была бы рада снова с ним повидаться. Он мне всегда нравился, хотелось бы посмотреть, каким он стал.

LII

Нерон

Актеры. Меня окружали актеры. Они носили маски, такие же непроницаемые, как в театре, только эти были из плоти. Они улыбались и радостно меня приветствовали, выражали свое уважение, но мог ли я им доверять? Они действительно поверили, что моя мать представляла для меня серьезную угрозу, от которой я чудесным образом спасся?

Хватит об этом, Нерон, хватит. Так подкрадывается безумие. Надо взять себя в руки.

Дни были терпимыми, а вот ночи… Призрак матери приходил ко мне во сне, преследовал меня с жуткими воплями и пронзительным визгом. Этому надо положить конец, Нерон. Если уж она покушается на мои сны, как когда-то покусилась на тело, надо отказаться от сна и работать. Я садился за стол и работал, пока все спали, а тишину нарушали лишь стрекотание цикад и уханье совы. Свет разгонял сны и дарил мне благословенный покой.

И в своем полном уединении я нашел спасение, начал собираться с мыслями и делать первые наброски эпической поэмы о Троянской войне, которую задумал написать уже очень давно. Искусство. Искусство было порталом, пройдя через который я оставлял позади всю мерзость и уродство. Описание древних ужасов служило противоядием от ужасов настоящего.

Долгое ожидание (или я там прятался?) в Неаполе спасло меня от летней римской жары, и теперь в сентябре погода была приятной, небо – ясным, а ветер – прохладным и освежающим. Я должен снова показываться на публике, должен начинать править по-настоящему. И пришло время первого бритья бороды (увы, она не была рыжей, как у Агенобарба), а это крайне важный ритуал в жизни любого римлянина[47]. До меня ни один император не праздновал это событие вместе со своим народом.

– И что ты задумал? – поинтересовался Сенека, опустив почтительное «цезарь».

Бурр, сидевший рядом с Сенекой на скамье в моем кабинете, хмуро на меня глянул. Если они думали, что мои планы будут невнятны и расплывчаты, их ждало разочарование. Долгими темными ночами у меня было время все обдумать.

– Великое и доступное для всех празднество. В Цирке и во всех театрах. Выступать будут все – и сенаторы, и всадники[48], а также их жены. Я тоже выступлю. Будут дрессированные слоны, изысканные прохладительные напитки в Цезаревых садах…

Бурр выпрямился (не знаю, как у него это получилось, потому что он и до этого сидел с прямой спиной):

– Ты будешь выступать?

– Да, я много тренировался и думаю, что готов.

И матери, которая стыдилась моего увлечения искусством, больше нет. Теперь я свободен.

– Со всем уважением, но подобное не приличествует императору, – сказал Сенека. – Это плохо скажется на отношении народа к твоему статусу. Император спонсирует, император наблюдает, но император не принимает участия.

– Я намерен не только провести зрелища, но и появиться на сцене.

– Никогда! – воскликнул Бурр. – Это недопустимо.

– И буду не один, выступать и соревноваться будут все. Пусть римляне покажут себя с этой стороны. Я дарую им эту возможность.

– Я думаю, – снисходительно улыбнулся Сенека, – они бы предпочли щедрые дары, которыми ты осыпал их в прошлом: деньги, драгоценные камни, лошадей.

– Одно не исключает другого.

Мои советники устало переглянулись. Сенека собрался что-то сказать, но я его опередил:

– Вы что, не понимаете? – Я вскочил с места. – Я спасен и не могу экономить на благодарности за божественное спасение!

Но они-то знали природу моего спасения. Они видели, как я провожал с миссией Аникета, видели, как намеренно уронил свой кинжал к ногам посланника матери, и участвовали в составлении письма сенату.

– Может, будет лучше не напоминать об этом народу и оставить все как есть? – предложил Бурр.

– Нет, это означало бы стыд и вину. – (От которых я хотел избавиться.) – Отвага и решимость – лучший путь.

Я снова сел в кресло и уставился на своих советников.

– Хорошо, – сказал Сенека, – но, возможно, если тебя не волнуют расходы, было бы разумно устроить два раздельных празднества. Первое можно назвать Большими играми и посвятить их бессмертию и бесконечности империи. Ты мог бы их возглавить и наблюдать за выступлениями граждан Рима, любоваться дрессированными слонами… А после устроить празднования в честь первого бритья бороды. Эти игры мы бы назвали ювеналиями, Играми молодости, и стали бы их проводить в частных домах и садах; посетить их можно было бы только по специальному приглашению. В конце концов, увидеть императора на сцене – большая привилегия и весьма ожидаемое событие. Так ты удовлетворишь пожелания как простого народа, так и элиты, которая ценит частные празднества и жаждет принять в них участие.

Сенека откинулся на спинку скамьи, он был уже далеко не молод и явно выдохся после своей презентации, но, надо признать, ум его по-прежнему был острым, если он так быстро все это придумал.

– У твоего плана есть свои достоинства, но я буду выступать. – Тут в моем сознании пробудилось какое-то смутное воспоминание, и я добавил: – Запомните, друзья мои, скрытая музыка недостойна уважения.

Не понятые в детстве слова жрицы вдруг обрели смысл. Я не должен прятать свое искусство и свою музыку. Это был мандат.

* * *

Не тратя ни дня, я отыскал преподавателя по вокалу. Звали его Аппий, он обучал меня петь под аккомпанемент как лиры, так и кифары. Я делал успехи – пусть медленно, но верно. Дальше надо было свести воедино голос и технику. Также я по-прежнему обучался игре на музыкальном инструменте, мои занятия с Терпнием проходили в любом другом месте.

Худой Аппий, ревнитель своего дела, был из тех, кто не забывает бумаги и никогда не опаздывает. Он был перфекционистом и того же ожидал от меня; другими словами, он был идеальным учителем. Тот, кто так или иначе имеет дело с императором (главнокомандующим всеми легионами на земле и в море; верховным губернатором всех провинций, Августом и так далее и тому подобное), не может остаться прежним под грузом его положения, но если наши занятия как-то и влияли на Аппия, он весьма успешно это скрывал. Он без колебаний делал мне замечания и не боялся честно оценивать мои выступления. И вот однажды я сказал ему, что сделал решающий шаг и в скором времени выступлю на публике.

Он не выразил никаких эмоций по этому поводу и просто спросил:

– Где?

– На частном фестивале. – И я все ему объяснил. – Так что мне нужно усилить голос. Я знаю, что для певцов, как для бегунов или борцов, есть специальные упражнения.

Аппий сделал глубокий вдох и довольно долго молчал.

– Лучше всего работать с тем, что нам дано природой, – наконец сказал он. – У тебя глубокий, чуть хрипловатый, низкий голос. Такой более всего подходит для эмоциональных произведений вроде трагедий Еврипида. К сожалению, это самые сложные для овладения музыкальные партии. Но если ты преуспеешь, поверь, твой труд будет вознагражден.

Еврипид!

– По-твоему, какую партию мне лучше освоить? Это мое первое выступление на публике, не хотелось бы опозориться.

– Думаю, следует выбрать что-нибудь попроще. Возможно, оду в сопровождении лиры. Но одновременно можешь практиковать что-нибудь посложнее.

– А если бы я писал песни? На собственные стихи?

Аппий улыбнулся, и его худое вытянутое лицо на мгновение стало широким.

– Конечно, если желаешь взяться за все сразу и предоставить публике судить тебя во всех трех ипостасях.

Да, этого я и желал. Желал предстать на суд публики и выслушать честное суждение о моих способностях к пению, стихосложению и музицированию.

– Искусство и страх несовместимы, – сказал я. – А теперь расскажи, что я должен делать, чтобы усилить свой голос.

Аппий дал мне следующие наставления: каждый день ложиться на спину, класть на грудь свинцовый груз и подолгу громко говорить – так укрепятся мышцы. Постараться не есть яблоки – они вредят горлу. Для смягчения горла ежедневно съедать порцию лука-сибулета в оливковом масле.

– И почаще заниматься сексом, это делает голос глубже… во всяком случае, так говорил Аристотель. – Аппий позволил себе улыбнуться. – Это самое приятное упражнение.

Но на тот момент наименее для меня доступное. Как же мне быть с Акте?

* * *

Надо было ей написать, но слова отказывались литься из-под стилоса, как холодный мед отказывается вытекать из амфоры. Поздней ночью я сидел за столом и при свете нескольких ламп смотрел на пустой лист пергамента. Я очень тосковал по Акте, но в то же время ловил себя на том, что все еще не готов ее увидеть и даже не хочу этого. Как будто для меня было бы лучше оставить ее в прошлом, где ничего не изменится и останется для меня священным и которое я буду лелеять в своих воспоминаниях.

Если увижу ее сейчас, вся эта картина разлетится на куски, ведь между нами появилась новая и очень странная территория. Но я понимал: если не напишу ей, буду жалеть об этом до конца жизни.

Сердце мое,

я обращаюсь к тебе так, потому что ты всегда была и остаешься моим сердцем. Шесть месяцев прошло с начала нашей разлуки, тогда мы не знали, что она будет такой долгой.

Что дальше? С чего начать? Я зажал в зубах кончик стилоса и посмотрел на желтое пламя одной из ламп, как будто оно могло подсказать мне ответ.

Ты знаешь обо всем, что случилось, и о великих переменах, произошедших за это время.

Больше об этом ни слова. Тем более на бумаге.

Твое место здесь, со мной, и я молю тебя вернуться. Как император, я мог бы послать за тобой стражников, мог бы выставить вдоль улиц Рима толпы ликующих горожан, которые бы усыпали твой путь цветами. Но во всем этом нет смысла, если ты сама не желаешь вернуться ко мне. Есть вещи, которые даже император не может себе подчинить, и твое сердце в их числе. Точно так же я не могу совладать со своим сердцем, которое рвется к тебе. Ты помнишь обещание, которые мы словами Сапфо дали друг другу: «Так приди ж и ныне, из тягот горьких вызволи».

Как подписать письмо? Точно не «твой император». Не «Нерон». Не «твой друг». Как же тогда? Я потер глаза. Было уже поздно, я очень устал и душой, и телом.

Да, пусть она придет и вызволит меня из горьких тягот… если на это вообще у кого-то достанет сил.

Луций

Акте поймет: подписавшись этим именем, я хочу сказать, что она знала меня еще до других имен и титулов.

* * *

Письмо был отправлено, но это не принесло облегчения, наоборот – по ощущениям мне на грудь будто положили не одну Аппиеву плиту, а две. Я заказал специальную толстую подстилку из гусиного пуха, и теперь свинцовую плиту можно было сравнить с улегшимся мне на грудь здоровенным мастифом.

Занятия проходили так: я опрокидывался на спину, слуга-помощник укладывал мне на грудь плиту, после чего должен был отходить на разные расстояния и слушать, как я читаю отрывки стихов или философских трактатов. Цель занятий – слуга должен меня слышать даже из соседней комнаты. Это было очень непросто и к тому же муторно, но зато по прошествии нескольких дней я почувствовал, как растет моя сила.

– Думаю, к окончанию занятий грудь моя станет твердой, как кираса, – однажды сказал я Аппию. – Даже доспехи не понадобятся во время сражения.

– Ты планируешь вскоре поучаствовать в битве? – улыбнулся Аппий.

– Нет, и вообще надеюсь этого избежать.

– Так люди и думают – императора военные дела не интересуют.

– Интересуют, просто… – Пришлось перевести дух, потому что плита выдавила весь воздух из моих легких. – Просто не хочу становиться военачальником.

– Возможно, стань ты хотя бы очень ненадолго военачальником, люди бы перестали с подозрением относиться к твоему увлечению пением.

– О, только не ты. – Тут снова пришлось набрать в грудь побольше воздуха. – Готов выслушивать такое от Сенеки с Бурром, но не от моего учителя по вокалу.

Мне следует нацепить кирасу и шлем и в таком виде проехаться во главе солдат? Но сейчас никаких военных действий не ведется, в империи царит мир.

– Это не совет, я просто высказал вслух свои мысли. Единственно полезные советы, которые я могу дать, касаются тональности голоса и дыхания, но никак не политики. Я, как любой простой римлянин, живу в городе, а не во дворце.

– Вот именно.

Однако, когда помощник снял с моей груди свинцовую плиту и дышать стало легче, я обдумал его слова. Да, когда-нибудь – и, возможно, скоро – мне предстоит выступить в роли солдата. Но сначала – игры.

* * *

Я прибыл в сенат, чтобы объявить о двух играх и разъяснить разницу между ними. Прибыл в самой роскошной тоге, мягкой и дважды окрашенной в тирский пурпур. Сел, согласно протоколу, между двумя консулами – Титом Секстием Африканским и Марком Острием Скапулой. Решил, пусть все идет по правилам, ведь то, о чем я им сообщу, выходит за рамки всяких правил. Я встал:

– Эту сессию я собрал, чтобы объявить о том, что всех вас порадует.

Двести лиц смотрели на меня в ожидании и в то же время настороженно.

– Я приглашаю всех вас стать моими партнерами в проведении двух особенных игр. Первые, Большие игры, будут посвящены божественному спасению вечной Римской империи от недавней и не первой угрозы.

Сенаторы с непроницаемыми лицами ждали, что я скажу дальше.

«Расходы – вот что их пугает, – подумал я. – Что ж, им полегчает, потому что все расходы я возьму на себя».

– Ряд пьес мы посвятим империи и весь Рим пригласим их посмотреть, без платы за вход. Мы также устроим гладиаторские бои, танцы и балет, для чего предоставим мой амфитеатр, старый амфитеатр Тавра, театры Помпея и Марцелла и Большой цирк. И… – я спустился с невысокой платформы и, медленно поворачиваясь, посмотрел на каждого из сенаторов, – вы все и ваши семьи приглашены принять участие в представлениях и стать моими партнерами в празднестве. Да! Мужчины и женщины, юноши и девушки, старые и молодые, из семей сенаторов и всадников – вы примете участие в действах, а я предоставлю вам возможность обучиться в специальных школах. Те же из вас, кто не готов к таким тяготам, смогут выступить в роли хористов.

Самый упертый и дерзкий сенатор Тразея Пет, тот самый, который отказался голосовать за мои почести во славу спасения от коварной матери, поднял руку:

– Гладиаторские игры? Ты хочешь, чтобы мы дрались с гладиаторами?

– Никаких убийств не будет! – заверил я. – Но кто из вас втайне не хотел бы надеть шлем, взять в руку сеть и ринуться в бой? Вы годами смотрите бои, найдется ли среди вас кто-то столь трусливый, что не захочет хоть раз испытать свои силы?

Естественно, никто из сенаторов не признался бы в трусости, поэтому они просто закивали.

– Для этих игр я предоставлю снаряжение и условия для тренировок. И я обещаю, что некий человек выведет своего слона и устроит такое зрелище, что ваши внуки не поверят своим глазам.

Откуда-то донеслось тихое ворчание, но в целом они выглядели вполне довольными и, очевидно, хотели послушать, что я сообщу дальше.

– Вторые игры будут частными. Я назвал их ювеналиями – Играми молодых. Мы их устроим в честь моего первого бритья бороды. В отличие от первых игр с открытым доступом для всех римлян, от нищих попрошаек до генералов, эти можно будет посетить только по приглашению. Они пройдут на моих частных землях и в садах за Тибром; в этих представлениях вы тоже примете участие, причем как на латыни, так и на греческом. Это будут исключительно театральные представления, никаких атлетических выступлений. – Я снова поднялся на платформу и занял свое место между двумя консулами. – Это личное событие, но я желаю, чтобы вы его со мной разделили. Как вы знаете, первое бритье – особый случай, и каждый из вас помнит собственное бритье и какой праздник потом устроила семья. Вы все – моя семья…

Возможно, не стоило им об этом напоминать, как и о том, почему у меня нет своей семьи.

– …но в то же время я – преданный сын империи и принесу свою бороду Юпитеру на Капитолийском холме. Впервые ваш император так молод, что проведет церемонию первого бритья бороды, находясь в этом статусе. В то же время прошло уже пять лет с тех пор, как я стал императором. Все пять лет вы доверяли мне руководство и защиту империи, и я обещаю, что и дальше буду отдавать все свои силы ее служению.

Сенаторы стали тихо переговариваться, но вроде все были довольны услышанным.

– В Цезаревых садах устроим общедоступный пир с шатрами и прилавками, где будут подавать еду и напитки, а для удобства кругом разложат ковры и подушки. И все это оплачу я.

Поблизости на старой навмахии Августа, где он для развлечения реконструировал классические морские сражения, я буду отдыхать между представлениями, плавая на специально приготовленных лодках со своими самыми близкими друзьями.

– А в конце фестиваля вы увидите нечто превосходящее слона по своей уникальности. Это я вам обещаю, но ничего больше пока сказать не могу. Все откроется только в последнюю ночь.

Сенаторы заерзали на своих местах, их лица уже не были непроницаемыми, глаза возбужденно сверкали. Дело сделано – я перетянул их на свою сторону.

* * *

Время летело незаметно, подготовка к играм шла полным ходом: обновляли навесы в амфитеатре Тавра, углубляли и расчищали навмахию, на жетонах гравировали номера призов, слона обучали его трюку, а организованные мной школы ломились от желающих отточить свое умение в той или иной области. Похоже, многие обрадовались возможности погрузиться в другую жизнь, где толстый сенатор может побыть гладиатором, а юная девушка – укротительницей диких зверей.

Акте все не отвечала, но я ждал и при этом усердно, если не сказать истово сочинял стихи и музыку, которые в скором времени планировал исполнить на публике. Мне безумно хотелось выразить свои мысли и эмоции, но слов катастрофически не хватало. Петроний как-то подверг критике одного поэта, сказав: «Его идеи превосходят их воплощение». О, мне была знакома эта агония – агония артиста, который знает, что хочет донести до публики, но не может. Это сродни желанному до физических мук призу, который у тебя перед носом, но ты никак не можешь до него дотянуться.

Сенека с Бурром регулярно докладывали о том, как продвигается подготовка к играм, каковы сопутствующие процессу расходы, и о том, что по этому поводу говорят на улицах Рима. Их постигло разочарование – люди в большинстве своем хорошо относились к моей задумке.

– Горожане рады, – признал Бурр, – император, организуя свои игры, думает о них, как такому не радоваться?

– И конечно же, им интересно, что ты для них приготовил. Понятно, что простолюдины всегда надеются заполучить какой-нибудь приз, – заметил Сенека, – Они ведь, как тебе известно, жадные.

– Не более, чем все другие люди. Мы все жадные, и разница между нами лишь в том, чего мы жаждем. – Тут я прицельно посмотрел на поразительно богатого для стоика Сенеку. – А твой брат ведь неравнодушен к поэзии?

– Да, – выдержав недолгую паузу, ответил Сенека. – Думаю, ему это близко.

– О, вы, братья, все наделены даром стихосложения, – сказал я. – Потому мне и хотелось бы, чтобы он объявил мой выход на сцену на моих ювеналиях. Какое-то банальное представление мне совсем ни к чему.

– Что ж, хорошо, я спрошу… – улыбнулся Сенека (вернее, выдал слабое подобие улыбки).

Я не выдержал и рассмеялся:

– Знаешь, пора тебе уже маску надевать на наши встречи, настоящую, такую, как в театре, – твое лицо выдает все твои мысли. Но ты не обязан говорить за других, возможно, твой брат почтет за честь мое предложение. Я слышал, у него мягкий характер.

– Так и есть, и, увы, крепким здоровьем он похвастаться не может.

– Еще одна фамильная черта, – заметил я. – Но вы, несмотря на слабое здоровье, не опускаете рук и двигаетесь к поставленной цели. В общем, передай мои слова брату, я был бы рад с ним познакомиться.

* * *

Груз, то есть свинцовая плита, сослужил свою службу – мой голос стал сильнее, хотя я так и не воспользовался прописанным Аристотелем средством. Да, я ждал Акте и в ожидании закончил поэму и сочинил к ней музыку. Плюс к тому я собрал группу молодых александрийцев, которых назвал августианами. Эти ребята должны были ритмично хлопать во время моего выступления, как было заведено в Египте. Хлопки были трех типов: первый – «пчелы» (громкое жужжание); второй – «черепица» (отрывистые хлопки сложенными лодочкой ладонями); «кирпичи» – тяжелые и сильные хлопки открытыми ладонями. По задумке августианы сидели среди публики и хлопали в подходящие моменты, и разные типы хлопков сигнализировали об отношении к происходящему на сцене.

Источником вдохновения для моей поэмы послужили «Вакханки» Еврипида, но я не просто позаимствовал сюжет, я исследовал и развил тему борьбы между непостижимыми для человеческого разума силами и здравым рассудком – между свободой и контролем. Эта борьба под прикрытием греческих мифов происходила внутри меня. В моем случае иррациональное побеждало рациональное. Но вот вопрос: возможен ли компромисс? Могут ли эти две силы сосуществовать внутри меня?

Могут ли сосуществовать два Нерона: один с его аполлонической стороной, правитель империи, и тот, что привержен Дионису и стремится исследовать и развивать свои способности к творчеству?[49]

LIII

День выдался столь прекрасным, что лучше и не вообразишь. Он как будто повторял тот солнечный день, когда меня пять лет назад публично признали императором. Но как же я с тех пор изменился! Тогда мне было шестнадцать, сейчас – двадцать один. Тогда я едва ли представлял себя императором, а сейчас не мог представить себя в ином качестве.

Стоя на балконе, я наблюдал за разворачивающимся на сцене театра Помпея действом. Комедия Афрания «Пожар» была настолько реалистична, что актерам приходилось спасать от огня предметы обстановки. В поставленном по мифам балете в театре Марцелла зрители могли воочию увидеть зачатие Минотавра, мало того – парящий над сценой Икар, будучи подвешен на веревках, в какой-то момент сорвался и рухнул вниз, обрызгав кровью публику в первых рядах… правда, в отличие от мифического героя, выжил. Были и особенные греческие танцы, после которых я даровал принимавшим в них участие танцорам римское гражданство. И в это же время шли представления на сцене Большого цирка.

Расположившись в царской ложе моего нового амфитеатра, я наблюдал, как сенаторы и всадники в костюмах гладиаторов бьются друг с другом на деревянных мечах и трезубцах, а «укротители» диких зверей укрощают уже прирученных. По окончании каждого действа я вставал и бросал в толпу зрителей жетоны, на которых были выгравированы номера невиданных до той поры призов. Ухвативший жетон мог получить в награду тысячу птиц, тюки еды, купоны на зерно, одежду, серебро, драгоценные камни, жемчуг, картины достойных художников, рабов, гужевой скот, дрессированных диких зверей, даже корабли, дома и фермы.

И наконец – обещанный, невиданный финал празднеств в театре Марцелла. Наездник верхом на дрессированном слоне спускался по натянутому от верхних рядов к сцене канату. Канат проседал и раскачивался из стороны в сторону, но слон каким-то чудом сохранял равновесие, его огромные ноги при всем желании никто не смог бы назвать неуклюжими. Это был триумф, который поставил точку в проведении Больших игр. По их окончании ликующие вопли толпы еще долго звучали у меня в ушах. Мне удалось: мои зрелища превзошли любые ожидания и затмили все, что устраивали до сих пор.

* * *

Теперь можно было отдохнуть и начать подготовку к ювеналиям, которые, понятное дело, носили для меня более личный характер. Было уже довольно поздно, я репетировал свое первое выступление на публике – легко пощипывал струны кифары, отпуская на волю сладостные и печальные звуки, а когда делал паузу, тишину нарушали только стрекот цикад и пение соловья где-то вдали за стенами дворца.

В дверь тихо постучали. Или мне показалось? Я встал, подошел и прислушался. Снова – тихий стук, я не ослышался. Я открыл дверь и увидел Акте.

Или это появившийся из ночного тумана призрак? Я прикоснулся к ней и притянул к себе. Она была реальная, теплая, из плоти и крови.

– Ты пришла, – как зачарованный, сказал я.

– Да, пришла.

Акте стянула с головы вуаль, мы закрыли дверь и обнялись, не в силах найти и произнести ни единого подходящего слова.

– Я так тебе благодарен, – наконец сказал я. – Мы больше не должны расставаться.

У меня сжалось горло; впрочем, любые слова казались неуместными и даже бросали тень на такой светлый, бесценный момент в моей жизни. Пусть говорят тела, а уста молчат. И мы отдались друг другу без остатка.

* * *

Дневной свет прокрался в комнату, лучи октябрьского солнца окрасили все в золотой свет. Я следил, как они ползли по мраморным плитам, потом дотянулись до бронзовых ножек стола и выточенных из слоновой кости ножек кресла. Акте не пошевелилась, даже когда свет коснулся ее лица, а я все не мог на нее насмотреться.

Акте вернулась, теперь все будет хорошо. Обрушившиеся на меня страхи и тревоги обязательно отступят, даже будь они фуриями во плоти. И чудовищная гибель матери, ужас от которой, казалось, только усиливался, тоже постепенно поблекнет и перестанет терзать мой разум. Что сделано, то сделано, и сделанного не воротишь. Она не возродится из захороненного в Байи пепла, хотя он серым облаком еще кружил в моем сознании и порой мешал мыслить ясно. Но Акте, моя путеводная звезда, моя константа, будет моим якорем спасения.

Акте пошевелилась, открыла глаза, и, глядя в их темные глубины, я понял, что мой разваливающийся на куски мир снова обрел целостность.

* * *

Мы готовились к ювеналиям.

Я начал было описывать Акте устроенные на Больших играх зрелища, но она меня перебила:

– Я была там и многое видела, но везде поспеть не смогла бы.

– Ты там была? А почему мне не сказала? Почему не составила мне компанию? Где ты сидела?

– На трибунах вместе с простолюдинами. Хотела увидеть все их глазами.

– И что же ты видела? Что слышала в их толпе?

– Видела псевдогладиаторов; видела, как псевдоохотники бились со львами без клыков, медведями с вырванными когтями и змеями, лишенными ядовитых зубов. Могу сказать, что при всем этом поддельные охотники все же выказали себя храбрецами, лев и без клыков – опасный зверь.

Естественно, во время «охоты» на случай реальной угрозы по периметру площадки были выставлены настоящие охотники.

– И как? Поделись впечатлениями.

– Я сидела позади мужчины, которому посчастливилось поймать жетон. Надо отдать должное твоим людям – они высоко закидывали жетоны, так чтобы их могли поймать самые бедные из публики. Мужчина передо мной аж завизжал от радости.

– Ты видела, какая цифра выгравирована на том жетоне?

– Да, четверка.

– Ха, ему было от чего завизжать, – улыбнулся я, – четверка означала мешок серебряных монет, преимущественно динариев.

– Еще я смотрела пьесу с горящим домом.

– А слона?

– Нет, слона пропустила.

– Какая жалость! Такое вряд ли снова увидишь в обозримом будущем. – Теперь пришла пора для важного вопроса. – Ты ведь слышала, что говорили люди на трибунах. Хочу узнать из первых уст, какого они мнения об играх?

– Они были довольны, это уж точно. Простые люди любят тебя, считают тебя своим, ценят то, что ты о них думаешь, разделяешь их страсти. Особенно им нравится, что ты поддерживаешь плебейскую команду колесничих – зеленых, а не синих, любимцев аристократов. Ну и конечно, за то, что ты не поскупился на эти игры, как и за то, что призовые жетоны по большей части достались беднякам, а не сенаторам из первых рядов.

– А… о заговоре матери кто-нибудь говорил? Ничего такого не слышала?

– Нет, ни слова.

Акте посмотрела на меня так, будто ожидала, что я разовью эту тему, но я не стал. В официальной версии была поставлена точка, и я не собирался добавлять к ней ни слова. Никаких альтернативных историй… даже для Акте.

* * *

Наступил день ритуала первого бритья бороды. Я настоял на том, чтобы это сделала Акте, причем в моей комнате.

– У тебя такие нежные руки, и я тебе доверяю, как никому другому, – сказал я.

Борода у меня была не особо длинная, признаюсь – я ее не раз подравнивал; если бы не подравнивал, уже бы до пупа доросла. Мне нравились короткие бороды, но римлянам не дозволялось их отращивать, разве только варвары могли себе это позволить, но на то они и варвары. О да, еще – философы, но в их случае это было позерством, да и римляне не особо им доверяли. В общем, император должен быть гладко выбрит.

На специальном подносе лежали заранее приготовленные инструменты – стальной нож и бронзовый скребок. Акте взяла нож. Рука у нее слегка подрагивала.

– Не нервничай, успокойся, – сказал я. – Нож в твоей руке у моего горла меня не пугает, я тебе доверяю.

А кому, кроме нее, я мог доверять? Акте распушила мою бороду, как будто все не могла решиться ее срезать.

– Да, кому, как не мне, ее срезать, – сказала она. – Ведь впервые я увидела тебя, когда ты был совсем юным.

– Ага, безбородым юнцом.

– И теперь ты снова станешь если не юным, то безбородым, – сказала Акте и, тяжело вздохнув, начала меня брить.

Когда с бритьем было покончено, я собрал то, что было моей бородой, и сложил в золотую шкатулку, которую должен был отдать Юпитеру. Я опустил крышку. Эта шкатулка символизировала мою юность, которую я теперь, сбрив бороду, должен был принести в дар богам.

* * *

Сотни людей собрались на Капитолийском холме, чтобы стать свидетелями возложения золотой шкатулки с моей сбритой бородой к ногам статуи Юпитера. Как и почему такие события привлекают внимание толп? Это было выше моего понимания. Откуда у людей ненасытная жажда подобных официальных мероприятий? А что император? Он обязан удовлетворять их аппетиты.

Теперь я должен был переместиться на свои земли на берегу Тибра неподалеку от Ватиканских полей, где планировал провести ювеналии. Ипподром на время лишился своей публики, ведь все зрелища должны были происходить либо в садах, либо на специально обустроенных театральных площадках, и никаких атлетических выступлений – только искусство. Это была моя первая, но никак не последняя попытка изменить отношение римлян к искусству и драме, и начать я решил с самых влиятельных горожан, а потому настоял на их участии в представлениях.

Прогуливаясь по садам, я с удовольствием замечал небольшие группы репетирующих свои номера людей. В разбитом в низине саду пятнадцать женщин отрабатывали балетный шаг – они двигались медленно и грациозно, подолы их костюмов струились по каменным плитам. О, эти гибкие юные тела, они наклонялись и раскачивались, словно ивовая лоза ранней весной; впрочем, они и были живым воплощением весны. Но, приглядевшись к одной из женщин, я заметил, что лицо ее изрезано морщинами, а из-под шали выбиваются пряди седых волос. И это притом, что двигалась она так же плавно, как остальные.

Рядом словно из ниоткуда возник мой старый друг и учитель танцев Парис:

– Иллюзии, иллюзии, ничто не сравнится с иллюзиями!

– Парис! Ты руководишь постановкой?

Мы практически не виделись с тех пор, как я переехал с виллы тети. Он улыбнулся:

– Все так, занимаюсь балетом, пантомимой и драмой, а музыку и хор оставил другим. – Парис кивнул в сторону пожилой женщины. – Как думаешь, сколько ей лет?

Ее лицо и ее пластика были по противоположные стороны возрастного спектра, и я выбрал точку, что была посередине:

– Пятьдесят?

– Нет, друг мой. Это Элия Кателла, ей восемьдесят.

– О нет, этого не может быть!

– Это правда, слово даю. Если желаешь, я подведу ее к тебе и представлю.

– Нет, не надо ей мешать, пусть занимается. Но признаюсь, я поражен. Должно быть, балет обладает магическим действием наподобие эликсира молодости. Как ты знаешь, я пробовал себя в балете, но не преуспел.

– Нет, я об этом не знал, хотя не удивлен, что ты не достиг вершин в этом искусстве.

– Почему же? Думаешь, я неуклюж?

– О нет, совсем наоборот. Балет слишком медленный для тебя.

– Ты всегда умел подольститься! – хлопнул я Париса по спине.

– Боюсь, таковы издержки императорства – постоянно выслушивать одни лишь похвалы.

– Один мудрый человек как-то мне сказал: захочешь к кому-нибудь подольститься, скажи ему, что терпеть не можешь льстецов.

– И кто же это был? Хорошо бы знать автора, с удовольствием при случае его процитирую.

– Увы, забыл.

На самом деле я придумал эту мудрость на ходу. Мы покинули сад в низине и вместе прошли на широкое, окруженное кустами мирта пространство. В центре журчал круглый фонтан, украшенный фигурами купающейся Венеры и Нептуна с трезубцем и еще нескольких морских тварей – крабов, морских звезд и осьминогов, – которые словно стремились перебраться через его бортик.

Солнце еще припекало, но, несмотря на жару, с десяток мужчин и женщин репетировали хоровые декламации. Все они были разного возраста, от престарелых, вышедших в отставку консулов и солидных матрон до милых юных созданий.

Я повернулся к Парису:

– Все эти люди определенно желают продемонстрировать свои таланты в пении и драме. Но остальные римляне… Как думаешь, им неинтересно, потому что это чуждые для них развлечения? Или потому, что они от природы лишены вкуса? – И прежде чем Парис успел ответить, добавил: – Хочу понять, так как надеюсь, что смогу научить римлян ценить искусство.

– Вкусы в разных культурах отличаются, – покачал головой Парис. – Трудно пересадить что-то с родной земли в чужой климат.

– Привычки и предпочтения – не фруктовые деревья, способные цвести только на определенной почве и высоте.

– Но они не всегда приживаются в чужих краях. То, что ценит один народ, оставляет равнодушным другой. Людей вообще сложно обратить в другую культуру.

– Но посмотри на всех этих людей… – возразил было я.

– Они здесь, они поют и готовы разыгрывать драму, потому что им приказал император, – сказал Парис.

– Я им не приказывал – я их пригласил.

– Приглашение императора и есть приказ.

Но только не мое, нет, только не мое. Я не хотел быть таким императором – императором, чье приглашение равно принуждению. Я промолчал.

– Ты знаешь, что это правда, – нарушил тишину Парис. – Я же говорю свободно, потому что твой старый наставник обладает особой привилегией – привилегией говорить правду. О чем бы ты меня ни спросил, я всегда постараюсь быть честен.

– Старый ты льстец! – рассмеялся я.

Но признаюсь, хорошо иметь давнего друга, которому можешь доверять. И в то же время я понимал, что Парис мне льстит. Я развернулся и направился в тенистую, обнесенную решеткой беседку, где мужчины репетировали трагедию. Все были в масках. Во время представления я запрещу маски – мы все хотим видеть их лица.

– Снимите маски! – громко сказал я, испугав начинающих актеров.

Они повернулись в мою сторону и один за другим сняли маски – два бывших консула, несколько аристократов и отставной генерал. И у них за спиной стоял Гай Кальпурний Пизон.

– Наконец-то ты решил поучаствовать в драме, – сказал я и жестом подозвал его к себе.

Пизон ослепительно улыбнулся и посмотрел мне в глаза. Этот испытующий взгляд – отличный инструмент, чтобы удерживать внимание публики.

– Цезарь, я выступаю на частных площадках, – сказал он. – Ты же подарил мне шанс испытать, каково играть на публике.

– Эта публика избранная, настоящей ее никак не назовешь, – напомнил я. – И что ты исполняешь?

– Речи Агамемнона по его возвращении в Микены, – ответил Пизон и продекламировал на греческом:

Теперь в покои, к очагу проследуем

И первым делом воздадим богам хвалу:

Они нас охраняли, привели они.

Пускай и здесь победа нам сопутствует[50].

– Великолепно, – сказал я, а сам подумал: «Подача слишком медленная, но он неплох».

– Мне доставляет удовольствие превращаться в кого-то другого, пусть и ненадолго, – признался Пизон.

Будто он мог прочувствовать, какая это мука – быть двумя или тремя разными по своим взглядам людьми одновременно. Но он мне действительно нравился.

– Надо будет как-нибудь вместе порепетировать, – предложил я.

– Почту за честь, – широко улыбнулся Пизон.

«Приглашение императора и есть приказ».

– После фестиваля договоримся о времени.

– Навести меня в Байи, – сказал Пизон. – Моя вилла в твоем полном распоряжении. А репетировать будем на террасе с прекрасным видом на море. Можно даже выбрать «Андромеду», чтобы море тоже поучаствовало.

Байи! Меня слегка передернуло.

– Спасибо за приглашение, – коротко поблагодарил я.

Актеры у нас за спиной повторяли роли, их голоса жужжали, как пчелиный рой. Видит ли каждый из них где-то в глубине сознания себя мифическим героем? Агамемноном, Персеем, Ясоном? Я дарую им возможность, пусть ненадолго, выпустить этих героев из темных глубин на свет.

– Что ж, не буду тебя отвлекать, – сказал я и отпустил Пизона репетировать с остальными.

В противоположной стороне сада платаны предлагали тень и извилистые, посыпанные галькой тропинки для прогулок. Я был весьма доволен, что столько людей репетировали на свежем воздухе, воспользовавшись моим обещанием обеспечить их уроками того или иного вида искусства. Среди гуляющих по платановой роще я сразу по медленной поступи узнал Сенеку. Он был не один.

– Учитель! – окликнул я его.

Сенека обернулся и, увидев меня, поклонился.

– Позволь представить тебе моего брата Галлиона, – сказал он и закашлялся (про себя я заметил, что кашель его стал сильнее).

– Это большая честь для меня, – поклонился Галлион.

У него были приятные манеры, но, похоже, он тоже был нездоров.

– Галлион сопровождал меня в изг… в ссылке на Корсике, и после этого жуткого времени мы вместе вернулись в Рим, а потом при Клавдии он служил проконсулом в Греции, – сказал Сенека.

– Но недолго, пришлось уйти в отставку из-за моих легких. – И Галлион тоже закашлялся.

– Как я понимаю, в вашей семье все наделены литературными талантами, – сказал я (и слабыми легкими). – Твой брат Сенека весьма одарен, а также твой отец Сенека Старший и твой племянник, который был дружен с Британником. Он сейчас в Афинах, но раньше часто присутствовал на собраниях моей писательской группы.

– Ты говоришь о Лукане, – догадался Галлион. – Он сын нашего старшего брата Мелы. И да, он стал очень плодовитым поэтом.

– Буду рад снова увидеть его в Риме, он мог бы войти в кружок поэтов и писателей, которых я спонсирую.

– Он…

– Он будет весьма польщен, – договорил за брата Сенека.

«Приглашение императора и есть приказ».

– Напиши ему, пошли приглашение. – Я повернулся к Галлиону. – Как я уже говорил твоему брату, было бы неплохо, если бы ты представил меня на ювеналиях. Близость к искусству и артистическая репутация вашей семьи придадут выразительности моему выступлению.

– Я умолял его отказаться от этой затеи, – сказал брату Сенека. – Он намерен выступить на публике, будет петь и играть на кифаре.

– И что в этом плохого? – спросил Галлион (и я понял, что братья репетировали этот диалог, так как в свою очередь догадывались, о чем я попрошу). – Все выступают. Кстати, почему бы и тебе не выступить?

– Да, я мог бы выступить, и не хуже любого консула. Но он – император. Выступление на публике принизит его статус. Он не должен выходить на сцену, как обычный человек.

Более гибкий и определенно более опытный дипломат Галлион слегка пожал плечами:

– Если один император позволит себе выступить на сцене, вслед за ним позволят себе и другие, это уже не будет никого шокировать. Мой цезарь, я с радостью представлю тебя и готов выслушать твои пожелания, как мне лучше это сделать.

– «Цезарь» или «император» исключаются. Пожалуй, я придумаю себе псевдоним. Хотя пока можешь представить меня просто Нероном. Сценическое имя выберу позже.

– И в какой момент я должен буду тебя представить?

– Конечно, его выступление должно быть заключительным, – сказал Сенека. – Для пущего потрясения публики.

– Нет, – возразил я, – потрясение публики – не моя цель. Удивление – да и радость в финале фестиваля.

– Суть в том, что перед выступлением нервничаешь, – сказал Галлион и подмигнул. – Почему бы не выйти первым и сразу избавиться от всех треволнений?

– Не хочу, чтобы мое выступление отодвинуло на задний план всех остальных артистов. Люди неизбежно начнут обсуждать зрелище и отвлекутся от сцены. Пусть обсуждают, но не во время фестиваля, а после.

– Понимаю, и так у тебя будет время передумать, – заметил Галлион.

После этого я оставил их на тропинке и пошел дальше. Настроение заметно улучшилось – я познакомился с братом Сенеки и договорился, что он представит меня публике. В роще было довольно прохладно, я решил выйти на солнце – ближе к вечеру оно смилостивилось и окрасило все вокруг особым сияющим цветом, который я называл «римский октябрьский».

Вдоль дальней стены сада тянулись небольшие каналы, ветер доносил до меня приторный аромат покачивающихся на воде лилий. Возле фонтана, который служил источником одного из каналов, я увидел женщину. Она двигалась медленно, будто во сне, и плавно, как опадавший с платана лист. Она была одна и целиком отдавалась своему танцу. Подойдя ближе, я сначала узнал ее фигуру, а потом увидел и лицо. Поппея. Однажды я уже был ослеплен ее красотой, нас представили друг другу, мы даже разговаривали, но все только мимоходом. Меня притягивало к ней. Я наблюдал, как она репетирует – забыв обо всем на свете, растворившись в своем искусстве. О таком мечтают все артисты, но редко кому это удается.

Поппея вдруг замерла на месте – словно лесное существо, почуявшее человека, – развернулась и увидела меня.

Я кивнул и пошел к ней. Она ждала. Меня постоянно окружала красота, я видел ее в статуях греческих мастеров и в мозаиках, но она так и не стала для меня чем-то обыденным, потому что способна ранить сильнее всего. И только единицы среди смертных наделены красотой, не уступающей красоте произведения искусства. Поппея была одной из них.

– Прошу, не останавливайся, – сказал я.

– Но я дошла до места, где следует остановиться.

Теперь я так приблизился, что можно было говорить вполголоса.

– И что же ты репетируешь?

– Пантомиму «Дафна и Аполлон».

– А где твои листья?

– Во время представления их ловко прикрепят к моим пальцам. А пока я пытаюсь поймать момент, когда Дафна вдруг понимает, что не может сдвинуться с места; смотрит на руки и видит, что они превращаются в ветки лаврового дерева. Представить не могу, какой ужас она испытала!

– Возможно, в тот момент она пожалела, что не отдалась Аполлону, – предположил я.

– Возможно, – согласилась Поппея, – но было уже слишком поздно – кора начала покрывать ее ноги.

– А теперь скажи: будь ты на ее месте, что бы ты выбрала – навсегда превратиться в дерево с грубой корой или остаться женщиной?

– Это зависело бы от моих чувств к Аполлону. – Поппея улыбнулась. – Дафна определенно испытывала к нему отвращение, но она была единственной женщиной, которая так странно реагировала на бога солнца.

– Отон выступит в роли Аполлона?

– Да, но ты больше подошел бы для этой роли. Я могу попросить тебя немного со мной порепетировать?

– Где мне встать? – немедленно спросил я.

– Вот здесь, прямо у меня за спиной. Это момент, когда ты меня настигаешь и в следующее мгновение прикасаешься ко мне.

Я стоял на расстоянии вытянутой руки от Поппеи и едва мог дышать от нашей близости. Протянув руку, я коснулся ее плеча, а потом схватил крепко, как наверняка схватил Дафну Аполлон. Она содрогнулась всем телом, вывернулась и, высоко вскинув руки, затрепетала кистями. Беззвучно закричала – это ведь была пантомима. Она так точно изобразила ужас, что мне показалось, еще немного – и я почувствую, как ее кожа превращается в кору. Я отступил назад.

– Великолепно!

– Спасибо, что помог, – поблагодарила Поппея. – Одной сложно репетировать такие сцены.

– Почему ты сказала, что я больше подхожу для этой роли? – Я просто не мог не задать этот вопрос.

– Из-за твоих волос, конечно. – Поппея чуть вскинула голову. – Они золотые, как у Аполлона. Вот если бы ты их отрастил, и другие увидели бы то, что вижу я.

Она протянула руку и прикоснулась к моим волосам – меня потрясла ее смелость – так вольно вести себя с императором. Я тоже тронул волосы, которые она словно освятила своим прикосновением.

– Может, я так и сделаю.

– У тебя есть и другая связь с Аполлоном, – сказала Поппея. – Ведь когда ты родился, прежде чем коснуться земли, солнце помазало тебя своими лучами.

Откуда ей это известно? Должно быть, она немало потрудилась, чтобы узнать обо мне столь личные сведения.

– Так мне мать говорила.

– И Аполлон прекрасно владел музыкальными инструментами. Я слышала, в игре на кифаре ты достиг сравнимых с ним высот.

– Это вряд ли, – рассмеялся я, – но он действительно меня вдохновляет.

– Тебе не следует утаивать свой дар.

«Скрытая музыка недостойна уважения». Она понимает. Или все это тщательно продуманная интрига? Жена стремится снискать расположение императора с целью помочь своему мужу? Я стал таким подозрительным, что эта мысль вспыхнула у меня в голове ярче солнечного света, но я отогнал ее и предпочел наслаждаться красотой Поппеи.

– Я и не намерен его скрывать.

LIV

Подготовка к представлению закончилась – зал задрапировали и украсили гирляндами, на креслах разложили мягкие подушки; слуги стояли поблизости, готовые по первому сигналу разнести по рядам подносы с освежающими напитками. Гости в своих лучших нарядах занимали места в зале, все были возбуждены, ведь каждый получил личное приглашение от императора. Я сидел в первом ряду в кресле из черного дерева, по одну руку от меня сидела Акте, по другую – Сенека с Галлионом и Бурр. Гости были разделены на группы, и каждая в определенный момент должна была покинуть свои места и подняться на сцену; таким образом в процессе представления зрители становились артистами, а артисты – зрителями.

Я встал и повернулся лицом к публике.

– Приветствую всех вас! Сегодня мы празднуем важную веху в жизни вашего императора.

Гости, понятное дело, решили, что я говорю о своей сбритой бороде, но им еще предстояло узнать, о чем были мои слова.

– Давайте же получим удовольствие от выступлений, которые мы подготовили друг для друга!

Я сел, и Акте, наклонившись ко мне, прошептала:

– Если бы они только знали… Не передумал? Уверен, что хочешь это сделать?

Не передумал и был уверен, что должен это сделать, причем именно в этот вечер. Я медленно кивнул, но смотрел прямо перед собой и поэтому не мог увидеть выражение ее лица.

Первый акт. Отвечающий всем правилам балет в исполнении далеко не юных и не очень уверенных в себе артистов. Довольно скучное зрелище заслужило жидкие аплодисменты. Далее – хор, оплакивающий падение Трои. Это выступление было лучше первого, публика оживилась (тем временем артисты балета вернулись на свои места). Танец в исполнении юных дочерей сенаторов. Они стараются изобразить весенний ветер, подолы длинных платьев волнами скользили по сцене.

– Еще чуть-чуть, и та, что слева, упадет, запутавшись в собственном платье, – прошептала Акте.

Я был разочарован: она не погрузилась в действо, а просто следила за происходящим.

– Они грациозны, а их танец трогает душу – вот что я вижу, – ответил я.

– А я вижу испуганных девочек, – сказала Акте. – Им страшно выступать перед публикой.

Как она понимает?

– Эти чувства испытывают все настоящие артисты.

– Но я не артистка и не собираюсь ею стать. Мне повезло, что я избавлена от этих мучений.

Избавлена или обделена? Тот, кому неведомо призвание артиста, никогда не познает экстаз, который всегда приходит через боль.

– В таком случае ты вполне можешь удовлетвориться ролью критика, – заметил я.

Критик не рискует, он судит других из своего безопасного укрытия. Но без критиков нет искусства, настоящее искусство должно проходить через суд – так оно доказывает свою подлинность.

Я достал из кошеля грубо отшлифованный изумруд и передал его Акте:

– Возьми, он сделает твое зрение острее.

В прямом и переносном смысле. Я был близорук и часто, когда хотел что-нибудь получше рассмотреть, подносил этот изумруд к правому глазу.

Акте повертела необработанный камень в руке и тихо рассмеялась:

– Хочешь сказать, он поможет мне увидеть происходящее на сцене твоими глазами?

– Возможно.

Акте, игриво улыбаясь, поднесла изумруд к правому глазу.

Далее шли сцены из драматических произведений. Несколько актеров покинули зрительские места и поднялись на сцену. Один очень старый сенатор исполнял роль Тифона, в которого влюбилась богиня зари Эос. Она уговорила Зевса даровать смертному юноше вечную жизнь, но о вечной молодости для него попросить забыла. И вот сидит обреченный на вечное старение сморщенный Тифон в своей комнате и что-то бормочет слабым, надломленным голоском в точности как все старики, которые боятся, что их уже никто никогда не услышит. Старый сенатор сорвал громоподобные аплодисменты.

За ним на сцену вышел Пизон. Вышел решительно, как настоящий завоеватель, но это было к месту, ведь он исполнял роль Агамемнона. Он произнес речь, которую я уже слышал на репетиции, но не только. В какой-то момент я даже поверил, что передо мной про́клятый царь, которого вот-вот зарежут в ванне, как жертвенного барана. Природное самомнение и стать Пизона очень подходили для воплощения образа напыщенного и сурового Агамемнона.

Краем глаза я увидел, что Акте покачала головой. Это привлекло мое внимание.

– Его маска меня не обманет, – сказала она.

– Но он без маски, – возразил я. – Сегодня все выступают без масок.

– Я лишь хотела сказать, что он прячет свое истинное лицо.

– Большинство женщин находят его весьма привлекательным, – заметил я (да и мужчин; Пизон обладал универсальной популярностью). – Мой изумруд не улучшил твое зрение! Но ты все равно оставь его себе.

Далее следовали сцены с Эдипом, Гектором и Гераклом. За ними – пантомимы: Одиссей и Навсикая, скитания Лето, быстроногая бегунья Аталанта и, наконец, Дафна и Аполлон.

На сцену выплыла Поппея в платье цвета древесной коры. Ее движения были настолько грациозны, что у меня мурашки по спине забегали. Счастливая и беспечная нимфа наклоняется над источником, где живет ее отец – речной бог. Появляется Аполлон в исполнении Отона. На нем короткая туника – слишком короткая для обладателя тощих ног и костлявых коленей – и корона в виде лучей солнца. Корона скользит по парику, парик съезжает набок. Публика смеется. Мне неловко и больно за Поппею, но она стойко исполняет роль.

И вот сцена, которую я репетировал с ней в саду. Рука Отона, похожая на переваренную баранью ногу, опускается ей на плечо – именно на то, которого касался я. Она оборачивается и в точности, как тогда в саду, высвобождается из хватки Аполлона и вскидывает руки. И как она и обещала, публика видит прикрепленные к пальцам ярко-зеленые листья лавра.

Зрители бурно аплодируют, но это не те аплодисменты, которых заслуживает пантомима с участием Поппеи.

– Что ж, возможно, хоть это нанесет урон ее тщеславию, – сказала Акте, когда Поппея с Отоном уходили со сцены.

– Не пойму, о чем ты?

– Она слишком заносчивая – так гордится своей красотой. Говорят, она принимает молочные ванны и специально для этого держит стадо из пяти сотен ослиц, чтобы вдруг не остаться без запасов молока.

– Да? Я ни о чем таком не слышал.

– Пока тебя не было в Риме, у меня хватало времени послушать, о чем говорят на улицах. Все знают про ее ослиц. А еще говорят, у них всех подковы из серебра.

– Пять сотен голов. Знаю, где собирается ее стадо. В сенате, вот где настоящее ослиное сборище!

Акте хихикнула, а Сенека недовольно фыркнул.

Дальнейшие выступления я плохо помню, приближался мой выход на сцену, и я ни о чем другом уже не думал.

Когда последняя группа мимов заканчивала выступление, я тихо встал и ушел за сцену. Галлион последовал за мной. За занавесом меня ожидала кифара и специально приготовленная для выступления туника, длинная и просторная, как у Аполлона. Я снял тогу и короткую тунику. Сердце бешено колотилось в груди, пальцы отказывались слушаться.

Возле стены стоял столик с кувшином вина. Очень хотелось выпить кубок, чтобы унять дрожь в руках и ногах, но я понимал, что не должен так гасить волнение перед выступлением. Потом, потом будет вдоволь вина, но только не сейчас, только не сейчас.

Я надел тунику, неуверенно взял кифару. Галлион прикоснулся к моему плечу и спросил, готов ли я.

– Да, готов.

Но я солгал, я был в ужасе от того, как слабо прозвучал мой голос. Я крепче сжал кифару в потных руках.

Зачем я это делаю? Для чего мне это? Я хотел убежать, скрыться под покровом быстро наступающей ночи. Чем я одержим? Что меня к этому толкает?

Сделал глубокий вдох, чтобы унять несущееся вскачь сердце. И ко мне пришел ответ. Это Аполлон. Он завладел мной и желает, чтобы я, выйдя на сцену, доказал, что являюсь его достойным сыном. Он защитит меня и придаст сил, надо только ему довериться.

– Идем, – сказал я Галлиону, и мы оба вышли на сцену.

Весь зал ахнул. Я мог даже разглядеть в тусклом свете выпученные глаза с яркими белками.

– Дорогая публика! – Галлион скупо отмерял слова, он был талантливым оратором, ничем не хуже брата. – Сегодня я представляю кульминацию празднества, особенное выступление, редчайший, специально для вас приготовленный дар. Ваш император, великий кифаред, до сего дня скрывал свой талант, теперь же он будет петь и играть для вас.

Галлион отступил назад, а я вышел вперед.

Сердце снова учащенно забилось. Я именем Аполлона приказал ему успокоиться. Во рту пересохло, язык онемел, ладони стали горячими и влажными, пальцы словно одеревенели.

– Господа, по доброте своей выслушайте меня, – обратился я к публике традиционными словами.

В зале повисла тишина, и это было ужасно, но потом специальные люди захлопали, и публика, очнувшись, присоединилась.

– Я исполню поэму собственного сочинения «Вакханки».

Я сотни раз держал в руках кифару, но сейчас… о, сейчас все было по-другому! А потом долгая и упорная подготовка взяла верх. Слова песни, над которыми я так мучился, рвались из горла, желая быть услышанными, – скрытая музыка недостойна уважения. Мой голос взмыл, словно птица, мои пальцы волшебным образом овладели струнами кифары, публика передо мной исчезла и в то же время сообщала мне трепет, воспламеняла меня творческим огнем самого Аполлона. Я приносил ему в дар свою песню, дарил ее публике, дарил самому себе.

А потом все закончилось, мистический ветер внутри меня стих, я стоял на сцене и слушал, как публика кричит:

– Слава цезарю! Наш Аполлон, наш Август! Жизнью клянемся, о цезарь, никто не сравнится с тобой!

И все эти крики сопровождали ритмичные хлопки августианов.

Я смог. Вышел туда, куда боялся выйти, показал то, что боялся показать и чего одновременно жаждал, – я переступил заветный порог. Теперь я – настоящий артист, я прошел обряд инициации. Ибо – скрытая музыка недостойна уважения. И только внушающий ужас обряд инициации способен снять покров с этой музыки. Другого пути нет и быть не может.

* * *

После представления я погрузился в странное состояние. Я видел людей вокруг и даже (так мне сказали) разговаривал с ними. Видел, как зажигали в садах факелы, и отметил для себя мягкий цвет их пламени. Оказался в Цезаревых садах (скорее всего, проследовал туда с остальными или меня перенесли). Вокруг меня кружили толпы людей, я слышал голоса, но не вникал в их речи. Над головой шелестели кроны деревьев. Закрывались палатки с едой и напитками. На искусственном озере Августа нас ожидали два корабля удовольствий. Это был частный прием только для самых близких друзей императора. Я ждал его как награду за напряженный день, но теперь, пребывая в состоянии экзальтации, едва замечал, что происходит вокруг. Поприветствовал гостей (думаю, что поприветствовал). Огляделся, увидел друзей, но сейчас не могу сказать, кого именно. Вино, естественно, лилось рекой, и я, как и пообещал себе перед выступлением, пил один кубок за другим.

Вино и возбуждение раскачивали меня на своих волнах. Звучала музыка… Что это? Трубы? Цимбалы? Музыка была такой громкой, что говорить было невозможно. Потом я понял, что лежу на раскиданных на палубе подушках, а вокруг покачиваются развалившиеся тут же люди. Смех, толчки локтей. Тела прижимаются ко мне с двух сторон. Тепло и ощущение абсолютного счастья. Звезды описывают в небе круги. Одна часть меня словно погружается то ли в сон, то ли в некий иной мир, другая, наоборот, бодрствует и с поразительной остротой ощущает все происходящее. Мягкая рука касается моих бедер, легко, словно крыло птицы. Она двигается вверх и вниз, проникает под складки шелковой туники. Кто-то набрасывает на тела покрывало и делает из него подобие шатра, скрывающего то, что под ним происходит. Кто ко мне прикасается? Я закрываю глаза, я не хочу знать. Так лучше, так легче нарушить любые границы и условности. Женщина, которая меня гладила – я был уверен, что это женщина, – не скрывала своих желаний, об этом говорили ее руки, а потом и все тело. Идеальное соблазнительное тело. Но я не открыл глаза и не произнес ни слова. Она была даром богов (если она вообще существовала в реальности), и мой отказ оскорбил бы их. И я ей отдался. Никогда прежде я не вкушал ничего слаще, никогда так не наслаждался актом любви.

Когда я наконец, пресыщенный, вернулся с небес на землю, музыка еще играла. Мир снова стал реальным. Я чувствовал сбитые неровные подушки под спиной, слышал, как скрипит палуба и как корабль с глухим стуком ударяется бортами о стены узкого канала, ведущего к Тибру.

А потом с другой стороны от меня прозвучал знакомый голос:

– Согласись, она – самая роскошная из всех женщин!

Отон! Я резко сел. Он, опершись на локоть, лежал рядом со мной и улыбался, как будто его забавляла моя реакция.

– Я видел, что ты проявляешь интерес, и попросил ее удовлетворить твое любопытство. Единственный способ справиться с искушением – поддаться ему. Во всяком случае, я пользуюсь именно этим методом.

Я с трудом заставил себя повернуть голову и посмотреть в другую сторону. Я уже знал, кого найду рядом, но не хотел оказаться правым. Поппея лежала лицом вниз, и я видел лишь ее янтарные волосы. Если бы она заговорила, я бы этого просто не вынес.

И я не смог бы заговорить с Отоном, ни с ним, ни с ней не смог бы заговорить. Я встал, откинул полог шатра и сразу пожалел об этом. Под покрывалом кишели совокупляющиеся тела. Я бросил покрывало обратно и подошел к поручням.

Канал заканчивался, наш корабль удовольствий приближался к городу. Самый необычайный день моей жизни подошел к концу, а я был настолько ошеломлен, что не мог подобрать слова, чтобы описать свои чувства.

Но тут можно было обойтись и без слов. Как Отон пошел на такое? И как Поппея согласилась? Или… Чья это была идея?

Мечты, что не Отон был сводником, а Поппея вдохновила его и сама хотела этого, – вот что было настоящим искушением.

LV

– Что ж, ты получил свое празднество, – сказал мне Сенека три дня спустя.

Снаружи уже исчезли все следы ювеналий – унесли увядшие гирлянды, разобрали деревянные сцены и отправили на специальные склады доски. Моя смятая, пахнущая бальзамом туника кифареда, вся в пятнах вина и пота, висела на крючке возле двери.

«Если бы ты только знал, – с улыбкой думал я, глядя на серьезное лицо своего советника. – О, если бы ты только знал».

Поппея не шла у меня из головы, ее образ преследовал меня во сне и наяву, и все равно я не мог свыкнуться с тем, что все это было на самом деле. Сами ювеналии превратились в мираж, картинки тех дней всплывали в моей памяти и тут же ускользали.

– Да, – сказал я, – а теперь пора приниматься за работу.

Сенека удивленно вскинул брови: он определенно не ожидал, что я стану на этом настаивать или даже просто выступлю с подобным предложением.

– Первыми я пригласил тебя с Бурром, но вскоре к нам присоединятся мои секретари, а также некоторые представители консилиума.

Сенека выжидающе смотрел на меня. Обычно он посвящал меня в повестку дня, и такой поворот его явно озадачил. Я хотел ему все разъяснить, но тут в комнату вошел Бурр, заметил нас и, подойдя к скамье, занял место рядом с Сенекой.

– Так-так, и для чего же меня призвали? – спросил он. – Император сочинил новую мелодию и желает для начала представить ее на суд своих доверенных советников?

И чтобы удобнее было сидеть, поддернул полы своей тоги. Я зло сверкнул глазами – как он смеет надо мной подшучивать?

– Нет, – односложно ответил я ледяным тоном.

– Что ж, тогда я разочарован, – сморгнул Бурр.

– Не сомневаюсь, – все так же холодно сказал я. – Но я желаю обсудить обстановку за пределами дворца, за границами Рима и даже за границами Средиземноморского региона.

Советники посмотрели на меня удивленно – так, будто я при них грязно выругался.

– А что? Вы считаете, я не знаю о существовании другого мира? Что я не просматриваю донесения от тамошних наместников? Стыдно служить невежественному господину, потому что виновны в его невежестве советники, а не он сам.

Теперь, когда я поставил их на место, можно было двигаться дальше. Они относились ко мне как к глупому, беззаботному юнцу, который с радостью предоставит им заниматься мировыми вопросами, а сам будет сочинять музыку и стихи. Но я давно повзрослел и вполне мог, более того – должен был решать внешние вопросы империи, что никак не мешало моему увлечению музыкой.

– Ситуация в Армении вызывает тревогу. А кампания, которую советуют военачальники, такие как ты, Бурр, похоже, потерпит неудачу.

– В Армении сложно рассчитывать на успех любой кампании. Мы все испробовали, еще со времен Марка Антония. Но им нельзя доверять, а если региону нельзя доверять, что нам остается, кроме военного решения проблемы?

Армения располагалась между двумя давнишними врагами – Парфянским царством и нашей провинцией в Сирии. Мы годами насаждали там своих марионеточных царей. Парфяне поступали так же. С уверенностью можно было сказать лишь одно: любое перемирие долго не продлится. Наш выбор пал на Тиридата, единокровного брата парфянского царя, но он решил встать на борьбу с Римом, и мне пришлось послать в Армению генерала Корбулона, чтобы тот его сверг. Следующим нашим правителем-клиентом стал Тигран Пятый, и вот теперь парфяне пошли на него войной.

– Нужно разделить наше командование на востоке: Сирию оставим Корбулону, а с парфянами пошлем разбираться нового генерала. – Я посмотрел на Бурра. – Кого ты порекомендуешь на этот пост?

– Цезенния Пета, – сказал тот, немного подумав, – он знаком с теми краями.

– Значит, – кивнул я, – надо поставить его в известность о нашем решении. Но я все еще думаю, что предпочтительнее было бы вернуть на царствование Тиридата.

– Может, стоит аннексировать Армению, и дело с концом? – предложил Бурр.

– Армения, страна горная и весьма отдаленная, такие земли непросто завоевывать, – заметил Сенека. – Римская армия, конечно же, справится с этой задачей, но какой ценой? И что мы с этого получим?

– Мир, возможно, – сказал я.

Бурр хмыкнул.

– Кстати, – сказал он, – пока мы тут обсуждаем дорогостоящие кампании по захвату бесполезных провинций, может, поговорим о Британии? Насколько выгодно бессрочно иметь там четыре наших легиона? Так вот, их содержание обходится нам катастрофически дорого, а выгоды почти никакой.

– Возможно, нам следует оттуда уйти, – ответил я; меня тоже давно волновал этот вопрос.

От принятия такого решения меня удерживало только то, что захват Британии был самым большим достижением Клавдия, а я не хотел обесценивать победы своего «отца».

– У меня там вложения на сорок миллионов сестерциев, – обеспокоенно нахмурился Сенека. – Если ты подумываешь покинуть провинцию, мне следует их отозвать.

Мне очень хотелось съязвить: философ, чье кредо – безразличие к материальным ценностям, делает вложения на сорок миллионов сестерциев. Но я сдержался: в конце концов, все мы сотканы из противоречий.

Вскоре к нам присоединились остальные: Фаон – мой секретарь, отвечающий за управление счетами и распределение доходов; Берилл – мой бывший учитель, а теперь секретарь, отвечающий за переписку с греками; и Дорифор, отвечающий за поданные записки; и еще несколько секретарей помельче. Я предложил им сесть и распорядился, чтобы рабы принесли напитки.

Совещание продолжилось. Фаон первым достал бумаги и доложил, во что обошлись недавние игры и фестивали, но при этом заверил, что казна не пострадала, ведь, как он выразился, «средства, потраченные на доброе расположение народа, – самые перспективные и хитрые вложения». Широколицый, жизнерадостный и громогласный, он чем-то напоминал мне хозяина трактира или постоялого двора. Казалось, он настроен сообщать только хорошие новости.

Потом встал с места дорогой моему сердцу Берилл, как всегда тихий и сдержанный. Он сообщил о поступивших от нашего наместника в Сирии донесениях и выразил обеспокоенность ситуацией в Армении. Я заверил его, что мы только-только обсудили этот вопрос и уже наметили план дальнейших действий.

Дорифор отчитался о записках, поступивших от более мелких чиновников из провинций, и принялся перечислять их жалобы: состояние гавани в Португалии оставляет желать лучшего; Мёзии угрожают племена на ее восточных границах; в Иудее зелоты все настойчивее выражают недовольство религиозными нарушениями. Но он был так хорош собой, что мне было сложно сосредоточиться на проблемах наших провинций.

Тут в комнату вошли отобранные мной представители императорского совета и заняли места на расставленных по кругу скамьях. Один из них, Тразея Пет, не дожидаясь, когда ему предоставят слово, вскочил со своего места и чуть ли не закричал:

– Иудея! Тамошний народ – просто сборище фанатичных язычников!

– Нет, Тразея, ты все перепутал, – возразил ему Дорифор, – это они считают нас язычниками и заявляют, что мы своим присутствием оскверняем их святую землю.

– Эти иудеи сейчас здесь, в Риме, – сказал Эпафродит, мой секретарь по петициям. – Клавдий их изгнал, но они как-то прокрались обратно. На самом деле, думаю, это посланцы от иерусалимского первосвященника. Прости, что до сих пор не организовал вашу встречу.

– И как давно они в Риме? – спросил я.

– Несколько лет, – сказал Эпафродит, склоняя покаянную нечесаную голову.

– Это из ряда вон! – возмутился я.

– Прости, цезарь. Я немедленно приступаю к подготовке вашей встречи.

Затем я сообщил всем присутствующим о нашем решении по поводу ситуации в Армении.

– Они понимают только силу! – немедленно осудил его грубый и вспыльчивый сенатор Нонний Силий. – Пошли туда побольше генералов и солдат, пусть сровняют их с землей!

– Для начала пошлем одного генерала и посмотрим, как он со всем справится, – уверенно сказал я.

– Германик, твой великий предок, такого бы не посоветовал, – нагло заявил Нонний.

– Германик подчинялся своему императору, и мои генералы будут подчиняться мне, своему верховному главнокомандующему.

Нонний зло сверкнул глазами, но промолчал.

– У меня есть предложения касательно исследований дальних земель, – заговорил Сенека, поднявшись. – Если император склонен их выслушать, я бы рекомендовал послать наших солдат вниз по Нилу на поиски его истоков. Также мы могли бы послать людей на север, на поиски месторождений янтаря.

Янтарь. Сенека знал, что мне нравится этот камень, как и то, что мы вынуждены переплачивать посредникам. Что же касается Нила, место его истока оставалось тайной, а я любил разгадывать тайны.

– Разведывательная экспедиция по Нилу будет крайне полезна для планирования эфиопской кампании, – сказал Бурр. – К разговору о провинциях и присоединении новых, Эфиопия – весьма многообещающий кандидат.

Эфиопия. Богатства. Черное дерево. Золото. У меня чаще застучало сердце.

– Я бы поддержал этот план, – сказал я и решил поставить на этом точку. – Встретимся через несколько дней и все подробно обсудим.

Оставшись в комнате один, я встал и, налив себе высокий кубок красного вина, сделал поразительное открытие – оказалось, я в течение всего дня ни разу не вспоминал о Поппее.

* * *

Следующие несколько часов после совещания я обдумывал донесения секретарей и внимательно изучал карты.

Маршруты двух предложенных Сенекой экспедиций уходили один – далеко на юг, другой – далеко на север. Косая линия длиной почти три тысячи миль тянулась от ледяных морей, омывавших варварские земли, до знойных и сухих пустынь Африки. В этот момент меня, как никогда раньше, поразили размеры Римской империи. Я нес ответственность за империю, это был тяжкий груз и мой долг – тащить эту ношу день за днем, шаг за шагом. Чтобы править таким «кораблем», нужны ум, опыт и здравомыслие… и мудрость, которую только боги могут даровать человеку.

Разглядывая карту, я мысленно оценивал размеры земель. Да, я не раз говорил, что империя достаточно велика и нет нужды расширяться дальше. Но за Средиземным морем, которое теперь было принято называть попросту Римским озером, лежало Черное, и на ближайшем к нам западном побережье у нас уже были провинции – Мёзия, Фракия, Вифиния и Понтийское царство. Но восточные берега манили к себе, там была Армения с ее нерешенными или нерешаемыми проблемами, но там же был и Киммерийский Боспор с полями пшеницы, которая очень бы пригодилась Риму с его постоянно растущим населением.

И Эфиопия на востоке от Нила – если Нил уходит так далеко на юг – будет ценным приобретением для империи и поставщиком предметов роскоши, таких как благовония, золото и драгоценные камни.

Иудея. Я посмотрел на эту маленькую страну и вспомнил, что́ мне рассказывали о происходящих там событиях. Да, для своих крохотных размеров она слишком уж беспокойная. В Иудее не было губернатора, империя послала туда своего префекта, который жил на побережье в городе Кесарии Маритима и держался на безопасном расстоянии от Иерусалима, религиозной столицы Иудеи. Иерусалим наводняли склонные к насилию зелоты и настроенные против Рима мятежники. Их гнев обычно был связан с их храмом или с то и дело возникающими между сектами теологическими спорами. Желание Калигулы установить в их храме свою статую вызвало в Иудее бурные протесты. Как оказалось, у них запрещены изображения людей или животных в любом виде.

Я взглянул на статуэтку атлета, который повязывает на голову ленту победителя, на моем столе. Как можно не восхищаться красотой человеческого тела? О боги, какие же они глупые, эти иудеи! Я тряхнул головой. Глупые или нет, посланцев нельзя было так долго держать в Риме без возможности высказаться. Надо в этом разобраться.

Империя. Всего лишь оглядев комнату, я мог, образно говоря, ступить на земли наших отдаленных провинций. Пол из мрамора разных цветов: желтый нумибийский из Северной Африки, красный – из Египта. Стены выложены каристским мрамором с зелеными прожилками с Эвбея и фригийским лиловым из Азии. Папирус для свитков был привезен из Египта, а битум для моей императорской печати – с берегов Мертвого моря. На подносе стоял великолепный кубок из персидской муррины, прозрачный, с тонким приятным запахом. Из этого кубка я пил только «напиток Нерона» – охлажденную снегом кипяченую воду. Вино могло лишить его прозрачности и удивительного запаха. Империя была столь огромна, что осознать ее размеры порой можно было, только прикасаясь к такого рода предметам. И я стоял во главе этой империи и повелевал всеми ее провинциями. Как бы ни относились ко мне Сенека и Бурр, я давно стал мужчиной, но, возможно, учитель обречен всегда видеть в своем ученике если не ребенка, то юношу.

Как бы то ни было, прежние узы, как и неопытность, которые раньше сдерживали меня, остались в прошлом. Мать умерла; о запрете на занятия искусством после ювеналий можно было забыть; сенат, продемонстрировав свою бесхребетность и податливость, больше никак не мог повлиять на принимаемые мной решения. Весь мир призывал меня: «Приди и правь!»

Но оставалась еще одна связь, которую давно надо было разорвать. Пришло время положить конец браку с Октавией – насильственно навязанному союзу двух детей. Но мы уже давно выросли, и теперь я намеревался одним ударом разрубить этот гордиев узел.

LVI

Поставив перед собой новую цель, я решительно направился в свою спальню, которая располагалась в глубине императорских покоев. Лучи клонящегося к закату солнца падали на и без того красные стены, и моя тень, когда я проходил мимо окон, была похожа на зловещий черный профиль на кроваво-красном фоне.

Я надеялся застать в спальне Акте, но, кроме привычных рабов в прилегающей комнате, там никого не было. У Акте были свои комнаты неподалеку, но ночь мы обычно проводили в моей спальне.

Ждать у меня не хватило бы терпения, и я быстро прошел в ее покои, где, как оказалось, она была занята сворачиванием каких-то свитков. И как всегда, стоило ее увидеть, меня накрыла волна умиротворения.

Акте подняла голову и улыбнулась:

– Твоя встреча затянулась, но чем больше приглашенных, тем дольше идет совещание. Надеюсь, сенаторы не пытались ставить палки в колеса.

– Нет, они у меня сейчас мягкие и пушистые, как котята. – Я взял Акте за руку; ее длинные пальцы были унизаны массивными дорогими кольцами. – Мир принадлежит мне… нам. Возможно, первое бритье бороды – всего лишь церемония, но этот день действительно подвел некую черту в моей жизни, это было настоящим прощанием с юностью.

Акте обняла меня одной рукой:

– Я наблюдала за тобой все эти годы, не обесценивай юность, постарайся сохранить лучшее от этой поры.

Я мог бы пригласить ее прогуляться в садах, но о том, что я хотел ей сказать, нельзя было говорить под открытым небом.

– Давай пройдем в самую дальнюю комнату.

В этой комнате мы хранили наши излюбленные драгоценности, она располагалась в самом конце коридора, куда допускали очень немногих. Акте, возможно, подумала, что я хочу подарить ей ожерелье или серьги либо жемчуга с изумрудами. Если бы я не был так возбужден из-за принятого решения, я бы наверняка заметил, что она чем-то обеспокоена. Как только мы наконец вошли в комнату, я отослал раба и приказал закрыть дверь.

Мы остались одни. Я смотрел на дорогое мне лицо, на лицо той, в ком хотел видеть свою императрицу. И теперь это было возможно, но у меня почему-то слова застревали в горле.

– Ты что-то хотел сказать? – мягко спросила Акте.

– Да. – Я сделал глубокий вдох. – Чтобы стать абсолютно счастливым, мне не хватает лишь одного, и ты знаешь, что это.

Но Акте, вместо того чтобы улыбнуться и сказать «да, знаю», печально на меня посмотрела:

– Этого никогда не будет.

– Ты уже так говорила, но теперь все в прошлом. Теперь это возможно. Я готов к разводу с Октавией. – Тут я ненадолго задумался и продолжил: – Правда, я не видел ее уже несколько месяцев, но, насколько мне известно, она завела любовника.

– Зная ее, трудно поверить, – рассмеялась Акте.

– В любом случае теперь она для нас не помеха. Я не могу больше ждать, ты должна стать моей императрицей.

– Я не хочу становиться императрицей.

– Вот за что я так тебя люблю – то есть, конечно, не только за это – ты единственная женщина в империи, способная ответить отказом на подобное предложение.

– Я не считаю это ни достоинством, ни добродетелью, – сказала Акте, и улыбка слетела с ее губ.

Я не мог понять, что не так?

– Тогда просто будь моей женой, титул принимать не обязательно.

– Я не могу стать твоей женой, – упорствовала Акте.

– Ты знаешь, что мы решили вопрос с твоей так называемой непригодностью. Теперь ты – законная наследница правителей Пергамского царства. Все бумаги заверены и подписаны. На самом деле они давно готовы, просто ждали своего часа.

– Дело не в законности, не в моей поддельной родословной и не в титуле императрицы. Я не могу стать твоей женой, потому что наши отношения уже не те. То есть не отношения, а ты стал другим.

Да, я изменился. Я сам только что сказал ей, что больше не юнец, а мужчина.

– Мы отдалились еще прошлой весной, ты вернулся из Байи другим и так и не стал прежним.

О, если бы ты только понимала… Те же слова я говорил себе всего несколько часов назад на встрече с Бурром и Сенекой. Я запутался в разных версиях событий, о которых никто не должен был узнать. И она не должна была узнать правду о моей матери. Этого никогда не будет.

– Я был шокирован смертью матери, – сказал я, и это была чистая правда.

– Но это пожирает тебя изнутри. Ты знаешь, что у тебя кошмары и во сне ты выкрикиваешь ее имя?

Нет! Что еще я сказал во сне?

– И… все? Только имя?

– Я не смогла разобрать все слова, ты говорил бессвязно, но и то, что расслышала, было лишено смысла.

О, хвала богам!

– Несмотря на все наши разногласия, она была моей матерью, – смиренно сказал я.

– Но ты не оплакивал ее в своих снах, ты ее боялся.

– Призраки… – дрогнувшим голосом сказал я.

– Не просто призраки – ее призрак.

Я почувствовал, что у меня появился шанс, и, взяв Акте за руки, посмотрел ей в глаза:

– Мы не должны позволить призраку, чей бы он ни был, разрушить наше счастье.

– Дело не в призраке, Нерон. Дело в тебе. В твоей отстраненности, в твоих секретах.

– О чем ты? У меня нет от тебя секретов.

Кроме одного. Или двух.

– А сейчас ты мне лжешь. – У Акте увлажнились глаза, слезы побежали по щекам. – У тебя появилась возможность быть честным, но ты выбираешь обман.

– Не понимаю, о чем ты? – Я отпустил ее руки.

– Я знаю, что произошло на корабле на той неделе. Ты думаешь, я слепая? Думаешь, если я влюблена, то вообще ничего не вижу и не слышу? – Она решительно стерла со щек слезы. – Я лежала совсем рядом с тобой. Я не только тебя слышала, я чувствовала все твои движения.

Как гром среди ясного неба.

– Как ты мог так со мной поступить? Это было омерзительно!

– Я не делал этого намеренно. Я не знал, что ты там. Я был не в себе, это как будто не со мной происходило.

И тут я ни словом не солгал.

– Ты ошибаешься. Это был ты, настоящий ты, та твоя сторона, которую я отказывалась замечать. Но теперь я и без твоего изумруда прекрасно все вижу. Я не выйду за тебя, мне не нужен муж-лжец, даже если он император.

– Мы столько лет вместе, и ты не простишь мне одну-единственную ошибку?

Я просто не мог в это поверить.

– Почему ты вынуждаешь меня сказать слова, которые причинят тебе боль? – спросила Акте. – Я люблю тебя. И всегда буду любить, что бы ты ни делал. Но я не могу стать твоей женой. Я куплю виллу под Римом и буду жить там.

Это был настоящий удар.

– Ты… покидаешь меня?

– Я переезжаю в Веллетри, но тебя я никогда не покину, говорю же – я всегда буду любить тебя.

– Но ты не выйдешь за меня и даже не желаешь жить в Риме! И у кого из нас секреты? Ты наверняка планировала переезд в Веллетри, подыскивала подходящее место. Хорошо, покупай лучшую виллу из всех, что найдешь. Я с радостью заплачу. Ты не сможешь обвинить меня в скупости и тем более – в мстительности.

– Я знала, что ты так на это среагируешь. Но моя связь с тобой не оборвется, и, когда я тебе понадоблюсь, просто позови, и я приду. Но этому новому Нерону я еще долго не буду нужна. Или вернее будет сказать – давно не нужна.

– Когда ты уезжаешь?

– Готова ехать завтра.

– Тогда давай проведем эту последнюю ночь вместе, как в те времена, когда мы были юными и невинными.

Я надеялся, эта ночь сможет на нее повлиять и утром она изменит решение. Но хоть мы и любили друг друга в ту ночь, наша близость отдавала горечью и даже приносила боль. Вся радость ушла. А на следующее утро ушла и Акте.

* * *

Дневной свет в то утро был для меня невыносим, я закрыл ставни, как будто так мог остановить время. Время, остановись! Нет, вернись назад, пусть никогда не случится со мной эта последняя ночь! Все тщетно. Я сидел, ссутулившись на кровати, жалкий и несчастный, настоящая физическая боль пронзала грудь. Время остановить я не смог, тогда попробовал перестать казнить себя. Тоже ничего не вышло, и я позволил безжалостным мыслям терзать мой разум. Время не остановилось, но я перестал ощущать его ход.

Наконец в дверь постучали, и настойчивый голос дважды позвал:

– Цезарь! Цезарь!

Я не среагировал. Постучали громче, к первому голосу присоединился еще один, а потом послышался такой звук, будто кто-то пытался выбить дверь ногой. Стражники решили, что со мной что-то случилось. Так оно и было, но совсем не то, чего они боялись.

Я встал и, еле волоча ноги, подошел к двери. Открыл. У порога стояли два стражника, один как раз чуть отступил, чтобы снова ударить в дверь ногой.

– Цезарь! Скоро полдень, а ты не выходил из спальни. Наш долг…

– Да, я знаю. Со мной все в порядке, беспокоиться не о чем.

Желая остаться наедине со своей печалью, я стал закрывать дверь, но тут увидел, что за спиной стражников стоит Эпафродит, мой секретарь.

– Посланники из Иудеи, они здесь с самого утра, – доложил он и, взглянув на меня внимательнее, спросил: – Сказать им, что ты нездоров?

Они ждали уже несколько лет, я не мог заставить их ждать еще дольше.

– Нет, не надо. Скажи, что я приму их сегодня, но немного позже.

Я позволил своим личным рабам одеть меня, а сам в это время думал, что вот такой и будет теперь моя жизнь. Я стану исполнять свои обязанности, но стена, которую я воздвиг между собой и всеми остальными и которая в результате оттолкнула от меня Акте, никуда не денется. Никто не узнает обо мне правду, никто не сможет мне доверять и тем более – полюбить меня. Отныне я только через искусство смогу без ущерба для себя открыться людям.

* * *

Делегацию иудеев я встретил в самом маленьком из приемных залов. Дни в середине ноября стоят холодные, и я распорядился, чтобы разожгли огонь в жаровнях. В центре зала, сбившись в кучку, стояли иудеи, а рядом с ними их переводчик.

– Великий цезарь, мы благодарны, что ты уделил нам свое внимание, – сказал он и низко поклонился.

– Как я понимаю, вы прождали уже достаточно долго, – ответил я.

Иудеи что-то тихо забормотали между собой, и переводчик сказал:

– Да, префект Антоний Феликс послал нас сюда.

Феликс! Он в отставке уже почти два года.

– Какова природа вашей миссии?

Приглядевшись к ним внимательнее, я заметил, что все они худые и изможденные. Их что, не кормили?

– Мы представляем первосвященника Иерусалимского храма. Храм – центр религиозной жизни нашего народа, он был построен в точности как заповедовал наш бог, имя которого мы можем произносить вслух только во время молитв, прости, цезарь. Царь Агриппа построил башню возле своего дворца, чтобы с нее можно было наблюдать, что происходит во внутреннем дворе храма. Чтобы пресечь это, мы возвели стену. Он приказал разрушить ее, но мы отказались. Тогда префект сказал, что этот вопрос следует решить в Риме, и послал нас сюда.

Что за глупые и мелкие вопросы приносят к ногам императора! Почему не разобраться на месте? Об этом я и спросил.

Эпафродит быстро зашептал мне на ухо:

– Отношения между строго придерживающимися своей веры иудеями и примиренцами очень натянутые. Они яростно спорят из-за каждой мелочи. Феликс не захотел разжигать между ними вражду и решил послать делегацию в Рим.

– Правильно его отправили в отставку, если он не смог найти лучшего решения, – пробормотал я и повернулся к посланцам. – Можете не сносить вашу стену. Сожалею, что вам так долго пришлось ждать решения вопроса.

Когда они услышали перевод моих слов, их истощенные лица озарили улыбки.

– Цезарь, мы глубоко тебе благодарны.

Дело было сделано, и я решил расспросить иудеев об их родине. Через переводчика мне отвечал их лидер по имени Иорам.

– Буду честен, цезарь, мы живем в страшные времена. Повсюду убийцы, которые готовы напасть на тех, кого сочтут за сторонника подавления или сторонника сопротивления.

– А в чем разница?

– Подавление, прости меня, цезарь, – это Рим. Сопротивление – это те, кто согласен жить только в чистом Израиле и подчиняться только закону Моисея. Это касается любого, кто принял обычаи Рима или Греции, так что у нас есть и внешние, и внутренние враги.

– Зелоты сеют ужас повсюду, – вступил в разговор другой мужчина, – на рынках, на улицах, даже во внешних дворах храма – это часть их сопротивления Риму.

Надо взять это под контроль. Потребую заменить Феликса на Феста.

– Как я понимаю, вы не из тех, кто ассимилировался, – предположил я.

– Нет, хотя некоторые выдвигают подобные обвинения даже в адрес самого первосвященника. Но мы здесь, в Риме, с самого первого дня питаемся только орехами и инжиром – нам не позволено есть мясо животных, которых могли принести в жертву вашим богам.

– Значит, вы пуристы, – сказал я. – Что ж, распоряжусь, чтобы вас снабдили мясом прямиком из хлева, которое никогда не жертвовали никому из богов.

Моим собеседникам явно стало неловко.

– Со всем уважением, но мы подождем возвращения домой, где мясо готовится согласно нашим традициям.

Какие странные, какие упрямые люди!

– Тогда я прослежу, чтобы вам доставили лучшие яблоки и лучший виноград, какой только мы можем предложить, ну и, конечно, орехи с инжиром. И хорошее вино. Полагаю, вино вам дозволено пить?

После того как иудеи, низко кланяясь, удалились из зала приемов, я отвел Эпафродита в сторону и сказал:

– Мне нужен подробный отчет о том, насколько нестабильна ситуация в этом регионе. Хочу больше узнать об их распрях. У нас в Иерусалиме крепость и целый гарнизон, но префект живет на побережье. А что происходит на землях между побережьем и Иерусалимом?

– Думаю, ничего хорошего. В этом кипящем котле недавно появилась еще одна группа. Эти поклоняются преступнику, которого бывший прокуратор приговорил к смертной казни где-то тридцать лет назад. Обычные евреи их ненавидят, и римляне тоже.

– Никаких стычек, никакого насилия?

– Донесений о столкновениях с нашими солдатами не поступало. Они если дерутся, то друг с другом. Как и все обычные иудеи, спорят из-за своего учения и ритуалов.

О боги, какая скука! Я при всем желании не мог представить, чтобы римляне или греки, будучи в здравом уме, начали драку из-за Геркулеса или Зевса.

– Жду от тебя подробного рапорта, – сказал я, пожав плечами.

* * *

Как только я вернулся в свои комнаты, все мысли об Иерусалиме тут же улетучились. Я сидел и смотрел, как солнечные лучи, словно волны во время отлива, сползают со стены, которую они еще вчера в то же время заливали своим ярким светом. Еще вчера мой мир был гармоничным и цельным, а сегодня он раскололся, разбился вдребезги…

Нет, он не был цельным, он уже был разрушен, и я знал об этом. Размеренная капель водяных часов у меня на столе делала время почти осязаемым. Капля за каплей, только сверху вниз, и никакая сила в мире – даже воля императора – не заставит воду капать снизу вверх.

LVII

От боли существует множество средств – отвлечение, действие, оглушение, бегство, – и я могу свидетельствовать, что ни то, ни другое, ни третье не дает абсолютного результата, хотя одни утоляют боль лучше других. Возможно, мне следовало бы написать трактат на эту тему, вместо того чтобы тратить время на сочинение эпической поэмы о Троянской войне. Сочинительство, само по себе бегство от реальности, работало как успокоительное. Беспорядок в государственных делах был сущим благословением. Действие в моем случае было невозможно, потому что у меня просто недоставало сил. А музыка, как всегда, успокаивала и дарила утешение, но при этом обостряла боль, поскольку метила прямо в сердце.

Но все в свое время идет на убыль, а потом и вовсе исчезает. Ничто не длится вечно – ни зима, ни лето, ни молодость, ни даже долгое и медленное старение.

Люди приходили и уходили; устраивались званые ужины; собирался сенат; отвечающие за корреспонденцию секретари ежедневно приносили отчеты. Состоялось несколько встреч по поводу проблем в Иерусалиме, и мои советники с удовольствием принимали в них участие.

– Легиону в Иерусалиме не дозволено помещать на знамена орлов или других зверей, потому что в иудейской религии запрещены любые изображения живых существ, – сказал Берилл и нервно рассмеялся. – Мы с ними нянчимся, задабриваем, разрешаем то, что ни одному другому народу никогда не разрешали, а они всё жалуются.

– Такова их природа, – сказал Отон, который на моих совещаниях всегда был абсолютно спокоен. – Моя жена много чего о них знает. В какой-то момент она так ими увлеклась, что даже подумывала перейти в их веру.

– И что же ей помешало? – поинтересовался Дорифор.

– Они очень постарались усложнить процесс, слишком много препятствий надо преодолеть. Причем женщинам обращение все же дается легче, чем мужчинам. Мужчины должны сделать обрезание.

Мы все брезгливо поморщились.

– Цезарь, – непринужденно обратился ко мне Отон, – я уверен, что Поппея, если мы ее пригласим, с удовольствием расскажет нам об этой секте.

Я проигнорировал его предложение. Меня бесила та легкость, с какой он отпустил воспоминания о произошедшем на корабле, – словно это не имело для него никакого значения. Или для нее. Он как будто стер все из памяти и ожидал, что я поступлю так же.

– С этим можно подождать, – сказал я. – Какова ситуация в Британии? Правитель племени иценов на юго-востоке умер и завещал половину своего состояния Риму, а остальное двум своим дочерям.

– Его завещание не имеет силы, – сказал Сенека. – Римский закон запрещает женщинам наследовать имущество и владения отца.

– Но он не римлянин, – заметил я. – Как наследование отражено в законах иценов?

– Какая разница? Он был римским правителем-клиентом, и подчиняться его завещание должно Риму, – сказал Бурр. – Правители-клиенты сохраняют независимость только при жизни. После их смерти все снова переходит во владение Рима. Он должен был это понимать.

– Я отозвал оттуда свои займы, – вставил Сенека. – Проблем никаких не предвижу, но эти территории слишком далеко, чтобы в них вкладываться. Как только верну деньги, вложусь куда-нибудь поближе к дому.

– У нас там четыре легиона, – напомнил я. – Одному, а именно Четырнадцатому Парному, я приказал выдвигаться на запад в Уэльс и очистить остров Мона от друидов. В будущем для Рима этот остров – центр сопротивления.

– Я пошлю в Британию агентов, чтобы забрали все ценности правителя иценов и разъяснили его дочерям, что они не являются его наследницами, – сказал Фаон, мой секретарь, отвечающий за управление счетами и распределением доходов.

– А это не слишком? – спросил я. – Разве так сложно оставить им личные украшения и деньги?

– Не сложно, оставим, – согласился Фаон, – они люди простые, украшений у них не так много.

– А правительница у них есть? Или покойный был вдовцом?

– Правительница есть. – Бурр полистал свои записи. – Зовут Боудикка.

* * *

Приближался день моего рождения, и дни становились короче, а ночи длиннее. Я родился в самое темное время года – время, когда возвращается солнце. Двадцать второй день рождения. Возраст меня не волновал, я не из тех цезарей, которые сравнивают себя с Александром. Подобного мне правителя свет еще не видывал – ранее ни один император не был артистом и носителем верховной власти одновременно.

Сатурналии шли сразу за днем рождения. Обычно я устраивал празднества во дворце, но в тот год вообще ничего не планировал – просто потому, что не было ни желания, ни сил. Но чего бы я ни желал, мне пришло приглашение на виллу Петрония, где намечалось празднество в ночь полной луны, приходившейся на пиковый день сатурналий. Шкатулка с приглашением была обвязана лентой, которую я должен был разрезать, в ней лежал свиток с посланием:

Никому не говори

Пароль: охота

Возьми с собой: свои фантазии

Оставь: запреты

Я озадаченно вертел записку в руках и после довольно долгих раздумий все-таки решил принять приглашение.

Для похода на празднество я выбрал длинную теплую тунику и плащ-накидку с капюшоном. Волосы к этому времени у меня уже отросли и обрамляли лицо светлыми волнами. Поппея дала мне хороший совет, я больше не собирался стричься коротко, «под Августа», повторюсь – в истории не было императора, на которого мне хотелось бы равняться.

* * *

Вилла Петрония располагалась сразу за границами города, где, если бы не полная луна, было бы темно, хоть глаз выколи. Сжатое поле изрезали четкие тени, я отчетливо видел все межевые камни на пути. По периметру виллы горели факелы, стены охраняли стражники. У ворот я, не откинув капюшона, назвал пароль и был пропущен внутрь.

Освещенная факелами дорожка вела к огромной, сооруженной из досок копии амфитеатра. Меня сопроводили внутрь, где я увидел большую группу людей, которые, как и я, были в плащах с капюшоном. Все молча ждали начала действа. Лунный свет падал на несколько столбов наподобие тех, к которым привязывают пленников, обреченных на смерть от клыков и когтей диких животных. По периметру арены стояли большие клетки.

Наконец в центр арены вышел Петроний:

– Приветствую вас! И благодарю, что приняли мое приглашение, – это большая честь для меня. Как вы знаете, в сатурналии все и вся меняются местами. И сегодня здесь будет зрелище с дикими зверями, но хищниками будете вы. – Он указал на рабов, которые к этому времени успели выкатить на арену большую, заваленную шкурами повозку. – Пусть каждый выберет для себя зверя по душе. Любой может превратиться в медведя или дикого кабана, в леопарда или пантеру или, наконец, в крокодила. Но только один из нас будет львом.

Петроний взял с повозки львиную шкуру и направился в мою сторону.

– У тебя волосы стали как львиная грива, так что эта будет тебе к лицу, – шепнул он, подойдя совсем близко.

Накинув мне на плечи шкуру, голову льва он понадежнее пристроил на моей, затем повернулся к остальным гостям:

– Я – распорядитель этих игр, и я устанавливаю правила. Сегодня к тем столбам привяжут преступников – как мужчин, так и женщин. Они не смогут двигаться и будут одеты в тонкие ткани, желательно их изодрать. Вы – дикие звери – нападете на них и будете рвать их зубами и когтями. Я бы рекомендовал вот это место.

Петроний указал на свой пах, в толпе гостей нервно захихикали. Кто эти люди, с которыми мне предстоит участвовать в играх Петрония?

И только я задался этим вопросом, они один за другим начали откидывать капюшоны. Среди них были сенаторы и их жены. Я узнал Тигеллина, молодого поэта Лукана, который приходился племянником Сенеке, Вителлия, Сенецио, Дорифора и Пизона с женой. Кроме них, было еще человек двадцать гостей. Последними откинули капюшоны Отон с Поппеей.

– Повторюсь, в сатурналии все и вся меняются местами, – вещал Петроний. – Охоту обычно устраивают утром, сейчас – ночь. Первым идет император, у нас он будет последним. Итак, приступим. По клеткам!

И он сопроводил пятерых мужчин, среди которых был выбравший для себя роль крокодила Тигеллин. Все пятеро на четвереньках забрались в клетки. Тем временем нескольких гостей, мужчин и женщин, обрядили в тонкие платья и туники и привязали к столбам в центре арены. Петроний махнул рукой, ударили в гонг – рабы открыли клетки, и мужчины выбрались на карачках на арену. Они щерились и рычали так натурально, как будто и вправду превратились в диких зверей. А потом ринулись в центр площадки и накинулись на привязанных к столбам «преступников».

Звери впивались клыками и сосали шеи своих жертв, срывали когтями одежду и отбрасывали в сторону. Они облизывали и кусали своих жертв везде, где только можно, а те кричали от якобы дикой боли, но вскоре стало ясно, что крики и визги вызваны совсем не поддельным экстазом. Наконец совершенно опустошенные в своем удовлетворении дикие звери распластались возле столбов, а обессиленных от удовольствия преступниц и преступников отвязали от столбов и унесли с арены.

Далее произошла замена, и все повторилось. Я наблюдал, как Лукан, выбравший для себя роль леопарда, чувственно истязал жену Пизона Атрию, в то время как сам Пизон в образе крокодила пускал слюни на тело жены одного из сенаторов. Мне со стороны показалось, что Пизон пускал слюни натурально, потому как давно хотел ее вот так поиметь.

Медленно, но верно очередь ожидающих выхода сокращалась, а те, кто закончил выступление, превратившись в зрителей, пили вино и наблюдали за действом на арене. Пламя факелов и свет полной луны – красный с белым – соперничали за главенство в освещении устроенных Петронием игр.

И вот наконец на арену вывели последних жертв. Среди них была Поппея, ее привязали к центральному столбу. Отон наблюдал за происходящим со стороны, причем он не был в числе гостей, которые обряжались в звериные шкуры. Другие «жертвы» в этом последнем раунде – престарелый сенатор, юная стройная рабыня, крепкого телосложения легионер и жена одного из сенаторов по имени Марцелла – меня не интересовали. Я видел только залитую серебряным светом Поппею, которая стояла у столба с высоко поднятой головой.

В этом раунде я был зверем, сидел в клетке и ждал, когда наконец прозвучит гонг. А потом я вышел, вернее, выбрался из клетки на четвереньках и медленно двинулся именно к этому столбу. Увидел ее гладкие, как у статуи, ступни. Поднялся, потянулся к ее шее, но не стал впиваться в нее зубами.

Я прикоснулся губами к ее коже, внутри меня что-то произошло – одна часть жаждала мести за то, что они с Отоном со мной сделали, а другая так же страстно жаждала повторить этот опыт. Поппея стояла неподвижно, никак на меня не реагировала – настоящая статуя, только теплая.

– Как ты посмела? – выдохнул я ей в ухо.

Она не ответила – будто и не слышала. Жестокосердная богиня. По условиям игры я мог позволить себе все, и я позволил – прижался к ней всем телом. Шкура льва мешала в полной мере прочувствовать все, что я хотел, но она была хорошим прикрытием. Я страстно целовал живот Поппеи, целовал ее бедра, целовал ее всю. Опьяненный телом жертвы, под конец я заставил себя отстраниться и жестом приказал одному из охотников убить ее на моих глазах.

– И на этом, мои дорогие друзья, наше истязание дикими зверями подошло к концу, – объявил Петроний, пока жертв отвязывали от столбов. – Но это не финал нашего празднества! Нет-нет, далее вы станете привилегированными свидетелями бракосочетаний, причем таких, на которых никто из вас не бывал и просто не мог присутствовать.

Он взмахнул рукой, и рабы вынесли в центр арены большой сундук и поставили его на песок. Петроний широким жестом поднял крышку и достал из сундука свадебную вуаль, а за ней цветы и кольцо. Я не мог поверить, что это происходит на самом деле; он направился ко мне.

– На сатурналиях нет ни мужчин, ни женщин, нет ни императора, ни рабов, ни девственниц, ни шлюх. Все переменчиво. И посему я приглашаю тебя стать невестой. – И он протянул мне вуаль. – А ты, Дорифор, станешь женихом этой прекрасной девушки.

Почему нет? Я надел огненно-красную вуаль и прошел всю церемонию, которую на правах хозяина провел Петроний, после чего нас с Дорифором сопроводили в небольшую палатку, где я визжал и стенал, как пресловутая девственница в первую брачную ночь.

Затем и другие гости прошли через подобную церемонию. Мужчины бракосочетались с мужчинами, женщины с женщинами, и уже состоявшие в браке женились и выходили замуж. Не знаю, что именно у них происходило после церемонии, но доносившиеся из палатки вскрики и стоны звучали очень даже натурально.

Я увидел у стола с напитками и легкими закусками Поппею с Отоном и решил к ним подойти. Подумал, что теперь-то уж они обмолвятся о той ночи. Но нет, они просто улыбались и ни слова об этом не сказали. Я закипал от ярости, мне безумно хотелось лишить их этого хладнокровия.

– Это было забавно, – сказал я и добавил: – И что интересно – ты, Отон, не участвовал.

– Я предпочитаю роль наблюдателя.

– Для такой роли есть определение, – заметил я.

– Вне всяких сомнений, – все так же улыбаясь, согласился Отон.

Я оставил эту тему и обратился к Поппее:

– Мне хотелось бы поговорить с тобой, завтра жду тебя во дворце.

Улыбка слетела с губ Отона, но лицо Поппеи даже не дрогнуло.

* * *

Хоть я и вернулся в город глубокой ночью, встал все же рано и сразу распорядился подать мне кое-какие книги, которые тут же начал изучать в поисках интересующей меня информации. Удовлетворив свое любопытство, я попросил Эпафродита принести кое-что из архива и казны. Затем отправился в термы. Пар очистил мою кожу, вернул силы ослабшим рукам и ногам и невидимым целебным бальзамом напитал мозг. Погрузившись в горячую воду, я не переставал задаваться вопросами: почему я пригласил Поппею прийти во дворец? Что мне это даст? В какой-то момент даже захотел послать к ней раба и через него отменить приглашение, но отмел эту мысль – отзыв принятого решения свидетельствует о нерешительности и ненадежности, что непозволительно идеальному императору. Я встречусь с ней и положу конец пытке молчанием вокруг любовной связи на троих между мной, Поппеей и Отоном.

Она явилась незадолго до полудня. Секретарь объявил о ней, и она вошла в мою комнату так, будто ступала не по мраморному полу дворца, а по какой-нибудь сельской дороге.

– Я пришла, – вместо приветствия сказала она и сняла вуаль.

– Вижу, – сказал я и встал ей навстречу.

Она дышала свежестью, как будто и не было этой бессонной ночи; на ее шее я не увидел следов страстных поцелуев. Поппея стояла и молча ждала, что будет дальше. За окном громко каркнул ворон и тут же заткнулся, как будто чем-то поперхнулся. Мы одновременно рассмеялись.

– Видно, переел, – сказала Поппея и, не спросив дозволения, подошла к окну и выглянула наружу.

Ворон, пытаясь сохранить равновесие на ветке, бешено хлопал крыльями. Мы снова рассмеялись.

– Видел я сенаторов, которые так же старались усидеть на своем месте, – заметил я. – Правда, никому не удалось.

Больше мы не смеялись. Я сел и жестом пригласил сесть Поппею. Обычно из-за моего молчания приглашенные нервничали, что давало мне преимущество в еще не начавшемся разговоре, но на Поппею это никак не подействовало.

– Прочитал тут пару донесений из Мёзии, – непринужденно сказал я так, будто разговоры о Мёзии – самое обычное дело, – и наткнулся на упоминания о твоем прославленном деде, который при Тиберии был там проконсулом.

– И?.. – Поппея все так же спокойно смотрела на меня.

– Хотелось бы больше узнать об этой провинции. Мы рассматриваем расширение границ нашей империи, а имеющиеся в моем распоряжении отчеты весьма смутные и обрывочные. Хочу тебя спросить: в твоей семье, случаем, не обсуждается тамошняя ситуация? Или, может, сохранилась переписка тех времен?

– Дед умер, когда мне было пять, и умер он в Мёзии. Мы всего раз навещали его, воспоминаний о том визите или о нем самом у меня не осталось, но моя мать, будь она жива, могла бы тебе многое рассказать.

– Поппея Старшая, – кивнул я, – жертва Мессалины. Меня она тоже планировала убить, но не случилось.

Мать Поппеи вынудили совершить самоубийство по ложным обвинениям Мессалины.

– Да, это были страшные времена, – сказала Поппея. – Но те, кто выжил, крепко связаны и могут радостно ходить по земле. А враги наши – Мессалина и Сеян – лежат в земле.

– Твой дед годами присылал из Мёзии разного рода предметы, они сохранились в наших архивах и в казне.

Я передал Поппее две шкатулки. В одной были отчеканенные во времена ее деда монеты Мёзии, а во второй – золотая медаль «Овация», которой он был награжден за подавление мятежа во Фракии. Поппея приняла шкатулки, открыла, перебрала монеты в одной, потом погладила медаль в другой и, улыбнувшись, сказала:

– Спасибо, что не пожалел на это своего времени. Теперь я должна отблагодарить тебя в ответ. Но как я, простая женщина, могу отблагодарить императора?

И она пристально посмотрела мне в глаза.

– Прогулкой по Помпеям? – не задумываясь, предложил я. – Ты ведь родом оттуда? Может, когда я надумаю посетить Байи.

Но смогу ли я туда поехать даже ради того, чтобы провести время с ней?

– Если наведаюсь, ты покажешь мне все красоты своей родной земли?

– С радостью, – ответила она.

Встреча подходила к концу, а я так и не смог завести разговор на волнующую меня тему.

– По словам Отона, – поддавшись порыву, совершенно не задумываясь, сказал я, – ты весьма сведуща в том, что касается проблем с Иудеей. Поможешь мне во всем разобраться?

Вопрос как минимум был не лишен смысла.

– С превеликим удовольствием. В ответ на твой незаданный вопрос: все, что случилось между нами на том корабле… я хотела этого и никогда не забуду. А на другой невысказанный вопрос отвечу так: я люблю Отона. – И, обернувшись в дверях, добавила: – Я польщена, что ты последовал моему совету и отрастил волосы. Тебе к лицу.

LVIII

Наступил первый день нового года, и опять мы с Октавией сидели на Ростре и принимали присягу легионов со всех концов империи. На нас были принятые для таких мероприятий белые с золотом тоги; с каждым выдохом у нас изо рта вырывалось белое облачко пара. Октавия была неподвижна, с таким же успехом я мог усадить на ее место статую. Мы не виделись уже несколько месяцев. Я посмотрел на нее и попытался приветливо улыбнуться, она робко улыбнулась в ответ.

Тяжело было сидеть рядом с той, которая составляла часть моего детства; мы так долго были связаны политическими узами, и вот теперь я собирался вытеснить ее из своей жизни и так освободить место для другой. Впрочем, Октавия не была совершенно невинна, хотя люди именно такой ее и видели. Но я-то не забыл, что она участвовала в заговоре против меня. Но таков уж наш мир, где постоянно плетутся интриги, а убийство – обычное дело. Нельзя забывать: мы не такие, как все остальные люди, чего Акте, к моему великому сожалению, никак не могла понять.

Перед нами, сменяя друг друга, выстраивались шеренги легионеров с центурионами во главе. Их ряды были ровнее, чем борозды на вспаханном поле, их точность свидетельствовала о великолепной подготовке. Лицо моей армии. К своему удивлению, я вдруг почувствовал неподдельное волнение, и мне стало любопытно – каково вести за собой всех этих воинов? Каково быть завоевателем? В конце концов, в моих жилах течет кровь не только Антония, но и Германика, и вот эта доля моей крови дала о себе знать.

Я наклонился к Октавии и под звуки труб, которые возвещали об окончании церемонии, сказал:

– Нам надо развестись.

Октавия повернула голову и посмотрела на меня:

– По мне, так мы уже разведены.

– Но не в глазах закона. Надо документально закрепить то, что уже довольно давно случилось.

– Я согласна, – сказала Октавия и снова повернулась к легионерам, предоставив мне любоваться своим профилем.

* * *

А вот Бурр и Сенека согласны не были. Одним холодным утром я назначил им встречу в моей самой небольшой и потому самой теплой рабочей комнате и был неприятно удивлен, когда Бурр, скрестив руки на груди, сказал:

– Тогда верни ей приданое!

– С радостью, что бы это ни было – земли, золото драгоценные камни, – я буду счастлив отдать ей все, лишь бы мы наконец освободились друг от друга.

– Приданое Октавии – это ее статус дочери императора, – вступил в разговор Сенека. – Она вышла за тебя замуж и тем самым укрепила твое право на трон, которое до этого было довольно шатким.

– Шатким? Да я прямой наследник Августа!

– Как и Децим и молодой Луций Силан из семьи Торквата. Да и Рубеллий Плавт имеет довольно крепкие позиции, ведь он происходит от Тиберия и Октавии. Но только ты был сыном правящей Августы, приемным сыном императора и одновременно мужем его дочери. Эти факторы, вместе взятые, послужили твоему восхождению на трон. Ты действительно хочешь разбить у себя под ногами столь прочный фундамент?

«Да, – подумал я, – все верно, прибавьте сюда приготовленный Локустой яд».

– Это в прошлом. Я больше пяти лет император, мои позиции крепки, народ примет мое решение.

– Кто-то примет, а кто-то увидит для себя шанс улучшить свои позиции, – заметил Сенека. – Как я уже сказал, у Августа много наследников.

Не просто много, а слишком много. Август был блестящим государственным деятелем, он подарил не приемлющему царское единовластие Риму царя, просто назвав его принцепсом – первым из граждан. Но так как монархия отрицалась, исключалось и престолонаследие. Вместо этого трон переходил к самому умному манипулятору с правильной родословной – чем успешно воспользовалась моя мать. Все это означало, что внутри определенного круга людей сосредоточено слишком много претендентов на трон. К тому же в благородных семьях были популярны браки между родственниками, что только усиливало соперничество, и в разных поколениях этих кланов число наследников самого Августа, его сестры Октавии или супруги Ливии только росло. За ними приходилось постоянно приглядывать и быть готовым к тому, что кто-то предпримет угрожающие моему статусу шаги. Многих уничтожили, как честными, так и грязными методами. Статус наследника – довольно опасный.

– Я не могу быть прикован к ней навечно! Мне всего двадцать два года! Если суждено прожить столько же, сколько прожил Тиберий, получается, этот фальшивый брак продлится еще шестьдесят лет.

Бурр кашлянул и почесал горло.

– Думаю, к этому можно притерпеться. Заведи любовницу на свой вкус или даже несколько.

– Мне не нужна любовница, я хочу, чтобы у меня была жена. Хочу законного наследника, а не какого-то побочного ребенка от любовницы. Октавия не может подарить мне ребенка – она бесплодна.

Правда, должен признать, возможностей доказать обратное у нее было совсем немного.

– Тебя с отрочества преследуют, я бы сказал, глупые и романтические мысли, – нахмурился Сенека. – Пока все обходилось для тебя без потерь, твое пение на ювеналиях тебе никак не навредило…

О каком вреде он говорит? Да я после того выступления словно заново родился!

– …но это – другое. Октавия популярна в народе, и развод с ней плохо скажется на твоей репутации.

– Люди ничего о ней не знают. Она для них – ноль, пустое место.

– Тем проще им заполнять эту пустоту на свое усмотрение. Так уж заведено: то, что люди домысливают, перевешивает то, что происходит в реальности. – Сенека тяжело вздохнул. – Я устал и хотел бы, чтобы ты позволил мне уйти в отставку. Я много лет служил Риму и оставшееся мне время хочу провести в уединении, просто в тиши предаваться раздумьям.

Он действительно постарел и даже как будто скукожился.

– Понимаю, но не готов отпустить тебя, – сказал я. – Мне все еще нужны твои мудрые советы.

– Но ты им не следуешь, – констатировал Сенека.

* * *

Мы продолжали встречаться, дни становились все теплее, я начал всерьез задумываться о разводе, не сомневаясь в том, что оба старых советника со временем примут мою сторону. Для начала, чтобы проверить реакцию людей, я запустил слух, будто наш развод уже официально оформлен.

Надежды Сенеки на уход в отставку на время увяли – они с Бурром переключили все внимание на проблемы за границами Рима, а именно на Британию, Армению, Иудею.

Я взял за правило собирать всю доступную информацию о Британии, изучал хранящиеся в архиве донесения, внимательно перечитывал все поступающие донесения и опрашивал военачальников. Так же как и в судебных разбирательствах, в которых я должен был принимать участие, в этом деле я, прежде чем с кем-либо советоваться, хотел самостоятельно изучить все в мельчайших подробностях.

Считалось, что Юлий Цезарь завоевал Британию больше сотни лет назад, но на самом деле он просто высадился на этот остров и провел что-то вроде войсковой разведки. Калигула планировал вторжение, которое так и не случилось. И только генералы Клавдия наконец смогли переместить свои войска через пролив и застолбить территорию, которая занимала южную треть острова. На этих землях жили племена фермеров и скотоводов; они использовали запряженные лошадьми повозки, делали украшения, у них была своя аристократия и система правления, но при всем этом они оставались варварами. Одиннадцать племен покорились Риму, их правители присягнули на верность императору. Своей военной ставкой мы сделали Камулодун. Также на месте первой переправы через реку Темзу был основан Лондиниум, а к северу от него располагался Веруламий. Вышедшие в отставку солдаты оседали в Камулодуне, и вскоре в этом городе появились блага римской цивилизации – театр, форум и великолепный храм в честь Клавдия. Мы ежегодно назначали двух бриттов служить в храме в качестве священников. В Галлии именно таким методом мы приучили местных священнослужителей к римской культуре.

Племен было много, но все они находились под юрисдикцией трех главных: иценов и регнов на востоке Британии и бригантов за границами наших территорий на севере.

У нас там базировались четыре легиона: Четырнадцатый Парный, Второй Августов, Девятый Испанский и Двадцатый Победоносный Валериев. Обстановка оставалась спокойной, если не считать местных сектантов-друидов, которые были крайне враждебно к нам настроены. Их цитаделью был остров Мона к северо-западу от Уэльса.

Вот что я прочитал в одном из архивных донесений: «Друиды поклоняются своим богам в рощах, там же их жрецы совершают человеческие жертвоприношения. Укладывают жертв на алтарь, вспарывают им животы, гадают на внутренностях и тщательно их изучают. Они грабят и собирают подати с живущих на окраинах острова, пользуются магией и, кроме того, являются законодателями и судьями для других племен. Знатные семьи посылают к ним на обучение своих сыновей. Последователи друидов совершают паломничества на их священный остров из самой Галлии. Они дают убежище недовольным властью».

Меня передернуло. Эти друиды оставались главным источником сопротивления империи. Август запретил их религию для граждан Рима, затем Клавдий запретил ее повсеместно и для всех, вне зависимости от подданства. Но друиды все еще были реальной силой в Британии.

В итоге я приказал нашему наместнику Гаю Светонию Паулину отправиться на Мону и уничтожить друидов всех до единого. Весной, как только подсохли дороги, он повел Четырнадцатый легион на запад, и теперь мы ждали от него вестей. В другом регионе, на юго-востоке, надо было разбираться с неприятной ситуацией вокруг смерти правителя иценов Прасутага и его недействительного завещания. Предполагалось, что агенты нашего прокуратора Ката Дециана доставят недобрые новости, вернут титул в Рим и урегулируют все вопросы с семьей умершего.

Оглядываясь назад, я думаю, что мы могли бы дать немного независимости Боудикке, вместо того чтобы так внезапно прекращать ее правление. Вдова Прасутага была вполне договороспособной, но у нас наметились проблемы с еще одной британской вдовой, Картимандуей из племени бригантов, так что, возможно, по этому пути идти не следовало.

Я вспомнил светловолосого бритта на триумфе Клавдия – у того парня были белая кожа и светло-голубые, как лед, глаза. Но, судя по донесениям, бритты в большинстве своем были темно-рыжие, с нечесаными бородами и веснушками. А еще они наносили на тело татуировки цветными жидкими красками и ходили с голой грудью, будто выставляя их напоказ.

Я открыл одну из архивных коробок с привезенными из Британии предметами и разложил их перед собой на столе. Бронзовая чаша тонкой работы – ручки в виде плавающих уток с глазами из красной эмали. Что они из таких пили? Вино или пиво? Или какой-нибудь приготовленный по собственному рецепту хмельной напиток? Я повертел чашу в руках, пытаясь представить себя на месте бритта.

Дальше – серебряные монеты с изображениями лошади, кабана, с треугольниками и портретами людей. К одной была прикреплена бирка «римский куратор Прасутаг». С виду молодой. Теперь на монетах иценов царей не будет, этот был последним.

Три тяжелых нашейных украшения из золота в форме обруча с широким просветом, они значились как «торквесы». Очевидно, в племенах они были признаком состоятельности владельца, золота на них действительно потратили немало. Даже появился соблазн прихватить один с собой, но у меня не было женщины, которой я мог бы его подарить. Пока. Акте ушла, но золото ее не интересовало, и такими подарками ее, увы, было не вернуть. Однако, взяв в руки торквес, я вдруг поймал себя на том, что не могу просто положить его обратно. Как будто не я держу его, а он меня. Может, сам стану его носить? В Британии наверняка их носят как мужчины, так и женщины. И я взял нагретый моими руками торквес с собой.

Днем я планировал посетить термы. После открытия они стали очень популярны, и более всего – построенный по моему распоряжению кальдарий[51]. После я решил поупражняться во дворе, благо погода стояла теплая.

И вот, когда я перечислял своему рабу, что он должен взять в термы – щетки, стригиль, масла, полотенца, – на пороге появился другой раб, принадлежавший Бурру.

– Цезарь, моему хозяину срочно требуется ваше присутствие в комнате совещаний.

Проклятье! Приди он чуть позже, уже бы меня не застал.

– Скажи ему, что приду позже днем.

– Но это очень важно. Мой хозяин в отчаянии.

Бурр? В отчаянии? Трудно было такое представить.

– Хорошо, – вздохнул я.

Своего советника я и правда застал в крайне необычном для него состоянии. Он энергично расхаживал взад-вперед по комнате и постоянно проводил широко расставленными пальцами по и без того взъерошенным волосам. Взгляд у него был какой-то отстраненный, мне сначала показалось, что он вообще меня не замечает. И только оглядевшись по сторонам, я увидел на стуле в углу комнаты посланца в запылившейся военной форме, а потом и донесения, которые в развернутом виде, придавленные грузами, лежали на столе.

– Что случилось? – спросил я посланца, так как Бурр, похоже, потерял дар речи.

– Британия, – сиплым голосом ответил тот. – Восстание. Резня. Кровавая бойня. Все подробности.

Он указал корявым пальцем на бумаги.

– Сначала сам вкратце расскажи, – велел я. – Это прочитаю позже. Бурр, подойди сюда и сядь.

Бурр неохотно подчинился.

– А теперь давай рассказывай все по порядку с самого начала, – сказал я посланнику.

– Прошлой осенью прокуратор Кат Дециан прислал к иценам своих агентов, чтобы те забрали имущество племени и передали Риму. Царица Боудикка отказалась передавать имущество с землями и оказала сопротивление. Тогда они конфисковали имущество других богатых семей и позже вернулись, но уже с подкреплением. Они сорвали с царицы одежды…

– Что? С царицы? Они ее раздели?

– Это стандартное наказание за отказ подчиниться и оказание сопротивления, – наконец подал голос Бурр. – Порка плетьми.

– Так вот, они раздели ее и выпороли на глазах у народа, – продолжил свой рассказ посланник. – А потом… Потом вошли во вкус и изнасиловали двух ее дочерей. После чего взяли под стражу всех родственников царя мужского пола и продали их в рабство.

– Что? – Я не мог поверить своим ушам. – Они изнасиловали принцесс? Девушек, которые находились под защитой своей матери-царицы?

– Да, это не по-римски, – признал Бурр. – За исключением тех случаев, когда они приговариваются к смертной казни. Римский закон запрещает казнить девственниц.

– О какой казни ты говоришь? Это их следует казнить! Я хочу знать имена тех, кто это сделал. Они покрыли Рим позором и будут за это наказаны… нет – казнены. Никакой порки, никаких телесных наказаний…

Я был так зол, что, будь они рядом, придушил бы их собственными руками.

– Возможно, они уже мертвы, цезарь, и нам вершить суд не потребуется. Мы свершим его над другими, а эти, я почти уверен, уже поплатились за содеянное.

– Говори яснее.

– Окровавленная царица поднялась после экзекуции с земли и, призвав богиню войны Андрасте, поклялась отомстить. За зиму она тайно собрала целую армию, в которую вошли не только люди из ее племени, но и соседи иценов триноваты и еще многие и многие недовольные Римом представители других племен. Они были против существования на их земле огромного храма, возмущены тем, что их обязали платить за его строительство, да еще назначили священников проводить службы, которых они не признавали. Дальше – больше, агенты потребовали вернуть деньги, которые Клавдий раздал племенам, когда они согласились покориться Риму, объявив, что это был не дар императора, а заем. И наконец Сенека затребовал обратно свои займы, вернуть которые им было просто не по силам.

– Она оказалась очень умна. – Бурр указал на одно из донесений. – Была в курсе всех передвижений наших солдат, знала даже о том, в какой легион прибывают неопытные рекруты, чтобы заменить ветеранов. Выждала, когда Паулин и Четырнадцатый легион оказались в Уэльсе, и только тогда нанесла удар.

– И сколько у нее было людей? – спросил я.

– В одном из рапортов указана цифра в сто двадцать тысяч, – сказал Бурр, который наконец оправился от шока и снова стал солдатом.

О боги!

– А у нас? Ведь у нас там было четыре легиона?

– Было, но больше нет, – ответил Бурр.

– Девятый… – заговорил посланец.

– Дальше я, – перебил его Бурр и сделал глубокий вдох. – Итак, все по порядку. В армии Боудикки имеются колесницы, ее воины вооружены копьями и массивными щитами из дубовых досок, обтянутыми звериными шкурами. Они не знают, что такое боевое построение, и атакуют всей массой, просто толпами прут вперед. Первым делом они напали на Камулодун, нашу колонию и столицу, и варварски его разрушили. Он не был защищен – мы им доверяли! Отставные солдаты Четырнадцатого легиона с кучкой стражников и десятками горожан забаррикадировались в храме Клавдия. Боудикка, пользуясь информацией доносчиков, окружила храм, и ее воины заживо сожгли укрывшихся там людей. Затем они вошли в город и убивали всех – мужчин, женщин, детей, – и не только римлян, но и тех, кто хоть как-то взаимодействовал с Римом.

Бурр налил себе кубок вина и, только осушив его, продолжил свой рассказ:

– Пленных они отводили на открытое пространство, где подвергали пыткам, а потом убивали – кого-то сожгли заживо, многих распяли, остальных повесили. Мужчинам и мальчикам отрезали гениталии, женщинам вырезали груди и заталкивали в рот, после чего сажали на кол. Самым страшным истязаниям подвергались женщины, которые были замужем за римскими солдатами, особенно жены центурионов. И дети страдали наравне с родителями. – Бурр налил себе еще вина, будто хотел прополоскать рот. – А потом они начали дико совокупляться, посвятив оргию своей богине войны Андрасте.

Бурр сплюнул вино в блюдо.

– Но это еще не все, – добавил посланец. – Дальше они пошли на Лондиниум, где тоже не было ни стен, ни какой-либо серьезной защиты, и снова устроили резню. Римляне покинули город, так что жители были вынуждены обороняться своими силами. Все купцы уплыли, и в гавани не осталось ни одного корабля. В городе были только старые, больные или слишком упрямые, не желавшие покидать свои дома. Прокуратор Дециан бежал из Британии в Галлию.

– Это все? Ты закончил? – спросил я.

Теперь я понимал, почему Бурр метался по комнате, как зверь в клетке, и так долго не мог произнести ни слова.

– Нет, не все. Девятый Испанский выдвинулся на помощь Камулодуну, но попал в устроенную Боудиккой засаду и был разбит наголову. – Бурр поморщился и почесал горло. – Второму легиону Августа было приказано выйти и соединиться с Четырнадцатым легионом Паулина, но они отказались и остались, где были, далеко на западе. Таким образом, армии Боудикки, которая к этому моменту насчитывает более двухсот тысяч воинов, с нашей стороны противостоит лишь Четырнадцатый легион. Она разрушила Веруламий – город примерно в тридцати милях к северу от Лондиниума – и явно намерена и дальше уничтожать все на своем пути. Убито уже семьдесят тысяч человек. Вся провинция во власти повстанцев. Четырнадцатый легион Паулина и солдаты Двадцатого – вот сила, которая не позволяет признать нашу полную потерю Британии. Но это – десять тысяч воинов против двухсот тридцати. То есть один против двадцати трех.

LIX

Я сгреб в охапку все донесения со стола и вернулся к себе. Перед глазами возникали картины объятых огнем городов, в ушах стояли крики жертв, единственной виной которых было их римское подданство или просто согласие иметь дела с Римом. Я уединился в самой дальней комнате, где никто не мог меня побеспокоить. Разве только сама Боудикка ворвалась бы со своими варварами.

Боудикка?.. Какая она, эта женщина, которая повела за собой целую армию? Я разворачивал свитки и лихорадочно выискивал все упоминания о правительнице иценов. Донесения были подробные, но в детали свершившихся событий я мог вникнуть позже, на тот момент меня интересовал только мой враг. А Боудикка и была моим врагом, причем настолько реальным, будто я встретился с ней лицом к лицу. Что такое поражение, я до того дня не знал. Ни один мой соперник не смог меня одолеть, я всех перехитрил, всем расставил ловушки, всеми манипулировал как хотел. Но теперь все было иначе.

Наконец я нашел ее описание. Итак, Боудикка была высокой, безжалостной и необыкновенно умной. У нее были густые рыжевато-коричневые волосы до пояса. Она носила золотое нашейное украшение (как торквес, который я взял из архива?), плащи с яркими узорами, заколотые брошами. Голос у нее был резкий, и она умела вдохновлять своими речами.

Прочитав одну из них, я вынужден был признать, что она была прирожденным лидером. Она могла увлечь и повести за собой, страстно говорила о свободе и умела подать себя не как царицу, а как простую женщину, которая, как и все в ее племени, страдает под гнетом Рима. Для пущей убедительности слов она воинственно размахивала своим копьем.

Вот одна из ее речей: «Я, рожденная от прославленных предков, сражаюсь не за потерянные царство и богатства, но, как простая женщина, жажду отомстить за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что нашего натиска и ударов. Они будут не в силах осознать, сколько нас и что нами движет. И в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина, пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве».[52]

Эти слова зацепили меня, я продолжил читать:

«Не страшитесь же нисколько римлян, ибо не превосходят они нас ни числом, ни мужеством.

Мы же обладаем таким превосходством в храбрости, что считаем шатры наши более безопасными, чем их стены, а наши щиты гораздо более надежными, чем все их защитное снаряжение.

Однако не только в этом они гораздо слабее нас, но и в том, что не могут, подобно нам, переносить ни голода, ни жажды, ни холода, ни зноя, но нуждаются в тени и крове, в печеном хлебе, вине и масле; если же чего-то из этого у них недостает, они погибают; для нас же всякие травы и коренья служат хлебом, всякий сок – маслом, любая вода – вином, а любое дерево – домом.

Покажем им, что они – всего лишь зайцы и лисицы, которые пытаются властвовать над собаками и волками!»

Сказав это, она обратилась к гаданию и достала из-за пазухи платья зайца, и когда тот пустился бежать в ту сторону, которая считается у них благоприятной, вся толпа восторженно закричала, и Боудикка, воздев руку к небу, сказала:

«Благодарю тебя, Андрасте, и обращаюсь к тебе как женщина к женщине: я правлю не таскающими тяжести египтянами, как правила Нитокрия, и не ассирийцами, занятыми торговлей (а ведь мы уже и этому выучились у римлян!), как правила Семирамида, и тем более не самими римлянами, как недавно правила Мессалина, потом Агриппина, а нынче правит Нерон (который хоть и именуется мужчиной, но по сути является женщиной, о чем свидетельствуют его занятия пением и игрой на кифаре и та тщательность, с какой он наряжается и прихорашивается»[53].

У меня глаза на лоб полезли, когда я это прочитал. Я – женщина?!

«Я обращаюсь к тебе и молю о победе, о спасении и об освобождении от наглых, несправедливых, ненасытно-алчных, нечестивых мужей – если вообще можно назвать мужами тех людей, которые моются теплой водой, едят изысканно приготовленные яства, пьют неразбавленное вино, умащаются миррой, возлежат на мягких ложах с юношами, причем не самого нежного возраста, и находятся в рабстве у кифареда, к тому же и бездарного. И в самом деле, довольно этой Домиции Нероне царствовать надо мной и над вами, пусть певичка эта властвует над римлянами, ибо они достойны быть рабами такой именно женщины, чью тиранию они терпят уже столь долгое время!»

Я чуть не выронил свиток. Как она посмела?! С другой стороны, это была война, а на войне любые поношения и нападки на противника идут тебе на пользу. Но назвать меня бездарным кифаредом! О, она умна и, как и все великие воины, знает, куда бить и как ранить больнее. Я и она командуем многотысячными армиями, но она командует своей лично.

Один противник смотрел на другого через огромные расстояния, и армии у нас за спиной превратились в блеклый размытый фон.

Она еще узнает, на что способен кифаред, и горько пожалеет о своих словах.

* * *

Я даже не подозревал, что нрав у меня покруче, чем у Германика или Антония. Теперь все зависело от конфронтации двух армий на землях Британии. Впервые я жаждал повести за собой солдат и сразиться с реальным врагом, но не имел такой возможности. Приходилось возлагать все надежды на римлян, которые уже стояли там. И даже времени послать в Британию усиление из Германии у меня не было.

На самом деле, возможно, две армии уже вступили в сражение. А если так? Вдруг мы проиграем? Тогда я стану первым императором, потерявшим провинцию. О, какой позор! Несмываемый и невыносимый. Мы не можем проиграть. Просто не можем, и все.

* * *

День шел за днем, а мы ждали вестника. Даже самые быстрые гонцы армии, сменяя друг друга, могли добраться до Рима самое меньшее за девять дней. Я наизусть выучил все донесения, детали всех сражений – тактику, хронологию и географию. В нашей ситуации главным был вопрос о том, где в итоге произойдет решающая битва. Паулин был осторожным, но суровым и несгибаемым генералом. Я не сомневался, что он найдет способ уничтожить как можно больше врагов. Так сражались греки против персов в морской битве при Саламине и в битве при Фермопилах. Хитрость состояла в том, чтобы заманить врага туда, где он не сможет маневрировать и где его многочисленность превратится из преимущества в помеху.

Но Британия плоская и лесистая, если не считать пологие холмы и расчищенные под фермерские поля земли. На такой местности сложно «запереть» армию противника. Паулин может отступать в сторону Уэльса, выманивая на себя Боудикку. Но если отойдет слишком далеко, у него за спиной окажутся валлийцы, и это будет настоящий капкан, из которого уже не удастся выбраться.

С другой стороны, отступая, Паулин вынудит Боудикку зайти на незнакомые ей земли, где она хуже ориентируется, и это будет ему на руку. Надо все точно выверить. Такая игра может занять много времени.

Любой военачальник старается выбрать для себя наиболее выгодную позицию, а любой противник стремится лишить его такой возможности.

* * *

Все это время я почти не спал. И вот по прошествии двадцати дней с получения первой вести передо мной опустился на одно колено гонец и дрожащей рукой протянул запечатанное в тубу донесение. Удивительно, но я был абсолютно спокоен. Я принял тубу и удалился в свои комнаты. Там положил донесение на мраморный стол. Медная туба слегка покачивалась и блестела в утреннем свете. Внутри была запечатана правда, которой я так долго ждал. Такой маленький сосуд и такое огромное, судьбоносное содержание. Но то же самое можно сказать о пузырьке с ядом или о золотой шкатулке с огромным рубином.

Какое-то время я просто смотрел на тубу, как будто не рискуя прикоснуться к злобному смертоносному существу. Впрочем, так и было, ведь от рапорта зависело мое будущее, послание угрожало нанести удар по достоинству Рима.

Наконец, выругав себя, я открыл тубу. Достал свиток. Развернул. Очень длинное донесение. Слова, слова, слова…

«Лучше нам пасть, доблестно сражаясь, чем оказаться в плену и сесть на кол… Знаменосец в первых рядах… Юпитер защитил солдат… окруженная лесом долина… Конница… Строй клином…»

Я перескакивал через строчки и наконец, затаив дыхание, прочел:

«Победа наша. Потери: четыре сотни римлян, семьдесят тысяч бриттов».

Я положил свиток на стол, решив, что подробности прочитаю позже. Мы одержали победу. Британия по-прежнему наша. Меня не запомнят как императора, который потерял провинцию.

Я сначала мысленно, а потом и вслух воззвал к богам:

– Юпитер, Марс, я благодарю вас сейчас и буду благодарен вечно!

* * *

Все детали сражения я обсудил с Бурром, с членами консилиума и старшими военачальниками моей армии. Все было подробно записано. Итак: сражение состоялось спустя десять дней после сожжения Веруламия, в двадцати-тридцати милях от города. Паулин искал подходящее место, но каждый день отступления на северо-запад приближал его к Уэльсу. И он нашел место – вытянутую долину с лесом в тылу, выходящую на широкое голое пространство. Позицию занял в узком месте. Лес не давал бриттам возможности использовать колесницы, а в устье долины многочисленный враг не мог развернуть свои ряды.

– Ему очень повезло найти такое место, – заметил Бурр. – Британия – это не Греция с ее горами и ущельями.

Армия Боудикки состояла не только из воинов, за ними двигались повозки с семьями, и эти повозки выстроились полукругом в тылу ее армии.

– Вот доказательство того, что боги на нашей стороне, а не на стороне варваров, – сказал сенатор и легат в прошлом Прокл Вибий Сегест.

Бритты действовали по своему обычаю. Боудикка на колеснице объезжала воинов и вдохновляла их речами. В первых рядах ее армии были колесницы, за ними шли пехотинцы. Паулин приказал своим солдатам не двигаться с места, пока ее колесницы не вернутся на свои позиции. Колесницы бриттов по сигналу Боудикки помчались на противника, и бритты стали закидывать римлян копьями. Четырнадцатый легион не дрогнул. За ним все это время скрывалась конница. Когда бритты израсходовали все копья, которые так и не смогли пробить стену из крепких щитов римлян, их колесницы вернулись на прежние позиции, а вперед с дикими криками и воем ринулась пехота.

По приказу Паулина римляне выждали, пока бритты не окажутся на достаточно близком расстоянии, и только тогда пустили в ход дротики. Первая волна дротиков сразила многих врагов. Бритты продолжали наступать. Вторая волна из более тяжелых дротиков сразила еще больше, но это не остановило бриттов, хотя теперь их продвижению мешали груды трупов.

Протрубили трубы, и Паулин скомандовал: «Вперед!» Медленно, но верно на противника двинулись три клина римлян.

– Клин способен рассечь любое построение противника, – пояснил Бурр.

Так и случилось. Римляне разделили бриттов и атаковали с флангов своих клиньев. Прикрываясь щитами, они разили противника мечами и неуклонно, ступая по мертвым телам, продвигались вперед. Бритты, прижатые друг к другу, не могли свободно орудовать длинными копьями или прикрываться своими массивными щитами. Тем временем конница римлян, используя дротики как копья, взяла их в тиски. В итоге отступающие бритты натолкнулись на тех, кто еще шел вперед. Движение застопорилось: первые ряды начали отступать, но отступать было некуда.

– Им мешали повозки с их же семьями, – сказал, перечитывая донесение, сенатор Квинкций Валериан и покачал головой. – Четырнадцатый легион двигался вперед, ступая по телам павших врагов.

– Клин – мощное оружие, – подтвердил Бурр, – но требует дисциплины и подготовки, а у бриттов ни того ни другого не было. Они – храбрые воины, это надо признать, но, чтобы одержать победу, одной храбрости недостаточно. Тут главное – дисциплина и воля.

Кровопролитное сражение заняло два часа, не больше. Под конец все поле было завалено трупами бриттов, но римляне не стали предавать их земле и просто оставили лежать для острастки тех, кто вздумает восстать против Рима.

– А Боудикка? – спросил я. – Какова ее судьба?

– Исчезла, – сказал Бурр. – Нет никаких свидетельств ни о ее кончине, ни о спасении.

Меня это вполне устраивало. Я не хотел бы увидеть, как ее, закованную в цепи, ведут по улицам Рима. Яростная воительница была слишком хороша для такой участи. Я был бы рад, останься она в живых и закончи свои дни в сознании, что стала легендой своего народа.

Но кифаред одержал победу.

Я даже подумывал сочинить о ней поэму и положить на музыку. Боудикка заслуживала чести остаться в памяти грядущих поколений, пусть даже она и не хотела бы, чтобы я приложил к этому руку.

LX

Я был горд обратиться к преторианцам, а на деле и ко всему Риму, и объявить о нашей победе в Британии. За проявленное мужество и стойкость я провозгласил Четырнадцатый легион «лучшим из лучших» и сравнил его воинов с героями Гомера. С этого дня на марше их всегда сопровождали почитатели, которые усыпали дорогу перед героями цветами. Наибольших почестей удостоился генерал Паулин, под командованием которого легионеры спасли нашу провинцию.

– Победить победил, но при этом чудом спасся, – сказал Тигеллин, когда мы обсуждали ситуацию в моем рабочем кабинете. – Но теперь мы крепко держим Британию за горло и будем сжимать, пока она не станет задыхаться и вконец не ослабнет.

Да, победа уже стала причиной разногласий. Победа Рима всегда была карающей – одолев врага, мы сжигали города, угоняли жителей в рабство, разграбляли их дома. В Британии мы потеряли семьдесят тысяч человек, и Паулин видел это своими глазами. Тут не до великодушия, сладкозвучная песнь мщения уже разносилась в воздухе. Но, помимо огромных потерь, бритты страдали от страшного по масштабам голода.

Паулин и воинственно настроенные римляне стояли на том, что бритты голодают по собственной вине, – они посеяли зерно, однако урожай собирать не стали, а вместо этого решили поднять восстание. Но суровое возмездие, образно говоря, могло посеять горькие семена, и урожаем стало бы еще одно восстание. Я считал, что лучший способ уничтожить сопротивление недовольных – не карать их, а мягко придушить.

– Звучит жутко, но наши потери равны, – напомнил я Тигеллину. – Они потеряли семьдесят тысяч, мы потеряли столько же. И теперь, оплакав своих, мы должны научиться жить вместе.

– Вот еще! Злобная собака слов не понимает, для нее только палка годится. Сломи ее дух, и она больше никогда не нападет.

– Люди – не животные. Они строят планы и, в отличие от собаки, если сами не смогут отомстить, вырастят поколение мстителей из своих детей.

Тигеллин пожал плечами. Суровый тренер лошадей смотрел на жизнь просто. Но я решил: если Паулин не изменит курс, каким бы героем он ни был, я отзову его и пришлю на его место замену. Восстание Боудикки должно стать последним в Британии.

Другими словами, я ставил на свою убежденность в том, что восстание можно предотвратить, а Паулин ставил на свой опыт подавления восстания. Но, как говорится, победа в битве недорого стоит, если проиграешь войну.

* * *

Римляне праздновали победу в далекой провинции. На стенах появились возвещающие о нашем триумфе надписи, а близость поражения только усиливала всеобщее ликование. Где бы я ни появился, меня повсюду встречали криками «Приветствуем императора, нашего победоносного главнокомандующего!», и, не стану лукавить, я испытывал наслаждение, слыша их. В такие моменты я понимал, что чувствует вернувшийся с победой генерал-завоеватель.

Но устраивать триумф я не планировал. Последним был триумф Клавдия, а тридцатью годами раньше – триумф Германика. Удержание Британии в качестве провинции было жизненно важным, но я не считал, что оно стоит триумфа. Возможно, когда-нибудь я проеду по улицам города на колеснице Августа и даже посмотрю свысока на то место, где еще мальчишкой стоял и глядел на проезжавшего мимо Клавдия, но этот триумф будет устроен в честь другого события. Сначала я должен ступить на завоеванные мной земли.

* * *

И снова настал октябрь – шестая годовщина моего восшествия на престол. Пришло время начать задуманное внедрение Греции в Рим. В честь этой даты я анонсировал празднества, устроенные по подобию Дельфийских и Олимпийских игр. Называться они должны были нерониями, а проводить их следовало раз в пять лет.

Бурр и Сенека, по обыкновению, были не особо довольны, но большинство – и даже сенат – приняли мою идею с энтузиазмом. Празднества по моей задумке делились на три части – атлетические состязания, состязания в искусстве и конные состязания. Атлетические состязания – это бег, прыжки, борьба и гимнастика. Состязания в искусстве – музыка, ораторское искусство и поэзия. Конные состязания – гонки на колесницах, бигах, квадригах и сейугах[54].

Судей выбирали по жребию среди бывших консулов. Я выступал в роли наблюдателя. Приходить на игры следовало в греческих туниках. Я решил, что хватит уже римлянам носить тяжелые, как оковы, тоги. Легкие туники должны были сменить римские одежды с полосами, которые указывали на ранг или принадлежность к какому бы то ни было классу. Для себя я выбрал льняную тунику цвета морской волны, максимально отличного от императорского пурпурного.

* * *

На атлетические состязания я пригласил своего старого тренера Аполлония. Мы не виделись уже очень много лет, и я порадовался, что мое приглашение нашло адресата, и еще больше – увидев, что он вполне здоров и в хорошей физической форме. Когда Аполлоний появился, я сидел в одном ряду с сенаторами. Я помахал ему, приглашая устроиться рядом. Как же хорошо было снова его увидеть. Да, годы отразились на его лице, но стариком его точно нельзя было назвать.

– Маленький Марк, – улыбнулся Аполлоний, – как же ты изменился!

– А ты все такой же. – Я показал на приготовленное для него место. – Присаживайся.

– Ты умудрился меня провести, а меня не так легко одурачить, – покачал головой Аполлоний. – Подумать только, мой ученик – император!

– Но я не предал тебя, я был предан атлетике и предан ей по сию пору.

– Вот только пора, когда ты состязался, осталась в прошлом, – заметил Аполлоний.

– Тут я не уверен. Трудно просто наблюдать за тем, к чему у тебя лежит сердце, и не участвовать.

– Это в прошлом, иначе и быть не может, – сказал Аполлоний. – Никто не выйдет победителем в состязании с императором.

– Тогда, вероятно, придется спрятаться под маской кого-то еще, – предположил я.

– Это не поможет, нет такой маски, которую нельзя сорвать. Никто не осмелится состязаться с цезарем. Так что ты обречен никогда не узнать в честном состязании, чего стоишь.

Беспощадные, но правдивые слова. Аполлоний всегда был таким, и годы его не изменили.

– Честен, как обычно, – сказал я. – Но знай: маленький Марк, которого ты тренировал, не был императором, и только ты дарил ему моменты осознания, что такое счастье. Я никогда об этом не забуду.

– Ты был моим лучшим учеником. И как ты сам сказал, я честен и сейчас скажу правду: мне было жаль, когда ты ушел, но я понял, почему так случилось.

Я словно на несколько мгновений вернулся в ту пору моего детства, когда царящий вокруг мрак освещали только встречи с Криспом и Аполлонием.

– Тебе нравится быть императором? – вдруг спросил старый тренер.

На очень странный вопрос последовал вполне очевидный ответ:

– Да. Конечно нравится.

Начинались состязания по гимнастике. Весталки заняли свои места в первом ряду – я пригласил их в память о жрицах Деметры, которым позволялось присутствовать на Олимпийских играх.

– Думаю, это жестоко… – шепнул мне Аполлоний, – жестоко заставлять девственниц часами смотреть на блестящие от масел мускулистые мужские тела.

– Предполагается, что они выше подобных соблазнов, – сказал я.

– Возможно, ты все еще, пусть совсем чуть-чуть, наивен, – рассмеялся Аполлоний.

* * *

Мой особый интерес вызвал поединок двух равных по силе борцов.

– Это будет чистая победа, – предсказал Аполлоний, имея в виду схватку без бросков, когда песок не прилипает к спортсменам.

Я вскочил со своего места и подошел к краю ринга, чтобы увидеть все вблизи. Я стоял за границей круга, но ощущение было такое, будто сам участвую в поединке.

– Уверен, ты их отвлекал, – уже позже сказал мне Аполлоний. – Но я видел, как тебе хотелось оказаться на месте кого-то из них.

Да, он хорошо меня знал и понимал, что оставаться лишь зрителем было для меня сродни пытке. Я кивнул и с того момента наблюдал за состязаниями только с трибун. Но мне нравилось сидеть среди публики. Я с удовольствием огляделся по сторонам – меня окружали сотни людей в греческих одеждах, и при желании можно было представить, будто я в Греции.

Я верил, что когда-нибудь обязательно там побываю, но до той поры приходилось довольствоваться своим воображением. В душе я особенно гордился тем, что создал такое событие и сумел перенести игры с их родины в Рим.

Гонки на колесницах пользовались огромным успехом. Особенно популярны были гонки квадриг. Здесь победу одержала команда из Сицилии. Их колесничий правил так, будто стал одним целым с лошадьми. Я с огромным удовольствием водрузил венок победителя на его голову.

Сейуги двигались медленнее, но, чтобы править шестью лошадьми, требовалась недюжинная сила, а еще – ловкость и умение точно координировать движения. Широкие сейуги занимали больше места на треке, и, соответственно, участников заезда было меньше, а самих заездов прибавилось. С бигами, самыми быстрыми из колесниц, все было наоборот.

Завершали программу игр состязания в искусстве – они заняли последние три дня. Меня очень порадовали выступления ораторов – слушать того, кто в совершенстве владеет словом, отдельное удовольствие. Говорить умеют все, но лишь немногие способны делать это артистически и целиком овладевать вниманием слушателей. Единицы наделены природным даром, остальные достигают мастерства упорным трудом.

Далее – состязания поэтов. Несколько участников были из моей литературной группы, и среди них племянник Сенеки – Лукан. Несколько месяцев назад он вернулся из Афин (по моему «приглашению») и снова присоединился к нашей группе. Я ценил его талант выше таланта Сенеки, он был наделен богатым воображением, его слова парили в небесах, в то время как строки Сенеки были крепко привязаны к земле. Лукан много писал о природе (особенно о змеях), поэтому я немало удивился, когда он, выйдя на сцену театра Помпея, объявил название своей поэмы – «Хвала Нерону».

Он распрямил плечи, сделал глубокий вдох и начал читать. От его похвал я покраснел, чувствуя, что мне не следует их слушать.

Все это ради тебя! Когда, отстояв свою стражу,

Старцем к светилам взойдешь, тобой предпочтенное небо

Встретит с восторгом тебя…

. . . . . . . . .

…божества тебе всюду уступят,

И предоставит природа права, каким бы ты богом

Стать ни решил и где бы свой трон ни воздвиг над вселенной…

. . . . . . . . .

Мне ж ты – давно божество, и если ты в сердце поэта

Внидешь, не надо мне звать вдохновителя таинств Киррейских[55].

Шквал оглушительных аплодисментов, громоподобный топот ног, и Лукан выигрывает корону первого поэта. Его поэма, бесспорно, была великолепна, но ее строки опьяняли, словно напиток, весьма опасный… для императора. И в то же время только императору их можно было посвятить.

На следующий день состязались в своем искусстве музыканты, их выступления закрывали фестиваль. Я с нетерпением ждал этого события, особенно мне хотелось оценить выступление кифаредов. С мастерством Терпния я, естественно, был хорошо знаком, а вот возможности послушать других музыкантов у меня практически не было. И вот они заняли свои места – все в полагающихся для публичных выступлений длинных туниках – и настроили свои инструменты. Я нервничал так, будто мне самому предстояло состязаться с другими музыкантами перед зрителями. Потому ли я волновался, что они могут плохо выступить? Или боялся, что продемонстрируют мастерство, намного превосходящее мое умение играть на кифаре?

Музыканты сменяли друг друга, завершивший выступление спускался со сцены, на его место выходил следующий, а я все это время сидел, крепко вцепившись в подлокотники кресла. Наконец я прослушал их всех, они были хороши, но ни один не мог сравниться с Терпнием. Иначе и быть не могло.

Судьи сбились в кучку, посовещались, после чего один из них поднялся на сцену, чтобы объявить победителя. Я бы выбрал кифареда в желтой тунике, того, который пел об Антигоне.

Но судья, оглядев трибуны, во весь голос объявил:

– Мы вручаем корону победителя императору Нерону, который превосходит исполнительским мастерством всех выступивших перед вами. Мы бы обесценили эту награду, вручив ее менее одаренному музыканту.

Все взгляды обратились ко мне. Как поступить? Для меня ценна только завоеванная в честном поединке награда, за эту я даже не состязался. Но в данных обстоятельствах, если я ее отвергну, это будет воспринято как оскорбление.

– Я принимаю эту корону, – громко сказал я, поднявшись, – но только с тем, чтобы возложить ее к ногам статуи Аполлона у дома божественного Августа.

С этими словами я спустился на сцену и принял венок из дубовых листьев как великую драгоценность.

Когда мы покинули театр, ко мне подошел Пизон.

– Какое достойное завершение нероний, – сказал он.

Понять, искренне он говорит или нет, было невозможно, – в конце концов, он был актером.

– Я бы сказал, неожиданное, – ответил я.

– Но я не для обсуждения финала игр подошел. Хочу пригласить тебя и всех наших друзей в Байи. Неделя отдыха и забав на свежем воздухе, ты определенно этого заслуживаешь. Сначала – Британия, теперь этот фестиваль. Две победы, и обе надо отметить.

Снова хочет меня поддеть?

– Это официальное приглашение, – не унимался Пизон. – Я, Гай Кальпурний Пизон, приглашаю императора Нерона Клавдия Цезаря Августа Германика и его друзей посетить мою виллу в Байи… э-э-э… скажем, на следующей неделе?

Байи. Ступлю ли я снова на эту землю? Что сподвигнет меня на это? Я понимал, что, если не скажу «да» сейчас, не скажу никогда.

И я сказал:

– Хорошо.

* * *

В тот же вечер я, в тунике кифареда, вошел в гимнасий, где меня должны были официально зачислить в гильдию кифаредов. Несмотря на то что я не оставил себе корону, награда давала мне право стать членом их братства, и это был мой первый шаг на пути к тому, чтобы стать не любителем, но достойным выступать на публике мастером. Дрожащей рукой я подписал бумагу, которая узаконивала мое вступление в братство музыкантов. Драгоценное признание.

На следующий день в сопровождении процессии свидетелей я отправился к дому Августа на Палатине. К его дому был пристроен храм Аполлона, и напротив стояла статуя самого бога в тунике кифареда, ведь он и был божественным образцом для всех музыкантов. Я торжественно и со всем почтением поблагодарил Аполлона за дар, которым он меня наделил, и возложил к его ногам венок из дубовых листьев, прекрасно понимая, что только благодаря ему получил эту награду.

Уже собравшись уходить, я увидел высаженную по одну сторону дома Цезаря лавровую рощу. Прошел к ней. Когда-то давно здесь я посадил росток, торжественно переданный мне матерью. Мать… Меня в дрожь бросило: я вернулся на место преступления. У меня было два таких места – здесь и в Байи.

Я остановился перед сводом деревьев. Дерево Клавдия уже зачахло и готовилось присоединиться к пням, в которые превратились все увядшие до него. Но мое – здоровое, с гладкими блестящими листьями – было вдвое выше меня, и оно цвело. В тот момент цвел и я.

LXI

Вилла Пизона впечатляла роскошью, такую мог позволить себе настоящий правитель. Она стояла на скале над Неаполитанским заливом и благодаря колоннам даже нависала над ним, так что с террасы я мог видеть, как прямо подо мной плещутся волны, на которых от резкого ветра то и дело появлялись белые гребешки. В конце октября практически все корабли удовольствий ушли из залива, остались только рабочие суда.

Ко мне подошел Пизон. Подол плаща колыхался вокруг его длинных ног.

– Ну как, сдержал я слово? – Он обвел рукой залив так, будто все это было его безраздельными владениями.

Я молча кивнул.

– И моих высокочтимых гостей ждет масса удовольствий. Серные ванны в специально выстроенных банях. Их лучше принимать с наступлением вечера, когда факелы освещают всю окружающую местность. Затем пир, а после – девушки. Или мальчики, кому кто больше нравится.

Он разве не женат? Вроде считается, что он любит свою супругу Атрию? Или она предается любовным утехам с каким-нибудь молодым солдатом?

– Петроний будет распорядителем, он отлично справится, – сказал Пизон.

– Да, у него богатый опыт, – заметил я, решив не возражать.

На виллу прибыли все, кого я ожидал увидеть, – Петроний, Сенецио, Вителлий, Лукан и еще целая компания друзей Пизона. Но что странно, Отона среди них не было. Не было и моей матери. О, только не она, только бы ее образ не прокрался в мои сны. Почувствую ли я присутствие матери на вилле Пизона? Но она никогда у него не бывала, так что вряд ли столкнусь здесь с ее тенью.

– А затем для тех из нас, кто любит театр, – говорил Пизон, – устроим декламации и выступления; актерами будем, естественно, мы сами. Все это в течение дня. А ближе к вечеру – снова ванны и девушки.

* * *

Задуманные Пизоном развлечения проходили именно так, как он их спланировал. Днем – чтения и драматические выступления гостей в удобном для всех виде, чтобы каждый чувствовал себя свободно и не боялся выглядеть глупым или бездарным. А ближе к вечеру – серные ванны, которые расслабляли и курились не только густыми испарениями источников, но и ароматами наших далеких восточных провинций, одни названия которых пробуждали сексуальные фантазии, – Дамаск, Антиохия, Пальмира… Ароматические масла, благовония, разложенные в шатрах удовольствий ковры – все будило фантазии. Когда-нибудь я обязательно наведаюсь в эти далекие земли. Пока же оставалось пользоваться их имитацией.

А девицы… Они, а не предлагаемые Пизоном яства были для меня настоящим пиршеством, ведь я уже очень давно не погружался в мир плотских наслаждений. Сначала – опустошение и горечь от расставания с Акте. Следом – дразнящее и довольно странное поведение Поппеи, вряд ли способное кого-то распалить. Восстание в Британии, которое притупило все чувства, оставив одно – ожидание, когда и как все это закончится. Все это превратило меня в единственного в истории правителя, который в возрасте моложе шестидесяти отказался от любовных утех. Но Пизон смог излечить меня от недуга. После долгого воздержания любая покажется желанной, но эти девушки – женщины – словно явились из какого-то особенного мира. (Где Пизон раздобыл такое богатство? Надо будет спросить.)

Все они были восхитительны, прелестны и аппетитны – их гладкая блестящая кожа представляла самые разные оттенки – от смуглого до перламутрового, а волосы, от иссиня-черных до серебристых, были и густыми, и кудрявыми, и гладкими, и прямыми, как шелковое полотно. Но этого мало, они относились к сексу как к дару Венеры, которым надо наслаждаться и с радостью делиться с другими.

На этом «пиру» я ни в чем себе не отказывал, но все равно не мог насытиться и только больше распалялся. Всегда оставалось что-то еще неизведанное, плод, до которого я не мог дотянуться, как Тантал в подземном мире.

И над всем этим пиршеством парили бледные образы Акте и Поппеи и даже Боудикки.

* * *

Я должен был это сделать, должен был снова, несмотря на весь свой страх, пройти этот путь. Укрепившись в своем решении, я сказал Пизону, что хочу осмотреть свою виллу, и сбежал от нескончаемых удовольствий. Вилла Пизона располагалась на приличном расстоянии от моей (впрочем, я туда и не собирался), но зато довольно близко к вилле моей матери и ее могиле.

Я натянул на голову тяжелый шерстяной плащ, который защищал меня от холодного ветра поздней осени. В качестве охраны меня сопровождали два молчаливых раба. Небо затянули облака, и вода залива стала тусклой и серой. Судя по ставням на окнах, многие виллы вдоль побережья уже закрыли на зиму. Я шел и предавался раздумьям о времени, о прошлом и будущем.

Вдалеке можно было разглядеть маленькое озеро Лукрино, отделенное от залива узкой полоской земли. Где-то там высадили на берег мать спасшие ее рыбаки.

Я представил галечный берег. Представил, как она в темноте шла к вилле через толпы узнавших о крушении зевак. А позже по этой же тропе, сквозь эту же толпу прошли Аникет и его подручные. Я замер перед закрытой виллой. Вид у нее был неухоженный – краска на ставнях облупилась, по стенам полз вьюн. Еще немного, и здесь воцарится запустение. Следует ли ее открыть? Пользоваться ею я уже никогда не смогу. Свежая краска и новая мебель ничего для меня не изменят. Значит, ее надо продать тому, у кого с этим местом ничего не связано.

Мать пришла сюда и уже не вышла. Перед запертой дверью я прочувствовал это с особой остротой. Мне было горько оттого, что все произошло именно так, как произошло, и решение было принято мной лично. Но я бы не стал, да и не смог бы ничего менять.

Недалеко от дороги я заметил небольшой, окруженный невысокой стеной холм, и, еще не сделав ни шагу, понял, что там захоронили ее прах. Подошел ближе и заглянул через стену. Ничто не говорило о том, что это за место, – только трава и полевой вьюн.

– Мама, я пришел. Да упокоится твой дух. – Я положил на ее могилу осенний цветок, который сорвал еще на вилле Пизона. – Твой сын пришел.

* * *

В ту ночь я отказался от девушек Пизона, но дом с серными ваннами, где, как предполагалось, можно было смыть с кожи любую отраву или заразу, посетил. Я сидел в клубах влажного пара и только смутно видел силуэты других гостей Пизона. Кожа моя очистилась, но как быть с отравой в моем сознании? Помог ли этот день избавиться от нее? Просидев в ванне совсем недолго, я вылез, обмотался полотенцем и прошел в комнату для одевания. И там застал Лукана. Надо было что-то ему сказать, но в тот вечер мысли путались в голове. Однако мы впервые за все время на вилле оказались наедине и могли говорить свободно. В общем, я решился.

– Лукан, стихи великолепны, но мне было неловко выслушивать твои похвалы в театре Помпея.

Лукан стянул с головы полотенце, его черные влажные волосы были похожи на короткие шипы.

– Но это правда, – сказал он. – Ты для меня – божество.

После похода к месту захоронения праха матери я испытывал потребность говорить прямо и просто.

– Мы здесь одни, не на публике выступаем, нет нужды притворяться. Мы – поэты и оба знаем, что такое поэтическая вольность, но есть границы, которые лучше не переходить.

Лукан улыбнулся. У него были красивые белые зубы.

– А я настаиваю: именно ты вдохновил меня на сочинение римских песен. Ты меня вдохновляешь – это правда. И я польщен, что ты позволил мне войти в твой литературный кружок при дворце.

Тут я рассмеялся:

– Ты лучший из всех, так что это не одолжение с моей стороны.

– Спасибо, – поблагодарил Лукан. – Могу ли я как-нибудь наедине показать тебе свои стихи? Я задумал написать поэму о гражданской войне между Цезарем и Помпеем, и твое мнение было бы очень ценно.

– С радостью. И если для исследований потребуется доступ в архив, он у тебя будет.

– О, в поэме я не описываю реальные события, а полагаюсь только на свое воображение. Это будет моя вольная интерпретация произошедшего.

– Значит, ты ухватил самую суть искусства, – похвалил я. – Таких среди нас мало.

* * *

Я возлежал на великолепной кушетке в форме раскрытой ветки папоротника, которая была укрыта мягчайшим белым покрывалом из шерсти бетикских овец. Грушевидные ножки кушетки, инкрустированные слоновой костью, внизу принимали вид медных львиных лап. На открытых окнах, словно паруса, раздувались шелковые шторы, гладкая ткань улавливала и отражала слабый блеск волн. Моя комната будто парила над морем, и мне казалось, что я завис в воздухе. Понукаемый смутным беспокойством, я встал и раздвинул шторы.

Луна, почти полная, исчертила залив серебристыми линиями. Ночь, когда мать плыла на том корабле по заливу, была безлунной. Вдали к небу вздымался черный силуэт Везувия, на противоположном берегу мерцали огни вилл и крупного города. В воздухе пахло морскими тварями и приближением зимы.

Я вернулся в постель. Тело было напряжено, спать совсем не хотелось, поэтому, увидев мать, которая с суровым лицом безмолвно стояла возле моей кровати, я ни на миг не усомнился в реальности происходящего. На ее платье не было пятен крови, и само платье было непривычно простым, даже скромным. Мать не проронила ни слова, я тоже молчал. Она не шевелилась, взгляд ее был пустым. А потом она подалась вперед и протянула мне совсем небольшой лист или даже клочок бумаги. Как только я его взял, она отступила и растворилась в стигийских тенях дальнего угла комнаты.

Я посмотрел на клочок бумаги, но в темноте не смог разобрать слов. Решил, что прочитаю утром, и слишком уж беспечно разжал пальцы, позволив записке плавно упасть на пол. Я даже услышал, как она с тихим шорохом коснулась мраморных плит.

«Утром, – подумал я, – прочитаю утром».

Когда проснулся, солнце уже подсвечивало горизонт и окрашивало небо в нежный цвет созревающего персика, а Везувий больше не был черным. Зачарованный рассветом, я вдруг вспомнил о ночном визите, вскочил с кровати и оглядел пол в поисках оброненной записки.

Естественно, никакой записки не было. Я внимательно осмотрел пол и все уголки, куда могла случайно упасть бумажка. Ее нигде не было, потому что ее не существовало. Это был сон. Мать переправилась через Стикс и навестила меня единственным доступным ей способом. Не надо было искать место захоронения ее праха, я сам призвал ее. Теперь я не обрету свободу и прощение; всегда буду жертвой преследования, только преследовать меня будут не фурии, а сама мать.

Вскоре, словно в насмешку надо мной, на пороге комнаты возник посланник:

– Письмо для императора!

И он протянул мне вполне реальный конверт с настоящей восковой печатью, но оттиск на печати я, сколько ни вглядывался, опознать не смог. Я сломал печать и легко, не напрягая зрения, прочел написанные черными чернилами строчки:

Мой всемилостивый император и друг,

не так давно ты обратился ко мне с просьбой, которую я обещала выполнить, но до сих пор этого не сделала. Ты пожелал, чтобы я показала тебе свой дом в Помпеях. Мне стало известно, что ты отдыхаешь в Байи. Если ты еще расположен посетить мою виллу, буду рада тебя принять.

Поппея Сабина

Одно письмо умаляло эффект другого. Страх и печаль сменились нетерпением и взволнованностью. Она не упомянула об Отоне. Он с ней на вилле? Это приглашение и от его имени? Что бы Поппея ни писала, я не сомневался, что по прибытии на ее виллу столкнусь с какой-нибудь неожиданностью. Она всегда, пусть неявно, играла со мной.

Посланник стоял по стойке смирно возле моего стола и ждал ответа. Я не собирался тратить время на письмо и посчитал, что устного будет достаточно.

– Передай своей госпоже, что я принимаю ее приглашение, – сказал я посланнику, мельком на него глянув. – Навещу ее, как только смогу.

Посланник поклонился и ретировался из комнаты.

Пусть гадает, когда это случится. Да, я отправлюсь к ней, но по пути нанесу визит прорицательнице в Кумах. Было бы очень неплохо хоть что-то узнать о своем будущем, да и кружной путь даст время подумать.

* * *

Вилла потихоньку оживала, я вышел в атриум.

– Прекрасно выглядишь! – широкой улыбкой встретил меня Пизон. – Как я погляжу, ночь без девиц очень освежает.

Мне, конечно, хотелось ответить, что ночь с призраками никак не способствует бодрости духа, но вместо этого я тоже улыбнулся:

– Завтра я буду вынужден с тобой попрощаться: дела в Риме, да и по пути хотел бы наведаться в Кумы.

– О, а эти дела не могут подождать? – Пизон, казалось, был искренне разочарован. – Что же до Кум, это родина Петрония, он мог бы показать тебе…

– Нет, я предпочту отправиться один. Не хотелось бы сокращать его пребывание на твоей вилле. – Я как можно дружелюбнее добавил: – То, чем он наслаждается здесь, не идет ни в какое сравнение с визитом в родной город.

Постепенно к нам в атриуме присоединились все остальные гости Пизона. Рабы принесли нехитрую еду. Заспанные гуляки вяло жевали хлеб с сыром и оливками и запивали гранатовым соком. Изрядно располневший Сенецио с довольным видом почесывал живот.

– Сегодня нас покидает наш почетный гость, – объявил Пизон.

Все неодобрительно закряхтели и зацокали языком.

– Устал от излишеств? – тряхнул головой не изволивший причесаться Сенецио. – Пора в Рим, на прямой путь добродетели?

– Да, – сказал я.

Пусть думают что хотят.

– Уехав сейчас, ты пропустишь ужин в честь недавно почившего Серена, навсегда покинувшего свое место на наших кушетках сладострастья, – возвысил голос Вителлий.

– Однако из уважения к нему мы не станем подавать на ужин грибы, – отметил Пизон.

Серен отравился грибами, но, в отличие от Клавдия, это был несчастный случай, и смерть его никто не планировал. Я вдруг вспомнил о Локусте. Слава богам, я больше не нуждался в ее услугах, но слышал, ее академия развивается, и подумал, что было бы любопытно посетить ее сады, где выращивали смертоносные растения.

Но нет! Зачем испытывать судьбу и пробуждать к жизни бездействующего третьего Нерона? Пусть себе дремлет. Локуста осталась в прошлом и не должна оттуда вернуться. Кто из Неронов ответил на приглашение Поппеи? Вот вопрос. Кого из них тянуло к ней? Именно из-за нее я потерял Акте, которая всегда стояла на страже лучшего Нерона. Акте всегда была частью меня, она внедрилась глубоко в мою сущность, хорошо знала первых двух Неронов, но бежала от третьего. От третьего я и сам хотел бы сбежать.

Хватит. Хватит обо всем этом думать. Надо жить дальше и двигаться вперед, а не оглядываться.

К нам присоединился Петроний. По сравнению с другими, помятыми и опухшими, гостями Пизона выглядел он очень даже неплохо. Хотя, возможно, имея репутацию распутника, он не отдавался порокам всецело, но хранил это в тайне, чтобы все по-прежнему восхищались его нечеловеческой выносливостью.

– В следующем году встретимся на твоей вилле, – обратился ко мне Петроний. – И превзойдем самих себя. Тебе придется постараться, чтобы предложить больше, чем нынче дал Пизон.

– Я планирую ее перестроить, – ответил я.

На самом деле эта мысль пришла мне в голову в последний момент. Но теперь, когда я понял, что могу вернуть Байи себе (призрак всегда будет там, но меня это не отвратит), можно было подумать, как улучшить императорскую виллу на вершине холма.

– Построю рыбоводные пруды и устричные банки, будем пировать от души, – говорил я. – Они протянутся от виллы до самого берега.

– С таким размахом у тебя появятся излишки, – заметил Вителлий, – причем такие, что сможешь их продавать, если казне потребуется поддержка.

Он рассмеялся и почесал пухлую щеку.

– От донаций я никогда не отказываюсь, – признал я.

Сделав несколько экстравагантных комплиментов, я покинул компанию. Пришлю в благодарность Пизону груженный вином корабль. Это будет еще один удар по казне, но император должен быть щедрым.

* * *

Я ехал верхом на север, в направлении Флегрейских полей с их жутковатыми серыми пространствами, выходящими на поверхность едкими серными газами, вулканическим пеплом и пылью. Справа простирался тускло-синий залив, впереди – поля, озеро Аверно и Кумы. Это место напитывали миазмы подземного мира, Вергилий расположил здесь вход в Аид, а люди верили, что птицы никогда не летают над озером из-за поднимающихся над ним смертоносных газов. Сюда приходили Эней и Одиссей, чтобы встретиться со своими мертвыми.

Проезжая мимо круглого синего озера, я подумал, что его красота никак не вяжется с его репутацией. Но в жизни масса подобных примеров: говорят же, что отрава сладкая, а змеи прячутся под самыми ароматными цветами.

И вот – Флегрейские поля. Я ехал первым, стражники – за мной. Серая пыль легко поднималась из-под копыт и вскоре превратилась в облако, от которого даже солнце потускнело. Из-за вонючих испарений, смешанных с пеплом, приходилось постоянно затыкать нос и рот. Когда мы наконец их пересекли, вся наша одежда провоняла серой, а голова слегка кружилась от продолжительных задержек дыхания.

До этого момента местность требовала постоянного внимания, я не мог думать даже о Поппее и о том, что мне предстояло. Но теперь все мысли снова вернулись к ней. Я не представлял, как она меня встретит, как себя со мной поведет; более того, я не представлял, что и как буду делать сам. Возможно, лучше вообще об этом не думать, наверняка все мои догадки не оправдаются.

Когда вонь полей осталась позади, мы поднялись на высокую скалу и остановились, чтобы перекусить, благо Пизон дал нам в дорогу достаточно еды. Ели не торопясь и наслаждались теплом осеннего солнца. Впереди меня ждала высеченная в скале пещера сивиллы, где когда-то нашел прибежище Эней. В Риме – теперь в храме Аполлона – хранилось несколько книг с описанием пророчеств древней сивиллы. К прорицательницам обращались, когда государству грозила опасность или надо было принять важное политическое решение. Но сивиллы могли толковать слова божества и для отдельного человека, как, например, знаменитый Дельфийский оракул.

Пещера Кумской сивиллы была уже близко. Поев, мы поехали дальше. Слева виднелось море, зонтичные сосны отбрасывали на землю круглые тени, и резкий ветер шевелил их плоские кроны, заставляя покачиваться и тени.

Добравшись до вершины, мы спешились, дальше надо было спускаться по ступенчатой тропе. Место казалось пустынным. Я шел по крутым ступеням, а порывистый ветер, норовя прижать меня к скале, завывал в каменных щелях. Наконец я добрался до плоской площадки. Отсюда к входу в пещеру вел длинный, открытый небу проход. Стены его были покрыты зеленым мхом и ползучими стеблями. Ничто не нарушало царящей вокруг тишины.

Прошло немало лет с тех пор, как в Антиуме я посетил храм, где получил жетон с загадочным пророчеством: «Скрытая музыка недостойна уважения». Со временем его значение стало для меня понятным. Я последовал первой подсказке, теперь мне была нужна вторая. Мне полагалось нервничать, но, как ни странно, никакого волнения я не испытывал. Я император и должен знать все о себе, о том, что меня ждет и чего я смогу достичь. Моя судьба принадлежит не мне одному, она влияет на жизни миллионов людей. Мой долг – знать свою судьбу.

Где-то неподалеку в кустах чирикали птицы, но возле входа в настоящий, а не открытый небу проход все звуки стихли. Я стоял на пороге и смотрел на уходящую вглубь скалы череду арок; они освещались через прорубленные по обе стороны щели, и каждая была точной копией предыдущей, только меньше по размерам. Они были похожи на вложенные друг в друга одинаковые шкатулки. Порталов такой формы я никогда прежде не видел. Трапеции словно сами по себе светились во мраке. Коридор был длинным, не меньше трехсот футов. Я проходил под одной аркой, шел к другой, но казалось, что путь будет длиться вечность.

Наконец я подошел к последней арке, которая вела в естественную сводчатую пещеру, где царил полумрак: здесь не были прорублены щели наружу. В воздухе пахло благовониями и плесенью.

Было тихо. Тут вообще есть кто-нибудь? Когда глаза привыкли к полумраку, я заметил небольшую нишу, которая скрывалась за полустеной.

– Есть там кто? – спросил я.

И тут вдруг из-за стены медленно поднялась невероятно высокая фигура в черном плаще, в черной вуали, да еще и в маске. Пока она выпрямлялась, к запахам благовоний и плесени добавился запах мха. Она молчала.

– Ты сивилла? – прямо спросил я.

Молчание.

– Я проделал весь этот путь, чтобы послушать тишину? – упорствовал я.

Фигура то ли сдавленно хмыкнула, то ли хихикнула, трудно было понять.

– Я заслуживаю ответа, – уверенно сказал я.

Снова тихий смех, а потом:

– Ты получишь то, чего заслуживаешь, император.

Откуда она узнала, что я император? Я удивился и в то же мгновение вспомнил, что мое изображение на монетах видят все и каждый.

– Тогда скажи, что именно.

– Тебе повезло. Не каждый получает по заслугам, но ты получишь.

Голос у нее был скрипучий, видимо, оттого, что она им почти не пользовалась.

– И что же это?

Сейчас я узнаю. Сивилла стала как будто еще выше ростом. Она вообще человек?

– Огонь твоя погибель, – наконец сказала она.

– Объясни, – потребовал я, хотя знал, что обычно загадочные предсказания не разъясняются.

Сивилла чуть склонила голову, и маска немного съехала.

– Огонь поглотит твои мечты, а твои мечты – это ты сам.

– Какие мечты?

Сивилла рассмеялась высоким потусторонним смехом:

– Если ты не знаешь, откуда знать мне?

– Если ты не знаешь, как можешь прорицать?

– Больше никаких вопросов и никаких ответов.

Сивилла повернулась ко мне спиной и опустилась обратно за стену.

Я ждал. Может, она снова заговорит? Но нет. Тогда я развернулся и пошел обратно через галерею светящихся в темноте трапеций. Пламя. Огонь. Я миновал первый портал. Погибель. Потеряю мечты. Прошел через второй. То, чего я заслуживаю. Через третий. Мои мечты – это и есть я. Через пятый. Я устало брел по галерее порталов и все повторял пророчество сивиллы, пока не вышел на дневной свет и не оказался в реальном мире.

Ее слова, как огонь, о котором она говорила, пожирали меня изнутри, но я не знал, что с ними делать и как от них защититься. Потрясенный, я сел на лошадь и уехал из этого прорицалища.

LXII

Когда мы покинули Кумы и направились в Помпеи, солнце уже клонилось к закату. Мы снова проехали вдоль уже темно-синего Аверно; очертания Везувия к этому времени слегка размылись, и сам он стал лиловым. Над горизонтом разметались похожие на тонкие клочья – или языки пламени? – розовые облака.

Надо выбросить все это из головы. Пройдет время, и все прояснится. Что такое огонь или пламя, я знаю, а увидев пожар, не перепутаю его с наводнением. Но «огонь» и «пламя» часто используют в качестве метафор, и, возможно, сивилла именно это и сделала. Оракулы по традиции намеренно пускают по ложному следу, их пророчества всегда с подвохом.

Проехали Неаполь и приблизились к погрузившемуся в тень Везувия Геркулануму[56].

Мы добрались до виллы Поппеи уже в сумерках. Дом располагался к западу от Помпеев, где было еще не так темно, и ближе к подножию Везувия. Он стоял в самом сердце обширных садов, но я видел только силуэты деревьев и слышал шорох их листьев. Факелы освещали широкую мощеную дорогу и портик с высокими колоннами. Из-за колонн появились стражники, но, как и сивилла, узнали меня и без лишних вопросов сказали:

– Входи, цезарь.

Я прошел в просторную комнату приемов, которую освещал только один установленный в углу светильник. Высокий потолок, куда не дотягивался свет, был темным, как небо в беззвездную ночь. Расставленные всюду статуи, словно призраки, охраняли комнату. Одна из них пошевелилась и пошла в мою сторону, ткань, обнимавшая ее стан, покрылась рябью. Она была бледна, как утренняя заря, и слишком прекрасна – безупречна – для живой женщины. Я протянул руку, чтобы прикоснуться к ее плечу, ожидая, что оно будет холодным, как мрамор. В тот день, после визита к сивилле, все могло быть потусторонним. Но плечо было теплым.

– Поппея, – сказал я.

И не удивился бы, ответь она: «Нет, я Афродита… нет, я – сон… нет, меня не существует».

– Добро пожаловать, – сказала она. – Я не знала, в котором часу ты приедешь, но я тебя ждала.

– Дорога была… непростая.

– Как же так? А я по дороге в Байи и обратно всегда любуюсь пейзажами.

– Пейзажи… да, пейзажи прекрасные.

Поппея чуть склонила голову, совсем как сивилла, и озадаченно на меня посмотрела.

– Но бо́льшую часть пути пришлось ехать в темноте, – поспешил объяснить я.

– Идем. – Она взяла меня за руку и повела через комнату для приемов. – Поужинаем вдвоем. Сейчас уже поздно, но к трапезе все готово.

Она провела меня в триклиний[57], где на кушетках были разложены пышные блестящие подушки, а серый мраморный в прожилках стол ожидал, когда его сервируют.

Словно из ниоткуда появились рабы. Мне омыли запылившиеся ноги и руки. Подали полотенце из чудеснейшего александрийского льна. Зажгли больше ламп. Стены были расписаны фресками, краски которых не потускнели даже при желтом свете.

За столом мы были вдвоем. Стражники слились с тенями в углах комнаты. Где Отон? Надо спросить. Или лучше не спрашивать? Не важно. Если все это подстроено, чтобы смутить меня, я не стану им подыгрывать. Пусть сидит в соседней комнате и ловит каждое мое слово.

Безмолвные рабы принесли блюда с таким количеством яств, что целую когорту можно было накормить.

– Утром я покажу тебе виллу во всей ее красе, – пообещала Поппея, – а пока можем довольствоваться одной этой комнатой.

Все мои желания были сосредоточены именно в этой комнате, и я готов был оставаться здесь до конца своих дней.

Мы почти не разговаривали, как будто произнесенные вслух слова все испортили бы – так можно случайным взмахом руки сбросить со стола прекрасный кубок и разбить его вдребезги. Свет ламп ласкал ее лицо. Ложки позвякивали, легко ударяясь о серебряные блюда, для меня эти звуки были сродни музыке. От запеченного окорока и инжира исходили волшебные ароматы. Кубки наполняли вином, которое идеально подходило к блюду – сладкое, терпкое, с дымным привкусом под африканский пирог с медом.

После ужина Поппея молча встала, снова взяла меня за руку и повела по лабиринту коридоров.

– Это твоя комната, – сказала она, остановившись у последней двери.

И повела меня внутрь. Следовавший за нами раб быстро зажег несколько ламп, и я увидел интерьер комнаты. Она была похожа на темную пещеру, которую освещали лишь тонкие желтые полосы – совсем как щели в переходе к пещере сивиллы, только здесь они были нарисованы, а сами стены стояли непроницаемо черные.

– Я спустился в Аид? – тихо пробормотал я.

Блестящие черные стены пробуждали плотские желания и одновременно внушали страх.

– Тебе не нравится? Я отделывала ее специально для тебя, – сказала Поппея.

– Зачем отделывать комнату для того, кто, может, никогда к тебе не придет, да еще в таком… своеобразном стиле? – спросил я.

– Я знала, что ты придешь. Я этого желала.

У меня хватило ума не спросить «почему?».

– Что ж, видно, сила твоего желания велика, коль оно привело меня сюда. Но если помнишь, я сам захотел посмотреть на твою виллу.

– Захотел, но только лишь потому, что я этого пожелала.

Раб ушел.

– Останься со мной, – сказал я. – Завтра тебе хватит времени найти свои комнаты.

* * *

Прямо посреди Аида я держал в объятиях богиню, и в этот раз не было никаких уловок или подмены. У меня не путалось сознание, единственное откровение, которое снизошло на меня в ту ночь, – это то, что богиня, даже будучи женщиной из плоти и крови, не теряет своей божественной сущности. И только благодаря царящей в комнате темноте, против которой были бессильны лампы, ее красота не ослепила меня, как красота Афродиты ослепила Анхиса.

Поппея была настолько искусна в любви, как будто сама Афродита обучила ее доставлять недоступные для смертных плотские удовольствия. Но мне не нужны были все эти ухищрения, одно ее прикосновение дарило ни с чем не сравнимое блаженство.

Зевс растянул зачатие Геракла на три ночи. И наша ночь для меня была подобна трем. Уследить за временем было невозможно, часы тянулись, словно их растягивали невидимые, обнимающие нас теплые руки. Всю свою жизнь я пытался разрушить границы и боролся с запретами, но только с теми, которые касались публичных действий, например с ношением тоги. Я играл на кифаре и пел перед публикой, отрастил волосы, но никогда не нарушал кодекс тела, которому подчинялись римляне, где было прописано, кто и что делает в сексуальных отношениях, чем при этом пользуется, в зависимости от своего ранга и положения в обществе.

Благодаря Поппее я отказался от всего этого и забыл о запретах и правилах, которые предписывают, как и чем мы можем заниматься, а что делать никому не дозволено.

– Императору все дозволено, – шептала она мне на ухо. – Так же, как и его подданным из самых низших слоев. В саду Эроса мы все равны и все свободны в своих желаниях.

Сад Эроса… Мы преследовали друг друга в этом саду, падали, переворачивались, ласкали, сжимали, изматывали друг друга, а потом засыпали под его льющими аромат кронами только для того, чтобы, проснувшись, начать все сначала, пока нас держала в объятиях эта продленная втрое ночь.

Черная комната не впускала утро, и когда мы наконец ее покинули, вся вилла была залита ярким солнечным светом. Я прикрыл глаза ладонью.

Поппея вздохнула:

– Свет ярок, но ты помни – границ не существует, мы не обязаны подчиняться установленному солнцем порядку.

Я притянул ее к себе. Признаюсь, после такой ночи я бы с радостью позволил светлому времени суток восстановить мои силы. Закат неизбежно наступит, так что совсем не обязательно проявлять нетерпение.

После легкого завтрака, сервированного в небольшом внутреннем саду с карликовыми деревьями и фресками с изображением птиц и цветущих растений, Поппея сказала:

– А теперь я покажу тебе всю виллу, она принадлежит моей семье уже много лет.

Что бы Поппея ни говорила о низших подданных императора, она происходила из влиятельной и знатной семьи. Возможно, она отожествляла себя с низшими слоями, как отожествляют себя с простолюдинами те, кто не уверен в своей безопасности и никогда не чувствует себя достаточно защищенным. Но простолюдинкой она точно не была. Ее семья боролась со штормовыми волнами, которые могут грозить только флотилии аристократов. Отец Поппеи был обвинен и казнен вместе с другими участниками заговора Сеяна против Тиберия. Мессалина вынудила ее прекрасную мать совершить самоубийство. Репутация семьи Поппеи была запятнана настолько, что она взяла имя деда по материнской линии Гая Поппея Сабина.

Размеры виллы потрясали воображение. Она могла принадлежать царю или фараону, но никак не подданному императора, пусть даже и знатного происхождения. Вилла превосходила размерами дворец на Палатине и могла похвастаться огромным плавательным бассейном в две сотни футов в длину. Поппея с гордостью показала мне свою любимую комнату в западной части виллы, откуда открывался потрясающий вид на Неаполитанский залив. Контрастирующие с белым мраморным полом великолепные фрески были достойны размещения в галерее искусств.

– Здесь я люблю проводить время, – сказала Поппея.

Я прошелся по комнате, разглядывая выполненные в золотых, красных и зеленых цветах фрески. На одной был изображен храм Аполлона в Дельфах, с треножником оракула в верхней части. Захотелось рассказать Поппее о своем визите к сивилле накануне днем, но что-то меня остановило.

– А ты когда-нибудь обращалась к оракулу? – спросил я вместо того.

– Нет, – ответила Поппея, – я не хочу знать свою судьбу.

– Ты или твоя семья особо почитаете Аполлона?

– Да. Думаешь, почему я увидела в тебе Аполлона? Я хорошо его знаю.

– И при этом ты играла роль Дафны, которая предпочла превратиться в дерево, лишь бы он к ней не прикасался. Надеюсь, ты не испытываешь подобных чувств?

– Это же очевидно, – сказала Поппея. – Я провела с ним прошлую ночь.

Мы прошли через другие комнаты. Оригинальный атриум в задней части виллы был украшен фресками с великолепными архитектурными сооружениями города, который существовал лишь в воображении художника. По обе стороны от фрески были изображены трагические маски с открытыми в горестном вопле ртами и плющом в волосах – свидетельстве крайнего отчаяния.

– Я видел трагическую маску, снятую с храма Аполлона, – сказал я.

– Мы любим трагедию.

О, все, что она говорила, совпадало с моими чувствами.

– Идем, – сказала Поппея, – нам надо принять ванну.

На вилле был свой банный комплекс, а после предыдущего дня я безумно хотел принять ванну. Безмолвные рабы помогли нам избавиться от одежды, после чего мы прошли в первую прохладную комнату, где погрузились в небольшой бассейн.

Ноябрь уже наступил, и вода была такой холодной, что у меня перехватило дыхание. Я быстрее перешел в теплую комнату и с разбега прыгнул в бассейн. Поппея прыгнула за мной. После первого бассейна вода во втором казалась теплее, чем была на самом деле.

Далее нас ждал бассейн с горячей водой. Здесь стены украшали фрески с изображением Геракла в саду Гесперид. На одной он стоял, ухватившись за ствол яблони, и с мрачным видом смотрел вверх, а на камне рядом с деревом лежали два яблока, которые он успел украсть. И над этим всем помещалась выполненная на темно-оранжевой панели фреска с кифаредом в центре. По бокам от него были изображены два венка, он сам сидел с кифарой на коленях и смотрел прямо на нас. Он был совершенно одинок, но при этом собран и абсолютно спокоен.

Это был я. Это я сидел там и смотрел сам на себя.

– Да, это ты, – подтвердила Поппея. – Но в жизни ты гораздо лучше.

Кифареда, может, и забудут, но во мне жила надежда, что его музыка станет незабываемой.

Мы подплыли друг к другу, наши тела сплелись, мы вращались в горячей воде, ноги скользили по мозаичному полу бассейна, а мы кружились, смеялись и брызгались.

Выбравшись из горячего бассейна, мы ненадолго вернулись в теплый, а оттуда – в специальную комнату, где легли на столы, и все такие же безмолвные рабы поливали наши тела теплым маслом и умело массировали мышцы. Моя кожа, все мое тело словно пело от наслаждения.

Поппея повернула голову и посмотрела на меня. Я прочитал в ее взгляде обещание открыться, как будто мы подошли к той точке, где исчезает недоверие. Она потянулась ко мне со своего стола и взяла за руку.

После массажа мы быстро вернулись по коридорам виллы в черную комнату, куда за нами не могли последовать солнечные лучи. Скинули одежды. Наши скользкие тела прижимались друг к другу.

– Я же говорила, что мы не обязаны ждать, когда зайдет солнце, – шептала Поппея. – Я знала, что не смогу ждать так долго.

Пока мы осматривали виллу, рабы застелили постель свежими простынями. Мы скользили по ним чистые, рожденные заново, изголодавшиеся.

* * *

Когда мы покинули черную комнату, еще оставалось время, чтобы полюбоваться малиновыми полосами в небе над горизонтом.

– Мы продержались дольше солнца, – заметила Поппея.

Пришло время вернуться в триклиний и поужинать, но в этот раз все было не так, как накануне вечером. В комнате расставили больше ламп, а рабы обрели дар речи. Чары дня и ночи перестали действовать. Блюда с едой были вполне реальны, и разговаривали мы свободно, без оглядки.

И тем не менее, только когда подали десерт, я задал этот вопрос:

– А где Отон?

– Я отослала его в Рим, у нас там дом, должен же кто-то за ним присматривать, – сказала Поппея, вращая в пальцах голую виноградную веточку.

– Он знает, почему ты его отослала?

– Он меня об этом не спрашивал.

– А если бы спросил, что бы ты ему сказала?

– Правду.

– И в чем же эта правда?

– В том, что я иногда хочу побыть одна. Ведь у всех порой возникает такое желание?

Признаюсь, ответ меня разочаровал.

– А если бы он спросил об этом сейчас?

– Сказала бы ему правду.

– Еще раз – в чем эта правда?

– В том, что я ублажала Аполлона.

– Не очень-то похоже на правду.

– Для меня так и есть.

– Но не в реальности.

– А что реально? Только то, во что мы верим.

– Существует конкретная реальность, – сказал я, тряхнув головой, – и в ней ты совокуплялась с императором одну ночь и один день.

– Ты описываешь то, что с нами было, в довольно грубых выражениях.

– Только так, как будут описывать в Риме.

Теперь никакой мифологии, никаких поэтических вольностей, только самые простые и даже непристойные слова, которыми наградят нас наши критики. Мне показалось, что Поппея растерялась, но разве богиня может растеряться?

– Я тебя огорчил. Поверь, я этого не хотел.

Она встала и направилась к двери, при этом не обернулась и не пригласила пойти вместе с ней. Я сам ее догнал и уже на пороге взял ее за руку. Стоявший в углу комнаты раб смотрел на нас во все глаза.

– Мы не будем здесь об этом говорить, – сказал я.

– Хорошо, – ответила Поппея. – Пойдем куда-нибудь.

И она направилась в свою комнату, которая располагалась по другую сторону от триклиния. Здесь царили зеленые и синие тона, на стенах были фрески с пейзажами. На высокую, драпированную шелком кровать нужно было забраться со скамеечки для ног. В углу стоял туалетный столик со множеством флаконов духов и ручными зеркалами из отполированного серебра.

Поппея села в кресло, положила руки на подлокотники и посмотрела на меня.

– Поппея, – сказал я, – мы должны решить, что будет дальше. Я пусть грубо, но лишь указал на то, что нас ждет. А Отон? Однажды ты мне сказала, что любишь его.

– Так и есть. – Поппея слегка склонила голову. – Но я… увлеклась тобой… я восхищаюсь тобой. Ты пленил меня еще в тот день, когда помог репетировать танец Дафны. Уже тогда я осознала, что мы смотрим на мир одними глазами, понимаем друг друга, как никто другой, и нам не надо слов, ты и я… Пусть это звучит странно, но это правда. И я верю, что ты тоже это чувствуешь.

– Да, но ты играла со мной. Ты и Отон.

– Только потому, что решила, будто, всего один раз переспав с тобой, освобожусь от наваждения. Я сказала об этом Отону, и он со мной согласился. Милый добрый Отон. Но после того, что произошло на корабле, мое желание быть с тобой не исчезло, а стало лишь сильнее.

Вот она вся передо мной, открывает мне душу.

– У нас нет другого пути, мы должны пожениться, – сказал я, повинуясь порыву.

– Но ты уже женат, а я замужем.

– Не притворяйся столь наивной, – рассмеялся я. – Ты уже однажды разводилась.

– Отон хороший человек.

– Твой первый муж, Руфрий Криспин, тоже был хорошим человеком.

– А как же Октавия?

– Я уже попросил ее о разводе. Хотел освободиться для себя, а не для кого-то. – О том, что дальше слов дело не пошло, я упоминать не стал; я вскочил с кресла и подошел к Поппее. – Мы не о том говорим, это все пустяки. Я должен просто спросить – ты выйдешь за меня? Каким будет твой ответ?

– Ты мог подобрать прекрасные поэтичные слова, а говоришь как фермер, который предлагает пожениться забеременевшей от него девице, потому что так надо.

– Ты права. Я не хотел, чтобы прозвучало так. Но слова, которые я действительно хочу тебе сказать, трудно произнести вслух, потому что тогда я превращусь из императора во влюбленного по уши мальчишку. – И, глядя на ее прекрасное лицо, я просто сказал: – Поппея, я ждал тебя всю жизнь. Ты знаешь меня всего, знаешь все мои стороны, даже те, что я держу в тайне и что ты еще не видела. Я это чувствую. Наконец я встретил ту, перед которой могу открыться, ту, с кем ощущаю настоящее единение. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной каждый день и каждую ночь до конца моей жизни. Выходи за меня.

Поппея вздохнула.

– Так уже лучше, – улыбнулась она. – На такую просьбу нельзя не ответить.

Поппея встала и, взяв меня за руку, потянула к кровати. Но я не поддался:

– Только не в постели, которую ты делила с Отоном.

И мы снова вернулись в черную комнату. Как только дверь закрылась, Поппея обняла меня и сказала:

– Да, я выйду за тебя.

И эта ночь была еще волшебнее и чувственнее предыдущей, потому что мы больше не были чужими друг другу.

LXIII

На следующее утро воздух был поразительно чистый и свежий. Мы позавтракали во внутреннем саду.

– А теперь я могу показать тебе всю виллу с ее землями и садами, – сказала Поппея.

Я встал из-за стола. Следует ли обсудить прошлый вечер? Или мы настолько тверды в принятом решении, что и упоминать о нем не стоит?

– Мы выбрали свой путь и не передумаем? – прервала мои размышления Поппея.

– Я не передумаю.

Никогда в жизни я не был так уверен в своем решении. Поппея взяла меня за руку.

– Я тоже. – Она огляделась по сторонам и сказала: – Я пошлю за Отоном. Мы должны ему рассказать. Дорога из Рима займет шесть или семь дней, а пока вся вилла в нашем распоряжении. Возможно, это последние наши дни в уединении.

– Да, в Риме ты всегда на виду, – кивнул я. – Я хочу, чтобы ты была там со мной.

Мне вдруг стало невыносимо даже подумать, что ее не будет рядом. Такого я еще ни с кем не испытывал, даже с Акте.

– Тогда давай наслаждаться уединением, пока у нас есть возможность, – сказала Поппея.

* * *

Вилла оказалась даже больше, чем я думал. С запада она выходила на залив, равнинные земли плавно перетекали в плоский берег, и сам залив казался бескрайней равниной. С востока тянулись обширные сады. Бесконечные стройные ряды голых после сбора урожая фруктовых деревьев ждали наступления весны, чтобы зацвести снова.

– Они цветут в определенном порядке, – сказала Поппея. – Сначала сливы, потом – вишни и последними – яблони. Но если весна поздняя, зацветают все одновременно, и тогда их ароматы смешиваются и проникают во все комнаты на вилле.

– Надо будет в эту пору приехать сюда из Рима, – отозвался я (такое просто нельзя пропустить).

– Да, это чудесно, но мне в эту пору становится грустно, ведь они так недолго цветут, – сказала Поппея. – А если начинаются дожди, то и насладиться не успеваешь: вся земля в садах усыпана лепестками цветов, которые даже не прожили отпущенные им дни.

– С людьми тоже так бывает, – заметил я (да и откуда нам знать, сколько дней нам отпущено?). – Ты могла бы написать об этом поэму.

– Я и написала.

Как же много у нас общего!

– Я бы хотел почитать твои стихи.

– Они все по большей части о быстротечности времени, – сказала Поппея. – Невыносимо думать, что вся эта красота обязательно исчезнет, но я должна найти в себе силы смириться с этим.

Глядя на залитое утренним светом лицо Поппеи, я просто не мог поверить, что и ее красота когда-нибудь обязательно исчезнет. Но не сегодня. О нет, только не сегодня.

Парадный вход виллы открывался на север, здесь раскинулись самые обширные сады, в том числе и оливковые, и рощи платанов. Дорожки были усажены цитронами. Во многих садах развернулись большие клумбы, где росли цветы для гирлянд и венков: цикламены, васильки, гиацинты, ирисы, лилии и фиалки. Но все они погрузились на зиму в сон. Были и клумбы, где выращивали зелень, которую затем вплетали в гирлянды и венки: барвинок, плющ и мирт.

– А вот мои любимые. – Поппея указала на огромную клумбу с розами. – Они требуют особой заботы, но это того стоит. У меня тут три оттенка красного: очень темный и насыщенный; алый, как кровь; и розовый, как румянец.

Тут она звонко хлопнула себя по щекам ладонями, и ее лицо засветилось, как у ребенка.

– О, я столько всего хочу тебе показать!

Мы прошли дальше, на земли, где стояли необходимые для жизни на вилле хозяйственные постройки – сараи, амбары, кузница и винодельня. Здесь же были рыбоводные пруды и стойла.

– Это здесь ты их держишь? – спросил я, когда мы проходили мимо. – Свои пять сотен ослиц?

Поппея остановилась.

– Какие пять сотен? – с некоторым возмущением спросила она. – У меня их всего двести!

Я прыснул от смеха. Да, излишества и тщеславие невозможно контролировать.

– И когда ты принимаешь свои молочные ванны?

– Обычно утром.

– Прости, что нарушил твой распорядок. Нельзя прерывать служение божественной красоте. А я могу посмотреть?

– Если пожелаешь, – сказала Поппея. – Или можешь присоединиться.

– Пожалуй, не стану.

– А Отон себе в этом не отказывает.

И настроение у меня тут же переменилось, как будто облако набежало на солнце.

– Он изнеженный и слишком себя любит, это всем известно, – заметил я. – Так что новость меня не удивила.

– Знаешь, и тебе следовало бы попробовать, – дерзко сказала Поппея. – Молочные ванны благотворно влияют на кожу. Ты слишком много бываешь на солнце, это старит.

– Я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я расхаживал в смехотворной панаме, как раньше делал бледнокожий Август? Нет уж, спасибо.

Теперь рассмеялась Поппея, облако сразу исчезло, и вернулось яркое солнце.

Погода стояла теплая, и мы бо́льшую часть дня провели на свежем воздухе – бродили по гравийным дорожкам, осматривали хозяйственные постройки. Давильный пресс еще пах кислым виноградом; виноградники брали начало на равнине и постепенно поднимались по пологим склонам Везувия.

– Там самая лучшая земля для выращивания винограда, – сказала Поппея.

Я пригляделся и понял, что чуть ли не вся гора исчерчена виноградниками. Вершина еще была залита солнечным светом, но там, где стояли мы, уже расползались вечерние тени.

– У меня такое чувство, будто Везувий за нами наблюдает. Будто охраняет нас.

Ночь была уже на подходе, и мы вернулись в дом, где нас ждал ужин, а потом и черная комната.

* * *

Когда приедет Отон? Неизвестность наполняла дни напряженным ожиданием, пусть даже я и знал, что он раньше чем через пять дней не появится. Мы понимали, что вряд ли когда-нибудь еще сможем по-настоящему уединиться, и старались насладиться этим временем в полной мере.

Я наблюдал, как Поппея принимала молочные ванны, хотя сомневался, что это благодаря им у нее такая идеальная кожа.

– А где в Риме будут стойла для моих ослиц? – обрызгав меня молоком, со смехом спросила она.

– Найдем место.

Мы для всего найдем место. И пока мы вместе, у нас есть все.

* * *

Отон приехал на шестой день. Холеный и нарядный.

– Ты все-таки смог выбраться из Рима, – сказал он так, будто мой визит на виллу Поппеи был самым обычным делом.

Я даже удивился, как можно быть таким гибким, если не бесхребетным.

– Да, – коротко ответил я.

За ужином мы вели пустые разговоры и слушали сплетни о Пизоне, о льве, который сбежал из загона в амфитеатре, о сенаторе, который жульничал, играя в кости. Потом встали из-за стола и прошли в просторную комнату для приемов, где можно было расположиться на удобных мягких диванах. Отон все продолжал болтать, когда Поппея встала.

– Я прошу о разводе, – сказала она, глядя на мужа.

Он сделал изумленное лицо, будто никогда о таком не думал.

– Но почему? – спросил он, жалобно глядя то на Поппею, то на меня.

– Потому что желаю выйти замуж за Нерона, – спокойно ответила Поппея.

– А мы разве не можем… нельзя оставить все как есть?

Поразительно, как низко может пасть человек. Но Отон так любил Поппею, что готов был пойти на любые унижения, лишь бы ее удержать. Такова была сила ее чар.

– Нет, – сказал я. – Я не желаю ее ни с кем делить.

– А я бы согласился…

В этот момент он стал похож на льстивого вкрадчивого торговца.

– Этого не будет, – твердо сказал я.

– Поппея? – с мольбой в голосе обратился Отон к своей супруге.

– Этого не будет, – повторила она за мной.

У Отона забегали глаза, он снова смотрел то на меня, то на Поппею, как будто снимал с нас мерки.

– Тогда ладно, – сказал он и поглядел на меня. – Но она дорого тебе обойдется.

Теперь он походил на торгаша, а вовсе не на оскорбленного мужа.

– Я не удивлен, – ответил я. – У тебя будет все, что пожелаешь, но не в Риме.

– Что?! – воскликнул Отон, а потом уже спокойнее спросил: – А где?

– В Португалии. Будешь там губернатором.

– Так далеко от Рима, – заметил он.

– Да, очень далеко.

Это и было моей целью.

– Так далеко, – повторил Отон.

– В этом есть свои преимущества, – заверил я.

– Хорошо быть императором. Имеешь все, что пожелаешь, даже чужую жену, – сказал Отон. – И одарить можешь любого.

– Никто не может получить все, чего желает, – возразил я, хотя и не мог представить, чего не получу при желании.

– Может, когда-нибудь стану императором и почувствую, каково это.

Я подумал, что он и консулом никогда не станет, но промолчал. Кроме того, он не принадлежал к императорскому роду, даже очень отдаленно. У такого человека нет шансов стать императором.

Отон повернулся к Поппее. Сказав свое «нет», она больше не проронила ни слова.

– Это твое желание? Ты этого хочешь?

– Да, – ответила Поппея.

– Почему? Хочешь стать императрицей? Хочешь иметь власть? Из-за чего еще? Потому что, понятно, ты его не любишь. Ты вообще никого не любишь. Но меня это устраивало. А вот устроит ли его?

Я ждал, что она ему возразит, но вместо этого она сказала:

– Ты клевещешь и оскорбляешь меня. Это доказывает, что ты меня совсем не знаешь, а значит, больше недостоин быть моим мужем. Между нами все кончено.

Отон встал. Он зло на меня посмотрел, отчего внутри возникло неприятное, как скисшее молоко, ощущение потери. Мы ведь дружили много лет, я всегда был рад его компании, он был верным, беззлобным, даже простецким товарищем. В какой-то момент мне захотелось, чтобы мы могли жить, как раньше, как он предлагал. Но нет. Это было бы чудовищно.

– Прощай, – сказал Отон. – И пусть ничто не омрачит твое правление.

Он расправил плечи и с достоинством, какого прежде не выказывал, покинул комнату.

* * *

Поздней ночью я неподвижно лежал на кровати в черной комнате. В самой темной точке темной ночи. Я не мог уснуть, да и как бы мне удалось, если я только что, оттолкнувшись от берега, отправился в очередное опасное путешествие навстречу неизвестности? Поппея спала рядом. Я любил ее. Но как любил? Кем она была для меня? Произведением искусства, которым я жаждал обладать, как моими бесценными мурриновыми кубками? Или она была моим отражением, подрагивающим в зеркале образом, который, как мне казалось, я узнал? Или моим убежищем от уродства и мерзостей окружающего мира, которое я искал всю свою жизнь?

И что там говорил Отон? Что она никого не любит. Если это правда, тогда я люблю ту, что не способна ответить мне взаимностью. Отон обвинил ее в жажде власти. И тут не поспоришь – благодаря близости со мной она получит власть. Я для многих людей – источник власти и всяческих благ. Для них главное – оказаться ко мне как можно ближе.

Я никогда не мог понять, что видит человек, когда смотрит на меня: личность или рог изобилия, который вот-вот наклонится и буквально завалит его дарами. Что бы ни говорили мои друзья-товарищи, я никогда не знал, любят они меня или просто терпят. Но, будучи императором, ты принимаешь условия игры.

«Если не способен это вынести, если не способен жить в условиях неопределенности, ты должен уйти со своего поста».

Нет, никогда. Я слышал ровное дыхание Поппеи, ощущал тепло ее спины, ее присутствие успокаивало и дарило уверенность.

Я справлюсь с неопределенностью, которая ждет меня впереди. Все вынесу, пока она со мной.

* * *

Мы еще несколько дней провели на вилле. Ничего особенного не происходило, мы подолгу разговаривали, как влюбленные, которые жаждут узнать друг о друге все до мельчайших подробностей. Например, вопрос, любит ли Поппея фисташки, казался мне жизненно важным, а ответ на него прозвучал как самое настоящее откровение. А малозначительные случаи из детства – например, однажды она гуляла по берегу моря и долго не могла найти путь домой – приобретали масштабы гомеровских эпосов. Мне мало было познать Поппею, которую я полюбил, я хотел познать ту, какой она была до нашей встречи. Влюбленные ревнуют даже к прошлому. Настоящего и будущего для нас недостаточно, нам нужно все.

Мы съездили в Помпеи, но пробыли там недолго – толпы людей на улицах, и слишком суетно, почти как в Риме.

В мой последний день с Поппеей виллу вдруг слегка тряхнуло. Мы в тот момент стояли в большой комнате с видом на море. Пол под ногами задрожал, стены как будто застонали, но на этом все закончилось. Так иногда вдруг мурашки пробегают по телу – простолюдины в таких случаях говорят: «Это кто-то прошелся по твоей могиле».

Поппея положила ладонь на напольную вазу, словно желая ее успокоить.

– Такое здесь случается, – сказала она, – но в последнее время толчки участились. В прошлый раз в Помпеях даже обвалился верхний этаж одного дома, а на мостовой появилась трещина.

– Никто не пострадал?

– Нет, к счастью, в тот момент дома никого не было.

Теперь я буду постоянно думать, как бы она тут без меня не пострадала.

– У меня есть кое-что для твоей защиты, – сказал я. – Тебе будет впору.

Я сходил в свою комнату и принес браслет с кусочком змеиной кожи в кристалле.

– Мессалина убила твою мать, когда та была уже взрослой женщиной, а меня пыталась убить, когда я был еще ребенком, – говорил я, надевая на руку Поппее браслет. – Но змея – божественная или нет – отвела от меня этот удар судьбы. Она выползла из-под подушки, как раз когда подосланные Мессалиной убийцы подошли к моей кровати.

Поппея погладила округлый кристалл и внимательнее к нему пригляделась.

– Это кусочек кожи, которую сбросила та змея, – объяснил я. – После того случая я носил этот браслет как оберег.

О том, что это мать заставила меня его надеть, я умолчал. У всех влюбленных есть свои секреты, даже если они поклялись никогда ничего не скрывать друг от друга.

– А как же ты? Теперь ты будешь уязвим. Нет, возьми обратно.

Поппея начала стягивать браслет с руки, но я ее остановил:

– Твоя безопасность для меня важнее.

– Но ты возвращаешься в Рим, самый опасный город в мире!

– Это вряд ли, – улыбнулся я. – Рим не сравнить с болотами Эфиопии, где посланные мной отряды разведчиков столкнулись с морем удушающих водорослей, тучами москитов и жалящими мухами. Опасности в Риме все же легче переносятся.

LXIV

План был такой: я возвращаюсь в Рим, немедленно запускаю процесс развода с Октавией и представляю просьбу Поппеи о разводе с Отоном. Поппея ждет у себя на вилле. Как только все вопросы будут решены, мы поженимся, и она приедет в Рим, где я объявлю ее своей императрицей. Все просто и понятно.

Однако атмосфера в Риме за время моего отсутствия изменилась. Я ехал по Аппиевой дороге, и тени от установленных на обочине гробниц словно перечеркивали мой путь. Уже тогда я почувствовал, что назревает что-то недоброе.

Приняв ванну и надев свежую тунику, я сразу послал за Сенекой и Бурром. Сенека появился только ближе к вечеру. Я, увидев его, испытал настоящий шок – он весь скукожился и сморщился, как травинка под ударом ранних заморозков.

– Прости, что заставил себя ждать, я добирался из своего загородного дома, – просипел Сенека. – Рим стал для меня слишком шумным, а раз уж ты был в отъезде…

Он развел руками.

– Да, да, прошу, садись, – предложил я, а сам подумал, что старику осталось недолго.

– Мои легкие совсем плохи, да ты и сам видишь. Но порой, когда тело начинает угасать, огонь разума разгорается только ярче. Вот так и со мной. Я много писал в моем сельском доме.

– Буду рад познакомиться с твоими сочинениями. Я знаю, писательство – твоя первая любовь.

Я смотрел на морщинистое лицо Сенеки, и перед моим мысленным взором промелькнули все важные для меня моменты, когда мы были вместе. Отчетливо вспомнился пикник на берегу Тибра много лет назад, когда он занял пустующее место моего отца, которого я никогда не знал.

– Конечно. На самом деле я как раз об этом хотел с тобой поговорить. Я уже много лет служу при дворце и чувствую, что достаточно долго проработал в упряжке.

– Ты сравниваешь себя с мулом? – рассмеялся я в надежде поднять ему настроение.

– В каком-то смысле я и есть мул, цезарь, – ответил Сенека без улыбки.

– Не мог бы ты попросту называть меня Нероном? Ты, как никто другой, имеешь на это право. Если желаешь вернуться в наше прошлое, можешь даже Луцием называть.

– Хорошо… Нерон. Трудно оставаться в упряжке, когда чувствуешь себя ненужным и бесполезным. В последние годы ты почти не прислушиваешься к моим советам, я стал чем-то вроде украшения. Как медные заклепки на упряжке.

– То есть ты оцениваешь себя даже ниже мула? – спросил я и снова попытался рассмеяться.

– Боюсь, что так. И поэтому, це… Нерон, я прошу тебя об отставке. Прошу позволить удалиться в мое поместье и больше никогда не появляться во дворце.

Я такого не ожидал и не был к этому готов. Сенека говорил правду, я действительно больше не прислушивался к его советам, но само его присутствие точно было для меня благотворным.

– Понимаю, – кивнул я.

В детстве я не раз ощущал себя покинутым и даже преданным, и вот теперь это чувство снова попыталось накрыть меня, но я сумел от него отмахнуться.

– Я командую армией и флотом, но не могу приказывать твоему сердцу. Поэтому я отпускаю тебя, хоть и с великой печалью.

– Спасибо тебе, – ответил Сенека.

Он встал, протянул ко мне слабые руки и обнял. Я обнял его в ответ и почувствовал под складками тоги то немногое, что еще оставалось от его тела.

– Но не прямо сейчас, – сказал я. – Сначала я хочу продолжить наш разговор касательно моего развода. Я решительно настроен развестись с Октавией и намерен без промедления подать петицию на сей счет.

Сенека прошаркал к своему креслу и сел. Я согласился его отпустить, но освобождение надо было еще заслужить.

– Мы это уже обсуждали, и ты знаешь, почему такой шаг является крайне нежелательным и нецелесообразным. Она – дочь последнего императора, ей симпатизирует народ. Более того, если ты с ней разведешься, она может выйти замуж за того, чья родословная вполне сравнима с твоей.

Но теперь это уже не важно. Главное – Поппея станет моей женой. Это все, что имело для меня значение на тот момент.

– Пусть делает что хочет.

– Вот почему я больше не могу тебе служить, – вздохнул Сенека. – Какой смысл оставаться во дворце, если я не могу предложить тебе совет, к которому ты прислушаешься.

– Так дай мне совет, к которому я смогу прислушаться, – сказал я. – Посоветуй, как справиться с оппонентами, когда таковые возникнут? Что делать с Октавией после развода? Именем Зевса заклинаю, дай мне практический совет, как достичь того, чего я хочу, и не указывай на то, что может в результате этого случиться.

– Тебе нужен не философ, а экзекутор, – сказал Сенека. – Кто-нибудь вроде Тигеллина, который без зазрения совести выполнит любой твой приказ. Или как твой старый учитель Аникет – вот уж кто точно не сомневался и в буквальном смысле стал твоим личным палачом.

Как он посмел напомнить мне об этом? Это – запретная тема для всех, даже для него.

– Мне нужен тот, кто способен думать, а не разглагольствовать.

– Хорошо, вот тебе повод подумать. Ты решил ступить на этот путь в опасные времена. Пока тебя не было, в небе появилась комета, а ты знаешь, что это предвещает.

Смена власти. Новый император.

– Как много людей ее видели? Там, где был я, она осталась незамеченной.

– Но римляне видели, – сказал Сенека. – У нее был очень яркий хвост, даже днем ее невозможно было не заметить.

Меня бросило в дрожь. Но если моему правлению грозит опасность, разве сивилла не упомянула бы об этом? Однако вместо этого она говорила об огне и пожаре. С другой стороны, толковать предсказания можно по-разному, пожаром она могла назвать и хвост кометы.

Я сделал глубокий вдох. Настал момент взять судьбу в свои руки и покинуть безопасный мелководный берег. Ступив на этот путь, я буду держаться своего курса.

– Все остается в силе – я развожусь. И кстати, где Бурр?

– Он умирает, – ответил Сенека. – Болезнь горла дошла до той стадии, когда он уже не может есть. Лежит в штабе командующего преторианской гвардии.

* * *

Сенека уходит. Уходит Бурр. Я послал в преторианские казармы лекарей, бульон для поддержания сил, лекарства и попросил принять меня. Но Бурр отказал мне запиской, в которой ссылался на то, что разговаривать он больше не может и слишком ослаб, но хочет остаться в моей памяти сильным мужчиной, каким я его когда-то знал. В этих обстоятельствах он имел право мне отказать, и я с уважением отнесся к его решению.

Я при свидетелях написал Октавии официальное письмо, где указал, что хочу развода, сделал его копию и после этого покинул Рим. По закону для развода требовалось только такое письмо. Я собирался вернуть ей приданое, но это было ничто по сравнению с сокровищем, которое появилось у меня.

Август законодательно установил строгие правила для вступления в брак и для развода. Если жена изменила – муж с ней разводится, забирает половину приданого и отправляет в ссылку на остров. Но мы могли обойтись и без таких мер. Если я, отвечая на вопросы юристов, сошлюсь на то, что она бесплодна, это сочтут достаточным.

* * *

Чтобы обрести душевный покой, я отправился в Сублаквей – мое горное пристанище. Годы назад я обставил виллу со всей роскошью и разместил там множество произведений искусства. Но теперь, когда вошел в дом, мне показалось, что вся роскошь испарилась, а в комнатах пусто, как в первые дни после строительства, когда я был еще очень молод и со мной была Акте.

Где сейчас тот юный император? Аполлоний сказал, что во мне еще осталось что-то от мальчишки, но это касалось только моих личных страстей и юношеских устремлений – они не потускнели со временем, и я ревностно их оберегал.

Я сидел за длинным черным столом и наслаждался одиночеством. Отполированный мрамор отражал мои лицо и руки. Ветер снаружи усилился, по небу мчались черные тучи. Вдруг вся комната словно вспыхнула – молния ударила в стол и расколола на две части. Меня отбросило на пол, я ничего себе не повредил, но был в таком шоке, что с трудом встал на ноги. От стола шел дым, по обе стороны широкой трещины лежали мраморные осколки.

Это был знак, боги предостерегали меня. Иначе и быть не могло. Но они меня не испугали.

Гроза быстро миновала, небо расчистилось, снова ярко светили звезды. Я вышел из дому и отправился к озерам, которые создал, построив дамбы. В темноте трудно было рассмотреть очертания их берегов, но я хорошо видел рябь на воде. Представил, что рядом со мной стоит Акте, как тогда, когда я был действительно очень молод и верил, что мне все по плечу и никто не посмеет мне противостоять. Теперь знал, что оппозиция существует, но также знал, как вести с ней борьбу и как ее низвергнуть.

В черном небе появился яркий белый след. Комета. Я ее увидел. Она зависла в небесах, хвост ее мерцал.

«Делай что хочешь. Я тебя не боюсь».

* * *

Вернувшись в Рим, я обнаружил, что по городу уже расползлись слухи о молнии в Сублаквее. А так как Сублаквей располагалась неподалеку от Тибура – родовых поместий Рубеллия Плавта, который происходил как от Тиберия, так и от Октавии, то люди увидели в этом знак свыше и посчитали, что будто бы так боги указывают на него как на следующего императора. И потом, когда в городе неожиданно упала статуя, причем указывая в том же направлении, люди решили, что это – подтверждение воли богов.

Итак, было ли это посланием богов? Я с легкостью доказал бы, насколько они несостоятельны – не сами боги, а толкования. Какими нелепыми и абсурдными они бывают! Рубеллий Плавт годами был угрозой для моего правления. В какой-то момент мать даже собиралась выйти за него и с помощью их союза лишить меня трона. Любой на моем месте еще тогда казнил бы Рубеллия, но я вместо этого отослал его подальше от Рима, в Азию, где у него были обширные поместья. Но судьбу его определили не знаки свыше, а одно из последних полученных мной недобрых известий: Рубеллий пытался убедить моего генерала Корбулона, который на тот момент воевал в Сирии с парфянами, участвовать в восстании против меня. Я отдал соответствующие приказы, их исполнили, и Плавт наконец перестал мне угрожать.

Сенаторы послушно исключили его из своих рядов, а его имя было стерто из анналов сената. Этот некогда высший орган власти теперь превратился в покорное мне существо.

Бурра не стало, и мне понадобился новый префект преторианской гвардии. Я решил вернуться к старой системе, когда должность делили два человека: они контролировали друг друга, а также распределяли между собой ответственность и обязанности, коих было немало. Префектом я назначил Фения Руфа, он заслуживал доверия и проявлял находчивость, выполняя непростую работу по организации зерновых запасов города и их распределению. А ему в пару решил поставить Тигеллина.

– Что бы на это сказал Клавдий? – широко улыбнулся тот, услышав о своем назначении. – Мое колесо закрутилось. И я рад служить спицами в твоем.

Это как раз то, что нужно: спицы, которые вращают мое колесо, а не песок, который замедляет его ход.

– Запомни это, – сказал я.

* * *

Вскоре я получил письмо от Октавии. Она подписала все бумаги для развода и согласилась на условия. Мы должны были предстать перед группой юристов с нашими заявлениями, после чего могли мирно расстаться, но прежде она хотела встретиться со мной наедине.

В последний раз я видел Октавию во время новогодних празднований, а именно третьего января, когда мы вместе стояли на Ростре и принимали клятвы. Октавия вошла в комнату, и я вдруг понял, что был женат на совершенно незнакомой женщине. Я знал ее с самого детства, но она не шла со мной по жизни, как Сенека или Бурр.

– Приветствую тебя, муж мой, – сказала она, подойдя ближе. – И называю тебя так в последний раз.

– Надеюсь, в будущем ты не перестанешь называть меня другом, – ответил я, но женой ее не назвал.

– Конечно. – Она, с грустью глянув на меня, добавила: – Хотела бы я, чтобы все сложилось иначе. Но тогда у нас не было права голоса и все решали за нас.

– Надеюсь, наше будущее подарит нам больше возможностей.

– Да, – согласилась Октавия. – Доброго дня, увидимся на слушаниях.

Больше нам было нечего друг другу сказать.

* * *

Стоя перед двумя юристами и писарем, я заявил, что Октавия бесплодна и по этой причине я желаю с ней развестись. Юристы закивали и подписали бумаги. Октавия стояла, потупив глаза, и терпеливо все это слушала, хотя могла возвысить голос и с полным правом заявить: «Любая женщина бесплодна, если муж не желает разделять с ней ложе». Но она не меньше меня хотела избавиться от наших брачных уз и поэтому молчала. Я отдал Октавии поместья Бурра, и она покинула дворец.

После этих формальностей я с радостью написал Поппее, что все прошло по плану и теперь мы свободны, вот только не принял в расчет многочисленных римлян – крайне крикливых и агрессивных сторонников Октавии. Огромная толпа маршем двинулась на дворец с требованием вернуть ее. Хорошо, что у меня был Тигеллин. Он проследил, чтобы они не прорвались во дворец, и толпа рассеялась.

– Мирный развод по обоюдному согласию не убедил людей, – доложил Тигеллин, когда все улеглось. – Они его не примут. Они истошно вопят и требуют, чтобы ты вернул ее во дворец.

– Тогда надо, чтобы Октавия сама объявила, что не желает возвращаться, – сказал я.

– Они не станут ее слушать. Люди сами решают, что есть правда, и затыкают уши. Нужно переманить их на нашу сторону.

– И как мы это сделаем?

Сенека посоветовал бы стоицизм, мать – убийство.

– Тебе придется изменить условия развода и обвинить ее в измене.

– В это никто не поверит, – рассмеялся я.

– Еще как поверят, когда узнают подробности.

И Тигеллин в общих чертах изложил свой план. Он определенно подготовил его заранее. Итак: Аникет выступит перед консилиумом и заявит, что Октавия соблазнила его, пытаясь через него подчинить себе флот и пойти против императора. По закону Августа после такого ее должны были сослать доживать свои дни на необитаемом острове в Тирренском море.

– …подальше от Рима. И люди скоро о ней забудут, – закончил Тигеллин.

Я тряхнул головой. План гениальный, но замыслить такое мог только абсолютно безжалостный человек, и это пугало, пусть даже человек этот выступал на моей стороне.

– Изгнание на остров – это слишком.

– Менее жесткие меры не помогут тебе от нее избавиться.

Я упорствовал, и тогда Тигеллин предложил другой вариант: Октавия выбрала себе в любовники слугу, флейтиста из Египта. Нет, люди не поставили бы ей это в вину, коль скоро я не посещал ее покои в качестве мужа. Пришлось вернуться к версии с Аникетом и заговором против меня. Я послал за ним.

Он сидел напротив меня и широко улыбался. Хотел бы я целый день провести с моим старым добрым другом, но призвал я его не для этого. Мы немного поговорили о флоте, о рекрутском наборе, о легионах, в особенности об отличившемся в Британии Четырнадцатом. А потом я осторожно изложил ему свою просьбу. Аникет даже ошалел, услышав такое:

– Что? Да я никогда с ней наедине-то не был. Видел раз-два и обчелся.

– Ты моя единственная надежда, – настаивал я. – Только тебе я могу довериться целиком и полностью, ты – тот, кто не подвел меня в час великой нужды.

Что это за час, можно было не уточнять, он навсегда остался в нашей памяти.

– Моя нынешняя просьба не идет ни в какое сравнение с тем, на что ты согласился ради меня тогда.

– Я должен буду лжесвидетельствовать против себя, – сказал Аникет. – И вдобавок причинить вред невиновному человеку.

– Это все – юридические формальности. Никто не собирается внушать миру, что это правда, просто нужно записать твои показания, чтобы они имели законную силу. И потом, твоя роль в качестве любовника Октавии только пойдет ей на пользу – ее следующий муж решит, что она искушенная в таких вопросах женщина.

Аникет даже не улыбнулся. А мне стало стыдно за свою попытку оправдать его лжесвидетельство против Октавии: я ведь прекрасно знал, что в изгнании у нее никакого второго мужа не будет.

Аникет вертел в левой руке бумагу и кривился, словно от боли.

– Ну, не знаю…

– Ты можешь удалиться на Сардинию, я дарую тебе огромные поместья. Это избавит тебя от римских сплетен.

– И от должности адмирала?

– Ты был блестящим адмиралом, но неужели тебя в этой жизни больше ничего не привлекает? Ты ведь от многого отказался, когда бросил якорь у мыса Мизен. Без обид, но, согласись, это не самое привлекательное для жизни место.

– Что да, то да, – признал Аникет. – Я бы предпочел выйти в отставку, пока еще не слишком стар, чтобы получать от отдыха удовольствие.

– Значит, решено…

* * *

И Аникет все сделал. Он предстал перед консилиумом и торжественно поклялся, что был любовником Октавии и она пыталась склонить его, а с ним и весь флот, к участию в заговоре против меня. Если бы Аникет принял участие в состязании актеров в Афинах, ему бы точно достался венок победителя. Какой талант! Для меня это было настоящим открытием.

LXV

Поппея расторгла свой брак быстро, просто потому, что никто не был против. Отон получил назначение в Португалию. Все прошло гладко и без лишнего шума. Отон явился в сенат, чтобы выступить с формальной прощальной речью, но я предпочел не присутствовать.

Октавия, в свою очередь, была сослана на Пандатерию, но перед этим ей пришлось пройти через устроенный Тигеллином жесткий допрос, в процессе которого в подробностях описывалась ее развратная связь с любовником. Кульминацией допроса стали слова служанки Октавии, которая заявила, что интимные места ее госпожи чище, чем рот Тигеллина. Он потом в свое оправдание говорил, что вынужден был задавать все эти вопросы, потому что ответы на них надо было зафиксировать на бумаге. Впоследствии, когда я набросился на него с обвинениями, он заверил меня, что постарается максимально облегчить Октавии жизнь в изгнании, а именно: будет дважды в неделю присылать ей еду, включая всяческие деликатесы; предоставит мягкие диваны и крепкие столы, а также книги и столько ламп и факелов, сколько она сочтет нужным. Стеречь ее будут специально отобранные стражники, достаточно образованные, чтобы с ними можно было побеседовать как о поэзии, так и об истории.

– Лучше им воздержаться от бесед об истории, – сказал я. – У острова в том, что касается женщин из императорских семей, она довольно мрачная.

На Пандатерию была сослана дочь Октавиана Августа Юлия Старшая, как и ее внучка Ливилла. А Тиберий сослал на Пандатерию Агриппину Старшую. Я очень надеялся, что предоставленные блага как-то скрасят существование Октавии. С другой стороны, длительной необходимости в этом могло и не возникнуть, так как я планировал вернуть ее, после того как шумиха вокруг нашего развода утихнет. Август ведь позволил Юлии вернуться. У людей короткая память, надо просто выждать какое-то время.

Теперь же я был свободен и мог подумать о свадьбе. Отдав необходимые распоряжения, я вернулся к Поппее и провел с ней несколько недель, но перед отъездом завершил дело, для которого требовалась моя печать. Уже давно пришло время проводить в Британии более мягкую политику, и я заменил генерала Паулина на консула Турпилиана. Властные полномочия на время своего отсутствия передал Тигеллину и Фению Руфу.

– В Риме благодаря мне народ всем доволен, – сказал я. – С мелкими проблемами вы и сами справитесь. А случится что-то серьезное – посылайте ко мне самого быстрого гонца.

Но я надеялся, что они обойдутся и без меня.

* * *

Возвращаясь в Помпеи, никакой тревоги, как на пути в Рим, я не испытывал. Наступила весна, моим вниманием владели не гробницы вдоль дороги, а роскошные виллы. Свежая зелень листвы, звонкое пение птиц, белые россыпи полевых цветов на ярко-зеленых лугах – все символизировало начало моей новой жизни. До того постоянно ускользавшее счастье наконец будет моим.

Когда я подъезжал к широким воротам виллы, мне навстречу выбежала Поппея. Я соскочил с лошади и обнял ее.

– Как ты узнала, что я уже здесь?

– Почувствовала. Я не сомневалась, что ты именно сегодня приедешь.

В какой-то момент у меня даже голова слегка закружилась. Уткнувшись лицом в блестящие густые волосы Поппеи, я вдохнул их слабый мускусный запах. Потом чуть приподнял одну прядь, и она засияла на солнце, переливаясь всеми цветами янтаря, от золотистого до красно-коричневого.

– Я посвящу твоим волосам поэму. Они – настоящий янтарь.

И мы, взявшись за руки, пошли к портику с высокими колоннами.

– Янтарь… Я тебе говорил, что пришли новости от агентов, отправленных в Балтию на поиски месторождений янтаря? И одно очень крупное они сумели найти, так что скоро Рим утонет в янтаре.

Я был очень доволен.

– Надеюсь, не в буквальном смысле, – заметила Поппея.

– О, я планирую украшать янтарем щиты и сети гладиаторов. Это помимо всего прочего. А раз уж у янтаря цвет твоих волос, я никогда не смогу им пресытиться.

Парадная комната виллы была мне хорошо знакома, хотя я все еще чувствовал себя гостем, но теперь, освещенная весенним солнцем, она дарила новые приятные ощущения – тепло и свободу.

– Где мы поженимся? Не в черной комнате – это было бы слишком символично.

Поппея рассмеялась:

– Я подумала, будет неплохо все устроить во внутреннем саду. Цветы на фресках никогда не увядают, но там уже расцвели живые, и они чудесны.

* * *

Мы стояли во внутреннем саду. Пригревало солнце, легкий бриз покачивал растущие вдоль стены лилии. Голова Поппеи была покрыта вуалью традиционного огненно-оранжевого цвета и украшена венком из посвященных Юноне и Венере полевых цветов, которые она сама собрала на рассвете. В качестве свидетелей были приглашены ее родственники из Помпеев. Они тихо наблюдали, как мы, стоя перед жрецом из храма Юпитера и взявшись за руки, повторяли слова брачного обета Quando tu Gaius, ego Gaia – «Где ты Гай, там я Гайя». Я надел на палец Поппеи свадебное кольцо из лидийского золота с гравировкой в виде двух сомкнутых рук. После этого жрец повернулся к свадебному алтарю, на котором мы, когда устанавливали его возле одной из стен сада, оставили подношение Юпитеру – медовый пирог. Жрец разломил пирог и дал нам с Поппеей по кусочку, которые мы тут же съели. На этом ритуал завершился, мы с Поппеей стали мужем и женой.

У нее не было матери, которая одела бы ее перед свадьбой, и отца, который накануне накормил бы ее традиционным ужином, как не было и свадебной процессии, сопроводившей бы ее от дома отца к моему дому. Вместо этого Поппея провела меня и гостей в свою комнату, где нас ожидал ужин. Там она смешалась с гостями, благодарила, что они пришли на нашу свадьбу, и обещала вскоре нанести ответный визит. Поппея так грациозно двигалась, что я просто не мог отвести от нее взгляд. В наступающих сумерках она была похожа на парящий в воздухе светящийся опал.

Наступила ночь. Теперь гости должны были сопроводить нас в спальню – это была версия традиционной процессии от дома к дому. Они шли за нами, и один из гостей нес факел из боярышника. Я остановился перед входом в спальню и, медленно открыв дверь, заглянул внутрь. Обстановка в спальне кардинально изменилась. На месте старой кровати стояла новая. Все было новым. Я поднял Поппею на руки и перенес через порог.

За нами столпились гости. Один из них, с факелом, вышел вперед и разжег огонь в очаге, хотя погода стояла теплая и в обогреве мы не нуждались. Мы одновременно посмотрели на устланную шелком и заваленную подушками кровать, потом – снова на гостей.

– Доброй ночи, – коротко сказал я и указал на выход.

Я еле дождался, когда последний выйдет из комнаты, и закрыл за ним дверь.

Повернулся к Поппее:

– Ну вот и все. Теперь ты принадлежишь мне. Навеки.

– Мы принадлежим друг другу, – поправила она. – Навеки.

* * *

Следующие несколько дней мы наслаждались нашей новой жизнью. Ни у нее, ни у меня не было семьи, но мы могли создать новую. Могли завести детей. Могли избежать ужасов, которые преследовали и мой, и ее род. Мы никогда не бросим наших детей и оставим им наследие, которым они смогут гордиться.

Однажды ночью после таких разговоров мы лежали на теплой постели и вдыхали проникающие в спальню запахи сосны.

– А ты бы кого хотел? – сонным голосом спросила Поппея. – Мальчика или девочку?

– Почему я должен выбирать? Разве у нас не могут быть и сын, и дочь?

– Не в этот раз, – ответила Поппея. – Это не двойняшки.

Я резко сел:

– Что ты хочешь этим сказать?

Поппея хихикнула, прикрыв губы ладонью.

– Я пытаюсь сказать, что беременна, – объяснила она и, прежде чем я успел раскрыть рот, добавила: – Я знаю уже какое-то время, но не хотела тебе говорить, пока не пойму, что ты хочешь на мне жениться без всякого на то понуждения вроде беременности невесты.

– Но я… ты должна была мне сказать!

– Иногда лучше подождать и убедиться, что ничто не сорвется. – Теперь Поппея тоже села. – И твой развод с Октавией был очень непростым. Я не хотела нагружать тебя еще и этим.

– Но так у меня было бы больше счастливых дней, – вздохнул я.

– Это мой тебе свадебный подарок, лучше любого кольца с гравировкой или серебряной посуды.

– Да, да, это бесценный подарок!

Я стану отцом. Сын или дочь. Если сын, то – наследник. Если дочь, то прекрасная, как мать. Так я и сказал Поппее, с нежностью взяв ее лицо в ладони.

– Я хочу, чтобы у нас с тобой была долгая жизнь, – сказала она. – Много сыновей и дочерей. Но в то же время я много молилась, чтобы боги позволили мне умереть прежде, чем я потеряю свою красоту, а это противоречит моему первому желанию.

– Ты никогда не потеряешь свою красоту, – сказал я. – Обещаю, для меня ты всегда будешь прекрасна.

– Да, – отозвалась Поппея, – но другие будут видеть меня иначе, не так, как ты.

– Нам дела нет до других. Пусть видят что хотят. О, я слишком счастлив, чтобы думать о чем-то, кроме нас и нашего будущего ребенка.

LXVI

Акте

Я молилась, чтобы он не женился на этой женщине. Заклинала Цереру, богиню, которую почитала, предотвратить этот брак. Зашла в ее храм и оставила ей щедрое, какое только могла, подношение. Написала на дощечке свое имя, и меня не волновало, что кто-то его прочитает и донесет на меня, – волновало только, чтобы моя мольба была услышана.

Она его уничтожит. Я видела ее насквозь, она была тщеславной, алчной и бессовестной и пользовалась своей красотой как инструментом для достижения власти. Она давно положила на него глаз, а тот бесстыжий акт на корабле доказывал, что она всерьез хочет его заполучить.

Несмотря на кажущуюся искушенность, Нерон так и не научился разбираться в людях. Он думал, что измена всегда приходит с кинжалом и ядом. Но похоже, он не понимал, что был наковальней, на которой некоторые выковывали свои желания. Его попытки сохранить увлечение в тайне от меня были довольно неуклюжи. Но главное – он хотел иметь от меня секреты. И я решила от него уйти. Но никогда его не покидала. И он остался со мной, в моем сердце, я думала о нем каждый день, а тот подаренный им грубо отшлифованный изумруд стал для меня чем-то вроде связующей нас нити.

За три года, что минули после нашего расставания, я успела привыкнуть к Веллетри и вела там вполне комфортную жизнь, да что там, более чем комфортную. Теперь у меня на Сицилии были свои гончарные мастерские. Посуда и гончарные изделия моего производства пользовались спросом в Испании, Италии и Галлии. Так я разбогатела.

Я вела жизнь уважаемой матроны и хозяйки поместья. Мужчины оказывали мне знаки внимания, многие делали предложение, полагая, что я нуждаюсь в партнере. Выбор был широкий – от благородных, молодых и красивых до хитрых, старых и уродливых – так в лавке при моих мастерских можно подыскать посуду на свой вкус и цвет.

В Риме, несмотря на количество разводов, женщины, побывавшие замужем всего один раз, как Агриппина Старшая, пользовались уважением, и называли их по-особому – унивирами, возможно, потому, что они были большой редкостью.

Хоть мы с Нероном и не были официально женаты, я чувствовала, что связана с ним навеки, и поняла, что даже думать о ком-то другом не хочу.

О Церера, услышь мои мольбы! Избавь его от нее!

LXVII

Нерон

Те счастливые дни мы проводили не только на вилле, но и на побережье широкого, сверкающего в лучах летнего солнца синего залива. Поппея, как и обещала, наносила визиты родственникам, брала меня с собой и представляла как простого человека из других краев. Мне это нравилось, даже весело было притворяться, будто я – не император, а обычный состоятельный муж одной местной дамы.

Родственники Поппеи были покровителями города, они построили множество общественных зданий и курировали разнообразные ежегодные события. Прогуливаясь по улицам, мы замечали последствия недавних толчков: кое-где со стен обвалилась штукатурка, рухнула одна из колонн храма Исиды, в образовавшуюся в чаше фонтана трещину просачивалась вода. Но все эти повреждения были незначительными, а сам купающийся в лучах ласкового солнца город, с его увитыми плющом беседками и рыбоводными прудами, источал довольство и покой. И только мысль о скором возвращении в Рим порой омрачала настроение. Я еще не был готов уехать и хотел подольше пожить там, где не было ни сената, ни просителей, ни шпионов, а жизнь текла легкая и приятная.

Даже многочисленные граффити на стенах домов доставляли мне удовольствие. Я с удовольствием читал написанные красной краской девизы и рифмованные строки. С интересом разглядывал карикатуры и искренне рассмеялся, когда увидел шарж на себя.

– А что, очень даже похож, – сказала Поппея. – И ты взгляни, что написано ниже. Imperator Felix – счастливый император.

– Да, счастливее не сыскать, – подтвердил я.

* * *

Естественно, мы не могли все забросить и не следить за ходом решения тех или иных вопросов. Делами мы занимались на вилле по утрам. Я надиктовывал секретарям письма, а гонцы ждали, когда можно будет отправиться к адресатам. Поппея была умной и дальновидной женщиной, ответственно управляла своими владениями и имуществом, так что дел утром у нее хватало. У нее было кольцо с печаткой, личный секретарь и свои посыльные.

Я держал своих гонцов отдельно от посыльных Поппеи и работал в специально отведенной комнате. Содержание записок, которые регулярно присылали мне Тигеллин и Фений, варьировалось от самого незначительного до более или менее заслуживающего внимания. Очень воодушевляли рапорты генерала Корбулона из Сирии о войне с парфянами. Пришел краткий отчет от отправленных на поиски истоков Нила разведчиков. Пока что они столкнулись с жарой, близко познакомились с жалящими насекомыми, змеями и крокодилами, но до истоков Нила так и не добрались. Дойдя до места ниже Мероэ, где великая река разделялась на два рукава, они последовали по одному из них, но в результате вышли к огромному, растянувшемуся во все стороны болоту и после пятнадцати сотен миль пути в южном направлении вынуждены были развернуться и пойти обратно к разветвлению Нила.

И вместе с этими вполне безобидными посланиями пришло вот такое: «Кризис. Октавия мертва».

Спустя час начали доставлять послания с более конкретной информацией. В одном говорилось, что она покончила с собой, но в других писали, что была убита. Охранявшие ее солдаты в своем рапорте указывали на то, что видели, как на остров высаживаются два незнакомых человека. В тот день Октавия – одна – отправилась на прогулку по берегу, что уже давно вошло у нее в привычку, и не вернулась. Рядом с ее телом нашли нож. Вены были вскрыты. И почти сразу после второго письма пришло третье с новыми подробностями. В этом говорилось, что тело Октавии обнаружили в ванне с теплой водой, а рядом на полу лежал нож. Самоубийцы обычно набирают в ванну теплую воду, чтобы кровь из перерезанных вен вытекала быстрее и свободней.

Октавия мертва. Я обхватил голову дрожащими руками. Как она решилась на такое? Но Октавия была гордой и, возможно, не смогла смириться с мыслью, что обречена оставаться на этом необитаемом острове до конца своих дней. Я ни с кем не делился своими планами вернуть ее из ссылки – это было небезопасно. Но я даже вообразить не мог, что она выберет для себя такой путь. Нет, это наверняка убийство. Ее убили. Но кто обладал достаточной властью, чтобы отдать подобный приказ? Октавия – дочь Клавдия и первая жена императора. Это нельзя было не учесть. Таким образом, тот, кто сделал это, был дерзким и храбрым и при этом имел доступ к средствам устрашения любого, кто подверг бы сомнению его приказ.

И вдруг я понял – зачинщик убийства Октавии обставил все так, будто приказ отдал я, в противном случае ему бы никто не подчинился.

Кто осмелился? У кого был доступ к моей печатке и к моим гонцам? Даже Тигеллин с Фением не имели права их использовать.

Я смотрел на скользящие по стенам кабинета солнечные блики и в этот момент понял.

Поппея.

Целый час я просидел, напитываясь этим ужасным знанием, и все никак не мог заставить себя пойти к ней. А вдруг мои догадки неверны? Вдруг я ошибся? В том, что она будет все отрицать, я не сомневался. Но чем дольше я так сидел, тем больше укреплялся в своей правоте. Наконец встал и прошел в ее таблиниум – рабочий кабинет. Поппея сидела за столом и что-то писала. Я залюбовался ее изящно изогнутой шеей. Красота Поппеи, словно щит, отражала любую злую ауру.

– Поппея… – сказал я (она посмотрела на меня и улыбнулась). – Я кое-что тебе принес.

И я сунул ей в руки три письма. Она читала медленно, выражение ее лица при этом не менялось. Потом отложила письма и встала.

– Какая трагедия.

Потянулась ко мне – я отшатнулся. Я никогда не мог подумать, даже представить себе не мог, что ее прикосновение вызовет у меня такую реакцию.

– Я знаю, ты будешь ее оплакивать, – сказала Поппея.

– Это твоих рук дело.

Я ожидал, что она станет все отрицать или начнет юлить и лгать, но она гордо вскинула подбородок и посмотрела мне в глаза:

– Да, это сделала я. Но не ради себя и не ради тебя, а ради нашего будущего ребенка. Ему ничто не должно угрожать, у него не должно быть соперников или врагов. Она была нашим врагом, хотя ты никогда бы этого не признал. Она замышляла побег с острова и бракосочетание с одним из выживших потомков Августа. Их ребенок затмил бы нашего.

– Она не могла иметь детей.

– Теперь ты сам поверил в свою выдумку о ее бесплодии. Она не могла родить, не имея шансов зачать, но выбранный ею наследник Августа предоставил бы ей такую возможность.

– Откуда ты знала, что она замышляет побег?

– У тебя свои шпионы, у меня свои, – хохотнула Поппея. – И я говорю тебе: это правда.

Доказательств не было никаких, но в это можно было поверить, допустить. Вот только все эти допущения не есть истина.

– Я сделала это ради нашего ребенка и сделаю снова, если пойму, что кто-то представляет для него угрозу.

Поппея положила ладони на живот, чуть развела их в стороны, натягивая ткань, и я увидел, какой он стал округлый.

– Вот, смотри!

А я вдруг увидел картинку из прошлого: мать хватается за живот. «Бей сюда, в чрево, породившее Нерона!»

Чрево, которое породит императора…

Однажды я нанес смертельный удар. Теперь то же самое сделала Поппея. Я пошел на это, чтобы защитить свою жизнь, Поппея – чтобы защитить нашего ребенка.

Она нерешительно потянулась ко мне. В этот раз я ее не оттолкнул. Теперь я понял, почему видел в ней свое отражение. Та моя темная сторона, третий Нерон, от которого я отрекся, не покинул меня. Та моя сторона, которую я не показывал Акте, нашла свое отражение в Поппее. Мы действительно были похожи. К счастью или к сожалению, мы были слеплены из одного теста.

LXVIII

Я пресытился красотами Помпеев. Вид на сверкающий залив уже не радовал, а лишь напоминал о том, что голубая гладь моря была последним, чем любовалась в своей жизни Октавия. Вода, вода… Мать плыла по воде, вода окружала Октавию.

Рим удален от моря, и в Рим я спешно уехал, хотя летняя жара еще только подходила к своему пику. Тигеллин и Фений встретили меня с радостью и определенно – с огромным облегчением. Тигеллин (я заметил, что от постоянных раздумий и переживаний у него на лбу появились две глубокие морщины) широко улыбнулся.

– Цезарь, ты как раз вовремя, – приветствовал он. – Нам не нужны беспорядки и толпы марширующих на дворец недовольных. Твое присутствие их утихомирит. Информацию о смерти Октавии мы пока придерживаем. Раньше или позже она все равно просочится в народ, но пока у тебя еще есть время подготовить свою версию случившегося.

– Что? Ты… даже ты… думаешь, что приказ отдал я?

Но люди именно так и подумают, потому что ни у кого другого не было на это власти. Да и кто посмел бы состряпать фальшивый приказ?

– А это не ты? – Тигеллин озадаченно посмотрел на меня.

– Нет!

Он кивнул, но его спокойное согласие говорило лишь о том, что он другого ответа и не ожидал и поэтому не придал ему значения.

– Тогда кто? – спросил он.

Надо было притвориться, будто не знаю. Но я понимал, что это даст толчок к расследованию, поэтому ответил расплывчато:

– Не имею представления, но точно тот, кто хочет очернить мое имя.

Пусть теперь ищут несуществующего злодея.

– Тебе придется успокоить людей, – сказал Фений. – Известие о ее смерти вызовет не только печаль и скорбь – оно вызовет гнев толпы. Было бы очень неплохо, если бы ты указал на виновного и отдал его толпе на расправу. Просто чтобы… обелить свое имя.

Старый принцип cui bono? – кому на пользу? – обычно проливает свет на след виновного. Было очевидно, что больше других смерть Октавии выгодна Поппее. Но я должен был ее защитить.

– Эта семья проклята, – сказал я, чтобы отвести от нее подозрения. – Мессалину приговорили и предали смерти, Британника убила эпилепсия, и вот теперь Октавия приняла смерть от рук наемных убийц.

Об отравленном моей матерью Клавдии я упоминать не стал.

– Да, все это очень печально, – коротко и довольно прохладно констатировал Тигеллин.

Фений, выражая свое с ним согласие, скорбно покачал головой.

* * *

Мы не делали официальных заявлений о смерти Октавии, но информация по капле просачивались из дворца, и к тому моменту, когда все об этом узнали, новость утратила актуальность. Никаких сборищ или шествий не последовало; складывалось впечатление, будто Октавию оплакали еще в тот день, когда она покинула дворец, а время шло, и ее образ уже почти не возникал в переменчивом сознании потенциальных протестующих. Я единственный скорбел по Октавии, ведь я близко ее знал и одновременно был тем, кто по стечению неподвластных нашей с ней воле обстоятельств лишил ее шансов пусть недолго, но побыть счастливой. А жизнь ее действительно была короткой – маленькое временно́е окошко открылось и почти сразу захлопнулось.

Когда по прошествии времени о кончине Октавии объявили, официальная версия ее смерти звучала так: она совершила самоубийство, после того как раскрыли ее заговор, целью которого был брак с изменником и мое низвержение. Прирученный мной сенат издал указ о национальном благодарении – все должны были возрадоваться, ведь заговор против меня не удался и я, хвала богам, был спасен. Ничего нового, так же они отреагировали на «заговор» моей матери.

Сенат… этот орган власти стоило бы переименовать. «Послушный раб и преданный слуга» – такое название ему больше соответствовало.

* * *

Когда жара – природная и политическая – спала, ко мне в Риме присоединилась Поппея, и было объявлено о нашем браке. В этот раз ей оказали теплый прием, и, когда я нарек ее Августой, сенат встретил нас аплодисментами. Антонии сенат присвоил титул Августы только после ее смерти. Мать удостоилась его лишь благодаря своей родословной и браку с Клавдием. Поппея не пользовалась такими преимуществами, но теперь все было не так, как в те времена, когда со мной была Акте, – теперь я мог навязать свою волю любому, кто вздумал бы выступить против ее возвеличивания или заявил, что она недостойна.

Когда же стало известно о беременности Поппеи, нас захлестнули волны всеобщего одобрения. В императорской семье уже двадцать лет не рождались дети, последним был Британник. И народу известие пошло на пользу – жить в предвкушении чего-то хорошего всегда лучше, чем без конца обсуждать прошлое.

Поппея легко освоилась во дворце, но категорически отказалась занять покои Октавии.

– Я не стану там жить, – сказала она. – В этих комнатах притаилась злая сущность, она зациклилась на мне и жаждет мести.

– Тебя пугают фурии, но она – не фурия. Поверь, у нее всегда был добрый нрав.

Правда, добрый нрав не помешал ей участвовать в заговоре против меня.

– В жизни – да, но, переместившись в мир мертвых, люди меняются, – возразила Поппея.

– Согласен, они превращаются в ничто.

– А как же призраки?

– Призраки – не люди, они нечто другое. Не знаю… останки личности?

– Я надеюсь, что вернусь как призрак. Это лучше, чем исчезнуть вовсе.

– По мне, так лучше вечно гореть в огне, чем стать призраком.

– Почему мы говорим о таких вещах? – Поппея положила руки мне на плечи. – Это все в очень далеком будущем. Однако… я не хочу умирать сморщенной старухой.

– Ну хватит, надо думать о нашем ребенке, он появится на свет с наступлением нового года. Это хороший знак. Начало нашей новой жизни.

* * *

И спустя всего несколько недель после этого разговора Помпеи пострадали от сильного землетрясения. Его было не сравнить с толчками, которые мы почувствовали, когда были там в последний раз. Землетрясение привело к масштабным разрушениям со множеством смертей. В Риме мы узнали об этом, когда огромная приливная волна захлестнула и потопила две сотни груженных зерном кораблей, которые стояли на якоре в гавани Остии. Потом пришли новости о том, что стало с городом. Все общественные здания пострадали (включая храм Юпитера, который был копией римского), некоторые превратились в руины. Водопровод и акведуки разрушились, и город остался без воды. По улицам бродили совершенно растерянные обездоленные люди. Донесения рвали сердце и были похожи на горестные вопли. Я спешным порядком послал в Помпеи агентов с фондами и припасами для спасения людей и восстановления города.

На вилле Поппеи кое-где обрушились стены, а над несколькими комнатами возле ванн – и потолок. Некоторые ее родственники получили незначительные травмы, а восстановление дома требовало больших вложений, но погода стояла еще теплая, так что у нас было время провести основные работы до наступления зимы.

* * *

Разрушение Помпеев легло на мои плечи тяжелым грузом, но требующие внимания проблемы Рима никуда не делись и только накапливались. По степени важности они, естественно, разнились; некоторые вызывали у меня интерес и даже развлекали. Итак, я подошел к длинной очереди заключенных, которые ожидали рассмотрения своих апелляций, и решил несколько дней посвятить слушаниям. Любой гражданин имел право подать апелляцию императору, но это не означало, что слушание пройдет быстро или что император будет присутствовать на нем лично. Обычно я посылал кого-нибудь из членов консилиума, им же доверял принятие решений и только несколько дел оставлял для себя. В этот раз я попросил Эпафродита, которого недавно повысил до главного секретаря и администратора, выбрать для меня несколько интересных, на его взгляд, дел. Он представил мне список из десяти пунктов и, соответственно, десяти разных дел, начиная с контрабанды (это может быть интересно) до оспаривания завещания (в зависимости от того, за что идет бой) и столкновений на религиозной почве (как это может быть интересно?).

– Павел из Тарса, – указал я Эпафродиту на это имя. – Почему он в твоем списке?

– Я думал, тебе интересно, как обстоят дела на Востоке, – ответил Эпафродит. – А этот Павел отличный пример: рассматривая его дело, можно ближе познакомиться с разного рода странностями, которые цветут там пышным цветом. Конечно, если ты не…

– А здесь он почему? Тут указано – «столкновения на религиозной почве». Эти столкновения произошли в Тарсе?

– Нет, арест состоялся в Иерусалиме под юрисдикцией префекта Феликса. После ареста Павел подал апелляцию цезарю с просьбой провести суд в Риме: согласно закону, все граждане Рима имеют на это право. Зелоты, эти фанатичные иудеи, жаждали его крови, и Павла для его же безопасности перевели в Кесарию. Когда он там оказался, Феликс его проигнорировал, а когда Фест сменил Феликса на посту наместника, Павел достался ему по наследству.

– Но почему ему опасно оставаться в Иерусалиме? Зачем его вообще кому-то убивать?

– Как я понимаю, он – странствующий проповедник, прошел Грецию и Азию, рассказывая всем и каждому о мессии для иудеев, и везде возникали беспорядки. В Эфесе он попытался помешать поклонению Артемиде, представь, прямо под сенью ее храма. Понятное дело, его попытались убить. И такие истории повторяются повсюду, где бы он ни появился.

– А кто этот мессия? Почему не в Риме? Если он – корень всех проблем, почему до сих пор не под арестом?

– Он не может быть здесь, – рассмеялся Эпафродит. – Он мертв. Его казнил префект Иудеи за подстрекательство к восстанию.

– Сейчас?

– Нет, давно, тридцать лет назад.

– Тогда как он может быть мессией?

– А он воскрес из мертвых, – с невозмутимым лицом ответил Эпафродит.

– Чушь какая-то, я не стану тратить на нее время. Передай его кому-нибудь из моих помощников.

– Согласен, глупо выставлять мертвого в качестве мессии, и тем не менее этот человек, Павел, его именем создает проблемы во всех восточных провинциях.

– Давно он в Риме?

– Уже два года ждет возможности тебя увидеть. Он под домашним арестом, но к нему нескончаемым потоком идут посетители, как давние верующие, так и новообращенные. Он даже заявляет, что в императорском доме есть те, кто принял его веру. Я считаю, что тебе стоит с ним познакомиться. – Эпафродит выдержал небольшую паузу и добавил: – Галлион десять лет назад уже имел с ним дело в Коринфе. Павел, по обыкновению, и там наделал шуму.

– Я пошлю за Галлионом, и мы выслушаем их двоих. Знающий свидетель поможет разобраться с этим Павлом.

Позже я рассказал Поппее о предстоящих слушаниях, просто чтобы ее позабавить, но она сразу напряглась и расправила плечи.

– Я желаю присутствовать! – сказала она. – Хочу увидеть одного из них.

– О ком ты?

– Он из тех, кто оскорбляет иудаизм и пытается его уничтожить.

– А, теперь припоминаю, ты ведь неравнодушна к иудаизму и даже его изучала. Так ты что-то слышала об этом человеке?

– О нем – нет, но слышала о том, как эта еретическая секта – религией она называться недостойна – уродует и искажает иудаизм. Она должна быть уничтожена, как некогда был уничтожен культ Баала!

Поппею даже затрясло. Мне тяжело было на это смотреть и тем более сознавать, что она сильно расстроилась из-за такой нелепости, как мертвый так называемый мессия.

– Успокойся, это все ерунда, так – рябь на воде. Иудаизм пережил фараонов, вавилонян и ассирийцев, так что свихнувшегося проповедника как-нибудь переварит.

– Я желаю присутствовать на этом слушании, – настаивала Поппея. – Хочу увидеть лицо врага.

Эпафродит прав: этот Павел вызывал сильные чувства везде, где бы ни появился.

– Хорошо, – согласился я.

После я распорядился, чтобы мне прислали бумаги, которые помогут лучше разобраться, в чем там дело.

* * *

Слушание состоялось на первом этаже дворца в специально отведенном зале, который был расписан сценами из знаменитых судебных процессов, с Сократом в центре. Спешно прибывший накануне Галлион сидел на складном стуле. Рядом стоял секретарь, фиксировавший все происходящее. Поппея сидела в кресле рядом со мной. Напротив поставили стул для обвиняемого – так, чтобы он оказался лицом к нам. Разбирательство должно было проходить на греческом: я полагал, что греческий Павла лучше латыни, а мне не хотелось лишать его возможности свободно изъясняться в свою защиту.

Дверь открылась, и в зал вошел лысый мужчина, кривоногий и низкорослый. Сопровождали его два мускулистых стражника, в присутствии которых, учитывая физические данные Павла, не было никакой необходимости.

– Обвиняемый Павел из Тарса, также известный как Савл, – объявил секретарь и указал на пустующий стул.

Павел сел так, будто предложение было для него чем-то вроде привилегии. Впрочем, возможно, так и было, ведь он целых два года ждал возможности занять это место. Нет, четыре, если добавить к ожиданию в Риме два года заключения в Кесарии. Однако, глядя на него, я бы не сказал, что он зол и ждет не дождется приглашения выступить с гневной речью о том, как с ним несправедливо обошлись.

– Я благодарен за позволение говорить с тобой, цезарь, – сказал Павел, мельком глянув на Галлиона.

Голос у него был слабый и тонкий. Я даже удивился: как с таким голосом он завоевал известность своими проповедями? Просто невозможно было представить его в одном ряду с римскими или греческими ораторами.

– Я редко лично участвую в слушаниях, но твое дело выбрал. Августа тоже им заинтересовалась и решила присутствовать. – Я указал на Поппею, которая во все глаза смотрела на Павла, затем на бумаги, касающиеся дела. – А теперь расскажи, в чем тебя обвинили и почему ты подал апелляцию, настаивая на разбирательстве в Риме. Хочу выслушать твою версию.

Павел оживился, его темные глаза заблестели, он явно был рад воспользоваться такой возможностью.

– Меня интересуют только правовые аспекты, основы своей религии оставь при себе, – предупредил я.

– Это трудно разделить, цезарь, слишком уж они переплелись. Но я попробую. Я неустанно странствовал по Востоку во имя моей веры, во имя истины, которая открылась мне двадцать пять лет назад…

В год моего рождения. У меня мурашки пробежали по коже, но я быстро взял себя в руки. Что здесь такого? В тот год многое случилось.

– Объяснять, что есть истина, не обязательно, просто поведай, что побудило тебя перейти к действиям.

– Я стремился исправить ошибки моей наследной религии, иудаизма. А так как еврейские общины и синагоги распространены по всему Востоку, я и отправился проповедовать в те края. Одни слушали и уверовали, но другие оскорблялись и пытались причинить мне вред. Это случалось снова и снова: в Антиохии, в Иконионе, в Листре, в Филиппах и в Иерусалиме.

– А ты упорный парень, – рассмеялся я. – Тебя встречают враждебно, но тебе и в голову не приходит пойти другой дорогой.

– Я не мог свернуть с пути, не мог позволить братьям моим погибнуть в их слепоте.

Я почувствовал, как напряглась Поппея, и, чтобы как-то ее успокоить, слегка погладил по руке.

– У меня здесь свидетель – тот, кто своими глазами наблюдал за беспорядками в Коринфе. Проконсул Галлион, тебе слово.

Галлион встал со стула:

– Я помню тебя, хорошо помню. Это тебя евреи привели ко мне и заявили, что ты поносишь их бога или вроде того. Как будто я мог быть судьей в вопросах веры! Я так им и сказал, мол, это их внутреннее дело и пусть разбираются сами. Я остановил суд, ты ни единого слова в свою защиту сказать не успел. – Галлион повернулся ко мне. – Ни ему, ни мне не было нужды выслушивать их обвинения.

– И что произошло потом? – спросил я, хотя уже начал догадываться, что именно произошло, после того как проконсул приказал солдатам вывести иудеев из суда.

– Я… я не помню, – ответил Галлион.

– А я помню, – сказал Павел, и голос его зазвучал увереннее. – Проконсул Галлион отпустил меня, но толпа тут же набросилась на Сосфена, начальника синагоги, который проявлял интерес к моей проповеди; они избили его до полусмерти перед судилищем, прямо на глазах у Галлиона.

– И как же ты поступил, Галлион? – спросил я.

– Я… не стал вмешиваться.

– То есть ты, будучи представителем верховной власти Рима в Коринфе, позволил им бичевать невиновного человека прямо перед судом, символом справедливости?

– Я… побоялся вмешиваться.

– Ты не побоялся, – сказал Павел, – тебе было все равно.

– Кто здесь обвиняемый? – возмущенно спросил Галлион. – Мы проверяем истинность его показаний, а не моих.

– Возможно, следовало бы поменять вас местами, – заметил я. – Ты можешь идти, Галлион. К тебе больше нет вопросов… пока.

Галлион встал, бросил злой взгляд на Павла и вышел из зала с гордо поднятой головой.

– Итак, насколько я понял, во что бы ты там ни верил, тебя не остановят ни ветер, ни огонь, ни вода, – сказал я Павлу.

– Вода! – рассмеялся Павел. – Я трижды попадал в кораблекрушения, и в последний раз на пути сюда, в Рим. Что же до ветра и огня… Мне знаком один огонь – он воспламенил души первых уверовавших спустя десять дней после того, как тот, за кем мы следовали, покинул нас. Но меня там не было, я уверовал позже.

– Огонь… – подала вдруг голос Поппея. – Ты не веришь, что огонь уничтожит землю в конце времен? И разве вы все не ждете этого огня?

– Мы ждем возвращения Мессии, – отвечал Павел. – Он обещал вернуться, и да, тогда настанет конец времен, потому, пока еще не поздно, важно донести эту весть до людей.

Голос Павла набирал силу и звучал все убедительнее. Так птица, которая долго готовится к полету, решившись, всегда взлетает выше всех прочих.

– Но в конце времен мир охватит великий огонь, – упорствовала Поппея.

– Некоторые могут в это верить, – отвечал ей Павел, – но Иисус сказал лишь, что нам не дано знать, когда наступит конец времен, и наступит он неожиданно для всех нас.

– Я слышала, он говорил своим последователям, что пришел разжечь этот огонь и сожалеет о том, что еще этого не сделал.

– У него множество последователей, их свидетельства о его речах зачастую противоречат друг другу. Меня там не было, я не слышал, чтобы он так говорил.

– Как ты можешь проповедовать об этом Иисусе?

С этими словами Поппея в гневе повернулась ко мне.

– Он был осужден и казнен как предатель Рима. Любой его сторонник, – тут она указала на Павла, – также является предателем Рима.

– Иисус мертв. Он был осужден и признан виновным, нет нужды судить его повторно. Павел, как я понял, ознакомившись со свидетельствами, не призывал в своих проповедях к восстанию против Рима. Очевидно… – я взял несколько бумаг и быстро их пролистал, – что он, будучи гражданином Рима, подвергался жестокому обращению – его трижды сильно избивали, без суда сажали в тюрьму, он был забросан камнями и оставлен умирать на дороге. – Я посмотрел на Павла. – Похоже, скорее у тебя есть основания выступить с обвинениями портив нас, нежели у нас – против тебя. Ты умеешь прощать.

– В этом я следую учению Иисуса, – отвечал он. – Так он заповедовал.

– И все же – почему ты это делаешь? Почему проповедуешь, несмотря на угрозу для собственной жизни?

Мне действительно хотелось узнать, что двигало этим человеком.

– Могу я встать, цезарь? Хочу обратиться к тебе лично.

Я кивнул. Павел встал со своего стула и шагнул в мою сторону.

– Цезарь, ты – атлет, у тебя есть опыт состязаний. Ты знаешь, каково это – тренироваться, испытывать себя на прочность. В забеге участвуют многие, но приз достается только одному. Вот только ты соревнуешься за венок, который увянет, а я – за венец нетленный, который дарует сам Иисус. Мы пренебрегаем телом во имя цели. Это движет мной, это движет и тобой. Мы товарищи в нашем соперничестве, братья в нашей самоотверженности, смысл которой другим не дано понять.

Он видел меня насквозь. Его проницательность настолько меня потрясла, что в какой-то момент я потерял дар речи.

– Не вижу в том, что произошло, твоей вины, – наконец сказал я. – Ты свободен. Сожалею, что тебе так долго пришлось ждать возможности со мной встретиться.

– Время в его руках, – ответил Павел. – Он приводит нас туда, где нам должно быть.

Кто? Иисус? Бог? Но я не желал слушать проповеди о его боге. Мне достаточно было того, что наконец нашелся человек, который понял, что мной движет, – дар и в то же время проклятье.

* * *

– Он виновен, а ты позволил ему уйти! – накинулась на меня Поппея, едва мы вернулись в наши покои.

– О, не переходи так быстро на латынь. Поговори еще немного на греческом, такой чувственный язык.

Я попытался ее обнять. В гневе Поппея особенно меня возбуждала. Это был вызов, проверка – смогу ли оседлать бурю и унять волны.

– Я сейчас тебя не соблазняю, – сказала она на латинском. – Ты обещал, что примешь меры против этой мерзкой секты, а вместо этого улыбался и даровал ему свободу, а перед тем еще и выслушал длинный список его мытарств.

– Я еще до суда ознакомился с историей его служения, и я никогда не обещал наказать эту секту. Ты говоришь неразумно.

Поппея села на скамью, откинулась назад и смерила меня взглядом.

– Ты был как глина у него в руках. Он подбирал слова, которые точно тебя зацепят. Говорят, он мастер в этом деле, всегда кроит свои речи под тех, кому проповедует.

Она оспаривала его искренность в разговоре со мной, и это меня возмутило.

– Так принято; люди учитывают, что приятно слышать собеседнику, а что нет. Все так поступают, а ты сейчас просто-напросто меня провоцируешь.

– Не провоцирую; я требую, чтобы ты отнесся ко мне с не меньшим уважением, чем к нему. Выслушай, что я тебе расскажу об этих людях, а потом посмотрим, не пожалеешь ли ты, что его отпустил. Теперь он продолжит свое грязное дело и будет обращать людей в свою ересь.

– Что для одного ересь, для другого – истинная вера, – заметил я. – Почему так важно, во что верят эти люди?

– Важно не то, во что они верят, важно, что они делают. – Поппея поправила платье на коленях и заговорила медленнее, явно подбирая слова. – Они бунтари и представляют опасность для государства.

– Убеди меня, – сказал я, скрестив руки на груди.

– Во-первых, всякий раз, встречаясь, они нарушают закон. Не санкционированные государством собрания запрещены. Ты знаешь, Август так решил, чтобы предотвратить деятельность тайных обществ. И принятый нашими предками Закон двенадцати таблиц запрещает ночные собрания, но эти люди тайно встречаются на закате и по ночам.

Поппея была права, тайные собрания – основа любого заговора.

– Эта чужеземная секта подрывает нашу римскую религию. Сначала – дионисийцы, потом почитатели Исиды; мы старались избавиться от них, поставили их вне закона, но они продолжают просачиваться обратно в Рим. Или культ Атиса… его жрецы на своих служениях или празднествах наносят себе увечья. Все эти инородные секты – дикие и растленные версии истинной религии.

– Ты забыла добавить в свой список иудеев, – заметил я.

– Иудеи не такие.

– Ты так говоришь, потому что расположена к ним. Но разве они не с востока, как другие? Разве они не проводят странные ритуалы, на которые не допускают посторонних?

– Их службы – никак не тайные ритуалы, в империи по всем провинциям множество синагог, любой может туда зайти. И даже принять иудаизм, если согласится пройти весь обряд. Любой может читать их священную книгу. Они платят налоги. Они – хорошие граждане.

– Понятно: пока они платят налоги, их религия разрешена? А разве те, кого обратил в свою веру Павел, не платят налоги?

– Сомневаюсь. Они в большинстве своем происходят из низших слоев общества: рабы, преступники, бродяги.

– Я правильно понимаю, что основой твоего неприятия является то, что эти люди в социальной иерархии занимают самую нижнюю ступень?

– Ты будто хочешь обвинить меня в снобизме.

– Моя дорогая Поппея, ты и есть сноб. Я люблю тебя, но это так. Тебе не нравятся простые люди, которые толпами стекаются на игры или гонки колесниц, как не нравится и то, что я порой провожу с ними время. Но я предпочитаю их сенаторам. Простые люди искренние и честные, а сенаторы – нет. Посему если какая-то религия их притягивает, значит в ней есть что-то ценное.

– Ты невыносим! – Поппея резко встала. – Не желаешь ничего ни слышать, ни видеть.

Я тоже встал:

– А я бы сказал, что ты пристрастна и это мешает тебе и видеть, и слышать. Они не нравятся твоим любимым иудеям, поэтому они плохие. Ну же, Поппея, довольно, ты выше этого.

– Хорошо, пусть их секта процветает. Да ты сам слышал, что их последователи есть и здесь, в императорском доме. А знаем ли мы, кто они? Нет, они держат это в тайне. Если их вера такая безобидная, зачем секретность? Им следует гордиться принадлежностью к своей секте – они же ведут себя так, будто она постыдна.

– Возможно, они просто не хотят навлечь на себя недовольство, – предположил я. – Недовольство Августы – такая перспектива любого испугает. Они наливают тебе воду, ухаживают за твоими цветами, опрыскивают духами твои платья и держат свою веру при себе. Не вижу, как их тайные мысли об этом мертвом Иисусе могут плохо сказаться на способностях выполнять все эти обязанности.

– О-о… – простонала Поппея. – Мне до тебя не достучаться. Как говорят любимые тобой простолюдины, нет слепее того, кто не желает видеть.

И она удалилась в свои покои, а я остался в комнате с многоцветным мраморным полом, окруженный бронзовыми и мраморными статуями – наедине с искусством, которое никогда меня не подводило и не покидало.

Это действительно был венец, к которому я стремился. И Павел это понял.

LXIX

В прошлые годы осень напоминала грузную, сонную матрону, зрелую и мягкотелую, в этом она была бодрой и свежей, а теперь еще и намекала на скорый приход зимы. Из-за резких ветров я начал носить тяжелые туники и плащи и в какой-то момент даже допустил мысль о том, что Август не был так уж нелеп, когда, спасаясь от холода, обматывал ноги шерстяным сукном.

Поппея заказала новый гардероб: платья из шерсти тонкорунных овец Галатии и паллу с оторочкой из леопардового меха. А еще инкрустированные лазуритом гребни из слоновой кости. В эту осень она со своим парикмахером придумала новую прическу – волосы забирали наверх и только несколько локонов пускали по шее.

– Тебе тоже стоит попробовать изменить прическу, – сказала она и, чуть склонив голову, внимательнее на меня посмотрела. – Сейчас у тебя слишком уж небрежный стиль, я бы посоветовала тебе уложить челку волнистыми рядами. Но без щипцов для волос тут, конечно, не обойтись.

Поскольку не я сам должен был укладывать волосы, меня это мало беспокоило.

– Согласен на все, лишь бы угодить моей возвышенной императрице.

Сидя на мягком табурете, Поппея повернулась спиной к туалетному столику, который был уставлен флаконами с духами, склянками с кремами, мазями и подводкой для глаз.

– Ты так сказал, чтобы повеселить меня.

– Не стану отрицать.

Поппея была на шестом месяце, я готов был выполнить любой ее каприз и трясся над ней, как над сосудом из тончайшего стекла.

– Но мне нравится тебе угождать, – добавил я, – так что буду счастлив изменить прическу.

Счастье. Какое пресное, бледное слово, им не описать той радости, какую мне дарил каждый проведенный с Поппеей день. Другие, более сильные слова – экстаз, восторг, упоение, блаженство – несут в себе ощущение мимолетности происходящего. Крепкое слово «счастье» определяет состояние, которое длится день за днем. Но счастье почти невозможно описать, потому что оно исключает боль, одиночество, отчаяние, и в то же время это что-то бесконечно большее, чем просто отсутствие чего-то. Оно состоит из мгновений, которые теряют свою силу, если заговорить о них, но западают прямо в сердце.

Я уже миновал тот этап, когда буквально цепенел от ее красоты. То, чем мы обладаем долгое время, превращается для нас в повседневность и освобождает от более глубоких мыслей. Поппея была для меня словно магическое зеркало, я вглядывался в нее и видел новые грани себя, но, кроме них, видел еще много неожиданного и непознанного, и это меня завораживало.

Я потянулся через голову Поппеи и взял один из пузырьков с толстым стеклянным дном и пробкой из алебастра в форме длинной лебединой шеи. Открыл и поднес к носу – из пузырька словно облако лилий выплыло. Я поскорее его закрыл. Взял другой, квадратной формы, который удерживал в себе ароматы целого сада розовых кустов.

– Плененное навечно лето, – сказал я.

– Не всё, а только его крупицы, – отозвалась Поппея.

Я взял небольшую баночку, внутри был густой белый крем с легким ароматом миндаля.

– Что это? – спросил я.

– Это приготовленный по моему личному рецепту крем красоты.

– Ты вывариваешь молоко ослиц?

– Нет, он делается из лебединого жира, толченых устричных раковин и миндаля. Пока что лучше рецепта, который бы гарантировал вечную молодость, мне придумать не удалось. А что до молока ослиц, мне кажется, им не нравятся их здешние стойла.

Я перевез все стадо в Рим и нашел для него место на другом берегу Тибра, поблизости от императорских земель.

– Почему это? Они тебе так сказали?

– Да, я умею с ними разговаривать, – рассмеялась Поппея. – Но если серьезно, им нужна более сочная и густая трава, чем та, что растет возле их загонов.

Я был настолько опьянен Поппеей, что готов был заказать для ее ослиц тысячи корзин любой травы, даже если бы их пришлось везти с далекой Сицилии.

– Обязательно найду траву им по вкусу, – пообещал я. – Их молоко хранит твою кожу, так что цена не имеет значения.

– Ты мог бы сделать еще кое-что, чтобы меня порадовать, – сказала Поппея. – Я тут подумала, в общем… я хочу котенка леопарда.

– Что?

– Мне нравятся котята леопарда. О, он будет у меня, только пока маленький.

Я не раз и не два видел леопардов на арене и знал, на что они способны.

– Нет, это слишком опасно. Им нельзя доверять, даже когда они маленькие.

– Но… его можно держать на привязи.

– Этого мало, и на привязи он сможет напасть. Нет, я не могу позволить, чтобы рядом с тобой и с нашим ребенком возникла даже самая незначительная опасность. – Пока Поппея не успела обидеться, я предложил: – Можем сходить к загонам, посмотрим, каких они там нынче держат зверей. Вдруг тебе какая-нибудь другая зверушка понравится.

Диких зверей для арены держали за городом, и кого только там не было – львы, медведи, леопарды, змеи, олени, страусы, быки. Кроме них, водились и звери поменьше: дикобразы, лисы и обезьяны. Но по своей сути дикие звери, даже мелкие, все равно опасны.

– Ты будешь устраивать игры в честь восьмой годовщины императорства? Если да, то в загонах наверняка полно самых разных животных.

Восемь лет. Я правил уже восемь лет, но в этот раз решил обойтись небольшой церемонией на Форуме, где легионы принесут мне очередную клятву верности.

– Нет, в этом году не планирую. Скоро нам будет что праздновать, а торжества по самым разным поводам накануне этого события наскучат людям, лишат его особого блеска и не дадут в полной мере насладиться красотой происходящего. Так что прояви терпение, надо просто немного подождать.

Поппея была разочарована, но согласилась и снова внимательно на меня посмотрела:

– Возможно, уже повлияли. Во время празднеств в честь новорожденного в императорской семье ты должен быть в идеальной форме. Очень не хочется это говорить, но ты начал набирать вес. Впрочем, не так быстро, чтобы к январю не сбросить лишнее.

* * *

Утро тринадцатого октября было ясным и холодным. Ветки деревьев, затенявшие потоки льющегося в окна солнечного света, быстро теряли листву. Минуло восемь лет с того дня, когда Клавдий сидел на своей кровати, опершись спиной на подушки, перед его трупом прыгали и кувыркались акробаты, а мать удерживала Британника и Октавию, чтобы я мог беспрепятственно пройти вперед. Теперь их всех нет, они присоединились к Клавдию. А где юный Нерон, который принял в тот день пурпурную тогу? Куда он пропал?

Я взял большое зеркало из полированной бронзы и посмотрел на свое отражение. Последовав совету Поппеи, я изменил прическу – теперь моя челка шла волнами, и ее было не сравнить с прямой, за которой прятали лбы аристократы или просто старики. А лицо? Оно действительно располнело? Я поворачивал зеркало, стараясь получше себя разглядеть. Понять, сколько я прибавил в весе, было сложно. Спускаться на продуктовый рынок, чтобы встать там на весы, я точно не собирался. По моим свободным туникам и тогам нельзя было понять, насколько я стал шире в поясе, но, возможно, Поппея права. Я решил вернуться к тренировкам и заняться атлетикой, о которой не вспоминал уже несколько месяцев.

– Да, тебе идет, и ты, с какой стороны ни посмотри, блистательный император.

Это Поппея бесшумно вошла в комнату и увидела, как я смотрелся в зеркало.

– Старые сенаторы что-то проворчали по поводу моей новой прически, – признал я, – но их бормотание едва можно было расслышать.

Я обнял Поппею, она прижалась ко мне всем телом, округлым упругим животом, который дарил надежду и вселял уверенность в будущем.

– Даже если ты не намерен официально праздновать годовщину своего императорства, я здесь и готова сделать это в приватной обстановке.

– Днем мы выслушаем клятвы верности легионов, они продлевают их на следующий год моего императорства. Но больше никаких публичных мероприятий я не планирую.

– У меня есть одна идея. – Поппея лукаво улыбнулась. – Я кое-что придумала, чтобы отметить твою восьмую годовщину.

Я не сомневался, что Поппея замыслила нечто грандиозное, причем уже давно, но все равно решил ей подыграть.

– И что же это? Роскошный ужин? Нашла новых музыкантов и решила раскрыть передо мной их таланты?

– Место, где любая трапеза и все музыканты неизменно будут окружены великолепием.

– Задумала изменить планировку виллы? Сейчас, пока еще ведутся восстановительные работы, самое время.

Поппея уютнее прижалась ко мне в своей теплой тоге, потом отстранилась и сказала:

– Нет, это не вилла. – Она проплыла к балкону, открыла дверь и вышла навстречу холодному осеннему воздуху. – Посмотри и скажи, что ты видишь.

Я встал рядом с ней.

– Вижу Форум прямо под нами. Вижу храм Весты и Дом весталок. А слева от него храм Кастора. И…

– Нет-нет, смотри дальше.

– Вижу Эсквилинский холм, а слева от него Виминал.

– А на этих холмах?

– Не могу разглядеть! – рассмеялся я. – Ты же знаешь, я близорук.

Да, я пользовался специально отшлифованным изумрудом, чтобы лучше видеть на расстоянии, но тут даже он был бессилен.

– Сады Мецената, – подсказала Поппея. – Посмотри, они занимают ту часть холма, которая соседствует с Ламианскими садами.

– Верю на слово.

И что из того?

– Сады Мецената – собственность императора?

– Да.

И снова – что из того?

– Ты унаследовал дворец от Клавдия, а тот унаследовал его от Тиберия. Он каким был во времена Тиберия, таким и остался… ну, за исключением каких-то малозначительных перемен. Этот дворец – воплощение старости, он недостоин тебя. У тебя должен быть свой дворец – такой же блистательный, как твоя империя.

– То есть ты предлагаешь улучшить то, что создал Август? – попытался уточнить я.

– Не только улучшить, – отвечала Поппея. – При нем дворец был скорее храмом, святилищем, но не домом. Тебе нужен новый дворец, подобающий твоему величию. Я вижу это так – мы проведем строительные работы и соединим старый дворец с садами Мецената и всеми императорскими землями между ними.

– Но сады в доброй миле от дворца.

– И что? Эта миля – непреодолимое препятствие для самого могущественного в мире императора?

– Не препятствие, а бесконечные мозаичные покрытия, мрамор, рабочая сила и расходы – вот что это для императора.

Поппея встала на цыпочки и взяла мое лицо в прохладные ладони.

– Ты должен научиться обозревать всю сцену, на которой стоишь. Расширь свое ви́дение. Не сдерживай себя. Только мелкие люди устанавливают границы, для истинных героев границ не существует.

– Неудержимые герои часто находят страшную смерть.

В голове промелькнуло предсказание сивиллы: «Огонь – твоя погибель».

– Но зарево славного финала навсегда останется в памяти грядущих поколений.

– Давай вернемся в комнату, – сказал я и отнял ее ладони от моего (располневшего?) лица.

* * *

Поппея одержала верх. Я во всем стремился ей угодить – в ожидании ребенка ничто не должно было ее расстраивать или беспокоить. Сначала я только подумал о возможности реализовать план Поппеи, а потом идея меня захватила, стала проникать в мои сны, постоянно возникала в голове, пока я бодрствовал, и, словно некий фантом, манила к себе. В новом дворце все будет выполнено в современном стиле: и росписи на стенах, и покрытие полов, и архитектурные решения. Планировка и постройка комплекса, который соединит дворец с садами, – сложнейшая задача, потому что это будет не просто длинное здание. Вскоре мы с Поппеей начали консультации с архитекторами, которых я предпочитал всем прочим, с теми, кто спроектировал Сублаквей, – с Целером и Северусом.

Новый дворец брал начало от дворца Тиберия; в нем планировалось разбить утопленный сад с колоннадой вокруг фонтана, вода в который поступала бы из каскада водопадов; и обеденный павильон, где можно будет поесть и отдохнуть как в прохладный вечер, так и в дневную жару. За счет пониженного уровня земли он был укрыт от солнца и охлаждался потоками воды. Секция мраморных ступеней вела на более высокий уровень дворца, эта его часть, изгибаясь, шла через холм и поднималась к садам Мецената.

Нам доставили огромный ящик с образцами мрамора для пола. Мы парами раскладывали их на полу и смотрели, какие цвета лучше всего друг с другом сочетаются. Поппея делала наброски орнамента и узоров, она предпочитала повторяющиеся круги и плавные линии. Нам обоим нравилось сочетание бурого порфира с белым и черным мрамором.

– Неплохо будет добавить немного зеленого серпентина, – предложила Поппея.

– Но мы не хотим, чтобы цветов было слишком много.

– И чуть желтого, чтобы оттенить зеленый. Тунисский известняк подойдет лучшего всего. – Она положила рядом два образца. – Видишь?

– Да, – согласился я.

– Зеленый сразу выигрывает. Так, а теперь надо подумать о помещениях, смежных с утопленным садом, и решить, каким будет свод крытой галереи, которая потянется к Эсквилину… Фон росписи должен быть белый. Чисто-белый.

– Белый? Но так никто не делает.

– Общепринятый фон – красный, но он устарел.

– А что насчет черного? – Я пробежался пальцами по ее спине и прошептал: – Ты же знаешь, я неравнодушен к черному. Точнее, к одной черной комнате. Но нет, здесь лучше всего подойдет белый – так станет светлее, и помещение будет казаться просторнее.

– То, что никто так не делает, еще не значит, что этот цвет не подходит. А как тебе желтый?

– Устарел пуще красного, – сказал я. – И то, что никто так еще не делал, говорит о том лишь, что это просто никому в голову не приходило. Мы будем первыми.

Дни за совместным планированием летели незаметно. Строительство нового дворца началось так быстро, что все поразились, только шум и пыль портили жизнь в старом дворце, и я решил, что нам лучше переехать в Антиум. И ребенок родится в той же комнате, где родился я.

LXX

Зима была совсем близко, так что от путешествия морем мы отказались и отправились в Антиум по суше. Мне, конечно, хотелось сойти с корабля там, где я, расширяя территорию виллы, построил новые здания, но безопасность Поппеи стояла превыше всего, необходимо было исключить малейший шанс, что с кораблем что-то случится.

Сенат призвал небесное благословение на беременность и поклялся в верности нашему будущему ребенку, а я молил всех богов защитить нас. Поппее вилла понравилась, она сразу чуть ли не бегом осмотрела все комнаты с росписями, которые так завораживали меня в детстве.

В детстве… в ту пору я еще не знал всего, что знал теперь. Когда мать привела в этот дом Криспа и сказала, что выйдет за него, я не почувствовал для него никакой опасности, теперь же я знал, что она любит скрываться под личиной самых безобидных с виду растений. Но в моих силах закрыть дверь на засов и не впускать опасность в свой дом. Так во дворце Адмета Геракл вступил в схватку с богом смерти Танатосом, вцепился ему в горло, переломал пальцы и заставил уйти.

Просторную комнату, где я родился, обновили, и теперь она, залитая светом, словно сияла в предчувствии появления моего ребенка. Балкон с видом на море выложили новой мраморной плиткой, а ряд выходящих на восток окон задрапировали чистейшим бледно-розовым, как рассвет, шелком. Вдоль стен стояли позолоченные скамьи, а кровать была отделана слоновой костью.

– Да, это, без сомнения, священное место! – ахнула Поппея, войдя в комнату.

– Ну, это слишком, но я здесь был счастлив.

– Священное, потому что ты здесь родился, – пояснила Поппея. – Мне полюбилась история, которую я когда-то давно услышала, – о том, как солнце коснулось тебя, прежде чем коснуться земли.

– Может, так и было, а может, и нет. Я-то уж точно не помню.

Истории, правдивые и не очень, цепляются за реальные события, как клочки тумана.

Итак, все готово. В нашем распоряжении были два врача и три акушерки, разные травы и инструменты, которые в случае чего могли пригодиться. Поппея не волновалась и не раздражалась по пустякам. А вот я очень волновался и был крайне возбужден.

За празднованием нового года наступило время фестиваля Карменталии, в честь богини Карменты, которая оберегала беременных и покровительствовала акушеркам – это был хороший знак. Спустя семь дней у Поппеи начались схватки, и она заняла приготовленную для родов комнату, где о ней заботилось множество слуг.

Я ждал в комнате, разглядывал посвященные Троянской войне росписи на стенах и вспоминал о том, как Аникет давным-давно рассказывал мне о Елене Троянской и ее недостижимой красоте. Но я ее добился, я держал ее в своих объятиях, и теперь она рожала моего ребенка. Час шел за часом. Солнце уходило за горизонт, расцвечивая море огненными красками. Слуги приносили блюда с сыром, яйцами, финиками, но все они оставались нетронутыми. Во внешней комнате стояла тягостная тишина, но из комнаты для родов доносились приглушенные крики. Мне безумно хотелось войти туда, но я понимал, что это глупо и, возможно, даже помешает родам. Вот только я не знал, как долго смогу это выносить.

Уже стемнело и зажгли факелы, когда наконец из родильной вышла взмокшая, измученная акушерка, а с ней – изможденный врач.

Я вскочил со скамьи и подбежал к ним:

– Да, да, что там?

Акушерка убрала со лба мокрую прядь и сказала:

– Цезарь, у тебя родилась прекрасная дочь.

Дочь!

– А ее мать?

Она жива? Ей ничто не угрожает?

– С ней все хорошо, она отдыхает.

– Я должен их увидеть!

– Цезарь, может, тебе следует немного подождать, – попытался остановить меня врач.

– Нет! Нет!

Я не мог больше ждать, это было выше моих сил – и я вбежал в комнату.

Комната была большой и, несмотря на факелы и лампы, довольно темной, но я сразу увидел и хорошо разглядел Поппею. Она полулежала на кровати, облокотившись на подушки. Ее волосы слиплись от пота, лицо еще было не умыто, но для меня она еще никогда не была настолько прекрасна. Она лежала с закрытыми глазами.

Я, не в силах произнести ни слова, взял ее голову в руки и начал осыпать поцелуями соленое от пота лицо. Радости моей не было предела.

– Вот твоя дочь.

Я оглянулся – одна из акушерок протянула мне спеленатую дочь. Я взял ее на руки – о, она была такой легкой! – посмотрел на окруженное пеленками личико. Глаза ее были плотно закрыты, а потом медленно открылись, и она посмотрела на меня. Этот слегка замутненный взгляд проник мне в самую душу, и я полюбил ее сразу и навсегда.

– Клавдия, – впервые произнес я ее имя.

Клавдия! Клавдия! Самое прекрасное имя на свете. Клавдия – моя дочь.

* * *

Сенат объявил день благодарения и издал указ об играх в честь рождения Клавдии и повеление заложить в честь Поппеи храм плодородия. На десятый день сенаторы в полном составе прибыли в Антиум, чтобы выразить свое уважение и присутствовать на официальном имянаречении. К этому времени Поппея уже восстановила силы и была просто великолепна, принимая сенаторов в платье цвета морской волны. У маленькой Клавдии были золотистые волосы, которые обещали стать волнистыми, а длинные черные ресницы обрамляли ее блестящие темно-голубые глаза.

Когда зал наводнили гости, она начала беспокойно смотреть по сторонам. Гостей было действительно много – почти две сотни, – и поэтому я принимал их в самом большом зале, ближайшем к обрывистому берегу. Шквалистый ветер пытался проникнуть в дом, холодные волны зимнего моря с ревом и грохотом бились о скалы. Я поприветствовал сенаторов и обвел их взглядом, все лица выражали почтение и были очень даже благожелательны. Среди них только один Тразея Пет враждебно относился ко мне и к стилю моего правления, но как раз его я забыл пригласить.

Я объявил имя дочери и практически без паузы продолжил:

– И титул ее – Августа, как и у ее матери.

Никто из сенаторов не изменился в лице. Нарекать новорожденную Августой – это было неслыханно, только прославленные и выдающиеся женщины удостаивались титула. Сенаторы смотрели на меня, но никто даже шепотом не выразил недовольство принятым мной решением.

Но один все-таки среагировал.

– Славный цезарь! – воскликнул он. – Две Августы в одном доме! Благословен цезарь, благословенны Поппея Августа и Клавдия Августа!

Что ж, еще привыкнут так ее именовать. Привыкнут, никуда не денутся.

* * *

После отъезда сенаторов – мы принимали их в своем доме два дня – я пришел в ту комнату, которая была для меня источником абсолютной радости. Сел рядом с Поппеей, а она решила прилечь на диван.

– Эти два дня вымотали меня больше, чем роды, – сказала она.

– Сенат, он такой, – рассмеялся я и поцеловал ей руку. – Ты прекрасно их приняла. С их стороны весьма благородно совершить это путешествие. Это вотум доверия для нас и нашей династии.

– Мы не знаем, что у них на самом деле на уме, – попробовала возразить Поппея.

– Это невозможно знать, кого ни возьми. Но мы знаем, что они все нас навестили.

* * *

Остаток января и весь февраль я провел в Антиуме, и каждый мой день был посвящен обожанию дочери. Я мог смотреть на нее часами, никогда не уставал держать ее на руках и все пытался разглядеть или угадать, какой она станет, когда вырастет, и какой у нее будет нрав.

– По такой крохе этого невозможно понять, – сказала Поппея, держа Клавдию на руках. – Полюбит ли она музыку? Или чтение? Будет ли робкой и стеснительной или наоборот – открытой и дружелюбной? Все это еще не скоро можно будет разглядеть.

Она передала мне дочь.

– Мы уже знаем, что она не капризная и с ней всегда легко, – сказал я. – Похоже, у нее тихая душа, она – созерцательный ребенок.

– Созерцательный ребенок! – Поппея рассмеялась. – Только ты способен присвоить такую черту грудничку.

Клавдия начала ворочаться и изгибаться, а я посмотрел на ее лицо. Когда она только родилась, лицо у нее было красным, а теперь кожа стала белой, а губы порозовели.

– У нее кожа оттенков, которые мы выбрали для нашего нового дворца, – заметил я. – Красный с белым.

– Ты хоть понимаешь, насколько нелепо звучит все, что ты о ней говоришь? – спросила Поппея. – Ты изъясняешься как поэт, которого распирает от любви.

– Так и есть! Меня переполняет любовь! И если хочешь знать, я уже посвятил ей несколько стихотворений и собираюсь положить их на музыку. Скоро вам их спою.

– Увы, когда она родилась, солнце к ней не прикоснулось, ведь это случилось ночью.

– Луна прикоснулась. Я видел, она взошла, как раз когда мне сообщили о рождении дочери.

– Даже если луна не взошла, я уверена, что ты ее видел, – снисходительно улыбнулась Поппея.

* * *

В марте дела империи призвали меня в Рим. К этому времени морской путь был открыт, и я на корабле добрался до Остии, а потом поднялся по Тибру до Рима. Весна уже наступила, ветки деревьев словно покрылись светло-зеленым пухом, а поля постепенно сбрасывали свои серо-коричневые зимние покровы. В ясном небе то и дело, как бы подмигивая мне, взмахивали ярко-белыми крыльями возвращающиеся с зимовок птицы. Мир рождался заново, и я наконец стал частью этого мира и участвовал в его возрождении. Мерзости и уродство моего наследия и моей родословной остались позади, впереди меня ожидало будущее – яркое, как белые крылья птиц на фоне синего неба.

Войдя на территорию дворца, я увидел, что рабочие уже практически завершили строительство, но надо было еще убрать груды земли и камней, вымостить дорожки и не забыть о росписях на стенах.

Но, судя по всему, к лету мы уже сможем переехать.

В Рим меня призвали срочные новости о восточной кампании в Армении. Когда Бурр был еще жив, консилиум, придерживаясь агрессивной военной политики, послал воевать с парфянами генералов Домиция Корбулона и Цезенния Пета в надежде покорить Армению и так положить конец затянувшейся войне, которая велась с переменным успехом и очень походила на перетягивание каната, где канатом и была Армения. У меня были сомнения, но я не касался этой стратагемы. Теперь мои сомнения оправдались.

Генерал Пет потерпел сокрушительное поражение от парфян в битве к северу от реки Мурат, был взят в плен и, чтобы вернуть свободу, вынужденно согласился на уход римлян из Армении до той поры, пока царь Вологез и я не заключим соглашение. Получив свободу, Пет повел себя крайне недостойно – бросил своих раненых солдат и с феноменальной скоростью, будто его преследовал демон, бежал в Рим, делая по сорок миль в день.

Для этой аудиенции, как и для приема сенаторов в Антиуме, пришлось надеть тогу. Принимал я его в специально отведенной для подобных встреч комнате, где все стены были украшены фресками с изображением Ахилла в различных битвах. Они послужили бы немым укором трусливому воину.

Пет, в гражданской одежде, стоял посреди комнаты. Возможно, его военные одеяния и доспехи остались у парфян в качестве трофея. Или же если он их сохранил, то посчитал себя недостойным их надеть. Когда я вошел, Пет опустился на одно колено.

– О высочайший цезарь, падаю ниц пред тобой! – воскликнул он и распростерся на полу.

Я стоял, смотрел на него сверху вниз и молчал, давая ему время ощутить всю меру его унижения.

– Встань.

Пет медленно поднялся. Он был весь какой-то взъерошенный, и я по глазам видел, что ему страшно.

– Ты вернулся в Рим, после того как подверг жестокому унижению свою страну, свою армию и своего императора, – сказал я. – Аквилы Рима[58] захвачены врагом. Твои раненые брошены на произвол судьбы, что недостойно командира. Ты согласился уйти и оставить территории противнику.

У Пета так дрожали губы, что он говорить толком не мог.

– Я… я… они… это… это правда, цезарь.

И он склонил голову, как если бы ожидал, что сейчас ее отрубят одним ударом меча.

– И какого наказания ты заслуживаешь?

– Что… что бы ни повелел цезарь, приму любое, – не поднимая головы, ответил Пет.

Я позволил ему еще немного так постоять, а потом сказал:

– Ты прощен.

Пет вскинул голову, глаза у него стали круглыми от шока.

– Говорю об этом сразу, ибо ты столь слаб, что ожидание приговора может оказаться слишком жестоким испытанием для твоей чувствительной психики.

Я надеялся, что мое пояснение прозвучало и ощущалось как пощечина.

– Я… я…

– Ты уволен, генерал. И больше мне нечего тебе сказать.

Пет попятился к двери на дрожащих ногах и всю дорогу не переставал кланяться. А уж когда вышел, чуть ли не бегом припустил.

Теперь надо было созвать консилиум и заняться реальным делом, а именно – решить, что делать с Арменией. Отпустив Цезенния Пета, я давал членам консилиума понять, что их военная политика провалилась и дальше будет только хуже не по вине какого-то одного генерала, а потому что она несостоятельна в целом. Пора было испробовать мою политику, а именно дипломатию.

* * *

Дело заняло несколько недель, но после совещаний с членами консилиума и посланий оставшемуся в Армении генералу Корбулону наконец было достигнуто соглашение между мной и царем Вологезом. По его условиям единокровный брат Вологеза Тиридат становился царем Армении. Обе стороны его признавали и были готовы поддерживать. Тиридат в знак принятия решения возложил свою диадему к ногам моей статуи, после чего генерал Корбулон отправил ее мне. Тиридат должен был прибыть в Рим, где я бы публично водрузил диадему ему на голову.

И вот наконец в мае я получил диадему Тиридата. Я вертел в руках эту украшенную драгоценными камнями полоску металла и мог только догадываться, насколько он был уязвлен, когда его вынудили расстаться с его символом власти. Но мои генералы и сторонники войны заплатили куда большую цену – они были вынуждены расстаться с мечтами о новых завоеваниях. Тиридат получит обратно свою диадему. Мы устроим великолепную церемонию в честь его прибытия и все торжественно обставим. Но никакие церемонии и торжества не смогут в достаточной мере отразить всю важность этого соглашения, результатом которого стало наступившее после сотен лет войны перемирие с Парфией.

Парфия была врагом Рима еще со времен Республики. Юлий Цезарь был убит, именно когда покидал Рим ради завоевания этого царства. Тогда считалось, что только его гений может гарантировать победу в той кампании. И вот теперь победу одержал я, но не мечом, а словом.

* * *

В Антиум я вернулся, когда в садах уже потихоньку начинало хозяйничать лето. В этот раз я сошел с корабля там, где волны накатывали на берег возле не так давно построенных мною зданий, и с радостью увидел, что Поппея стоит в прохладном павильоне и смотрит на меня, заслонив ладонью глаза от солнца. Она кинулась ко мне, мы обнялись, и я кружил ее, пока оба не стали как пьяные.

– Я слышала! Слышала! – возбужденно повторяла она. – Твое соглашение! Это – успех Рима!

Я поставил ее на землю.

– Ну вот, лишила меня радости самому рассказать. Да уж, слухи летают куда быстрее, чем плавают корабли.

– Но ты еще можешь посвятить меня во все детали. До меня дошли только сухие факты – в Армении спокойно, война закончена.

Мы устроились в увитой виноградом беседке, и я подробно рассказал Поппее обо всех соглашениях, письмах и переговорах между сторонами.

– И сколько же мы этого ждали? – спросила Поппея. – Сто лет? Дольше?

– Красс погиб там больше сотни лет назад, так что да, времени прошло очень много. И они поддерживали Брута и Кассия. Но теперь с этим покончено, все похоронено в прошлом.

– Надеюсь, ты удостоишься почестей императора, положившего конец этой войне.

– Я получу по заслугам, – заверил я Поппею. – А после того как короную прибывшего в Рим Тиридата, устроим событие, равное триумфу. Последним триумфом в Риме был Клавдиев, я тогда бегал еще мальчишкой.

– А теперь твоя дочь станет свидетельницей твоего триумфа… или равного ему события. О, ты же так давно ее не видел!

Поппея махнула рабу, чтобы нам принесли Клавдию. Я и глазом моргнуть не успел, как дочь оказалась у меня на руках. За время моего отсутствия она стала заметно тяжелее и вела себя гораздо активней.

– О, как же я по тебе соскучился, – сказал я, поглаживая малышку по щеке.

Казалось бы, как можно скучать по тому, кто тебя даже не узнаёт при встрече и с кем нельзя поговорить? Но это правда – я истосковался по моей Клавдии. Плоть от плоти – роднее у меня никого не было.

* * *

В ту ночь мы с Поппеей лежали на постели в большой комнате с открытыми окнами. Звуки накатывающих на берег волн окутывали нас паутиной сна. После долгой разлуки мы в полной мере насладились друг другом, и теперь я полудремал и наконец чувствовал себя в абсолютной безопасности. Потом все звуки стихли, я уснул.

Разбудил меня пронзительный вопль. Поппеи рядом не было. Комната перед самым рассветом словно погрузилась в голубоватый туман. В углу я смутно разглядел женскую фигуру – она протягивала мне что-то совершенно неподвижное. Из-за ее растрепанных волос я все еще не мог разглядеть, кто это. Воздух снова прорезал дикий крик. Женщина быстро подошла ко мне и положила рядом то, что держала в руках. Что-то неподвижное, лишенное жизни.

– Она мертва! Мертва! Она мертва!

Это была Поппея. Это она кричала.

Сверток был прикрыт отрезом ткани. Я откинул край и увидел личико Клавдии – голубое, как свет в комнате. Дотронулся до ее щеки, которую гладил всего несколько часов назад. Щека была холодной.

Это было как удар молнии. Меня тряхнуло, я весь заледенел. Поппея рухнула на кровать лицом вниз и разрыдалась. Я тронул ее за плечо, но моя безвольная похолодевшая рука не могла хоть немного ее успокоить.

Я снова погладил Клавдию по щеке, как будто надеялся, что в этот раз что-то изменится. Ее глаза были открыты. Невидящие глаза смотрели в пустоту. Это было страшно. Я опустил ей веки. Угольно-черные ресницы четко выделялись на мертвенно-бледном личике.

Я притянул к себе Поппею, и она рыдала у меня на груди. Больше я ничего не мог для нее сделать. Никакие слова не помогли бы хоть немного смягчить боль. Все мои попытки угадать, какой станет дочь, когда вырастет, лишились смысла: она навсегда останется четырехмесячной малышкой.

LXXI

Были вопросы, но ответов не было. Поппея проснулась засветло и пошла в детскую, где увидела рабынь, которые спокойно дремали возле колыбели Клавдии. Клавдия мирно и без капризов уснула, и у слуг не было повода подумать, будто с ней что-то не так. Клавдия умерла ночью, но когда именно, никто не мог сказать. Поппея взяла дочь на руки и, заходясь от рыданий, принесла ее в нашу комнату.

Мой личный врач Андромах дал Поппее успокаивающее снадобье и настойчиво попросил лечь в постель. Потом осмотрел мертвую Клавдию.

– Не вижу ничего, что указывало бы на причину остановки дыхания, – сказал он, аккуратно укрыв ее детским покрывалом. – Девочка хорошо развивалась, и никаких следов травм или иных повреждений я не обнаружил. Но я хотел бы узнать, в какой позе она лежала, когда ее увидела Поппея?

– Она лежала на животике, – срывающимся голосом сказала Поппея, неуверенно приподнявшись на кровати.

Андромах ненадолго задумался.

– Ясно. Мне уже приходилось слышать о похожих случаях. Ребенок переставал дышать по непонятным для нас причинам, но чаще всего – именно когда лежал на животе. И происходило такое только с младенцами моложе года. С детьми постарше подобного не наблюдалось. – Он положил руку мне на плечо и добавил: – Я понимаю, цезарь, это очень тяжело.

– Тяжело? – злобно огрызнулся я и еще громче повторил: – Тяжело?!

– Я совсем не умаляю тяжесть твоей потери, цезарь, – сказал Андромах, – но что мы можем сделать, чтобы хоть как-то ее облегчить? Боюсь, ничего. Мы не знаем причины смерти твоей дочери.

А я знал – моя семья проклята, боги решили ее уничтожить. И мое дитя, малышка, которая могла стать новым началом и искупить всю мерзость моего прошлого, была ими похищена, как будто они сочли ее слишком невинной и чистой для этой земли. Они забрали ее на Олимп. Там она займет свое место рядом с Гераклом и Психеей – со смертными, которых приветили бессмертные и поделились с ними амброзией. Но она никогда не займет свое место рядом со мной, никогда не сядет рядом с Поппеей.

* * *

Говорили, мое горе было столь же непомерно, как и моя радость при ее рождении. Украденное великое счастье превращается в великую скорбь. У меня не было выбора, я ничего не мог с этим сделать – беспросветная тоска накрыла меня, словно густой туман. Я на несколько дней закрылся в комнате в противоположном крыле виллы, задернул шторы, чтобы солнце не проникало внутрь, и снова и снова переживал все, что случилось, и без конца корил себя за то, что столько времени провел вдали от нее в Риме. Если бы я знал, что наши бесценные дни уже сочтены, ничто не заставило бы меня уехать от нее. Желание снова прижать ее к себе было таким острым, что руки сводило судорогами.

И даже когда много дней спустя я покинул свою комнату скорби, этот туман не рассеялся. Бронзовые лампы, луга с летними цветами, мерная капель водяных часов – все исказилось, ее уход наложил отпечаток на мой мир.

И, вернувшись в этот мир (теперь искаженный и смазанный), я вынужден был терпеть сочувственные взгляды; при моем появлении лица у всех становились скорбными, как будто улыбка означала предательство. Глупцы. Притворяться, будто ты скорбишь, в то время как на самом деле никого и ничего не потерял, – лицемерие чистой воды. А жалость я на дух не переносил. Что может быть отвратительнее, чем оказаться на месте кого-то жалкого? Только оказаться на месте жалкого императора!

Сенат вернулся в Антиум, чтобы выразить нам соболезнования. Я встретил их в темной траурной тоге – они все тоже облачились в траур. Я выслушал их, поблагодарил, после чего объявил, что Клавдия обожествлена и с этой поры будет известна как божественная Клавдия. Никто не удивился; более того, сенаторы сообщили мне о решении запечатлеть ее образ на церемониальном ложе для богов – пульвинаре – в Большом цирке.

Далее я объявил, что в Риме у нее будет свое святилище и священник; что ее забальзамируют (я даже подумать не мог о том, чтобы предать ее огню) и похоронят не в мавзолее Августа, а в тумулусе рода Юлиев, где сотню лет назад была погребена дочь Цезаря, где покоился его прах и где лежало забальзамированное тело моего прадеда Друза Германика. И по возвращении в Рим я лично прослежу за всеми оказываемыми ей почестями.

* * *

Первые неистовые приступы скорби постепенно ослабли – так после дождя меловые метки на тротуаре блекнут, но еще различимы. Теперь мое горе стало чем-то вроде одежды, с которой я не расставался; оно навсегда оставило отметину в моей душе – так раскаленным железом клеймят беглых рабов. Лето пошло на убыль, я снял траурную тогу и приготовился вернуться в Рим.

Мой город растерял свои краски, стал более шумным и злым, или, возможно, меня оставил источник жизненных сил, и поэтому я видел только неприглядные стороны. Поднявшись на Палатин, я оставил позади толпы людей и уличную жару и во дворце почувствовал себя более или менее как дома. Новые здания практически достроили, и это радовало. Я спустился по мраморным ступеням в утопленный сад и ступил на блестящий нехоженый мраморный пол, который был выполнен по нашим с Поппеей эскизам. Я заглянул в одно из соседних помещений и увидел художника за работой. Кисть выводила тонкие красные линии, которые превращались в стебли и цветы и вместе составляли обрамление белого фона для росписи. Художник работал методично и уверенно, он был всецело сосредоточен на своей задаче.

Потом он займется росписью по белому и перенесется в другой мир, где забудет о своих тяжелых сандалиях в пятнах краски. Искусство – единственное противоядие от горестей жизни, единственное утешение и спасение и для него, и для меня.

Ко мне со спины тихо подошла Поппея.

– Ты был прав, когда выбрал красный и белый, – сказала она.

И только звук ее голоса заставил художника оторваться от работы. Он оглянулся, а когда понял, кто мы, сразу отложил кисть.

– Не останавливайся, продолжай. Я случайно тебя увидел и засмотрелся, – сказал я и быстро вернулся в сад.

– А как галерея? – спросила Поппея. – Работы уже закончены?

– Не знаю, давай посмотрим.

И мы зашли в крытую галерею. Окна здесь оказались маленькими и узкими, но благодаря белой штукатурке было достаточно светло.

– И снова ты был прав, когда предложил белый, – сказала Поппея. – Росписи еще не закончены, а чтобы нанести их на потолок, потребуются помосты.

– Фрески на потолке отделают золотом, стеклом и лазуритом, – сказал я. – Может, я и не ошибся, выбирая цвета, но ты была права, когда задумала весь этот проект. Как мы его назовем?

– Проходной дом, – не задумываясь ответила Поппея. – Во многих смыслах он и для нас станет переходом.

Взявшись за руки, мы проследовали через всю галерею и вышли на территорию садов Мецената. В глаза ударил яркий солнечный свет. Обширные сады располагались на уходящих вверх по холму террасах. На одной росли фруктовые деревья, на другой между увитыми плющом беседками и каменными скамьями извивались мощеные дорожки, а на третьей, открытой небу, были разбиты клумбы правильной геометрической формы с низкорастущими цветами – ирисами, розами и пионами. Над цветами и между клумбами порхали бабочки, а в верхней части террасы высился искусно украшенный мозаикой мраморный фонтан. Он извергал воду в четыре стороны – вода заполняла круглую чашу и уже из чаши попадала в водопады, которые орошали расположенные ниже террасы. Высокие зонтичные сосны отбрасывали на фонтан пятнистые тени.

– Теперь у нас действительно есть место для уединения, – сказала Поппея. – Чтобы сюда прийти, нам больше не надо будет продираться сквозь толпы на Форуме.

Я промолчал, потому что не хотел делиться с Поппеей мрачными мыслями. Будущее больше не манило меня, оно было сумрачным, и я не знал, что меня ждет. Проходной дом… куда он нас приведет?

LXXII

Акте

Я очень опечалилась, услышав новости о смерти его маленькой дочери, но еще больше – увидев, как он раздавлен свалившимся горем. Я никогда не желала ему страданий. Всегда знала, что именно страдания принесет ему Поппея, но никогда этого не желала.

Позже, когда объявили о церемонии похорон, мне захотелось на ней присутствовать, и я вернулась в Рим. Я стояла в собравшейся возле тумулуса рода Юлиев толпе, и Нерон не мог меня заметить – я же хорошо его разглядела. Он был изможден, но речь произнес с достоинством, а потом его окружили слуги, и я снова его потеряла.

LXXIII

Нерон

Империя переживала спокойный период, и мое отсутствие никак не отразилось на положении дел в Риме. Я заменил Паулина на более договороспособного губернатора, Британия восстанавливалась и приходила в себя после недавней жесточайшей войны. В Армению снова отправили послов, но в этот раз – чтобы организовать официальное путешествие Тиридата в Рим. Вологез сдержал слово и выполнял все условия нашего соглашения. Генерал Корбулон вернулся в Сирию, там никаких столкновений не последовало.

Наконец из нильской разведывательной экспедиции вернулись преторианцы и предоставили мне всю собранную о регионе информацию. Итак, судя по их рапортам, Нил к югу от Мероэ разделяется на два рукава. Они последовали по внутреннему, потому что он был шире, но в результате вышли к топям и бескрайнему болоту. Им еще повезло, что нашли обратную дорогу. Черное дерево они не обнаружили, хотя я, помимо всего прочего, очень на это рассчитывал. Там произрастали деревья, похожие на черные, но с кривыми и тонкими стволами, так что использовать их можно было разве только для небольших резных статуэток или украшений. Мне передали образец, и я вынужден был согласиться. Золота тоже не обнаружили; в Нубии оно, конечно, есть, но вот южнее – ничего.

Как император, я был обязан присутствовать и председательствовать на бесчисленных и бесконечных, как мне тогда казалось, официальных мероприятиях. В июле проводились десятидневные игры в честь военных побед Цезаря. Далее шли фестивали императора Августа: весь месяц был посвящен его победе над Антонием и Клеопатрой – устраивали скачки на лошадях, а тягловый скот и вьючные животные, включая ослов, мулов, верблюдов и быков, распрягали и освобождали от работ. Консуалии в том же августе посвящались богу – смотрителю запасов зерна и подземных хранилищ силоса, во время этих празднований в Большом цирке устраивались скачки лошадей, мулов и ослов. Вулканалии проводили в честь бога разрушительного огня. И так продолжалось круглый год, потому, если я и пропустил какое-то из летних празднеств, это не облегчило мое бремя. Как же тоскливо и муторно год за годом проводить все эти церемонии, я даже готов был посочувствовать несчастным ослам, которых на них чествовали. Не многие способны понять, какую уйму скучных и трудоемких задач выполняет император, да еще и держась так, будто всем этим наслаждается.

По вечерам, избавившись от одежды и сняв с рук блестящее золото, я находил утешение в поэзии. Раньше поэзия была для меня чем-то вроде развлечения и способа выразить себя, теперь же стала моим спасением и моим святилищем, где царил покой и все оставалось неизменным. Да, была Сапфо, которая умела играть на струнах людских эмоций, и еще много других поэтов, способных ранить или задеть за живое, – почти все они были греками. Они посвящали свои стихи смерти и потерям, но обращались и к радостям настоящего, напоминая себе (и мне), что лишь настоящее мы можем противопоставить печалям и скорби.

«Но и от зол неизбежных нам богами послано средство»[59], – писал семьсот лет назад Архилох.

Что ж, я все вытерплю, у меня нет другого выбора.

«Люблю, и словно не люблю, и без ума, и в разуме»[60], – писал Анакреон спустя сотню лет, точно уловив эту сторону человеческого существования.

Спустя еще век Вакхилид писал:

Если жребий нам метали боги

И его к Аиду Правда клонит,

От судьбы мы не уйдем[61].

Я читал и переводил их творения и находил в этом истинное утешение. Память, пусть обрывочная, о давних событиях сохранилась только благодаря поэтам. А потом я решил вернуться к заброшенной работе над эпической поэмой, посвященной Троянской войне. Моей Трое. Прежде меня больше занимала история Париса и его любовь к Елене, теперь заинтересовали другие аспекты этой истории. Например, то, что родная семья оставила Париса и как он позднее с ней воссоединился. Попытка предотвратить напророченное уничтожение Трои, которое в результате все равно случилось. «Мы не избегнем собственной судьбы…»

Я посвятил стихосложению достаточно времени, чтобы снова почувствовать себя достойным звания поэта, и решил возобновить литературные собрания, внеся в список участников моего кружка несколько новых имен. Мы встречались за ужином, а потом оставались, чтобы посвятить себя литературе. Это можно было сравнить с философскими собраниями греков, с той лишь разницей, что мы совместно сочиняли и подвергали критике творения друг друга.

Павильон в новом утопленном саду как нельзя лучше подходил для наших собраний. После того как столы с остатками еды уносили слуги, любая из двенадцати колонн могла служить хорошей опорой для выступающего, а журчание воды в фонтане неподалеку вполне сходило за аплодисменты.

Нашу встречу посетил и Петроний, которого я уже очень давно не видел. Он дружил с Отоном, и я сомневался, стоит ли его приглашать. Однако Петроний, насколько я мог судить, легко воспринял эту перемену в брачных отношениях. Пришел и Лукан. И Пизон, и Спикулус – гладиатор, увлекающийся поэзией (или поэт, увлекающийся гладиаторскими боями?). Посетили собрание и еще несколько молодых людей – сыновей сенаторов и библиотекарей, – в которых пробудилась страсть к сочинительству. По примеру муз мы все надели венки из плюща, дабы даже после возлияний сохранять ясность мысли. Вино подавали на любой вкус: сухое и сладкое альбанское пятнадцатилетней выдержки; каленское, которое было легче фалернского; и золотистое сполентинское.

– Сполентинского, – сказал Петроний прислуживающему нам рабу. – Но только если оно охлаждено талым альпийским снегом.

– Мой господин, у нас снег только с Апеннинских гор.

Петроний скривился так, будто возле его ног пробежала крыса.

– В таком случае я буду каленское. – Он повернулся ко мне. – Тебе нужно запастись снегом получше. У снега с Апеннин резковатый привкус – довольно странный, ты не замечал?

Нет, я ничего такого не замечал, и разница вкуса талого снега с разных горных вершин меня на тот момент мало интересовала.

– Поверю на слово моему арбитру вкусов, – пожал я плечами.

А чтобы до него лучше дошел смысл моих слов, заказал себе охлажденного местным снегом сполентинского.

И тут прибыли музыканты – один играл на авлосе, второй – на барбитоне. Мягкие звуки их инструментов переплетались с журчанием воды в фонтане. Особенно меня заинтересовал барбитон – басовая версия кифары, я бы хотел научиться на нем играть.

В ту первую нашу встречу я попросил каждого рассказать, над чем он работает и желает ли выслушать наши комментарии. А также предложил всем вместе сочинить строчки или отрывки стихотворений, которые вызвали затруднения у авторов.

– Я продолжаю работать над эпосом о гражданской войне, – поделился Лукан, возлежавший на мраморном полу среди подушек. – Думаю, еще не скоро закончу. Но три книги уже написаны, остановился на осаде Цезарем Массалии.

– А я ни над чем серьезным не работаю, – сказал Пизон, опустившись рядом на подушку. – Меня привлекают шутливые стихи и сатира.

– Мне нравится любовная лирика, – признался Спикулус, который не то что не сел, а стоял, даже не облокачиваясь на колонну; странно было услышать такое от мужчины с мышцами крепкими, как у быка.

– А как ты вообще увлекся поэзией? – искренне спросил я.

– Как и многие, кто живет за счет своего тела, я понял, что мое воображение ищет для себя какой-то выход, – ответил Спикулус. – Тренировки отнимают много времени, но при этом оставляют без пищи разум. И я начал питать его поэзией, как питал мясом свое тело.

Дальше и другие стали рассказывать о своих предпочтениях: кто-то тяготел к эпосу, кто-то – к лирическим стихам и песням, а кто-то – к сатире.

– А ты, Петроний? – спросил я.

– Я пишу роман.

– Это что такое?

– Ну, это… такой новый жанр. Повествование наподобие «Одиссеи», но не в стихах, а в прозе, и не возвышенным языком, а обычным, повседневным. Герой моей истории, как и многие герои эпосов, пытается избежать гнева одного из богов. Только бог этот не какой-нибудь Нептун или Юпитер. Нет, мой герой пытается умиротворить… Приапа, бога фаллоса. – (Все собравшиеся загудели и заулюлюкали.) – Так что можете себе представить, через что его заставил пройти Приап.

– Почитай! Почитай отрывки!

– Хорошо, – согласился Петроний и достал свой манускрипт.

Ярко горели факелы, вино лилось рекой, а вся компания с восторгом слушала повествование о насыщенных непристойностями, развратом и шутовскими проделками приключениях героя. Лица у всех раскраснелись, – видимо, венки все-таки не очень помогали сохранить холодный ум и трезвое восприятие.

– Здесь я остановился, – наконец объявил Петроний, свернув рукопись. – Есть мысли, куда отправить моего героя дальше?

– В бордель? – неуверенно предложил один из новичков.

– Слишком предсказуемо, – ответил автор. – Где еще, по-вашему, мог затаиться Приап?

– А как насчет корабля? – спросил Лукан. – С капитаном-растлителем?

– Неплохо, – согласился Петроний. – Я об этом подумаю, а на нашей следующей встрече продолжу рассказ.

Теперь все посмотрели на меня.

– Я работаю над эпосом о Троянской войне.

После полного вольностей повествования Петрония мои слова прозвучали скучно, будто я напрочь был лишен воображения. Я достал манускрипт.

– Особенно меня интересует тема судьбы, но тут есть строки, которые, возможно, стоит пересмотреть. – Я развернул свиток. – Что вы думаете о таком вступлении для одной из картин? «Тигр, погруженный под землю, протекал невидимым курсом, но вскоре явился вновь, и воды его свободно влились в Персидское море».

– Слишком многословно, – тут же сказал Лукан.

Кто бы говорил. Его поэзия была многословной и цветистой сверх всякой меры, но я не стал ему на это указывать.

– Но размер выдержан, – сказал Спикулус, – а это не так просто.

– А как тебе такая строка попроще: «Казалось, гром гремит под землею»? – спросил я.

– Лучше, – ответил Лукан.

* * *

Собрание продолжалось, пока небо на востоке не начало светлеть.

– Изъясняясь поэтически, – сказал Петроний, – приближается колесница рассвета! Но на самом деле – пора спать. То есть мне пора, потому как я предпочитаю спать днем!

Когда все участники встречи, пошатываясь, покинули павильон, я подошел к столу с вином, вернее, с тем, что от него осталось. В такие часы я не чувствовал печали, мои сотоварищи и стихи, пусть ненадолго, разгоняли беспросветный туман скорби.

LXXIV

Преисполненный решимости вернуть ту часть себя, которая в былые годы служила мне путеводной звездой, я возобновил занятия музыкой и атлетикой, и опять в моей жизни появились свинцовые плиты, диета и вокальные упражнения. Меня снова наставлял Аппий. Со времен ювеналий голос мой стал глубже, и, хотя занимался я совсем мало, его диапазон расширился.

Аппий напряженно стоял возле бронзового стола с моей кифарой.

– Это именно то, что называется счастливой случайностью. Обычно у людей без практических занятий улучшений не наблюдается.

Он старался не хмуриться, но напрасно, я хоть и не видел, но живо представлял пересекавшие его лоб морщины.

– У меня почти не было возможности выступать, – ответил я. – Упражняться без надежды выступить перед публикой – скучное занятие.

– Но необходимое, – возразил Аппий и с напором повторил: – Крайне необходимое! Все искусство держится на дисциплине.

– Как скажешь, – согласился я.

Мне было нужно отдаться чему-то, что поглотит меня целиком и так удержит мрак на расстоянии, а после, может, и вовсе прогонит его.

– Я хочу выступить на публике! – неожиданно для себя самого сказал я. – Перед реальной публикой, а не специально отобранной и в приватной обстановке.

Вот это настоящее испытание, настоящий дебют, когда у артиста перед выходом на сцену все нервы на пределе.

– И где же в Риме состоится такое выступление? – отмахнулся Аппий.

– Не в Риме!

Я вспомнил музыкальный фестиваль в Неаполе. Да, это был близкий Греции и очень восприимчивый к изящным искусствам город.

– В Неаполе, – заговорил я быстро и сбивчиво, – там есть театр, где по весне устраивают музыкальные представления, я успею подготовиться. Разузнай об этом!

– Чтобы подготовиться за шесть месяцев, придется немало потрудиться, – заметил Аппий. – Ты далек от совершенства.

Вот и хорошо. Репетиции потребуют много сил, я буду выкладываться до капли, останется только сосредоточенность на достижении цели, все остальное уйдет на второй план.

* * *

Что до атлетики, я снова призвал в качестве тренера Аполлония, которого не видел с празднества нероний. Мы встретились на Марсовом поле в тренировочном дворе моего гимнасия.

– Да, много чего с тобой случилось с нашей последней встречи, – сказал старый тренер. – Я желаю тебе счастья в браке и приношу глубочайшие соболезнования и искренне сочувствую твоему горю.

Я поморщился, хотя понимал, что он должен был это сказать.

– Я готов вернуться к тому, что когда-то дарило мне радость и удовлетворение, – ответил я. – Мне нужны твои советы и наставления.

Вокруг нас тренировались мужчины, они то и дело что-то выкрикивали и вообще вели себя шумно; все были практически голые. Я тоже скинул одежды. Никто, кроме Аполлония, не обращал на меня внимания – таковы были правила двора для тренировок.

– Когда я впервые тебя увидел, ты был мальчишкой, тонким и гибким, как саженец. – Аполлоний смерил меня взглядом. – А сейчас ты настоящий мужчина, крепкий как дуб.

– То есть ты хочешь сказать, что я растолстел, – рассмеялся я, давая понять старому тренеру, что его слова меня не обидели.

Очевидно, не одна Поппея заметила, что я прибавил в весе.

– Атлет не волен выбирать, в каких состязаниях участвовать, пока свой выбор не сделает его тело. Твое выбрало борьбу. Ты хорошо для этого сложен. Но боюсь, о беге тебе лучше забыть.

Это я и сам понимал.

– Итак, я снова занимаюсь борьбой. Еще хочу освоить мастерство колесничего, а там и в гонках приму участие. Раньше у меня неплохо получалось править.

– Тут я не эксперт. Думаю, твой префект поможет тебе в этом деле.

Да, Тигеллин. Надо будет с ним встретиться по этому поводу. А пока…

– Готов начать прямо сегодня! Дай мне задание для тренировки.

Неподалеку от нас стоял мой раб с арибаллом, оливковым маслом из которого атлеты натирались перед тренировками.

– Как всегда, рвешься вперед. Не спеши возвести дом, пока фундамент не окреп.

Я кивнул, хотя внутренне был не согласен. Но мог ли я ему сказать, что у меня такое чувство, будто время поджимает, а дистанция моего забега слишком короткая? Как у Клавдии.

* * *

Девятая годовщина моего императорства – повод поразмышлять о моей династии и ее продолжении. Мое дикое (самое первое) предположение о том, что род мой проклят, было уже не так убедительно, но силу еще сохраняло. Раньше я редко посещал комнату своих предков – слишком уж хотелось оставить позади прошлое и начать строить свое будущее, – но теперь почувствовал, что меня туда тянет, как будто суровые бюсты моих предшественников могли поделиться со мной своей мудростью. Императорство – какая возвышенная счастливая судьба, многие к ней стремились, но только четверо из моих предков достигли цели, и всех четверых до конца дней преследовали несчастья.

Я разглядывал бюст Августа. На голове его лежал венок из цветов, а лицо было необыкновенно спокойное или даже божественно умиротворенное.

– Но внешность обманчива, прапрадед? – с вызовом спросил я. – История нам говорит, что ты невероятно преуспел в создании империи и прожил потрясающие семьдесят шесть лет, укрепляя ее. Но с семьей тебе не так уж и везло. Сыновей не было, и пришлось рассматривать в качестве наследников племянников и внуков. Но они все умерли, и ты остался один. Какой невероятный список! Все сыновья Юлии и сын Октавии! Все четверо! Просто не повезло? Я так не думаю.

Я отошел от бюста из белоснежного мрамора и, приметив бюст Тиберия из черного базальта, прошагал к нему. Этот мрачный тип смотрел на меня так, будто готовился сказать какую-нибудь гадость, но не мог, потому что рот его был вырезан из камня.

– Какой ты жалкий! Обманут любимой женой и вынужден жениться на дочери Августа. Твоего сына отравила его жена, она же – любовница предавшего тебя изменника. Вынужден был усыновить Германика, который был популярнее тебя. Он, в свою очередь, очень кстати был отравлен неизвестным и покинул сцену, но в убийстве обвинили тебя. Двоюродный дед, не станешь же ты спорить, что погубил все самое для себя дорогое? Ты и императором-то стал только после пятидесяти. Не повезло? И снова – я так не думаю.

Следующим был высеченный из алебастра бюст Калигулы. Треугольное лицо, лопоухий, глаза лишены жизни; впрочем, это ведь были не глаза, а пустые, вырезанные в камне глазницы. В таком виде он не мог никому навредить, но при жизни пытался меня утопить и очень многих убил.

– Ты был молод, но очень рано сошел с ума. Безумие насылают боги. Снова не повезло, дядя? Нет.

Дальше – небольшой бюст Клавдия.

– Боги с самого начала постарались тебя унизить, сделали заикой и вообще не баловали здоровьем, но в жестокости своей на этом не остановились. Они дали тебе двух жен-изменниц, а одна из них, моя мать, убила тебя. Усыновленный тобою сын стал врагом твоему родному сыну и довел его до погибели. А теперь твой пасынок и заодно внучатый племянник стоит здесь, в этой комнате, и задается вопросом: «Что боги уготовили мне, если так жестоко обходились с моими родными по крови?»

Если бы я ждал разъяснений от Клавдия, то был бы разочарован. Но я скорее надеялся, что боги услышат меня и дадут ответ.

Но боги молчат и говорят через истории и легенды. Про́клятый в пяти поколениях род Атрея. Чем они хуже нас? Единственное, что представители династии Юлиев-Клавдиев не повторили вслед за династией Атрея, – это каннибализм. Пока никто из нас не готовил из детей жаркое[62], но в нашем роду жены убивали мужей, братья убивали братьев, безвременные естественные смерти лишали родителей надежды. И я был участником этого парада… представитель пятого про́клятого поколения.

Мою дочь, как я думал, забрали у меня потому, что она была слишком чистой для этой семьи. Но чтобы реабилитировать династию и изменить ее судьбу, мне нужен был наследник. Да, естественно, был способ снять проклятие, только Поппея не беременела – боги как будто насмехались над нами, ведь в первый раз она зачала легко и чуть ли не с первого раза.

Династия закончится на мне? Да, оставался только я, последний из потомков Августа. Децима и Луция Силанов Торкватов заподозрили в императорских амбициях и желании свергнуть меня. В результате Децим покончил с собой.

– Я бы его простил, – я в упор смотрел на бюст Августа, – но он не оставил мне шанса и убил себя прежде, чем я успел что-то предпринять. Так что в его смерти я не виновен!

Что же до Луция, он до последнего бился с отправленными к нему экзекуторами и принял смерть как истинный воин.

* * *

Фестиваль в Неаполе, на который я нацелился, по сути, был греческими антестериями и проводился в самом начале весны. Как и во время моих нероний, в программе неапольского фестиваля были и драма, и поэзия, но меня интересовали только посвященные Дионису музыкальные турниры. Победителей других конкурсов награждали денежными призами, но этот проходил в форме концерта, и в финале лучшему из музыкантов вручали священный лавровый венок – именно к этой награде я и стремился.

Поэзия поддерживала меня все дни, пока я боролся со своим наследием и пытался найти ответы на мучившие меня вопросы. И наконец строки, которые Каллимах посвятил своему другу, указали мне путь:

Теперь же

Прахом ты стал уж давно, галикарнасский мой друг!

Но еще живы твои соловьиные песни: жестокий,

Все уносящий Аид рук не наложит на них[63].

Павел из Тарса ошибался, венок искусства – нетленный. Я буду за него состязаться и, если он станет моим, никогда не умру. Венки цезарей увядают, и только через искусство я сумею преодолеть проклятие своего рода.

* * *

Как член гильдии кифаредов, я имел право участвовать в главном музыкальном турнире фестиваля. Я так долго к этому готовился, и вот наконец момент наступил. Я стоял на сцене неапольского театра в свободной тунике кифареда. Состязание проходило в формате концерта, у меня была заготовлена одна песня собственного сочинения и несколько из обычного репертуара кифаредов.

Пока никакого волнения я не чувствовал и спокойно смотрел на собравшихся зрителей. В театре, рассчитанном на восемь тысяч человек, все места были заняты; более того, за последними рядами собрались толпы людей. Я привез с собой своих августианов, они все сидели в одной секции, их легко было узнать по густой шевелюре, роскошной одежде и отсутствию колец на левой руке.

Театр был общедоступный, так что публику составляли и простолюдины, и специально приехавшие в Неаполь ради такого события римляне, и местные аристократы греческого происхождения. Я стоял в одном ряду со своими соперниками, но не смотрел на них, их для меня не существовало. И все же, когда на сцену вызвали первого участника турнира, я не смог не восхититься его мастерством и одновременно возненавидел его за это.

«Нет, – говорил я себе, – никого ни с кем не сравнивай. Ты – не судья. Ты не можешь судить. Слушай только себя и свою музыку».

На сцену вышел следующий артист – с голосом столь сладостным и чистым, что его пением можно было бы выманивать змей из логова. Третий музыкант виртуозно играл на кифаре, пальцы его двигались так быстро, что за ними невозможно было уследить, а переливы мелодии наполняли собой весь театр. Один участник турнира сменял другого, и каждый казался лучше предыдущего.

Внезапно на сцене остался один я, последний участник турнира. И вот тогда меня охватило волнение, страх сжал горло, в голове мелькнула знакомая мысль: «Как я здесь оказался и как сбежать?»

Крепче сжав кифару, чтобы выиграть немного времени, я притворился, будто настраиваю ее. Я несколько раз откашлялся и запаниковал, вспомнив, что не успел распеться перед конкурсом. Боялся, что открою рот и заквакаю, как лягушка.

Судьи нетерпеливо заерзали на своих местах. Пора было начинать. Отбросив страх, я запел, и после первых двух нот все встало на свои места. Я вошел в знакомые рощи, мой голос и мои пальцы безошибочно отыскивали путь. И я воспарил над сценой. Лица публики остались где-то внизу, а я летел на встречу с самим Аполлоном.

Когда все закончилось, меня оглушили аплодисменты. Люди повскакивали с мест. Я правда лучше выступавших до меня певцов? Но как мне об этом судить, ведь я не слышал себя. Августианы отбивали свою ритмичную музыку.

Трое судей ринулись на сцену, чтобы вручить мне венок. Нетленный венок искусства.

Я удалился из театра, чтобы поужинать и наконец расслабиться в компании друзей – некоторые приехали в Неаполь на мое выступление, и среди них, конечно, была и Поппея. После ужина мы вернулись в театр послушать участников других конкурсов музыкального турнира, но как только я вошел в зал, публика начала скандировать мое имя и призывать снова выйти на сцену. Я же на самом деле просто хотел послушать других исполнителей, хотел побыть зрителем. Публика не унималась, и я поднялся на сцену.

– После пары кубков я спою вам так, что у вас в ушах зазвенит! – сказал я на греческом.

Разве я мог им отказать? Мог, но тогда на следующее утро люди стали бы говорить, что их император высокомерный эгоист, и потому я выпил два или три кубка вина и снова вышел на сцену. В этот раз меня не заботило ни построение фраз, ни тембр голоса, вино давало свободу наслаждаться выступлением и петь так, как я хочу. И публике непринужденность исполнения понравилась. Зрители снова реагировали очень бурно и эмоционально. Они вызывали меня еще и еще, а я, воодушевленный вином и успехом, пел, пока над театром не взошла луна.

– Друзья, – я поднял кифару, – нам с инструментом нужен отдых, а ночь приглашает вас развлечься в других местах… В тавернах или?..

Я выразительно подмигнул – все дружно рассмеялись и потянулись к выходам. Театр наконец опустел.

Я немного задержался, чтобы случайно не забыть на сцене футляр с кифарой, платок, которым вытирал потные руки, кувшин со сладким вином для смягчения горла и самое дорогое – лавровый венок. Да, листья лавра со временем завянут, но слава, которую они символизируют, – никогда.

Уже на выходе из театра я почувствовал, как под ногами задрожала земля – такую дрожь я уже испытал в Помпеях. Легкая вибрация, дрожь и содрогание.

– Бегите! – крикнул я ожидавшим меня друзьям и схватил Поппею за руку. – Бежим! Быстрее!

Я рванул вместе с ней к выходу. Друзья, слава богам, не отставали. Как только мы выбрались наружу, за спиной загрохотало.

– Не оглядывайтесь! – кричал я, увлекая всех за собой.

Мы выбежали на окружавший театр пустырь, и нам повезло, потому что, оглянувшись, мы увидели, как стены закачались, потом пошли волнами и начали обрушаться. Массивные каменные блоки падали на землю, словно детские кубики, а камни поменьше долетали даже до места, где мы стояли.

– В укрытие!

Я ринулся к деревьям в расчете на то, что их кроны защитят нас от камней, расщепленных досок и обломков декораций.

Все рушилось – качались стены, падали колонны и массивные опоры крыши, – пока от театра не осталась лишь подсвеченная луной гора камней в облаках пыли. Мы, как все выжившие после катастрофы, оцепенели и какое-то время не могли сдвинуться с места.

Первым пришел в себя Спикулус.

– Дурное предзнаменование, – сказал он. – Демоны его послали.

Лукан молча кивнул.

– Нет, – уверенно возразил я. – Как вы не видите, это же доброе предзнаменование! Боги спасли нас и всех, кто был в театре. Они сдерживали землетрясение, пока мы не покинули здание.

– Если они так дружелюбно к нам настроены, почему вообще его устроили? – спросил Петроний.

– Мы должны благодарить их, а не допрашивать, – сказала Поппея и крепче сжала мою руку.

Я отблагодарю. И я отблагодарил. Я посвятил этому событию поэму, а сенат чуть позже объявил о дне благодарения за наше спасение. Наше спасение… мы снова спасены.

LXXV

В Рим я возвратился исполненный благодарности богам за то, что они не дали мне погибнуть при обрушении театра, и за то, что смог вернуться к своему призванию музыканта. Теперь я набрался решимости следовать другому своему призванию, которым до той поры пренебрегал, – гонкам на колесницах.

Я никогда не терял к ним интереса, старался по возможности не пропускать заезды в Большом цирке, следил за карьерами возничих, их лошадей и тем, как обстояли дела в гоночных фракциях. Но сам уже давно не правил колесницей.

Тигеллин улыбнулся, когда я попросил снова посвятить меня в колесничие.

– Тебе не нужна инициация, ты не неофит какой-нибудь, просто давно не ездил.

– Ты префект преторианцев, у тебя нет времени на учеников, – признал я.

Но я понимал, что Тигеллин хотел бы меня тренировать, и не сомневался, что скоро мы с ним, как в прежние времена, будем вместе ходить на ипподром и в конюшни. Я соскучился по нему, пусть даже мы и виделись чуть ли не каждый день.

– Подыщу хорошего возничего, чтобы помог тебе отточить мастерство, – сказал Тигеллин и, немного подумав, добавил: – А почему бы нам не съездить на коневодческую ферму и не подобрать тебе достойных лошадей? Так ты сможешь тренироваться с командой, с которой потом будешь участвовать в гонках.

– Ты ведь когда-то, еще на Сицилии, торговал лошадьми, так что я доверюсь твоему выбору. Но поедем на ферму вместе.

* * *

И вот мы приехали на ферму, которой управлял земляк и старый сицилийский приятель Тигеллина Менений Ланат. Ферма располагалась примерно в десяти милях от Рима, и поездка в ясный майский день была мне только в радость. На раскинувшихся вокруг полях тут и там стояли огромные сараи, а в центре был двор для тренировок с паддоком[64] и беговой дорожкой, которая тянулась вдоль конюшен. В паддоке выгуливали несколько лошадей, в основном гнедых.

– Так, значит, хочешь собрать команду? Для старого друга Тигеллина только лучшее! – Он стрельнул глазами и, чуть вскинув голову, спросил: – А кто это с тобой?

Как будто сам не знает.

– Угадай, – сказал Тигеллин.

Ланат внимательнее ко мне присмотрелся.

– Неужто сам Аполлон явился ко мне на ферму подобрать лошадей для своей колесницы?

– Ах ты, старый хрыч! – расхохотался Тигеллин. – Император не станет покупать лошадей у такого шарлатана.

Теперь и Ланат рассмеялся:

– Я не шарлатан, просто передразнил льстецов. Уверен, император сыт ими по горло. – Он посмотрел на меня так, будто мы с ним давно знакомы. – Это ведь очень утомительно.

– А тебе откуда знать? – спросил Тигеллин.

– Люди лебезят передо мной из-за лошадей, а они у меня лучшие на всей земле. О, вы оба удивитесь – а может, и нет, – на что готовы пойти люди, лишь бы заполучить лошадь своей мечты.

– Мы здесь, чтобы отобрать четырех таких, – сказал я.

Ланат присвистнул.

– Император задумал собрать команду лошадей и обучить их для гонок колесниц, – пояснил Тигеллин.

– А кто будет колесничим? Есть наметки? – спросил Ланат.

– Я.

– Могу подобрать команду спокойных лошадей. – Ланат по-отечески улыбнулся.

– Император умеет править колесницей, и он хорошо себя показал, – ответил за меня Тигеллин. – Теперь он желает испытать себя в настоящих состязаниях.

– Колесничих много, а император один, – возразил Ланат. – Почему ты хочешь стать колесничим?

– Как ты можешь спрашивать? Ты же конезаводчик! Но я отвечу. Потому что ничто в мире с этим не сравнится! Потому что с детства любил лошадей, но тогда мне запрещали даже думать о скачках и тем более – о гонках. Теперь для меня нет запретов.

Какая всеобъемлющая фраза.

– Но это опасно. Рим будет скорбеть, если лишится тебя, цезарь. Когда возничий вылетает из колесницы и его насмерть затаптывают лошади, это часть развлечения, и скорбят о нем только родные.

– Я понял, Ланат, ты не хочешь продать нам лошадей, – сказал Тигеллин. – Ладно, цезарь, отправимся к Авгурину.

Ланат схватил его за руку:

– Я ничего такого не говорил!

– Еще бы ты сказал, кто в своем уме откажется от чести запрячь императорскую колесницу? А теперь показывай, что у тебя есть. И никаких спокойных лошадок, только лучших!

– У меня все лучшие! Других не держу! – возмутился Ланат.

– Уверен, есть лучшие из лучших, – сказал я. – Сколько у тебя лошадей?

– О, не меньше тысячи.

Ланат провел нас к паддоку и попросил конюха привести нескольких лошадей, которых предварительно коротко ему описал.

– Я бы рекомендовал сицилийских, – сказал он.

– Потому что сам с Сицилии? – спросил я.

– Нет, потому что они очень быстрые. – Ланат кивнул в сторону двух буланых лошадей с вороными гривами, которых вывели к нам. – Эти – пятилетки, тренируются два года, готовы к отправке. – Он похлопал лошадей по шеям. – Я довожу своих лошадей до определенного уровня, а уж завершает подготовку сам возничий, чтобы стать с ними одной командой.

Тигеллин рассмеялся:

– Да, видел я такую слаженную команду в Цирке – настолько слаженную, что, когда возница вылетел из колесницы недалеко от стартовых ворот, лошади без него пришли к финишу. Да еще и первыми! Не твои, случайно?

– Увы, не мои, – ответил Ланат, поглаживая лошадей. – Что скажешь?

– Какие еще у тебя есть? – спросил я. – Как насчет иберийских?

– О, вижу, ты понимаешь в лошадях. Иберийские самые быстрые, но не особо выносливые, и у них мягкие копыта. Хороши только на коротких дистанциях.

– Но ибериец может задать скорость и увлечь всю команду за собой. И в Цирке дистанция не такая длинная.

По приказу Ланата в паддок вывели коня кремовой масти с умными, широко расставленными глазами.

– Быстрый как ветер, – сказал Ланат. – Никто за ним не угонится.

– Но я бы не хотел, чтобы в моей команде были одни иберийцы. Как насчет каппадокских?

– Они не такие быстрые, как сицилийские и иберийские, но с чрезвычайно развитым духом соперничества и волей к победе. В квадригах хороши для фланговых позиций, особенно на поворотах. Иберийца я бы поставил внутрь, где требуются и скорость, и устойчивость на крутых поворотах.

К нам вывели крепкую вороную лошадь.

– А две другие?

– Я бы рекомендовал взять микенскую, – сказал Тигеллин. – Они отлично работают в упряжке, и у них хороший баланс скорости и устойчивости. А ливийских не бери, если только не задумал выступать на длинном треке. У них копыта крепкие как камень, и они очень выносливые, но для Цирка тебе такие не нужны.

– Я бы все-таки выбрал сицилийских, – сказал Ланат.

– Они быстрые, но часто непредсказуемые, – возразил Тигеллин.

– А что, если взять всех по одной? – спросил я.

– Ты наверняка слышал о богах, запрягающих в свои колесницы медведей и львов, но раз уж ты не бог, лучше, чтобы в команде были лошади одной породы, от силы двух.

– Согласен, это настоящий вызов, но чем сложнее задача, тем интересней, – ответил я.

– А разве быть императором-колесничим – это не вызов? – спросил Ланат.

* * *

В итоге, оценив множество лошадей каждой из четырех пород, я остановил свой выбор на кремовом иберийце, вороной каппадокской, гнедой сицилийской и серой микенской. Да, вместе они смотрелись странно, но я верил, что они будут отлично дополнять друг друга. Собственно, на это и был мой расчет.

Готовясь стать колесничим, я почти каждый день ходил на скачки и старался ничего не упустить. Мои любимцы-зеленые выступали вполне успешно, и однажды я, чтобы их поддержать, приказал покрасить весь песок на треке в зеленый цвет. Мне не терпелось приступить к тренировкам, но нужно было подождать, пока мои лошади не освоятся в своих новых конюшнях неподалеку от Цирка.

Однажды, прогуливаясь днем по Форуму, я отдал дань уважения Цезарю, зайдя в его святилище, потом прошел мимо курии и базилики Юлия и решил заглянуть в храм Весты. В круглом мраморном здании хранился не только Палладий[65], который принес в Рим Эней, но и священный огонь, символизировавший «очаг государства». Внутри было прохладно (после жары на Форуме я сразу почувствовал облегчение) и светло благодаря круглому отверстию в крыше. Прямо под ним горел священный огонь, рядом сидела весталка и неотрывно смотрела на пляшущие языки пламени. Она стерегла огонь, который не должен был покидать стены храма.

Я сел на скамью и тоже принялся наблюдать за «очагом государства». Пламя казалось таким уязвимым и переменчивым, но империя и Рим, наоборот, были сильными и надежными. И я, император, снова стал сильным и возродился к жизни.

Благословенная прохлада дарила успокоение, Сириус еще не взошел, но палящая жара середины лета уже настигла город. Мы планировали со дня на день сбежать из знойного Рима обратно в Антиум и наслаждаться морским бризом на новых, недавно обустроенных землях виллы, которые раскинулись на уровне моря.

И вдруг пламя в очаге заколыхалось, я едва его видел сквозь дымку, а потом весь храм накрыла непроглядная тьма. Руки и ноги затряслись, они перестали меня слушаться. Холод сковал все тело. Мной завладел тотальный всепроникающий страх. Он шел не изнутри, а откуда-то еще.

А потом все прошло. Я с трудом встал. Не знаю, что за мистическая сила проникла в храм, ее уже не было, но душевный покой, который я так медленно и так мучительно восстанавливал последние месяцы, снова покинул меня. Это было дурное предзнаменование, и оно явилось мне в самом сердце Рима. Но что оно предвещало?

* * *

Следующие несколько дней я держался настороженно и ждал, что в любой момент случится что-то дурное. Со временем напряженность спала, хотя я все-таки рассказал Тигеллину о своих дурных предчувствиях, не упомянув о происшествии в храме Весты.

Мы сидели на балконе дворца, куда, как в воронку, задувал ветер, и пили дынный сок.

– Ты не слышал, по городу не ходят тревожные слухи? Люди не проявляют беспокойства? – спросил я.

Тигеллин отпил из кубка и прищурился. Редко встретишь мужчину, который становится еще привлекательней, когда щурится, но Тигеллин был из их числа и, думаю, потому так часто щурился.

– Нет, не слышал, но сейчас плохое время для простых людей – я бы сказал, малоприятное. В инсулах наверняка страшная духота, у них ведь нет балконов. И на виллу в Антиум, как их император, они не могут сбежать.

– У них есть гонки колесниц в Большом цирке, – сказал я. – Пусть проводят время вне своих домов. И кстати, о гонках…

– Нет, ты не можешь участвовать в гонках на треке Большого цирка, – подхватил Тигеллин, словно прочитав мои мысли. – Ты не принадлежишь ни к одной из фракций. Попробуй посостязаться на треках поменьше, в Риме таких хватает, и там полно конкурентов. Но только когда будешь готов.

– Мой дед был прославленным колесничим, во мне это тоже есть.

– Знаю, – хмыкнул Тигеллин. – Мы были знакомы, когда я служил в доме твоего отца. Я видел его на гонках, ты пока не его уровня колесничий. Чтобы участвовать в настоящих состязаниях, надо много тренироваться.

Тигеллин отвел кубок чуть в сторону, и раб мгновенно его наполнил. Когда он согнул в локте руку, трудно было не заметить, какие у него крепкие и рельефные мышцы.

Тигеллин залпом осушил кубок и вытер губы.

– Надо порадовать людей, придумать что-то способное хоть на время отвлечь их от жары и поднять настроение. Устроим развлечение вроде «Император приглашает римлян отдохнуть в его компании».

– Что? Пригласить их во дворец?

Тигеллин сцепил руки за головой и, откинувшись назад, качнулся на стуле.

– Нет, но ты все равно будешь хозяином этой вечеринки. Номинальным. На самом деле хозяином буду я. – Тигеллин повернулся и хитро на меня посмотрел, как будто задумал какую-то шутку. – Оставь это мне. Я так их развлеку, что они на всю жизнь запомнят.

* * *

– Ну и что это будет? – спросила Поппея, когда мы через десять дней после того разговора собирались на великое событие Тигеллина. – Я не знаю, что надеть.

– Тигеллин ни словом не обмолвился, как будто рот заклеил чем-то похлеще аравийского клея. Никаких подробностей, но жители Рима приглашены в полдень прийти на озеро Агриппы и надолго там остаться. Все подано так, будто я, их император, что-то там для них устроил. Но что именно, я не знаю.

– Ты даешь ему слишком много власти, – сказала Поппея.

– Он мне подчиняется.

– Пока. Но слуга очень быстро может превратиться в господина.

– И поэтому у нас два префекта преторианской гвардии, – напомнил я. – Они контролируют друг друга.

– Фений Руф вообще никак себя не проявляет, так что я не вижу особого контроля.

– Успокойся. Давай пойдем на наш праздник и, как все остальные гости, просто подивимся на то, что устроил Тигеллин.

* * *

Озеро, выкопанное примерно восемьдесят лет назад, являлось частью терм Агриппы и комплекса построенных на Марсовом поле общественных зданий. Оно было окружено лесопарком и подпитывалось водой из акведука. Мы вышли из паланкина на берегу, и я, едва ступив на землю, решил, что носильщики что-то перепутали и не туда нас доставили. Местность казалась совершенно незнакомой, но, подойдя ближе к воде, я понял, что озеро преобразилось. Вдоль берега были установлены временные павильоны и таверны, а в центре озера на огромных пустых винных бочках покачивался корабль удовольствий.

Вдруг где-то рядом среди деревьев кто-то истошно заверещал. Оказалось, это дерутся обезьяны, к их визгам присоединились зазывные крики птицы с очень ярким оперением. Откуда здесь экзотичные звери?

Из одного павильона, натягивая на мощное тело тунику, появился Тигеллин. Он широким шагом подошел к нам:

– Приветствую тебя, цезарь! Не желаешь отведать, перед тем как отбудешь на свой корабль?

О, павильоны – это бордели.

– Вижу, ты уже снял пробу, – заметил я.

– Хороший хозяин всегда пробует вино и кушанья, прежде чем предложить гостям, так что я просто следую общепринятому правилу. В этих якобы борделях полно настоящих проституток, но есть и те, кто захотел всего один день побыть проститутками. Большинство женщин фантазируют на эту тему, а сегодня мы позволим нашим гостям воплотить в жизнь свои тайные желания. И все услуги, конечно же, бесплатны.

– Хочешь сказать – бесплатны для гостей. Платим за них, полагаю, мы?

– Ну конечно. Идем, лодка ждет у пристани.

И он жестом пригласил нас пройти к воде. Там я увидел тяжелый плот, привязанный к двум инкрустированным золотом и слоновой костью лодкам. Гребцы все как на подбор – миловидные юноши лет семнадцати-восемнадцати, во вкусе Тигеллина. Они отбуксировали нас на середину озера.

На палубе корабля удовольствий Тигеллин устроил сад наслаждений. От солнца нас спасал изгибающийся навес из сандалового дерева, слабый ветер покачивал каскадные цветы в расставленных повсюду горшках, мягкие узорчатые ковры и шелковые темно-оранжевые подушки приглашали прилечь. От жаровен поднимался дым благовоний, гостям предлагали драгоценные мурриновые кубки так, будто это были простенькие глиняные чаши. И в кубки наливали вино столетней выдержки, – по крайней мере, так утверждал Тигеллин.

– О, я сомневаюсь, – сказал Петроний, – готов поспорить, ему лет двадцать.

– И проиграешь, – ответил Тигеллин, – у меня есть доказательства.

Поппея, с кубком в руке, откинулась на подушку.

– Фений Руф, – окликнула она, заметив нашего вечно ускользающего и весьма изворотливого префекта, – а мы как раз тебя вспоминали. Где ты от всех скрывался?

В его манере держаться было что-то мальчишеское и все, что он говорил, звучало вполне невинно.

– Исполнял свой долг, – ответил Фений. – Когда занят делом, свободного времени почти не остается, – (явный укор Тигеллину).

– …И населил рощи заморскими зверями и птицами, – рассказывал Тигеллин, будто не слышал Фения. – Хочу, чтобы люди хоть на один день и одну ночь забыли, что они в Риме.

– И сколько же их придет? – поинтересовался Фений.

– Я пригласил весь город, так что увидим.

Все, кто был рядом, изумленно ахнули.

– Ты с ума сошел?

– Это дар нашего императора, – сказал Тигеллин. – Он пожелал выразить любовь к своему дорогому народу самым простым способом. Они никогда этого не забудут.

Наступил вечер, среди деревьев на берегу мерцали факелы, до нас доносились эхо громких песен и радостные вопли. Люди заполняли таверны и битком набивались в бордели.

Я отчетливо слышал, как они кричали:

– Слава цезарю! Мы любим цезаря!

– Я же говорил, – шепнул Тигеллин мне на ухо, – это отличные вложения, мой господин.

Поппея свернулась калачиком на скользких шелковых подушках рядом со мной.

– Лежу и вспоминаю наше плавание на другом корабле удовольствий, – прошептала она.

Я притянул ее к себе. Да, то плавание на корабле удовольствий… Простолюдины могли счесть свои развлечения на берегах озера Агриппы греховными и разнузданными, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что было на том корабле по пути с ювеналий. Для меня уж точно.

LXXVI

Мы стояли на палубе корабля, который уносил нас в Антиум. Слева проплывал берег с полями и раскаленными от летней жары холмами. Справа простиралось открытое море с белыми гребнями волн. Волны ударялись о борт, соленые брызги жалили нам щеки и освежали.

– В это время года переходы морем – сплошное удовольствие, – сказал я. – Приятное, безопасное путешествие. Жаль, что длится эта пора только полгода.

Каждый год множество кораблей терпели крушение на пути в Остию, на них обрушивались штормовые ветры, высокие волны выбрасывали их на берег.

– Когда, по твоим расчетам, закончат строить канал от Тибра к Аверно? – спросила Поппея, придерживая палантин, которому бриз хотел подарить крылья.

– Работы ведутся, и довольно успешно, но, учитывая, что пройти надо сто двадцать миль…

– И сколько уже прошли?

– Начали от Аверно и прошли примерно пять миль. К сожалению, из-за дренажа почвы в Кампании пострадала часть цекубских виноградников. Они в числе лучших.

– Петронию это не понравится, – заметила Поппея.

– А владельцам виноградников тем более. Но я компенсирую их потери. Нам нужен этот канал, он гарантирует безопасный переход для груженных зерном кораблей. Когда мы его построим, больше не будет таких громадных потерь зерна.

Нас снова обдало солеными брызгами, и мы счастливо рассмеялись, совсем как дети.

– Твои проекты смотрят в будущее, – сказала Поппея. – Жаль, что тебе постоянно вставляют палки в колеса.

– Некоторые видят только потери и не способны увидеть выгоду.

– Мы говорим о сенате? – улыбнулась Поппея.

– Да, именно о нем.

Проект по строительству канала действительно был дерзким. Многие боялись потревожить Аверно, еще жива была легенда об Энее и его путешествии в подземное царство. Не забыли люди и о катастрофе на озере Фучино во времена Клавдия, о плохо проведенных инженерных работах и затоплениях. Но канал решит извечную проблему морского пути в Остию, а если в результате пропадут некоторые виноградники или понизится уровень воды в Аверно – что ж, так тому и быть.

Мы собирались провести июль в Антиуме и вернуться в Рим только на ежегодные фестивали в честь императора Августа. Мне не терпелось посмотреть, как продвигается перестройка виллы. Я планировал разделить ее на два уровня. По моей задумке от верхнего, где располагалась старая вилла, должны были ступенями спускаться террасы, которые соединили бы ее с новой, построенной на уровне моря. Когда мы в прошлый раз покидали виллу, реконструкция шла полным ходом.

– Как думаешь, театр уже закончен? – с задумчивым видом спросила Поппея.

– Надеюсь.

Согласно моему грандиозному плану, длинная терраса брала начало от естественного грота в одном конце гавани и заканчивалась у волнолома в противоположном. Эту террасу с ее садами, фонтанами и театром я намерен был сделать доступной для всех жителей Антиума. Население города, после того как я назвал его официальной колонией Рима, постоянно росло, теперь здесь оседали вышедшие в отставку солдаты с семьями. Сам первоначальный город, с его почитанием Энея, никуда не делся, просто в него постоянным потоком вливались новые жители.

– Если так, ты сможешь выступить на его официальном открытии.

Да, я бы с удовольствием еще раз предстал перед публикой, но только не в Риме. Пока не в Риме.

– Да, может, и выступлю, – сказал я.

Это было бы символично – петь в театре рядом с тем местом, где я получил тот загадочный (тогда загадочный) мандат. «Скрытая музыка недостойна уважения». Естественно, были те, кто считал мои открытые выступления недостойными императора, но мой долг – следовать велению оракула, все остальное не так важно.

* * *

В искусственную гавань Антиума, которая также была одним из моих проектов, мы зашли уже с наступлением сумерек. Когда я стал императором, естественная гавань была очень маленькой, и я со временем расширил ее, построив два уходящих далеко в море волнолома. Теперь она уступала по масштабу только гаваням Остии и Неаполя. Это стало возможным благодаря изобретенному римлянами водостойкому цементу. После расширения гавани здесь могли найти временное пристанище и восстановиться корабли, которые потерпели бедствие в пути на север. Конечно, с появлением канала необходимость в таком пристанище отпадет, но это все в будущем. Новый проект всегда отодвигает предыдущий в прошлое – такова природа развития.

Когда мы заходили в бухту, последние лучи солнца уже окрасили волноломы в розовый цвет. Я стоял на палубе, крепко держась за поручни, и с гордостью смотрел на свое творение, на построенную по моему проекту гавань. Мы сошли на пристань и направились в павильон с видом на море.

В этот раз мы расположились в нижней части виллы, а старый дом с родильной комнатой оставили пустовать. Новый дарил ощущение начала и не навязывал горестных воспоминаний. Наша огромная спальня выходила на запад, в сторону Сардинии и Корсики, но нас отделяли двести миль, и они были невидимы глазу, а горизонт казался бесконечным.

Вечером после ужина мы пошли прогуляться вдоль набережной. Укрощенное волноломами море безобидно плескалось возле причала. Месяц высоко в небе освещал воду и прогулочные дорожки.

– О, погляди! – Поппея указала на вырисовывающееся впереди округлое здание. – Это же театр!

И мы при лунном свете осмотрели его снаружи.

– Думаю, строительство завершено! – сказал я. – А мне не сообщили, какой сюрприз.

– Это хороший знак, – сказала Поппея, приобняв меня за талию.

В ту ночь, образно говоря, произошла инаугурация нашей новой спальни. Мы распахнули окна, и свежий ветер гулял по комнате, шелестел занавесками и поигрывал со сброшенной на стулья одеждой. Весь путь от Рима я страстно хотел остаться наедине с Поппеей, касаться ее, сжимать в своих объятиях. И вот наконец мы лежали на устланной благоухающими простынями кровати в подушках с лебяжьим пухом. В первый раз в той черной комнате на вилле Поппеи мы, снедаемые желанием скорее овладеть друг другом, занимались любовью лихорадочно, как в горячке, сейчас мы любили друг друга так, будто впереди у нас была целая вечность. Я откинул ее волосы со лба, с нежностью провел пальцами по щекам. При слабом свете масляной лампы я едва различал черты лица и видел ее как в тумане или во сне. Нарастающее желание не давало свободно говорить.

– Где ты Гай, там я Гайя, – пробормотала Поппея и взяла мое лицо в ладони. – Эта странная брачная клятва не дает мне покоя. Думаю, она означает, что мы с тобой теперь одно целое.

Да, все так. Трудно было сказать, где заканчивался я и начиналась она. Я всего себя делил с ней, Поппея знала все мои стороны, и я надеялся, что она целиком была открыта для меня. До встречи с Поппеей я, по сути, был одиночкой, с опаской относился к людям и даже не надеялся когда-нибудь найти его – пристанище, убежище надежнее, чем гавань, которую я построил в Антиуме.

Я уткнулся лицом в гладкое плечо Поппеи. Она легко гладила меня по спине, отслеживала пальцами все изгибы, а у меня от ее прикосновений мурашки бегали вдоль позвоночника. Свежий бриз обдувал наши тела, но не охлаждал, а, наоборот, разжигал в нас желание.

Как я уже говорил, мы не занимались любовью истово и лихорадочно, но при этом овладевали друг другом так, будто другой возможности уже не будет. Звучит глупо, но логика в таких делах не работает. К тому же чем сильнее мы чем-то дорожим, тем больше страх это потерять, даже если мы крепко сжимаем драгоценность в руках.

Время шло, и измерить его было невозможно, кроме как тем, сколько раз мы отдавались друг другу, и тем, как мы это делали. И не потому, что мы искали изобретательности в любви, а потому, что просто не было идеального варианта выразить в полной мере то, что мы чувствовали. Даже если наслаждение накрывало нас с головой, все равно казалось, что этого мало.

Ночь близилась к концу, масло в лампе выгорело, Поппея мирно спала, свесив руку с кровати. Я тихо встал и подошел к открытому окну. Месяц смотрел прямо в комнату, заливая ее чистейшим белым светом. Я видел все в мельчайших деталях – ее сандалии, мою тунику, трехногий бронзовый стол. Днем неброская, инкрустация из слоновой кости на ножках кушетки сейчас сияла белым. Я обернулся: даже резкий свет не мог испортить красоту Поппеи, он лишь делал ее похожей на прекраснейшую мраморную статую.

* * *

На следующий день мы решили прогуляться по верхней части виллы и с высоты осмотреть новые постройки, тянувшиеся вдоль всего берега.

Люди прогуливались по колоннадам и садам, останавливались возле фонтанов.

– Все как я и хотел, – сказал я. – Это пространство должно быть открыто для людей. Это – мой дар горожанам.

Сады в верхней части виллы значительно разрослись с тех пор, как я гулял там мальчишкой. Теперь они занимали широкое место, где обитали не только розы, но и дельфиниумы, ирисы и маки, и, конечно же, здесь были увитые виноградом беседки. В центре розария пышно цвели пионы, я сорвал несколько цветов для Поппеи, а один вплел ей в волосы, хотя ей это не понравилось. Раздвигая стебли пионов, я вдруг увидел узорчатый панцирь черепахи, которая отдыхала в теньке.

– Нет, не может быть! – Я взял черепаху и перевернул.

И точно – на брюшном щите было вырезано: «Отец отечества».

– Это черепаха Августа!

– О чем ты? – не поняла Поппея. – Это самая обычная черепаха.

– Нет, во-первых, это – самец, и он очень старый. Я видел его, когда сам еще был мальчишкой. Тогда садовник мне рассказал, будто бы эту надпись вырезали в тот самый день, когда на виллу прибыли представители сената и сообщили Августу, что ему присвоен титул Отца отечества. Не скажу, что мне тогда понравилась эта история, да и черепаха тоже. Я устал от Августа, мне казалось, что он повсюду меня преследует, вот даже в саду появился, прикинувшись черепахой. А сейчас я рад встрече с этим стариканом.

– А я рада, что ты преодолел враждебность по отношению к Августу.

– Он перестал меня злить, когда я понял, что не обязан ему подражать или соответствовать. Кроме того, мне предложили тот же титул, и я от него отказался.

* * *

Чудесные мирные дни в Антиуме мы занимали тем, что следили за окончанием строительных работ. Вернее, строительство уже закончилось, и дело было за художниками, которые прибыли на виллу, чтобы «нанести финальные мазки». Люди приходили полюбоваться их работой и целыми группами осматривали залы в новых домах. А еще я показал Поппее храм Фортуны и бухту, где в свое время высадился на берег Асканий.

– В детстве у меня все это вызывало восторг и трепет, – поделился я.

Мы со стороны наблюдали, как люди по очереди подходят к статуе богини, чтобы получить свой жетон. Так и я когда-то вытащил из шкатулки предсказание, которое определило мою дальнейшую жизнь.

– Счастливые моменты твоего детства. – Поппея взяла меня за руку. – Но было ли у тебя детство? Хоть кто-то из императорской семьи может сказать, что когда-то был по-настоящему юным?

– В то время я был более всего близок к обычному мальчишке, – ответил я. – Меня не прочили в императоры. Я был одним из нескольких потомков Августа, да и то по женской линии.

И где теперь остальные потомки? Исчезли, стали жертвами безжалостной обрезки родового дерева императора. Я лично – хоть и на расстоянии – орудовал садовыми ножницами. И теперь, кроме меня, никого не осталось.

– Но твоя мать планировала твое будущее, – сказала Поппея.

К стоящей у воды статуе Энея подошла группа людей. Они переговаривались, а один мужчина – определенно главный в компании – о чем-то им всем вещал, периодически указывая на статую. Наверняка что-то о Троянской войне. Самый непослушный из детей попытался прыгнуть в воду у основания статуи. Мы с Поппеей рассмеялись.

– Да, у нее были амбициозные планы, – сказал я. – Амбициозные и дерзкие.

– И она их воплотила.

– Она умела плести интриги, в этом ей не было равных.

Если не считать меня. Ученик превзошел своего учителя. Но мне больше не хотелось об этом думать.

– Императорская ветвь заканчивается на мне. Мы должны подарить ей новые листья. Здоровые листья, которые станут продолжением нашей династии, – я указал на статую, – династии Юлиев-Клавдиев.

– Тогда к полудню нам следует вернуться на виллу и поработать над этим проектом, – рассмеялась Поппея и прижалась ко мне всем телом.

* * *

Здесь, в Антиуме, я смог сконцентрироваться на эпосе о Троянской войне. Возможно, этому способствовал сам отъезд из Рима или к творчеству располагали плеск волн и запах моря. Или же воспоминания о том, как я мальчишкой бродил по вилле, лазил по скалам, слушал рассказы Аникета и Берилла и с восторгом наблюдал за расширением границ своего мира, послужили толчком к возобновлению работы над старой историей.

Троянская война… Первую часть я уже закончил. Начальные главы были посвящены тому, как семья Париса заново открывает его для себя. Это происходит, когда в борцовском поединке он побеждает Гектора. Сцена доставила мне особое удовольствие. В «Илиаде» Парис представлен мечтательным, по сути никчемным и безответственным юношей. Но мой Парис был сильнее Гектора, восхваляемого всеми воина. То, что ценил и воспевал Гомер, оставляло меня равнодушным. Париса боги не обделили, я собирался воздать ему хвалу. Он говорил что-то вроде: «Не стоит отказываться от бесценных даров богов, даже если это не то, что мы желали бы получить». У Гомера своя версия Троянской войны, и в ней он недооценивает Париса, зато я в своей «Трое» отдам ему должное. Почему мечтатель не может быть великим воином?

Однако после смерти дочери я понял, что меня больше притягивают последние дни Трои, конец всего – суровый лик непреклонной судьбы, предвестие гибели. И теперь, как никогда прежде, меня преследовали картины ужасов, происходивших во время падения Трои, – убийства, разрушения, пожары.

Сидя за рабочим столом, я отложил в сторону начальные части своей рукописи и перешел сразу к последней ночи Трои. Когда чувствуешь потребность о чем-то написать, надо ей подчиниться, а все остальное оставить на потом.

Я приступил к работе на рассвете и настолько погрузился в те далекие события, что оторвался от поэмы лишь на закате. Вернувшись к ней снова, строчил как одержимый при свете лампы. Я был там, я действительно там был. А когда последний камень упал на землю и Трою охватил огонь, во мне ничего, кроме скорби, не осталось. Я отнял руки, и лист свернулся передо мной на столе. Я сказал все, что мог, теперь на меня накатила тоска. Все кончено. Я никогда не напишу эту сцену снова. Троя погибла.

* * *

– Ты хочешь выступить на фестивале драмы? – спросила, подойдя ко мне, Поппея.

Я уснул прямо за столом, положив голову на рукопись. Я поднялся и зажмурился от яркого солнца.

– Фестиваль драмы?

Тряхнул головой: в ушах еще стояли крики и стоны погибающей Трои, но они становились все слабее.

– В честь открытия твоего нового театра! Он состоится через три дня, в полнолуние, и будет посвящен Диане.

– О…

Я смотрел на свою рукопись и не мог понять, готов ли представить ее публике. В глубине души я еще не хотел с ней расставаться. Но будет очень уместно, если я, как покровитель театра, открою сцену своим выступлением.

– Возможно, – сказал я.

* * *

Поппея проявила столько терпения, когда я, забыв обо всем, отдался написанию своей «Трои», что я решил заказать для нее подарок, который символизировал бы мою безмерную благодарность за ее понимание. Она действительно умела приметить, когда человек одержим идеей, и благородно отходила в сторону, чтобы не мешать. Это большая редкость.

И я пригласил купца из Индии, чтобы обсудить, какое ожерелье лучше преподнести в дар Поппее. Конечно, оно должно быть уникальным, для Рима уж точно.

– У нас в Индии ювелиры делают особые ожерелья, завязывая дизайн на астрологии, – сказал купец.

Рим вел оживленную торговлю с Индией, так что город наводнили товары, которые еще не так давно были большой редкостью.

– Мы называем такие – ожерелье девяти камней. На нашем языке название звучит иначе, но это точный перевод на латинский. Каждый камень в ожерелье – они должны быть идеальными, никаких изъянов – символизирует небесное тело. Мы верим: когда эти камни оказываются вместе, точно планеты в небесах, происходит что-то сродни магии.

Это меня заинтересовало.

– Какие именно камни?

– В таком ожерелье рубин символизирует Солнце, и он должен быть расположен в самом центре, раз уж солнце занимает центральное место в небесах. Жемчуг – это Луна, гессонит – растущая Луна, а «кошачий глаз» – убывающая. Красный коралл – Марс, изумруд – Меркурий, желтый сапфир – Юпитер, алмаз – Венера и голубой сапфир – Сатурн.

– Солнце должно быть в центре, а остальные камни можно расположить по своему желанию? – спросил я.

Идеальные камни дорого мне обойдутся, но так тому и быть.

– Да, тут правил нет, коль скоро все планеты и Луна находятся в постоянном движении.

И я тут же рассказал купцу, каким вижу ожерелье:

– Оно будет широкое. Рубин – в центре, но ближе к нижнему краю. По обе стороны от него – красный коралл и изумруд. Над рубином – жемчужина, как Луна над Землей и над Солнцем. Потом две фазы Луны – оранжево-коричневый гессонит напротив «кошачьего глаза». Дальше по обе стороны – желтый и голубой сапфиры. И наконец, под красным рубином будет подвешен алмаз. Луна и Венера – самые прекрасные в ночном небе, они должны быть на самом видном месте.

– Как пожелаешь, цезарь. Я смогу достать эти камни.

– Я хочу, чтобы рубин был крупнее всех остальных. И золото должно быть лучшим. Подбери яркое, нубийское.

– Все как пожелаешь, цезарь. Смогу доставить его тебе через два месяца.

– Нет, через три дня.

Я хотел преподнести его Поппее в ночь открытия театра – в полнолуние.

Купец задумался. Скажет, что это невозможно? Или припоминает, что есть одно готовое, пусть и не такого вида, и собирается предложить его?

– Я… – купец сделал глубокий вдох, – как пожелаешь, цезарь.

– За срочность заплачу втрое. Я высоко ценю твою работу.

У купца прояснилось лицо: счет обещал быть баснословным и это его утешило.

* * *

Все-таки я решил читать «Падение Трои». Пусть я и не был достаточно готов, но понимал, что это судьба. Фестиваль ждал моего выступления, а у меня было готово произведение, пусть даже и не идеально отшлифованное. Театр в честь такого события украсили гирляндами. Слух о фестивале дошел до Рима, так что я не удивился, когда увидел среди зрителей нескольких сенаторов и магистратов. Их привели в Антиум любопытство и надежда, что император сделает что-то такое, что даст повод для сплетен.

Выступления местных поэтов и музыкантов мне искренне понравились, и когда пришло время подняться на сцену, я всех поприветствовал и поблагодарил, что пришли; похвалил местных артистов и объявил, что театр – мой дар Антиуму и он будет открыт для всех.

– Я знаю, здесь пройдет еще множество фестивалей, которые обогатят культурную жизнь города, и я буду горд выступать на этой сцене.

Затем я взял свою кифару – пришлось спешно написать музыку для аккомпанемента – и начал декламировать, в этот раз в совершенном спокойствии. Публика не такая многочисленная, как в Неаполе, местные жители настроены дружелюбно, а как оценят мое выступление гости из Рима, меня мало беспокоило. Я декламировал и пел, Антиум исчез, передо мной возникла охваченная пожаром обреченная Троя. Лишь эта картина стояла у меня перед глазами, пока не прозвучала последняя нота кифары.

В зале воцарилась тишина, никто даже не пошевелился. Я понимал: не из-за моего артистического таланта, а из-за трагедии Трои; люди прочувствовали ее, несмотря на мое несовершенное исполнение.

А потом публика зааплодировала, но сдержанно: неуместно было бы приветствовать радостными криками исполнителя, когда Троя подверглась столь жестокой участи.

Я подождал, пока публика не покинет театр и мы с Поппеей останемся одни.

– Это было бесподобно, – сказала она.

– Ты бесподобна, – отозвался я. – Без тебя я не сочинил бы ни строчки. Я не могу выразить это словами, но…

– Поэт не находит слов? – игриво спросила Поппея и обняла меня за шею.

– Да, это все скажет за меня.

Я достал спрятанную в футляре для кифары шкатулку тонкой работы и протянул Поппее. Та удивленно взглянула на меня, потом на шкатулку и осторожно подняла крышку. На черной ткани сверкало и переливалось ожерелье. Поппея ахнула и даже затаила дыхание.

– Это ожерелье отражает небеса, – сказал я и объяснил ей, что означает каждый из камней.

Я достал ожерелье из шкатулки и надел на шею Поппеи. Чуть отступил назад. О, оно превзошло все мои лучшие ожидания. Поппея с нежностью поглаживала кончиками пальцев округлые камни.

– У меня тоже нет слов, – сказала она и поцеловала меня.

Когда мы вышли из театра, жемчужина поймала свет полной луны и словно сама засветилась.

* * *

Следующий день я решил посвятить отдыху и восстановлению после бешеного творческого спринта и последовавшего за ним выступления. Безоблачное небо обещало спокойный и безветренный день. Мы сидели в тени на террасе, молчали и просто смотрели на горизонт. Мне нравилось это состояние, когда можно ни о чем не думать, сидеть с закрытыми глазами и заново проживать события прошедшей ночи.

Слуги принесли подносы с едой и расставили на столе блюда с холодной бужениной, кефалью, сосновым медом, хлебом, яйцами, оливками и вишнями; и два кувшина: с соком и тарентинским вином. Я лениво протянул руку и взял с блюда горсть вишен.

Поппея была в таком восторге от ожерелья, что даже утром его не сняла, только прикрыла палантином.

– Не могу пока с ним расстаться, – призналась она.

Поппея пожелала лечь в ожерелье в постель, и, когда она меня обнимала, твердые округлые камни вдавливались мне в грудь, словно некий магический предмет из мифов. Только в мифе герой обязательно настоял бы на том, чтобы она его сняла, и тем навлек бы на себя проклятие или что-то в этом роде. А я просто наслаждался уникальным опытом.

Я передавал Поппее блюдо с яйцами и оливками, когда на террасе появился запыхавшийся, взмокший, весь в пыли гонец в сопровождении двух стражников виллы. Он ринулся ко мне, лицо его искажала гримаса страшной боли или невыносимых душевных страданий. Лица стражников были не лучше.

– Цезарь! Цезарь! – Гонец упал на колени и умоляюще сжал ладони на груди. – Я прибыл из Рима, от Тигеллина.

– Так, и с чем он тебя прислал?

– Рим пылает! Рим в огне! – срывающимся голосом просипел гонец. – Пожар неистовствует!

Я встал, но все еще не понимал, что происходит.

– Рим в огне?

– Да, да! Пожар начался в Большом цирке, загорелась одна из лавок в южном конце.

– Когда?

– Позапрошлой ночью. Северный ветер раздул огонь, пожар распространился по всему Цирку, а потом стал подниматься на холмы.

Во время пожара Рим превращался в огненную ловушку. В нашей истории было много пожаров, поэтому Август и создал корпус вигилов из семи тысяч человек. В их главе раньше стоял Серен, теперь его сменил Нимфидий Сабин.

– А что пожарные? Они борются с огнем?

– Да, но не в силах его остановить. Пламя распространяется слишком быстро. Искры перелетают с крыши на крышу, на поля, ветер разносит их повсюду. Пожар уже восходит на Палатин!

Меня будто оглушили, я не мог поверить, что все это происходит в реальности.

– Я должен идти, – сказал я Поппее, затем повернулся к гонцу. – Поедем вместе, возьми свежую лошадь.

* * *

Из Антиума мы выехали в полдень, но темнота нас застигла еще в пути. С каждой милей возбуждение во мне нарастало. Я надеялся, что гонец преувеличивал или что огонь уже удалось унять, что он уничтожил всего несколько лавок в Большом цирке.

«Успокойся, успокойся, Нерон, ты должен сохранять трезвый рассудок».

Но в голове возникали и другие картины – Рим разрушен, люди погибли или бедствуют, исторические ценности утеряны навсегда. И все это при моем правлении, когда я отвечаю за свой народ.

«Рим разрушен при Нероне, город сгорел дотла, остался лишь пепел».

Мы поднимались на вершину холма недалеко от Рима, и город еще не показался, но хорошо видели всполохи огня – будто уродливые желто-оранжевые пальцы с дрожью тянулись в ночное небо. Наконец мы выехали на вершину, и я посмотрел вниз на охваченный огнем город. К небу поднимались клубы черного дыма, облака искр; взрывались раскаленные камни, в воздух взлетали горящие обломки досок. Дувший в лицо ветер обдавал вонью жженой одежды, мусора и того, что не должно называть.

Это все правда. Это – реальность.

– Стало хуже! – закричал гонец. – Огонь идет все дальше! Смотри, он окружает холмы!

Рим пожирало пламя. Я вдруг понял, что означало то жуткое предзнаменование в храме Весты. И понял значение слов сивиллы: «Огонь – твоя погибель. Огонь поглотит твои мечты, а твои мечты – это ты сам».

Вот он, переломный момент моей жизни. Мое поле битвы. Мой предок Антоний вступал в судьбоносные битвы дважды: при Филиппах – и тогда разгромил войска Цезаря, и при Акции, где потерпел поражение от Октавиана.

Либо мы с Римом погибнем вместе, либо вместе выживем.

Вне зависимости от исхода выбора нет, я должен принять бой.

– Вперед, – сказал я и ударил коня пятками по бокам. – Рим ждет.

И мы стали спускаться с холма в охваченный огнем город.

Послесловие

Этот роман – моя миссия по реабилитации яркого, одаренного и незаурядного молодого правителя, который в возрасте шестнадцати лет стал императором Рима. Дэвид Браунд в своем эссе «Аполлон в доспехах: Нерон на рубеже» («Apollo in Arms: Nero at the Frontier») пишет о том, что почти все касающиеся Нерона исторические документы окутаны туманом враждебности, что невероятно затрудняет исторический анализ.

Нерона обвиняли в том, что он играл на скрипке, пока горел Рим, отождествляли с Антихристом, превратили в любимого императора Голливуда, и больше всего он пострадал от поп-культуры. Ирония в том, что Нерон принимал массовую культуру и развивал ее и, возможно, был первым публичным человеком, который понимал, как важно сформировать нужный образ и уметь им манипулировать на многих уровнях. Между тем, как его воспринимают, и тем, каким он был на самом деле, огромная пропасть. Это меня и подтолкнуло к очищению его образа.

С помощью современного исторического анализа можно развеять туман и увидеть совершенно другого человека. Не сумасшедшего со скрипкой, не пироманьяка, который поджег Рим, не склонного к насилию сексоголика и не распутного тирана, но человека, наделенного многими талантами; визионера в области архитектуры и городского планирования, дипломатии и артистической свободы. Кроме того, он был цельным, проницательным, великодушным и щедрым.

Как же вышло, что в памяти народной он превратился в монстра? Светоний пишет, что Нерон мечтал о бессмертии, мечтал о славе в веках.

Но точно не о той славе, какую имеет сегодня. Бо́льшую часть вины за это можно возложить на авторов трех дошедших до нас главных трудов о временах его правления. Это Тацит, Светоний и Дион Кассий. Существовало еще немало исторических трудов на эту тему, и некоторые авторы были благосклонны к Нерону, но до нас дошли только три, и они враждебные. Авторы не только приписывают ему определенные мотивы, но еще, вместо того чтобы просто перечислить факты, неизменно по-своему их толкуют и усматривают в них злонамеренность и корысть. Никто из трех авторов не был современником Нерона, и две работы из трех не завершены.

Первые две были написаны во времена, когда династия Нерва-Антонинов только пришла к власти и в интересах нового режима очерняла тех, кого они сменили. Основателем смещенной династии был почитаемый и обожествленный Август, а Нерон являлся последним ее представителем.

Первый из этих трудов – «Анналы» Тацита – был написан около 115 года н. э., то есть спустя приблизительно пятьдесят лет после смерти Нерона. Повествование обрывается на шестьдесят шестом году, то есть последние два года правления в нем не отражены. Тацит – педантичный и дотошный историк (если не по современным стандартам, то по стандартам того времени точно), и тем не менее в его текстах чувствуется проаристократический уклон, к тому же он был моралистом. Для него вся династия Юлиев-Клавдиев продажная, порочная и нечистоплотная. А представители старых аристократических семей времен Республики все как один благородные.

Он описывает, как аристократия постепенно слабела и утрачивала свое влияние, а власть императора и его приближенных-вольноотпущенников усиливалась, и видит в этом национальную трагедию. Таким образом, Нерон в глазах Тацита не мог совершать правильные поступки или совершал их крайне редко. Мало того, историк пользуется любой возможностью, чтобы исподтишка дискредитировать Нерона, или в открытую осуждает его действия и по-своему истолковывает мотивы.

«Жизнь двенадцати цезарей» Светоний написал примерно в то же время, что и Тацит свои «Анналы» (около 120 года н. э.). Информация в книге подается не в хронологическом порядке, а строится вокруг героев, причем информация эта зачастую похожа на обычные сплетни. В связи с этим датировать материал и помещать его в контекст было крайне затруднительно. Труд Светония послужил основой для романа Роберта Грейвза «Я, Клавдий», и уже по роману был поставлен сериал, который будил воображение и щекотал нервы современному зрителю.

Так где истина? Этого мы никогда не узнаем, но Светония надо читать с осторожностью и легким скепсисом. Его великолепное описание последних часов Нерона читается как шекспировская трагедия… Но насколько оно точное? Где и от кого автор почерпнул всю эту информацию? Источники нам неизвестны.

И последний труд, «Римская история» Диона, был написан спустя сто шестьдесят лет после смерти Нерона, около 230 года н. э. У нас нет даже полного текста, только извлечения средневековых византийских монахов, которые были отредактированы в соответствии с представлениями составителей о том, что важно. Дион был ревностным сторонником сената и судил Нерона по его с ним сотрудничеству.

Какими бы несовершенными ни были эти источники, мы строим свои знания о Нероне, в основном полагаясь именно на них. Однако современные методы анализа материала позволяют нам переключить освещение и получше заглянуть в темные углы. В дело идут и другие свидетельства той эпохи – монеты, археологические открытия, – добавляющие еще одно измерение. Но остается вопрос: как найти настоящего Нерона?

Последняя ступень в его культурной эволюции – присоединение к элитной группе правителей, которые якобы не умерли и, когда пробьет час, готовы вернуться и спасти свои королевства или страны. Это король Артур, Карл Великий, Фридрих Барбаросса и Константин Великий. После смерти Нерона появились как минимум три самозванца, и каждый сумел собрать вокруг себя довольно много сторонников.

Светоний признает: «Были те, кто долгое время приносил на его могилу весенние цветы… и верил в то, что он все еще жив и скоро вернется и уничтожит всех своих врагов». (Одно это свидетельствует о популярности Нерона среди простых людей; вне зависимости от интерпретаций Тацита непопулярный правитель не вдохновляет самозванцев, и никто не желает его возвращения.) Вдобавок ко всему этому в конце первого столетия его назначили на роль Зверя в Книге Откровений, где Рим представлен в роли вавилонской блудницы. При написании семитскими буквами (которые имели цифровое обозначение) слов «кесарь» и «Нерон» получилось число 666 – число Зверя. Отсюда идет отождествление с Антихристом, который вернется в конце времен, чтобы сразиться с Христом.

Сам же Нерон был очень далекой от сложившихся стереотипов личностью. История о том, что он «играл на скрипке, пока горел Рим», появилась только в семнадцатом веке. Он не был жестоким – он даже запретил убийства в амфитеатре, – не был развращен, не был сексуальным маньяком (учитывая его власть, можно сказать, что он был воздержан), и он не подходит под привычное нам описание тирана. Нерон был жесток только с теми, кто представлял для него реальную угрозу, причем это был очень узкий круг людей, и его действия не распространялись на народ в целом, так как это угрожало бы как его безопасности, так и безопасности Рима.

Удивятся ли наши современники, когда узнают, что Нерон был спортивным, доброжелательным и толерантным? Что он был очень неплохим композитором и музыкантом? Что он хорошо относился к людям низкого происхождения и предпочитал их общество обществу аристократов? И что его преемник Гальба, который признавал, что тоже питает дружеские чувства к простолюдинам, сказал: «Голытьба всегда будет скучать по Нерону»?

Вообще, Нерон во многом был похож на своего предка Марка Антония – щедрый, импульсивный, яркий, тот питал страсть к атлетизму и сцене. Как и его прадед Антоний, он не вписывался в модель правильного римлянина. Позднее император Адриан тоже искренне увлечется эллинизмом, масштабными строительными проектами, попробует себя в искусстве и отрастит длинные волосы… И заслужит всеобщее восхищение. Но Нерон опередил свое время и дорого заплатил за это.

И не надо забывать о том, что Нерон существовал не в вакууме. Он происходил из семьи убийц и в детстве перенес несколько психологических потрясений, что, конечно же, не могло на нем не сказаться. Он жил в среде, где убийство зачастую было единственным способом выжить. Его предшественники оставили более кровавый след, но мы об этом слышим гораздо реже, потому что их убийства не были так театрально обставлены и на смену этим людям не пришла династия, в интересах которой было очернение предшественника.

В случае с Августом работа велась в обратном направлении – вымарывались любые свидетельства о том, как он достиг абсолютной власти и основал первую династию правителей империи.

Историк Эдвард Чамплин в своем биографическом романе «Нерон» (Edward Champlin, «Nero») задается вопросом: «Почему Нерон так притягателен?» И отвечает: «Образ Нерона был переработан для вечности враждебными источниками и народным воображением, но не они его создали. Он остается таким ярким, потому что его создал артист».

Своими последними словами «Qualis artifex pereo!» («Какой артист погибает!») Нерон сам выбрал для себя эпитафию, где назвался именно артистом. Прежде всего он был артистом – артистом, которому выпало стать императором. И с этим Нероном я хотела вас познакомить.

Никогда прежде я не писала дилогий и потому спешу заверить моих читателей, что история продолжится именно с того момента, где закончился первый том, но второй том можно читать как отдельную книгу. Жизнь Нерона настолько экстраординарна, что ее невозможно было поместить «под одну крышу» без ущерба для важных событий. А так как эта работа – поиск справедливости по отношению к Нерону, я посчитала, что будет правильно дать ему возможность рассказать свою историю.

Мне не терпится продолжить работу, потому что, как ни трудно это себе представить, впереди нас ждут события еще более уникальные и незабываемые.

* * *

В процессе работы я старалась не забывать, что пишу роман, а не исторический труд и роман мой предназначен для читателей двадцать первого века, поэтому временами я использовала современные термины, например: Неаполь вместо Неаполис, Португалия вместо Лузитания (большинство, наткнувшись на этот топоним, скорее всего, вспомнят лайнер, потопленный немцами во время Первой мировой войны). Также я использую английские варианты имен; так, драматурга Терентиуса мы все-таки знаем как Теренция, а Маркуса Антониуса как Марка Антония. Использую современные титулы «император» и «императрица», хотя в те времена они не бытовали. Расстояния в моем романе измеряются в футах и милях, как и в Древнем Риме (хотя футы и мили римлян несколько отличались от наших). Да и не так режут слух, как «метры» и «километры».

Что касается хронологии, тут я для непрерывности повествования внесла некоторые коррективы. Я сместила дату ссылки Отона в Португалию и даты, когда Нерон построил свои термы и гимнасий; исключила очень небольшой промежуток времени между смертью Калигулы и рождением Британника, а также изменила время года, когда обрушился театр в Неаполе и произошло землетрясение в Помпеях.

И я для простоты соединила две посланные из Израиля в Рим делегации в одну. Кроме того, сместила чуть назад дату смерти Силана, последнего потомка Августа (56–57 против 60–61 годов), но ничего не пропустила.

Я следую правилу никогда не идти против известных фактов. В случае с древней историей все так неопределенно, но я насколько могла не отступала от своих стандартов. Хронология детства Нерона несколько смутная, но мы можем разглядеть контуры событий вокруг него. Все исторические персонажи выступают под реальными именами, за исключением троих, которых я выдумала, чтобы они лишь однажды совершили некие незначительные действия. Это Квинкций Валериан, Нонний Силий и Прокл Вибий.

Временами, когда информация отсутствовала, я заполняла пустоты, чтобы современный читатель не запутался и не потерял нить сюжета. Например, насколько я понимаю, в Риме развод был обычным делом, и, возможно, для него не требовались ни заявления, как о том пишу я, ни опросов, но коль скоро записи в исторических документах есть, значит в каком-то контексте вопросы все же задавали.

Я уже упоминала о ненадежности античных историков и о том, что домыслы зачастую подавались как факты.

Когда кто-нибудь умирал, сразу появлялись слухи об отравлении, и во многих смертях винили Нерона, даже если на то не было причин. Итак, в моей книге Бурр умирает естественной смертью, и, вероятно, так и было. С другой стороны, я не пытаюсь обелить Нерона, отрицая его реальные поступки. Я включила в текст все его выходки и деяния, такие как его скандальные вылазки инкогнито с друзьями в Риме, расчетливое устранение Британника и, конечно, театрализованное убийство Агриппины. Но многие из его действий, вызывавших шок Тацита, такие как увлечение гонками на колесницах и выступления на публике, нам покажутся вполне безобидными и вряд ли заслуживающими возмущения. Возможно, они и были недостойны императора, но уж точно не являлись «дикими нарушениями приличия». Из этих картин встает наш голливудский император с набором нарушений приличия, которые мы оставим на совести воображения киностудий.

Мне повезло, что у меня была возможность использовать для работы над этим романом множество блестящих книг и крайне полезных источников.

О первых трех я уже упоминала выше, это: Tacitus, «The Annals of Imperial Rome» (London: Penguin Classics, 1985); Suetonius, «The Twelve Caesars» (London: Penguin Books, 1986); и Dio Cassius, «Roman History», Books 61–70 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1925).

Биографическую информацию я черпала из книги: Bernard W. Henderson, «The Life and Principate of the Emperor Nero» (Philadelphia: J. B. Lippincott, 1903). В ней я обнаружила множество мелких деталей и подробностей, которые сделали повествование более интимным.

Работа Michael Grant «Nero: Emperor in Revolt» (New York: American Heritage Press, 1970) была моей настольной книгой, в ней я гарантированно находила четкие объяснения всем соответствующим фактам.

Книга Miriam T. Griffin «Nero: The End of a Dynasty» (New Haven, CT: Yale University Press, 1985) – кладезь информации о Нероне и периоде его правления.

Еще один источник – это книга Stephen Dando-Collins, «The Great Fire of Rome: The Fall of the Emperor Nero and His City» (Philadelphia: Da Capo Press, 2010). Здесь можно не только почерпнуть дополнительную информацию о пожаре, но и просто получить удовольствие, потому что книга блестяще написана. А его «Nero’s Killing Machine: The True Story of Rome’s Remarkable Fourteenth Legion» (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2005) описывает события времен войны с Боудиккой.

Книга Richard Holland «Nero: The Man behind the Myth» (Stroud, UK: Sutton, 2000) – хорошее пособие, чтобы разобраться с психологией Нерона.

Edward Champlin, «Nero» (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003) превосходно анализирует человека внутри мифа и его безумие, если это действительно было безумие.

Совместная работа Emma Buckley и Martin T. Dinter «A Companion to the Neronian Age» (Chichester, UK: Wiley-Blackwell, 2013) предоставила мне бесценную информацию, благодаря которой я смогла оценить различные грани Нерона: военную, мифологическую, артистическую и психологическую. В их книге также публикуется эссе Дэвида Браунда.

Очень полезными оказались две превосходные биографии Сенеки: James Romm, «Dying Every Day: Seneca at the Court of Nero» (New York: Knopf, 2014) и Emily Wilson, «The Greatest Empire: A Life of Seneca» (New York: Oxford University Press, 2014), а передать его прямую речь мне помогла вот эта книга: «Seneca: Dialogues and Essays» (New York: Oxford University Press, 2008).

Работа Patrick Faas «Around the Roman Table: Food and Feasting in Ancient Rome» (New York: Palgrave Macmillan, 2003) рассказывает все о еде и пиршествах в Древнем Риме, а книга Linda Farrar «Ancient Roman Gardens» (Stroud, UK: Sutton, 1998) – отличный источник информации о частных и публичных садах.

Книга Roland Auguet «Cruelty and Civilization: The Roman Games» (New York: Routledge, 1994) расскажет вам все, что вы захотите узнать об арене.

Книга T. G. Tucker «Life in the Roman World of Nero and St. Paul» (New York: Macmillan, 1936), хоть и издана в 1910 году, предоставляет огромный массив информации, которая касается повседневной жизни того времени.

Примечания

1

Туллианум, более известный как Мамертинская тюрьма, был местом ожидания казни приговоренных к смерти государственных преступников. Казнь нередко осуществлялась тайно, непосредственно в темнице. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Кузен – здесь: один представитель правящего рода по отношению к другому; также обращение.

3

Плектр – костяная или металлическая пластинка, гусиное перо или кольцо с «когтем», надеваемое на палец.

4

Проклятие памяти (лат. damnatio memoriae) – посмертное наказание в Древнем Риме, в исполнение которого уничтожалось любое материальное свидетельство существования приговоренного и таким образом – память о нем.

5

Спес в римской мифологии – богиня надежды. Спес Августа у древних римлян ассоциировалась с надеждой на Августа, который сможет разрешить все трудности в государстве. Впервые на монетах Спес появляется во время правления Клавдия (41–54 н. э.)

6

Зерно граната – символ брака; см. миф об Аиде и Персефоне.

7

Отец отечества (лат. Pater Patriae) – древнеримский почетный титул, жаловавшийся сенатом за выдающиеся заслуги.

8

Брундизий (ныне Бриндизи) – древний город в Апулии.

9

Панэллинские игры – собирательный термин для обозначения четырех отдельных спортивных фестивалей, проводимых в Древней Греции: Олимпийского, Пифийского, Немейского, Истмийского.

10

Периодоник – почетный титул, который получал атлет, победивший во всех Панэллинских играх в течение карьеры.

11

Стригиль – серповидный скребок для очищения кожи от пота и грязи.

12

Стадий – единица измерения расстояний в древних системах мер многих народов; греческий стадий равен 178 м, олимпийский стадий – 192 м.

13

Палестра – здесь: обширная площадка для упражнений.

14

Ификрат – афинский полководец, был сыном кожевника. Кто-то из аристократов вздумал посмеяться над его низким происхождением, и он парировал: «Мой род начинается с меня, а твой – кончается тобой!»

15

Палла – женская верхняя одежда. Представляла собой накидку прямоугольной формы, которую оборачивали вокруг тела и скрепляли брошами.

16

Авлос – древнегреческий духовой музыкальный инструмент, предположительно с двумя видами тростей: одинарной или двойной.

17

Фракиец, гопломах – типы гладиаторов.

18

Эффигия – скульптурное изображение умершего, выполненное из камня или дерева.

19

Отпусти! (лат.)

20

Зд.: Режь! (лат.)

21

Атропа – в древнегреческой мифологии старшая из трех мойр, богинь судьбы. Перерезает нить жизни, которую прядут ее сестры.

22

Лодочник Харон в древнегреческой мифологии – перевозчик душ умерших через реку Стикс в подземное царство мертвых.

23

Инталия – разновидность геммы, углубленное резное изображение на камне.

24

Сатурналии – декабрьский праздник в честь бога Сатурна; первоначально отмечался 17 декабря, позднее торжества были продлены до 23 декабря.

25

Бига – колесница, в которую запрягались две лошади.

26

Пурпурная краска была самой дорогой в Античности, поэтому пурпурные ткани всегда считались предметами роскоши.

27

Паренталии – религиозные празднества в Древнем Риме для поминания родителей и других родственников.

28

Муррина – античное название изделий и техники их изготовления из стекла пятнистой или узорчатой текстуры.

29

Через несколько месяцев после смерти Цезаря в небе над Римом семь дней подряд появлялась яркая комета, видимая даже при дневном свете. Появление кометы было истолковано как доказательство того, что Цезарь вознесся на небеса вместе с богами.

30

Парки – три богини судьбы в древнеримской мифологии. Соответствовали мойрам в древнегреческой мифологии.

31

Навмахия – гладиаторское морское сражение, позднее – любое зрелище с имитацией морского боя; также место проведения таких боев.

32

Двенадцать таблиц – свод законов в Древнем Риме 451–450 гг. до н. э., регулирующих практически все отрасли.

33

Элевсинские мистерии – обряды инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны, которые ежегодно проводили в Элевсине в Древней Греции.

34

Инсула – дом в пять-шесть этажей, с квартирами или комнатами, обычно расположенными вокруг светового двора; сдавались внаем небогатым горожанам.

35

Александрийский мусейон – религиозный, исследовательский, учебный и культурный центр эллинизма; храм муз.

36

Колония Агриппина – римская колония в Рейнской области, в дальнейшем превратившаяся в немецкий город Кёльн.

37

Командующий корпусом вигилов, который заведовал пожарной охраной Рима и отвечал за порядок в ночное время.

38

Фонтиналии – фестиваль фонтанов.

39

Афродизиас – античный город на территории современной Турции.

40

Перевод Т. Азаркович.

41

Приап – в древнегреческой мифологии бог плодородия; полей и садов – у римлян. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии эрекции.

42

Исаия 64: 6.

43

Трибунал – четырехугольное возвышение из камня, земли или дерева, устроенное для должностных лиц, которые вершили суд.

44

Арибалл – небольшой сосуд шаровидной формы для ароматических масел.

45

Псалом 137: 5.

46

Фурии – богини мести в древнеримской мифологии.

47

Бритье имело ритуальный характер, после первого бритья волосы с бороды сохраняли и преподносили богам.

48

Всадники – одно из привилегированных сословий Рима.

49

В греческой мифологии Аполлон и Дионис – сыновья Зевса. Аполлон, сын Лето, бог солнца, рационального мышления и порядка, взывает к логике, благоразумию и чистоте, выступает за разум. Дионис, сын Семелы, бог вина и танца, иррациональности и хаоса, олицетворяет страсть, эмоции и инстинкты.

50

Эсхил. Агамемнон. Перевод С. Апта.

51

Кальдарий – зал с горячей водой.

52

Тацит. Анналы.

53

Здесь и ниже цитата по источнику: Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI–LXIII / Пер. с др. – греч.; под ред. А. В. Махлаюка. СПб.: Изд-во. Нестор-История, 2014.

54

Сейуга – колесница, запряженная шестеркой лошадей.

55

Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. Перевод Л. Е. Остроумова.

56

Геркуланум – город между Неаполем и Помпеями у подножия Везувия; в 79 г. н. э. стал жертвой извержения Везувия.

57

Триклиний – столовая с тремя застольными ложами.

58

Аквила – древнеримский штандарт легионеров, орел из серебра или золота на длинном древке.

59

Перевод В. Вересаева.

60

Перевод В. Вересаева.

61

Вакхилид. Юноши, или Тесей. Перевод И. Анненского.

62

Атрей убил сыновей брата, а из их мяса велел приготовить жаркое, которое подал на стол, пригласив брата в гости.

63

Каллимах поэту Гераклиту. Перевод Л. Блуменау.

64

Паддок – небольшая огороженная площадка для свободного выгула лошадей.

65

Палладий – деревянная статуя Афины Паллады, оберег, который, согласно легенде, хранил Трою, а позднее – Рим.

Content

Маргарет Джордж
Нерон. Родовое проклятие

I Локуста

II Нерон

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI Локуста

XVII Нерон

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX Локуста

XXX Нерон

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV Акте

XXXVI Нерон

XXXVII Локуста

XXXVIII Нерон

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI Локуста

LII Нерон

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI Акте

LXVII Нерон

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII Акте

LXXIII Нерон

LXXIV

LXXV

LXXVI

Послесловие

Примечания