Говард Роберт

Бран Мак Морн: Последний король

Бран Мак Морн:

Последний король

Роберт Э. Говард

Содержание

Титульный лист

Посвящение

Предисловие

Введение

Люди теней

Короли ночи

Песня расы

Черви земли

Темный человек

Потерянная раса

Стихотворение

Сборник

Заметки о сборнике

Маленькие люди

Маленькие люди - машинопись

Дети ночи

Бран Мак Морн

Бран Мак Морн - Рукопись

Краткое содержание

Черви Земли - черновик

Фрагмент

Стихотворение—Ранее не публиковалось

Без названия

Примечания

Приложения

Роберт Э. Говард и пикты: хронология

Роберт Э. Говард, Бран Мак Морн и пикты

Примечания к оригинальным текстам Говарда

Благодарность

Также Роберт Э. Говард

Хвала Роберту Э. Говарду

Авторские права

Я долго размышлял над его замечанием, не получая ответа. Спустя почти два года, я думаю, у меня есть ответ.

Я согласен, что в рассказах Брана много темных, наполовину увиденных вещей, и я старался оставаться верным замыслу автора, сохраняя их такими. С другой стороны, есть особое качество, требующее приукрашивания (по крайней мере, на мой взгляд), качество, которое отличает эти истории от остального творчества Говарда.

Это качество пафоса.

Сострадание - это элемент, который обычно не ассоциируется с Говардом. Здесь он выходит за рамки фантазии и героики, которыми он известен, вызывая искреннюю симпатию к своим благородным пиктам, темным людям, которые преодолевают все препятствия благодаря своей храбрости, но в конце концов сами оказываются побежденными судьбой. Именно этот атрибут привлекает меня больше всего, и я надеюсь, что в некотором роде мои картины отражают это.

Я постараюсь предоставить вашему воображению призрачные фигуры Роберта Говарда. Возможно, после прочтения "Бран Мак Морн: Последний король" вы захотите сами нарисовать эти вещи.

Гэри Джанни

2001

Введение

Роберт Э. Говард (1906-1936) за свою писательскую карьеру, длившуюся менее дюжины лет, создал множество запоминающихся фантастических приключенческих персонажей, таких как Конан, Кулл и Соломон Кейн, которые продолжают волновать читателей еще долгое время после того, как впервые появились в легендарном журнале "Weird Tales " . Кажущийся бесконечно изобретательным автор также создал чрезвычайно популярных персонажей в других жанрах, таких как западные небылицы Брекенриджа Элкинса, бесшабашные злоключения моряка Стива Костигана и ближневосточные подвиги Эль Борака и Кирби О'Доннелла. Но из всех многочисленных созданных им персонажей ни один, похоже, не привлекал техасского автора так, как люди, которых он называл пиктами, и их великий король Бран Мак Морн.

Авторы статей для криминальных журналов часто обнаруживали, что один персонаж, ставший популярным у читателей, может превратиться в значительный абонемент на обед (Тарзан, например, или Док Сэвидж). Однако, в отличие от многих своих современников, Говард обнаружил, что, независимо от того, насколько популярны его персонажи у читателей, он не мог продолжать серию бесконечно. Он сказал коллеге-автору "Странных историй" Кларку Эштону Смиту о своем самом известном творении, Конане: “придет время, когда я внезапно обнаружу, что вообще не могу убедительно писать о нем. Это случалось в прошлом почти со всеми моими многочисленными персонажами; внезапно я оказывался оторванным от концепции, как будто сам человек стоял у меня за плечом, направляя мои усилия, и внезапно поворачивался и уходил, оставляя меня искать другого персонажа ”.

Большинство его рассказов о Кулле, искателе приключений из Атлантиды, который становится королем легендарной страны, были написаны между 1927 и 1929 годами. Когда Х.П. Лавкрафт в 1934 году предложил Говарду написать больше, техасец ответил: “Сесть и сознательно попытаться написать еще один рассказ в таком порядке означало бы создать нечто, искусственность чего была бы очевидна”. Рассказы Соломона Кейна были написаны между 1927 и 1930 годами, рассказы о Конане - между 1932 и 1935 годами. Несмотря на популярность этих персонажей – Читатели Weird Tales все еще просили больше историй о Кулле и Кейне через четыре и пять лет после выхода последней – Говард просто не мог заставить себя написать больше историй после того, как потерял связь с концепцией.

Пикты, однако, появлялись в некоторых из самых ранних рукописных рукописей Говарда, датируемых, возможно, 1923 годом, и в одном из последних написанных рассказов о Конане в 1935 году, и редко проходило года, чтобы они не фигурировали в каком-нибудь рассказе Говарда.

“Есть одно мое хобби, которое по сей день озадачивает меня”, - написал Говард Лавкрафту в 1932 году. “Таков мой интерес к народу, который ради краткости я всегда называл пиктами. Я, конечно, понимаю, что мое использование термина может быть поставлено под сомнение . . . . Но для меня ‘пикт’ всегда должен относиться к маленьким темнокожим средиземноморским аборигенам Британии. В этом нет ничего странного, поскольку, когда я впервые прочитал об этих аборигенах, их называли пиктами. Но что странно, так это мой неослабевающий интерес к ним ”.

Причины увлечения Говарда пиктами, несомненно, столь же сложны, как и сам человек, и представляют собой потенциально плодородную почву для поколений ученых и критиков. Какими бы ни были эти причины, факт остается фактом: пикты появлялись в историях на протяжении всей его карьеры, даже когда более известные или популярные персонажи лишь на короткое время появлялись на сцене его воображения. Безусловно, это следует отнести, по крайней мере частично, к какому-то сильному чувству отождествления, которое Говард, должно быть, испытывал с этим народом. Но его концепция пиктов также охватывает обширное полотно, от самых отдаленных уголков мифической предыстории до современной эпохи, и хотя они основаны на историческом народе, концепция “смешана с долей фантазии”, так что их можно использовать в историях, действие которых разворачивается не только в историческом прошлом, но и в чисто воображаемой предыстории Кулла и Конана, и даже в более современных рассказах, основанных на так называемых ‘мифах Ктулху’.

Первая опубликованная история Говарда о пиктах (и его вторая история, принятая к профессиональной публикации), Потерянная раса, разворачивается в историческом прошлом, в период, когда бритты лишь недавно вытеснили ранних гэлов с юга нынешней Англии. Здешние пикты - это остатки докельтских обитателей Островов, расы, мигрировавшей из средиземноморского региона в каменном веке. Рассказывая историю своей расы, древний пикт, по-видимому, предполагает, что они произошли из Африки. Этот взгляд на происхождение расы согласуется с преобладающим историческим мнением во времена Говарда (хотя тогда, как и сейчас, термин "пикты" обычно не применялся к этим средиземноморцам), равно как и идея о том, что они были загнаны ‘под землю’ (в пещеры или жилища, называемые "кранногами", построенные на озерах), и что от них произошли легенды о ‘маленьком народе’.

Вторая полная история Говарда о пиктах, однако, совсем другое дело. "Люди теней" были отвергнуты Weird Tales в 1926 году, примерно через год после того, как The Lost Race была принята тем же журналом. Редактор Фарнсворт Райт жаловался, что “В этом слишком мало ‘истории’. . . . Это скорее хроника племени, картина эволюции расы”. Критика кажется справедливой, но для тех, кто стремится понять концепции Говарда о пиктах, это очень важная история. В этой истории, как и в Потерянная раса, мы находим историю пиктов, рассказанную древним членом племени (в данном случае неназванным волшебником), но теперь она простирается гораздо дальше в древность, за пределы того, что мы считаем ‘историей’. Здесь мы находим наш самый ранний пример того, что станет визитной карточкой Говарда: идею чрезвычайно древней циклической истории человечества, в которой целые народы совершают длительные миграции, переживая разрушающие мир катаклизмы, которые разрушают их с трудом завоеванные культуры и отбрасывают их обратно в дикость, откуда они медленно, неуклонно совершают восхождение вверх до следующего катаклизма.

Люди теней также являются первой завершенной историей Брана Мак Морна, хотя нам известно по крайней мере о двух более ранних попытках перенести его на бумагу. Здесь, как и в самом раннем дошедшем до нас произведении, в котором появляется Бран (неоконченная пьеса, Бран Мак Морн ), мы находим его связанным со своим народом чувством миссии, чувством, что он должен в одиночку избавить их от дикости. И даже в этих самых ранних работах мы находим ощущение обреченности, нависшее над историей Брана. “Предположим, я действительно немного подтяну их к цели? Я паду в битве, и они еще глубже, чем когда-либо, скатятся в бездну варварства”. Автор Дэвид Вебер предположил, что это одна из характеристик, отличающих истории Брана от других героических рассказов Говарда: “Мрачная задумчивость, которая окутывает практически все героические фантазии Говарда, нигде не ощущается. сильнее, чем в случае с Браном Мак Морном, последним королем древнейшей расы – чужаком среди своего собственного вырождающегося народа, отделенный чистой родословной, которую они больше не разделяют, который знает, что вся его раса погружается во тьму, что бы он ни делал. И все же, несмотря на все его осознание неизбежности гибели пиктов, Бран отказывается просто подчиниться ей . . . . Я думаю, именно тот факт, что Бран Мак Морн больше, чем кто-либо другой из персонажей Говарда, так ясно видит ожидающую его гибель, делает Брана типичным героем Говарда, поскольку все герои Говарда разделяют этот отказ сдаваться, но лишь немногие из остальных неизбежно оказываются лицом к лицу с абсолютной тщетностью своей борьбы ”.

В "Людях теней" Бран идентифицируется только как "вождь’, а не как король. На момент написания этой истории тема царствования еще не возникла в творчестве Говарда. Однако, когда это произошло, в историях о Куллах пикты были там, а Брана не было. В этих сказаниях пикты и атлантийцы населяют цепи островов к западу от королевства Кулла Валузии и являются древними врагами, но лучшим другом и союзником Кулла становится Брул Копьеносец, пикт. Брул, чье имя перекликается с Берулой, из Потерянная раса появляется почти во всех рассказах серии "Кулл", написанных, как отмечалось ранее, в основном между 1927 и 1929 годами.

Следующее значительное появление пиктов в работе Говарда вернуло их в исторический мир, хотя и в несколько иные эпохи. "Короли ночи" , шедевр Говарда, в котором фигурируют и Бран Мак Морн, и Кулл, похоже, разворачивается примерно в тот же период, что и Говард в синопсисе к никогда не написанной истории Брана: "между 296 и 300 годами нашей эры". (Чтобы мы не слишком поспешно предположили, что это окончательно определит место Брана в истории для нас, в отдельном списке своих историй и персонажей Говард назвал эпоху Брана 100 годом нашей эры) Действие "Темного человека", который был принят к публикации одновременно с "Королями ночи" (март 1930), разворачивается в начале 11 века. В предыдущей истории Бран - сын вождя, который своими собственными усилиями объединил многие пиктские кланы в нечто, что могло бы стать нацией. В последней истории Бран стал богом для остатков пиктов, выживших на внешних границах Британских островов. В обеих историях Говард решительно связывает Брана с эпохой Кулла, говоря нам, что он является прямым потомком Брула Копьеносца, и в этих историях он впервые называет Брана "королем" пиктов, а не "вождем". Темный человек также дает представление о возможной судьбе Брана и его народа, и это именно то, что предсказано в более ранних рассказах: “Бран Мак Морн пал в битве; нация распалась. Подобно волкам, мы, пикты, живем сейчас среди разбросанных островов, среди скал нагорья и тусклых холмов Галлоуэя. Мы угасающий народ. Мы проходим.” (Возможно, стоит отметить, что в "Ночи волка", повести рейвера 5-го века Кормака Мак Арта, написанной весной 1930 года, также представлены пикты, хотя Бран не упоминается.)

Позже, в 1930 году, Говард начал переписываться с Х.П. Лавкрафтом, высокоуважаемым писателем-фантастом, который посоветовал техасцу присоединиться к нему и Кларку Эштону Смиту и вставить мимолетные ссылки на вымышленные творения друг друга в их собственные работы, тем самым придав всем ауру правдоподобия. Собственные дополнения Говарда к "мифам Ктулху" включают запретный том, Unaussprechlichen Kulten    (Безымянные культы) и его автор Фон Юнцт, безумный поэт Джастин Джеффри, Черный камень, люди–змеи из историй о Куллах, а также пикты и их великий король / бог Бран Мак Морн. В своей первой попытке написать рассказ в стиле Лавкрафта, "Дети ночи" , Говард ссылается на "культ Брана", остатки пиктской расы, которые даже в наши дни поклоняются Темному Человеку, каменному изображению их великого короля. Еще больше вдохновленный письмами Лавкрафта, он также решительно отказался от более ранней теории о судьбе пиктов. В "Маленьком народе", написанном примерно в 1928 году, он связал пиктов с отвратительными подземными обитателями из книги Артура Мейчена Сияющая пирамида, предполагающая, что, будучи загнанными в пещеры (как в The Lost Race ), они выродились в этих отвратительных существ. Однако в "Детях ночи" говорится, что эти подземные существа произошли от монгольской расы, которая, по словам Лавкрафта, была вытеснена, когда народы эпохи неолита впервые начали распространяться по Европе и на Британские острова, и мы узнаем, что пикты ненавидят их так же сильно, как и кельты.

Эта идея послужила источником того, что большинство фанатов считают лучшей историей Говарда о Бран Мак Морне и пиктах (и одной из его лучших в тот период), о которой Лавкрафт писал: “Немногие читатели когда-либо забудут отвратительную и неотразимую силу этого жуткого шедевра "Черви земли " .”Здесь Бран, чтобы утолить свою жажду мести римскому правителю, который приказал распять пикта, заключает нечестивый договор с отвратительными подземными обитателями. Лавкрафт отметил, что одна из вещей, которая сделала рассказы Говарда такими яркими, заключалась в том, что “он сам присутствует в каждом из них”, и сам Говард признал это в этом рассказе. Отметив, что все его предыдущие истории о Бране и пиктах были рассказаны рассказчиками, не являющимися пиктами, он сказал: “Только в моей последней истории о Бране, О земляных червях ... смотрел ли я глазами пиктов и говорил ли на языке пиктов!”

Комментарий был, увы, пророческим: "Черви земные" оказались последней историей Брана Мак Морна, которую напишет Говард, хотя и не последним из пиктов. В письме от 10 марта 1932, Странные сказки редактор Фэрнсуорт Райт писал: “я хочу, чтобы график червей Земли в ближайшее время, потому что это необычайно прекрасную историю, я думаю”. В том же письме он категорически отвергает одну историю и отсылает другую на доработку: это Дочь Ледяного великана и Феникс на мече "первые рассказы о киммерийце Конане", которые будут занимать Говарда хроникой его приключений в течение следующих трех лет. Пикты, конечно же, населяют Хайборийскую эпоху Конана, которая находится в мифическом прошлом между эпохой Кулла до Катаклизма и нашей собственной исторической эпохой. Как всегда, они находятся на окраине этого мира, дикие обитатели первобытных лесов запада, извечные враги народа Конана (которые являются потомками атлантов), ожесточенно сопротивляющиеся любой попытке проникнуть в их владения. Пикты играют центральную роль в одном из последних и лучших рассказов Говарда о Конане "За Черной рекой", в котором он изобразил в художественной форме борьбу, происходившую на границах Америки, включая его родной Техас. Что характерно, пикты в этой истории возвращают отнятые у них земли, добиваясь временного успеха в борьбе с аквилонцами, точно так же, как Бран отразил вторжение римлян в Каледонию.

В Хайборийской эпохе, эссе, в котором Говард обрисовал псевдоисторию мира Конана, связав ее с эпохой Кулла и нашей собственной туманной предысторией, он рассказывает нам, что примерно через пятьсот лет после времен Конана Хайборийские королевства были свергнуты ростом обширной пиктской империи, делом рук великого вождя по имени Горм. Но, как отметил Говард, “Завоевания и приобретение богатств не изменили пикт; из руин разрушенной цивилизации не возникла новая культура, подобная фениксу. Темные руки, разрушившие художественную славу побежденных, никогда не пытались копировать их. Хотя он сидел среди сверкающих руин разрушенных дворцов и облачал свое крепкое тело в шелка побежденных королей, пикт оставался вечным варваром, свирепым, стихийным, интересующимся только обнаженными первобытными принципами жизни, неизменным, безошибочным в своих инстинктах, которые были направлены исключительно на войну и грабеж, и в которых искусствам и культурному прогрессу человечества не было места ”.

На протяжении всей его писательской карьеры, начиная с предкатаклизмических подвигов Брула Копьеносца, через хайборийскую эпоху Конана и изначальные эпохи Марширующих из Валгаллы и Долины червя, через исторический мир Бран Мак Морн и даже доживая до наших дней, пикты играют центральную роль в творчестве Роберта Э. Говарда. Больше, чем Конан, больше, чем Кулл, они представляют для него элементаля, Вечного варвара.

Расти Берк

2001

Люди теней

М эн из S hadows

С тускло-красного рассвета Творения

Из туманов безвременья

Пришли мы, первая великая нация,

Первый на подъеме.

Дикий, необученный, ничего не знающий,

Пробираясь ощупью сквозь первобытную ночь,

Все еще слабо улавливающий сияющий,

Намек на грядущий Свет.

Путешествуя по неизведанным землям,

Плавание по неизвестным морям

Запутанный мир-разгаданные головоломки,

Строим нашу землю-знаки из камня.

Смутно цепляющийся за славу,

Взгляд за пределы нашего кругозора

Безмолвно история веков

Выращивание на равнинах и болотах.

Смотри, как тлеет Потерянный огонь,

Мы едины с долгом эонов.

Народы наступили нам на плечи,

Втаптывающий нас в пыль.

Мы, первая из рас,

Соединяющий старое и новое –

Посмотри, где море-облачные просторы

Окунитесь в синеву океана.

Итак, мы смешались с веками,

И мировой ветер развевает наш пепел,

Мы исчезли со страниц Time,

Наша память? Ветер в елях.

Стоунхендж давно ушедшей славы

Мрачный и одинокий в ночи,

Пробормотите старую историю

Как мы зажгли первый луч Света.

Говорят ночные ветры о сотворении человека,

Шепот над скалами и болотами,

Рассказ о первой великой нации,

Последний из людей каменного века.

Меч встретился с мечом со звоном и скольжением.

“Айлла! А-а-айлла!” - вырывается на высокой высоте звук из сотни свирепых глоток.

Они напали на нас со всех сторон, от ста до тридцати. Мы стояли спина к спине, щиты соприкасались, клинки наготове. Эти клинки были красными, но доспехи и шлемы тоже были красными. У нас было одно преимущество - мы были в доспехах, а наши враги - нет. И все же они бросились в бой обнаженными с такой яростной отвагой, как если бы были закованы в сталь.

Затем на мгновение они отступили и стояли поодаль, изрыгая проклятия, кровь от ударов мечом образовывала странные узоры на их раскрашенных ваадом шкурах.

Тридцать человек! Тридцать - остаток отряда в пятьсот человек, который так надменно прошел от Стены Адриана. Зевс, какой план! Пятьсот человек, посланных прорубать путь через землю, которая кишела варварами другой эпохи. Маршируя по вересковым холмам днем, прокладывая багровый путь сквозь обезумевшие от крови орды, ночью разбивая лагерь, с рычащими, бормочущими существами, которые прокрались мимо часовых, чтобы убить бесшумным кинжалом. Битва, кровопролитие, резня.

И до императора в его прекрасном дворце, среди его знати и его женщин дойдет весть о том, что еще одна экспедиция исчезла среди туманных гор мистического Севера.

Я взглянул на мужчин, которые были моими товарищами. Там были римляне из Латинии и коренные римляне. Там были бритты, немцы и огненноволосый гибернианец. Я посмотрел на волков в человеческом обличье, которые окружили нас. Они были карликовыми, волосатыми людьми с кривыми конечностями, длинными и могучими руками, с огромными косами жестких волос на лбах, которые были наклонены, как у обезьян. Маленькие немигающие черные глаза сверкали злобой, как глаза змеи. На них почти не было одежды, и они носили маленькие круглые щиты, длинные копья и короткие мечи с овальными лезвиями. Хотя едва ли кто-нибудь из них превышал пяти футов в высоту, их невероятно широкие плечи свидетельствовали об огромной силе. И они были быстры, как кошки.

Они бросились наутек. Короткий меч дикаря столкнулся с коротким римским мечом. Это был бой на очень близком расстоянии, поскольку дикари были лучше приспособлены к таким сражениям, а римляне обучали своих солдат владению коротким клинком. Здесь римский щит оказался в невыгодном положении, поскольку его было слишком тяжело быстро сдвинуть с места, и дикари пригнулись, нанося удары вверх.

Мы стояли спина к спине, и когда один человек пал, мы снова сомкнули ряды. Они наступали все дальше, пока их оскаленные лица не оказались совсем рядом с нашими, а их мерзкое, звериное дыхание не коснулось наших ноздрей. Как люди из стали, мы держали строй. Вереск, холмы, само время поблекли. Человек перестал быть человеком и стал простым боевым автоматом. Дымка битвы стерла разум и душу. Замах, выпад. Клинок, разбивающийся о щит; звериное лицо, рычащее сквозь туман битвы. Бей! Лицо исчезает, заменяясь другим лицом, столь же звериным.

Годы римской культуры ускользнули, как морской туман перед заходом солнца. Я снова был дикарем; первобытным человеком леса и морей. Первобытный человек, противостоящий племени другой эпохи, свирепый в племенной ненависти, свирепый в жажде убийства. Как я проклинал короткость римского меча, которым владел. Копье врезалось в мою нагрудную пластину; меч раскололся о гребень моего шлема, сбив меня с ног. Я пошатнулся, убивая разящего яростным рубящим выпадом вверх. Затем я резко остановился с поднятым мечом. Над вереском воцарилась тишина. Передо мной больше не стояло врагов . Они лежали молчаливой, окровавленной группой, все еще сжимая свои мечи, с изрубленными лицами, все еще искаженными ненавистью. И из тридцати, которые противостояли им, осталось пятеро. Два римлянина, британец, ирландец и я. Римский меч и римские доспехи одержали победу, и каким бы невероятным это ни казалось, мы убили почти вчетверо больше нас самих.

И была только одна вещь, которую мы могли сделать. Прорубать наш обратный путь по тропе, по которой мы пришли, стремиться преодолеть бесчисленные лиги свирепых земель. Со всех сторон вздымались огромные горы. Их вершины покрывал снег, а земля не была теплой. Мы понятия не имели, как далеко на севере мы были. Поход был всего лишь смутным воспоминанием, в багровых туманах которого дни и ночи растворились в красной панораме. Все, что мы знали, это то, что несколько дней назад остатки римской армии были рассеяны среди горных вершин ужасающей бурей, на могучих крыльях которой дикари атаковали нас ордами. И боевые рога гудели по долинам и утесам в течение нескольких дней, и полсотни из нас, которые держались вместе, сражались на каждом шагу, окруженные орущими врагами, которые, казалось, появились из воздуха. Теперь воцарилась тишина, и не было никаких признаков соплеменников. Мы направились на юг, двигаясь, как затравленные звери.

Но прежде чем мы отправились в путь, я нашел на поле битвы то, что наполнило меня яростной радостью. В руке одного из соплеменников был зажат длинный двуручный меч. Норвежский меч, от руки Тора! Я не знаю, как он попал к дикарям. Возможно, какой-нибудь желтоволосый викинг пал среди них с боевой песней на бородатых устах, размахивая мечом. Но, по крайней мере, меч был там.

Дикарь так яростно сжимал рукоять меча, что мне пришлось отрубить ему руку, чтобы завладеть мечом.

Держа его в руках, я почувствовал себя смелее. Коротких мечей и щитов могло быть достаточно для мужчин среднего роста, но они были слабым оружием для воина, который возвышался более чем на пять дюймов над шестью футами.

Мы шли через горы, цепляясь за узкие края утесов, взбираясь на крутые утесы. Подобно множеству насекомых, мы ползли по краю вздымающейся к небу пропасти таких гигантских размеров, что людям она казалась ничтожеством. Мы взобрались на его вершину, едва не сбитые с ног высокогорным ветром, ревевшим голосом великанов. И там мы нашли тех, кто ждал нас. Британец упал, пронзенный копьем, пошатнулся, схватился за того, кто им владел, и они вместе полетели со скалы, чтобы упасть с высоты тысячи футов. Дикий, короткий порыв ярости, вихрь мечей и битва закончилась. Четверо соплеменников неподвижно лежали у наших ног, а один из римлян присел на корточки, пытаясь остановить кровь, хлынувшую из обрубка отрубленной руки.

Мы столкнули со скалы тех, кого убили, и перевязали руку римлянина кожаными полосками, туго перевязав их, чтобы рука перестала кровоточить. Затем мы снова двинулись в путь.

Вперед, вперед; скалы качались над нами; склоны, поросшие дроком, безумно наклонялись. Солнце возвышалось над покачивающимися вершинами и клонилось к западу. Затем, когда мы присели на утесе, скрытые большими валунами, группа соплеменников прошла внизу, идя по узкой тропе, которая огибала пропасти и вилась вокруг горных уступов. И когда они проходили под нами, ирландец издал крик дикой радости и, прыгнув со скалы, упал среди них. С волчьими воплями они бросились на него, и его рыжие волосы заблестели над их черными. Первый, кто добрался до него, упал с расколотой головой, а второй завизжал, когда его рука оторвалась от плеча. Издав дикий боевой клич, он вонзил свой меч в волосатую грудь, выдернул его и снес голову. Затем они набросились на него, как волки на льва, и мгновение спустя его голова поднялась на копье. Казалось, на лице все еще была радость битвы.

Они прошли дальше, так и не заподозрив нашего присутствия, и мы снова двинулись дальше. Наступила ночь, взошла луна, отчего вершины вздымались, как смутные призраки, отбрасывая странные тени среди долин. По пути мы обнаружили следы марша и отступления. Там римлянин, лежащий у подножия пропасти, разбитая груда, возможно, пронзенная длинным копьем; там обезглавленное тело, там лишенная тела голова. Разбитые шлемы, сломанные мечи поведали немую историю ожесточенных сражений.

Мы шли всю ночь, шатаясь, остановились только на рассвете, спрятались среди валунов и снова рискнули выйти только с наступлением ночи. Группы соплеменников проходили рядом, но мы оставались неоткрытыми, хотя иногда мы могли задеть их, когда они проходили.

Занимался рассвет, когда мы пришли на другую землю, землю, которая была просто огромным плато. Со всех сторон возвышались горы, за исключением юга, где равнина, казалось, простиралась далеко. Итак, я поверил, что мы покинули горы и подошли к подножиям холмов, которые простирались вдаль, чтобы, наконец, перейти в плодородные равнины юга.

Итак, мы пришли к озеру и остановились там. Не было никаких признаков врага, ни дыма в небе. Но пока мы стояли там, римлянин, у которого была только одна рука, беззвучно упал лицом вперед, и его пронзило метательное копье.

Мы осмотрели озеро. На его поверхности не было видно ни одной лодки. Среди редких зарослей тростника у берега не было видно ни одного врага. Мы повернулись, вглядываясь в вереск. И без единого звука римлянин согнулся и упал вперед, короткое копье торчало у него между лопаток.

Обнаженный меч и ошеломленный, я осматривал безмолвные склоны в поисках признаков врага. Вересковая пустошь простиралась голой от горы до горы, и нигде не было вереска, достаточно высокого, чтобы спрятать человека, даже каледонца. Озеро не покрылось рябью – что заставило этот тростник раскачиваться, когда остальные были неподвижны? Я наклонился вперед, вглядываясь в воду. Рядом с тростником на поверхность поднялся пузырь. Я наклонился ближе, удивляясь – на меня смотрела звериная морда, прямо из-под поверхности озера! Мгновенное изумление – затем мой бешеный взмах мечом рассек это волосатое лицо, как раз вовремя остановив копье, нацелившееся мне в грудь. Воды озера вскипели в смятении, и вскоре на поверхность всплыла фигура дикаря, связка метательных копий все еще была у него за поясом, его обезьяноподобная рука все еще сжимала полую тростинку, через которую он дышал. Тогда я понял, почему так много римлян было странным образом убито на берегах озер.

Я отбросил свой щит, сбросил все снаряжение, кроме меча, кинжала и доспехов. Некое свирепое ликование охватило меня. Я был одним человеком в дикой стране, среди дикого народа, который жаждал моей крови. Клянусь Тором и Воденом, я бы научил их, как прошел норвежец! С каждым мгновением я становился все менее культурным римлянином. Все отбросы образования и цивилизации покидали меня, оставляя только первобытного человека, только изначальную душу, с красными когтями, свирепую.

И во мне начала медленно подниматься глубокая ярость в сочетании с безграничным нордическим презрением к моим врагам. Я был в хорошем настроении, чтобы впасть в неистовство. Тор знает, что у меня было много сражений на марше и при отступлении, но во мне пробудилась боевая душа норвежца, которая имеет мистические глубины, более глубокие, чем Северное море. Я не был римлянином. Я был норвежцем, варваром с волосатой грудью и желтой бородой. И я вышагивал по вересковой пустоши так надменно, как будто ступал по палубе собственной галеры. Пикты, кем они были? Низкорослые карлики, чей день прошел. Было странно, какая ужасающая ненависть начала поглощать меня. И все же не так уж странно, ибо чем дальше я отступал в дикости, тем примитивнее становились мои побуждения и тем яростнее пылала нетерпимая ненависть к чужаку, этот первый порыв первобытного соплеменника. Но в глубине моего сознания была более глубокая, более зловещая причина, хотя я и не знал об этом. Ибо пикты были людьми другой эпохи, по правде говоря, последними из народов каменного века, которых кельты и скандинавы вытеснили перед собой, когда те пришли с Севера. И где-то в моем сознании таилось смутное воспоминание о жестокой, беспощадной войне, которая велась в более темные времена.

И было также определенное благоговение, но не перед их боевыми качествами, а перед колдовством, которым, по твердому убеждению всех народов, обладали пикты. Я видел их кромлехи по всей Британии, и я видел огромный вал, который они построили недалеко от Кориниума. Я знал, что кельтские друиды ненавидели их ненавистью, которая вызывала удивление даже у священников. Даже друиды не могли или захотели бы рассказать, как люди каменного века воздвигли эти огромные каменные барьеры и по какой причине, и разум обычного человека вернулся к тому объяснению , которое служило веками, – колдовству. Более того, сами пикты твердо верили, что они чернокнижники, и, возможно, это имело к этому какое-то отношение.

И я начал задаваться вопросом, почему нам, пятистам людям, было приказано отправиться в этот дикий рейд. Некоторые говорили о том, что нужно схватить некоего пиктского священника, другие - что мы ищем вестей от пиктского вождя, некоего Брана Мак Морна. Но никто не знал, кроме командующего офицера, и его голова торчала на пиктском копье где-то в этом море гор и вереска. Я хотел бы встретить того самого Брана Мак Морна. Говорили, что ему не было равных в бою, ни с армией, ни в одиночку. Но никогда мы не видели воина, который, казалось, настолько командовал, чтобы оправдать идею о том, что он был вождем. Ибо дикари сражались как волки, хотя и с определенной грубой дисциплиной.

Возможно, я мог бы встретиться с ним, и если бы он был таким доблестным, как о нем говорили, он наверняка встретился бы со мной лицом к лицу.

Я презирал сокрытие. Нет, более того, я распевал свирепую песню на ходу, отбивая такт своим мечом. Пусть пикты придут, когда захотят. Я был готов умереть как воин.

Я преодолел много миль, когда обогнул невысокий холм и наткнулся на несколько сотен из них, полностью вооруженных. Если они ожидали, что я повернусь и побегу, они глубоко ошибались. Я шагнул им навстречу, не меняя своей походки, не меняя своей песни. Один из них бросился мне навстречу, опустив голову, нацелившись вперед, и я встретил его сокрушительным ударом, который рассек его от левого плеча до правого бедра. Другой прыгнул сбоку, целясь мне в голову, но я пригнулся так, что копье просвистело над моим плечом, и вырвал ему кишки, когда я выпрямился. Затем они были они окружили меня со всех сторон, и я расчистил пространство одним мощным ударом двумя руками и прижался спиной к крутому склону холма, достаточно близко, чтобы помешать им бежать за мной, но не слишком близко, чтобы я мог взмахнуть клинком. Если я тратил движение и силу на движения вверх и вниз, я с лихвой компенсировал это сокрушительной мощью своих ударов мечом. Нет необходимости наносить удары дважды по любому врагу. Смуглый бородатый дикарь поднырнул под мой меч, пригнувшись, нанося удар снизу вверх. Лезвие меча повернулось на моем корсете, и я лишил его чувств ударом рукояти вниз. Они окружили меня, как волки, стремясь дотянуться до меня своими более короткими мечами, и двое упали с расколотыми головами, когда пытались сблизиться со мной. Затем один из них, перегнувшись через плечи других, вонзил копье мне в бедро, и я с яростным ревом нанес яростный удар, выплюнув его, как крысу. Прежде чем я смог восстановить равновесие, меч рассек мою правую руку, а другой размозжил мой шлем. Я пошатнулся, дико замахнулся, чтобы расчистить пространство, и копье пробило мое правое плечо. Я покачнулся, упал на землю и снова поднялся. Потрясающим взмахом плеч я отбросил своих когтистых, колющих врагов прочь, а затем, чувствуя, как моя сила вытекает из меня вместе с моей кровью, издал львиный рык и прыгнул среди них, чистый берсерк. Я бросился в гущу врагов, нанося удары направо и налево, полагаясь только на свои доспехи, защищающие меня от летящих клинков. Эта битва - багровое воспоминание. Я падал, поднимался, снова падал, поднимался, правая рука висела, меч размахивал в левой руке. Голова мужчины слетела с плеч, рука исчезла по локоть, а затем я рухнул на землю, тщетно пытаясь поднять меч, который висел в моей ослабевшей хватке.

Дюжина копий была нацелена мне в грудь в одно мгновение, когда кто-то отбросил воинов назад, и раздался голос вождя:

“Останься! Этого человека нужно пощадить”.

Смутно, как сквозь туман, я увидел худое, темное лицо, когда, пошатываясь, повернулся лицом к говорившему человеку.

Смутно я видел стройного темноволосого мужчину, чья голова едва доставала мне до плеча, но который казался гибким и сильным, как леопард. Он был скудно одет в простые облегающие одежды, в его единственной руке был длинный прямой меч. Он походил по форме и чертам лица на пиктов не больше, чем я, и все же в нем было определенное очевидное родство с ними.

Все эти вещи я отмечал смутно, едва держась на ногах.

“Я видел тебя”, - сказал я, говоря как сбитый с толку. “Часто и часто на переднем крае битвы я видел тебя. Ты всегда вел пиктов в атаку, в то время как твои вожди скрывались далеко от поля боя. Кто ты?”

Затем воины, мир и небо померкли, и я рухнул на пустошь.

Я смутно услышал, как незнакомый воин сказал: “Обработай его раны и дай ему еды и питья”. Я выучил их язык у пиктов, которые приходили торговать у Стены.

Я знал, что они сделали так, как велел им воин, и вскоре пришел в себя, выпив много вина, которое пикты варят из вереска. Затем, измученный, я лежал на вереске и спал, не обращая внимания на всех дикарей в мире.

Когда я проснулся, луна была высоко в небе. У меня не было ни рук, ни шлема, и несколько вооруженных пиктов стояли на страже надо мной. Когда они увидели, что я проснулся, они жестом велели мне следовать за ними и отправились через вересковую пустошь. Вскоре мы подошли к высокому голому холму, на вершине которого горел костер. На валуне у костра сидел странный темный вождь, а вокруг него, словно духи Темного Мира, молчаливым кольцом расположились пиктские воины.

Они привели меня к вождю, если он был таковым, и я стоял там, глядя на него без вызова или страха. И я почувствовал, что передо мной человек, не похожий ни на одного из тех, кого я когда-либо видел. Я ощущал определенную Силу, некую невидимую мощь, исходящую от этого человека, которая, казалось, отличала его от обычных людей. Казалось, что с высот самопобеждения он смотрел на людей сверху вниз, задумчивый, непостижимый, наполненный вековыми знаниями, мрачный от вековой мудрости. Он сидел, подперев подбородок рукой, устремив на меня темные бездонные глаза.

“Кто ты?”

“Римский гражданин”.

“Римский солдат. Один из волков, которые слишком много веков терзали мир”.

Среди воинов прошел ропот, мимолетный, как шепот ночного ветра, зловещий, как блеск волчьих клыков.

“Есть те, кого мой народ ненавидит больше, чем римлян”, - сказал он. “Но ты, конечно, римлянин. И все же, мне кажется, они должны вырасти более высокими римлянами, чем я думал. А твоя борода, отчего она пожелтела?”

Услышав сардонический тон, я откинул голову, и хотя по моей коже побежали мурашки при мысли о мечах за моей спиной, я гордо ответил:

“По рождению я норвежец”.

Дикий, жаждущий крови вопль вырвался из пригнувшейся орды, и в одно мгновение они ринулись вперед. Одно движение руки вождя заставило их отпрянуть назад с горящими глазами. Его собственные глаза не отрывались от моего лица.

“Мое племя - глупцы”, - сказал он. “Ибо они ненавидят норвежцев даже больше, чем римлян. Ибо норвежцы постоянно опустошают наши берега; но они должны ненавидеть Рим ”.

“Но ты не пикт!”

“Я средиземноморец”.

“Каледонии?”

“Всего мира”.

“Кто ты?”

“Бран Мак Морн”.

“Что!” Я ожидал увидеть чудовище, отвратительного уродливого гиганта, свирепого карлика, сложенного в соответствии с остальной частью его расы.

“Ты не такой, как эти”.

“Я такой, каким был род”, - ответил он. “Род вождей сохранял чистоту своей крови на протяжении веков, прочесывая мир в поисках женщин Древней расы”.

“Почему ваша раса ненавидит всех людей?” С любопытством спросил я. “Ваша свирепость стала притчей во языцех среди народов”.

“Почему мы не должны ненавидеть?” Его темные глаза внезапно загорелись яростным блеском. “Растоптанный каждым кочующим племенем, изгнанный с наших плодородных земель, загнанный в пустынные места мира, изуродованный телом и разумом. Посмотри на меня. Я тот, кем когда-то была раса. Оглянитесь вокруг. Раса людей-обезьян, мы, которые были самым высоким типом людей, которым мог похвастаться мир ”.

Я невольно вздрогнул от ненависти, которая вибрировала в его глубоком, звучном голосе.

Между рядами воинов появилась девушка, которая захотела быть рядом с вождем и прижалась к нему. Стройная, застенчивая маленькая красавица, не намного больше ребенка. Лицо Мак Морна несколько смягчилось, когда он обнял ее стройное тело. Затем задумчивый взгляд вернулся в его темные глаза.

“Моя сестра, норвежец”, - сказал он. “Мне сказали, что богатый купец из Кориниума предложил тысячу золотых любому, кто приведет ее к нему”.

У меня волосы встали дыбом, потому что я, казалось, уловил зловещую минорную нотку в ровном голосе каледонца. Луна опустилась за западный горизонт, окрасив вереск в красный цвет, так что в жутком свете вересковая пустошь выглядела как море крови.

Голос вождя нарушил тишину. “Торговец послал шпиона за Стену. Я послал ему его голову”.

Я вздрогнул. Передо мной стоял мужчина. Я не видел, как он подошел. Это был очень старый человек, одетый только в набедренную повязку. Длинная белая борода доходила ему до пояса, и он был покрыт татуировками от макушки до пяток. Его кожистое лицо было изборождено миллионом морщин, шкура была чешуйчатой, как у змеи. Из-под редких белых бровей сверкнули его большие странные глаза, как будто ему мерещились странные видения. Воины беспокойно зашевелились. Девушка отпрянула в объятия Мак Морна, словно испугавшись.

“Бог войны оседлал ночной ветер”, - внезапно заговорил волшебник высоким жутким голосом. “Коршуны чуют кровь. Чужие ноги ступают по дорогам Альбы. Странные весла бороздят Северное море.”

“Одолжи нам свое ремесло, волшебник”, - повелительно приказал Мак Морн.

“Ты вызвал недовольство старых богов, вождь”, - ответил другой. “Храмы Змеи опустели. Белый бог луны больше не питается человеческой плотью. Повелители воздуха смотрят вниз со своих бастионов и недовольны. Hai, hai! Говорят, вождь свернул с пути.”

“Хватит”. Голос Мак Морна был резким. “Сила Змея сломлена. Неофиты больше не приносят людей в жертву своим темным божествам. Если я выведу пиктский народ из тьмы долины беспросветной дикости, я не потерплю сопротивления со стороны принца или священника. Запомни мои слова, волшебник.”

Старик поднял огромные глаза, странно светящиеся, и уставился мне в лицо.

“Я вижу желтоволосого дикаря”, - донесся его леденящий душу шепот. “Я вижу сильное тело и сильный ум, которыми мог бы полакомиться вождь”.

Нетерпеливое восклицание Мак Морна.

Девушка робко обняла его и прошептала на ухо.

“Некоторые черты человечности и доброты все еще присущи пиктам”, - сказал он, и я почувствовал жестокую насмешку над самим собой в его тоне. “Ребенок просит меня освободить тебя”.

Хотя он говорил на кельтском языке, воины поняли и недовольно забормотали.

“Нет!” яростно воскликнул волшебник.

Оппозиция укрепила решимость вождя. Он поднялся на ноги.

“Я говорю, что норвежец выходит на свободу на рассвете”.

Ему ответило неодобрительное молчание.

“Осмелится ли кто-нибудь из вас ступить на пустошь и сразиться со мной сталью?” он бросил вызов.

Волшебник заговорил: “Послушай, вождь. Я пережил сотню лет. Я видел, как вожди и завоеватели приходили и уходили. В полуночных лесах я сражался с магией друидов. Долго ты насмехался над моей властью, человек Древней расы, и здесь я бросаю тебе вызов. Я призываю тебя к битве”.

Не было произнесено ни слова. Двое мужчин вышли в свет костра, который бросал свой прерывистый отблеск в тени.

“Если я одержу победу, Змея снова свернется кольцом, Дикая кошка снова завизжит, и ты навеки станешь моим рабом. Если ты победишь, мое искусство будет твоим, и я буду служить тебе”.

Волшебник и вождь стояли лицом друг к другу. Зловещие отблески пламени освещали их лица. Их взгляды встретились, столкнулись. Да, битва между глазами и душами, стоящими за ними, была столь же очевидна, как если бы они сражались на мечах. Глаза волшебника расширились, глаза вождя сузились. От каждого, казалось, исходили потрясающие силы; невидимые силы в бою кружились вокруг них. И я смутно осознавал, что это была всего лишь очередная фаза войны, длящейся целую вечность. Битва между Старым и Новым. За волшебником скрывались тысячи лет мрачных тайн, зловещих загадок, пугающих туманных очертаний, монстров, наполовину скрытых в туманах древности. За вождем - ясный яркий свет наступающего дня, первое зарождение цивилизации, чистая сила нового человека с новой и могущественной миссией. Волшебник был олицетворением каменного века; вождь - грядущей цивилизации. Возможно, судьба пиктской расы зависела от этой борьбы.

Оба мужчины, казалось, прилагали невероятные усилия. Вены вздулись на лбу вождя. Глаза обоих вспыхнули и заблестели. Затем у волшебника вырвался вздох. С воплем он схватился за глаза и рухнул на вереск, как пустой мешок.

“Достаточно!” - выдохнул он. “Ты побеждаешь, вождь”. Он поднялся, потрясенный, покорный.

Напряженные, пригнувшиеся шеренги расслабились, сели на свои места, не сводя глаз с вождя. Мак Морн покачал головой, как бы проясняя ее. Он подошел к валуну и усадил его, и девушка обвила его руками, что-то бормоча ему нежным, радостным голосом.

“Меч пиктов быстр”, - пробормотал волшебник. “Рука пикта сильна. Hai! Говорят, среди западных людей восстал могущественный.”

“Взгляни на древний огонь Исчезнувшей расы, Волк из Вереска! Ай, хай! Говорят, вождь восстал, чтобы вести расу вперед”.

Волшебник склонился над углями потухшего костра, бормоча что-то себе под нос.

Помешивая угли, бормоча что-то в свою белую бороду, он наполовину бубнил, наполовину пел странную песнь, без особого смысла или рифмы, но с каким-то диким ритмом, удивительно странным и жутковатым.

“Над озерами сияет сон старых богов;

Призраки шагают по вересковой пустоши.

Завывают ночные ветры; призрачная луна

Скользит по краю океана.

От вершины к вершине визжат ведьмы.

Серый волк стремится к высоте.

Как золотые ножны для меча, далеко за пустошью

Мерцает блуждающий огонек.”

Древний помешивал угли, время от времени останавливаясь, чтобы бросить на них какой-нибудь странный предмет, в такт своим движениям повторяя заклинание.

“Боги вереска, боги озера,

Озверевшие демоны болота и тормоза;

Белый бог верхом на луне,

Челюсть шакала, голос гагары;

Бог-змея, чьи чешуйчатые кольца

Цепляйся за Вселенную с трудом;

Смотрите, Невидимые Мудрецы сидят;

Смотрите, совет увольняет алита.

Смотри, я помешиваю тлеющие угли,

Бросьте на гривы семи жеребят.

Семь жеребят, все подкованные золотом

Из стад бога Альбы.

Теперь под номерами один и шесть,

Сформируйте и разместите волшебные палочки.

Ароматное дерево, привезенное издалека,

Из страны Утренней Звезды.

Вырезан из ветвей сандалового дерева,

Занесло далеко за Восточные моря.

Клыки морских змей, смотри теперь, я бросаю,

Крылья морской чайки.

Теперь я бросаю волшебную пыль.,

Люди - тени, жизнь - отбросы.

Теперь пламя ползет, прежде чем вспыхнуть,

Теперь дым поднимается дымкой.

Раздутый далеким океанским взрывом

Повествование переходит в далекое прошлое.”

Среди углей то и дело вспыхивали тонкие красные язычки пламени, то взлетая быстрыми всполохами вверх, то исчезая, то подхватывая брошенный на него трут с сухим потрескиванием, которое раздавалось в тишине. Струйки дыма начали подниматься вверх в виде смешивающегося туманного облака.

“Тускло, тускло мерцает звездный свет,

Над вересковым холмом, над долиной.

Боги Старой Земли размышляют над далекой ночью,

Порождения Тьмы несутся на шторме.

Теперь, пока огонь тлеет, пока дым окутывает его,

Теперь, прежде чем это перерастет в чистое, мистическое пламя,

Послушайте еще раз (иначе темные боги удержат это),

Послушайте историю о расе без названия.”

Дым поплыл вверх, кружась вокруг волшебника; как сквозь густой туман смотрели его свирепые желтые глаза. Как будто из далеких пространств доносился его голос, со странным ощущением бестелесности. Со странной интонацией, как будто голос был не голосом древнего, а чем-то отстраненным, нечто обособленное; как будто через него говорили бестелесные эпохи, а не разум волшебника.

Более дикий сеттинг я редко видел. Над головой сплошная тьма, едва мерцают звезды, колышущиеся щупальца Северного сияния тянутся зловещими знаменами по угрюмому небу; мрачные склоны, уходящие вдаль, смешиваются с неопределенностью, тусклым морем безмолвного колышущегося вереска; и на этом голом одиноком холме орда получеловеков, скорчившихся, как мрачные призраки из другого мира, их звериные лица то сливаются с тенями, то тронуты кровью, когда свет костра поворачивается и мерцает. И Бран Мак Морн сидит, как бронзовая статуя, его лицо рельефно выделяется в свете прыгающих языков пламени. И это странное лицо, освещенное жутким светом, с его огромными, пылающими желтыми глазами и длинной, белоснежной бородой.

“Могучая раса, люди Средиземноморья”.

Лица дикарей осветились, они наклонились вперед. И я поймал себя на мысли, что волшебник был прав. Ни один человек не смог бы цивилизовать этих первобытных дикарей. Они были неукротимыми, непобедимыми. Дух дикой природы, каменного века принадлежал им.

“Старше, чем увенчанные снегом вершины Каледона”.

Воины наклонились вперед, демонстрируя нетерпение и предвкушение. Я почувствовал, что эта история всегда интриговала их, хотя, несомненно, они слышали ее сто раз от сотни вождей и древних.

“Норвежец”, - внезапно прерывает ход его речи. “Что лежит за Западным каналом?”

“Ну, остров Гиберния”.

“А что дальше?”

“Острова, которые кельты называют Аран”.

“А что дальше?”

“Почему, по правде говоря, я не знаю. На этом человеческое знание останавливается. Ни один корабль не плавал по этим морям. Ученые люди называют его Туле. Неизвестность, царство иллюзии, край мира.”

“Ha ha! Этот могучий западный океан омывает берега неизвестных континентов, островов, о которых не догадываются.

“Далеко-далеко за великими, колеблемыми волнами просторами Атлантики лежат два великих континента, настолько огромных, что меньший из них затмил бы всю Европу. Земли-близнецы огромной древности; земли древней, разрушающейся цивилизации. Земли, по которым бродили племена людей, сведущих во всех ремеслах, в то время как эта земля, которую вы называете Европой, все еще была обширным болотом, населенным рептилиями, сырым лесом, известным только обезьянам.

“Эти континенты настолько могущественны, что они охватывают весь мир, от снегов севера до снегов юга. А за ними лежит великий океан, Море Тихих Вод. *1 В этом море много островов, и эти острова когда-то были горными вершинами великой земли – затерянной земли Лемурии.

“И континенты - это континенты-близнецы, соединенные узкой полоской суши. Западное побережье этого северного континента суровое и изрезанное. Огромные горы вздымаются ввысь. Но когда-то эти вершины были островами, и на те острова пришло Безымянное племя, пришедшее с севера так много тысяч лет назад, что человеку надоело бы их перечислять. В тысяче миль к северу и западу появилось племя, там, на широких и плодородных равнинах, рядом с северными каналами, которые отделяют северный континент от Азии.”

“Азия!” Воскликнул я, сбитый с толку.

Древний сердито вскинул голову, свирепо глядя на меня. Затем он продолжил.

“Там, в туманной дымке безымянного прошлого, племя превратилось из ползающего морского существа в обезьяну, из обезьяны в обезьяночеловека, а из обезьяночеловека в дикаря.

“Они все еще были дикарями, когда пришли на побережье, свирепыми и воинственными.

“Они были искусны в охоте, ибо жили охотой на протяжении неисчислимых веков. Это были люди крепкого телосложения, не высокие и не огромные, но стройные и мускулистые, как леопарды, быстрые и могучие. Ни одна нация не могла устоять перед ними. И они были первыми Людьми.

“Они все еще одевались в звериные шкуры, а их каменные орудия были грубо обтесаны. Они поселились на западных островах, островах, которые смеялись в солнечном море. И там они жили тысячи и тысячи лет. На протяжении веков на западном побережье. Острова запада были чудесными островами, омываемыми залитыми солнцем морями, богатыми и плодородными. Там племя отложило оружие войны и обучилось искусству мира. Там они научились полировать свои каменные орудия. Там они научились выращивать зерно и фрукты, обрабатывать землю; и они были довольны, а боги урожая смеялись. И они научились прясть и ткать, и строить себе хижины. И они стали искусны в выделке шкур и в изготовлении керамики.

“Далеко на западе, за бушующими волнами, лежала обширная, тусклая земля Лемурия. И вскоре появились флотилии каноэ со странными пиратами, получеловеческими людьми моря. Возможно, они произошли от какого-то странного морского чудовища, потому что они были покрыты чешуей, как у акулы, и могли часами плавать под водой. Племя всегда отбивалось от них, но они часто приходили, потому что отступники племени бежали в Лемурию. На востоке и юге до горизонта простирался великий лес, населенный свирепыми зверями и людьми-обезьянами.

“Так пролетали столетия на крыльях времени. Все сильнее и сильнее становилось Безымянное племя, более искусное в ремесле; менее искусное в войне и погоне. И постепенно лемурийцы продвигались вверх.

“Затем, в один прекрасный день, мощное землетрясение потрясло мир. Небо смешалось с морем, и земля закачалась между ними. Под раскаты грома воюющих богов острова запада устремились ввысь и поднялись из моря. И вот, они превратились в горы на новообразованном западном побережье северного континента. И вот, земля Лемурия погрузилась под волны, оставив только большой гористый остров, окруженный множеством островов, которые были ее высочайшими вершинами.

“А на западном побережье ревели могучие вулканы, и их огненный поток обрушился на побережье и смел все следы зарождавшейся цивилизации. Из плодородного виноградника земля превратилась в пустыню.

Племя бежало на восток, гоня перед собой людей-обезьян, пока не наткнулось далеко на востоке на широкие и плодородные равнины. Там они жили веками. Затем из Арктики спустились огромные ледяные поля, и племя бежало перед ними. Затем последовала тысяча лет скитаний.

“Они бежали вниз, на южный континент, постоянно гоня перед собой зверолюдей *2. И, наконец, в великой войне они полностью изгнали их. Те бежали далеко на юг и через болотистые острова, которые тогда тянулись вдоль моря, переправились в Африку, оттуда забрели в Европу, где тогда не было людей, кроме людей-обезьян.

“Затем лемурийцы, Вторая раса, пришли в северные земли. Они продвинулись далеко вверх по лестнице жизни, и они были смуглой, странной расой; это были низкорослые, широкоплечие люди со странными глазами, подобными неведомым морям. Они мало что знали о земледелии или ремеслах, но обладали удивительными познаниями в любопытной архитектуре, а у Безымянного племени научились изготавливать орудия труда из полированного обсидиана, нефрита и аргиллита.

“И всегда великие ледяные поля продвигались на юг, и всегда Безымянное племя бродило перед ними. Лед не достиг южного континента и даже не приблизился к нему, но это была сырая, болотистая земля, населенная змеями. Поэтому они сделали лодки и поплыли к опоясанной морем земле Атлантиды. Итак, атланты *3 были Третьей расой. Они были физическими гигантами, прекрасно сложенными людьми, которые обитали в пещерах и жили охотой. У них не было навыков в искусстве, но они были художниками. Когда они не охотились и не воевали между собой, они проводили время, рисуя людей и зверей на стенах своих пещер. Но они не могли сравниться с Безымянным племенем в мастерстве, и их изгнали. Они тоже пробились в Европу и там вели жестокую войну с людьми-зверями, которые были до них.

“Затем между племенами началась война, и завоеватели изгнали побежденных. И среди них был очень мудрый, очень древний волшебник, и он наложил проклятие на землю Атлантиды, чтобы она была неизвестна племенам людей. Ни одна лодка с Атлантиды никогда не должна пристать к другому берегу, ни один иностранный парус никогда не должен увидеть широкие пляжи Атлантиды. Опоясанная непроходимыми морями, земля должна оставаться неизвестной до тех пор, пока из северных морей не придут корабли со змеиными головами, и четыре воинства не сразятся на Острове Морских туманов, и среди людей Безымянного племени не появится великий вождь.

“И те переправились в Африку, переплывая на веслах от острова к острову, и шли вдоль побережья, пока не пришли к Срединному морю *4, которое лежало, усыпанное драгоценностями, среди солнечных берегов.

“Там племя жило веками, становилось сильным и могущественным, и оттуда они распространились по всему миру. От африканских пустынь до балтийских лесов, от Нила до вершин Альбы они кочевали, выращивая зерно, выпасая скот, ткя ткани. Они построили свои пещеры на альпийских озерах; они воздвигли свои каменные храмы на равнинах Британии. Они прогнали атлантов перед собой и поразили рыжеволосых людей-оленей.

“Затем с Севера пришли кельты, вооруженные бронзовыми мечами и копьями. Они пришли из сумрачных земель Могучих Снегов, с берегов далекого Северного моря. И они были Четвертой расой. Пикты бежали перед ними. Ибо они были могучими людьми, высокими и сильными, худощавого телосложения, сероглазыми, с каштановыми волосами. По всему миру кельты и пикты сражались, и кельты всегда побеждали. Ибо за долгие века мира племена забыли военное искусство. Они бежали в пустынные места мира.

“И так пикты бежали из Альбы; на запад и на север, и там они смешались с рыжеволосыми гигантами, которых они изгнали с равнин в минувшие века. Это не путь пиктов, но послужит ли традиция народу, который стоит спиной к стене?

“И так, по прошествии веков, раса изменилась. Стройные, маленькие черноволосые люди, смешавшись с огромными рыжеволосыми дикарями с грубыми чертами лица, образовали странную, искаженную расу; искривленную душой, как и телом. И они стали свирепыми и хитрыми в военном деле; но забыли старые искусства. Забыли ткацкий станок, печь и мельницу. Но род вождей остался незапятнанным. И таков ты, Бран Мак Морн, Волк Вереска”.

На мгновение воцарилась тишина; безмолвное кольцо все еще мечтательно звенело, словно откликаясь на эхо голоса волшебника. Ночной ветер прошептал мимо. Огонь подхватил трут и внезапно вспыхнул ярким пламенем, раскинув тонкие красные руки, чтобы поймать тени.

Голос волшебника зазвучал громче.

“Слава Безымянного племени исчезла; как снег, который падает на море; как дым, который поднимается в воздух. Смешиваясь с прошлыми вечностями. Исчезла слава Атлантиды; угасает темная империя лемурийцев. Люди каменного века тают, как иней под лучами солнца. Мы пришли из ночи; в ночь мы уходим. Все мы тени. Мы - раса теней. Наш день прошел. Волки бродят по храмам Бога Луны. Водяные змеи извиваются среди наших затонувших городов. Тишина нависла над Лемурией; проклятие преследует Атлантиду. Красный темнокожие дикари бродят по западным землям, блуждая средь долины реки Западный, начала в entempled валы которых люди из Лемурии, воспитанных в поклонении богу моря. А на юге империя тольтеков Лемурии рушится. Так проходят Первые расы. И Люди Нового Рассвета становятся могущественными ”.

Древний вынул из огня пылающую головню и невероятно быстрым движением начертил в воздухе круг и треугольник. И, как ни странно, мистический символ, казалось, на мгновение завис в воздухе - огненное кольцо.

“Круг без начала”, - бубнил волшебник. “Круг бесконечный. Змея с хвостом во рту, которая охватывает Вселенную. И Мистическая Тройка. Начало, пассивность, конец. Созидание, сохранение, разрушение. Разрушение, сохранение, созидание. Лягушка, Яйцо и Змея. Змея, яйцо и Лягушка. И Стихии: Огонь, Воздух и Вода. И фаллический символ. Бог Огня смеется”.

Я осознавал яростную, почти свирепую напряженность, с которой пикты смотрели в огонь. Пламя взметнулось и запылало. Дым поднялся вверх и исчез, а его место заняла странная желтая дымка, которая не была ни огнем, ни дымом, ни туманом, и все же казалась смесью всех трех. Мир и небо, казалось, слились с пламенем. Я стал не человеком, а парой бестелесных глаз.

Затем где-то в желтом тумане начали проявляться неясные картины, вырисовываясь и исчезая. Я почувствовал, что прошлое скользит мимо в тусклой панораме. Было поле битвы, и на одной стороне было много людей, таких как Бран Мак Морн, но в отличие от него они, казалось, не привыкли к дракам. На другой стороне была орда высоких изможденных мужчин, вооруженных бронзовыми мечами и копьями. Гаэлы!

Затем на другом поле шла другая битва, и я почувствовал, что прошли сотни лет. Снова гэлы бросились в бой со своим бронзовым оружием, но на этот раз именно они отступили, потерпев поражение, перед полчищем огромных желтоволосых воинов, также вооруженных бронзой. Битва ознаменовала приход бриттов, которые дали свое имя острову Британия.

Затем последовала череда неясных и мимолетных сцен, которые проходили слишком быстро, чтобы их можно было различить. Они создавали впечатление великих деяний, могущественных событий, но на них были видны только смутные тени. На мгновение вырисовалось смутное лицо. Сильное лицо со стальными серыми глазами и желтыми усами, свисающими над тонкими губами. Я почувствовал, что это был тот самый другой Бран, кельт Бренн, чьи галльские орды разграбили Рим.

Затем на его месте появилось другое лицо с поразительной смелостью. Лицо молодого человека, надменное, самонадеянное, с великолепным челом, но с линиями чувственной жестокости вокруг рта. Лицо одновременно и полубога, и дегенерата.

Цезарь!

Тенистый пляж. Тусклый лес; грохот битвы. Легионы разбивают орды Карактака.

Затем смутно, быстро промелькнули тени великолепия Рима. Ее легионы возвращались с триумфом, ведя перед собой сотни закованных в цепи пленников. Там были показаны тучные сенаторы и вельможи в их роскошных банях, на их банкетах и разгуле. Там были показаны женоподобные, ленивые купцы и дворяне, развалившиеся в похотливой непринужденности в Остии, Массилии, Аква Суле. Затем, в резком контрасте, собирающиеся орды внешнего мира. Скандинавы со свирепыми глазами и желтыми бородами; германские племена с огромным телом; дикие огненноволосые дикари Уэльса и Дамнонии и их союзники, пиктские силуры. Прошлое исчезло; его место заняло настоящее и будущее!

Затем начался смутный холокост, в ходе которого перемещались нации, а армии и люди блекли и менялись местами.

“Рим падет!” - внезапно тишину нарушил ликующий голос волшебника. “Нога вандала с презрением ступает по Форуму. Дикая орда марширует по Аппиевой дороге. Желтоволосые налетчики насилуют девственниц-весталок. И Рим падет!”

Свирепый вопль триумфа разнесся в ночи.

“Я вижу Британию под пятой норвежских захватчиков. Я вижу пиктов, спускающихся с гор. Кругом грабеж, огонь и война”.

В огненном тумане мелькнуло лицо Брана Мак Морна.

“Поднимай подъемника! Я вижу, как пиктская нация шагает вверх, к новому свету!

“Волк на высоте

Насмехаясь над ночью;

Медленно восходит свет

Нового рассвета нации.

Полчища теней сосредоточились

Из прошлого.

Слава, которая продлится

Шагает все дальше и дальше.

Над долиной

Гремит шторм

Несущий историю

Возвышенной нации.

Бегите, волк и коршун!

Слава, которая ярка”

С востока пришло, крадучись, тусклое серое сияние. В призрачном свете лицо Брана Мак Морна снова стало бронзовым, невыразительным, неподвижным; темные глаза неотрывно смотрели в огонь, видя там его могучие амбиции, его мечты об империи, превращающиеся в дым.

“То, что мы не смогли удержать битвой, мы удерживали хитростью в течение бесчисленных лет и столетий. Но Новые расы поднимаются подобно огромной приливной волне, и Старые уступают место. В сумрачных горах Галлоуэя нация проведет свою последнюю ожесточенную битву. И когда Бран Мак Морн падет, так исчезнет Потерянный Огонь – навсегда. Из веков, из эонов.”

И пока он говорил, огонь собрался в одно огромное пламя, которое взметнулось высоко в воздух и в воздухе исчезло.

А над дальневосточными горами плыл тусклый рассвет.

К началу N полета

Короли ночи

Цезарь развалился на своем троне из слоновой кости –

Его железные легионы пришли

Сломить короля в неизвестной стране,

И раса без названия.

Песня о Бране

Кинжал сверкнул вниз. Резкий крик оборвался вздохом. Тело на грубом алтаре конвульсивно дернулось и замерло. Зазубренное кремневое лезвие рассекло окровавленную грудь, и тонкие костлявые пальцы, жутко раскрашенные, вырвали все еще дергающееся сердце. Под спутанными белыми бровями свирепо сверкали острые глаза.

Помимо убийцы, четверо мужчин стояли вокруг груд камней, которые образовывали алтарь Бога Теней. Один из них был среднего роста, гибко сложенный, скудно одетый, чьи черные волосы были перехвачены узкой железной лентой, в центре которой поблескивал единственный красный драгоценный камень. Двое других были темноволосы, как и первый. Но там, где он был гибким, они были коренастыми и уродливыми, с узловатыми конечностями и спутанными волосами, падающими на покатые брови. Его лицо выражало интеллект и непреклонную волю; у них же была просто звериная свирепость. Четвертый человек имел мало общего с остальными. Почти на голову выше, хотя его волосы были такими же черными, как у них, кожа сравнительно светлой, и он был сероглазым. Он наблюдал за происходящим без особой благосклонности.

И, по правде говоря, Кормак Коннахтский чувствовал себя не в своей тарелке. У друидов его родного острова Эрин были странные темные обряды поклонения, но ничего подобного. Темные деревья окружали эту мрачную сцену, освещенную единственным факелом. В ветвях стонал жуткий ночной ветер. Кормак был один среди людей незнакомой расы, и он только что видел, как сердце человека вырвали из его все еще пульсирующего тела. Теперь древний жрец, который едва ли походил на человека, пристально смотрел на пульсирующую вещь. Кормак вздрогнул, взглянув на того, кто носил камень. Верил ли Бран Мак Морн, король пиктов, что этот седобородый старый мясник может предсказывать события, сканируя кровоточащее человеческое сердце? Темные глаза короля были непроницаемы. В этом человеке были странные глубины, которые Кормак не мог постичь, как и любой другой человек.

“Знамения хороши!” - дико воскликнул священник, обращаясь скорее к двум вождям, чем к Брану. “Здесь, в бьющемся сердце плененного римлянина, я читаю– "Поражение оружию Рима! Триумф сынам вереска!”

Двое дикарей что-то бормотали себе под нос, их свирепые глаза пылали.

“Идите и готовьте свои кланы к битве”, - сказал король, и они заковыляли прочь обезьяноподобной походкой, свойственной таким низкорослым гигантам. Не обращая больше внимания на священника, который осматривал жуткие руины на алтаре, Бран поманил Кормака. Гаэль с готовностью последовал за ним. Выбравшись из этой мрачной рощи под звездный свет, он вздохнул свободнее. Они стояли на возвышенности, глядя на длинные набухающие волнистости мягко колышущегося вереска. Неподалеку мерцало несколько костров, их немногочисленность слабо свидетельствовала об ордах соплеменников, которые лежали поблизости. За этими кострами было еще больше костров, а за этими еще больше, и в последний раз они отмечали лагерь людей Кормака, отважных наездников-гэлов, которые принадлежали к тому отряду, который только начинал закрепляться на западном побережье Каледонии – ядре того, что позже стало королевством Далриадия. Слева от них мерцали другие огни.

А далеко на юге было еще больше костров – просто точки света. Но даже на таком расстоянии пиктский король и его кельтский союзник могли видеть, что эти костры были разложены в правильном порядке.

“Огни легионов”, - пробормотал Бран. “Огни, которые осветили путь по всему миру. Люди, которые зажигают эти огни, растоптали расы своими железными каблуками. А теперь – мы, жители вереска, прижались спинами к стене. Что будет завтра?”

“Победа за нами, говорит священник”, - ответил Кормак.

Бран сделал нетерпеливый жест. “Лунный свет на океане. Ветер в верхушках елей. Ты думаешь, я верю в такое разыгрывание?" Или что я наслаждался резней пленного легионера? Я должен ободрить свой народ; именно ради Грона и Бока я позволил старому Гонару прочесть знамения. Воины будут сражаться лучше”.

“А Гонар?”

Бран рассмеялся. “Гонар слишком стар, чтобы верить во что–либо. Он был верховным жрецом Теней за двадцать лет до моего рождения. Он утверждает, что является прямым потомком того Гонара, который был волшебником во времена Брула, Истребителя копья, который был первым в моем роду. Ни один человек не знает, сколько ему лет – иногда я думаю, что он сам настоящий Гонар!”

“По крайней мере,” - произнес насмешливый голос, и Кормак вздрогнул, когда рядом с ним появилась неясная фигура, “по крайней мере, я узнал, что для того, чтобы сохранить веру народа, мудрый человек должен казаться глупцом. Я знаю секреты, которые взорвали бы даже твой мозг, Бран, если бы я их раскрыл. Но для того, чтобы люди могли поверить в меня, я должен опуститься до того, что они считают настоящей магией – и скакать, и вопить, и греметь змеиной кожей, и баловаться человеческой кровью и куриной печенью ”.

Кормак посмотрел на древнего с новым интересом. Полубезумие, присущее его внешности, исчезло. Он больше не был шарлатаном, бормочущим заклинания шаманом. Звездный свет придавал ему достоинство, которое, казалось, увеличивало сам его рост, так что он выглядел как белобородый патриарх.

“Бран, твои сомнения лежат там”. Худая рука указала на четвертое кольцо огней.

“Да”, - мрачно кивнул король. “Кормак– ты знаешь это так же хорошо, как и я. Завтрашняя битва зависит от этого круга костров. С колесницами бриттов и вашими собственными западными всадниками наш успех был бы несомненным, но – несомненно, сам дьявол в сердце каждого северянина! Ты знаешь, как я заманил эту группу в ловушку – как они поклялись сражаться за меня против Рима! И теперь, когда их вождь, Рогнар, мертв, они клянутся, что ими будет руководить только король их собственной расы! Иначе они нарушат свою клятву и перейдут на сторону римлян. Без них мы обречены, ибо не можем изменить наш прежний план ”.

“Мужайся, Бран”, - сказал Гонар. “Прикоснись к драгоценному камню в своей железной короне. Может быть, это принесет тебе помощь”.

Бран горько рассмеялся. “Теперь ты говоришь так, как думают люди. Я не дурак, чтобы вертеть пустыми словами. Что с драгоценным камнем? Это странный король, правда, и до сих пор он приносил мне удачу. Но сейчас мне нужны не драгоценности, а верность трехсот непостоянных северян, которые являются единственными воинами среди нас, способными выдержать атаку пеших легионов.”

“Но драгоценный камень, Бран, драгоценный камень!” - настаивал Гонар.

“Ну, драгоценный камень!” нетерпеливо воскликнул Бран. “Он старше этого мира. Он был старым, когда Атлантида и Лемурия погрузились в море. Он был подарен Брулу, истребителю Копья, первому в моем роду, атлантийским Куллом, королем Валузии, в те дни, когда мир был молод. Но принесет ли это нам пользу сейчас?”

“Кто знает?” - уклончиво спросил волшебник. “Времени и пространства не существует. Прошлого не было, и будущего не будет. СЕЙЧАС - это все. Все, что когда-либо было, есть или когда-либо будет, происходит сейчас . Человек навсегда в центре того, что мы называем временем и пространством. Я побывал во вчерашнем и завтрашнем днях, и оба были такими же реальными, как и сегодняшний день – что похоже на сны призраков! Но дай мне поспать и поговорить с Гонаром. Может быть, он поможет нам ”.

“Что значит ”он"?" спросил Кормак, слегка передернув плечами, когда священник скрылся в тени.

“Он когда-либо говорил, что первый Гонар приходит к нему во снах и разговаривает с ним”, - ответил Бран. “Я видел, как он совершал поступки, которые казались недоступными человеческому пониманию. Я не знаю. Я всего лишь неизвестный король в железной короне, пытающийся поднять расу дикарей из грязи, в которую они погрузились. Давайте посмотрим на лагеря.”

Пока они шли, Кормак размышлял. По какой странной прихоти судьбы такой человек поднялся среди этой расы дикарей, выживших в более темные, мрачные времена? Несомненно, он был атавизмом, оригинальным типом тех дней, когда пикты правили всей Европой, до того, как их примитивная империя пала от бронзовых мечей галлов. Кормак знал, как Бран, поднявшись собственными усилиями с небрежного положения сына вождя клана Волка, в какой-то степени объединил племена вереска и теперь претендовал на королевскую власть над всем Каледоном. Но его правление было слабым, и многое еще оставалось до того, как пиктские кланы забудут о своей вражде и выступят надежным фронтом перед иностранными врагами. В битве при морроу, первом серьезном сражении между пиктами под предводительством их короля и римлянами, решалось будущее восходящего пиктского королевства.

Бран и его союзник прошли через пиктский лагерь, где воины-сварты лежали, растянувшись вокруг своих маленьких костров, спали или грызли полусырую пищу. Кормак был впечатлен их молчанием. Здесь разбила лагерь тысяча человек, но единственными звуками были случайные низкие гортанные интонации. Тишина каменного века покоилась в душах этих людей.

Все они были невысокими – большинство с кривыми конечностями. Гигантские карлики; Бран Мак Морн был среди них высоким мужчиной. Бороды были скудны только у мужчин постарше, но их черные волосы падали на глаза, так что они свирепо выглядывали из-под спутанных прядей. Они были босиком и скудно одеты в волчьи шкуры. Их вооружение состояло из коротких железных мечей с зазубринами, тяжелых черных луков, стрел с кремневыми, железными и медными наконечниками и молотков с каменными наконечниками. Защитных доспехов у них не было, за исключением грубого щита из покрытого шкурами дерева; многие вделали в свои спутанные гривы кусочки металла для легкой защиты от ударов мечом. Некоторые из них, сыновья длинных линий вождей, были такими же гладкими и гибкими, как Бран, но в глазах у всех светилась неутолимая первобытная дикость.

Эти люди настоящие дикари, подумал Кормак, хуже, чем галлы, бритты и германцы. Могут ли быть правдой старые легенды о том, что они правили в те дни, когда там, где сейчас катится море, выросли странные города? И что они пережили наводнение, которое смыло эти сверкающие империи, снова погрузившись в ту дикость, из которой они когда-то восстали?

Недалеко от лагеря соплеменников горели костры группы бриттов – представителей свирепых племен, которые жили к югу от Римской стены, но которые обитали в холмах и лесах на западе и бросили вызов власти Рима. Это были мужчины мощного телосложения, с горящими голубыми глазами и копной взъерошенных желтых волос, такие же люди, которые заполонили пляжи Кеанниша, когда Цезарь привел Орлов на острова. Эти люди, как и пикты, не носили доспехов и были скудно одеты в грубую ткань и сандалии из оленьей кожи. Они носили маленькие круглые щиты из твердого дерева, окованные бронзой, для ношения на левой руке и длинные тяжелые бронзовые мечи с тупыми концами. У некоторых были луки, хотя бритты были неважными лучниками. Их луки были короче, чем у пиктов, и эффективны только с близкого расстояния. Но рядом с их кострами лежало оружие, из-за которого имя "Бритт" стало словом ужаса для пиктов, римлян и скандинавских налетчиков. В круге света от костра стояли пятьдесят бронзовых колесниц с длинными, изогнутыми по бокам острыми клинками. Один из этих клинков мог разрубить полдюжины человек одновременно. Неподалеку на привязи под бдительными взглядами их стражи паслись лошади, запряженные в колесницу, – большие, мускулистые скакуны, быстрые и мощные.

“Если бы у нас их было побольше!” - задумчиво произнес Бран. “С тысячей колесниц и моими лучниками я мог бы сбросить легионы в море”.

“Свободные британские племена в конце концов должны пасть перед Римом”, - сказал Кормак. “Похоже, они поспешат присоединиться к вам в вашей войне”.

Бран сделал беспомощный жест. “Непостоянство кельта. Они не могут забыть старую вражду. Наши древние люди рассказывали нам, что они даже не объединились бы против Цезаря, когда римляне впервые пришли. Они не станут вместе сражаться с общим врагом. Эти люди пришли ко мне из-за какого-то спора со своим вождем, но я не могу полагаться на них, когда они на самом деле не сражаются.”

Кормак кивнул. “Я знаю; Цезарь завоевал Галлию, натравив одно племя на другое. Мой собственный народ меняется вместе с приливами и отливами. Но из всех кельтов кимры самые изменчивые, наименее стабильные. Не так много веков назад мои собственные гэльские предки отвоевали Эрин у кимрских данайцев, потому что, хотя они превосходили нас численностью, они противостояли нам как отдельным племенам, а не как нации.”

“И вот эти кимрские бритты стоят перед Римом”, - сказал Бран. “Они помогут нам завтра. Что дальше, я сказать не могу. Но как я могу ожидать лояльности от чужих племен, которые не уверены в моем собственном народе? Тысячи людей скрываются в холмах, держась в стороне. Я король только по названию. Позволь мне завтра победить, и они соберутся под моим знаменем; если я проиграю, они разлетятся, как птицы под порывом холодного ветра”.

Хор грубых приветствий приветствовал двух лидеров, когда они вошли в лагерь гэлов Кормака. Их было пятьсот человек, высоких поджарых мужчин, в основном черноволосых и сероглазых, с осанкой людей, живущих одной войной. Хотя среди них не было ничего похожего на строгую дисциплину, в них чувствовалось больше системы и практического порядка, чем в рядах пиктов и бриттов. Эти люди принадлежали к последней кельтской расе, вторгшейся на Острова, и их варварская цивилизация была гораздо более высокого порядка, чем у их кимрских сородичей. Предки гэлов обучались военному искусству на обширных равнинах Скифии и при дворах фараонов, где они сражались в качестве египетских наемников, и многое из того, чему они научились, они принесли с собой в Ирландию. Преуспев в работе с металлом, они были вооружены не неуклюжими бронзовыми мечами, а высококачественным оружием из железа.

Они были одеты в хорошо сотканные килты и кожаные сандалии. На каждом была легкая кольчужная рубашка и шлем без забрала, но это были все их защитные доспехи. Кельты, гэльские или британские, были склонны судить о доблести человека по количеству доспехов, которые он носил. Бритты, встретившиеся лицом к лицу с Цезарем, считали римлян трусами, потому что те заковали себя в металл, и много веков спустя ирландские кланы думали то же самое о закованных в кольчуги нормандских рыцарях Стронгбоу.

Воины Кормака были всадниками. Они не знали и не ценили использование лука. Они были вооружены неизбежным круглым щитом с металлической оправой, кинжалами, длинными прямыми мечами и легкими одноручными топорами. Неподалеку паслись их привязанные лошади – ширококостные животные, не такие тяжелые, как те, которых разводили бритты, но более быстрые.

Глаза Брана загорелись, когда они вдвоем шли через лагерь. “Эти люди - остроклювые птицы войны! Посмотри, как они точат свои топоры и шутят о завтрашнем дне! Если бы налетчики в том лагере были такими же стойкими, как твои люди, Кормак! Тогда бы я со смехом приветствовал легионы, когда они придут завтра с юга.”

Они входили в круг костров северян. Триста человек играли в азартные игры, оттачивая свое оружие и допивая вересковый эль, которым их снабдили союзники-пикты. Они смотрели на Брана и Кормака без особого дружелюбия. Было поразительно отметить разницу между ними и пиктами и кельтами – разницу в их холодных глазах, их сильных угрюмых лицах, самой их осанке. Здесь была свирепость и дикость, но не дикая, взрывающаяся ярость кельта. Здесь была свирепость, подкрепленная мрачной решимостью и бесстрастным упрямством. Атака британских кланов была ужасной, ошеломляющей. Но у них не было терпения; если бы им помешали одержать немедленную победу, они, скорее всего, пали духом и рассеялись или скатились бы к грызне между собой. В этих мореплавателях было терпение холодного синего Севера – стойкая решимость, которая сохранит их непоколебимыми до самого горького конца, как только они повернутся лицом к определенной цели.

Что касается личного роста, они были гигантами; массивными, но поджарыми. О том, что они не разделяли представления кельтов о доспехах, свидетельствует тот факт, что они были одеты в тяжелые чешуйчатые кольчуги, доходившие ниже середины бедра, тяжелые рогатые шлемы и поножи из прочной кожи, укрепленные, как и их обувь, железными пластинами. Их щиты представляли собой огромные овальные изделия из твердого дерева, кожи и меди. Что касается оружия, у них были длинные копья с железными наконечниками, тяжелые железные топоры и кинжалы. У некоторых были длинные мечи с широким лезвием.

Кормак едва ли чувствовал себя в своей тарелке под холодными притягательными взглядами этих людей с льняными волосами, устремленными на него. Он и они были наследственными врагами, хотя в настоящее время им довелось сражаться на одной стороне – но были ли они?

Вперед вышел мужчина, высокий худощавый воин, на покрытом шрамами волчьем лице которого мерцающий свет костра отражал глубокие тени. В плаще из волчьей шкуры, небрежно наброшенном на широкие плечи, с огромными рогами на шлеме, увеличивающими его рост, он стоял там в колышущихся тенях, как некое получеловеческое существо, мрачный образ темного варварства, которому вскоре предстояло поглотить мир.

“Ну, Вульфер, ” сказал пиктский король, “ ты выпил мед на совете и поговорил о пожарах – каково твое решение?”

Глаза северянина сверкнули во мраке. “Дай нам короля из нашей собственной расы, за которым мы могли бы следовать, если ты хочешь, чтобы мы сражались за тебя”.

Бран развел руками. “Попроси меня сбросить звезды, чтобы украсить ими твои шлемы! Разве твои товарищи не последуют за тобой?”

“Не против легионов”, - угрюмо ответил Вульфер. “Король повел нас по пути викингов – король должен повести нас против римлян. И Рогнар мертв”.

“Я король”, - сказал Бран. “Будешь ли ты сражаться за меня, если я встану на острие твоего боевого клина?”

“Король нашей собственной расы”, - упрямо сказал Вульфер. “Мы все избранные люди Севера. Мы сражаемся не за кого иного, как за короля, и король должен вести нас – против легионов ”.

Кормак почувствовал скрытую угрозу в этой повторяющейся фразе.

“Вот принц Эрина”, - сказал Бран. “Будешь ли ты сражаться за Человека с Запада?”

“Мы сражаемся не под началом кельта, ни на Западе, ни на Востоке”, - прорычал викинг, и низкий гул одобрения поднялся среди зрителей. “Достаточно сражаться на их стороне”.

Горячая гэльская кровь вскипела в мозгу Кормака, и он протиснулся мимо Брана, положив руку на меч. “Что ты это имеешь в виду, пират?”

Прежде чем Вульфер смог ответить, Бран вмешался: “Свершилось! Неужели вы, глупцы, из-за своего безумия откажетесь от битвы до того, как она начнется? Как насчет твоей клятвы, Вульфер?”

“Мы поклялись в этом при Рогнаре; когда он погиб от римской стрелы, мы были освобождены от этого. Мы последуем только за королем – против легионов”.

“Но твои товарищи последуют за тобой – против народа вереска!” - огрызнулся Бран.

“Да”, - глаза северянина нагло встретились с его взглядом. “Пошли нам короля, или мы завтра присоединимся к римлянам”.

Бран зарычал. В своей ярости он доминировал на сцене, затмевая огромных мужчин, которые возвышались над ним.

“Предатели! Лжецы! Я держу ваши жизни в своих руках! Да, обнажайте свои мечи, если хотите – Кормак, держите свой клинок в ножнах. Эти волки не укусят короля! Вульфер – я пощадил ваши жизни, когда мог их забрать.

“Вы пришли, чтобы совершить набег на страны Юга, спустившись с северного моря на своих галерах. Вы опустошали побережья, и дым от горящих деревень облаком висел над берегами Каледона. Я заманил вас всех в ловушку, когда вы грабили и жгли – с кровью моего народа на ваших руках. Я сжег ваши длинные корабли и устроил засаду, когда вы последовали за мной. С втрое большим количеством лучников, чем у вас, которые сгорали за ваши жизни, спрятавшись в поросших вереском холмах вокруг вас, я пощадил вас, когда мы могли перестрелять вас, как пойманных волков. Поскольку я пощадил тебя, ты поклялся прийти и сражаться за меня.”

“И мы умрем, потому что пикты сражаются с Римом?” прогрохотал бородатый налетчик.

“Я распоряжаюсь вашими жизнями; вы пришли разорять Юг. Я не обещал отправить вас всех обратно в ваши дома на Севере целыми и невредимыми и нагруженными добычей. Твоей клятвой было провести одну битву против Рима под моим знаменем. Затем я помогу вашим выжившим построить корабли, и вы сможете отправиться, куда пожелаете, с хорошей долей добычи, которую мы заберем у легионов. Рогнар сдержал свою клятву. Но Рогнар погиб в стычке с римскими разведчиками, и теперь ты, Вульфер, сеятель Раздора, побуждаешь своих товарищей опозорить себя тем, что ненавидит северянин, – нарушением данного слова.”

“Мы не нарушаем клятв”, - прорычал викинг, и король почувствовал основное германское упрямство, бороться с которым гораздо труднее, чем с непостоянством пылких кельтов. “Дайте нам короля, не пикта, не гэла и не британца, и мы умрем за вас. Если нет – тогда завтра мы будем сражаться за величайшего из всех королей – императора Рима!”

На мгновение Кормак подумал, что пиктский король в своей черной ярости выхватит оружие и убьет северянина насмерть. Сосредоточенная ярость, сверкнувшая в темных глазах Брана, заставила Вулфер отпрянуть и опустить руку к поясу.

“Дурак!” - сказал Мак Морн низким голосом, который вибрировал от страсти. “Я мог бы стереть тебя с лица земли прежде, чем римляне окажутся достаточно близко, чтобы услышать твой предсмертный вой. Выбирай – сражайся за меня завтра – или умри сегодня ночью под черной тучей стрел, красной бурей мечей, темной волной колесниц!”

При упоминании колесниц, единственного боевого оружия, которое когда-либо сокрушало стену норвежских щитов, выражение лица Вульфхера изменилось, но он стоял на своем.

“Да будет война”, - упрямо сказал он. “Или король, который поведет нас!”

Северяне ответили коротким низким ревом и звоном мечей о щиты. Бран, сверкая глазами, собирался заговорить снова, когда белая фигура бесшумно скользнула в кольцо света от костра.

“Мягкие слова, мягкие слова”, - спокойно сказал старый Гонар. “Король, ни слова больше. Вульфер, ты и твои товарищи будете сражаться за нас, если вас поведет король?”

“Мы поклялись”.

“Тогда будь спокоен”, - сказал волшебник. - “ибо, прежде чем завтра начнется битва, я пошлю тебе такого короля, за которым не следовал ни один человек на земле в течение ста тысяч лет!" Король не пикт, не гэл и не британец, а тот, для кого римский император - всего лишь деревенский староста!”

Пока они стояли в нерешительности, Гонар взял за руки Кормака и Брана. “Идите. А вы, северяне, помните свою клятву и мое обещание, которое я никогда не нарушал. А теперь спи и не думай красться в темноте в римский лагерь, потому что, если ты избежишь наших стрел, тебе не избежать ни моего проклятия, ни подозрений легионеров ”.

Итак, трое ушли, и Кормак, оглянувшись, увидел Вульфхера, стоящего у огня, теребящего свою золотистую бороду, с выражением озадаченного гнева на худом злобном лице.

Трое молча шли по колышущемуся вереску под далекими звездами, в то время как странный ночной ветер нашептывал им призрачные секреты.

“Много веков назад, ” внезапно сказал волшебник, “ в те дни, когда мир был молод, там, где сейчас бушует океан, выросли великие земли. На этих землях теснились могущественные нации и королевства. Величайшей из всех была Валузия – Волшебная страна. Рим - просто деревня по сравнению с великолепием городов Валузии. И величайшим королем был Кулл, который пришел из земли Атлантиды, чтобы вырвать корону Валузии у выродившейся династии. Пикты, жившие на островах, которые сейчас образуют горные вершины незнакомой страны на Западном берегу океана, были союзниками Валузии, и величайшим из всех пиктских военачальников был Брул Копьеносец, первый из рода, которого люди называют Мак Морн.

“Кулл отдал Брулу драгоценный камень, который ты теперь носишь в своей железной короне, о король, после странной битвы в темной стране, и через долгие века он пришел к нам, вечный знак Мак Морн, символ былого величия. Когда, наконец, море поднялось и поглотило Валузию, Атлантиду и Лемурию, выжили только пикты, но они были рассеяны и немногочисленны. И все же они снова начали медленное восхождение вверх, и хотя многие из достижений цивилизации были утрачены во время великого потопа, все же они прогрессировали. Искусство обработки металла было утрачено, поэтому они преуспели в обработке кремня. И они правили всеми новыми землями, раскинувшимися у моря и ныне называемыми Европой, пока с севера не пришли более молодые племена, которые едва поднялись с обезьяньего уровня, когда Валузия царила во всей своей славе, и которые, обитая в ледяных землях у Полюса, ничего не знали об утраченном великолепии Семи Империй и немного о потопе, смывшем половину мира.

“И все же они пришли – арийцы, кельты, германцы, толпами спускающиеся из великой колыбели своей расы, которая находится недалеко от Полюса. Так снова был остановлен рост пиктской нации и раса ввергнута в дикость. Стерта с лица земли, на краю мира, прижавшись спиной к стене, мы сражаемся. Здесь, в Каледоне, последняя битва некогда могущественной расы. И мы меняемся. Наш народ смешался с дикарями древности, которых мы изгнали на Север, когда пришли на Острова, и теперь, за исключением их вождей, таких как ты, Бран, на пиктов странно и отвратительно смотреть.”

“Верно, верно”, - нетерпеливо сказал король, - “но какое это имеет отношение ...”

“Кулл, король Валузии, - невозмутимо сказал волшебник, - был варваром в свое время, как и ты в свое, хотя он правил могущественной империей силой своего меча. Гонар, друг Брула, твоего первого предка, мертв сто тысяч лет по нашему летоисчислению. И все же я разговаривал с ним всего час назад.”

“Ты разговаривал с его призраком ...”

“Или он с моим? Я вернулся на сто тысяч лет назад, или он вышел вперед?" Если он пришел ко мне из прошлого, то это не я разговаривал с мертвецом, а он разговаривал с нерожденным человеком. Прошлое, настоящее и будущее для мудрого человека едины. Я разговаривал с Гонаром, пока он был жив; я тоже был жив. Мы встретились в стране без времени и пространства, и он многое мне рассказал ”.

Земля светлела с рождением рассвета. Вереск длинными рядами колыхался и гнулся под утренним ветром, словно склоняясь в знак поклонения восходящему солнцу.

“Драгоценный камень в твоей короне - это магнит, который притягивает к себе эоны”, - сказал Гонар. “Солнце встает – и кто выходит с восходом солнца?”

Кормак и король тронулись в путь. Солнце как раз поднимало красный шар над восточными холмами. И в его сиянии, ярко выделяющемся на золотом ободке, внезапно появился человек. Они не видели, как он пришел. На фоне золотого зарождения дня он казался колоссальным; гигантский бог с зари творения. Теперь, когда он шагнул к ним, проснувшиеся воины увидели его и издали внезапный крик удивления.

“Кто – или что это?” - воскликнул Бран.

“Пойдем навстречу ему, Бран”, - ответил волшебник. “Это король, которого Гонар послал спасти народ Брула”.

II

“Я достиг этих земель, но недавно

От абсолютного дим Туле;

Из дикого странного края, который лежит возвышенно

Вне пространства – вне времени”.

По

Армия замолчала, когда Бран, Кормак и Гонар направились к незнакомцу, который приближался широкими размашистыми шагами. Когда они приблизились к нему, иллюзия чудовищных размеров исчезла, но они увидели, что это был человек огромного роста. Сначала Кормак принял его за северянина, но второй взгляд сказал ему, что нигде прежде он не видел такого человека. Он был сложен во многом как викинги, одновременно массивный и гибкий, как тигр. Но черты его лица были не такими, как у них, и его коротко подстриженная львиная грива волос была такой же черной, как у Брана. Под густыми бровями блестели глаза, серые, как сталь, и холодные, как лед. Его бронзовое лицо, сильное и непроницаемое, было чисто выбрито, а широкий лоб свидетельствовал о высоком интеллекте, точно так же, как твердая челюсть и тонкие губы свидетельствовали о силе воли и мужестве. Но больше всего его осанка, бессознательная львиная величественность отмечали в нем прирожденного короля, правителя людей.

На ногах у него были сандалии необычной конструкции, и он был одет в мягкую кольчугу из странной сетки, доходившую почти до колен. Широкий пояс с большой золотой пряжкой охватывал его талию, поддерживая длинный прямой меч в тяжелых кожаных ножнах. Его волосы были стянуты широкой тяжелой золотой лентой вокруг головы.

Таким был человек, который остановился перед безмолвной группой. Он казался слегка озадаченным, слегка удивленным. В его глазах мелькнуло узнавание. Он говорил на странном архаичном пиктском, который Кормак едва понимал. Его голос был глубоким и звучным.

“Ха, Брул, Гонар не говорил мне, что ты будешь мне сниться!”

Впервые в своей жизни Кормак увидел, что пиктский король полностью потерял равновесие. Он разинул рот, потеряв дар речи. Незнакомец продолжил:

“И носишь драгоценный камень, который я подарил тебе, в венце на голове! Прошлой ночью ты носил его в кольце на своем пальце”.

“Прошлой ночью?” ахнул Бран.

“Прошлой ночью или сто тысяч лет назад – все равно!” - пробормотал Гонар, явно наслаждаясь ситуацией.

“Я не Брул”, - сказал Бран. “Ты сумасшедший, чтобы так говорить о человеке, умершем сто тысяч лет назад? Он был первым в моем роду”.

Незнакомец неожиданно рассмеялся. “Ну, теперь я знаю, что сплю! Это будет история, которую я расскажу Брулу, когда проснусь завтра!" Что я отправился в будущее и увидел людей, заявляющих о своем происхождении от убийцы Копья, который пока даже не женат. Нет, теперь я вижу, что ты не Брул, хотя у тебя его глаза и его осанка. Но он выше и шире в плечах. И все же у тебя его драгоценность – о, ну что ж – во сне может случиться все, что угодно, поэтому я не буду с тобой ссориться. Какое-то время я думал, что во сне перенесся в какую-то другую страну, а на самом деле проснулся в незнакомой стране, потому что это самый ясный сон, который мне когда-либо снился. Кто ты?”

“Я Бран Мак Морн, король каледонских пиктов. А этот древний - Гонар, волшебник из рода Гонар. И этот воин - Кормак на Коннахте, принц острова Эрин.”

Незнакомец медленно покачал своей львиной головой. “Эти слова звучат для меня странно, кроме Гонара – и этот не Гонар, хотя он тоже стар. Что это за земля?”

“Каледон, или Альба, как его называют гэлы”.

“А кто эти приземистые обезьяноподобные воины, которые наблюдают за нами вон там, разинув рты?”

“Это пикты, которым принадлежит мое правление”.

“Как странно искажены люди во снах!” - пробормотал незнакомец. “И кто эти люди с всклокоченными головами, которые говорят о колесницах?”

“Они бритты – кимры с юга от Стены”.

“Какая стена?”

“Стена, построенная Римом, чтобы не пустить народ вереска в Британию”.

“Британия?” тон был любопытным. “Я никогда не слышал об этой земле – и что такое Рим?”

“Что!” - воскликнул Бран. “Ты никогда не слышал о Риме, империи, которая правит миром?”

“Никакая империя не правит миром”, - надменно ответил другой. “Самое могущественное королевство на земле - это то, где правлю я”.

“А ты кто такой?”

“Кулл из Атлантиды, король Валузии!”

Кормак почувствовал, как холод пробежал по его спине. Холодные серые глаза были непоколебимы – но это было невероятно – чудовищно – неестественно.

“Валузия!” - воскликнул Бран. “Ну, парень, морские волны катились выше шпилей Валузии на протяжении бесчисленных веков!”

Кулл откровенно рассмеялся. “Что за безумный кошмар это! Когда Гонар наложил на меня заклинание глубокого сна прошлой ночью – или этой ночью! – в тайной комнате внутреннего дворца он сказал мне, что мне будут сниться странные вещи, но это фантастичнее, чем я предполагал. И самое странное, я знаю, что это сон!”

Вмешался Гонар, как сказал бы Бран. “Не подвергай сомнению деяния богов”, - пробормотал волшебник. “Ты король, потому что в прошлом ты видел и использовал возможности. Боги или первый Гонар послали тебе этого человека. Позволь мне разобраться с ним.”

Бран кивнул, и пока безмолвная армия разевала рты в безмолвном изумлении, на расстоянии слышимости заговорил Гонар: “О великий король, ты мечтаешь, но разве вся жизнь не сон? Что ты думаешь, как не то, что твоя прежняя жизнь - всего лишь сон, от которого ты только что пробудился? Теперь у нас, народа снов, свои войны и свой мир, и как раз сейчас огромное войско подходит с юга, чтобы уничтожить народ Брула. Ты поможешь нам?”

Кулл ухмыльнулся с неподдельным энтузиазмом. “Да! До сих пор я сражался в битвах во снах, убивал и был убит и был поражен, когда очнулся от своих видений. И временами, как сейчас, во сне я понимал, что вижу сон. Видишь, я щиплю себя и чувствую это, но я знаю, что вижу сон, потому что во снах я испытывал боль от жестоких ран. Да, люди моей мечты, я буду сражаться за вас против другого народа мечты. Где они?”

“А чтобы тебе больше понравился этот сон”, - мягко сказал волшебник, - “забудь, что это сон, и представь, что благодаря магии первого Гонара и качеству драгоценного камня, который ты подарил Брулу и который теперь сверкает на короне Морни, ты действительно перенесся в другую, более дикую эпоху, где народ Брула сражается за свою жизнь с более сильным врагом”.

На мгновение человек, называвший себя королем Валузии, казался пораженным; странное выражение сомнения, почти страха, затуманило его глаза. Затем он рассмеялся.

“Хорошо! Веди, волшебник”.

Но теперь Бран взял на себя ответственность. Он пришел в себя и чувствовал себя непринужденно. Думал ли он, как Кормак, что все это гигантский розыгрыш, устроенный Гонаром, он не подал виду.

“Король Кулл, видишь ты вон тех людей, которые опираются на свои топоры с длинными рукоятями, глядя на тебя?”

“Высокие мужчины с золотыми волосами и бородами?”

“Да, наш успех в грядущей битве зависит от них. Они клянутся перейти на сторону врага, если мы не дадим им короля, который возглавит их, – их собственный король убит. Поведешь ли ты их на битву?”

Глаза Кулла светились признательностью. “Это такие же люди, как мои собственные Красные Убийцы, мой отборный полк. Я поведу их”.

“Тогда пойдем”.

Небольшая группа спустилась по склону, пробираясь сквозь толпы воинов, которые нетерпеливо продвигались вперед, чтобы получше рассмотреть незнакомца, а затем отступали, когда он приближался. По орде пробежал напряженный шепот.

Северяне стояли в стороне компактной группой. Их холодные глаза остановились на Кулле, и он ответил им тем же, отмечая каждую деталь их внешности.

“Вульфер”, - сказал Бран, - ”мы привели тебе короля. Я требую, чтобы ты сдержал свою клятву”.

“Позволь ему поговорить с нами”, - резко сказал викинг.

“Он не может говорить на вашем языке”, - ответил Бран, зная, что северяне ничего не знали о легендах его расы. “Он великий король Юга...”

“Он пришел из прошлого”, - спокойно вмешался волшебник. “Он был величайшим из всех королей, давным-давно”.

“Мертвец!” Викинги беспокойно зашевелились, а остальная часть орды подалась вперед, впитывая каждое слово. Но Вулфер нахмурился: “Должен ли призрак вести живых людей? Ты приводишь нам человека, которого, по твоим словам, убил. Мы не пойдем за трупом.”

“Вульфер”, - сказал Бран со все еще страстью, - “ты лжец и предатель. Ты поставил перед нами эту задачу, считая ее невыполнимой. Ты жаждешь сражаться под Орлами Рима. Мы привели тебе короля, который не является ни пиктом, ни гэлом, ни бриттом, а ты отрицаешь свою клятву!”

“Тогда пусть он сразится со мной!” - взвыл Вульфер в неконтролируемом гневе, описывая сверкающую дугу своим топором над головой. “Если твой мертвец одолеет меня – тогда мой народ последует за тобой. Если я одолею его, ты позволишь нам с миром отправиться в лагерь легионов!”

“Хорошо!” - сказал волшебник. “Вы согласны, волки Севера?”

Ответом был яростный вопль и размахивание мечами. Бран повернулся к Куллу, который стоял молча, ничего не понимая из сказанного. Но глаза атлантийца заблестели. Кормак чувствовал, что эти холодные глаза видели слишком много подобных сцен, чтобы не понять кое-что из того, что произошло.

“Этот воин говорит, что ты должен сразиться с ним за лидерство”, - сказал Бран, и Кулл, глаза которого блестели от растущей боевой радости, кивнул: “Я так и предполагал. Дай нам пространство”.

“Щит и шлем!” - крикнул Бран, но Кулл покачал головой.

“Мне ничего не нужно”, - прорычал он. “Отойди и дай нам место, чтобы размахнуться нашей сталью!”

Люди отступили с каждой стороны, образовав плотное кольцо вокруг двух мужчин, которые теперь осторожно приближались друг к другу. Кулл обнажил свой меч, и огромное лезвие замерцало в его руке, как живое. Вулфер, покрытый шрамами от сотни жестоких сражений, сбросил свою накидку из волчьей шкуры и осторожно приблизился, свирепые глаза выглядывали из-за выступающего щита, топор был наполовину поднят в правой руке.

Внезапно, когда воинов разделяло еще много футов, Кулл прыгнул. Его атака заставила ахнуть людей, привыкших к доблестным деяниям; подобно прыгающему тигру, он пронесся в воздухе, и его меч обрушился на быстро поднятый щит. Полетели искры, и топор Вульфхера вонзился в цель, но Кулл оказался под его ударом, и когда он злобно просвистел над его головой, он сделал выпад вверх и снова прыгнул, по-кошачьи. Его движения были слишком быстрыми, чтобы за ними мог уследить глаз. На верхнем краю щита Вульфхера виднелся глубокий порез, а на его кольчуге была длинная дыра в том месте, где меч Кулла едва не задел плоть под ним.

Кормак, дрожа от ужасного возбуждения боя, удивлялся этому мечу, который мог таким образом разрезать чешуйчатую кольчугу. И удар, пробивший щит, должен был раздробить клинок. Однако на валузийской стали не было видно ни единой зазубрины! Несомненно, этот клинок был выкован другим народом в другую эпоху!

Теперь два гиганта снова бросились в атаку, и, подобно двойным ударам молнии, их оружие обрушилось. Щит Вульфхера выпал из его руки и развалился на две части, когда меч атлантийца рассек его насквозь, и Кулл пошатнулся, когда топор северянина, пущенный со всей силой его огромного тела, опустился на золотой обруч вокруг его головы. Этот удар должен был рассечь золото, как масло, и расколоть череп под ним, но топор отскочил, показав большую зарубку на лезвии. В следующее мгновение северянина захлестнул стальной вихрь – буря ударов нанес удар с такой быстротой и силой, что его отбросило назад, как на гребень волны, не в силах предпринять собственную атаку. Со всем своим испытанным мастерством он попытался парировать поющую сталь своим топором. Но он смог предотвратить свою гибель лишь на несколько секунд; смог лишь на мгновение повернуть свистящий клинок, который отсекал куски его кольчуги, настолько близко пришлись удары. Один из рогов вылетел из его шлема; затем сам наконечник топора отвалился, и тот же удар, который отсек рукоять, пробил шлем викинга до скальпа под ним. Вулфер рухнул на колени, по его лицу потекла струйка крови.

Кулл остановил свой второй удар и, бросив свой меч Кормаку, встал перед ошеломленным северянином безоружным. Глаза атлантийца горели свирепой радостью, и он прорычал что-то на незнакомом языке. Вулфер подобрал ноги под себя и вскочил, рыча как волк, в его руке сверкнул кинжал. Наблюдающая орда издала вопль, который разорвал небеса, когда столкнулись два тела. Сжимающая рука Кулла промахнулась мимо запястья северянина, но отчаянный выпад кинжала зацепил кольчугу атлантийца, и, отбросив бесполезную рукоять, Вульфер сомкнул руки вокруг своего врага в медвежья хватка, которая сломала бы ребра человеку поменьше. Кулл тигрино оскалился и вернул захват, и на мгновение двое покачнулись на ногах. Черноволосый воин медленно наклонял своего врага назад, пока не показалось, что его позвоночник вот-вот сломается. С воем, в котором не было ничего человеческого, Вульфер отчаянно вцепился когтями в лицо Кулла, пытаясь вырвать ему глаза, затем повернул голову и вонзил свои похожие на клыки зубы в руку атлантийца. Раздался крик, когда потекла струйка крови: “Он истекает кровью! Он истекает кровью! В конце концов, он не призрак, а смертный человек!”

Разозлившись, Кулл изменил хватку, оттолкнув от себя пенящегося Вульфхера, и нанес ему сокрушительный удар правой рукой под ухом. Викинг приземлился на спину в дюжине футов от него. Затем, завыв как дикий человек, он вскочил с камнем в руке и швырнул его. Только невероятная быстрота Кулла спасла его лицо; как бы то ни было, грубый край снаряда разорвал ему щеку и довел его до безумия. С львиным ревом он набросился на своего врага, окутал его непреодолимым порывом чистой ярости, крутанул его высоко над головой, как если бы он был ребенком, и отбросил на дюжину футов в сторону. Вулфер упал ничком и лежал неподвижно – сломленный и мертвый.

На мгновение воцарилась ошеломленная тишина; затем со стороны гэлов донесся оглушительный рев, и бритты и пикты подхватили его, воя по-волчьи, пока эхо криков и лязг мечей о щиты не достигли ушей марширующих легионеров, в милях к югу.

“Люди серого Севера”, - крикнул Бран, - “ будете ли вы верны своей клятве сейчас ?”

Свирепые души северян были в их глазах, когда их представитель отвечал. Примитивные, суеверные, пропитанные племенными преданиями о богах-воинах и мифических героях, они не сомневались, что черноволосый воин был каким-то сверхъестественным существом, посланным свирепыми богами битвы.

“Да! Такого человека, как этот, мы никогда не видели! Мертвец, призрак или дьявол, мы последуем за ним, независимо от того, приведет ли тропа в Рим или Валгаллу!”

Кулл понял смысл, если не слова. Взяв свой меч из рук Кормака со словами благодарности, он повернулся к ожидающим северянам и молча поднял клинок к ним высоко над головой обеими руками, прежде чем вернуть его в ножны. Не понимая, они оценили действие. Окровавленный и растрепанный, он являл собой впечатляющую картину величественного варварства.

“Пойдем”, - сказал Бран, дотрагиваясь до руки атлантийца. “На нас идет войско, и нам многое нужно сделать. У нас мало времени, чтобы привести в порядок наши силы, прежде чем они нападут на нас. Поднимайтесь на вершину вон того склона.”

Пикт указал туда. Они смотрели вниз, на долину, которая тянулась с севера на юг, расширяясь от узкого ущелья на севере до выхода на равнину на юге. Вся долина была меньше мили в длину.

“Вверх по этой долине придут наши враги, - сказал пикт, - потому что у них есть повозки, нагруженные припасами, а со всех сторон этой долины земля слишком неровная для такого путешествия. Здесь мы планируем устроить засаду.”

“Я бы подумал, что ты приказал своим людям сидеть в засаде задолго до этого”, - сказал Кулл. “Что из разведчиков, которых враг наверняка вышлет?”

“Дикари, которых я веду, никогда бы не стали так долго ждать в засаде”, - сказал Бран с оттенком горечи. “Я не мог выставить их, пока не был уверен в северянах. Несмотря на это, я не осмеливался публиковать их до сих пор – даже сейчас они могут впасть в панику от проплывающего облака или шелеста листа и разлететься, как птицы под порывом холодного ветра. Король Кулл – на карту поставлена судьба пиктского народа. Меня называют королем пиктов, но мое правление пока что - всего лишь пустая насмешка. Холмы полны диких кланов, которые отказываются сражаться за меня. Из тысячи лучников, находящихся сейчас под моим командованием, более половины принадлежат к моему собственному клану.

“Около полутора тысяч римлян выступают против нас. Это не настоящее вторжение, но от него многое зависит. Это начало попытки расширить свои границы. Они планируют построить крепость в дне пути к северу от этой долины. Если они это сделают, они построят другие крепости, натянув стальные полосы на сердце свободного народа. Если я выиграю эту битву и уничтожу эту армию, я одержу двойную победу. Тогда племена устремятся ко мне, и следующее вторжение встретит прочную стену сопротивления. Если я проиграю, кланы рассеются, убегая на север до тех пор, пока больше не смогут убегать, сражаясь как отдельные кланы, а не как единая сильная нация.

“У меня тысяча лучников, пятьсот всадников, пятьдесят колесниц с их возницами и мечниками – всего сто пятьдесят человек - и, благодаря тебе, триста тяжеловооруженных северных пиратов. Как бы вы расположили свои боевые порядки?”

“Ну,” сказал Кулл, “я бы забаррикадировал северный конец долины – нет! Это наводило бы на мысль о ловушке. Но я бы блокировал его отрядом отчаянных людей, подобных тем, кого ты поручил мне возглавить. Три сотни могли бы удерживать ущелье какое-то время против любого числа. Затем, когда враг вступит в бой с этими людьми в узкой части долины, я прикажу своим лучникам стрелять в них, пока их ряды не будут сломлены, с обеих сторон долины. Затем, спрятав своих всадников за одним гребнем, а колесницы - за другим, я бы атаковал обоими одновременно и обратил врага в кровавые руины ”.

Глаза Брана вспыхнули. “Совершенно верно, король Валузии. Таков был мой точный план...”

“Но что насчет разведчиков?”

“Мои воины подобны пантерам; они прячутся под носом у римлян. Те, кто въедет в долину, увидят только то, что мы хотим, чтобы они увидели. Те, кто перевалит через хребет, не вернутся с докладом. Стрела быстра и бесшумна.

“Вы видите, что стержень всего этого зависит от людей, которые удерживают ущелье. Это должны быть люди, способные сражаться пешими и противостоять атакам тяжелых легионеров достаточно долго, чтобы ловушка захлопнулась. Кроме этих северян, у меня не было такой силы людей. Мои обнаженные воины с их короткими мечами ни на мгновение не смогли бы выдержать такой атаки. Доспехи кельтов также не предназначены для такой работы; более того, они не пешие бойцы, и они нужны мне в другом месте.

“Итак, вы понимаете, почему я так отчаянно нуждался в северянах. Теперь вы будете стоять с ними в ущелье и сдерживать римлян, пока я не смогу захлопнуть ловушку? Помните, большинство из вас погибнет”.

Кулл улыбнулся. “Я рисковал всю свою жизнь, хотя Ту, главный советник, сказал бы, что моя жизнь принадлежит Валузии, и я не имею права так рисковать ею ... ” Его голос затих, и странное выражение промелькнуло на его лице. “Клянусь Валкой”, - сказал он, неуверенно смеясь, - “иногда я забываю, что это сон! Все кажется таким реальным. Но это ... конечно, это так! Что ж, тогда, если я умру, я всего лишь пробужусь, как делал это в прошлые времена. Веди, король Каледона!”

Кормак, направляясь к своим воинам, задавался вопросом. Конечно, все это было обманом; и все же – он слышал аргументы воинов о нем, когда они вооружались и готовились занять свои посты. Черноволосым королем был сам Нейд, кельтский бог войны; он был допотопным королем, выведенным из прошлого Гонаром; он был мифическим воином из Валгаллы. Он вообще не был человеком, а призраком! Нет, он был смертным, потому что пролил кровь. Но сами боги проливали кровь, хотя и не умирали. Так что споры бушевали. По крайней мере, подумал Кормак, если бы все это было розыгрыш, призванный внушить воинам чувство сверхъестественной помощи, удался. Вера в то, что Кулл был чем-то большим, чем простой смертный, довела кельтов, пиктов и викингов до своего рода вдохновенного безумия. И Кормак спросил себя – во что он сам верил? Этот человек, несомненно, был родом из какой-то далекой страны – и все же в каждом его взгляде и действии был смутный намек на нечто большее, чем просто расстояние в пространстве, – намек на чужое Время, на туманные бездны и гигантские пропасти эонов, лежащие между черноволосым незнакомцем и людьми, с которыми он ходил и разговаривал. Облака недоумения окутали мозг Кормака, и он рассмеялся в причудливой самоиронии.

III

“И два диких народа севера

Стоял, глядя во мрак,

И слышал и знал каждого в своем уме

Третий великий звук на ветру,

Живые стены, ограждающие человечество,

Ходячие стены Рима.”

Честертон

Солнце клонилось к западу. Тишина, словно невидимый туман, окутала долину. Кормак взял поводья в руки и взглянул на горные хребты по обе стороны. Колышущийся вереск, густо разросшийся на этих крутых склонах, не давал никаких свидетельств того, что там скрывались сотни свирепых воинов. Здесь, в узком ущелье, которое постепенно расширялось к югу, был единственный признак жизни. Между крутыми стенами триста северян плотной массой выстроились в клиновидную стену из щитов, блокируя проход. На острие, похожем на наконечник копья, стоял человек, который называл себя Куллом, королем Валузии. На нем не было шлема, только огромная повязка из чистого золота причудливой работы, но на левой руке он нес огромный щит, принадлежавший мертвому Рогнару; а в правой руке он держал тяжелую железную булаву, которой владел морской король. Викинги смотрели на него с удивлением и диким восхищением. Они не понимали его языка, а он - их. Но дальнейших приказов не требовалось. По указанию Брана они собрались в ущелье, и их единственным приказом было – удерживать перевал!

Бран Мак Морн стоял прямо перед Куллом. Итак, они стояли лицом друг к другу, тот, чье королевство еще не родилось, и тот, чье королевство было затеряно в туманах Времени на неведомые века. Короли тьмы, подумал Кормак, безымянные короли ночи, чьи царства - бездны и тени.

Рука пиктского короля опустилась. “Король Кулл, ты больше, чем король – ты мужчина. Мы оба можем пасть в течение следующего часа – но если мы оба останемся в живых, проси у меня чего хочешь ”.

Кулл улыбнулся, возвращая крепкую хватку. “Ты тоже мужчина по сердцу мне, король теней. Несомненно, ты нечто большее, чем плод моего спящего воображения. Возможно, мы когда-нибудь встретимся наяву.”

Бран озадаченно покачал головой, вскочил в седло и ускакал прочь, взбираясь по восточному склону и исчезая за гребнем. Кормак колебался: “Странный человек, ты действительно из плоти и крови или ты призрак?”

“Когда мы спим, мы все из плоти и крови – до тех пор, пока мы спим”, - ответил Кулл. “Это самый странный кошмар, который я когда–либо знал - но ты, который вскоре исчезнет в абсолютном небытии, когда я проснусь, сейчас кажешься мне таким же реальным, как Брул, или Канану, или Ту, или Келкор”.

Кормак покачал головой, как это сделал Бран, и с последним приветствием, на которое Кулл ответил с варварской величественностью, он повернулся и потрусил прочь. На вершине западного хребта он остановился. Далеко на юге поднялось легкое облако пыли, и показалась голова марширующей колонны. Ему уже казалось, что он может чувствовать, как земля слегка вибрирует от размеренной поступи тысячи закованных в доспехи ног, бьющихся в идеальный унисон. Он спешился, и один из его вождей, Домнаил, взял его коня и повел его вниз по склону прочь из долины, где густо росли деревья. Лишь случайное неясное движение среди них свидетельствовало о пятистах мужчинах, которые стояли там, каждый у головы своего коня, готовый остановить случайное ржание.

О, подумал Кормак, сами боги создали эту долину для засады Брана! Дно долины было безлесным, а внутренние склоны голыми, за исключением вереска высотой по пояс. Но у подножия каждого хребта на стороне, обращенной в сторону от долины, где скопилась почва, давно смытая со скалистых склонов, росло достаточно деревьев, чтобы спрятать пятьсот всадников или пятьдесят колесниц.

На северном конце долины стоял Кулл и его триста викингов, на виду, в окружении с каждой стороны пятидесяти пиктских лучников. На западной стороне западного хребта прятались гэлы. На вершине склона, скрытые высоким вереском, лежала сотня пиктов с натянутыми стрелами. Остальные пикты были спрятаны на восточных склонах, за которыми расположились бритты со своими колесницами в полной готовности. Ни они, ни гаэлы на западе не могли видеть, что происходит в долине, но были организованы сигналы.

Теперь длинная колонна входила в широкое устье долины, и их разведчики, легковооруженные люди на быстрых лошадях, рассредоточились между склонами. Они проскакали почти на расстоянии полета стрелы от безмолвного войска, которое блокировало проход, затем остановились. Некоторые развернулись и помчались обратно к основным силам, в то время как другие развернулись и поскакали галопом вверх по склонам, стремясь увидеть, что лежит за ними. Это был решающий момент. Если они получили хоть какой-то намек на засаду, все было потеряно. Кормак, съежившись в вереске, поражался способности пиктов так полностью скрываться из виду. Он увидел, как всадник проехал в трех футах от того места, где, как он знал, лежал лучник, но римлянин ничего не увидел.

Разведчики взобрались на вершины хребтов, осмотрелись; затем большинство из них развернулись и потрусили обратно вниз по склонам. Кормак удивился их беспорядочной манере ведения разведки. Он никогда раньше не сражался с римлянами, ничего не знал об их высокомерной самоуверенности, об их невероятной проницательности в одних отношениях и невероятной глупости в других. Эти люди были чересчур уверены в себе; это чувство исходило от их офицеров. Прошли годы с тех пор, как каледонцы выступали против легионов. И большинство этих людей были лишь недавно прибывшими в Британию; частью легиона, который был расквартирован в Египте. Они презирали своих врагов и ничего не подозревали.

Но постойте – три всадника на противоположном гребне развернулись и исчезли на другой стороне. И вот один из них, сидя на своем коне на гребне западного хребта, менее чем в сотне ярдов от того места, где лежал Кормак, долго и пристально всматривался в заросли деревьев у подножия склона. Кормак увидел, как на его смуглом ястребином лице появилось подозрение. Он полуобернулся, как будто хотел позвать своих товарищей, но вместо этого направил своего коня вниз по склону, наклонившись вперед в седле. Сердце Кормака бешено колотилось. Каждое мгновение он ожидал увидеть, как человек развернется и поскачет назад, чтобы поднять тревогу. Он подавил безумный порыв вскочить и атаковать римлянина пешим. Несомненно, этот человек мог чувствовать напряжение в воздухе – сотни свирепых глаз, устремленных на него. Теперь он был на полпути вниз по склону, вне поля зрения людей в долине. И вот звон невидимого лука нарушил тягостную тишину. Со сдавленным вздохом римлянин высоко вскинул руки, и когда конь встал на дыбы, он полетел вниз головой, пронзенный длинной черной стрелой, вылетевшей из вереска. Казалось, из ниоткуда выскочил коренастый гном, схватил уздечку, успокоил фыркающую лошадь и повел ее вниз по склону. При падении римлянина низкорослые скрюченные люди поднялись из травы, как внезапный полет птиц, и Кормак увидел блеск ножа. Затем с нереальной внезапностью все стихло. Убийцы и убитый были невидимы, и только все еще колышущийся вереск отмечал мрачное деяние.

Гаэль оглянулся на долину. Трое, которые переправились через восточный хребет, не вернулись, и Кормак знал, что они никогда не вернутся. Очевидно, другие разведчики донесли, что лишь небольшая группа воинов готова оспорить проход легионеров. Теперь голова колонны была почти под ним, и он трепетал при виде этих обреченных людей, раскачивающихся с их превосходным высокомерием. И вид их великолепных доспехов, ястребиных лиц и безупречной дисциплины внушил ему благоговейный трепет, насколько это возможно для гаэля.

Тысяча двести человек в тяжелых доспехах, которые маршировали как один, так что земля дрожала от их шагов! Большинство из них были среднего роста, с мощной грудью и плечами и бронзовыми лицами – закаленные ветераны сотен кампаний. Кормак отметил их дротики, короткие острые мечи и тяжелые щиты; их сверкающие доспехи и шлемы с гребнями, орлов на штандартах. Это были люди, под чьей поступью сотрясался мир и рушились империи! Не все были латинянами; среди них были романизированные бритты, и одно столетие или сотня состояли из огромных желтоволосых мужчин - галлов и германцев, которые сражались за Рим так же яростно, как и коренные жители, и еще яростнее ненавидели своих более диких сородичей.

С каждой стороны было по отряду кавалерии, всадников, а по флангам колонну прикрывали лучники и пращники. Несколько неуклюжих повозок везли армейские припасы. Кормак увидел командующего, ехавшего вместо него – высокого мужчину с худощавым, властным лицом, заметным даже на таком расстоянии. Маркус Сулиус – гаэлы знали его понаслышке.

Низкий горловой рев раздался от легионеров, когда они приблизились к своим врагам. Очевидно, они намеревались прорубить себе путь и продолжать без паузы, поскольку колонна неумолимо двигалась вперед. Кого боги уничтожают, того они сначала сводят с ума – Кормак никогда не слышал этой фразы, но до него дошло, что великий Сулиус был глупцом. Римское высокомерие! Маркус привык пороть пресмыкающиеся народы загнивающего Востока; он мало что знал о железе в этих западных расах.

Группа кавалерии отделилась и помчалась в устье ущелья, но это был всего лишь жест. С громкими насмешливыми криками они отвели копья на расстояние трех шагов и метнули свои дротики, которые безвредно застучали по перекрывающимся щитам молчаливых северян. Но их предводитель осмелился на слишком многое; развернувшись, он наклонился с седла и ударил Кулла в лицо. Огромный щит отразил копье, и Кулл нанес ответный удар, как наносит удар змея; тяжелая булава раздавила шлем и голову, как яичную скорлупу, и сам конь упал на колени от шока от этого ужасного удара. Со стороны северян донесся короткий свирепый рев, и пикты рядом с ними ликующе взвыли и выпустили свои стрелы по отступающим всадникам. Первая кровь для народа вереска! Приближающиеся римляне мстительно закричали и ускорили шаг, когда мимо промчалась испуганная лошадь, жуткая пародия на человека, нога застряла в стремени, волочась под стучащими копытами.

Теперь первая линия легионеров, сжатая из-за узости ущелья, врезалась в сплошную стену щитов – врезалась и откатилась сама на себя. Стена щитов не пошатнулась ни на дюйм. Это был первый раз, когда римские легионы встретились с этим нерушимым строем – старейшим из всех арийских боевых порядков – прародителем спартанского полка – фиванской фаланги - македонского строя – английского каре.

Щит ударился о щит, и короткий римский меч попытался пробить брешь в этой железной стене. Копья викингов, ощетинившиеся плотными рядами наверху, вонзились и покраснели; тяжелые топоры рубили, рассекая железо, плоть и кости. Кормак увидел Кулла, возвышавшегося над коренастыми римлянами в авангарде схватки, нанося удары, подобные молниям. Дородный центурион бросился вперед с высоко поднятым щитом, нанося удары вверх. Железная булава обрушилась со страшной силой, сотрясая меч, раскалывая щит на части, разбивая шлем, проламывая череп между лопатками – одним ударом.

Линия фронта римлян изогнулась, как стальной прут вокруг клина, поскольку легионеры пытались пробиться через ущелье с каждой стороны и окружить своих противников. Но проход был слишком узким; прижавшись вплотную к отвесным стенам, пикты метали свои черные стрелы под градом смерти. С такого расстояния тяжелые стрелы пробивали щиты и доспехи, пронзая людей в доспехах. Передняя линия сражения откатилась, красная и разбитая, и северяне топтали ногами своих немногих убитых, чтобы закрыть бреши, образовавшиеся после их падения. Растянувшись во всю ширину их фронта, лежала тонкая линия разбитых фигур – красные брызги прилива, который напрасно обрушился на них.

Кормак вскочил на ноги, размахивая руками. Домнаил и его люди по сигналу покинули укрытие и галопом помчались вверх по склону, вдоль гребня. Кормак вскочил на приведенного им коня и нетерпеливо оглядел узкую долину. На восточном гребне не появилось никаких признаков жизни. Где был Бран – и бритты?

Внизу, в долине, легионы, разгневанные неожиданным сопротивлением ничтожных сил перед ними, но не вызывающие подозрений, формировались в более компактное построение. Остановившиеся фургоны снова с грохотом двинулись дальше, и вся колонна снова пришла в движение, как будто намеревалась прорваться под действием собственного веса. С галльской центурией в авангарде легионеры снова перешли в атаку. На этот раз, имея за спиной все силы в тысячу двести человек, атака сломит сопротивление воинов Кулла, как тяжелый таран; растопчет их, сметет с лица земли их красные руины. Люди Кормака дрожали от нетерпения. Внезапно Марк Сулиус повернулся и посмотрел на запад, где линия всадников четко вырисовывалась на фоне неба. Даже на таком расстоянии Кормак увидел, как побледнело его лицо. Римлянин наконец осознал, из какого металла люди, с которыми он столкнулся, и что он попал в ловушку. Несомненно, в тот момент в его мозгу промелькнула хаотичная картина – поражение – позор – красные руины!

Отступать было слишком поздно – слишком поздно выстраиваться в защитное каре с повозками для баррикады. Был только один возможный выход, и Маркус, хитрый полководец, несмотря на свою недавнюю ошибку, воспользовался им. Кормак слышал, как его голос прорезался сквозь шум, словно громовой раскат, и хотя он не понимал слов, он знал, что римлянин кричал своим людям, чтобы они сокрушили эту группу северян подобно взрыву – прорубили себе путь сквозь ловушку и выбрались из нее, прежде чем она успеет захлопнуться!

Теперь легионеры, осознав свое отчаянное положение, безудержно и яростно бросились на своих врагов. Стена щитов покачнулась, но не поддалась ни на дюйм. Дикие лица галлов и суровые смуглые лица итальянцев смотрели поверх сомкнутых щитов в пылающие глаза Севера. Соприкоснувшись щитами, они били и умерли в кровавой буре резни, где поднимались и опускались окровавленные топоры, а истекающие кровью копья ломались о зазубренные мечи.

Где, во имя Всего Святого, был Бран со своими колесницами? Еще несколько минут - и погибнет каждый, кто удержит этот перевал. Они уже быстро падали, хотя еще плотнее сомкнули свои ряды и держались как железо. Эти дикари Севера умирали на своих путях; и маячившая среди их золотых голов черная львиная грива Кулла сияла, как символ кровопролития, а его окровавленная булава проливалась ужасным дождем, разбрызгивая мозги и кровь подобно воде.

Что-то щелкнуло в мозгу Кормака.

“Эти люди умрут, пока мы будем ждать сигнала Брана!” - крикнул он. “Вперед! Следуйте за мной в ад, сыны Гаэля!”

Ему ответил дикий рев, и, отпустив поводья, он помчался вниз по склону, а пятьсот вопящих всадников стремглав помчались за ним. И даже в этот момент шквал стрел пронесся по долине с обеих сторон, как темная туча, и ужасный рев пиктов расколол небеса. И над восточным хребтом, подобно внезапному раскату грома в Судный день, промчались боевые колесницы. Они мчались сломя голову вниз по склону, из раздувшихся ноздрей лошадей летела пена, бешеные ноги, казалось, едва касались земли, не задевая высокого вереска. В передней колеснице, сверкая темными глазами, скорчился Бран Мак Морн, и во всех них обнаженные бритты кричали и бились, словно одержимые демонами. За летающими колесницами неслись пикты, воя по-волчьи и выпуская на бегу свои стрелы. Вереск изрыгал их со всех сторон темной волной.

Так много Кормак видел мельком во время той дикой скачки вниз по склонам. Волна кавалерии пронеслась между ним и основной линией колонны. На три длинных прыжка опередив своих людей, гэльский принц встретил копья римских всадников. Первое копье повернулось к его щиту, и, привстав в стременах, он нанес удар сверху вниз, разрубив своего противника от плеча до грудины. Следующий римлянин метнул дротик, который убил Домнайла, но в этот момент конь Кормака врезался в его коня, грудь в грудь, и более легкий конь кубарем покатился под ударом, сбросив своего всадника под стучащие копыта.

Затем весь заряд гэльской атаки обрушился на римскую кавалерию, разбивая ее вдребезги, круша и скатывая вниз. Над его красными руинами вопящие демоны Кормака обрушились на тяжелую римскую пехоту, и вся линия пошатнулась от удара. Мечи и топоры мелькали вверх и вниз, и сила их натиска увлекла их глубоко в сомкнутые ряды. Здесь, сдерживаемые, они колебались и боролись. Дротики вонзились, мечи взметнулись вверх, сбивая с ног коня и всадника, и значительно превосходящие числом, окруженные со всех сторон, гаэлы погибли среди своих врагов, но в этот момент с другой стороны раздался грохот колесницы сокрушили ряды римлян. Выстроившись в одну длинную шеренгу, они нанесли удар почти одновременно, и в момент столкновения колесничие развернули своих лошадей боком и помчались параллельно рядам, срезая людей, как косят пшеницу. Сотни людей погибли от этих изогнутых клинков в тот момент, и, спрыгнув с колесниц, вопя, как обезумевшие от крови дикие кошки, британские фехтовальщики бросились на копья легионеров, бешено рубя своими двуручными мечами. Пригнувшись, пикты направили свои стрелы в упор, а затем прыгнули, чтобы рубить и колоть. Обезумевшие от вида победы, эти дикие народы были подобны раненым тиграм, не чувствующим ран и умирающим на ногах с последним вздохом, рычащим от ярости.

Но битва еще не закончилась. Ошеломленные, разбитые, их строй был сломлен, и почти половина их численности уже была убита, римляне отбивались с отчаянной яростью. Окруженные со всех сторон, они рубили поодиночке или небольшими группами, сражались спина к спине, лучники, пращники, всадники и тяжелые легионеры смешались в хаотичную массу. Замешательство было полным, но не победа. Те, кто застрял в ущелье, все еще бросались на красные топоры, преградившие им путь, в то время как массированная и сомкнутая битва гремела позади них. С одной стороны гэлы Кормака бушевали и рубили; с другой колесницы сновали взад и вперед, удаляясь и возвращаясь, как железные вихри. Отступать было некуда, ибо пикты выставили кордон поперек пути, по которому пришли, и, перерезав глотки сторонникам лагеря и завладев повозками, смертоносным штормом послали свои стрелы в тыл разбитой колонны. Эти длинные черные стрелы пронзали броню и кости, пригвождая людей друг к другу. И все же бойня была не только с одной стороны. Пикты погибли от молниеносных ударов дротиков и коротких мечей, гаэлы, придавленные падающими лошадьми, были разрублены на куски, а колесницы, оторванные от своих лошадей, были залиты кровью возничих.

А в узком начале долины все еще кипела битва. Великие боги, – думал Кормак, переводя взгляд между молниеносными ударами, – эти люди все еще удерживают ущелье? Да! Они удержали его! Десятая часть от их первоначального числа, умирая на ногах, они все еще сдерживали неистовые атаки уменьшающихся легионеров.

Над всем полем поднялся рев и лязг оружия, и хищные птицы, стремительно вылетевшие с заката, закружили над ним. Кормак, пытаясь пробиться к Марку Сулиусу сквозь толпу, увидел, как лошадь римлянина провалилась под ним, а всадник поднялся один в толпе врагов. Он увидел, как трижды сверкнул римский меч, нанося смертельный удар с каждым ударом; затем из самой гущи схватки выскочила ужасная фигура. Это был Бран Мак Морн, перепачканный с головы до ног. На бегу он отбросил свой сломанный меч, вытаскивая кинжал. Римлянин нанес удар, но пиктский король оказался под ударом и, схватившись за запястье мечника, снова и снова вонзал кинжал в сверкающую броню.

Когда Маркус умер, поднялся могучий рев, и Кормак с криком собрал вокруг себя остатки своего войска и, ударив шпорами, прорвался сквозь разрозненные ряды и на полной скорости помчался на другой конец долины.

Но, приблизившись, он увидел, что опоздал. Как они жили, так и умерли, эти свирепые морские волки, с обращенными к врагу лицами и обагренным сломанным оружием в руках. Они лежали мрачной и безмолвной группой, даже после смерти сохранив часть строя стены щитов. Среди них, перед ними и повсюду вокруг них грудами лежали тела тех, кто тщетно пытался их сломить. Они не отступили ни на шаг! Все они, до последнего человека, погибли на своем пути. И не осталось никого, кто мог бы перешагнуть через их разорванные тела; те римляне, которые избежали топоров викингов, были сражены сзади древками пиктов и мечами гаэлов.

И все же эта часть битвы не была окончена. Высоко на крутом западном склоне Кормак увидел окончание этой драмы. Группа галлов в римских доспехах напала на единственного человека – черноволосого гиганта, на голове которого поблескивала золотая корона. В этих людях было железо, так же как и в человеке, который бросил их на произвол судьбы. Они были обречены – их товарищей убивали позади них, – но прежде чем придет их очередь, у них, по крайней мере, будет жизнь черноволосого вождя, который вел золотоволосых людей Севера.

Наседая на него с трех сторон, они заставили его медленно отступать вверх по крутой стене ущелья, и искалеченные тела, растянувшиеся вдоль его отступления, показывали, как яростно оспаривался каждый фут пути. Здесь, на этом обрыве, было достаточно сложно удержаться на ногах в одиночку; но эти люди сразу же взобрались и сражались. Щит Кулла и огромная булава исчезли, а огромный меч в его правой руке был окрашен в малиновый цвет. Его кольчуга, изготовленная с забытым искусством, теперь висела клочьями, а кровь струилась из сотен ран на конечностях, голове и теле. Но его глаза все еще горели радостью битвы, а усталая рука все еще наносила смертельные удары могучим клинком.

Но Кормак увидел, что конец наступит прежде, чем они смогут добраться до него. Теперь на самом гребне крутизны жизни странного короля угрожала заостренная изгородь, и даже его железная сила ослабевала. Теперь он раскроил череп огромному воину и обратным ударом перерезал шейные связки другому; пошатнувшись под градом мечей, он ударил снова, и его жертва упала к его ногам, рассеченная до грудной кости. Затем, даже когда дюжина мечей поднялась над пошатывающимся атлантийцем для смертельного удара, произошла странная вещь. Солнце опускалось в западное море; весь вереск был красным, как океан крови. Запечатленный в лучах заходящего солнца, каким он появился впервые, Кулл встал, а затем, словно рассеявшийся туман, за пошатнувшимся королем открылся величественный вид. Изумленные глаза Кормака уловили мимолетный гигантский проблеск других краев и сфер – словно отраженный в летних облаках, он увидел вместо поросших вереском холмов, простирающихся до самого моря, тусклую и могучую страну голубых гор и мерцающих тихих озер – золотые, пурпурные и сапфировые шпили и высокие стены могущественного города, какого земля не знала много дрейфующих веков.

Затем, подобно рассеянному миражу, все исчезло, но галлы на высоком склоне побросали оружие и смотрели как ошеломленные – Ибо человек по имени Кулл исчез, и не было никаких следов его ухода!

Словно в оцепенении Кормак развернул своего коня и поскакал обратно по вытоптанному полю. Копыта его коня разбрызгивали озера крови и звенели о шлемы мертвых людей. По всей долине гремел победный клич. И все же все казалось темным и странным. Какая-то фигура шагала по разорванным трупам, и Кормак смутно осознавал, что это Бран. Гаэль соскочил с коня и встал перед королем. Бран был безоружен и окровавлен; кровь сочилась из порезов на лбу, груди и конечностях; доспехи, которые он носил, были начисто срезаны, а порез прорезал половину его железной короны. Но красный драгоценный камень по-прежнему сиял безупречно, как звезда резни.

“У меня на уме убить тебя”, - сказал гаэл тяжело и как человек, говорящий в оцепенении, - “ибо кровь храбрых людей на твоей голове. Если бы вы подали сигнал к атаке раньше, некоторые были бы живы.”

Бран скрестил руки на груди; его глаза были затравленными. “Бей, если хочешь; я устал от резни. Это холодный напиток, которым заправляют. Король должен рисковать человеческими жизнями и обнаженными мечами. На карту были поставлены жизни всего моего народа; я пожертвовал норманнами – да; и мое сердце болит внутри меня, потому что они были мужчинами! Но если бы я отдал приказ, когда ты этого хотел, все могло бы пойти наперекосяк. Римляне еще не скопились в узком устье ущелья, и, возможно, у них было время и пространство, чтобы снова сформировать свои ряды и отбиться от нас. Я ждал до последнего момента – и разбойники погибли. Король принадлежит своему народу и не может позволить ни своим собственным чувствам, ни жизням людей влиять на него. Теперь мой народ спасен; но мое сердце похолодело в груди ”.

Кормак устало опустил острие меча на землю.

“Ты прирожденный король людей, Бран”, - сказал гэльский принц.

Глаза Брана блуждали по полю. Туман крови витал над всем, где победоносные варвары грабили мертвых, в то время как те римляне, которые избежали резни, бросив свои мечи, и теперь стояли под охраной, смотрели на это горящими глазами.

“Мое королевство – мой народ – спасен”, - устало сказал Бран. “Они придут из вереска тысячами, и когда Рим снова выступит против нас, он встретит сплоченную нацию. Но я устал. Что с Куллом?”

“Мои глаза и мозг были затуманены битвой”, - ответил Кормак. “Я думал увидеть, как он исчезнет, как призрак в лучах заката. Я буду искать его тело”.

“Не ищи его”, - сказал Бран. “С восхода солнца он пришел – в закат он ушел. Из тумана веков он пришел к нам, и обратно в туман эонов он вернулся – в свое собственное королевство”.

Кормак отвернулся; сгущалась ночь. Гонар стоял перед ним, как белое привидение.

“В свое королевство”, - эхом повторил волшебник. “Время и пространство - ничто. Кулл вернулся в свое королевство, в свою корону, в свой век”.

“Значит, он был призраком?”

“Разве ты не почувствовал хватку его твердой руки? Разве ты не слышал его голоса – не видел, как он ест и пьет, смеется, убивает и истекает кровью?”

Кормак все еще стоял, словно в трансе.

“Тогда, если для человека возможно перейти из одной эпохи в другую, еще не рожденную, или выйти из века мертвым и забытым, как вам угодно, со своим телом из плоти и крови и своими руками – тогда он такой же смертный, каким был в свое время. Значит, Кулл мертв?”

“Он умер сто тысяч лет назад, по человеческому исчислению времени”, - ответил волшебник, - “но в свой собственный век. Он умер не от мечей галлов этого века. Разве мы не слышали в легендах, как король Валузии отправился в странную, неподвластную времени страну туманных будущих эпох и там сразился в великой битве? Почему, так он и сделал! Сто тысяч лет назад или сегодня!

“И сто тысяч лет назад – или мгновение назад! – Кулл, король Валузии, проснулся на шелковом ложе в своей тайной комнате и, смеясь, обратился к первому гонару, сказав: ‘Ха, волшебник, мне действительно снились странные сны, ибо в своих видениях я отправился в далекие края и времена и сражался за короля странного народа теней!’ И великий волшебник улыбнулся и молча указал на красный зазубренный меч, разорванную кольчугу и множество ран, которые были на теле короля. И Кулл, полностью очнувшийся от своего "видения" и чувствующий боль и слабость этих еще кровоточащих ран, замолчал, сбитый с толку, и вся жизнь, время и пространство показались ему сном призраков, и он удивлялся этому всю оставшуюся жизнь. Ибо мудрость Вечностей недоступна даже принцам, и Кулл мог понять то, что сказал ему Гонар, не больше, чем ты можешь понять мои слова.”

“И тогда Кулл выжил, несмотря на свои многочисленные раны”, - сказал Кормак, - “и вернулся в туманы безмолвия и веков. Ну, он думал, что мы сон; мы думали, что он призрак. И, конечно, жизнь - это всего лишь паутина, сплетенная из призраков, снов и иллюзий, и я считаю, что королевство, которое сегодня родилось из мечей и резни в этой воющей долине, не более прочно, чем пена яркого моря ”.

Песня расы

Высоко на своем троне восседал Бран Мак Морн

Когда бог солнца зашел за горизонт, а запад покраснел;

Он поманил девушку своим рогом для питья,

И “Спой мне песню расы”, - сказал он.

Ее глаза были темны, как ночное море,

Ее губы были красными, как заходящее солнце,

Как темная роза в угасающем свете,

Она мечтательно провела пальцами по

По струнам с золотым шепотом,

Ищет душу своей древней лиры;

Бран сейт все еще на троне королей,

Бронзовое лицо, освещенное огнем заката.

“Первый из расы людей”, - пропела она,

“Мы пришли из далекой неведомой земли,

С края мира, где нависают горы

И моря горят красным пламенем заката.

“Первые и последние в расе - это мы,

Позолота и гордость старого мира исчезли,

Му - это миф о западном море,

По залам Атлантиды скользят белые акулы.”

Бронзовое изображение, король сейт все еще,

Багровые дротики пронзили запад,

Она коснулась струн и пробормотала "трепет"

Поднял аккорды на самый высокий гребень.

“Послушайте вы историю, которую рассказывают древние,

Обещанный в былые времена богом луны,

Выброшенная на берег глубоководная раковина,

На поверхности вырезана мистическая руна:

“Как вы были первыми в мистическом прошлом

Из тумана тусклых Времен,

Так и люди твоей расы будут последними

"Когда мир рухнет", - так гласил стишок.

“Человек твоей расы, на вершинах, которые сталкиваются,

Взглянем на шатающийся мир внизу;

В клубах дыма он увидит, как все рухнет,

Плывущий туман от дующих ветров.

“Да, звездная пыль, падающая из космоса.

Кружась на ветрах, которые вращают;

Вы, которые были первыми, будьте самой последней расой,

Ибо один из твоих людей станет последним из людей”.

В наступившей тишине ее голос затих,

И все же это эхом разносилось в сумерках,

Над вереском ночной ветер мягкий

Обладал ароматом лесного мускуса.

Алые губы приподнялись, а темные глаза мечтали,

Летучие мыши кружили на незаметных крыльях;

Но луна стала золотистой, и далекие звезды заблестели,

И король все еще восседает на троне королей.

W orms of the E arth

W orms of the E arth

“Вбивайте гвозди, солдаты, и пусть наш гость увидит реальность нашего доброго римского правосудия!”

Говоривший плотнее запахнул свой пурпурный плащ вокруг своего мощного тела и откинулся на спинку официального кресла, подобно тому, как он мог бы откинуться на спинку своего места в Большом цирке, чтобы насладиться лязгом гладиаторских мечей. Осознание власти окрашивало каждое его движение. Разжигание гордости было необходимо для удовлетворения римлян, и Тит Сулла был справедливо горд, поскольку он был военным губернатором Эборакума и подотчетен только римскому императору. Он был крепко сложенным мужчиной среднего роста, с ястребиными чертами чистокровного римлянина. Теперь насмешливая улыбка изогнула его полные губы, увеличивая высокомерие его надменного вида. Явно военный по внешнему виду, он носил панцирь из золотой чешуи и чеканный нагрудник своего ранга, на поясе у него висел короткий колющий меч, а на колене он держал посеребренный шлем с плюмажем-гребнем. Позади него стояла группа бесстрастных солдат со щитами и копьями – светловолосых титанов из Рейнландии.

Перед ним происходила сцена, которая, по-видимому, доставила ему столько настоящего удовольствия – сцена, достаточно распространенная везде, где простирались обширные границы Рима. Грубый крест лежал плашмя на бесплодной земле, и к нему был привязан мужчина – полуголый, дикого вида, со скрюченными конечностями, горящими глазами и копной спутанных волос. Его палачами были римские солдаты, и с тяжелыми молотами они приготовились приколоть руки и ноги жертвы к дереву железными шипами.

Лишь небольшая группа людей наблюдала за этой ужасной сценой на ужасном месте казни за городскими стенами: губернатор и его бдительные стражники; несколько молодых римских офицеров; человек, которого Сулла назвал “гостем” и который стоял, как бронзовое изваяние, безмолвствуя. Рядом со сверкающим великолепием римлянина скромная одежда этого человека казалась тусклой, почти мрачной.

Он был смуглым, но не походил на окружающих его латиноамериканцев. В нем не было ни капли теплой, почти восточной чувственности Средиземноморья, которая окрашивала их черты. Белокурые варвары за креслом Суллы очертаниями лица были менее похожи на мужчину, чем римляне. Ни полные изогнутые красные губы, ни роскошные развевающиеся локоны, наводящие на мысль о греке, были ему не свойственны. Его смуглый цвет лица не был похож на насыщенный оливковый цвет юга; скорее, это была мрачная тьма севера. Весь облик этого человека смутно наводил на мысль о затененных туманах, мраке, холоде и ледяных ветрах голых северных земель. Даже его черные глаза были жестоко холодны, как черные огни, горящие сквозь толщу льда.

Его рост был всего лишь средним, но в нем было что–то такое, что выходило за рамки простого физического сложения - некая свирепая врожденная жизнестойкость, сравнимая только с волком или пантерой. В каждой линии его гибкого, компактного тела, а также в жестких прямых волосах и тонких губах это было очевидно – в ястребиной посадке головы на жилистой шее, в широких квадратных плечах, в глубокой груди, поджарых поясницах, узких ступнях. Сложенный с дикой экономностью пантеры, он был воплощением динамичных возможностей, сдерживаемых железным самоконтролем.

У его ног скорчился человек, похожий на него цветом лица – но на этом сходство заканчивалось. Этот другой был низкорослым великаном с узловатыми конечностями, толстым телом, низким покатым лбом и выражением тупой свирепости, теперь явно смешанной со страхом. Если человек на кресте в племенном отношении походил на человека, которого Тит Сулла называл гостем, он гораздо больше походил на низкорослого скорчившегося гиганта.

“Что ж, Партха Мак Отна, ” сказал губернатор с нарочитой наглостью, “ когда ты вернешься к своему племени, тебе будет что рассказать о правосудии Рима, который правит югом”.

“Я хочу услышать историю”, - ответил другой голосом, который не выдавал никаких эмоций, точно так же, как его смуглое лицо, приученное к неподвижности, не показывало никаких признаков водоворота в его душе.

“Справедливость для всех под властью Рима”, - сказал Сулла. “Pax Romana! Награда за добродетель, наказание за зло!” Он внутренне посмеялся над собственным черным лицемерием, затем продолжил: “Ты видишь, эмиссар Пиктланда, как быстро Рим наказывает нарушителя”.

“Я вижу”, - ответил пикт голосом, который сильно сдерживаемый гнев сделал глубоким с угрозой, “что с подданным иностранного короля обращаются так, как если бы он был римским рабом”.

“Он был судим и осужден беспристрастным судом”, - парировал Сулла.

“Да! и обвинителем был римлянин, свидетелями римлянин, судьей римлянин! Он совершил убийство? В момент ярости он сразил римского купца, который обманул и ограбил его, и к ране добавилось оскорбление – да, и удар! Является ли его король всего лишь собакой, что Рим распинает своих подданных по своей воле, осужденной римскими судами? Является ли его король слишком слабым или глупым, чтобы вершить правосудие, был ли он проинформирован и предъявлены ли официальные обвинения преступнику?”

“Что ж, ” цинично сказал Сулла, “ ты можешь сам сообщить Брану Мак Морну. Рим, друг мой, не отчитывается в своих действиях перед варварскими королями. Когда среди нас появятся дикари, пусть они действуют осмотрительно или страдают от последствий ”.

Пикт сомкнул свои железные челюсти со щелчком, который сказал Сулле, что дальнейшие издевательства не вызовут ответа. Римлянин сделал жест палачам. Один из них схватил шип и, приставив его к толстому запястью жертвы, нанес сильный удар. Железное острие глубоко вошло в плоть, хрустнув о кости. Губы человека на кресте скривились, хотя с него не сорвалось ни единого стона. Подобно тому, как пойманный волк бьется в своей клетке, связанная жертва инстинктивно вырывалась и сопротивлялась. Вены вздулись у него на висках, на низком лбу выступили капельки пота, мышцы рук и ног напряглись и скрутились узлами. Молотки опускались неумолимыми ударами, вонзая острые наконечники все глубже и глубже, сквозь запястья и лодыжки; кровь черной рекой текла по рукам, державшим шипы, окрашивая дерево креста, и отчетливо был слышен треск костей. И все же страдалец не издал ни звука, хотя его почерневшие губы растянулись так, что стали видны десны, а косматая голова непроизвольно дернулась из стороны в сторону.

Человек по имени Партха Мак Отна стоял, как железный истукан, глаза горели на непроницаемом лице, все его тело было твердым, как железо, от напряжения его контроля. У его ног скорчился его уродливый слуга, пряча лицо от мрачного зрелища, его руки сомкнулись на коленях хозяина. Эти руки сжимались, как сталь, и парень что-то непрерывно бормотал себе под нос, словно взывая.

Нанесен последний удар; веревки были перерезаны с руки и ноги, так что человек висел, поддерживаемый одними гвоздями. Он прекратил борьбу, которая только выворачивала шипы в его мучительных ранах. Его ясные черные глаза, не затуманенные, не отрывались от лица человека по имени Партха Мак Отна; в них таилась отчаянная тень надежды. Теперь солдаты подняли крест и опустили его конец в подготовленное отверстие, утрамбовав вокруг него землю, чтобы удерживать его вертикально. Пикт повис в воздухе, подвешенный за гвозди, вонзившиеся в его плоть, но по-прежнему ни звука не сорвалось с его губ. Его взгляд все еще был прикован к мрачному лицу эмиссара, но тень надежды угасала.

“Он проживет еще несколько дней!” - весело сказал Сулла. “Этих пиктов убить труднее, чем кошек! Я буду держать охрану из десяти солдат, наблюдающих день и ночь, чтобы никто не прикончил его до того, как он умрет. Эй, Валериус, в честь нашего уважаемого соседа, короля Брана Мак Морна, налей ему кубок вина!”

Со смехом молодой офицер вышел вперед, держа наполненный до краев кубок с вином, и, привстав на цыпочки, поднес его к пересохшим губам страдальца. В черных глазах вспыхнула красная волна неутолимой ненависти; отклонив голову в сторону, чтобы даже не прикоснуться к кубку, он плюнул прямо в глаза молодому римлянину. С проклятием Валериус швырнул кубок на землю и, прежде чем кто-либо смог его остановить, выхватил свой меч и вложил его в ножны в теле мужчины.

Сулла поднялся с властным возгласом гнева; человек по имени Партха Мак Отна сильно вздрогнул, но закусил губу и ничего не сказал. Валерий, казалось, был несколько удивлен собой, когда угрюмо чистил свой меч. Этот поступок был инстинктивным, последовавшим за оскорблением римской гордости, что было невыносимо.

“Отдай свой меч, юный господин!” - воскликнул Сулла. “Центурион Публий, арестуй его. Несколько дней в камере на черством хлебе и воде научат тебя обуздывать свою патрицианскую гордость в вопросах, касающихся воли империи. Что, юный глупец, неужели ты не понимаешь, что не мог бы сделать собаке более любезный подарок? Кто бы не предпочел быструю смерть от меча медленной агонии на кресте? Уведите его. А ты, центурион, проследи, чтобы стражники остались у креста, чтобы тело не срубили, пока вороны не обглодают кости. Партха Мак Отна, я иду на пир в дом Деметрия – ты не составишь мне компанию?”

Эмиссар покачал головой, его глаза были прикованы к безвольному телу, которое обвисло на покрытом черными пятнами кресте. Он ничего не ответил. Сулла сардонически улыбнулся, затем встал и зашагал прочь, сопровождаемый своим секретарем, который церемонно нес позолоченное кресло, и флегматичными солдатами, рядом с которыми шел Валерий, опустив голову.

Человек по имени Партха Мак Отна набросил широкую складку своего плаща на плечо, остановился на мгновение, чтобы взглянуть на мрачный крест с его ношей, мрачно вырисовывающийся на фоне багрового неба, где собирались ночные тучи. Затем он гордо удалился, сопровождаемый своим молчаливым слугой.

II

Во внутренних покоях Эборакума человек по имени Партха Мак Отна хищно расхаживал взад и вперед. Его ноги в сандалиях бесшумно ступали по мраморным плиткам.

“Гром!” он повернулся к скрюченному слуге: “хорошо, я знаю, почему ты так крепко держал мои колени – почему ты пробормотал "Помощь Лунной женщины" – ты боялся, что я потеряю самообладание и предприму безумную попытку помочь этому бедняге. Клянусь богами, я верю, что этого хотел пес Роман – я знаю, что его сторожевые псы в железных доспехах пристально следили за мной, и его травлю было переносить тяжелее, чем обычно.

“Боги черные и белые, темные и светлые!” он потряс сжатыми кулаками над головой в черном порыве своей страсти. “Что я должен стоять в стороне и смотреть, как моего человека убивают на римском кресте – без правосудия и без суда, кроме этого фарса! Черные боги Р'лайеха, даже вас я бы призвал к разрушению этих мясников! Клянусь Безымянными, люди будут умирать, стеная за это деяние, и Рим будет вопить, как женщина в темноте, наступившая на гадюку!”

“Он знал тебя, господин”, - сказал Гром.

Другой опустил голову и прикрыл глаза жестом дикой боли.

“Его глаза будут преследовать меня, когда я буду лежать при смерти. Да, он знал меня, и почти до последнего я читал в его глазах надежду, что я смогу помочь ему. Боги и дьяволы, неужели Рим собирается убивать моих людей у меня на глазах? Тогда я не король, а собака!”

“Не так громко, во имя всех богов!” - испуганно воскликнул Гром. “Если бы эти римляне заподозрили, что ты Бран Мак Морн, они пригвоздили бы тебя к кресту рядом с тем другим”.

“Они скоро узнают об этом”, - мрачно ответил король. “Слишком долго я оставался здесь под видом эмиссара, шпионя за моими врагами. Они думали поиграть со мной, эти римляне, маскируя свое презрение только изысканной сатирой. Рим вежлив с послами варваров, они предоставляют нам прекрасные дома для проживания, предлагают нам рабов, потворствуют нашим похотям с помощью женщин, золота, вина и игр, но все это время они смеются над нами; сама их вежливость является оскорблением, и иногда – как сегодня – их презрение сбрасывает весь лоск. Бах! Я видел их травлю насквозь – оставался невозмутимо безмятежным и проглатывал их заученные оскорбления. Но это – клянусь исчадиями Ада, это выше человеческих сил! Мой народ надеется на меня; если я подведу их – если я подведу хотя бы одного – даже самого низкого из моих людей, кто поможет им? К кому они обратятся? Клянусь богами, я отвечу на насмешки этих римских собак черной стрелой и острой сталью!”

“А вождь с плюмажами?” Гром имел в виду губернатора, и его гортанные звуки звенели от жажды крови. “Он умирает?” Он выхватил кусок стали.

Бран нахмурился. “Легче сказать, чем сделать. Он умирает – но как я могу до него добраться? Днем его немецкая охрана прикрывает ему спину; ночью они стоят у дверей и окон. У него много врагов, как римлян, так и варваров. Многие бритты с радостью перерезали бы ему горло.”

Гром схватил Брана за одежду, заикаясь, когда яростное рвение разорвало оковы его нечленораздельной натуры.

“Отпусти меня, господин! Моя жизнь ничего не стоит. Я убью его посреди его воинов!”

Бран свирепо улыбнулся и хлопнул ладонью по плечу низкорослого гиганта с силой, которая свалила бы человека поменьше.

“Нет, старый боевой пес, ты мне слишком нужен! Ты не должен бесполезно растрачивать свою жизнь. Кроме того, Сулла прочитал бы намерения в твоих глазах, и дротики его германцев пронзили бы тебя насквозь, прежде чем ты смог бы добраться до него. Не кинжалом в темноте мы поразим этого римлянина, не ядом в чаше и не стрелой из засады.”

Король повернулся и мгновение расхаживал по комнате, задумчиво склонив голову. Медленно его глаза затуманились от мысли, настолько страшной, что он не стал высказывать ее вслух ожидающему воину.

“Я немного познакомился с лабиринтами римской политики за время моего пребывания в этой проклятой пустоши из глины и мрамора”, - сказал он. “Предполагается, что во время войны на Стене Тит Сулла, как губернатор этой провинции, поспешит туда со своими центуриями. Но Сулла этого не делает; он не трус, но самые храбрые избегают определенных вещей – у каждого человека, каким бы смелым он ни был, свой особый страх. Поэтому он посылает вместо себя Кая Камилла, который в мирное время патрулирует западные болота, чтобы бритты не перешли границу. А Сулла занимает его место в башне Траяна. Ha!”

Он развернулся и сжал Грома стальными пальцами.

“Гром, возьми красного жеребца и скачи на север! Пусть трава не растет под копытами жеребца! Скачи к Кормаку на Коннахте и скажи ему, чтобы прочесал границу мечом и факелом!" Пусть его дикие гэлы насытятся резней. Через некоторое время я буду с ним. Но пока у меня дела на западе ”.

Черные глаза Грома сверкнули, и он сделал страстный жест своей скрюченной рукой – инстинктивное движение дикости.

Бран вытащил тяжелую бронзовую печать из-под своей туники.

“Это моя охранная грамота как эмиссара при римских дворах”, - мрачно сказал он. “Она откроет все ворота между этим домом и Баал-дором. Если какой-нибудь чиновник будет задавать вам слишком пристальные вопросы – сюда!”

Подняв крышку окованного железом сундука, Бран достал маленький тяжелый кожаный мешочек, который он передал в руки воина.

“Когда у ворот не найдется ни одного ключа, ” сказал он, “ попробуй золотой ключ. Иди сейчас же!”

Между королем варваров и его вассалом-варваром не было никаких церемоний прощания. Гром вскинул руку в жесте приветствия; затем, повернувшись, он поспешил к выходу.

Бран подошел к зарешеченному окну и выглянул на залитые лунным светом улицы.

“Подожди, пока сядет луна”, - мрачно пробормотал он. “Тогда я выберу дорогу в – Ад! Но прежде чем я уйду, мне нужно заплатить долг”.

До него донесся крадущийся стук копыт по флагам.

“С охранной грамотой и золотом даже Рим не сможет удержать пиктского грабителя”, - пробормотал король. “Теперь я буду спать, пока не сядет луна”.

С рычанием на мраморный фриз и рифленые колонны, как символы Рима, он бросился на кушетку, с которой уже давно нетерпеливо сорвал подушки и шелковую материю, как слишком мягкие для его крепкого тела. Ненависть и черная страсть мести кипели в нем, но он мгновенно уснул. Первый урок, который он усвоил в своей горькой и трудной жизни, состоял в том, чтобы при любой возможности урывать сон, подобно волку, который урывает сон на охотничьей тропе. Обычно его сон был таким же легким и без сновидений, как у пантеры, но сегодня все было иначе.

Он погрузился в ворсистые серые бездны сна и в безвременном, туманном царстве теней встретил высокую, худощавую, белобородую фигуру старого Гонара, жреца Луны, верховного советника короля. И Бран застыл в ужасе, ибо лицо Гонара было белым, как свежевыпавший снег, и он трясся, как в лихорадке. Что ж, Бран мог быть потрясен, ибо за все годы своей жизни он никогда прежде не видел, чтобы Гонар Мудрый проявлял какие-либо признаки страха.

“Что теперь, старик?” - спросил король. “В Баал-доре все идет хорошо?”

“Все хорошо в Баал-доре, где спит мое тело”, - ответил старый Гонар. “Через пустоту я пришел сразиться с тобой за твою душу. Король, ты сошел с ума, эта мысль пришла тебе в голову?”

“Гонар”, - мрачно ответил Бран, - “в этот день я стоял неподвижно и наблюдал, как мой человек умирает на римском кресте. Каково его имя или его ранг, я не знаю. Мне все равно. Он мог бы быть моим верным неизвестным воином, он мог бы быть вне закона. Я знаю только, что он был моим; первыми запахами, которые он ощутил, были ароматы вереска; первым светом, который он увидел, был восход солнца на пиктских холмах. Он принадлежал мне, а не Риму. Если бы наказание было справедливым, то никто, кроме меня, не должен был бы нанести его. Если бы его судили, никто, кроме меня, не должен был быть его судьей. В наших жилах текла одна и та же кровь; один и тот же огонь сводил с ума наши мозги; в младенчестве мы слушали одни и те же старые сказки, а в юности пели одни и те же старые песни. Он был привязан к струнам моего сердца, как привязан каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок Пиктланда. Я должен был защитить его; теперь я должен отомстить за него ”.

“Но, во имя богов, Бран, ” возразил волшебник, - отомсти другим способом!“ Возвращайся в вересковую пустошь – собери своих воинов – присоединяйся к Кормаку и его гэлам и разольй море крови и пламени по всей длине великой стены!”

“Все, что я сделаю”, - мрачно ответил Бран. “Но теперь – сейчас – я отомщу так, как не снилось ни одному римлянину!" Ха, что они знают о тайнах этого древнего острова, на котором существовала странная жизнь задолго до того, как Рим поднялся из болот Тибра?”

“Бран, есть оружие, слишком отвратительное, чтобы его использовать, даже против Рима!”

Бран залаял коротко и резко, как шакал.

“Ha! Нет оружия, которое я бы не использовал против Рима! Я прижат спиной к стене. Клянусь кровью демонов, Рим честно сражался со мной? Бах! Я король-варвар в мантии из волчьей шкуры и железной короне, сражающийся с горстью своих луков и сломанных пик против королевы мира. Что у меня есть? Вересковые холмы, плетеные хижины, копья моих головастых соплеменников! И я сражаюсь с Римом – с его бронированными легионами, его широкими плодородными равнинами и полноводными морями, с его горами, реками и сверкающими городами, с его богатством, его сталью, ее золотом, ее мастерством и ее гневом. Сталью и огнем я буду сражаться с ней – и хитростью и предательством – шипом в ноге, гадюкой на тропе, ядом в чаше, кинжалом во тьме; да, ” его голос мрачно понизился, “ и червями земли!”

“Но это безумие!” - воскликнул Гонар. “Ты погибнешь в попытке, которую планируешь – ты спустишься в Ад и не вернешься! Что тогда будет с твоим народом?”

“Если я не могу служить им, мне лучше умереть”, - прорычал король.

“Но ты даже не можешь добраться до существ, которых ищешь”, - воскликнул Гонар. “Неисчислимые столетия они жили порознь. Нет двери, через которую ты мог бы прийти к ним. Давным-давно они разорвали узы, которые связывали их с миром, который мы знаем.”

“Давным-давно”, - мрачно ответил Бран, - “ты сказал мне, что ничто во вселенной не отделено от потока Жизни – высказывание, истинность которого я часто видел очевидной. Ни одна раса, ни одна форма жизни, но каким-то образом тесно связана с остальной Жизнью и миром. Где-то есть тонкая ниточка, соединяющая тех, кого я ищу, с миром, который я знаю. Где-то есть Дверь. И где-то среди унылых болот запада я найду ее ”.

Абсолютный ужас наполнил глаза Гонара, и он отступил с криком: “Горе! Горе! Горе! за пиктов! Горе нерожденному королевству! Горе, черное горе сынам человеческим! Горе, горе, горе, горе!”

Бран проснулся в затемненной комнате и звездном свете на оконных решетках. Луна скрылась из виду, хотя ее сияние все еще было слабым над крышами домов. Воспоминание о сне потрясло его, и он тихо выругался.

Поднявшись, он сбросил плащ и мантию, надел легкую рубашку из черной сетчатой кольчуги и опоясался мечом и кинжалом. Снова подойдя к окованному железом сундуку, он достал несколько компактных мешочков и высыпал звенящее содержимое в кожаный мешочек на поясе. Затем, завернувшись в свой широкий плащ, он тихо вышел из дома. Там не было слуг, которые могли бы шпионить за ним – он нетерпеливо отказался от предложения рабов, которых римская политика поставляла своим варварским эмиссарам. Скрюченный Гром позаботился обо всех простых потребностях Брана.

Конюшни выходили фасадом во внутренний двор. Мгновение поисков в темноте, и он положил руку на морду огромного жеребца, проверяя ржание узнавания. Работая без света, он быстро взнуздал и оседлал огромное животное и направился через двор в тенистый переулок, ведя его за собой. Луна садилась, граница плывущих теней расширялась вдоль западной стены. Тишина лежала на мраморных дворцах и глинобитных лачугах Эборакума под холодными звездами.

Бран коснулся кошелька у своего пояса, который был набит чеканным золотом с римской печатью. Он прибыл в Эборакум, выдавая себя за эмиссара пиктства, чтобы действовать как шпион. Но, будучи варваром, он не смог сыграть свою роль с надменной официальностью и степенным достоинством. Он сохранил переполненные воспоминания о диких пирах, где вино лилось фонтанами; о белогрудых римлянках, которые, насытившись цивилизованными любовниками, смотрели с чем-то большим, чем благосклонность на мужественного варвара; о гладиаторских играх; и о других играх, где кости щелкали и вращались, а высокие груды золота переходили из рук в руки. Он сильно напивался и азартно играл, на манер варваров, и ему удивительно везло, возможно, из-за безразличия, с которым он выигрывал или проигрывал. Золото для пикта было просто пылью, утекающей сквозь пальцы. На его земле в нем не было необходимости. Но он познал его силу на границах цивилизации.

Почти под сенью северо-западной стены он увидел впереди маячившую огромную сторожевую башню, которая соединялась с внешней стеной и возвышалась над ней. Один угол похожей на замок крепости, самый дальний от стены, служил подземельем. Бран оставил свою лошадь стоять в темном переулке, бросив поводья на землю, и крадучись, как крадущийся волк, скрылся в тени крепости.

Молодой офицер Валериус был разбужен от легкого, беспокойного сна тихим звуком у зарешеченного окна. Он сел, тихо выругавшись себе под нос, когда слабый звездный свет, пробившийся сквозь оконные решетки, упал на голый каменный пол и напомнил ему о его позоре. Что ж, через несколько дней, размышлял он, все будет в порядке; Сулла не был бы слишком суров к человеку с такими высокими связями; тогда пусть любой мужчина или женщина насмехаются над ним! Черт бы побрал этого наглого пикта! Но подождите, внезапно подумал он, вспомнив: что насчет звука, который разбудил его?

“Тсссс!” - это был голос из окна.

К чему столько секретности? Вряд ли это мог быть враг – и все же, почему это должен быть друг? Валериус встал и пересек свою камеру, подойдя вплотную к окну. Снаружи все было тусклым в свете звезд, и он различил лишь неясную фигуру рядом с окном.

“Кто ты?” он близко прислонился к решетке, вглядываясь во мрак.

Его ответом был рычащий волчий смех, долгое сверкание стали в свете звезд. Валериус отшатнулся от окна и рухнул на пол, схватившись за горло, ужасно булькая, пытаясь закричать. Кровь хлынула сквозь его пальцы, образовав вокруг его подергивающегося тела лужу, в которой тускло и красновато отражался тусклый свет звезд.

Снаружи Бран скользнул прочь, как тень, не задерживаясь, чтобы заглянуть в камеру. Еще минута, и охранники выйдут из-за угла по своему обычному распорядку. Даже сейчас он слышал размеренный топот их закованных в железо ног. Прежде чем они появились в поле зрения, он исчез, и они флегматично столпились у окон камеры, не имея ни малейшего представления о трупе, который лежал на полу внутри.

Бран подъехал к маленьким воротам в западной стене, не встречая сопротивления сонной стражи. Чего боятся иноземного вторжения в Эборакум? – и некоторые хорошо организованные воры и похитители женщин сделали выгодным для стражей не быть слишком бдительными. Но единственный стражник у западных ворот – его товарищи валялись пьяными в ближайшем борделе – поднял копье и крикнул Брану, чтобы тот остановился и рассказал о себе. Пикт молча подъехал ближе. Закутанный в темный плащ, он казался римлянину тусклым и расплывчатым, который видел только блеск его холодных глаз во мраке. Но Бран поднял руку против звездного света, и солдат уловил блеск золота; в другой руке он увидел длинный отблеск стали. Солдат понял, и он не колебался между выбором золотой взятки или смертельной битвой с этим неизвестным всадником, который, по-видимому, был каким-то варваром. С ворчанием он опустил копье и распахнул ворота. Бран проехал через них, бросив римлянину пригоршню монет. Они упали к его ногам золотым дождем, звеня о флаги. Он наклонился в жадной спешке, чтобы поднять их, и Бран Мак Морн поскакал на запад, как летящий призрак в ночи.

III

В тусклые болота запада пришел Бран Мак Морн. Холодный ветер дул над мрачной пустошью, и на фоне серого неба тяжело хлопали крыльями несколько цапель. Высокие заросли тростника и болотной травы колыхались прерывистыми волнами, и на пустынной равнине несколько неподвижных озер отражали тусклый свет. Тут и там возвышались странно правильные холмы над общими уровнями, и на фоне мрачного неба Бран увидел строй вертикальных монолитов – менгиров, воздвигнутых какими безымянными руками?

Слабой голубой линией на западе обозначались предгорья, которые за горизонтом переходили в дикие горы Уэльса, где по-прежнему обитали дикие кельтские племена – свирепые голубоглазые люди, не знавшие римского ига. Ряд хорошо укрепленных сторожевых башен сдерживал их. Даже сейчас, далеко за вересковыми пустошами, Бран мельком увидел неприступную крепость, которую люди называли Башней Траяна.

Эти бесплодные пустоши казались унылым воплощением запустения, однако в человеческой жизни не было полного недостатка. Бран встретил молчаливых людей болота, сдержанных, с темными глазами и волосами, говорящих на странном смешанном языке, элементы которого, давно смешанные, забыли свои изначальные источники. Бран признавал в этих людях определенное родство с самим собой, но смотрел на них с презрением чистокровного патриция к мужчинам смешанного происхождения.

Нельзя сказать, что простые жители Каледонии были совсем чистокровными; они унаследовали свои коренастые тела и массивные конечности от примитивной тевтонской расы, которая проникла на северную оконечность острова еще до завершения кельтского завоевания Британии и была поглощена пиктами. Но вожди народа Брана хранили свою кровь от чужеземной порчи с незапамятных времен, а сам он был чистокровным пиктом Древней расы. Но эти фенмены, неоднократно захваченные британскими, гэльскими и римскими завоевателями, впитали кровь каждого из них и в процессе почти забыли свой первоначальный язык и происхождение.

Ибо Бран происходил из очень древней расы, которая распространилась по Западной Европе в виде одной огромной Темной империи, еще до прихода арийцев, когда предки кельтов, эллинов и германцев были одним первобытным народом, до дней племенного раскола и дрейфа на запад.

Только в Каледонии, размышлял Бран, его народ устоял перед потоком арийских завоеваний. Он слышал о пиктском народе под названием баски, которые в Пиренейских горах называли себя непокоренной расой; но он знал, что они веками платили дань предкам гэлов, прежде чем эти кельтские завоеватели покинули свое горное королевство и отплыли в Ирландию. Только пикты Каледонии остались свободными, и они были разбиты на мелкие враждующие племена – он был первым признанным королем за пятьсот лет – начало новой династии – нет, возрождение древней династии под новым именем. В самом сердце Рима он мечтал об империи.

Он бродил по болотам в поисках Двери. О своих поисках он ничего не сказал темноглазым фенменам. Они рассказали ему новости, которые передавались из уст в уста – рассказ о войне на севере, о звоне боевых труб вдоль извилистой Стены, о собирающихся кострах в вереске, о пламени, дыме, грабежах и лязге гэльских мечей в багровом море резни. Орлы легионов двигались на север, и древняя дорога отзывалась мерным топотом закованных в железо ног. И Бран, в болотах запада, рассмеялся, очень довольный.

В Эборакуме Тит Сулла тайно приказал разыскать пиктского эмиссара с гэльским именем, который был под подозрением и который исчез в ту ночь, когда юный Валериус был найден мертвым в своей камере с разорванным горлом. Сулла почувствовал, что это внезапно вспыхнувшее пламя войны на Стене было тесно связано с казнью осужденного пиктского преступника, и он привел в действие свою шпионскую систему, хотя и был уверен, что Партха Мак Отна к этому времени был далеко за пределами его досягаемости. Он готовился выступить из Эборакума, но не сопровождал значительные силы легионеров, которые он отправил на север. Сулла был храбрым человеком, но у каждого человека свой страх, и Суллой был Кормак на Коннахте, черноволосый принц гэлов, который поклялся вырезать сердце губернатора и съесть его сырым. Итак, Сулла поехал со своей вездесущей телохранительницей на запад, где находилась Башня Траяна с ее воинственным командиром, Гаем Камиллом, которому ничего так не нравилось, как занять место своего начальника, когда красные волны войны захлестывали подножие Стены. Коварная политика, но римский легат редко посещал этот далекий остров, а Тит Сулла, благодаря своему богатству и интригам, обладал наивысшей властью в Британии.

И Бран, зная все это, терпеливо ждал его прихода в заброшенной хижине, в которой он поселился.

Однажды серым вечером он пешком шел по вересковым пустошам - суровая фигура, четко вырисовывающаяся на фоне тусклого багрового пламени заката. Он чувствовал невероятную древность дремлющей земли, когда шел, как последний человек, на следующий день после конца света. И все же, наконец, он увидел символ человеческой жизни – унылую хижину из прутьев и глины, расположенную в заросшей тростником чаще болота.

Женщина приветствовала его из открытой двери, и мрачные глаза Брана сузились от мрачного подозрения. Женщина не была старой, но в ее глазах светилась злая мудрость веков; ее одежда была рваной и скудной, черные локоны спутанными и неопрятными, что придавало ей вид дикости, хорошо гармонировавший с ее мрачным окружением. Ее красные губы смеялись, но в ее смехе не было веселья, только намек на издевку, а под губами виднелись острые зубы, похожие на клыки.

“Входи, господин, - сказала она, - если ты не боишься делить кров с ведьмой из Дагон-мура!”

Бесшумно вошел Бран и усадил его на сломанную скамью, пока женщина занималась приготовлением скудной еды на открытом огне в убогом очаге. Он изучал ее гибкие, почти змеиные движения, почти заостренные уши, с любопытством раскосые желтые глаза.

“Что ты ищешь в болотах, мой господин?” спросила она, поворачиваясь к нему гибким изгибом всего тела.

“Я ищу Дверь”, - ответил он, подперев подбородок кулаком. “У меня есть песня, которую я могу спеть червям земли!”

Она выпрямилась, кувшин выпал у нее из рук и разбился о очаг.

“Это дурное высказывание, даже произнесенное случайно”, - пробормотала она, заикаясь.

“Я говорю не случайно, а намеренно”, - ответил он.

Она покачала головой. “Я не знаю, что ты имеешь в виду”.

“Ну, ты знаешь”, - ответил он. “Да, ты хорошо знаешь! Моя раса очень древняя – они правили в Британии до того, как кельты и эллины появились на свет из утробы народов. Но мой народ не был первым в Британии. Судя по пятнам на твоей коже, по раскосости твоих глаз, по заразе в твоих венах, я говорю с полным знанием дела и смыслом ”.

Некоторое время она стояла молча, ее губы улыбались, но лицо было непроницаемым.

“Человек, ты с ума сошел?” - спросила она, “что в своем безумии ты пришел искать то, от чего в старые времена с криками убегали сильные мужчины?”

“Я ищу мести”, - ответил он, - “которую могут осуществить только те, кого я ищу”.

Она покачала головой.

“Ты слушал пение птицы; тебе снились пустые сны”.

“Я слышал шипение гадюки”, - прорычал он, - “и я не вижу снов. Хватит этого сплетения слов. Я пришел искать связь между двумя мирами; я нашел ее”.

“Мне больше не нужно лгать тебе, человек Севера”, - ответила женщина. “Те, кого ты ищешь, все еще живут под спящими холмами. Они отдалились все дальше и дальше от мира, который ты знаешь ”.

“Но они все еще крадутся по ночам, чтобы хватать женщин, заблудившихся на вересковых пустошах”, - сказал он, глядя в ее раскосые глаза. Она злобно рассмеялась.

“Чего бы ты хотел от меня?”

“Чтобы ты привел меня к ним”.

Она откинула голову с презрительным смехом. Его левая рука железной хваткой вцепилась в вырез ее скудного одеяния, а правая сомкнулась на рукояти меча. Она рассмеялась ему в лицо.

“Ударь и будь проклят, мой северный волк! Неужели ты думаешь, что такая жизнь, как моя, настолько сладка, что я буду цепляться за нее, как младенец за грудь?”

Его рука упала.

“Ты прав. Угрозы глупы. Я куплю твою помощь”.

“Как?” смеющийся голос напевал с издевкой.

Бран открыл свой кошелек и высыпал на сложенную чашечкой ладонь струйку золота.

“Богатства больше, чем когда-либо снилось жителям болот”.

Она снова засмеялась. “Что для меня этот ржавый металл? Прибереги его для какой-нибудь белогрудой римлянки, которая сыграет для тебя роль предательницы!”

“Назови мне цену!” он настаивал. “Голова врага...”

“Клянусь кровью в моих венах, с ее наследием древней ненависти, кто мой враг, кроме тебя?” она рассмеялась и, прыгнув, нанесла кошачий удар. Но ее кинжал раскололся о кольчугу под его плащом, и он отшвырнул ее прочь отвратительным движением запястья, от которого она растянулась на своей усыпанной травой койке. Лежа там, она смеялась над ним.

“Тогда я назову тебе цену, мой волк, и, возможно, в грядущие дни ты проклянешь доспехи, которые сломали кинжал Атлы!” Она встала и подошла к нему вплотную, ее тревожно длинные руки яростно вцепились в его плащ. “Я скажу тебе, Черный Бран, король Каледона! О, я узнал тебя, когда ты вошел в мою хижину с твоими черными волосами и холодными глазами! Я отведу тебя к дверям Ада, если пожелаешь – и ценой будут поцелуи короля!

“Что с моей проклятой и горькой жизнью, я, кого смертные ненавидят и боятся? Я не знала любви мужчин, пожатия сильной руки, жжения человеческих поцелуев, я, Атла, женщина-оборотень мавров! Что я знал, кроме одиноких ветров болот, унылого огня холодных закатов, шепота болотных трав? – лица, которые моргают передо мной в водах озер, следы ночных существ во мраке, мерцание красных глаз, ужасный шепот безымянных существ в ночи!

“Я, по крайней мере, наполовину человек! Разве я не познал печаль, и тоску, и плачущую тоску, и тоскливую боль одиночества?" Дай мне, король, дай мне свои яростные поцелуи и твои жестокие варварские объятия. Тогда в грядущие долгие тоскливые годы я не буду вконец изводить свое сердце напрасной завистью к женщинам с белой грудью среди мужчин; ибо у меня останется воспоминание, которым немногие из них могут похвастаться, – поцелуи короля! Одна ночь любви, о король, и я проведу тебя к вратам ада!”

Бран мрачно посмотрел на нее; он протянул руку и сжал ее руку своими железными пальцами. Невольная дрожь сотрясла его при ощущении ее гладкой кожи. Он медленно кивнул и, притянув ее ближе к себе, заставил свою голову наклониться, чтобы встретить ее приподнятые губы.

IV

Холодный серый туман рассвета окутал короля Брана, как липкий плащ. Он повернулся к женщине, чьи раскосые глаза мерцали в сером сумраке.

“Выполни свою часть контракта”, - грубо сказал он. “Я искал связь между мирами, и в тебе я нашел ее. Я ищу единственную вещь, священную для них. Это будет ключ, открывающий Дверь, которая невидимо лежит между мной и ними. Скажи мне, как я могу до нее добраться ”.

“Я сделаю это”, - алые губы жутко улыбнулись. “Иди к кургану, который люди называют Курганом Дагона. Отодвинь камень, загораживающий вход, и войди под купол кургана. Пол зала сделан из семи больших камней, шесть из которых сгруппированы вокруг седьмого. Поднимите центральный камень – и вы увидите!”

“Найду ли я Черный камень?” спросил он.

“Курган Дагона - это дверь к Черному Камню”, - ответила она, - “если ты осмелишься следовать по Дороге”.

“Будет ли символ хорошо охраняться?” Он бессознательно ослабил свой клинок в ножнах. Красные губы насмешливо скривились.

“Если ты встретишь кого-нибудь на Дороге, ты умрешь так, как не умирал ни один смертный на протяжении долгих веков. Камень не охраняется, как люди охраняют свои сокровища. Почему они должны охранять то, чего человек никогда не искал? Возможно, они будут рядом, возможно, нет. Это шанс, которым ты должен воспользоваться, если хочешь заполучить Камень. Берегись, король Пиктства! Помни, что именно твой народ давным-давно оборвал нить, связывавшую их с человеческой жизнью. Тогда они были почти людьми – они населяли землю и знали солнечный свет. Теперь они разделились. Они не знают солнечного света и избегают света луны. Они ненавидят даже свет звезд. Далеко, далеко отдалились они друг от друга, которые могли бы со временем стать мужчинами, если бы не копья твоих предков.”

Небо было затянуто туманно-серыми тучами, сквозь которые холодно светило желтое солнце, когда Бран подошел к Кургану Дагона, круглому холму, поросшему густой травой странного грибовидного вида. На восточной стороне кургана был виден вход в грубо построенный каменный туннель, который, очевидно, пронизывал курган. Один большой камень блокировал вход в гробницу. Бран взялся за острые края и напряг всю свою силу. Они держались крепко. Он вытащил свой меч и просунул лезвие между блокирующим камнем и подоконником. Используя меч как рычаг, он работал осторожно, и ему удалось ослабить большой камень и вытащить его. Из отверстия струился отвратительный запах склепа, и тусклый солнечный свет, казалось, не столько освещал похожее на пещеру отверстие, сколько заглушался густой темнотой, которая царила там.

С мечом в руке, готовый неизвестно к чему, Бран ощупью пробрался в туннель, который был длинным и узким, сложенным из тяжелых соединенных камней и был слишком низким, чтобы он мог стоять прямо. Либо его глаза немного привыкли к полумраку, либо темнота, в конце концов, была несколько рассеяна солнечным светом, проникающим через вход. Во всяком случае, он вошел в круглое низкое помещение и смог разглядеть его общие куполообразные очертания. Здесь, без сомнения, в давние времена покоились кости того, для кого были сложены камни гробницы и высоко над ними насыпана земля; но теперь от этих костей на каменном полу не осталось и следа. Наклонившись поближе и напрягая зрение, Бран разглядел странный, поразительно правильный рисунок этого пола: шесть хорошо обработанных плит, расположенных вокруг седьмого, шестигранного камня.

Он воткнул острие меча в трещину и осторожно надавил. Край центрального камня слегка наклонился вверх. Немного поработав, он вытащил его и прислонил к изогнутой стене. Скосив глаза вниз, он увидел только зияющую черноту темного колодца с маленькими истертыми ступеньками, которые вели вниз и исчезали из виду. Он не колебался. Хотя по коже между его плечами странно поползли мурашки, он прыгнул в бездну и почувствовал, как его поглотила липкая чернота.

Ощупью спускаясь вниз, он почувствовал, что его ноги скользят и спотыкаются на ступеньках, слишком маленьких для человеческих ног. Одной рукой сильно упершись в край колодца, он удержался на ногах, опасаясь упасть в неизвестные и неосвещенные глубины. Ступени были вырублены в твердой скале, но все же они были сильно стерты. Чем дальше он продвигался, тем меньше они походили на ступени, просто неровности истертого камня. Затем направление шахты резко изменилось. Она по-прежнему вела вниз, но под небольшим уклоном, по которому он мог идти, упершись локтями во впадины по бокам, низко наклонив голову под изогнутой крышей. Ступени совсем прекратились, и камень на ощупь казался скользким, как змеиное логово. Какие существа, гадал Бран, скользили вверх и вниз по этой наклонной шахте на протяжении скольких веков?

Туннель сужался до тех пор, пока Брану не стало довольно трудно протискиваться. Он лег на спину и оттолкнулся руками, ногами вперед. И все же он знал, что погружается все глубже и глубже в самое нутро земли; насколько глубоко он был под поверхностью, он не осмеливался даже представить. Затем впереди слабый отблеск ведьминого огня окрасил бездонную черноту. Он свирепо и невесело усмехнулся. Если бы те, кого он искал, внезапно напали на него, как бы он мог сражаться в этой узкой шахте? Но он отбросил мысли о личном страхе, когда начал этот адский поиск. Он полз дальше, не думая ни о чем другом, кроме своей цели.

И он, наконец, вышел на обширное пространство, где мог стоять прямо. Он не мог видеть крышу этого места, но у него создалось впечатление головокружительной необъятности. Темнота давила со всех сторон, и позади себя он мог видеть вход в шахту, из которой он только что вышел – черный колодец во тьме. Но перед ним странное зловещее сияние разливалось вокруг мрачного алтаря, построенного из человеческих черепов. Источник этого света он не мог определить, но на алтаре лежал мрачный предмет цвета ночи – Черный камень!

Бран, не теряя времени, возблагодарил судьбу за то, что хранителей мрачной реликвии нигде поблизости не было. Он подобрал Камень и, зажав его под левой рукой, заполз в шахту. Когда человек поворачивается спиной к опасности, ее липкая угроза нависает еще ужаснее, чем когда он приближается к ней. Итак, Бран, ползущий обратно по темной шахте со своей ужасной добычей, почувствовал, как тьма повернулась к нему и подкралась сзади, оскалив клыки, с которых капала вода. Липкий пот выступил бисером на его теле, и он поспешил изо всех сил, напрягая слух в поисках какого-нибудь скрытого звука, который выдал бы, что падшие фигуры преследуют его по пятам. Сильная дрожь сотрясала его, помимо его воли, а короткие волосы на его шее встали дыбом, как будто холодный ветер дул ему в спину.

Когда он достиг первого из крошечных шагов, он почувствовал, что достиг внешних границ мира смертных. Он поднялся по ним, спотыкаясь и скользя, и с глубоким вздохом облегчения вышел в гробницу, призрачная серость которой казалась полуденным сиянием по сравнению со стигийскими глубинами, которые он только что пересек. Он вернул центральный камень на место и шагнул в свет внешнего дня, и никогда холодный желтый свет солнца не был более благодарным, поскольку он рассеял тени чернокрылых кошмаров страха и безумия, которые, казалось, подняли его из черных глубин. Он вернул большой блокирующий камень на место и, взяв плащ, который оставил у входа в гробницу, он обернул им Черный камень и поспешил прочь, сильное отвращение сотрясало его душу и придавало крыльев его шагам.

Над землей нависла серая тишина. Было пустынно, как на обратной стороне луны, и все же Бран чувствовал потенциальные возможности жизни – под своими ногами, в коричневой земле – спящей, но как скоро проснуться и каким ужасающим образом?

Он пробрался сквозь высокие камыши, скрывающие людей, к тихому глубоководью, называемому Дагоново Море. Ни малейшая рябь не взбаламутила холодную голубую воду, свидетельствующую об ужасном чудовище, которое, по легенде, обитало под ней. Бран внимательно осмотрел затаивший дыхание пейзаж. Он не увидел ни намека на жизнь, человеческую или нечеловеческую. Он обратился к инстинктам своей дикой души, чтобы узнать, устремили ли на него свои смертоносные взгляды какие-нибудь невидимые глаза, и не нашел ответа. Он был один, как будто был последним человеком, живущим на земле.

Он быстро развернул Черный камень, и когда он лежал в его руках подобно твердой мрачной глыбе тьмы, он не стремился узнать секрет его материала или просмотреть загадочные символы, вырезанные на нем. Взвесив его в руках и прикинув расстояние, он швырнул его далеко, так что он упал почти точно на середину озера. Глухой всплеск - и воды сомкнулись над ним. На мгновение на поверхности озера появились мерцающие вспышки; затем голубая поверхность снова стала спокойной и без ряби.

V

Женщина-оборотень быстро обернулась, когда Бран подошел к ее двери. Ее раскосые глаза расширились.

“Ты! И живой! И в здравом уме!”

“Я был в аду и я вернулся”, - прорычал он. “Более того, у меня есть то, что я искал”.

“Черный камень?” - воскликнула она. “Ты действительно осмелился украсть его? Где он?”

“Неважно; но прошлой ночью мой жеребец заржал в своем стойле, и я услышал, как что-то хрустнуло под его грохочущими копытами, но это не была стена конюшни – и когда я пришел посмотреть, на его копытах была кровь, а также кровь на полу стойла. И я слышал крадущиеся звуки ночью и шорохи под моим земляным полом, как будто черви зарылись глубоко в землю. Они знают, что я украл их камень. Ты предал меня?”

Она покачала головой.

“Я сохраню твой секрет; им не нужно мое слово, чтобы узнать тебя. Чем дальше они удалялись от мира людей, тем больше увеличивали свою силу другими сверхъестественными способами. На рассвете твоя хижина опустеет, и если люди осмелятся провести расследование, они ничего не найдут – кроме крошащихся кусочков земли на земляном полу.”

Бран жутко улыбнулся.

“Я не планировал и не трудился до сих пор для того, чтобы стать жертвой когтей паразитов. Если они убьют меня ночью, они никогда не узнают, что стало с их идолом – или чем бы он ни был для них. Я бы поговорил с ними ”.

“Осмелишься ли ты пойти со мной и встретиться с ними ночью?” - спросила она.

“Гром всех богов!” - прорычал он. “Кто ты такой, чтобы спрашивать меня, осмелюсь ли я? Отведи меня к ним и позволь мне договориться о мести этой ночью. Час возмездия приближается. В этот день я видел, как над болотами замелькали посеребренные шлемы и яркие щиты – новый командующий прибыл в Башню Траяна, а Гай Камилл направился к Стене ”.

Той ночью король пересек темную пустошь вересковых пустошей с безмолвной женщиной-оборотнем. Ночь была густой и тихой, как будто земля погрузилась в древний сон. Звезды слабо мигали, просто красные точки, пробивающиеся сквозь непроглядный мрак. Их сияние было тусклее, чем блеск в глазах женщины, которая скользила рядом с королем. Странные мысли потрясли Брана, смутные, титанические, первозданные. Сегодня ночью родовые связи с этими дремлющими болотами всколыхнулись в его душе и обеспокоили его фантастическими, окутанными вечностью очертаниями чудовищных снов. Огромный возраст его расы сказался на нем; там, где сейчас он ходил вне закона и чужак, в старые времена правили темноглазые короли, по образцу которых он был отлит. Кельтские и римские захватчики были чужаками на этом древнем острове рядом с его народом. И все же его раса также была захватчиками, и была раса более древняя, чем его – раса, чьи истоки были утеряны и скрыты за темным забвением древности.

Впереди маячила невысокая гряда холмов, которые образовывали самую восточную оконечность тех разветвленных цепей, которые вдали поднимались, наконец, к горам Уэльса. Женщина повела нас вверх по тому, что могло быть овечьей тропой, и остановилась перед широким черным зевом пещеры.

“Дверь к тем, кого ты ищешь, о король!” ее смех ненавистно зазвенел во мраке. “Осмелишься ли ты войти?”

Его пальцы сомкнулись на ее спутанных локонах, и он яростно встряхнул ее.

“Спроси меня еще раз, осмелюсь ли я, - проскрежетал он, - и твоя голова и плечи расстанутся! Веди дальше”.

Ее смех был подобен сладкому смертельному яду. Они вошли в пещеру, и Бран ударил по кремню и стали. Мерцание фитиля показало ему широкую пыльную пещеру, на крыше которой висели стаи летучих мышей. Зажег факел, он поднял его и осмотрел темные закоулки, не видя ничего, кроме пыли и пустоты.

“Где они?” - прорычал он.

Она поманила его в дальний конец пещеры и прислонилась к грубой стене, как бы невзначай. Но проницательные глаза короля уловили движение ее руки, с силой надавившей на выступающий выступ. Он отпрянул, когда у его ног внезапно разверзся круглый черный колодец. Снова ее смех полоснул его, как острый серебряный нож. Он поднес факел к отверстию и снова увидел маленькие истертые ступеньки, ведущие вниз.

“Им не нужны эти шаги”, - сказала Атла. “Когда-то они были нужны, до того, как твой народ загнал их во тьму. Но они понадобятся тебе”.

Она воткнула факел в нишу над колодцем; он пролил слабый красный свет в темноту внизу. Она указала в колодец, и Бран высвободил свой меч и шагнул в шахту. Когда он спускался в тайну тьмы, свет над ним погас, и на мгновение ему показалось, что Атла снова закрыла отверстие. Затем он понял, что она спускается вслед за ним.

Спуск был недолгим. Внезапно Бран почувствовал, что его ноги стоят на твердом полу. Атла опустилась рядом с ним и встала в тусклом круге света, который падал вниз по шахте. Бран не мог видеть границ места, в которое он попал.

“Многие пещеры в этих холмах, ” сказала Атла, и ее голос прозвучал тихо и странно ломко в этих просторах, “ это всего лишь двери в большие пещеры, которые лежат внизу, точно так же, как слова и поступки человека - всего лишь небольшие указания на темные пещеры мрачных мыслей, лежащие позади и под ними”.

И теперь Бран почувствовал движение во мраке. Темнота была наполнена крадущимися звуками, не похожими на те, что издавала человеческая нога. Внезапно в темноте начали вспыхивать и плавать искры, похожие на мерцающих светлячков. Они приближались, пока не окружили его широким полумесяцем. А за кольцом мерцали другие искры, сплошное море из них, исчезающее во мраке, пока самые дальние не стали просто крошечными точками света. И Бран знал, что это были раскосые глаза существ, которые обрушились на него в таком количестве, что у него закружилась голова от созерцания – и от необъятности пещеры.

Теперь, когда он столкнулся лицом к лицу со своими древними врагами, Бран не знал страха. Он чувствовал волны ужасной угрозы, исходящие от них, жуткую ненависть, нечеловеческую угрозу телу, разуму и душе. Будучи не просто представителем менее древней расы, он осознал весь ужас своего положения, но не испугался, хотя и столкнулся лицом к лицу с величайшим ужасом снов и легенд своей расы. Его кровь бурлила неистово, но это было горячее возбуждение от опасности, а не от порыва ужаса.

“Они знают, что Камень у тебя, о король”, - сказала Атла, и хотя он знал, что она боится, хотя он чувствовал ее физические усилия контролировать дрожащие конечности, в ее голосе не было дрожи страха. “Ты в смертельной опасности; они знают твою древнюю породу – о, они помнят дни, когда их предки были людьми! Я не могу спасти тебя; мы оба умрем так, как не умирал ни один человек на протяжении десяти веков. Поговори с ними, если хочешь; они могут понимать твою речь, хотя ты можешь не понимать их. Но это бесполезно – ты человек – и пикт.”

Бран рассмеялся, и смыкающееся кольцо огня отпрянуло от дикости его смеха. Вытащив свой меч с леденящим душу скрежетом стали, он прислонился спиной к тому, что, как он надеялся, было прочной каменной стеной. Глядя в сверкающие глаза, сжимая меч в правой руке и кинжал в левой, он смеялся, как рычит жаждущий крови волк.

“Да”, - прорычал он, “Я пикт, сын тех воинов, которые гнали твоих жестоких предков перед собой, как мякину перед бурей! – кто залил землю вашей кровью и высоко поднял ваши черепа для жертвоприношения Женщине-Луне! Вы, бежавшие в древности до моей расы, смеете ли вы теперь рычать на своего хозяина? Обрушься на меня, как поток, сейчас, если посмеешь! Прежде чем твои змеиные клыки выпьют мою жизнь, я пожну твое множество, как созревший ячмень – из ваших отрубленных голов я построю башню, а из ваших искалеченных трупов воздвигну стену! Псы тьмы, черви Ада, черви земли, ворвитесь и попробуйте мою сталь! Когда Смерть найдет меня в этой темной пещере, ваши живые будут оплакивать десятки ваших мертвых, и ваш Черный камень будет потерян для вас навсегда – ибо только я знаю, где он спрятан, и никакие пытки всех Преисподних не смогут вырвать тайну из моих уст!”

Затем последовала напряженная тишина; Бран смотрел в освещенную огнем темноту, напряженный, как загнанный волк, ожидающий нападения; рядом с ним съежилась женщина, ее глаза горели. Затем из безмолвного круга, который парил за пределами тусклого света факелов, донесся неясный отвратительный ропот. Бран, готовый ко всему, начал. Боги, это была речь существ, которые когда-то назывались людьми?

Атла выпрямилась, внимательно прислушиваясь. С ее губ слетали те же отвратительные мягкие шипения, и Бран, хотя он уже знал ужасную тайну ее существования, знал, что никогда больше не сможет прикоснуться к ней, кроме как с потрясающим душу отвращением.

Она повернулась к нему, странная улыбка изогнула ее красные губы, смутно видневшиеся в призрачном свете.

“Они боятся тебя, о король! Клянусь черными тайнами Р'лайех, кто ты такой, что сам Ад трепещет перед тобой?" Не твоя сталь, а абсолютная свирепость твоей души вселила неиспользованный страх в их странные умы. Они выкупят Черный камень любой ценой ”.

“Хорошо”, - Бран вложил свое оружие в ножны. “Они пообещают не приставать к тебе из-за твоей помощи мне. И, ” его голос гудел, как мурлыканье охотящегося тигра, “ Они передадут в мои руки Тита Суллу, губернатора Эборакума, ныне командующего Башней Траяна. Это они могут сделать – как, я не знаю. Но я знаю, что в старые времена, когда мой народ воевал с этими Детьми Ночи, младенцы исчезали из охраняемых хижин, и никто не видел, как приходили или уходили похитители. Они понимают?”

Снова раздались низкие, пугающие звуки, и Бран, который не боялся их гнева, вздрогнул от их голосов.

“Они понимают”, - сказала Атла. “Принеси Черный камень в Кольцо Дагона завтра ночью, когда землю покроет чернота, предвещающая рассвет. Положи камень на алтарь. Там они приведут к тебе Тита Суллу. Доверься им; Они много веков не вмешивались в человеческие дела, но Они сдержат свое слово”.

Бран кивнул и, повернувшись, поднялся по лестнице, Атла следовала за ним по пятам. Наверху он обернулся и еще раз посмотрел вниз. Насколько он мог видеть, плыл сверкающий океан обращенных кверху раскосых желтых глаз. Но обладатели этих глаз старательно держались за пределами тусклого круга света факелов, и из их тел он ничего не мог разглядеть. До него донеслась их низкая шипящая речь, и он содрогнулся, когда его воображение представило не толпу двуногих существ, а роящиеся, раскачивающиеся мириады змей, пристально смотрящих на него своими сверкающими немигающими глазами.

Он заскочил в верхнюю пещеру, и Атла вернула блокирующий камень на место. Он вписался во вход в колодец со сверхъестественной точностью; Бран не смог разглядеть ни одной трещины в кажущемся твердым полу пещеры. Атла сделала движение, чтобы погасить факел, но король остановил ее.

“Оставь это так, пока мы не выйдем из пещеры”, - проворчал он. “Мы можем наступить на гадюку в темноте”.

Сладко-ненавистный смех Атлы сводил с ума в мерцающем мраке.

VI

Незадолго до заката Бран снова пришел на заросшую тростником окраину Дагонс-Мер. Бросив плащ и пояс с мечом на землю, он снял с себя короткие кожаные штаны. Затем, сжимая в зубах обнаженный кинжал, он вошел в воду с плавной легкостью ныряющего тюленя. Сильно плывя, он достиг центра небольшого озера и, развернувшись, устремился вниз.

Проблема оказалась глубже, чем он думал. Казалось, он никогда не достигнет дна, а когда он это сделал, его ощупывающие руки не смогли найти то, что он искал. Рев в ушах предупредил его, и он выплыл на поверхность.

Глубоко вдохнув освежающий воздух, он снова нырнул, и снова его поиски оказались бесплодными. В третий раз он исследовал глубину, и на этот раз его руки нащупали в иле на дне знакомый предмет. Схватив его, он выплыл на поверхность.

Камень не был особенно громоздким, но он был тяжелым. Он плавал неторопливо и внезапно почувствовал странное движение в воде вокруг него, которое не было вызвано его собственными усилиями. Опустив лицо под поверхность, он попытался глазами проникнуть в голубые глубины, и ему показалось, что он видит там смутную гигантскую тень, парящую там.

Он поплыл быстрее, не испуганный, но настороженный. Его ноги коснулись отмели, и он выбрался вброд на пологий берег. Оглянувшись, он увидел, что вода закружилась и утихла. Он покачал головой, выругавшись. Он не придал значения древней легенде, которая превращала Дагонз-Мер в логово безымянного водного монстра, но теперь у него было ощущение, что его спасение было незначительным. Изношенные временем мифы древней земли обретали форму и оживали на его глазах. Какая первобытная форма скрывалась под поверхностью этого предательского озера, Бран не мог догадаться, но он чувствовал , что у фенменов, в конце концов, были веские причины избегать этого места.

Бран облачился в свои одежды, сел на черного жеребца и поехал через болота в унылом багровом свете заката, завернув Черный камень в свой плащ. Он поехал не к своей хижине, а на запад, в направлении Башни Траяна и Кольца Дагона. Когда он преодолел разделявшие их мили, красные звезды погасли. Полночь миновала безлунной ночью, а Бран все ехал дальше. Его сердце горело от предвкушения встречи с Титом Суллой. Атла злорадствовала, предвкушая, как римлянин будет корчиться под пытками, но пикту в голову не приходило ничего подобного. У правителя должен быть шанс с оружием в руках – с собственным мечом Брана он должен сразиться с кинжалом пиктского короля и жить или умереть в соответствии со своей доблестью. И хотя Сулла был известен во всех провинциях как фехтовальщик, Бран не сомневался в исходе.

Кольцо Дагона лежало на некотором расстоянии от Башни – мрачный круг из высоких грубых камней, установленных вертикально, с грубо вытесанным каменным алтарем в центре. Римляне смотрели на эти менгиры с отвращением; они думали, что их воздвигли друиды; но кельты предполагали, что их установил народ Брана, пикты, – и Бран хорошо знал, чьи руки воздвигли эти мрачные монолиты в незапамятные времена, хотя по каким причинам, он лишь смутно догадывался.

Король не поскакал прямо на Ринг. Его снедало любопытство относительно того, как его мрачные союзники намеревались выполнить свое обещание. Он был уверен, что они могли вырвать Тита Суллу из самой среды его людей, и он верил, что знает, как они это сделают. Его грызло странное предчувствие, как будто он вмешался в силы неизвестной широты и глубины и высвободил силы, которые не мог контролировать. Каждый раз, когда он вспоминал это рептильное бормотание, эти раскосые глаза прошлой ночью, по нему пробегало холодное дыхание. Они были достаточно отвратительны, когда его народ много веков назад загнал их в пещеры под холмами; во что превратили их долгие века регресса? Сохранили ли они в своей ночной, подземной жизни вообще какие-либо человеческие качества?

Какой-то инстинкт подсказал ему поскакать к Башне. Он знал, что находится рядом; если бы не густая тьма, он мог бы ясно разглядеть ее четкие очертания на горизонте. Даже сейчас он должен быть в состоянии смутно разобрать это. Неясное, вызывающее дрожь предчувствие потрясло его, и он пришпорил жеребца быстрым галопом.

И вдруг Бран пошатнулся в седле, как от физического удара, настолько ошеломляющим было то, что предстало его взору. Неприступной башни Траяна больше не было! Изумленный взгляд Брана остановился на гигантской груде развалин – разбитого камня и раскрошенного гранита, из которых торчали зазубренные и расщепленные концы сломанных балок. В одном из углов развалюхи из обломков каменной кладки возвышалась башня, которая пьяно накренилась, как будто ее фундамент был наполовину срезан.

Бран спешился и пошел вперед, ошеломленный недоумением. Ров был местами завален упавшими камнями и обломками стены, облицованной цементным раствором. Он пересек его и очутился среди руин. Он знал, что всего за несколько часов до того, как флаги зазвучали под боевой топот закованных в железо ног, а стены отозвались эхом от лязга щитов и громогласных труб, воцарилась ужасающая тишина.

Почти под ногами Брана корчилась и стонала сломанная фигура. Король наклонился к легионеру, который лежал в липкой красной луже собственной крови. Пикту хватило одного взгляда, чтобы понять, что человек, ужасно раздавленный, умирает.

Приподняв окровавленную голову, Бран поднес свою флягу к расплющенным губам, и римлянин инстинктивно сделал большой глоток, глотая сквозь расколотые зубы. В тусклом свете звезд Бран увидел, как его остекленевшие глаза закатились.

“Стены пали”, - пробормотал умирающий. “Они рухнули, как небеса, обрушившиеся в судный день. О Юпитер, с небес посыпались осколки гранита и град мрамора!”

“Я не почувствовал землетрясения”, - озадаченно нахмурился Бран.

“Это было не землетрясение”, - пробормотал римлянин. “Перед прошлым рассветом это началось, слабое, неясное царапанье и царапанье далеко под землей. Мы, гвардейцы, слышали это – как крысы роют норы или как черви роют землю. Титус смеялся над нами, но весь день мы слышали это. Затем в полночь Башня задрожала и, казалось, осела - как будто срыли фундамент ... ”

Дрожь сотрясла Брана Мак Морна. Черви земные! Тысячи паразитов, роющих, как кроты, глубоко под замком, подкапываясь под фундамент – боги, земля, должно быть, пронизана туннелями и пещерами – эти существа были еще менее человечны, чем он думал – какие ужасные формы тьмы он призвал себе на помощь?

“Что с Титом Суллой?” спросил он, снова поднося фляжку к губам легионера; в этот момент умирающий римлянин казался ему почти братом.

“Даже когда Башня содрогнулась, мы услышали страшный крик из покоев губернатора”, - пробормотал солдат. “Мы бросились туда – когда мы выломали дверь, мы услышали его крики – они, казалось, затихали – в недрах земли! Мы ворвались внутрь; комната была пуста. Его окровавленный меч лежал на полу; в каменных плитах пола зияла черная дыра. Затем – башни – пошатнулись – крыша – рухнула; – сквозь – бурю – рушащихся – стен – я – прополз... ”

Сильная конвульсия сотрясла сломанную фигуру.

“Уложи меня, друг”, - прошептал римлянин. “Я умираю”.

Он перестал дышать прежде, чем Бран смог подчиниться. Пикт поднялся, машинально вытирая руки. Он поспешил с места, и когда он скакал галопом по темным болотам, тяжесть проклятого Черного Камня под его плащом была подобна тяжести отвратительного кошмара на груди смертного.

Когда он приблизился к Кольцу, он увидел внутри жуткое свечение, так что изможденные камни были выгравированы, как ребра скелета, в котором горит ведьмин огонь. Жеребец фыркнул и встал на дыбы, когда Бран привязал его к одному из менгиров. Неся Камень, он вошел в зловещий круг и увидел Атлу, стоящую рядом с алтарем, одна рука на бедре, ее гибкое тело раскачивалось по-змеиному. Алтарь весь светился призрачным светом, и Бран знал, что кто-то, вероятно, Атла, натер его фосфором из какого-то промозглого болота или трясины.

Он шагнул вперед и, сорвав свой плащ с Камня, швырнул проклятую вещь на алтарь.

“Я выполнил свою часть контракта”, - прорычал он.

“И они, их”, - парировала она. “Смотрите! – они идут!”

Он развернулся, его рука инстинктивно опустилась к мечу. За пределами Ринга огромный жеребец дико заржал и встал на дыбы, рванувшись с привязи. Ночной ветер стонал в колышущейся траве, и к нему примешивалось отвратительное мягкое шипение. Между менгирами текла темная волна теней, неустойчивых и хаотичных. Кольцо наполнилось сверкающими глазами, которые парили за пределами тусклого призрачного круга освещения, отбрасываемого фосфоресцирующим алтарем. Где-то в темноте человеческий голос хихикал и что-то идиотски бормотал. Бран напрягся, тени ужаса вцепились в его душу.

Он напряг зрение, пытаясь различить очертания тех, кто окружал его. Но он мельком увидел только вздымающиеся массы теней, которые вздымались, корчились и извивались с почти жидкой консистенцией.

“Пусть они выполнят свою сделку!” - сердито воскликнул он.

“Тогда смотри, о король!” - воскликнула Атла голосом, полным пронзительной насмешки.

В корчащихся тенях началось шевеление, бурление, и из темноты выползла, подобно четвероногому животному, человеческая фигура, которая упала и пресмыкалась у ног Брана, корчилась и косилась, и, подняв мертвую голову, завыла, как умирающая собака. В призрачном свете Бран, потрясенный душой, увидел пустые стеклянные глаза, бескровные черты лица, отвисшие, корчащиеся, покрытые пеной губы абсолютного безумия – боги, неужели это был Тит Сулла, гордый властелин жизни и смерти в гордом городе Эборакуме?

Бран обнажил свой меч.

“Я думал нанести этот удар в отместку”, - мрачно сказал он. “Я наношу его из милосердия – Долой Цезаря !”

Сталь сверкнула в жутком свете, и голова Суллы покатилась к подножию светящегося алтаря, где и осталась лежать, уставившись в затененное небо.

“Они не причинили ему вреда!” Ненавистный смех Атлы прорезал болезненную тишину. “То, что он увидел и узнал, сломало его мозг! Как и вся его тяжелоногая раса, он ничего не знал о секретах этой древней земли. Этой ночью его протащили через самые глубокие ямы Ада, где даже ты мог бы побледнеть!”

“Хорошо римлянам, что они не знают секретов этой проклятой земли!” Бран взревел, обезумев, “с его населенными монстрами селениями, его мерзкими женщинами-ведьмами и его затерянными пещерами и подземными царствами, где во тьме появляются адские создания!”

“Неужели они более отвратительны, чем смертный, который ищет их помощи?” - воскликнула Атла с воплем ужасного веселья. “Отдай им их Черный камень!”

Катастрофическое отвращение красной яростью потрясло душу Брана.

“Да, возьми свой проклятый камень!” - взревел он, хватая его с алтаря и швыряя в тени с такой яростью, что под его ударом хрустнули кости. Поднялся торопливый вавилон ужасных языков, и тени заколыхались в смятении. Одна часть массы на мгновение отделилась, и Бран вскрикнул от яростного отвращения, хотя он увидел это существо лишь мельком, у него осталось лишь краткое впечатление широкой, странно приплюснутой головы, отвисших кривых губ, обнажающих изогнутые острые клыки, и отвратительно деформированного карликового тела, которое казалось пятнистый – и все это подчеркивается этими немигающими глазами рептилии. Боги! – мифы подготовили его к ужасу в человеческом обличье, ужасу, вызванному звериным обликом и низкорослым уродством – но это был ужас кошмара и ночи.

“Возвращайся в ад и забери своего идола с собой!” - закричал он, воздевая сжатые кулаки к небесам, когда густые тени отступили, отступая от него, как грязные воды какого-то черного наводнения. “Ваши предки были людьми, хотя и странными и чудовищными – но богами, вы на самом деле стали тем, кем мой народ называл вас с презрением! Черви земляные, возвращайтесь в свои норы! Вы загрязняете воздух и оставляете на чистой земле слизь змей, которыми вы стали! Гонар был прав – есть формы, слишком мерзкие, чтобы использовать их даже против Рима!”

Он отпрыгнул с Ринга, как человек, спасающийся от прикосновения извивающейся змеи, и вырвал жеребца на свободу. У его локтя Атла визжала от страшного смеха, все человеческие качества слетели с нее, как плащ в ночи.

“Король Пиктландии!” - воскликнула она, “Король дураков! Ты смущаешься из-за такой мелочи? Останься и позволь мне показать тебе настоящие плоды с косточками! Ha! ha! ha! Беги, дурак, беги! Но вы запятнаны скверной – вы призвали их, и они будут помнить! И в свое время они придут к вам снова!”

Он выкрикнул бессловесное проклятие и жестоко ударил ее по губам открытой ладонью. Она пошатнулась, из ее губ потекла кровь, но ее дьявольский смех стал только громче.

Бран вскочил в седло, без ума от чистого вереска и холодных голубых холмов севера, где он мог вонзить свой меч в чистую резню, а свою измученную душу - в красный водоворот битвы, и забыть об ужасе, который таился под болотами запада. Он отпустил поводья обезумевшего жеребца и скакал сквозь ночь, как преследуемый призрак, пока адский смех воющей женщины-оборотня не затих в темноте позади.

Темный человек

Он D ark M an

“Ибо это ночь обнажения мечей,

И раскрашенная башня языческих орд

Опирается на наши молотки, костры и шнуры,

Немного наклоняется и падает.”

Честертон

Пронизывающий ветер гнал снег по мере того, как он падал. Прибой рычал вдоль скалистого берега, а дальше длинные свинцовые волны непрерывно стонали. Сквозь серый рассвет, который крался над побережьем Коннахта, тащился рыбак, человек суровый, как родившая его земля. Его ноги были обуты в грубую выделанную кожу; единственное одеяние из оленьей шкуры едва прикрывало его тело. На нем не было никакой другой одежды. Когда он флегматично шагал вдоль берега, не обращая внимания на пронизывающий холод, как будто он был косматым зверем, каким казался на первый взгляд, он остановился. Из завесы падающего снега и дрейфующего морского тумана вырисовался еще один человек. Перед ним стоял Турлох Дабх.

Этот человек был почти на голову выше коренастого рыбака, и у него была выправка бойца. Одного взгляда было бы недостаточно, но любой мужчина или женщина, чей взгляд упал бы на Турлоха Даба, выглядели бы длинными. Он был ростом шесть футов и один дюйм, и первое впечатление стройности исчезло при ближайшем рассмотрении. Он был крупным, но изящно сложенным; великолепный размах плеч и глубина груди. Он был поджарым, но компактным, сочетая силу быка с гибкой быстротой пантеры. Малейшее движение, которое он делал, демонстрировало ту стальную ловушку координации, которая делает супербоец. Турлох Дабх – Черный Турлох, когда-то принадлежавший к клану на О'Брайен. *5 И волосы у него были черные, а цвет лица смуглый. Из-под густых черных бровей поблескивали глаза горячей вулканической синевы. И в его чисто выбритом лице было что-то от мрачности темных гор, океана в полночь. Как и рыбак, он был частью этой суровой западной земли.

На голове у него был простой шлем без забрала, без герба или символа. От шеи до середины бедра его защищала плотно облегающая рубашка из черной кольчуги. Килт, который он носил под доспехами и который доходил ему до колен, был из простого серого материала. Его ноги были обтянуты твердой кожей, которая могла повернуться острием меча, а обувь на ногах была изношена из-за долгих путешествий.

Его стройную талию охватывал широкий пояс, на котором висел длинный кинжал в кожаных ножнах. В левой руке он нес маленький круглый щит из покрытого шкурами дерева, твердого как железо, скрепленный и усиленный сталью, с коротким тяжелым шипом в центре. На его правом запястье висел топор, и именно на этой детали блуждал взгляд рыбака. Оружие с трехфутовой рукоятью и изящными линиями выглядело тонким и легким, когда рыбак мысленно сравнил его с огромными топорами, которые носили скандинавы. И все же, как знал рыбак, едва ли прошло три года с тех пор, как такие топоры, как эти, нанесли сокрушительное поражение северным войскам и навсегда сломили языческую мощь.

В топоре, как и в его владельце, была индивидуальность. Он не был похож ни на один другой, который когда-либо видел рыбак. Он был однолезвийным, с коротким трехлезвийным шипом на спине и еще одним на макушке головы. Как и у владельца, он был тяжелее, чем казался. Благодаря слегка изогнутому древку и изящному мастерству лезвия, это оружие выглядело как оружие эксперта – быстрое, смертоносное, безжалостное, похожее на кобру. Голова была лучшей ирландской работы, что в то время означало, что она самая лучшая в мире. Рукоять, вырезанная из сердцевины столетнего дуба, специально закаленная на огне и скрепленная сталью, была такой же нерушимой, как железный прут.

“Кто ты?” - спросил рыбак с прямотой западного человека.

“Кто ты такой, чтобы спрашивать?” - ответил другой.

Взгляд рыбака остановился на единственном украшении, которое носил воин, – тяжелом золотом браслете на левой руке.

“Чисто выбритый и коротко подстриженный по нормандской моде”, - пробормотал он. “И смуглый – ты, должно быть, Черный Турлох, изгнанник клана на О'Брайен. Ты далеко продвинулся; последний раз я слышал о тебе в холмах Уиклоу, где ты охотился как на О'Рейли, так и на остменов.”

“Человек должен есть, изгой он или нет”, - прорычал далкассианин.

Рыбак пожал плечами. Человек без хозяина – это был тяжелый путь. В те дни кланов, когда собственная родня человека изгоняла его, он становился сыном Измаила, жаждущим мести. Руки всех людей были против него. Рыбак слышал о Турлоге Дабхе – странном, ожесточенном человеке, ужасном воине и хитром стратеге, но о том, кого внезапные вспышки странного безумия сделали заметным человеком даже в ту страну и век безумцев.

“Это горький день”, - сказал рыбак ни с того ни с сего.

Турлох мрачно уставился на свою спутанную бороду и растрепанные волосы. “У тебя есть лодка?”

Другой кивнул в сторону маленькой защищенной бухты, где уютно стояло на якоре изящное судно, построенное с мастерством ста поколений людей, добывавших средства к существованию у упрямого моря.

“Он едва ли выглядит пригодным для плавания”, - сказал Турлох.

“Мореходный? Вы, кто родился и вырос на западном побережье, должны знать лучше. Я плавал на нем в одиночку до залива Драмклифф и обратно, и все дьяволы на ветру рвали его ”.

“В таком море нельзя ловить рыбу”.

“Вы думаете, что только вы, вожди, занимаетесь спортом, рискуя своими шкурами?" Клянусь святыми, я плавал в Баллинскеллингс в шторм – и обратно тоже – просто ради удовольствия.”

“Достаточно хорошо”, - сказал Турлох. “Я возьму твою лодку”.

“Ты заберешь дьявола! Что это за разговоры? Если ты хочешь покинуть Эрин, отправляйся в Дублин и сядь на корабль со своими друзьями-датчанами”.

Мрачный взгляд превратил лицо Турлоха в маску угрозы. “Люди умирали и за меньшее”.

“Разве ты не интриговал с датчанами? – и разве не поэтому твой клан выгнал тебя умирать с голоду в вересковых пустошах?”

“Ревность кузена и злоба женщины”, - прорычал Турлох. “Ложь – все ложь. Но хватит. Вы видели длинного змея, приближающегося с юга в последние несколько дней?”

“Да, три дня назад мы заметили галеру с драконьим клювом перед "скадом". Но она не поверила, пираты ничего не получают от западных рыбаков, кроме сильных ударов”.

“Это, должно быть, Торфель Прекрасный”, - пробормотал Турлох, покачивая топором за ремешок на запястье. “Я так и знал”.

“На юге был захват кораблей?”

“Банда опустошителей ночью напала на замок в Килбаха. Произошло закаливание меча – и пираты захватили Мойру, дочь Муртага, вождя далкассианцев.”

“Я слышал о ней”, - пробормотал рыбак. “На юге будут точить мечи – бороздить красное море, а, мой черный камень?”

“Ее брат Дермод лежит беспомощный от удара мечом в ногу. На земли ее клана нападают Макмерроу с востока и О'Конноры с севера. Не так много мужчин могут быть избавлены от защиты племени, даже для того, чтобы искать Мойру – клан борется за свою жизнь. Вся Эрин шатается под далкассианским троном с тех пор, как пал великий Брайан. Несмотря на это, Кормак О'Брайен сел на корабль, чтобы выследить ее похитителей, но он идет по следу дикого гуся, поскольку считается, что налетчиками были датчане из Конингбега. Что ж, у нас, изгнанников, есть пути познания – именно Торфелу Прекрасному принадлежит остров Слайн, который норвежцы называют Хелни, на Гебридских островах. Вот он забрал ее – вот я следую за ним. Одолжи мне свою лодку”.

“Ты сошел с ума!” - резко крикнул рыбак. “Что ты говоришь? Из Коннахта на Гебриды в открытой лодке? В такую погоду? Я говорю, ты сошел с ума”.

“Я попробую это сделать”, - рассеянно ответил Турлох. “Ты одолжишь мне свою лодку?”

“Нет”.

“Я мог бы убить тебя и забрать это”, - сказал Турлох.

“Ты мог бы”, - флегматично ответил рыбак.

“Ты, ползучая свинья, - прорычал разбойник в порыве гнева, - принцесса Эрина томится в объятиях рыжебородого разбойника с севера, а ты торгуешься, как саксонец”.

“Человек, я должен жить!” - так же страстно воскликнул рыбак. “Возьми мою лодку, и я умру с голоду! Где я могу достать другую такую же? Это лучшее в своем роде!”

Турлох потянулся к браслету на своей левой руке. “Я заплачу тебе. Вот торк, который Брайан Бору собственноручно надел мне на руку перед "Клонтарфом". Возьми это; на это можно купить сотню лодок. Я голодал с этим под рукой, но сейчас нужда отчаянная ”.

Но рыбак покачал головой, странная нелогичность гэла горела в его глазах. “Нет! В моей хижине не место для торка, которого касались руки короля Бриана. Сохрани это – и возьми лодку, во имя святых, если это так много для тебя значит ”.

“Ты получишь его обратно, когда я вернусь, - пообещал Турлох, - и, возможно, золотую цепь, которая сейчас украшает бычью шею какого-нибудь северного разбойника”.

День был печальным и свинцовым. Стонал ветер, и вечный монотонный шум моря был подобен печали, которая рождается в сердце человека. Рыбак стоял на скалах и наблюдал, как хрупкое суденышко скользит и извивается, подобно змее, среди скал, пока шторм открытого моря не сбил его с ног и не подбросил, как перышко. Ветер подхватил парус, и тонкая лодка подпрыгнула и зашаталась, затем выровнялась и понеслась навстречу шторму, уменьшаясь до тех пор, пока не превратилась в танцующее пятнышко в глазах наблюдателя. А затем снежный шквал скрыл это из виду.

Турлох кое-что осознал в безумии своего паломничества. Но он был воспитан на лишениях и опасности. Холод, лед и пронизывающий мокрый снег, который заморозил бы более слабого человека, только подстегивали его к еще большим усилиям. Он был твердым и гибким, как волк. Среди расы людей, чья выносливость поражала даже самого сурового норвежца, Турлох Дабх выделялся особняком. При рождении его бросили в сугроб, чтобы проверить его право на выживание. Его детство и отрочество прошли в горах, на побережье и вересковых пустошах запада. До возмужания он никогда не носил на теле тканую ткань; одеянием этого сына далкассианского вождя была волчья шкура. До своего изгнания он мог переутомить лошадь, бегая целый день рядом с ней. Он никогда не уставал плавать. Теперь, с тех пор как интриги ревнивых членов клана загнали его в пустоши и к жизни волка, его выносливость была такой, какой не может быть понят цивилизованным человеком.

Снег прекратился, погода прояснилась, ветер стих. Турлох поневоле держался береговой линии, избегая рифов, о которые, казалось, снова и снова разобьется его судно. Он работал без устали с румпелем, парусом и веслом. Ни один человек из тысячи мореплавателей не смог бы достичь этого, но Турлох смог. Он не нуждался во сне; управляя кораблем, он ел из тех грубых припасов, которыми снабдил его рыбак. К тому времени, когда он увидел Малин-Хед, погода чудесным образом успокоилась. На море все еще было неспокойно, но шторм утих до резкого бриза, который гнал маленькую лодку вприпрыжку. Дни и ночи слились друг с другом; Турлох двигался на восток. Однажды он пристал к берегу за пресной водой и чтобы урвать несколько часов сна.

Управляя кораблем, он думал о последних словах рыбака: “Почему ты должен рисковать своей жизнью ради клана, который назначил цену за твою голову?”

Турлох пожал плечами. Кровь была гуще воды. Сам факт того, что его люди выгнали его умирать, как загнанного волка на вересковых пустошах, не менял того факта, что они были его народом. Маленькая Мойра, дочь Муртага на Килбаха, не имела к этому никакого отношения. Он помнил ее – он играл с ней, когда был мальчиком, а она младенцем – он помнил глубокую серость ее глаз и глянцевый блеск ее черных волос, белизну ее кожи. Даже ребенком она была удивительно красива – да ведь она и сейчас была всего лишь ребенком, потому что он, Турлох, был молод и был на много лет старше ее. Теперь она мчалась на север, чтобы стать невольной невестой норвежского грабителя. Торфель Прекрасный – Красивый – Турлох поклялся богами, которые не знали Креста. Красный туман заволок его глаза, так что бушующее море вокруг него окрасилось в багровый цвет. Ирландская девушка, пленница в руках скандинавского пирата – жестоким рывком Турлох повернул нос корабля прямо в открытое море. В его глазах был оттенок безумия.

Это длинный спуск от Малин-Хед до Хелни прямо через пенящиеся волны, как и выбрал Турлох. Он направлялся к небольшому острову, который лежал вместе со многими другими маленькими островами между Маллом и Гебридскими островами. Современному моряку с картами и компасом было бы трудно найти его. У Турлоха не было ни того, ни другого. Он плавал, повинуясь инстинкту и знанию. Он знал эти моря, как человек знает свой дом. Он плавал по ним как налетчик и мститель, а однажды он плавал по ним как пленник, привязанный к палубе датского корабля-дракона. И он шел по красному следу. Дым, поднимающийся с мысов, плавающие обломки крушения, обугленные бревна свидетельствовали о том, что Торфель опустошал окрестности. Турлох зарычал от дикого удовлетворения; он был близко позади викинга, несмотря на большое отставание. Ибо Торфель по пути сжигал и грабил берега, а путь Турлоха был подобен полету стрелы.

Он был все еще далеко от Хелни, когда заметил небольшой остров немного в стороне от своего курса. Он знал его издревле как необитаемый, но там он мог добыть пресную воду. И он направился к нему. Так назывался Остров Мечей, никто не знал почему. И когда он приблизился к пляжу, он увидел зрелище, которое правильно истолковал. Две лодки были вытащены на пологий берег. Одна была грубо сколоченной, чем-то похожей на ту, что была у Турлоха, но значительно больше. Другая была длинным низким судном – несомненно, викингов. Оба были покинуты. Турлох прислушивался, не раздастся ли лязг оружия, боевой клич, но царила тишина. Рыбаки, подумал он, с шотландских островов; их заметила какая-то банда бродяг на корабле или на каком-то другом острове, и их преследовали на длинной гребной лодке. Но он был уверен, что погоня оказалась более долгой, чем они ожидали; иначе они не пустились бы в путь в открытой лодке. Но, охваченные жаждой убийства, опустошители последовали бы за своей добычей через сотню миль бурной воды, в открытой лодке, если это было необходимо.

Турлох причалил к берегу, перебросил камень, служивший якорем, и выпрыгнул на берег с топором наготове. Затем на берегу, на небольшом расстоянии, он увидел странное скопление красных фигур. Несколько быстрых шагов привели его лицом к лицу с тайной. Пятнадцать рыжебородых датчан лежали в собственной крови неровным кругом. Ни один не дышал. Внутри этого круга, вперемешку с телами их убийц, лежали другие люди, таких Турлох никогда не видел. Они были невысокого роста и очень смуглые; их неподвижные мертвые глаза были самыми черными, какие Турлох когда-либо видел. На них были скудные доспехи, и их негнущиеся руки все еще сжимали сломанные мечи и кинжалы. Тут и там валялись стрелы, разбившиеся вдребезги о доспехи датчан, и Турлох с удивлением заметил, что многие из них были с кремневыми наконечниками.

“Это был жестокий бой”, - пробормотал он. “Да, это была редкая закалка меча. Кто эти люди? На всех островах я никогда раньше не видел ничего подобного. Семеро – это все? Где их товарищи, которые помогли им убить этих датчан?”

От кровавого пятна не вели никакие следы. Лоб Турлоха потемнел.

“Это были все – семеро против пятнадцати – и все же убийцы умерли вместе с убитыми. Что это за люди, которые убивают вдвое большее число викингов? Они маленькие люди – их доспехи убоги. И все же... ”

Другая мысль поразила его. Почему незнакомцы не разбежались и не спрятались в лесах? Он полагал, что знает ответ. Там, в самом центре безмолвного круга, лежала странная вещь. Статуя, сделанная из какого-то темного вещества и имеющая форму человека. Около пяти футов в длину – или в высоту – она была вырезана в подобии живой статуи, что заставило Турлоха вздрогнуть. Наполовину поверх нее лежал труп древнего человека, изрубленный почти до неузнаваемости. Одна худая рука была обхвачена вокруг фигуры; другая была вытянута, кисть сжимая кремневый кинжал, который был вложен в ножны по рукоять в груди датчанина. Турлох отметил ужасные раны, которые обезобразили всех темных людей. Их было трудно убить – они сражались до тех пор, пока их буквально не разрубили на куски, и, умирая, они несли смерть своим убийцам. Глаза Турлоха показали ему так много. На мертвых лицах темных незнакомцев было ужасное отчаяние. Он отметил, что их мертвые руки все еще были заперты в бородах их врагов. Один лежал под телом огромного датчанина, и на этом датчанине Турлох не мог разглядеть раны; пока он не присмотрелся поближе и не увидел, что зубы темного человека были по-звериному вонзены в бычье горло другого.

Он наклонился и вытащил фигуру из-под тел. Рука древнего обхватила ее, и он был вынужден оторвать ее изо всех сил. Казалось, что даже после смерти старый цеплялся за свое сокровище; Турлох чувствовал, что именно за этот образ умерли маленькие темные человечки. Они могли рассеяться и ускользнуть от своих врагов, но это означало бы отказаться от своего образа. Они предпочли умереть рядом с ним. Турлох покачал головой; его ненависть к норвежцам, наследие обид и безобразий, была жгучей, живой, почти одержимость, которая временами доводила его до безумия. В его свирепом сердце не было места милосердию; вид этих датчан, лежащих мертвыми у его ног, наполнил его диким удовлетворением. И все же он почувствовал здесь, в этих безмолвных мертвецах, страсть, более сильную, чем его. Здесь был какой-то движущий импульс, более глубокий, чем его ненависть. Да – и более древний. Эти маленькие человечки казались ему очень древними, не старыми, как стары отдельные люди, а старыми, как стара раса. Даже их трупы излучали неосязаемую ауру первозданности. И изображение ––

Гаэль наклонился и схватил его, чтобы поднять. Он ожидал столкнуться с большим весом и был поражен. Он был не тяжелее, чем если бы был сделан из легкого дерева. Он постучал по ней, и звук был уверенным. Сначала он подумал, что это из железа; потом он решил, что это из камня, но такого камня он никогда не видел; и он чувствовал, что такого камня нельзя найти ни на Британских островах, ни где-либо еще в известном ему мире. Как и маленькие мертвецы, он выглядел старым. Он был таким гладким и без следов коррозии, как будто был вырезан вчера, но, несмотря на все это, Турлох знал, что это был символ древности. Это была фигура мужчины, который очень походил на маленьких темных человечков, лежавших вокруг. Но она неуловимо отличалась. Турлох каким-то образом почувствовал, что это изображение человека, жившего давным-давно, поскольку, несомненно, у неизвестного скульптора была живая модель. И он сумел вдохнуть нотку жизни в свою работу. У него были широкие плечи, глубокая грудь, мощно очерченные руки; сила черт была очевидна. Твердая челюсть, правильный нос, высокий лоб - все это указывало на мощный интеллект, большое мужество, несгибаемую волю. Несомненно, подумал Турлох, этот человек был королем – или богом. И все же он не носил короны; его единственной одеждой было что-то вроде набедренной повязки, сделанной так искусно, что каждая морщинка и сгиб были вырезаны как наяву.

“Это был их бог”, - задумчиво произнес Турлох, оглядываясь по сторонам. “Они бежали перед датчанами – но в конце концов умерли за своего бога. Кто эти люди? Откуда они пришли? Куда они направлялись?”

Он стоял, опираясь на свой топор, и странный прилив поднимался в его душе. Ощущение открывшихся передо мной могучих бездн времени и пространства; странных, бесконечных приливов человечества, которые дрейфуют вечно; человеческих волн, которые нарастают и убывают вместе с нарастанием и убыванием морских приливов. Жизнь была дверью, открывающейся в два черных, неизвестных мира – и сколько человеческих рас со своими надеждами и страхами, любовью и ненавистью прошли через эту дверь в своем паломничестве из тьмы во тьму? Турлох вздохнул. Глубоко в его душе шевельнулась мистическая печаль гаэля.

“Когда-то ты был королем, Темный Человек”, - сказал он безмолвному изображению. “Возможно, ты был богом и правил всем миром. Твой народ ушел – как уходит мой. Несомненно, ты был королем народа Флинт, расы, которую уничтожили мои кельтские предки. Что ж, у нас был свой день, и мы тоже проходим. Эти датчане, которые лежат у твоих ног, – теперь они завоеватели. У них должен быть свой день – но они тоже пройдут. Но ты пойдешь со мной, Темный Человек, король, бог или дьявол, кем бы ты ни был. Да, ибо я думаю, что ты принесешь мне удачу, а удача - это то, что мне понадобится, когда я увижу Хелни, Темный Человек.”

Турлох надежно привязал изображение к лукам. Он снова отправился бороздить море. Теперь небо стало серым, и снег падал острыми копьями, которые жалили и резали. Волны были покрыты серым льдом, а ветер ревел и бил в открытую лодку. Но Турлох не боялся. И его лодка плыла так, как никогда раньше. Сквозь ревущий шторм и несущийся снег он мчался вперед, и уму далкассианца казалось, что Темный Человек оказал ему помощь. Несомненно, он сотни раз терялся без сверхъестественной помощи. При всем своем умении управлять лодкой он действовал, и ему казалось, что на румпеле и на весле была невидимая рука; это больше, чем человеческое умение, помогало ему, когда он убирал парус.

И когда весь мир превратился в движущуюся белую пелену, в которой даже чувство направления гаэля было потеряно, ему казалось, что он управляет в соответствии с тихим голосом, который говорил в смутных уголках его сознания. Он также не был удивлен, когда, наконец, когда снегопад прекратился и облака рассеялись под холодной серебристой луной, он увидел впереди землю и узнал в ней остров Хелни. Более того, он знал, что сразу за мысом земли была бухта, где был пришвартован корабль-дракон Торфеля, когда он не бороздил моря, а в сотне ярдов назад от бухты лежали скалли Торфеля. Он свирепо ухмыльнулся. Все мастерство в мире не смогло бы привести его именно в это место – это была чистая удача – нет, это было больше, чем удача. Здесь было лучшее место для его подхода – в полумиле от вражеских владений, но скрытое от глаз любых наблюдателей этим выступающим мысом. Он взглянул на Темноволосого Человека на носу корабля – задумчивого, непроницаемого, как сфинкс. Странное чувство охватило гэла – что все это было его работой; что он, Турлох, был всего лишь пешкой в игре. Что это был за фетиш? Какую мрачную тайну хранили эти вырезанные глаза? Почему маленькие темные человечки так ужасно сражались за него?

Турлох направил свою лодку к берегу, в небольшую заводь. В нескольких ярдах выше по течению он бросил якорь и вышел на берег. Последний взгляд на задумчивого Темноволосого Человека на носу, и он повернулся и поспешно пошел вверх по склону мыса, стараясь укрыться как можно дальше. На вершине склона он посмотрел вниз, на другую сторону. Менее чем в полумиле от него стоял на якоре корабль-дракон Торфеля. И там лежали скалли Торфеля, а также длинное низкое здание из грубо обтесанных бревен, излучавшее отблески, предвещавшие бушующий внутри огонь. Сквозь резкую неподвижность воздуха до слушателя отчетливо доносились возгласы "За веселье" . Он заскрежетал зубами. Веселье! Да, они праздновали разорение, которое совершили – дома, превращенные в дымящиеся угли – убитые мужчины – изнасилованные девушки. Они были повелителями мира, эти викинги – все южные земли были беспомощны под их мечами. Народ южных земель жил только для того, чтобы доставлять им развлечения – и рабов, – Турлох сильно вздрогнул и затрясся, как от озноба. Болезнь крови мучила его, как физическая боль, но он боролся с туманом страсти, который затуманил его разум. Он был здесь не для того, чтобы сражаться, а чтобы украсть девушку, которую они украли.

Он внимательно осмотрел местность, как генерал, обдумывающий план своей кампании. Он отметил, что деревья густо росли прямо за скалли; что меньшие дома, склады и хижины для прислуги находились между главным зданием и заливом. На берегу пылал огромный костер, и несколько карлов ревели и пили у него, но жестокий холод загнал большинство из них в питейный зал главного здания.

Турлох крался вниз по густо поросшему лесом склону, входя в лес, который широкой дугой тянулся от берега. Он держался в тени, приближаясь к скалли довольно обходным путем, но боялся смело выйти на открытое место, чтобы его не увидели наблюдатели, которых Торфел наверняка выставил. Боги, если бы только у него за спиной были воины Клэр, как это было в старину! Тогда не было бы необходимости прятаться, как волк, среди деревьев! Его рука железной хваткой сжала рукоять топора, когда он представил себе эту сцену - нападение, крики, кровопролитие, игру далкассианских топоров – он вздохнул. Он был одиноким изгоем; никогда больше он не поведет воинов своего клана в бой.

Он внезапно упал в снег за низким кустарником и лежал неподвижно. С той же стороны, откуда он пришел, приближались люди – люди, которые громко ворчали и тяжело ступали. Они появились в поле зрения – двое из них, огромные скандинавские воины, их доспехи из серебряной чешуи сверкали в лунном свете. Они что-то с трудом несли между собой, и, к изумлению Турлоха, он увидел, что это был Темный Человек. Его ужас от осознания того, что они нашли его лодку, сменился еще большим изумлением. Эти люди были гигантами; их руки бугрились железными мускулами. И все же они шатались под тем, что казалось невероятным весом. В их руках Темный Человек, казалось, весил сотни фунтов; однако Турлох поднял его легко, как перышко! Он чуть не выругался от изумления. Несомненно, эти люди были пьяны. Один из них заговорил, и короткие волосы на загривке Турлоха встали дыбом при звуке гортанного акцента, как встает дыбом собака при виде врага.

“Брось это; смерть Тора, эта штука весит тонну. Давай отдохнем”.

Другой проворчал что-то в ответ, и они начали опускать изображение на землю. Затем один из них выпустил его из рук; его рука соскользнула, и Темный Человек тяжело рухнул в снег. Первый говорящий взвыл.

“Ты, неуклюжий дурак, ты уронил это мне на ногу! Будь ты проклят, у меня сломана лодыжка!”

“Оно вырвалось у меня из рук!” - закричал другой. “Это существо живое, говорю вам!”

“Тогда я убью его”, - прорычал хромой викинг и, выхватив меч, яростно ударил по распростертой фигуре. Сверкнуло пламя, когда клинок разлетелся на сотню осколков, а другой норвежец взвыл, когда летящий осколок стали рассек ему щеку.

“В этом кроется дьявол!” - крикнул другой, отбрасывая рукоять. “Я даже не поцарапал ее! Вот, держись – давай отнесем это в пивную, и пусть Торфель с этим разбирается ”.

“Оставь это в покое”, - прорычал второй мужчина, вытирая кровь с лица. “Я истекаю кровью, как забитая свинья. Давайте вернемся и скажем Торфелю, что на острове нет кражи кораблей. Это то, что он послал нас на пойнт посмотреть.”

“А что с лодкой, на которой мы нашли это?” - рявкнул другой. “Какой-нибудь шотландский рыбак, сбившийся со своего курса из-за шторма и теперь прячущийся, как крыса, в лесу, я полагаю. Вот, приложи руку; идол или дьявол, мы отнесем это в Торфель ”.

Кряхтя от натуги, они снова подняли статую и медленно пошли дальше, один, прихрамывая, стонал и ругался, другой время от времени тряс головой, когда кровь заливала ему глаза.

Турлох украдкой поднялся и наблюдал за ними. Легкий холодок пробежал вверх и вниз по его спине. Любой из этих людей был так же силен, как и он, но им пришлось приложить максимум усилий, чтобы с легкостью перенести то, с чем он справился. Он покачал головой и снова пошел своим путем.

Наконец он достиг точки в лесу, ближайшей к скалли. Теперь предстояло решающее испытание. Каким-то образом он должен был добраться до этого здания и спрятаться незамеченным. Сгущались тучи. Он подождал, пока один из них не заслонил луну, и в наступившем мраке быстро и бесшумно побежал по снегу, пригибаясь. Он казался тенью из теней. Крики и песни из длинного здания были оглушительными. Теперь он был близко к его стене, распластавшись на грубо обтесанных бревнах. Бдительность теперь определенно ослабла – но какого врага следовало ожидать Торфелю, когда он дружил со всеми северными опустошителями, и никто другой не мог ожидать, что он выйдет вперед в такую ночь, какой была эта?

Тень среди теней, Турлох крался по дому. Он заметил боковую дверь и осторожно скользнул к ней. Затем он прижался вплотную к стене. Кто-то внутри возился с задвижкой. Затем дверь распахнулась, и оттуда, пошатываясь, вышел рослый воин, захлопнув за собой дверь. Затем он увидел Турлоха. Его бородатые губы приоткрылись, но в это мгновение руки гаэля метнулись к его горлу и сомкнулись там, как волчий капкан. Угрожающий вопль оборвался удушьем. Одна рука метнулась к запястью Турлоха, другая выхватила кинжал и нанесла удар вверх. Но мужчина уже был без чувств; кинжал слабо звякнул о корсет разбойника и упал в снег. Норвежец обмяк в руках своего убийцы, его горло буквально сдавила железная хватка. Турлох презрительно швырнул его в снег и плюнул в его мертвое лицо, прежде чем снова повернуться к двери. Щеколда не была заперта изнутри. Дверь слегка прогнулась. Турлох заглянул внутрь и увидел пустую комнату, заставленную бочонками с элем. Он вошел бесшумно, закрыв дверь, но не заперев ее на задвижку. Он думал спрятать тело своей жертвы, но не знал, как это сделать . Он должен положиться на удачу, что никто не увидел его в глубоком снегу, где он лежал. Он пересек комнату и обнаружил, что она ведет в другую параллель с внешней стеной. Это тоже была кладовая, и она была пуста. Из этого дверного проема, без двери, но с занавесом из шкур, можно было попасть в главный зал, как Турлох мог судить по звукам с другой стороны. Он осторожно выглянул.

Он смотрел в питейный зал – большой зал, который служил банкетным залом, советом и гостиной мастера скалли. В этом зале с его закопченными стропилами, огромными ревущими каминами и тяжело нагруженными досками сегодня вечером царило потрясающее веселье. Огромные воины с золотистыми бородами и дикими глазами сидели или развалились на грубых скамьях, расхаживали по залу или растянулись во весь рост на полу. Они обильно пили из пенящихся рогов и кожаных стаканов, объедались большими кусками ржаного хлеба и огромными кусками мяса, которые они отрезали своими кинжалами от целых жареные куски мяса. Это была сцена странного несоответствия, поскольку в отличие от этих варваров с их грубыми песнями и выкриками стены были увешаны редкими трофеями, свидетельствовавшими о цивилизованном мастерстве. Прекрасные гобелены, созданные нормандскими женщинами; оружие богатой чеканки, которым владели принцы Франции и Испании; доспехи и шелковые одежды из Византии и Востока – корабли-драконы были далеко. Рядом с ними были разложены охотничьи трофеи, чтобы показать мастерство викингов в обращении как с животными, так и с людьми.

Современный человек едва ли может представить себе чувства Турлоха О'Брайена к этим людям. Для него они были дьяволами –людоедами, которые обитали на севере только для того, чтобы напасть на мирных людей юга. Весь мир был их добычей, которую они могли выбирать, брать и щадить, удовлетворяя свои варварские прихоти. Его мозг пульсировал и горел, пока он смотрел. Так, как только могут ненавидеть гаэлы, он ненавидел их – их великолепное высокомерие, их гордость и их силу, их презрение ко всем другим расам, их суровые, неприступные глаза – больше всего на свете он ненавидел глаза, которые смотрели с презрением и угрозой на мир. Гэлы были жестоки, но у них случались странные моменты проявления сентиментальности и доброты. В норвежском облике не было сентиментальности.

Вид этого разгула был подобен пощечине Черному Турлоху, и требовалось только одно, чтобы довести его безумие до конца. Это было обставлено. Во главе доски сидел Торфель Прекрасный, молодой, красивый, высокомерный, разгоряченный вином и гордостью. Он был красив, был молодым Торфелем. Телосложением он очень напоминал самого Турлоха, за исключением того, что был крупнее во всех отношениях, но на этом сходство заканчивалось. Поскольку Турлох был исключительно смуглым среди темных людей, Торфель был исключительно блондином среди людей, по сути, светлых. Его волосы и усы были подобны тонко отлитому золоту, а светло-серые глаза сверкали искрящимися огнями. Рядом с ним – ногти Турлоха впились в его ладони. Мойра из рода О'Брайенов казалась совершенно неуместной среди этих огромных светловолосых мужчин и рослых желтоволосых женщин. Она была маленькой, почти хрупкой, и ее волосы были черными с глянцевым бронзовым отливом. Но ее кожа была такой же светлой, как у них, с нежным розовым оттенком, которым не могли похвастаться их самые красивые женщины. Ее полные губы побелели от страха, и она съежилась от шума. Турлох увидел, как она задрожала, когда Торфель дерзко обнял ее. Зал покраснел перед глазами Турлоха, и он упрямо боролся за контроль.

“Брат Торфеля, Озрик, справа от него”, - пробормотал он себе под нос. “с другой стороны Тостиг, датчанин, который, как говорят, может разрубить пополам быка своим огромным мечом. А еще есть Хальфгар, и Свейн, и Освик, и Ательстан, сакс – единственный человек в стае морских волков. И имя дьявола – что это такое? Священник?”

Это был священник, сидевший бледный и неподвижный во время раута, молча пересчитывающий четки, в то время как его глаза с жалостью блуждали по стройной ирландской девушке во главе доски. Затем Турлох увидел кое-что еще. На столике поменьше сбоку, столе из красного дерева, богатая резьба на котором свидетельствовала о том, что это награбленное в южных землях, стоял Темный Человек. В конце концов, два искалеченных норвежца принесли это в зал. Вид этого вызвал у Турлофа странный шок и охладил его кипящий мозг. Всего пять футов роста? Теперь он казался намного больше, каким-то образом. Он возвышался над разгулом, как бог, размышляющий о глубоких темных делах, недоступных человеческим насекомым, которые воют у его ног. Как всегда, глядя на Темного Человека, Турлох почувствовал, как будто внезапно открылась дверь в открытый космос и ветер, который дует среди звезд. Ожидая – ожидая – кого? Возможно, вырезанные глаза Темного Человека смотрели сквозь стены скалли, на заснеженную пустошь и на мыс. Возможно, эти незрячие глаза видели пять лодок, которые даже сейчас тихо скользили с приглушенными веслами по спокойным темным водам. Но об этом Турлох Дабх не знал ничего; ничего о лодках или их молчаливых гребцах; маленьких, темноволосых людях с непроницаемыми глазами.

Сквозь шум прорвался голос Торфеля: “Привет, друзья!” Они замолчали и повернулись, когда молодой морской король поднялся на ноги. “Сегодня вечером, ” прогремел он, “ я беру невесту!”

Гром аплодисментов потряс закопченные стропила. Турлох выругался с болезненной яростью.

Торфел с грубой нежностью подхватил девушку и поставил ее на доску.

“Разве она не подходящая невеста для викинга?” крикнул он. “Правда, она немного застенчива, но это вполне естественно”.

“Все ирландцы - трусы!” - крикнул Освик.

“Что доказано Клонтарфом и шрамом на твоей челюсти!” - прогрохотал Ательстан, отчего легкий толчок заставил Освика вздрогнуть и вызвал рев грубого веселья у толпы.

“Берегись ее нрава, Торфел”, - крикнула юная Юнона с дерзкими глазами, сидевшая с воинами. “У ирландских девушек когти, как у кошек”.

Торфел рассмеялся с уверенностью человека, привыкшего к мастерству. “Я преподам ей уроки крепким березовым хлыстом. Но хватит. Становится поздно. Священник, обвенчай нас”.

“Дочь”, - неуверенно сказал священник, поднимаясь, “эти язычники насильно привезли меня сюда, чтобы я совершил христианское бракосочетание в нечестивом доме. Ты выходишь замуж за этого человека добровольно?”

“Нет! Нет! О Боже, нет!” Мойра закричала с диким отчаянием, от которого на лбу Турлоха выступил пот. “О пресвятейший учитель, спаси меня от этой участи! Они оторвали меня от моего дома – убили брата, который мог бы спасти меня! Этот человек увез меня, как будто я была движимым имуществом – бездушным животным!”

“Молчи!” - прогремел Торфел, шлепнув ее по губам, легко, но с достаточной силой, чтобы с ее нежных губ потекла струйка крови. “Клянусь Тором, ты становишься независимой. Я твердо решил обзавестись женой, и все визги хнычущей маленькой девчонки меня не остановят. Почему, ты, некрасивая потаскушка, я не обвенчаю тебя по-христиански, просто из-за твоих глупых суеверий? Позаботься о том, чтобы я не отказался от бракосочетания и не взял тебя в рабыни, а не в жены!”

“Дочь, ” дрожащим голосом произнес священник, испуганный не за себя, а за нее, - подумай сама! Этот человек предлагает тебе больше, чем многие мужчины могли бы предложить. Это, по крайней мере, почетное супружеское государство ”.

“Да”, - прогрохотал Ательстан, “ выходи за него замуж как хорошая девушка и сделай все возможное. На скамьях северян не одна женщина из южных земель”.

Что я могу сделать? Вопрос разрывал мозг Турлоха. Оставалось только одно – дождаться окончания церемонии и ухода Торфеля со своей невестой. Затем украл ее, как мог. После этого – но он не осмеливался заглядывать в будущее. Он делал и будет делать все, что в его силах. То, что он делал, он по необходимости делал в одиночку; у человека без хозяина не было друзей, даже среди людей без хозяина. Не было никакого способа связаться с Мойрой, чтобы сообщить ей о его присутствии. Она должна пройти через свадьбу, не имея даже слабой надежды на избавление, которую могло бы дать знание о его присутствии. Инстинктивно его глаза метнулись к Темноволосому Мужчине, мрачно стоящему в стороне от разгрома. У его ног старое ссорилось с новым – язычник с христианином – и Турлох даже в этот момент почувствовал, что старое и новое одинаково молоды для Темного Человека.

Слышали ли вырезанные уши Темного Человека странный скрежет носов о берег, удар украденного ножа в ночи, бульканье, отмечающее перерезанное горло? Те, кто был в скалли, слышали только свой собственный шум, а те, кто упивался огнем снаружи, продолжали петь, не подозревая о безмолвных кольцах смерти, смыкающихся вокруг них.

“Хватит!” - крикнул Торфель. “Пересчитывай четки и бормочи свои заклинания, священник! Иди сюда, девка, и выходи замуж!” Он рывком снял девушку с доски и поставил ее на ноги перед собой. Она вырвалась от него с горящими глазами. Вся горячая гэльская кровь всколыхнулась в ней.

“Ты, желтоволосая свинья!” - закричала она. “Неужели ты думаешь, что принцесса Клэр, в жилах которой течет кровь Брайана Бору, стала бы сидеть на скамье варваров и вынашивать светловолосых детенышей северного вора?" Нет– я никогда не выйду за тебя замуж!”

“Тогда я возьму тебя в рабство!” - прорычал он, хватая ее за запястье.

“И так тоже, свинья!” - воскликнула она, забыв о страхе в яростном триумфе. Со скоростью света она выхватила кинжал из-за его пояса, и прежде чем он смог схватить ее, она вонзила острое лезвие себе под сердце. Священник вскрикнул, как будто получил рану, и, прыгнув вперед, подхватил ее на руки, когда она падала.

“Проклятие Всемогущего Бога на тебе, Торфель!” - воскликнул он голосом, который звенел как колокол, когда он нес ее к ближайшему ложу.

Торфел стоял в замешательстве. На мгновение воцарилась тишина, и в это мгновение Турлох О'Брайен сошел с ума.

“Лам Лайдир Абу ! ”боевой клич О'Брайенов разорвал тишину, как вопль раненой пантеры, и когда люди повернулись на крик, разъяренный Гаэль ворвался в дверной проем подобно порыву ветра из ада. Он был во власти кельтской черной ярости, рядом с которой меркнет неистовая ярость викингов. Сверкая глазами и с пеной на кривящихся губах, он рухнул среди людей, которые врасплох растянулись у него на пути. Эти ужасные глаза были устремлены на Торфеля в другом конце зала, но когда Турлох бросился вперед, он наносил удары направо и налево. Его атакой был порыв вихря, который оставил за собой множество мертвых и умирающих людей.

Скамейки рухнули на пол, мужчины завопили, эль полился из перевернутых бочек. Как ни стремительна была атака кельта, двое мужчин с обнаженными мечами преградили ему путь, прежде чем он смог добраться до Торфеля – Хальфгар и Освик. Викинг со шрамом на лице рухнул с раскроенным черепом прежде, чем смог поднять свое оружие, и Турлох, поймав клинок Хафгара своим щитом, ударил снова, как молния, и острый топор рассек кольчугу, ребра и позвоночник.

В зале стоял ужасающий шум. Люди хватались за оружие и напирали со всех сторон, а посреди всего этого одинокий Гаэль бесновался тихо и ужасно. Подобно раненому тигру, был Турлох Дабх в своем безумии. Его жуткое движение было размытым пятном скорости, взрывом динамической силы. Едва Хальфгар пал, как гаэль перепрыгнул через его рухнувшее тело на Торфеля, который обнажил свой меч и стоял, словно сбитый с толку. Но между ними пронесся поток карлов. Мечи поднимались и опускались, и далкассианский топор сверкал среди них подобно игре летней молнии. С обеих сторон, спереди и сзади на него напало по воину. С одной стороны на него бросился Озрик, размахивая двуручным мечом; с другой - член дома карл с копьем. Турлох пригнулся под взмахом меча и нанес двойной удар, справа и сзади. Брат Торфеля упал, получив удар в колено, и карл умер на ногах, когда обратный удар вогнал острие топора ему в череп. Турлох выпрямился, швырнув свой щит в лицо воину с мечом, который бросился на него спереди. Шип в центре щита ужасно испортил его особенности; затем, даже когда гаэль по-кошачьи развернулся, чтобы прикрыть свой тыл, он почувствовал, как тень Смерти нависла над ним. Краем глаза он увидел датчанина Тостига, размахивающего своим огромным двуручным мечом, и врезался в стол, потеряв равновесие, он знал, что даже его сверхчеловеческая быстрота не могла спасти его. Затем свистящий меч ударил Темного Человека по столу и со звоном, подобным грому, рассыпался тысячью голубых искр. Тостиг пошатнулся, ошеломленный, все еще держась за бесполезную рукоять, и Турлох нанес удар, как мечом; верхнее острие его топора ударило датчанина над глазом и вонзилось в мозг.

И даже в этот момент воздух наполнился странным пением и человеческим воем. Огромный карл, все еще с поднятым топором, неуклюже бросился вперед на гаэля, который раскроил ему череп, прежде чем увидел, что стрела с кремневым наконечником пронзила его горло. Зал, казалось, был полон мерцающих лучей света, которые жужжали, как пчелы, и несли в своем жужжании быструю смерть. Турлох рисковал своей жизнью, чтобы бросить взгляд в сторону большого дверного проема на другом конце зала. Через него вливалась странная орда. Это были маленькие смуглые человечки с черными глазами-бусинками и неподвижными лицами. Они были плохо вооружены, но у них были мечи, копья и луки. Теперь с близкого расстояния они вонзали свои длинные черные стрелы в упор, и карлы падали кучами.

Теперь красная волна битвы захлестнула зал скалли, шторм раздора, который крушил столы, ломал скамьи, срывал драпировки и трофеи со стен и заливал полы красным озером. Темных незнакомцев было меньше, чем викингов, но в момент неожиданной атаки первый полет стрел сравнял шансы, и теперь в рукопашной схватке странные воины ничем не уступали своим огромным противникам. Ошеломленные неожиданностью и выпитым элем, не имея времени полностью вооружиться, норвежцы все же отбивались со всей безрассудной свирепостью, свойственной их расе. Но первобытная ярость нападавших соответствовала их собственной доблести, и во главе зала, где бледнолицый священник прикрывал умирающую девушку, Черный Турлох рвал и кромсал с неистовством, которое делало доблесть и ярость одинаково бесполезными.

И над всеми возвышался Темный Человек. Бегающим взглядам Турлоха, пойманным между вспышками меча и топора, казалось, что изображение выросло – расширилось – усилилось; что оно гигантски возвышалось над битвой; что его голова поднялась к заполненным дымом стропилам большого зала; что оно нависло, как темное облако смерти, над этими насекомыми, которые перерезают друг другу глотки у его ног. Турлох почувствовал в молниеносной игре мечом и резне, что это было присущим элементом Темного Человека. Он излучал насилие и ярость. Резкий запах свежепролитой крови приятно щекотал его ноздри, а эти желтоволосые трупы, которые грохотали у его ног, были для него жертвоприношением.

Буря битвы потрясла могучий зал. Скалли превратились в руины, где люди поскальзывались в лужах крови и, поскользнувшись, умирали. Головы вращались, ухмыляясь, с опущенных плеч. Зазубренные копья вырвали сердце, все еще бьющееся, из окровавленной груди. Мозги брызнули и запеклись от бешено вращающихся топоров. Кинжалы взметнулись вверх, вспарывая животы и рассыпая внутренности по полу. Оглушительно раздался лязг стали. Пощады не просили и не давали. Раненый норвежец повалил одного из темных людей и упрямо душил его , несмотря на то, что его жертва снова и снова вонзала кинжал в его тело.

Один из темных людей схватил ребенка, который с воем выбежал из внутренней комнаты, и разбил ему мозги о стену. Другой схватил норвежскую женщину за ее золотые волосы и, швырнув ее на колени, перерезал ей горло, пока она плевала ему в лицо. Тот, кто прислушивался к крикам страха или мольбам о пощаде, ничего бы не услышал; мужчины, женщины или дети, они умирали, рубя и царапая, их последний вздох был рыданием ярости или рычанием неутолимой ненависти.

А стол, за которым стоял Темный Человек, непоколебимый, как гора, омывали красные волны резни. Норвежец и соплеменник умер у его ног. На скольких красных адов резни и безумия смотрели твои странные вырезанные глаза, Темный человек?

Плечом к плечу сражались Свейн и Торфель. Саксонец Ательстан, его золотистая борода встала дыбом от радости битвы, прислонился спиной к стене, и при каждом взмахе его двуручного топора падал человек. Теперь Турлох накатил волной, легким поворотом верхней части тела избежав первого мощного удара. Теперь превосходство легкого ирландского топора было доказано, ибо, прежде чем сакс смог перенести свое тяжелое оружие, далкассианский топор взметнулся подобно атакующей кобре, и Ательстан пошатнулся, когда лезвие, пробив корсет, врезалось в ребра под ним. Еще один удар, и он рухнул, кровь хлынула из его виска.

Теперь никто не преграждал Турлоху путь к Торфелю, кроме Свейна, и даже когда гаэль, как пантера, прыгнул на рубящую пару, один из них опередил его. Вождь темных людей скользнул, как тень, под взмах меча Свейна, и его собственный короткий клинок вонзился под кольчугу. Торфель столкнулся с Турлохом один на один. Торфель не был трусом; он даже смеялся от чистого удовольствия битвы, нанося удар, но на лице Черного Турлофа не было веселья, только неистовая ярость, от которой кривились его губы и горели синим огнем глаза.

В первом же взмахе стали меч Торфеля сломался. Молодой морской король прыгнул, как тигр, на своего врага, нанося удары осколками клинка. Турлох яростно рассмеялся, когда зазубренный обломок рассек ему щеку, и в то же мгновение он выбил из-под Торфеля левую ногу. Норвежец с тяжелым грохотом упал, затем с трудом поднялся на колени, хватаясь за свой кинжал. Его глаза были затуманены.

“Положи конец, будь ты проклят!” - прорычал он.

Турлох рассмеялся. “Где теперь твоя сила и твоя слава?” - насмехался он. “Ты, который против своей воли взял бы в жены ирландскую принцессу – ты...”

Внезапно ненависть душила его, и с воем, подобным бешеной пантере, он взмахнул своим топором по свистящей дуге, которая рассекла норвежца от плеча до грудины. Еще один удар отсек голову, и с ужасным трофеем в руке он подошел к кушетке, где лежала Мойра О'Брайен. Священник поднял ее голову и поднес кубок с вином к ее бледным губам. Ее мутно-серые глаза с легким узнаванием остановились на Турлофе – но, казалось, наконец-то она узнала его и попыталась улыбнуться.

“Мойра, кровь моего сердца”, - тяжело произнес разбойник, - “ты умираешь в чужой стране. Но птицы на холмах Каллейна будут плакать о тебе, и вереск будет напрасно вздыхать из-за поступи твоих маленьких ножек. Но ты не будешь забыт; за тебя будут падать топоры, за тебя будут крушиться галеры и гореть города, окруженные стенами. И чтобы твой призрак не ушел без утайки в королевства Тир-на-н-Оге, узри этот знак мести!”

И он протянул вперед мокрую голову Торфеля.

“Во имя Бога, сын мой”, - сказал священник хриплым от ужаса голосом, - “сделал – сделал. Будешь ли ты совершать свои ужасные поступки в самом присутствии– Видишь, она мертва. Пусть Бог в Своей бесконечной справедливости смилостивится над ее душой, ибо, хотя она покончила с собой, все же она умерла так, как жила, в невинности и чистоте ”.

Турлох уронил свой топор на пол, и его голова склонилась. Весь огонь его безумия покинул его, и осталась только темная печаль, глубокое чувство тщетности и усталости. По всему залу не было слышно ни звука. Не раздавалось стонов раненых, потому что ножи маленьких темных человечков были в деле, и, кроме их собственных, раненых не было. Турлох почувствовал, что выжившие собрались вокруг статуи на столе и теперь стояли, глядя на него непроницаемыми глазами. Священник бормотал над трупом девушки, перебирая четки. Пламя пожирало дальнюю стену здания, но никто не обращал на это внимания. Затем из числа мертвых на полу неуверенно поднялась огромная фигура. Ательстан саксонский, на которого убийцы не обратили внимания, прислонился к стене и ошеломленно огляделся. Кровь текла из раны на его ребрах и еще одной на голове, куда скользнул топор Турлоха.

Гаэл подошел к нему. “У меня нет ненависти к тебе, саксонец, ” тяжело сказал он, “ но кровь требует крови, и ты должен умереть”.

Ательстан посмотрел на него, не отвечая. Его большие серые глаза были серьезны, но без страха. Он тоже был варваром – скорее язычником, чем христианином; он тоже понимал права кровной мести. Но когда Турлох поднял свой топор, священник прыгнул между ними, его тонкие руки были вытянуты, глаза измучены.

“Свершилось! Именем Бога я приказываю тебе! Силы Всемогущие, разве мало крови было пролито этой страшной ночью? Во имя Всевышнего, я заявляю права на этого человека ”.

Турлох опустил свой топор. “Он твой; не за твою клятву или проклятие, не за твою веру, но за то, что ты тоже мужчина и сделал для Мойры все, что мог”.

Прикосновение к его руке заставило Турлоха обернуться. Вождь чужеземцев стоял, глядя на него непроницаемыми глазами.

“Кто ты?” - лениво спросил гэл. Ему было все равно; он чувствовал только усталость.

“Я Брогар, вождь пиктов, друг Темного Человека”.

“Почему ты меня так называешь?” - спросил Турлох.

“Он ехал на носу твоей лодки и провел тебя в Хелни сквозь ветер и снег. Он спас тебе жизнь, когда сломал великий меч датчанина”.

Турлох взглянул на задумчивого Темного. Казалось, за этими странными каменными глазами должен скрываться человеческий или сверхчеловеческий разум. Была ли только случайность причиной того, что меч Тостига поразил изображение, когда он замахнулся им, нанося смертельный удар?

“Что это за штука?” - спросил гаэль.

“Это единственный бог, который у нас остался”, - мрачно ответил другой. “Это изображение нашего величайшего короля, Брана Мак Морна, того, кто собрал разрозненные ряды пиктских племен в единую могущественную нацию, того, кто изгнал скандинавов и бриттов и разгромил римские легионы столетия назад. Волшебник создал эту статую, когда великий Морни еще был жив и правил, и когда он погиб в последней великой битве, его дух вошел в нее. Это наш бог.

“Много веков назад мы правили. До датчан, до гэлов, до бриттов, до римлян мы правили на западных островах. Наши каменные круги поднимались к солнцу. Мы работали с кремнем и шкурами и были счастливы. Потом пришли кельты и загнали нас в дикие земли. Они удерживали южные земли. Но мы процветали на севере и были сильны. Рим разбил бриттов и выступил против нас. Но среди нас восстал Бран Мак Морн, потомок Брула Копьеносца, друга короля Кулла Валузийского, который правил тысячи лет назад, до того, как затонула Атлантида. Бран стал королем всего Каледона. Он сломал железные ряды Рима и отправил легионы на юг, за их стену.

“Бран Мак Морн пал в битве; нация распалась. Ее сотрясали гражданские войны. Пришли гаэлы и воздвигли королевство Далриадия на руинах Круитни. Когда шотландец Кеннет Макэлпайн разрушил королевство Галлоуэй, последние остатки пиктской империи растаяли, как снег на горах. Подобно волкам, мы живем сейчас среди разбросанных островов, среди скал нагорья и тусклых холмов Галлоуэя. Мы - угасающий народ. Мы проходим. Но Темный Человек остается – Темный, великий король, Бран Мак Морн, чей призрак вечно обитает в каменном подобии его живого ”я".

Как во сне Турлох увидел древнего пикта, который был очень похож на того, в чьих мертвых объятиях он нашел Темного Человека, поднимающего изображение со стола. Руки старика были тонкими, как засохшие ветки, а кожа обтягивала череп, как у мумии, но он с легкостью справлялся с образом, который с трудом удалось перенести двум сильным викингам.

Словно прочитав его мысли, Брогар тихо заговорил: “Только друг может безопасно прикоснуться к Темному. Мы знали, что ты друг, потому что он плыл в твоей лодке и не причинил тебе вреда”.

“Откуда ты это знаешь?”

“Старый”, - указывая на белобородого старика, - “Гонар, верховный жрец Темного – призрак Брана приходит к нему во снах. Это был Грок, младший жрец и его люди, которые украли изображение и уплыли в море на длинной лодке. Во снах Гонар следовал за ним; да, когда он спал, он послал свой дух с призраком Морни, и он видел преследование датчан, битву и резню на Острове Мечей. Он видел, как ты пришел и нашел Темного, и он видел, что призрак великого короля был доволен тобой. Горе врагам Мак Морна! Но удача сопутствует его друзьям”.

Турлох пришел в себя, как из транса. Жар горящего зала бил ему в лицо, и мерцающее пламя освещало и отбрасывало тени на высеченное из камня лицо Темного Человека, когда его поклонники выносили его из здания, придавая ему странную жизнь. Действительно ли дух давно умершего короля обитал в том холодном камне? Бран Мак Морн любил свой народ дикой любовью; он ненавидел их врагов ужасной ненавистью. Возможно ли было вдохнуть в неодушевленный слепой камень пульсирующую любовь и ненависть, которые должны были пережить века?

Турлох поднял неподвижное, хрупкое тело мертвой девушки и вынес ее из пылающего зала. Пять длинных открытых лодок стояли на якоре, а вокруг тлеющих костров, разожженных карлесами, были разбросаны окровавленные трупы гуляк, которые умерли молча.

“Как вы проникли к этим неоткрытым?” - спросил Турлох. “И откуда вы прибыли на этих открытых лодках?”

“Скрытность пантеры принадлежит тем, кто живет скрытностью”, - ответил пикт. “И эти были пьяны. Мы последовали по пути Темного и пришли сюда с острова Алтарь, недалеко от материковой части Шотландии, откуда Грок похитил Темного Человека.”

Турлох не знал острова с таким названием, но он понимал храбрость этих людей, которые бороздили моря на таких лодках, как эти. Он подумал о своей собственной лодке и попросил Брогара послать за ней нескольких своих людей. Пикт так и сделал. Пока он ждал, пока они доведут дело до конца, он наблюдал, как священник перевязывает раны выживших. Молчаливые, неподвижные, они не произнесли ни слова ни жалобы, ни благодарности.

Рыбацкая лодка обогнула мыс как раз в тот момент, когда первый намек на восход окрасил воды в красный цвет. Пикты садились в свои лодки, поднимая мертвых и раненых. Турлох ступил в свою лодку и осторожно опустил свою жалкую ношу на землю.

“Она будет спать на своей земле”, - мрачно сказал он. “Она не будет лежать на этом холодном чужом острове. Брогар, куда ты идешь?”

“Мы забираем Темного обратно на его остров и к его алтарю”, - сказал пикт. “Устами своего народа он благодарит тебя. Узы крови связывают нас, Гаэль, и, возможно, мы снова придем к тебе в нужде, как Бран Мак Морн, великий король пиктства, когда-нибудь в грядущие дни снова придет к своему народу ”.

“А ты, добрый Джером? Ты пойдешь со мной?”

Священник покачал головой и указал на Ательстана. Раненый саксонец отдыхал на грубом ложе, сделанном из шкур, сложенных в кучу на снегу.

“Я остаюсь здесь, чтобы позаботиться об этом человеке. Он тяжело ранен”.

Турлох огляделся. Стены скалли превратились в груду тлеющих углей. Люди Брогара подожгли склады и длинную галеру, и дым и пламя зловеще соперничали с разгорающимся утренним светом.

“Ты замерзнешь или умрешь с голоду. Пойдем со мной”.

“Я найду пропитание для нас обоих. Не убеждай меня, сын мой”.

“Он язычник и разбойник”.

“Неважно. Он человек – живое существо. Я не оставлю его умирать”.

“Да будет так”.

Турлох приготовился отчалить. Лодки пиктов уже огибали мыс. До него отчетливо донесся ритмичный щелчок их весельных замков. Они не оглядывались назад, невозмутимо отдаваясь своей работе.

Он взглянул на окоченевшие трупы на пляже, на обугленные угли от "скалли" и тлеющие доски галеры. В ярком свете священник казался неземным в своей худобе и белизне, как святой из какого-нибудь старого иллюстрированного манускрипта. На его изможденном бледном лице была более чем человеческая печаль, более чем человеческая усталость.

“Смотрите!” - внезапно воскликнул он, указывая в сторону моря. “Океан крови! Посмотрите, как он окрашивается в красный цвет в лучах восходящего солнца! О, мой народ, мой народ, кровь, которую ты пролил в гневе, окрашивает сами моря в алый цвет! Как ты можешь победить?”

“Я пришел в снег и слякоть”, - сказал Турлох, поначалу ничего не понимая. “Я ухожу так же, как и пришел”.

Священник покачал головой. “Это больше, чем море смертных. Твои руки красны от крови, и ты следуешь по тропе красного моря, но вина лежит не только на тебе. Всемогущий Бог, когда прекратится царствование крови?”

Турлох покачал головой. “Не так долго, как длится гонка”.

Утренний ветер подхватил и наполнил его паруса. На запад он мчался, как тень, убегающая от рассвета. И так Турлох Дабх О'Брайен скрылся из виду священника Джерома, который стоял и наблюдал, прикрывая усталый лоб тонкой рукой, пока лодка не превратилась в крошечное пятнышко далеко на волнующихся просторах синего океана.

Т он Л ост R туз

Т он Л ост R туз

Корорук огляделся и ускорил шаг. Он не был трусом, но ему не нравилось это место. Повсюду росли высокие деревья, их угрюмые ветви закрывали солнечный свет. Тусклая тропа вела между ними, иногда огибая край оврага, откуда Корорук мог смотреть вниз на верхушки деревьев внизу. Иногда, сквозь просвет в лесу, он мог видеть вдали неприступные холмы, которые намекали на хребты гораздо дальше на запад, которые были горами Корнуолла.

Предполагалось, что в этих горах скрывается главарь бандитов Бурук Жестокий, чтобы напасть на тех жертв, которые могли пройти этим путем. Корорук переложил копье и ускорил шаг. Его поспешность была вызвана не только угрозой разбойников, но и тем фактом, что он хотел еще раз оказаться на своей родной земле. Он выполнял секретную миссию к диким корнуолльским племенам; и хотя он более или менее преуспел, ему не терпелось покинуть их негостеприимную страну. Это было долгое, утомительное путешествие, и ему еще предстояло пересечь почти всю Британию. Он бросил вокруг себя взгляд, полный отвращения. Он тосковал по приятным лесам, с бегающими оленями и щебечущими птицами, к которым он привык. Он тосковал по высокому белому утесу, где весело плескалось синее море. Лес, через который он проходил, казался необитаемым. Не было ни птиц, ни животных; и он не видел никаких признаков человеческого жилья.

Его товарищи все еще оставались при жестоком дворе короля Корнуолла, наслаждаясь его грубым гостеприимством, и не спешили уходить. Но Корорук не был доволен. Поэтому он оставил их преследовать на досуге и отправился в путь один.

Корорук был довольно привлекательной фигурой. Ростом около шести футов, крепкого, хотя и худощавого телосложения, он был, с серыми глазами, чистокровным британцем, но не чистокровным кельтом, его длинные желтые волосы выдавали в нем, как и во всей его расе, следы белгов.

Он был одет в искусно выделанную оленью шкуру, поскольку кельты еще не довели до совершенства грубую ткань, которую они делали, и большая часть расы предпочитала оленьи шкуры.

Он был вооружен длинным луком из тисового дерева, изготовленным без особого мастерства, но эффективным оружием; длинным бронзовым палашом в ножнах из оленьей кожи, длинным бронзовым кинжалом и маленьким круглым щитом, окаймленным бронзовой лентой и покрытым прочной буйволиной шкурой. На его голове был грубый бронзовый шлем. На его руках и щеках были нарисованы странные знаки.

Его безбородое лицо принадлежало к высшему типу британца, ясному, прямолинейному, проницательная, практическая решимость нордика сочеталась с безрассудной храбростью и мечтательным артистизмом кельта.

Итак, Корорук осторожно ступал по лесной тропинке, готовый бежать или сражаться, но предпочитающий не делать ни того, ни другого прямо сейчас.

Тропа уводила от ущелья, исчезая за большим деревом. А с другой стороны дерева Корорук услышал звуки конфликта. Осторожно скользя вперед и размышляя, должен ли он увидеть кого-нибудь из эльфов и гномов, которые, как считалось, обитают в этих лесах, он выглянул из-за большого дерева.

В нескольких футах от себя он увидел странную картину. Прислонившись к другому дереву, стоял в страхе большой волк, из порезов на его плече сочилась кровь; в то время как перед ним, пригнувшись для прыжка, воин увидел огромную пантеру. Корорук задавался вопросом о причине битвы. Не часто лесные лорды сходились в бою. И он был озадачен рычанием огромного кота. Дикие, жаждущие крови, но в них чувствовалась странная нотка страха; и зверь, казалось, не решался напасть.

Почему Корорук решил взять на себя роль волка, он сам не смог бы сказать. Несомненно, это было просто безрассудное рыцарство кельта по отношению к нему, восхищение бесстрашным поведением волка против его гораздо более сильного врага. Как бы то ни было, Корорук, что характерно для него, забыв о своем луке и избрав более опрометчивый курс, выхватил меч и прыгнул перед пантерой. Но у него не было шанса им воспользоваться. Пантера, чьи нервы, казалось, уже были несколько расшатаны, издала испуганный визг и так быстро исчезла среди деревьев этот Корорук задавался вопросом, действительно ли он видел пантеру. Он повернулся к волку, гадая, прыгнет ли тот на него. Оно наблюдало за ним, наполовину присев; медленно отошло от дерева и, все еще наблюдая за ним, отступило на несколько ярдов, затем повернулось и удалилось странной неуклюжей походкой. Когда воин наблюдал, как он исчезает в лесу, им овладело сверхъестественное чувство; он видел много волков, он охотился на них и был ими затравлен, но такого волка он никогда раньше не видел.

Он поколебался, а затем осторожно пошел за волком, следуя по следам, которые были четко обозначены на мягком суглинке. Он не спешил, просто довольствуясь тем, что шел по следам. Пройдя небольшое расстояние, он резко остановился, шерсть на его шее, казалось, встала дыбом. Только следы задних лап свидетельствовали о том, что волк шел прямо.

Он огляделся. Не было слышно ни звука; лес был тих. Он почувствовал побуждение развернуться и увеличить расстояние между собой и тайной настолько, насколько это возможно, но его кельтское любопытство не позволяло этого. Он шел по следу. А потом он совсем прекратился. Под большим деревом следы исчезли. Корорук почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Что за место было тем лесом? Был ли он сбит с пути истинного и ускользнул от какого-то бесчеловечного, сверхъестественного монстра лесных земель, который пытался заманить его в ловушку? И Корорук попятился, подняв меч, его храбрость не позволила ему убежать, но он очень хотел это сделать. И так он снова подошел к дереву, где впервые увидел волка. Тропа, по которой он шел, уводила в другом направлении, и Корорук пошел по ней, почти бегом, торопясь убраться подальше от волка, который ходил на двух ногах, а затем растворился в воздухе.

Тропа петляла еще утомительнее, чем когда-либо, появляясь и исчезая в радиусе дюжины футов, но Короруку повезло, что так получилось, потому что он услышал голоса людей, поднимавшихся по тропе, прежде, чем они увидели его. Он взобрался на высокое дерево, которое раскинулось над тропой, недалеко от большого ствола, вдоль широко раскинутой ветви.

Трое мужчин спускались по лесной тропинке.

Один из них был крупным, дородным парнем, значительно выше шести футов ростом, с длинной рыжей бородой и огромной копной рыжих волос. По контрасту с ним его глаза были черными, как бусинки. Он был одет в оленьи шкуры и вооружен огромным мечом.

Из двух других один был долговязым, злобно выглядящим негодяем с одним глазом, а другой был маленьким, сморщенным человеком, который ужасно щурился обоими глазами-бусинками.

Корорук знал их по описаниям, которые корнуолльцы произносили в перерывах между проклятиями, и, желая получше разглядеть самого подлого убийцу в Британии, он соскользнул с ветки дерева и рухнул на землю прямо между ними.

Он мгновенно вскочил с обнаженным мечом. Он не мог ожидать пощады, ибо знал, что рыжеволосый мужчина - Бурук Жестокий, бич Корнуолла.

Главарь бандитов проревел грязное проклятие и выхватил свой огромный меч. Он избежал яростного выпада британца быстрым прыжком назад, а затем битва началась. Бурук бросился на воина спереди, стремясь сбить его с ног одним своим весом; в то время как долговязый одноглазый злодей обошел его, пытаясь зайти ему за спину. Человек поменьше отступил к опушке леса. Тонкое искусство фехтования было неизвестно тем ранним фехтовальщикам. Это был рубящий, рубящий, колющий удар, за каждым ударом скрывался весь вес руки. Потрясающие удары, обрушившиеся на его щит, повергли Корорука на землю, и долговязый одноглазый злодей бросился добивать его. Корорук развернулся, не вставая, выбил ноги бандита из-под него и ударил его ножом, когда он падал, затем бросился в сторону и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы избежать меча Бурука. Снова, подняв свой щит, чтобы поймать меч бандита в воздухе, он отразил его и со всей силы взмахнул своим собственным. Голова Бурука слетела с плеч.

Затем Корорук, обернувшись, увидел, как высохший бандит скрылся в лесу. Он бросился за ним, но парень исчез среди деревьев. Зная бесполезность попыток преследовать его, Корорук развернулся и помчался вниз по тропе. Он не знал, были ли в том направлении еще бандиты, но он знал, что если он вообще собирается выбраться из леса, ему придется делать это быстро. Без сомнения, сбежавший злодей расправится со всеми остальными бандитами, и вскоре они будут сражаться за него в лесах.

Пробежав некоторое расстояние по тропинке и не увидев никаких признаков врага, он остановился и забрался на самые верхние ветви высокого дерева, которое возвышалось над своими собратьями.

Со всех сторон его, казалось, окружал океан листвы. На западе виднелись холмы, которых он избегал. На севере, далеко вдалеке, возвышались другие холмы; на юге простирался лес, сплошное море. Но на востоке, вдалеке, он едва мог разглядеть линию, обозначавшую переход леса в плодородные равнины. Мили и мили отсюда, он не знал, сколько именно, но это означало более приятное путешествие, деревни людей, людей его собственной расы. Он был удивлен, что смог видеть так далеко, но дерево, на котором он стоял, было гигантом в своем роде.

Прежде чем начать спускаться, он огляделся по сторонам. Он мог проследить едва заметную линию тропы, по которой он шел, убегающую на восток; и мог различить другие тропы, ведущие к ней или от нее. Затем его взгляд привлек какой-то блеск. Он устремил взгляд на поляну на некотором расстоянии вниз по тропе и вскоре увидел, как группа людей вошла и исчезла. Тут и там, на каждой тропе, он замечал блеск снаряжения, колыхание листвы. Значит, косоглазый злодей уже разбудил бандитов. Они были повсюду вокруг него; он был практически окружен.

Едва слышный взрыв диких воплей, донесшийся сзади по тропе, напугал его. Итак, они уже выставили оцепление вокруг места схватки и обнаружили, что он исчез. Если бы он не бежал быстро, его бы поймали. Он был за пределами кордона, но бандиты были повсюду вокруг него. Он быстро соскользнул с дерева и скользнул в лес.

Затем началась самая захватывающая охота, в которой Корорук когда-либо участвовал; ибо он был добычей, а мужчины были охотниками. Скользя, перепрыгивая с куста на куст и с дерева на дерево, то быстро убегая, то прячась в укрытии, Корорук бежал все дальше на восток, не смея повернуть назад, чтобы его не загнали еще дальше в лес. Временами он был вынужден менять свой курс; на самом деле, он очень редко бежал прямым курсом, но всегда ему удавалось продвинуться дальше на восток.

Иногда он прятался в кустах или лежал на какой-нибудь покрытой листьями ветке и видел, как бандиты проходят так близко от него, что он мог бы коснуться их. Раз или два они видели его, и он убегал, перепрыгивая через бревна и кусты, метаясь между деревьями; и всегда он ускользал от них.

Во время одного из таких стремительных бегств он заметил, что въехал в ущелье небольших холмов, о котором он не подозревал, и, оглянувшись через плечо, увидел, что его преследователи остановились в пределах видимости. Не останавливаясь, чтобы поразмыслить над столь странной вещью, он метнулся за большой валун, почувствовал, как лиана или что-то еще зацепило его ногу, и был отброшен вниз головой. Одновременно что-то ударило юношу по голове, лишив его чувств.

Когда Корорук пришел в себя, он обнаружил, что связан по рукам и ногам. Его несли по неровной земле. Он огляделся. Люди несли его на своих плечах, но таких людей, каких он никогда раньше не видел. Самый высокий из них был едва ли выше четырех футов, и они были маленького телосложения и очень смуглого цвета лица. Их глаза были черными; и большинство из них наклонились вперед, как будто всю жизнь сидели на корточках и прятались, украдкой оглядываясь по сторонам. Они были вооружены маленькими луками, стрелами, копьями и кинжалами, заостренными не из грубо обработанной бронзы, а из кремня и обсидиана тончайшей работы. Они были одеты в прекрасно выделанные шкуры кроликов и других мелких животных и что-то вроде грубой ткани; и многие были татуированы с головы до ног охрой и ватой. Всего их было, возможно, двадцать. Что это были за люди? Корорук никогда не видел ничего подобного.

Они спускались в ущелье, по обе стороны которого вздымались крутые утесы. Вскоре они, казалось, подошли к глухой стене, где ущелье, казалось, резко обрывалось. Здесь, по слову того, кто, казалось, командовал, они опустили британца на землю и, схватившись за большой валун, оттащили его в сторону. Открылась небольшая пещера, которая, казалось, исчезала в земле; затем странные люди подняли британца и двинулись вперед.

Волосы Корорука встали дыбом при мысли о том, что его перенесут в эту устрашающего вида пещеру. Что это были за люди? Во всей Британии и Альбе, в Корнуолле или Ирландии Корорук никогда не видел таких людей. Маленькие, похожие на карликов человечки, которые жили на земле. Холодный пот выступил на лбу юноши. Несомненно, это были злобные карлики, о которых говорили жители Корнуолла, которые днем жили в своих пещерах, а ночью совершали вылазки, чтобы грабить и сжигать жилища, даже убивая, если представлялась возможность! Вы услышите о них даже сегодня, если будете путешествовать по Корнуоллу.

Люди или эльфы, если они были таковыми, внесли его в пещеру, другие вошли и вернули валун на место. На мгновение все погрузилось во тьму, а затем вдали начали светиться факелы. И по крику они двинулись дальше. Другие обитатели пещер вышли вперед с факелами.

Корорук огляделся. Факелы отбрасывали неясный свет на сцену. Иногда на мгновение показывалась одна, иногда другая стена пещеры, и британец смутно осознавал, что они покрыты картинами, грубо выполненными, но с определенным мастерством, с которым его собственная раса не могла сравниться. Но крыша всегда оставалась невидимой. Корорук знал, что кажущаяся маленькой пещера превратилась в пещеру поразительных размеров. В неясном свете факелов странные люди двигались, приходили и уходили, молча, как тени смутного прошлого.

Он почувствовал, что веревки или ремешки, связывавшие его ноги, ослабли. Его подняли вертикально.

“Иди прямо”, - сказал голос, говоривший на языке его собственной расы, и он почувствовал, как острие копья коснулось задней части его шеи.

И он пошел прямо вперед, чувствуя, как его сандалии скрипят по каменному полу пещеры, пока они не дошли до места, где пол поднимался вверх. Площадка была крутой, а камень таким скользким, что Корорук не смог бы взобраться по ней в одиночку. Но его похитители толкали его и тянули, и он увидел, что откуда-то сверху были натянуты длинные, крепкие лианы.

Эти странные люди схватили их и, упираясь ногами в скользкий подъем, быстро пошли вверх. Когда их ноги снова нашли ровную поверхность, пещера сделала поворот, и Корорук, спотыкаясь, вышел на освещенную огнем сцену, которая заставила его ахнуть.

Пещера переходила в пещеру, настолько огромную, что казалась почти невероятной. Могучие стены переходили в огромную сводчатую крышу, которая исчезала во тьме. Между ними лежал ровный пол, и через него текла река; подземная река. Из-под одной стены она вытекала, чтобы бесшумно исчезнуть под другой. Арочный каменный мост, по-видимому, естественного происхождения, перекинут через реку.

По всем стенам большой пещеры, которая была примерно круглой, располагались пещеры поменьше, и перед каждой горел огонь. Выше были другие пещеры, расположенные регулярно, ярус за ярусом. Конечно, люди не смогли бы построить такой город.

Внутри и снаружи пещер, на ровном полу главной пещеры, люди занимались тем, что казалось повседневными делами. Мужчины разговаривали и чинили оружие, некоторые ловили рыбу на реке; женщины разжигали костры, готовили одежду; и в целом, судя по их занятиям, это могла быть любая другая деревня Британии. Но все это показалось Короруку крайне нереальным; странное место, маленькие, молчаливые люди, выполняющие свои обязанности, река, тихо текущая через все это.

Затем они узнали о пленнике и столпились вокруг него. Не было слышно криков, оскорблений и унижений, которыми дикари обычно осыпают своих пленников, когда маленькие человечки окружили Корорука, молча разглядывая его злобными, волчьими взглядами. Воин невольно вздрогнул.

Но его похитители проталкивались сквозь толпу, гоня британца перед собой. У самого берега реки они остановились и расступились вокруг него.

Два огромных огня прыгали и мерцали перед ним, и между ними что-то было. Он сфокусировал взгляд и вскоре разглядел объект. Высокое каменное сиденье, похожее на трон; и на нем сидел пожилой мужчина с длинной белой бородой, молчаливый, неподвижный, но с черными глазами, которые блестели, как у волка.

Древний был одет в какое-то единое ниспадающее одеяние. Одна похожая на когтистую лапу рука покоилась на сиденье рядом с ним, тонкие, скрюченные пальцы с когтями, как у ястреба. Другая рука была спрятана среди его одежды.

Свет костра танцевал и мерцал; теперь старик выделялся отчетливо, его крючковатый, похожий на клюв нос и длинная борода выделялись ярким рельефом; теперь он, казалось, отступал, пока не стал невидимым для взгляда британца, за исключением его сверкающих глаз.

“Говори, британец!” Слова прозвучали внезапно, сильные, ясные, без намека на возраст. “Говори, что бы ты сказал?”

Корорук, застигнутый врасплох, запинаясь, сказал: “Почему, почему – что вы за люди? Почему вы взяли меня в плен? Вы эльфы?”

“Мы пикты”, - последовал строгий ответ.

“Пикты!” Корорук слышал рассказы об этих древних людях от гэльских бриттов; некоторые говорили, что они все еще скрываются в холмах Силурии, но ––

“Я сражался с пиктами в Каледонии”, - запротестовал британец. “Они невысокие, но массивные и уродливые; совсем не такие, как вы!”

“Они не настоящие пикты”, - последовал суровый ответ. “Оглянись вокруг, британец”, - взмахнув рукой, - “ты видишь остатки исчезающей расы; расы, которая когда-то правила Британией от моря до моря”.

Британец уставился на него, сбитый с толку.

“Слушай, британец”, - продолжал голос; “слушай, варвар, пока я рассказываю тебе историю о потерянной расе”.

Свет костра мерцал и танцевал, отбрасывая смутные отблески на высокие стены и на стремительный, безмолвный поток.

Голос древнего эхом разнесся по огромной пещере.

“Наш народ пришел с юга. Через острова, через Внутреннее море. Через заснеженные горы, где некоторые остались, чтобы остановить любых врагов, которые могли последовать за нами. Мы спустились на плодородные равнины. Мы распространились по всей земле. Мы стали богатыми и процветающими. Затем на земле появились два короля, и тот, кто победил, изгнал побежденного. Многие из нас построили лодки и отправились в плавание к далеким скалам, которые сверкали белизной в лучах солнца. Мы нашли прекрасную землю с плодородными равнинами. Мы нашли расу рыжеволосых варваров, которые жили в пещерах. Могучие гиганты, с большими телами и маленькими умами.

“Мы построили наши плетеные хижины. Мы возделывали землю. Мы расчистили лес. Мы загнали рыжеволосых великанов обратно в лес. Мы гнали их все дальше, пока, наконец, они не бежали в горы запада и на север. Мы были богаты. Мы процветали.

“Тогда, ” и его голос дрожал от ярости и ненависти, пока, казалось, не разнесся эхом по всей пещере, “ тогда пришли кельты. Они пришли с островов запада на своих грубых кораблях. Они высадились на западе, но запад их не удовлетворил. Они двинулись на восток и захватили плодородные равнины. Мы сражались. Они были сильнее. Они были свирепыми бойцами и были вооружены бронзовым оружием, тогда как у нас было только кремневое.

“Нас изгнали. Они поработили нас. Они загнали нас в лес. Некоторые из нас бежали в горы на западе. Многие бежали в горы на севере. Там они смешались с рыжеволосыми гигантами, которых мы изгнали так давно, и стали расой чудовищных карликов, утратив все искусство мира и обретя только умение сражаться.

“Но некоторые из нас поклялись, что никогда не покинем землю, за которую сражались. Но кельты давили на нас. Их было много, и приходили еще. Итак, мы отправились в пещеры, в ущелья, в гроты. Мы, которые всегда жили в хижинах, пропускавших много света, которые всегда возделывали землю, мы научились жить подобно животным, в пещерах, куда никогда не проникал солнечный свет. Пещеры, которые мы нашли, из которых эта самая большая; пещеры, которые мы создали.

“Ты, британец”, - голос перешел в визг, и длинная рука была вытянута в обвиняющем жесте, - “ты и твоя раса! Вы превратили свободную, процветающую нацию в расу земляных крыс! Мы, кто никогда не убегал, кто жил в воздухе и солнечном свете рядом с морем, куда приходили торговцы, мы должны убегать, как загнанные звери, и прятаться, как кроты! Но ночью! Ах, тогда для нашей мести! Тогда мы выскользнем из наших укрытий, из наших ущелий и пещер, с факелом и кинжалом! Смотри, британец!”

И, следуя жесту, Корорук увидел округлый столб из какого-то очень твердого дерева, установленный в нише в каменном полу, недалеко от банка. Пол вокруг ниши был обуглен, как будто от старого пожара.

Корорук смотрел, ничего не понимая. Действительно, он мало что понимал из того, что произошло. Он вообще не был уверен, что эти люди были людьми. Он так много слышал о них как о “маленьких людях”. К нему стекались рассказы об их деяниях, их ненависти к человеческой расе и их злобности. Он и не подозревал, что перед ним одна из тайн веков. Что истории, которые древние гэлы рассказывали о пиктах, уже искаженные, будут становиться еще более искаженными из века в век, чтобы вылиться в сказки об эльфах, гномах, троллях и феях, сначала принятые, а затем полностью отвергнутые расой людей, точно так же, как монстры неандертальцев вылились в сказки о гоблинах и ограх. Но об этом Корорук не знал и не заботился, и древний снова заговорил.

“Там, там, британец”, - ликовал он, указывая на столб, “там ты заплатишь! Скудная плата за долг, который твоя раса задолжала моей, но в полной мере”.

Ликование старика можно было бы назвать дьявольским, если бы не некая высокая цель на его лице. Он был искренен. Он верил, что совершает справедливую месть; и он казался каким-то великим патриотом могущественного, проигранного дела.

“Но я британец!” - заикаясь, пробормотал Корорук. “Не мой народ отправил вашу расу в изгнание! Они были гаэлами из Ирландии. Я британец, и моя раса пришла из Галлии всего сто лет назад. Мы покорили гэлов и вытеснили их в Эрин, Уэльс и Каледонию, так же как они вытеснили вашу расу ”.

“Неважно!” Древний вождь вскочил на ноги. “Кельт есть кельт. Британец или гаэль , это не имеет значения. Если бы это был не Гаэль, это был бы британец. Каждый кельт, который попадает в наши руки, должен заплатить, будь то воин или женщина, младенец или король. Схватите его и привяжите к столбу ”.

В одно мгновение Корорук был привязан к столбу и с ужасом увидел, как пикты складывают хворост у его ног.

“И когда ты достаточно обожжешься, британец, - сказал древний, - этот кинжал, который выпил кровь сотни бриттов, утолит свою жажду в твоем”.

“Но я никогда не причинил вреда пикту!” Корорук задыхался, борясь со своими путами.

“Ты платишь не за то, что ты сделал, а за то, что сделала твоя раса”, - сурово ответил древний. “Я хорошо помню деяния кельтов, когда они впервые высадились в Британии – вопли убиваемых, вопли изнасилованных девушек, дым от горящих деревень, грабежи”.

Корорук почувствовал, как его короткие волосы на затылке встали дыбом. Когда кельты впервые высадились в Британии! Это было более пятисот лет назад!

И его кельтское любопытство не позволяло ему оставаться спокойным даже у костра, когда пикты готовились разжечь сложенные вокруг него дрова.

“Ты не мог этого помнить. Это было давным-давно”.

Древний мрачно посмотрел на него. “А мне уже много лет. В юности я был охотником за ведьмами, и старая ведьма прокляла меня, корчась на костре. Она сказала, что я должен жить до тех пор, пока не умрет последнее дитя пиктской расы. Что я должен увидеть, как некогда могущественная нация канет в лету, и тогда – и только тогда – я должен последовать за ней. Ибо она наложила на меня проклятие вечной жизни”.

Затем его голос стал громче, пока не заполнил пещеру: “Но проклятие было ничем. Слова не могут причинить вреда, ничего не могут сделать человеку. Я жив. Я видел, как сотни поколений приходили и уходили, и еще сотню. Что такое время? Солнце восходит и заходит, и еще один день канул в лету. Люди следят за солнцем и по нему определяют свою жизнь. Они со всех сторон связывают себя со временем. Они считают минуты, которые уводят их в вечность. Человек пережил столетия, прежде чем начал считать время. Время создано человеком. Вечность - дело рук богов. В этой пещере нет такого понятия, как время. Нет звезд, нет солнца. Снаружи - время; внутри - вечность. Мы не считаем время. Ничто не отмечает бег часов. Юноши уходят. Они видят солнце, звезды. Они отсчитывают время. И они проходят. Я был молодым человеком, когда вошел в эту пещеру. Я никогда ее не покидал. По вашему счету, я, возможно, прожил здесь тысячу лет; или час. Когда время не сковано, душа, разум, называйте это как хотите, могут победить тело. И мудрецы расы во времена моей юности знали больше, чем когда-либо узнает внешний мир. Когда я чувствую, что мое тело начинает слабеть, я принимаю волшебный напиток, который известен только мне во всем мире. Это не дает бессмертия; это работа только разума; но это восстанавливает тело. Раса пиктов исчезает; они тают, как снег на горе. И когда последний уйдет, этот кинжал освободит меня от мира ”. Затем, быстро сменив тон: “Зажги хворост!”

Разум Корорука был совершенно не в себе. Он ни в малейшей степени не понимал того, что только что услышал. Он был уверен, что сходит с ума; и то, что он увидел в следующую минуту, убедило его в этом.

Сквозь толпу пробился волк: и он знал, что это был тот самый волк, которого он спас от пантеры недалеко от ущелья в лесу!

Странно, каким давним это казалось! Да, это был тот же самый волк. Та же странная, неуклюжая походка. Затем существо выпрямилось и подняло передние лапы к голове. Что это был за безымянный ужас?

Затем голова волка откинулась назад, обнажив человеческое лицо. Лицо пикта; одного из первых “оборотней”. Мужчина вышел из волчьей шкуры и шагнул вперед, что-то выкрикивая. Пикт, только начавший поджигать дрова у ног британца, отвел факел и заколебался.

Волк-пикт выступил вперед и заговорил с вождем, используя кельтский, очевидно, в интересах пленника. (Корорук был удивлен, услышав, что так много людей говорят на его языке, не задумываясь о его сравнительной простоте и способностях пиктов.)

“Что это?” - спросил пикт, игравший волка. “Должен быть сожжен человек, которого не следовало сжигать!”

“Как?” - яростно воскликнул старик, вцепившись в свою длинную бороду. “Кто ты такой, чтобы идти против обычая многовековой древности?”

“Я встретил пантеру”, - ответил другой, - “и этот британец рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою. Должен ли пикт проявить неблагодарность?”

И пока древний колебался, очевидно, движимый в одну сторону фанатичной жаждой мести, а в другую - не менее свирепой расовой гордостью, пикт разразился дикой речью на своем родном языке. Наконец древний вождь кивнул.

“Пикт всегда платил свои долги”, - сказал он с впечатляющим величием. “Пикт никогда не забывает. Развяжите его. Ни один кельт никогда не скажет, что пикт проявил неблагодарность”.

Корорука освободили, и когда он, словно в оцепенении, попытался пробормотать слова благодарности, вождь отмахнулся от них.

“Пикт никогда не забывает врага, никогда не забывает дружеский поступок”, - ответил он.

“Пойдем”, - пробормотал его друг-пикт, дергая кельта за руку.

Он повел нас в пещеру, ведущую прочь от главной пещеры. Когда они уходили, Корорук оглянулся и увидел древнего вождя, сидящего на своем каменном троне, его глаза блестели, когда он, казалось, оглядывался назад сквозь утраченную славу веков; по обе стороны от него прыгали и мерцали огни. Фигура величия, король исчезнувшей расы.

Проводник Корорука все дальше и дальше вел его. И наконец они вышли, и британец увидел над собой звездное небо.

“Там находится деревня твоих соплеменников, - сказал пикт, указывая, - где ты найдешь радушный прием, пока не захочешь продолжить свое путешествие заново”.

И он осыпал кельта подарками; дарами в виде одежды из ткани и искусно выделанной оленьей кожи, расшитых бисером поясов, прекрасного лука из рога со стрелами, искусно отделанными обсидианом. Дарами в виде еды. Ему вернули его собственное оружие.

“Всего одно мгновение”, - сказал британец, когда пикт повернулся, чтобы уйти. “Я шел по твоим следам в лесу. Они исчезли”. В его голосе был вопрос.

Пикт тихо рассмеялся: “Я запрыгнул на ветви дерева. Если бы ты посмотрел вверх, ты бы увидел меня. Если когда-нибудь тебе понадобится друг, ты всегда найдешь его в Беруле, вожде альбанских пиктов.”

Он повернулся и исчез. А Корорук зашагал в лунном свете к кельтской деревне.

P oem

Ранее публиковался как ‘Барабаны Пиктдома’

Как я могу носить доспехи тяжелого труда

И потеть в ежедневном раунде,

Пока в моей душе навсегда

Звучат барабаны пиктдома?

М искелланея

ЗАМЕТКИ О СБОРНИКЕ

Две истории Говарда о пиктах, написанные с разницей всего в два года, представляют поразительно разные концепции возможной судьбы расы. В “Маленьком народе”, написанном, вероятно, в 1928 году, Говард предполагает, что "легенда гласит, что эти пикты, на которых кельты смотрели едва ли как на людей, убежали в пещеры под землей и жили там, выходя только ночью, когда они жгли, убивали и уводили детей для своих кровавых ритуалов поклонения". История, явно написанная под влиянием книги Артура Мейчена Сияющая пирамида (которая сама по себе служит сюжетным приемом для приведения в действие рассказа Говарда) превращает пиктов в расу подземных обитателей с “низкорослыми телами, ... скрюченными конечностями, ... змееподобными глазами-бусинками, которые смотрели не мигая, ... гротескными квадратными лицами с нечеловеческими чертами ...”

Но в "Детях ночи", написанных примерно два года спустя, автор говорит, что пикты, так же как и кельты, презирают этих отвратительных подземных обитателей, которых теперь называют Детьми ночи . И чтобы усугубить проблему, в "Людях тьмы", написанной в 1931 году, Говард четко показывает связь между Маленьким народом и Детьми ночи: оба названия обозначают одну и ту же расу допиктских жителей Британских островов, загнанных в подполье и низведенных до состояния, едва ли похожего на человеческое. В обеих этих последних двух историях говорится, что ‘Дети’ или ‘Маленькие люди’ произошли от ‘монголоидной’ расы, населявшей Европу до прихода сначала пиктов, а затем кельтов.

Учитывая внутреннюю последовательность в других рассказах Говарда о пиктах, это различие в описании их конечной судьбы может показаться читателю странным. Случилось так, что в августе 1930 года странный писатель Х. П. Лавкрафт написал Говарду письмо, в котором он излагал теорию, предположительно поддержанную археологами, о том, что “средиземноморцам” (говардовским "пиктам"), которые распространились по Европе и Британским островам до прихода кельтов, самим предшествовали на континенте "приземистые монголоиды, ныне представленные лопарями", которые после завоевания сначала средиземноморцы, а затем и “северяне" "ушли в глухие леса и пещеры и долгое время выживали в качестве злобных мстительных врагов ... опустившись так низко по антропологической шкале, что стали притчей во языцех, внушающей ужас и отвращение”. Говард немедленно принял эту идею.

В этих историях расовая память и древняя племенная ненависть играют заметную роль. Не пытаясь оправдать это, мы должны понимать контекст, в котором были созданы эти истории. Расизм в годы, предшествовавшие Гитлеру, был вполне интеллектуально приемлем. Выдающиеся ученые, натуралисты и философы продвигали теории расовых различий, которые, как правило, ‘доказывали’ превосходство белых европейцев, причем многие заходили так далеко, что предполагали, что только белые способны к культурному творчеству и инновациям., некоторые пошли еще дальше и разделили белых европейцев на отдельную ‘расы", чтобы показать, что северные европейцы (арийцы, или нордики) превосходили славян (альпийцев) и южных европейцев (средиземноморцев). В центре внимания антропологии и археологии была идея народа или этническую / расовую группу, которая обладала уникальным языком, использовала определенные типы артефактов и сохраняла уникальную поведенческую идентичность. Эти идеи, основанные на распространенном в то время национализме, были выдвинуты такими выдающимися учеными, как Густав Коссина и В. Гордон Чайлд. По мнению этих ученых, социальная эволюция происходила благодаря туманно определяемой ‘расовой / этнической силе’, интеллектуальному и языковому превосходству и тяжелому труду. "Социальный дарвинизм", идея о том, что теория эволюции применима к отдельным людям и обществам, а также к видам, была в моде, и ‘выживание наиболее приспособленных’ означало, что выживут самые сильные расы. Многие авторы пытались предупредить белую расу, что они не могут успокаиваться перед лицом растущей мощи ‘цветного’ мира, иначе они потеряют свое привилегированное положение. Это был расцвет евгеники, науки, занимающейся "улучшением" рас посредством контроля генетических факторов, что достигалось путем ограничения размножения среди людей с ‘неполноценными’ генами. Движение за тестирование интеллекта набирало обороты, используя поддельные (или просто сфабрикованные) данные, чтобы "доказать", что некоторые расы человечества были более разумны от природы, чем другие. Большая часть этой псевдонауки, или выборочного представления данных в поддержку предвзятых мнений, была широко принята в то время и использовалась в качестве доказательства, когда Соединенные Штаты установили строгие иммиграционные квоты в 1924 году, отдав предпочтение северным европейцам. Даже ученые, которые отрицали расизм и дискриминацию, такие как Франц Боас (“Боаз” Говарда), по-прежнему тратили много времени и усилий на изучение и попытки выделить физические характеристики рас.

Возможно, самое важное для Роберта Э. Говарда, что один из его любимых писателей, Джек Лондон, обнародовал многие из этих идей в своем творчестве. Находясь под влиянием многих из этих выдающихся мыслителей, таких как Герберт Спенсер (который ввел термин ‘выживает наиболее приспособленный’ и из работ которого вырос социальный дарвинизм) и Эрнст Геккель (который первым предположил, что “онтогенез повторяет филогенез”, что биологическое развитие индивида воспроизводит эволюционные стадии своего вида, и который написал, что негры “неспособны к истинной внутренней культуре и более высокому умственному развитию”), Лондон в свою очередь, оказал глубокое влияние на Говарда. (Фактически, в некоторых своих письмах Говард обсуждает Спенсера и Геккеля, с идеями которых он, возможно, впервые познакомился в Лондоне.)

В Говарда рассказы о расовой памяти, такие как маленькие люди и Дети ночи , хорошо видно сильное влияние Лондона работ, в том числе человека дрейф , прежде чем Адам , и, возможно, самое главное, Звезда-Ровер “, книга, которую я читаю и перечитываю в течение многих лет, и что, как правило, ударяет мне в голову, как вино.”Тысячелетние походы, высшие арийцы или нордики, ведущие перед собой “низшие породы”, “кричащая первобытная дикость” и рассказчик, который может живо вспомнить все свои прошлые воплощения, закодированные в самой его генетической структуре, “расовые воспоминания”, - все это заимствовано из Лондона, к которому Говард добавляет страстную интенсивность и живость повествования, присущие ему самому. Идеи могут корениться в дискредитированной псевдонауке, но нельзя отрицать силу историй.

Расти Берк

2001

С благодарностью доктору Марку Холлу

Он Любит людей

[первоначально без названия]

Он Любит людей

Моя сестра швырнула книгу, которую читала. Если быть точным, она швырнула ее в меня.

“Глупости!” - сказала она. “Сказки! Передай мне тот экземпляр Майкла Арлена”.

Я сделал это машинально, взглянув на том, который вызвал ее юношеское неудовольствие. Рассказом была “Сияющая пирамида” Артура Мейчена.

“Моя дорогая девочка, ” сказал я, “ это шедевр запредельной литературы”.

“Да, но идея!” - ответила она. “Я переросла сказки, когда мне было десять”.

“Эта история не задумывалась как образец повседневного реализма”, - терпеливо объяснил я.

“Слишком притянуто за уши”, - сказала она с решительностью семнадцатилетней. “Мне нравится читать о том, что могло произойти – кто были "Маленькие люди", о которых он говорит, все те же старые эльфы и тролли?”

“Все легенды основаны на фактах”, - сказал я. “Есть причина –”

“Ты хочешь сказать мне, что такие вещи действительно существовали?” воскликнула она. “Гниль!”

“Не так быстро, юная леди”, - предостерег я, слегка уязвленный. “Я имею в виду, что все мифы имели конкретное начало, которое позже было изменено и извращено, чтобы приобрести сверхъестественное значение. Молодые люди, - продолжил я, изобразив братскую хмурость на ее надутых губах, - имеют свойство либо полностью принимать, либо полностью отвергать такие вещи, которых они не понимают. Предполагается, что "Маленькие люди", о которых говорит Мейчен, являются потомками доисторических людей, населявших Европу до того, как кельты пришли с Севера.

“Они известны по-разному как туранцы, пикты, средиземноморцы и любители чеснока. Раса маленьких темноволосых людей, следы которых сегодня можно найти в примитивных районах Европы и Азии, среди басков Испании, шотландцев Галлоуэя и лопарей.

“Они обрабатывали кремень и известны антропологам как люди неолита или века полированного камня. Реликвии их эпохи ясно показывают, что они достигли сравнительно высокой стадии примитивной культуры к началу бронзового века, начало которому положили предки кельтов – наших доисторических соплеменников, юная леди.

“Они уничтожили или поработили народы Средиземноморья и, в свою очередь, были вытеснены тевтонскими племенами. По всей Европе, и особенно в Британии, ходит легенда, что эти пикты, на которых кельты смотрели едва ли как на людей, бежали в пещеры под землей и жили там, выходя только ночью, когда они жгли, убивали и уводили детей для своих кровавых ритуалов поклонения. Несомненно, в этой теории было много смысла. Потомки пещерных людей, эти беглые гномы, без сомнения, укрывались в пещерах и, без сомнения, умудрялись жить неоткрытыми в течение многих поколений.”

“Это было очень давно”, - сказала она с легким интересом. “Если кто-то из этих людей когда-либо и был, то теперь они мертвы. Да ведь мы находимся прямо в стране, где они должны выступать, и не видели никаких признаков их присутствия ”.

Я кивнул. Моя сестра Джоан не отреагировала на странную западную страну так, как я. Огромные менгиры и кромлехи, которые резко возвышались на вересковых пустошах, казалось, навевали смутные расовые воспоминания, будоража мое кельтское воображение.

“Может быть”, - сказал я, добавив неразумно, “Вы слышали, что сказал тот старый крестьянин – предупреждение о прогулках по болоту ночью. Никто этого не делает. Вы очень утонченная, юная леди, но я готов поспорить, что вы не провели бы ночь в одиночестве в тех каменных развалинах, которые мы видим из моего окна.”

Она отложила книгу, и ее глаза загорелись интересом и боем.

“Я сделаю это!” - воскликнула она. “Я покажу тебе! Он ведь сказал, что никто не будет приближаться к тем старым скалам ночью, не так ли?" Я сделаю это и останусь там до конца ночи!”

Она мгновенно вскочила на ноги, и я понял, что совершил ошибку.

“Нет, ты тоже не будешь”, - наложил я вето. “Что подумают люди?”

“Какое мне дело до того, что они думают?” - парировала она в современном духе молодого поколения.

“Тебе нечего делать ночью на вересковых пустошах”, - ответил я. “Учитывая, что в этих старых мифах так много пустой болтовни, есть много темных личностей, которые без колебаний причинили бы вред беспомощной девушке. Такой девушке, как ты, небезопасно оставаться на улице без защиты”.

“Ты хочешь сказать, что я слишком хорошенькая?” наивно спросила она.

“Я имею в виду, что ты слишком глуп”, - ответил я в своей лучшей манере старшего брата.

Она скорчила мне рожицу и на мгновение замолчала, и я, который мог читать ее подвижный ум с абсурдной легкостью, мог сказать по ее задумчивым чертам и сверкающим глазам, о чем именно она думала. Она мысленно была окружена толпой своих дружков дома, и я мог угадать точные слова, которые она уже произносила: “Мои дорогие, я провела целую ночь в самых романтичных старых руинах в Западной Англии, которые, как предполагалось, населены привидениями – ”

Я мысленно проклял себя за то, что затронул эту тему, когда она резко сказала: “Я все равно собираюсь это сделать. Никто не причинит мне вреда, и я ни за что не отказался бы от приключения!”

“Джоан, ” сказал я, “ я запрещаю тебе выходить одной сегодня вечером или в любую другую ночь”.

Ее глаза вспыхнули, и я тут же пожалел, что не сформулировал свой приказ более тактичным языком. Моя сестра была своенравной и энергичной, привыкшей поступать по-своему и очень нетерпеливой к ограничениям.

“Ты не можешь мной командовать”, - вспылила она. “Ты только и делал, что запугивал меня с тех пор, как мы покинули Америку”.

“Это было необходимо”, - вздохнул я. “Я могу придумать множество развлечений, более приятных, чем турне по Европе с шикарной сестрой”.

Ее рот открылся, как будто она хотела гневно ответить, затем она пожала своими стройными плечами и откинулась на спинку стула, взяв книгу.

“Ладно, я все равно не очень хотела идти”, - небрежно заметила она. Я подозрительно посмотрела на нее; обычно ее не так-то легко было покорить. На самом деле, одними из самых мучительных моментов в моей жизни были те, когда я был вынужден уговаривать ее избавиться от бунтарского настроения.

Мои подозрения не были полностью рассеяны, когда несколько мгновений спустя она объявила о своем намерении удалиться и отправилась в свою комнату через коридор.

Я выключил свет и подошел к своему окну, из которого открывался широкий вид на бесплодные, волнистые пустоши болот. Луна только что взошла, и земля мрачно мерцала под ее холодными лучами. Был конец лета, и воздух был теплым, но весь пейзаж выглядел холодным, унылым и неприступным. По ту сторону болота я увидел, как поднимаются, суровые и призрачные, грубые и могучие шпили руин. Изможденные и ужасные, они вырисовывались на фоне ночи, безмолвные призраки из

[Похоже, в машинописи Говарда здесь отсутствует страница.]

она согласилась без энтузиазма и ответила на мой поцелуй довольно небрежно. Принудительное повиновение было отвратительным.

Я вернулся в свою комнату и удалился. Однако сон пришел ко мне не сразу, потому что меня задело явное негодование моей сестры, и я долго лежал, размышляя и глядя в окно, теперь смело обрамленное расплавленным серебром луны. Наконец я погрузился в беспокойный сон, сквозь который проносились смутные сны, в которых смутные, призрачные фигуры скользили и плотоядно поглядывали.

Я внезапно проснулся, сел и дико огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться в своих спутанных чувствах. Гнетущее ощущение надвигающегося зла витало вокруг меня. Быстро исчезая по мере того, как я приходил в полное сознание, таилось жуткое воспоминание о туманном сне, в котором белый туман вплывал в окно и принимал форму высокого седобородого мужчины, который тряс меня за плечо, как будто хотел пробудить меня ото сна. Всем нам знакомы странные ощущения пробуждения от дурного сна – затемнение и истощение частично запомнившихся мыслей и чувств. Но чем больше я просыпался, тем сильнее становился намек на зло.

Я вскочил, схватил свою одежду и бросился в комнату моей сестры, распахнул дверь. Комната была пуста.

Я сбежал вниз по лестнице и обратился к ночному портье, которого по какой-то непонятной причине содержал этот маленький отель.

“Мисс Костиган, сэр? Она спустилась вниз, одетая для выхода на улицу, вскоре после полуночи – примерно полчаса назад, сэр, и сказала, что собирается прогуляться по вересковым пустошам и не беспокоиться, если она не вернется сразу, сэр.”

Я вылетел из отеля, мой пульс выбивал дьявольскую дробь. Далеко за болотом я увидел руины, дерзкие и мрачные на фоне луны, и поспешил в том направлении. Наконец – казалось, прошли часы – я увидел стройную фигуру на некотором расстоянии передо мной. Девушка не торопилась, и, несмотря на то, что она начала меня, я догонял – скоро я был в пределах слышимости. Мое дыхание уже сбивалось от напряжения, но я ускорил шаг.

Аура болота была похожа на нечто осязаемое, давившее на меня, отягощавшее мои конечности – и это предчувствие зла все росло и росло.

Затем, далеко впереди меня, я увидел, как моя сестра внезапно остановилась и растерянно огляделась. Лунный свет отбросил завесу иллюзии – я мог видеть ее, но не мог понять, что вызвало ее внезапный ужас. Я бросился бежать, моя кровь бешено закипела и внезапно застыла, когда вырвался дикий, отчаянный крик, разнесшийся по болотам эхом.

Девушка поворачивалась сначала в одну сторону, потом в другую, и я закричал ей, чтобы она бежала ко мне; она услышала меня и бросилась ко мне, убегая, как испуганная антилопа, и тогда я увидел . Вокруг нее метались неясные тени – невысокие, похожие на карликов фигуры – прямо передо мной они выросли сплошной стеной, и я увидел, что они преградили ей путь ко мне. Внезапно, я полагаю, инстинктивно, она развернулась и помчалась к каменным колоннам, вся орда последовала за ней, за исключением тех, кто остался преграждать мне путь.

У меня не было оружия, и я не чувствовал в нем необходимости; сильный, спортивный юноша, я вдобавок был талантливым боксером-любителем с потрясающим ударом в обе руки. Теперь все первобытные инстинкты вспыхнули во мне красной волной; я был пещерным человеком, жаждущим мести племени, которое пыталось украсть женщину из моей семьи. Я не боялся – я только хотел сблизиться с ними. Да, я узнал их – я знал их издревле, и все старые войны поднимались и ревели в туманных пещерах моей души. Ненависть всколыхнулась во мне, как в старые времена, когда люди моей крови пришли с Севера. Да, хотя все исчадия Ада поднимаются из тех пещер, которые пронизывают вересковые пустоши.

Теперь я был почти рядом с теми, кто преградил мне путь; я ясно видел низкорослые тела, скрюченные конечности, змееподобные глаза-бусинки, которые смотрели не мигая, гротескные квадратные лица с нечеловеческими чертами, блеск кремневых кинжалов в их скрюченных руках. Затем тигриным прыжком я оказался среди них, как леопард среди шакалов, и детали исчезли в кружащейся красной дымке. Кем бы они ни были, они были из живой материи; черты лица исказились, кости раздробились под моими молотящими кулаками, и кровь потемнела на посеребренных луной камнях. Кремневый кинжал глубоко погрузился по рукоять в мое бедро. Затем ужасная толпа бросилась врассыпную и бежала передо мной, как их предки бежали перед моими, оставив четыре безмолвные карликовые фигуры, распростертые на пустоши.

Не обращая внимания на свою раненую ногу, я снова вступил в беспощадную гонку; Теперь Джоан добралась до руин друидов и прислонилась к одной из колонн, измученная, слепо ищущая там защиты, повинуясь какому-то смутному инстинкту, как делали женщины ее крови в прошлые века.

Ужасные твари, которые преследовали ее, приближались к ней. Они доберутся до нее раньше меня. Видит Бог, это было достаточно ужасно, но в глубине моего сознания нашептывали более мрачные ужасы; воспоминания о снах, в которых низкорослые существа преследовали женщин с белыми конечностями по таким болотам, как это. Потаенные воспоминания о тех временах, когда рассветы были молодыми и люди боролись с силами, которые не принадлежали людям.

Девушка упала вперед в обмороке и лежала у подножия возвышающейся колонны жалкой белой кучей. И они сомкнулись – сомкнулись. Что они будут делать, я не знал, но призраки древней памяти шептали, что они сотворят что-то ужасное, что-то мерзкое и мрачное.

С моих губ сорвался крик, дикий и нечленораздельный, рожденный чистым стихийным ужасом и отчаянием. Я не смог добраться до нее до того, как эти демоны воздействовали на нее своей ужасной волей. Столетия, века унеслись назад. Все было так, как было в начале. И то, что последовало, я не знаю, как объяснить – но я думаю, что этот дикий вопль донесся из глубины Веков до Существ, которым поклонялись мои предки, и что кровь ответила на кровь. Да, такой вопль, который мог бы эхом отозваться в пыльных коридорах потерянных эпох и вернуть из шепчущей бездны Вечности призрак единственного, кто мог спасти девушку кельтской крови.

Первые из Существ были почти рядом с распростертой девушкой; их руки тянулись к ней, когда внезапно рядом с ней возникла фигура. Постепенной материализации не было. Внезапно возникла фигура, четко очерченная в лунном свете. Высокий седобородый мужчина, одетый в длинные одежды – человек, которого я видел во сне! Друид, еще раз отвечающий отчаянной нужде людей своей расы. Его лоб был высоким и благородным, глаза мистическими и видящими далеко – так много я мог видеть, даже с того места, куда бежал. Его рука поднялась в повелительном жесте, и Существа отпрянули назад – назад – назад – Они сломались и убежали, внезапно исчезнув, и я опустилась на колени рядом со своей сестрой, подхватывая ребенка на руки. Мгновение я смотрел на человека с мечом и щитом против сил тьмы, защищающего беспомощные племена, как во времена юности мира, который поднял над нами руку, словно в благословении, затем он тоже внезапно исчез, и пустошь осталась голой и безмолвной.

Он Любит людей

Машинописный текст

Эта рукопись, вероятно, была написана около 1928 года. Она необычна тем, что содержит ряд рукописных исправлений и дополнений; Говард обычно либо просто перепечатывал историю, либо вносил свои исправления и дополнения на пишущей машинке. В середине рукописи не хватает как минимум одной страницы.

Дети ночи

Он с детьми N полета

Я помню, нас было шестеро в странно оформленном кабинете Конрада, с его причудливыми реликвиями со всего мира и длинными рядами книг, которые варьировались от издания Боккаччо в издательстве Mandrake Press до Римского молебствия, переплетенного в дубовые доски с застежками и напечатанного в Венеции в 1740 году. Клемантс и профессор Кируэн только что вступили в несколько раздражительный антропологический спор: Клемантс отстаивал теорию отдельной альпийской расы, в то время как профессор утверждал, что эта так называемая раса была просто отклонением от первоначального арийского происхождения – возможно, результатом смешения южной или средиземноморской рас и нордического народа.

“И как, ” спросил Клемантс, - вы объясняете их брахицефализм?“ Средиземноморцы были такими же длинноголовыми, как и арийцы: может ли смешение этих долихоцефальных народов привести к образованию широкоголового промежуточного типа?”

“Особые условия могут привести к изменениям в изначально длинноголовой расе”, - отрезал Кированан. “Боаз продемонстрировал, например, что в случае иммигрантов в Америку формы черепа часто меняются за одно поколение. И Флиндерс Петри показал, что лангобарды за несколько столетий превратились из длинноголовой расы в круглоголовую.”

“Но что вызвало эти изменения?”

“Науке еще многое неизвестно”, - ответил Кированан, - “и нам не нужно быть догматичными. Пока никто не знает, почему люди британского и ирландского происхождения имеют тенденцию к необычному росту в австралийском районе Дарлинг – Кукурузные стебли, как их называют, – или почему у людей такого происхождения обычно более тонкие челюсти после нескольких поколений в Новой Англии. Вселенная полна необъяснимого.”

“И поэтому неинтересный, по мнению Мейчена”, - засмеялся Таверел.

Конрад покачал головой. “Я должен не согласиться. Для меня непознаваемое наиболее мучительно завораживающе”.

“Что, без сомнения, объясняет все работы по колдовству и демонологии, которые я вижу на ваших полках”, - сказал Кетрик, махнув рукой в сторону рядов книг.

И позвольте мне поговорить о Кетрике. Каждый из нас шестерых был одной породы, то есть британцем или американцем британского происхождения. Под британцами я подразумеваю всех коренных жителей Британских островов. Мы представляли различные штаммы английской и кельтской крови, но в основном, в конце концов, эти штаммы одинаковы. Но Кетрик: мне этот человек всегда казался странно чужим. Внешне это различие проявлялось в его глазах. Они были своего рода янтарными, почти желтыми и слегка раскосыми. Временами, когда смотришь на его лицо под определенным углом, казалось, что оно раскосое, как у китайца.

Другие, кроме меня, замечали эту особенность, столь необычную в человеке чистого англосаксонского происхождения. Обсуждались обычные мифы, приписывающие его раскосые глаза какому-то внутриутробному влиянию, и я помню, профессор Хендрик Брулер однажды заметил, что Кетрик, несомненно, был атавизмом, представляющим собой возврат типа к какому-то смутному и отдаленному предку монгольской крови – своего рода странный возврат, поскольку ни у кого из его семьи не было таких следов.

Но Кетрик происходит из валлийской ветви Кетриков Сассекских, и его родословная занесена в Книгу пэров . Там вы можете прочитать о линии его предков, которая продолжается до дней Канута. В генеалогии нет ни малейшего следа монголоидного смешения, да и как могло произойти такое смешение в старой саксонской Англии? Ибо Кетрик - современная форма Седрика, и хотя эта ветвь бежала в Уэльс перед вторжением датчан, ее наследники мужского пола постоянно вступали в браки с английскими семьями на пограничных рубежах, и это остается чистой линией могущественных сассекских кетриков – почти чистокровных саксов. Что касается самого человека, этот дефект его глаз, если это можно назвать дефектом, является его единственной ненормальностью, за исключением легкого и время от времени шепелявящего произношения. Он высокоинтеллектуальен и хороший компаньон, за исключением легкой отчужденности и довольно черствого безразличия, которые могут служить маскировкой чрезвычайно чувствительной натуры.

Ссылаясь на его замечание, я сказал со смехом: “Конрад гонится за неясным и мистическим, как некоторые мужчины гоняются за романтикой; его полки ломятся от восхитительных кошмаров всех сортов”.

Наш хозяин кивнул. “Вы найдете там множество восхитительных блюд – Мейчен, По, Блэквуд, Мэтьюрин – смотрите, вот редкое угощение – "Ужасные тайны" маркиза де Гроссе – настоящее издание восемнадцатого века”.

Таверел обвел взглядом полки. “Странная фантастика, кажется, соперничает с работами о колдовстве, вуду и темной магии”.

“Верно; историки и хронисты часто бывают скучными; рассказчики сказок – никогда - я имею в виду мастеров. Жертвоприношение вуду можно описать в такой скучной манере, что из него можно убрать всю настоящую фантазию и оставить его просто грязным убийством. Я признаю, что немногие писатели-фантасты прикасаются к истинным высотам ужасов – большая часть их произведений слишком конкретна, им приданы слишком земные формы и размеры. Но в таких рассказах, как Падение Дома Ашеров По, Черная печать Мейчена и Зов Ктулху Лавкрафта – на мой взгляд, трех главных рассказах ужасов - читатель погружается во тьму и внешние сферы воображения.

“Но взгляните туда, – продолжил он, - там, зажатые между этим кошмаром Гюисманса и замком Отранто Уолпола - Безымянные культы"фон Юнцта"". Есть книга, которая не даст тебе уснуть ночью!”

“Я читал это, - сказал Таверел, - и я убежден, что этот человек безумен. Его работа похожа на разговор маньяка – какое-то время она протекает с поразительной ясностью, а затем внезапно переходит в расплывчатость и бессвязный бред ”.

Конрад покачал головой. “Ты когда-нибудь думал, что, возможно, само его здравомыслие заставляет его писать в такой манере? Что, если он не осмелится изложить на бумаге все, что знает?" Что, если его смутные предположения - темные и таинственные намеки, ключи к разгадке для тех, кто знает?”

“Чушь!” Это от Кирована. “Вы намекаете, что какой-либо из культов кошмаров, о которых упоминает фон Юнцт, сохранился до наших дней – если они когда-либо существовали, кроме как в помутившемся мозгу сумасшедшего поэта и философа?”

“Не он один использовал скрытые значения”, - ответил Конрад. “Если вы просмотрите различные произведения некоторых великих поэтов, вы можете обнаружить двойные значения. В прошлом люди натыкались на космические тайны и давали миру намек на них в загадочных словах. Вы помните намеки фон Юнцта на ‘город в пустыне’? Что вы думаете о репликах Флекера:

“Непроходи под ним! Люди говорят, что в каменистых пустынях до сих пор дует роза

“Но у нее нет алых листьев – и из сердца которой не струится аромат’.

“Люди могут натыкаться на тайные вещи, но фон Юнцт глубоко погрузился в запретные тайны. Например, он был одним из немногих людей, которые могли прочитать Некрономикон в оригинальном греческом переводе.”

Таверел пожал плечами, а профессор Кированан, хотя и фыркнул и злобно пыхнул трубкой, не дал прямого ответа; поскольку он, так же как и Конрад, углубился в латинскую версию книги и нашел там вещи, на которые даже хладнокровный ученый не смог бы ответить или опровергнуть.

“Что ж, ” сказал он через некоторое время, - предположим, мы признаем прежнее существование культов, посвященных таким безымянным и ужасным богам и сущностям, как Ктулху, Йог Сотот, Цатоггуа, Гол-горот и им подобным, но я не могу поверить, что пережитки таких культов скрываются сегодня в темных уголках мира”.

К нашему удивлению, ответил Клемантс. Он был высоким, худощавым мужчиной, молчаливым почти до неразговорчивости, а ожесточенная борьба с бедностью в юности сделала его лицо не по годам изрезанным морщинами. Как и многие другие художники, он вел явно двойственную литературную жизнь, его дерзкие романы приносили ему щедрый доход, а редакторская должность в "Раздвоенном копыте" позволяла ему полноценно выражать свои творческие способности. "Раздвоенное копыто" был поэтическим журналом, причудливое содержание которого часто вызывало шокированный интерес консервативных критиков.

“Вы помните, фон Юнцт упоминает о так называемом культе Брана”, - сказал Клемантс, набивая миску своей трубки особенно отвратительным сортом махорки. “Кажется, я слышал, как вы с Таверелом однажды обсуждали это”.

“Как я понял из его намеков”, - огрызнулся Кированан, “Фон Юнцт включает этот конкретный культ в число тех, что все еще существуют. Абсурд.”

Клемантс снова покачал головой. “Когда я был мальчиком, пробивавшимся через определенный университет, моим соседом по комнате был парень, такой же бедный и амбициозный, как я. Если бы я назвал вам его имя, это поразило бы вас. Хотя он происходил из старого шотландского рода Галлоуэев, он явно принадлежал к неарийскому типу.

“Это строжайшая тайна, вы понимаете. Но мой сосед по комнате разговаривал во сне. Я начал прислушиваться и собрал воедино его бессвязное бормотание. И в его бормотании я впервые услышал о древнем культе, на который намекал фон Юнцт; о короле, который правил Темной Империей, которая была возрождением более древней, темной империи, восходящей к каменному веку; и о великой безымянной пещере, где стоит Темный Человек – изображение Брана Мак Морна, вырезанное по его подобию рукой мастера, когда великий король еще был жив, и к которому каждый поклоняющийся Брану совершает паломничество раз в своей жизни. Да, этот культ живет сегодня в потомках народа Брана – тихое, неведомое течение, по которому он течет в великом океане жизни, ожидая, когда каменное изваяние великого Брана вдохнет жизнь и выйдет из великой пещеры, чтобы восстановить их утраченную империю ”.

“И кем были люди той империи?” - спросил Кетрик.

“Пикты”, - ответил Таверел, - “несомненно, люди, известные позже как дикие пикты Галлоуэя, были преимущественно кельтскими – смесь гэльских, кимрских, аборигенных и, возможно, тевтонских элементов. Взяли ли они свое имя от более древней расы или дали ей свое собственное имя - это вопрос, который еще предстоит решить. Но когда фон Юнцт говорит о пиктах, он конкретно имеет в виду маленькие, смуглые народы средиземноморской крови, которые ели чеснок и принесли в Британию культуру неолита. Фактически, первые поселенцы этой страны, которые дали начало рассказам о духах земли и гоблинах.”

“Я не могу согласиться с этим последним утверждением”, - сказал Конрад. “Эти легенды приписывают персонажам уродство и бесчеловечность внешности. В пиктах не было ничего, что могло бы вызвать такой ужас и отвращение у арийских народов. Я полагаю, что средиземноморцам предшествовал монголоидный тип, очень низкий по шкале развития, откуда эти рассказы ... ”

“Совершенно верно, ” вмешался Кированец, “ но я вряд ли думаю, что они пришли в Британию раньше пиктов, как вы их называете. Легенды о троллях и гномах мы находим по всему континенту, и я склонен думать, что и средиземноморские, и арийские народы принесли эти сказки с континента. Они, должно быть, были крайне нечеловеческого вида, эти ранние монголоиды ”.

“По крайней мере, ” сказал Конрад, “ вот кремневый молоток, который шахтер нашел в холмах Уэльса и подарил мне, что никогда не было полностью объяснено. Очевидно, что это необычное изделие эпохи неолита. Посмотрите, какой он маленький по сравнению с большинством орудий труда того времени; почти как детская игрушка; и все же он удивительно тяжелый, и, без сомнения, им можно нанести смертельный удар. Я сам приспособил к нему рукоятку, и вы были бы удивлены, узнав, как трудно было придать ему форму и сбалансировать его в соответствии с головкой ”.

Мы посмотрели на эту штуковину. Она была хорошо сделана, чем-то отполирована, как и другие остатки неолита, которые я видел, но, как сказал Конрад, она странно отличалась. Его небольшие размеры вызывали странное беспокойство, поскольку в остальном он не был похож на игрушку. По своему виду он был таким же зловещим, как жертвенный кинжал ацтеков. Конрад с редким мастерством изготовил дубовую рукоять и, вырезав ее по форме головки, сумел придать ей такой же неестественный вид, как и самому молотку. Он даже скопировал мастерство первобытных времен, прикрепив головку к рукояти из сыромятной кожи.

“Мое слово!” Таверел сделал неуклюжий выпад в сторону воображаемого противника и чуть не разбил дорогую вазу Шанга. “Баланс всего этого смещен от центра; мне пришлось бы перенастроить всю свою механику равновесия, чтобы справиться с этим”.

“Дай мне взглянуть на это”, - Кетрик взял предмет и повозился с ним, пытаясь разгадать секрет правильного обращения с ним. Наконец, несколько раздраженный, он взмахнул мечом и нанес сильный удар по щиту, который висел на стене рядом. Я стоял рядом с ним; я увидел, как адский молоток изогнулся в его руке, как живая змея, и его рука вышла из строя; я услышал тревожный крик – предупреждение - затем наступила темнота с ударом молота по моей голове.

Медленно я приходил в сознание. Сначала было тупое ощущение слепоты и полного отсутствия знаний о том, где я нахожусь и что я такое; затем смутное осознание жизни и бытия, и что-то твердое, упирающееся мне в ребра. Затем туман рассеялся, и я полностью пришел в себя.

Я наполовину лежал на спине в каком-то подлеске, и в голове у меня отчаянно пульсировала боль. Кроме того, мои волосы были запекшимися и запекшейся кровью, потому что скальп был вскрыт. Но мои глаза прошлись по моему телу и конечностям, обнаженным, если не считать набедренной повязки из оленьей кожи и сандалий из того же материала, и не нашли никакой другой раны. То, что так неприятно давило мне на ребра, было моим топором, на который я упал.

Теперь отвратительный лепет достиг моих ушей и вернул мне ясное сознание. Шум был слегка похож на язык, но не на тот, к которому привыкли люди. Это звучало очень похоже на повторяющееся шипение множества огромных змей.

Я уставился. Я лежал в огромном мрачном лесу. Поляна была затенена, так что даже днем было очень темно. Да– тот лес был темным, холодным, безмолвным, гигантским и крайне ужасным. И я посмотрел на поляну.

Я увидел разгром. Там лежали пятеро мужчин – по крайней мере, то, что раньше было пятью мужчинами. Теперь, когда я увидел отвратительные увечья, моя душа заболела. И вокруг них сгрудились – Твари. Они были в некотором роде людьми, хотя я их таковыми не считал. Они были невысокими и коренастыми, с широкими головами, слишком большими для их тощих тел. Их волосы были вьющимися, их лица были широкими и квадратными, с плоскими носами, ужасно раскосыми глазами, тонкой щелью вместо рта и заостренными ушами. Они носили звериные шкуры, как и я, но эти шкуры были лишь грубо выделаны. У них были маленькие луки и стрелы с кремневыми наконечниками, кремневые ножи и дубинки. И они говорили на языке, столь же отвратительном, как и они сами, шипящем, рептильном, который наполнил меня страхом и отвращением.

О, я ненавидел их, когда лежал там; мой мозг пылал раскаленной добела яростью. И теперь я вспомнил. Мы, шестеро юношей из Народа Мечей, охотились и забрели далеко в тот мрачный лес, которого обычно избегал наш народ. Устав от погони, мы остановились отдохнуть; мне была поручена первая стража, ибо в те дни ни один сон не был безопасным без часового. Теперь стыд и отвращение сотрясли все мое существо. Я спал – я предал своих товарищей. И теперь они лежали израненные – убитые во сне паразитами, которые никогда не осмеливались стоять перед ними на равных. Я, Арьяра, предала оказанное мне доверие.

Да, я вспомнил. Я спал, и посреди сна об охоте в моей голове взорвались огонь и искры, и я погрузился в еще более глубокую тьму, где не было снов. А теперь наказание. Те, кто пробрался через густой лес и сразил меня до бесчувствия, не остановились, чтобы искалечить меня. Думая, что я мертв, они быстро поспешили к своей ужасной работе. Теперь, возможно, они на время забыли обо мне. Я сидел несколько в стороне от остальных, и когда меня ударили, наполовину провалился под кусты. Но скоро они вспомнят меня. Я бы больше не охотился, не танцевал больше в танцах охоты, любви и войны, не видел бы больше плетеных хижин Народа Меча.

Но у меня не было желания убегать обратно к своему народу. Должен ли я вернуться со своим рассказом о позоре? Должен ли я услышать презрительные слова, которыми осыпало бы меня мое племя, увидеть, как девушки с презрением показывают пальцами на юношу, который спал и предал своих товарищей ножам паразитов?

Слезы жгли мне глаза, и ненависть медленно поднималась в моей груди и в моем мозгу. Я бы никогда не носил меч, которым отмечен воин. Я бы никогда не восторжествовал над достойными врагами и не погиб со славой под стрелами пиктов или топорами Людей-волков или речного народа. Я бы пошел на смерть под тошнотворным сбродом, которого пикты давным-давно загнали в лесные логова, как крыс.

И безумная ярость охватила меня и высушила мои слезы, дав вместо них неистовую вспышку гнева. Если бы такие рептилии привели к моему падению, я бы сделал так, чтобы это падение запомнилось надолго – если бы у таких зверей была память.

Двигаясь осторожно, я перемещался до тех пор, пока моя рука не оказалась на рукояти моего топора; затем я призвал Иль-маринена и вскочил, как тигр на пружинах. И когда тигр прыгнул, я был среди своих врагов и размозжил плоский череп, как человек раздавливает голову змеи. Внезапный дикий вопль страха вырвался у моих жертв, и на мгновение они сомкнулись вокруг меня, рубя и пронзая. Нож полоснул меня по груди, но я не обратил внимания. Красный туман колыхался у меня перед глазами, и мое тело и конечности двигались в совершенном согласии с моим боевым разумом. Рыча, рубя и нанося удары, я был тигром среди рептилий. В одно мгновение они уступили дорогу и убежали, оставив меня верхом на полудюжине низкорослых тел. Но я не был сыт.

Я шел по пятам за самым высоким из них, чья голова, возможно, доставала бы мне до плеча, и который, казалось, был их вождем. Он бежал по своего рода взлетно-посадочной полосе, визжа, как чудовищная ящерица, и когда я был совсем рядом с его плечом, он нырнул, подобно змее, в кусты. Но я был слишком быстр для него, и я вытащил его вперед и разделал самым кровавым образом.

И сквозь кусты я увидел тропу, к которой он стремился – тропинку, петляющую между деревьями, слишком узкую, чтобы по ней мог пройти человек нормального роста. Я отрубил отвратительную голову своей жертвы и, держа ее в левой руке, пошел вверх по змеиной тропе, держа свой красный топор в правой.

Теперь, когда я быстро шагал по тропе, и кровь из перерезанной яремной вены моего врага при каждом шаге брызгала у моих ног, я думал о тех, на кого охотился. Да, мы так мало уважали их, что охотились днем в лесу, который они населяли. Мы никогда не знали, как они себя называли; ибо никто из нашего племени никогда не изучал проклятые шипящие звуки, которые они использовали в качестве речи; но мы называли их Детьми Ночи. Они действительно были ночными тварями, ибо прятались в глубинах темных лесов и в подземных жилищах, отваживаясь выходить на холмы только тогда, когда их завоеватели спали. Именно ночью они совершали свои мерзкие поступки – быстрый полет стрелы с кремневым наконечником, убивающей скот, или, возможно, праздношатающегося человека, похищение ребенка, который забрел из деревни.

Но не только из-за этого мы дали им их имя; по правде говоря, они были народом ночи и мрака и древними, наполненными ужасом тенями ушедших эпох. Ибо эти существа были очень старыми, и они олицетворяли изношенный век. Когда-то они захватили и владели этой землей, и были загнаны в укрытие и безвестность темными, свирепыми маленькими пиктами, с которыми мы сейчас сражались, и которые ненавидели их так же свирепо, как и мы.

Пикты отличались от нас общим внешним видом, будучи ниже ростом и с темными волосами, глазами и кожей, в то время как мы были высокими и сильными, с желтыми волосами и светлыми глазами. Но, несмотря на все это, они были отлиты по одной и той же форме. Эти Дети Ночи казались нам не людьми, с их деформированными телами карликов, желтой кожей и отвратительными лицами. Да, они были рептилиями – паразитами.

И мой мозг был готов взорваться от ярости, когда я подумал, что именно на этих паразитов я должен был обрушить свой топор и погибнуть. Бах! Нет славы в том, чтобы убивать змей или умирать от их укусов. Вся эта ярость и жестокое разочарование обратились на объекты моей ненависти, и, когда передо мной развевался древний красный туман, я поклялся всеми богами, которых знал, перед смертью учинить такой красный хаос, чтобы оставить ужасные воспоминания в умах выживших.

Мой народ не стал бы чтить меня, с таким презрением они относились к Детям. Но те Дети, которых я оставил в живых, вспомнили бы меня и содрогнулись. Так я поклялся, яростно сжимая свой бронзовый топор, вставленный в расщелину дубовой рукояти и надежно закрепленный сыромятной кожей.

Теперь я услышал впереди свистящее, отвратительное бормотание, и мерзкая вонь донеслась до меня сквозь деревья, человеческая, но не совсем человеческая. Еще несколько мгновений, и я вышел из глубокой тени на широкое открытое пространство. Я никогда раньше не видел деревню Детей. Там было скопление земляных куполов с низкими дверными проемами, утопленными в землю; убогие жилища, наполовину над землей, наполовину под ней. И я знал из разговоров старых воинов, что эти жилища были соединены подземными коридорами, так что вся деревня была похожа на муравейник или систему змеиных нор. И я подумал, не уходят ли другие туннели под землю и не выходят ли они на большие расстояния от деревень.

Перед куполами собралась огромная группа существ, шипящих и бормочущих с огромной скоростью.

Я ускорил шаг, и теперь, вырвавшись из укрытия, я бежал со скоростью своей расы. Дикий крик поднялся среди толпы, когда они увидели мстителя, высокого, окровавленного, с горящими глазами, выскочившего из леса, и я яростно закричал, швырнул окровавленную голову среди них и прыгнул, как раненый тигр, в самую гущу.

О, теперь для них не было спасения! Они могли скрыться в своих туннелях, но я бы последовал за ними, даже в самое пекло ада. Они знали, что должны убить меня, и они сомкнулись вокруг, сотня сильных, чтобы сделать это.

В моем мозгу не было дикого блеска славы, который был в битвах с достойными противниками. Но старое неистовое безумие моей расы было у меня в крови, и запах крови и разрушения бил мне в ноздри.

Я не знаю, скольких я убил. Я знаю только, что они столпились вокруг меня извивающейся, рубящей массой, как змеи вокруг волка, и я бил, пока лезвие топора не повернулось и не согнулось, и топор не стал не более чем дубинкой; и я крушил черепа, раскалывал головы, расщеплял кости, разбрызгивал кровь и мозги в одном красном жертвоприношении Иль-маринену, богу Народа Меча.

Истекая кровью от полусотни ран, ослепленный рассечением глаз, я почувствовал, как кремневый нож глубоко вонзился мне в пах, и в то же мгновение дубинка рассекла мне голову. Я упал на колени, но снова пошатнулся и увидел в густом красном тумане кольцо злобных лиц с раскосыми глазами. Я набросился, как наносит удар умирающий тигр, и лица превратились в красные руины.

И когда я осел, потеряв равновесие от ярости своего удара, когтистая рука схватила меня за горло, а кремневое лезвие вонзилось мне в ребра и ядовито изогнулось. Под градом ударов я снова упал, но человек с ножом был подо мной, и левой рукой я нашел его и сломал ему шею, прежде чем он смог увернуться.

Жизнь стремительно убывала; сквозь шипение и вой Детей я слышал голос Иль-маринена. И все же я снова упрямо поднимался сквозь вихрь дубинок и копий. Я больше не мог видеть своих врагов, даже в красном тумане. Но я чувствовал их удары и знал, что они обрушиваются на меня. Я уперся ногами, обеими руками ухватился за скользкую рукоять топора и, еще раз призвав Иль-маринена, поднял топор и нанес последний сокрушительный удар. И я, должно быть, умер на ногах, потому что не было ощущения падения; даже когда я понял, с последним трепетом дикости, что я убил, даже когда я почувствовал, как раскалываются черепа под моим топором, тьма пришла с забвением.

Я внезапно пришел в себя. Я полулежал в большом кресле, а Конрад поливал меня водой. У меня болела голова, и струйка крови наполовину засохла на моем лице. Кированан, Таверел и Клемантс беспокойно топтались вокруг, в то время как Кетрик стоял прямо передо мной, все еще держа молоток, на его лице читалось вежливое возмущение, которого не было видно в его глазах. И при виде этих проклятых глаз во мне поднялось красное безумие.

“Ну вот, - говорил Конрад, - я говорил тебе, что он придет в себя через мгновение; всего лишь легкая трещина. Ему досталось гораздо тяжелее. Теперь все в порядке, не так ли, О'Доннел?”

При этих словах я отбросил их в сторону и с единственным низким рычанием ненависти бросился на Кетрика. Захваченный врасплох, у него не было возможности защититься. Мои руки сомкнулись на его горле, и мы вместе рухнули на обломки дивана. Остальные закричали от изумления и ужаса и бросились разнимать нас – или, скорее, отрывать меня от моей жертвы, потому что раскосые глаза Кетрика уже начали вылезать из орбит.

“Ради Бога, О'Доннел”, - воскликнул Конрад, пытаясь разорвать мою хватку, “что на тебя нашло? Кетрик не хотел тебя бить – отпусти, идиот!”

Яростный гнев почти охватил меня на этих людей, которые были моими друзьями, мужчинами моего собственного племени, и я проклинал их и их слепоту, когда им наконец удалось оторвать мои душащие пальцы от горла Кетрика. Он сел, задыхаясь, и исследовал синие отметины, оставленные моими пальцами, в то время как я бушевал и проклинал, почти сведя на нет объединенные усилия четверых, пытавшихся удержать меня.

“Вы глупцы!” Я закричал. “Отпустите меня! Позвольте мне выполнить свой долг члена племени! Вы, слепые глупцы! Меня не волнует ничтожный удар, который он нанес мне – он и его окружение нанесли более сильные удары, чем тот, что был нанесен мне в прошлые века. Вы, глупцы, он отмечен клеймом зверя – рептилии – паразита, которого мы истребили столетия назад! Я должен сокрушить его, затоптать, избавить чистую землю от его проклятой скверны!”

Итак, я бушевал и боролся, а Конрад, задыхаясь, крикнул Кетрику через плечо: “Убирайся, быстро! Он не в своем уме! У него помутился рассудок! Отойди от него.”

Теперь я смотрю на древние дремлющие холмы и дремучие леса за ними и размышляю. Каким-то образом этот удар того древнего проклятого молотка отбросил меня назад, в другую эпоху и другую жизнь. Пока я был Арьярой, я не знал ни о какой другой жизни. Это был не сон; это был случайный кусочек реальности, в которой я, Джон О'Доннел, когда-то жил и умер, и обратно в которую я был перенесен через пустоты времени и пространства случайным ударом. Времена - это всего лишь шестеренки, несравненные, вращающиеся, не обращая внимания друг на друга. Иногда – о, очень редко! – винтики сходятся; части сюжета мгновенно складываются воедино и дают людям слабые проблески за завесой этой повседневной слепоты, которую мы называем реальностью.

Я Джон О'Доннел, и я был Арьярой, которому снились сны о славе войны, охоты и пиршества, и который умер на красной куче своих жертв в какую-то потерянную эпоху. Но в какую эпоху и где?

Последнее, что я могу ответить за тебя. Горы и реки меняют свои очертания; меняются ландшафты; но холмы меньше всего. Я смотрю на них сейчас и вспоминаю их не только глазами Джона О'Доннела, но и глазами Арьяры. Они почти не изменились. Только великий лес уменьшился в размерах и во многих, многих местах исчез полностью. Но здесь, на этих самых холмах, Арьяра жил, сражался и любил, и в том лесу он умер. Кированец ошибался. Маленькие, свирепые, смуглые пикты не были первыми людьми на Островах. До них были существа – да, Дети Ночи. Легенды – да ведь Дети не были нам неизвестны, когда мы появились на территории нынешнего острова Британия. Мы сталкивались с ними раньше, много веков назад. У нас уже были свои мифы о них. Но мы нашли их в Британии. И пикты не истребили их полностью.

Пикты также не были, как многие полагают, предшественниками нас на много столетий. Мы гнали их перед собой, когда пришли, в этом долгом дрейфе с Востока. Я, Арьяра, знала стариков, которые прошли этот многовековой поход; которых желтоволосые женщины несли на руках бесчисленные мили по лесам и равнинам, и которые в юности шли в авангарде захватчиков.

Что касается возраста – этого я сказать не могу. Но я, Арьяра, несомненно, была арийкой, и мой народ был арийцами – членами одного из тысячи неизвестных и незарегистрированных течений, которые разбросали желтоволосые, голубоглазые племена по всему миру. Кельты были не первыми, кто пришел в западную Европу. Я, Арьяра, была той же крови и внешности, что и люди, которые разграбили Рим, но моя кровь была намного старше. От языка, на котором я говорил, не осталось и следа в бодрствующем сознании Джона О'Доннела, но я знал, что язык Арьяры был для древнего кельтского тем же, чем древний кельтский является для современного гэльского.

Il-marinen! Я помню бога, к которому взывал, древнего, очень древнего бога, который работал с металлами – тогда с бронзой. Ибо Иль-маринен был одним из низменных богов арийцев, от которого произошли многие боги; и он был Виландом и Вулканом в железные века. Но для Арьяры он был Иль-маринен.

И Арьяра – он был одним из многих племен и многих течений. Не одни Люди Меча пришли или жили в Британии. Речные люди были до нас, а Люди-Волки пришли позже. Но они были арийцами, как и мы, светлоглазыми, высокими и светловолосыми. Мы сражались с ними по той причине, что различные арийские племена всегда сражались друг с другом, точно так же, как ахейцы сражались с дорийцами, точно так же, как кельты и германцы перерезали друг другу глотки; да, точно так же, как эллины и персы, которые когда-то были одним народом и принадлежали к одному течению, разделились на две части во время долгого похода, а столетия спустя встретились и залили кровью Грецию и Малую Азию.

Теперь пойми, всего этого я не знал как Арьяра. Я, Арьяра, ничего не знал обо всех этих всемирных перемещениях моей расы. Я знал только, что мой народ был завоевателями, что столетие назад мои предки жили на великих равнинах далеко на востоке, равнинах, населенных свирепыми, желтоволосыми, светлоглазыми людьми, подобными мне; что мои предки пришли на запад в великом дрейфе; и что в этом дрейфе, когда мои соплеменники встречали племена других рас, они топтали и уничтожали их, и когда они встречали других желтоволосых, светлоглазых людей, из более старых или новых дрейфов, они сражались жестоко и беспощадно, согласно старому, нелогичному обычаю арийского народа. Это знала Арьяра, и я, Джон О'Доннел, который знает намного больше и намного меньше, чем знала я, Арьяра, объединили знания этих отдельных личностей и пришли к выводам, которые поразили бы многих известных ученых и историков.

Однако этот факт хорошо известен: арийцы быстро деградируют при оседлом и мирном образе жизни. Их настоящее существование - кочевое; когда они переходят к земледельческому существованию, они прокладывают путь к своему падению; и когда они окружают себя городскими стенами, они скрепляют свою гибель. Почему, я, Арьяра, помню рассказы стариков – о том, как Сыны Меча во время того долгого дрейфа нашли деревни белокожих, желтоволосых людей, которые пришли на запад столетия назад и оставили кочевую жизнь, чтобы поселиться среди темных людей, питающихся чесноком, и получать пропитание из почвы. И старики рассказали, какими мягкими и немощными они были, и как легко они пали перед бронзовыми клинками Народа Меча.

Посмотрите – разве не вся история Сынов Арийских заложена в этих строках? Посмотрите – как быстро перс последовал за Мидией; грек - за персом; римлянин - за греком; и германец - за римлянином. Да, и норвежцы последовали за германскими племенами, когда те одряхлели после примерно столетия мира и безделья, и разграбили добычу, которую те захватили в южных землях.

Но позвольте мне поговорить о Кетрике. Ха – короткие волосы у меня на затылке встают дыбом при одном упоминании его имени. Атавизм – да! Возврат к типажу – но не к типу какого-нибудь чистоплотного китайца или монгола недавних времен. Датчане изгнали его предков в холмы Уэльса; и там, в каком средневековом веке, и каким отвратительным образом эта проклятая зараза аборигенов проникла в чистую саксонскую кровь кельтской линии, чтобы так долго дремать? Кельтские валлийцы никогда не спаривались с Детьми так же, как и пикты. Но, должно быть, остались остатки – паразиты, скрывающиеся в тех мрачных холмах, которые пережили свое время. Во времена Ариары их едва ли можно было назвать людьми. Что, должно быть, сделала с породой тысяча лет регресса?

Что за отвратительный облик прокрался в замок Кетрик какой-то забытой ночью или возник из сумерек, чтобы схватить какую-нибудь женщину из рода, заблудившуюся в холмах?

Разум сжимается от такого образа. Но вот что я знаю: должно быть, там были пережитки той мерзкой, рептильной эпохи, когда Кетрики пришли в Уэльс. Возможно, они все еще есть. Но этот подменыш, этот бродяга тьмы, этот ужас, носящий благородное имя Кетрик, на нем клеймо змея, и пока он не будет уничтожен, мне не будет покоя. Теперь, когда я знаю его таким, какой он есть, он загрязняет чистый воздух и оставляет змеиную слизь на зеленой земле. Звук его шепелявого, шипящего голоса наполняет меня ползучим ужасом, а вид его раскосых глаз внушает мне безумие.

Ибо я происхожу из королевского рода, а такие, как он, являются постоянным оскорблением и угрозой, подобно змее под ногами. Моя раса принадлежит к королевской расе, хотя сейчас она деградировала и приходит в упадок из-за постоянного смешения с покоренными расами. Волны чужеземной крови омыли мои волосы до черноты, а кожу - до смуглости, но у меня по-прежнему величественная осанка и голубые глаза арийца королевской крови.

И как мои предки – как я, Арьяра, уничтожила отбросы, которые корчились у нас под ногами, так и я, Джон О'Доннел, уничтожу рептилию, чудовище, порожденное змеиной заразой, которая так долго дремала в чистых саксонских жилах, рудиментарные змеиные создания, оставленные насмехаться над Сынами Ариана. Говорят, удар, который я получил, повлиял на мой разум; я знаю это, но открыл мне глаза. Мой древний враг часто бродит по вересковым пустошам в одиночестве, привлеченный, хотя он может и не знать этого, побуждениями предков. И на одной из этих одиноких прогулок я встречу его, и когда я встречу его, я сверну его мерзкую шею своими руками, как я, Арьяра, ломала шеи мерзким ночным тварям давным-давно.

Тогда они могут схватить меня и сломать мне шею на конце веревки, если захотят. Я не слепой, если мои друзья слепы. И в глазах древнего арийского бога, если не в ослепленных глазах людей, я сохраню верность своему племени.

Б ран М ак М орн

Б ран М ак М орн

АКТ I СЦЕНА I

СЦЕНА. Высокий плоский выступ прямо над водопадом. Бран Мак Морн расхаживает взад и вперед. На сцену выходит Дубтхак.

БРАН: Ах, Дубтхак, принес тебе весть о Конмаке Красном, что ты так быстро пришел? Ты, кажется, запыхался.

ДУБТХАК: Я спешил сообщить вам свои новости, прежде чем они достигнут ваших ушей, искаженные невежественными языками. Что касается Конмака, он может быть посреди Балтики, или плывет вверх по Темзе, или в Аду, насколько я знаю. Мои новости его не касаются.

БРАН: Что тогда?

ДУБТХАК: Почему, это. Ты знаешь, что прошло пять дней с тех пор, как я повел отряд из трех десятков воинов на Четвертый, думая застать врасплох Ингалла Скитальца в заливе?

БРАН: Да.

ДУБТХАК: Ну, либо мы шли слишком медленно, либо Ингалл получил известие о нашем приближении, либо мерзкий дьявол приложил руку, потому что, как только мы поднялись на гору Арса, мы увидели, как его парус бьется в море. Так что ничего не оставалось, как развернуться и идти обратно. Но в конце концов удача улыбнулась нам, потому что по возвращении мы захватили врасплох кельтскую деревню и предали ее мечу. Добыча была скудной, но мы захватили два десятка рабов. Таких прекрасных юношей и дев, каких вы когда-либо видели.

БРАН: Что с мужчинами?

ДУБТХАК: Никто из мужчин не выжил в набеге, за исключением тех, кто был на охоте, и нескольких, кто бежал.

БРАН. Дубтхак, эти массовые убийства должны прекратиться. Я предупреждал тебя –,

ДУБТХАК: Десятки раз мой вождь. Но когда зажжен факел и обнажен клинок, только ты можешь сдержать воинов. Я не смог бы, даже если бы очень захотел, чего я не делаю. Я тоже не испытываю любви ни к шотландцам, ни к британцам.

БРАН. Что ж, приведи пленников ко мне.

Выйдите из Дубтхака.

Все еще убийства, огонь и грабежи. Мои пикты дикие и нетерпеливые к сдержанности. Возможно, однажды они обратятся даже против меня. Трудная, неблагодарная задача состоит в том, чтобы вывести нацию пиктов из состояния дикости и вернуть ее к цивилизации наших отцов. Эпохи Бреннуса. Пикты - дикари. Я должен сделать их цивилизованными. Они волки, и я должен сделать их людьми. Может ли один человек сделать это? Я делаю это, потому что благосостояние нации - моя единственная цель. Потому что я знаю, что ни один варварский народ не устоит перед Римом. Но они, как дети или волки, видят только то, что я стремлюсь ограничить их в том, что они считают своими законными правами. Их законными правами! Правом красть, жечь, убивать! То, чего я стремлюсь достичь, - это работа века, и я стремлюсь завершить ее за одно короткое правление! Предположим, я действительно немного продвинул их к цели? Я паду в битве, и они еще глубже, чем когда-либо, скатятся в бездну варварства. Если мой собственный народ не восстанет против меня. Пока я веду их против римлян, шотландцев, бриттов или норвежцев,

Б ран М ак М орн

Рукопись

Эта рукопись, по-видимому, была написана примерно в 1922-1923 годах, когда Говарду было 16 или 17 лет.

Краткое содержание

С описанием

История забытой эпохи; о лязге мечей и варварах, которые сражались с Римом.

Время между 296 и 300 годами н.э. Августами являются Максимиан и Диоклетиан. Они назначили соправителей несколько меньшей власти, но с достоинством цезарей — Галерия и Констанция.

Характерные моменты: в Британии только что подошло к концу правление узурпатора Караузия, бывшего графа Саксонского побережья, впоследствии императора Британии (и Галлии?) благодаря римско-британским легионам. Аллект, бывший секретарь узурпатора, убил его в Йорке (британское название) и называет себя императором Британии.

Констанций, полюбившийся бриттам из-за своей жены-британки Елены, кельтской принцессы, вместе с Галерием собирает силы на галльском побережье для вторжения. Примечание: Констанций развелся с Еленой, чтобы жениться на дочери Максимиана, но он заключил секретный договор со своими британскими друзьями — что его сын и сын Елены, Константин, унаследует его, несмотря на любых последующих наследников.

Командующий Стеной, старый солдат Караузиуса, ненавидит Аллект и готовится напасть на него с тыла с большей частью своих когорт. Аллект интриговал со многими лидерами, римлянами и варварами. Он претендует на титул августа Римской империи, как это сделал Сервер.

Готы, вандалы и франки, скопившиеся вдоль Рейна, ждут его приказа, чтобы пересечь границу и поднести меч к стенам Рима. Но они не двинутся с места до тех пор, пока два Цезаря со своими объединенными армиями будут находиться к востоку от ла-Манша. Эти варвары присягнули на верность Аллекту, и он пообещал им богатые земли к югу от Рейна. Но он играет в опасную игру. Он верит, что сможет победить Цезарей, если Командующий Стеной не нападет на него с севера. Таков его план: держать легионы в игре на стене, пока он представляет цезарям непрерывный фронт. Как только они отплывут из Галлии, его шпионы донесут об этом его союзникам-тевтонам. Когда он разобьет цезарей, он отправится в Галлию и завершит начатую ими работу.

Чтобы удержать легионы на стене, он вступил в заговор с Браном Мак Морном, вождем пиктов круитни, и с бандой отчаявшихся северян. Эти северяне вытащили свои галеры на берег в северной бухте и ждут приказа атаковать. Но они презирают своих пиктских союзников и оскорбляют пиктского короля, убивая его возлюбленную. Он посылает к ним фальшивого курьера, приказывая им атаковать, и, устроив засаду в болоте, уничтожает их. Итак, Командующий, ничего не подозревая, выступает со Стены и нападает на войска Аллектуса как раз в тот момент, когда Констанций, плывущий незаметно в тумане, атакует с морского берега. Аллект убит, а империя спасена.

Любовный интерес: молодой британский солдат и девушка британско-римского происхождения. Доминирующие фигуры: Констанций, Командующий, Бран Мак Морн. История действительно вращается вокруг пиктского короля.

История начинается с краткого пролога. Затем действие начинается с битвы на Стене, которую ведут Бран Мак Морн с одной стороны и Командир с другой. Сюжет разворачивается между вересковыми зарослями к северу от Стены и морским берегом, где Аллект ожидал нападения. Об условиях в Галлии и Риме рассказывается из разговоров шпионов и солдат.

W orms of the E arth

Черновик

W orms of the E arth

ПРИМЕЧАНИЕ: Нельзя с уверенностью утверждать, что это первый черновик Worms of the Earth , но никакой другой полной черновой версии не сохранилось. Было приложено все усилия, чтобы точно воспроизвести оригинал Говарда, без ошибок и всего остального.

Глава.1.

“Вбивайте гвозди, солдаты, и пусть наш гость увидит реальность нашего доброго римского правосудия!”

Говоривший плотнее закутался в свой пурпурный плащ и откинулся на спинку официального кресла, подобно тому, как он мог бы откинуться на спинку своего места в Большом цирке, чтобы насладиться звоном гладиаторских мечей. Осознание власти окрашивало каждый его шаг. Для удовлетворения римлян была необходима разжигаемая гордость, и Тит Сулла справедливо гордился. Ибо он был военным губернатором Эббракума и подчинялся только императору Рима. Он был крепко сложенным мужчиной среднего роста, с ястребиными чертами чистокровного римлянина. Насмешливая улыбка изогнула его тонкие губы, усилив высокомерие его надменного вида. Явно военный по внешнему виду, он носил золотой чешуйчатый доспех и чеканный нагрудник римского полководца, на поясе у него висел короткий колющий меч, а на колене он держал посеребренный шлем с плюмажным гребнем. Позади него стояла группа бесстрастных солдат со щитами и копьями – светловолосых титанов из Рейнландии.

Перед ним происходила сцена, которая, очевидно, доставила ему столько настоящего удовольствия – сцена, достаточно распространенная везде, где простирались обширные границы Рима. Грубый крест лежал плашмя на бесплодной земле, и к нему был привязан мужчина – полуголый, дикого вида, со скрюченными конечностями, горящими глазами и копной спутанных волос. Его палачами были римские солдаты. Вооружившись тяжелыми молотами, они приготовились приколоть руки и ноги жертвы к дереву длинными железными шипами.

Лишь небольшая группа людей наблюдала за этой ужасной сценой на ужасном месте казни за стенами города: губернатор и его стражники; несколько молодых римских офицеров; человек, который стоял, как бронзовое изваяние, безмолвствуя. Именно этого человека Сулла назвал “гостем”. Рядом со сверкающим великолепием римлянина скромная одежда этого человека казалась тусклой, почти мрачной.

Он был смуглым, но в нем не было ничего похожего на латинян. В нем не было ни капли теплой чувственности Средиземноморья, почти Востока, которая окрашивала их черты. В нем не было чувственной оливковой комплекции юга; не его полные красные губы с изгибом, ни роскошные развевающиеся локоны, напоминающие греческие. Его отличие от латинян проявлялось не только в его прямых черных волосах, тонких губах и холодных черных глазах. Это было в каждой его черте и движении. Светловолосые варвары за креслом Суллы очертаниями лица были менее непохожи на мужчину, чем римляне. Его смуглая комплекция не походила на сочную оливу юга; скорее, это была мрачная тьма севера. Весь облик этого человека как-то смутно наводил на мысль о темных туманах и холодных ледяных ветрах голых северных земель. Даже его черные глаза были холодными, дико холодными, как черные огни, горящие сквозь толщу льда.

Его рост был всего лишь средним, но в нем было нечто, выходящее за рамки простого физического сложения – некая свирепая врожденная жизненная сила, сравнимая только с сущностью волка или пантеры. Это было заметно в каждой линии его худощавого, компактного тела – в посадке головы на жилистой шее, в широких квадратных плечах, в крепко сложенных руках, в глубокой груди, поджарых бедрах, узких ступнях. Сложенный с дикой экономностью пантеры, он был воплощением динамичных возможностей, сдерживаемых железным самоконтролем.

У его ног склонился тот, кто был похож на него комплекцией – но на этом сходство заканчивалось. Этот другой был низкорослым великаном с узловатыми конечностями, толстым телом, низким покатым лбом и выражением тупой свирепости, теперь явно смешанной со страхом. Если человек на кресте в племенном отношении походил на человека, который был гостем Тита Суллы, то гораздо больше он походил на низкорослого скорчившегося гиганта.

“Что ж, Партха Мак Отна, ” сказал губернатор с нарочитым оскорблением, “ когда ты вернешься к своему племени, ты расскажешь им историю о правосудии Рима, который правит югом”.

“Я хочу услышать историю”, - ответил другой голосом, который не выдавал никаких эмоций, точно так же, как его смуглое лицо, приученное к неподвижности, не показывало никаких признаков водоворота в его душе.

“Справедливость всем под властью Рима, - сказал Сулла, - Pax Romana! Награда за добродетель, наказание за зло!” Он внутренне посмеялся над собственным черным лицемерием, затем продолжил: “Ты видишь, эмиссар Пиктланда, как быстро Рим наказывает нарушителя”.

“Я вижу”, - сказал пикт голосом, который сильно сдерживаемый гнев сделал глубоким с угрозой, “что с подданным иностранного короля обращаются так, как если бы он был римским рабом. Вы говорите, что этот человек был признан виновным – а почему нет? – когда обвинителем был римлянин, свидетелями римлянин, судьей римлянин! Он совершил убийство? В момент ярости он сразил римского купца, который обманул и ограбил его, и к ране добавилось оскорбление – да, и удар! Является ли его король всего лишь собакой, что Рим распинает своих подданных по своему желанию, осужденный римскими судами? Его король не способен вершить правосудие, был ли он проинформирован и предъявлены ли официальные обвинения преступнику?”

“Что ж, ” цинично сказал Сулла, “ ты можешь сам сообщить Брану Мак Морну. Рим, друг мой, не отчитывается в своих действиях перед варварскими королями. Когда среди нас появятся дикари, пусть они действуют осмотрительно, иначе пострадают от последствий ”.

Пикт захлопнул свои железные челюсти со щелчком, который сказал Сулле, что дальнейшие издевательства не вызовут ответа. Римлянин сделал жест палачам. Один из них схватил шип, приставил острие к толстому запястью жертвы и сильно ударил. Острие вошло глубоко, сквозь плоть, хрустнув костями. Губы мужчины скривились, хотя с него не сорвалось ни единого стона. Как пойманный волк борется со своей клеткой, связанная жертва корчилась и инстинктивно пыталась вырваться. Вены вздулись у него на висках, на низком лбу выступили капельки пота, мышцы рук и ног напряглись и скрутились узлами. Молотки опускались неумолимыми ударами, вонзая острые наконечники все глубже и глубже, сквозь запястья и лодыжки; кровь текла по рукам, державшим шипы, окрашивая дерево креста, и было отчетливо слышно, как ломаются кости. И все же страдалец не издал ни звука, хотя его почерневшие губы растянулись так, что стали видны десны, а косматая голова непроизвольно дернулась из стороны в сторону.

Человек по имени Партха Мак Отна стоял, как железный истукан, глаза горели на непроницаемом лице, все его тело было твердым, как железо, от напряжения его контроля. У его ног скорчился его слуга, пряча лицо от мрачного зрелища, обхватив руками колени своего господина. Эти руки сжимались, как сталь, и парень что-то непрерывно бормотал себе под нос, словно взывая.

Нанесен последний удар; веревки были перерезаны с руки и ноги, так что человек висел, поддерживаемый одними гвоздями. Он перестал сопротивляться, что только выворачивало шипы в его мучительных ранах. Его ясные черные глаза, не затуманенные, не отрывались от лица человека по имени Партха Мак Отна; в них таилась отчаянная тень надежды. Теперь солдаты подняли крест и опустили его конец в подготовленное отверстие, утрамбовав вокруг него землю, чтобы удерживать его вертикально. Пикт повис в воздухе, подвешенный за гвозди, вонзившиеся в его плоть, но по-прежнему ни звука не сорвалось с его губ. Его взгляд все еще был прикован к мрачному лицу эмиссара, но тень надежды угасала.

“Он проживет еще несколько дней!” - весело сказал Сулла. “Этих пиктов убить труднее, чем кошек! Я буду держать охрану из десяти солдат, наблюдающих день и ночь, чтобы никто не прикончил его до того, как он умрет. Эй, Валериус, в честь нашего уважаемого соседа, короля Брана Мак Морна, налей ему кубок вина!”

Со смехом молодой офицер вышел вперед, держа наполненный до краев кубок с вином, и, привстав на цыпочки, поднес его к пересохшим губам страдальца. В черных глазах вспыхнула красная волна неутолимой ненависти; отклонив голову в сторону, чтобы даже не прикоснуться к кубку, он плюнул прямо в глаза молодому римлянину. С проклятием Валериус швырнул чашу на землю и, прежде чем кто-либо смог его остановить, выхватил свой меч и вложил его в ножны в теле распятого человека.

Сулла поднялся с властным возгласом гнева; человек по имени Партха Мак Отна сильно вздрогнул, но закусил губы и ничего не сказал. Валерий, казалось, сам был несколько удивлен, когда угрюмо чистил свой меч. Этот поступок был инстинктивным, последовавшим за оскорблением римской гордости, что было невыносимо.

“Отдай свой меч, юноша!” - воскликнул Сулла. “Центурион Публий, арестуй его. Несколько дней в камере на черством хлебе и воде научат тебя обуздывать свою патрицианскую гордость в вопросах, касающихся воли империи. Что, юный глупец, неужели ты не понимаешь, что мог бы сделать собаке более приятный подарок? Кто бы не предпочел быструю смерть от меча, чем медленную агонию на кресте? Уведите его. А ты, центурион, проследи, чтобы стражники остались у креста, чтобы тело не сняли, пока вороны не обглодают кости. Партха Мак Отна, я иду на пир в дом Дометрия – ты составишь мне компанию?”

Эмиссар покачал головой, не сводя глаз с обмякшего тела, распростертого на кресте. Он ничего не ответил. Сулла сардонически улыбнулся, затем встал и зашагал прочь, сопровождаемый своим секретарем, который церемонно нес кресло, и флегматичными стражниками, рядом с которыми шел Валерий, опустив голову.

Человек по имени Партха Мак Отна набросил широкую складку своего плаща на плечо, остановился на мгновение, чтобы взглянуть на мрачный крест с его ношей, мрачно вырисовывающийся на фоне багрового неба, где собирались ночные тучи. Затем он отвернулся, сопровождаемый своим молчаливым слугой.

Глава.2.

Во внутренних покоях Эббракума человек по имени Партха Мак Отна хищно расхаживал взад и вперед. Его ноги в сандалиях бесшумно ступали по мраморным плиткам.

“Гром!” он повернулся к скрюченному слуге: “хорошо, я знаю, почему ты так крепко держал мои колени – почему ты пробормотал "Помощь лунной женщины" – ты боялся, что я потеряю контроль и предприму безумную попытку помочь этому бедняге. Клянусь богами, я верю, что этого хотел пес Роман – его боевые псы в железных доспехах пристально следили за мной, я знаю.

“Боги черные и белые, темные и светлые!” он потряс сжатыми кулаками над головой в порыве черной страсти, “Что я должен стоять рядом и смотреть, как моего человека убивают на римском кресте – без правосудия и без суда, кроме этого фарса! Черные боги Р'лайех, даже вас я бы призвал к разрушению Рима! Клянусь костями Ктулху, люди будут умирать, стеная за это деяние, и Рим будет вопить, как женщина в темноте, наступившая на гадюку!”

“Он знал тебя, господин”, - сказал Гром.

Другой опустил голову и закрыл глаза жестом дикой боли.

“Его глаза будут преследовать меня, когда я буду лежать при смерти. Да, он знал меня, и почти до последнего я читал в его глазах надежду, что я все же смогу помочь ему. Боги и дьяволы, неужели Рим собирается убивать моих людей у меня на глазах? Тогда я не король, а собака!”

“Не так громко, во имя всех богов!” - испуганно воскликнул слуга. “Если бы эти римляне заподозрили, что ты Бран Мак Морн, они пригвоздили бы тебя к кресту рядом с тем другим”.

“Скоро они узнают, ” мрачно ответил король, “ Слишком долго я оставался здесь под видом эмиссара, шпионя за моими врагами. Они играли со мной, эти римляне – по крайней мере, так они думали, – маскируя свое презрение только под изысканную сатиру и тонкую насмешку. Бах! Я видел их травлю насквозь; оставался невозмутимо безмятежным и проглатывал их оскорбления. Но это – клянусь исчадиями Ада, это выше человеческих сил! Мой народ надеется на меня – если я подведу их – если я подведу хотя бы одного – даже самого низкого из моего народа, кто поможет им? К кому они обратятся? Клянусь богами, я отвечу на насмешки этих римских собак черной стрелой и острой сталью!”

Мгновение он расхаживал по комнате, задумчиво склонив голову. Медленно его глаза затуманились от мысли, настолько страшной, что он не стал высказывать ее вслух ожидающему Грому.

“Я немного ознакомился с лабиринтами римской политики за время моего пребывания в этой проклятой пустоши из глины и мрамора, ” сказал он, “ Во время войны на стене Тит Сулла, как губернатор этой провинции, должен поспешить туда со своими центуриями. Но Суллу мало заботит противостояние копьям вереска – поэтому он посылает Кая Камилла, который в мирное время патрулирует болота запада. И Сулла занимает свое место в башне Траяна, зная, что ему нечего бояться там, кроме случайных набегов диких бриттов с Запада. Ha!”

Он сжал Грома стальными пальцами.

“Гром, возьми красного жеребца и скачи на север! Пусть трава не растет под копытами жеребца! Кормак на Коннахте был мрачен, потому что не было войны – что ж, прикажи ему сесть на коня и отправиться на бойню! Скажи ему прочесать границу мечом и факелом! Пусть его дикие гэлы наслаждаются бойней. Через некоторое время я буду с ним. Но пока у меня дела на западе ”.

Глаза Грома сверкнули. Не говоря ни слова, он повернулся и покинул присутствие короля, который подошел к зарешеченному окну и выглянул на залитую лунным светом улицу.

“Подожди, пока сядет луна, ” мрачно пробормотал он, “ Тогда я выберу дорогу в – Ад! Но прежде чем я уйду, мне нужно заплатить долг”.

До него донесся крадущийся стук копыт по флагам.

“Он пройдет через ворота”, - пробормотал он, “Даже Рим не сможет удержать пиктский рейвер! С золотом, которое я дал ему, и его собственным ремеслом он найдет ключ ко всем воротам между этим домом и вереском! Теперь я буду спать, пока не сядет луна ”.

С рычанием на мраморный фриз и дорические колонны, как предметы, символизирующие Рим, он бросился на кушетку, с которой уже давно нетерпеливо сорвал подушки и шелковую материю, как слишком мягкие для его крепкого тела. Ненависть и черная страсть мести кипели в нем, но он мгновенно уснул. Первый урок, который он усвоил в своей горькой и трудной жизни, состоял в том, чтобы при любой возможности урывать сон, подобно волку, который урывает сон на охотничьей тропе. Обычно его сон был таким же легким и без сновидений, как у пантеры, но сегодня все было иначе.

Он погрузился в ворсистые серые бездны сна и в безвременном туманном царстве встретил высокую, худощавую белобородую фигуру старого Гонара, жреца Луны. И Бран застыл в ужасе, потому что лицо Гонара было белым, как свежевыпавший снег, и он дрожал от глубокого ужаса. Возможно, Бран был ошеломлен, потому что за все годы своей жизни он никогда не видел, чтобы Гонар Мудрый проявлял какие-либо признаки страха.

“Что теперь, старик?” - спросил король, “Все хорошо в пиктстве?”

“Все хорошо в стране пиктов, где спит мое тело”, - ответил старый Гонар, - “Через пустоту я пришел сразиться с тобой за твою душу. Король, ты сошел с ума, эта мысль пришла тебе в голову?”

“Гонар”, - мрачно ответил Бран, - “в этот день я стоял неподвижно и наблюдал, как мой человек умирает на римском кресте. Каково его имя или его ранг, я не знаю. Мне все равно. Он мог бы быть моим верным, неизвестным воином, он мог бы быть вне закона. Я знаю только, что он был моим; первыми запахами, которые он ощутил, были ароматы вереска; первым светом, который он увидел, был восход солнца на пиктских холмах. Он принадлежал мне, а не Риму. Если бы наказание было справедливым, то никто, кроме меня, не должен был бы нанести его. Если бы его судили, никто, кроме меня, не должен был быть его судьей. В наших жилах текла одна и та же кровь; один и тот же огонь сводил с ума наши мозги; в детстве мы слушали одни и те же старые сказки, а в юности пели одни и те же старые песни. Он был привязан к струнам моего сердца, как привязан каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок Пиктланда. Я должен был защитить его; поскольку я не мог, я должен отомстить за него ”.

“Но, во имя богов, Бран, ” возразил Гонар, - отомсти другим способом!“ Возвращайся в вересковую пустошь – собери своих воинов – присоединяйся к Кормаку и его гэлам и разольй море крови и пламени по всей длине великой стены!”

“Все это я сделаю”, - мрачно ответил Бран, “Но теперь – теперь я отомщу так, как не снилось ни одному римлянину! Ха, что они знают о тайнах этого древнего острова, на котором существовала странная жизнь до того, как Рим поднялся из болот Тибра?”

“Бран, есть оружие, слишком отвратительное, чтобы его использовать, даже против Рима!”

Бран залаял коротко и резко, как шакал.

“Ha! Нет оружия, которое я бы не использовал против Рима! Я приперт спиной к стене – я буду сражаться с ней тем оружием, которое смогу! Клянусь кровью демонов, Рим честно сражался со мной? Бах! Я король варваров в мантии из волчьей шкуры и железной короне, сражающийся с горстью своих луков и сломанных пик против королевы мира! Что у меня есть? Вересковые холмы, плетеные хижины, копья моих головастых соплеменников! И я сражаюсь с Римом – с его бронированными легионами, его широкими плодородными равнинами и полноводными морями – с его богатством, сталью, золотом, мастерством и гневом. Сталью и огнем я буду сражаться с ней – и хитростью и предательством – шипом в ноге, гадюкой на тропе, ядом в чаше, кинжалом во тьме – да, ” его голос мрачно понизился, “ и червями земли!”

“Но это безумие, этот твой план, ” воскликнул Гонар, “ ты погибнешь в попытке – ты спустишься в Ад и не вернешься! Что тогда будет с твоим народом?”

“Если я не могу служить им, мне лучше умереть”, - прорычал король.

“Но ты не можешь даже добраться до существ, которых планируешь использовать”, - воскликнул Гонар, - “На протяжении бесчисленных веков они жили ОТДЕЛЬНО. Нет двери, через которую ты можешь прийти к ним. Давным-давно они разорвали узы, которые связывали их с миром, который мы знаем.”

“Давным-давно”, - мрачно ответил Бран, - “ты сказал мне, что ничто не отделено от потока Жизни – высказывание, истинность которого я часто видел очевидной. Нет расы, нет формы жизни, но они каким-то образом тесно связаны с остальной Жизнью и миром. Где-то есть тонкая ниточка, соединяющая их, которых я ищу, с миром, который я знаю. Где-то есть Дверь. И где-то среди унылых болот запада я найду ее”.

Абсолютный ужас наполнил глаза Гонара, и он отступил, крича: “Горе! Горе! Горе пиктству! Горе нерожденному королевству! Горе, черное горе сынам человеческим! Горе, горе, горе, горе!”

Бран проснулся в затемненной комнате и при свете звезд на оконных решетках. Луна скрылась из виду, хотя ее сияние все еще было слабо заметно над крышами домов. Воспоминание о сне потрясло его, и он тихо выругался.

Поднявшись, он сбросил плащ и мантию, надел легкую рубашку из черной сетчатой кольчуги и подпоясался мечом и кинжалом. Затем, завернувшись в свой широкий плащ, он молча покинул дом. Мгновение пошарив на ощупь в конюшне, он положил руку на нос жеребца, останавливая ржание. Работая без света, он быстро взнуздал и оседлал огромное животное и направился в тенистый переулок, ведя его за собой. На его поясе висел мешочек, набитый чеканным золотом с римской печатью. Он прибыл в Эббракум, чтобы выдать себя за посланца пиктства и шпионить. Но, будучи варваром, он не мог играть свою роль со степенным достоинством. Он сохранил переполненные воспоминания о диких пирах, где вино лилось фонтанами; о белогрудых римлянках, которые, насытившись цивилизованным любовником, смотрели на мужественного варвара с чем-то большим, чем благосклонность; о гладиаторских играх; и о других играх, где щелкали кости и высокие стопки золота переходили из рук в руки. Он сильно напивался и безрассудно играл в азартные игры, на манер варваров, и в последнее время ему везло. Ему поразительно повезло, возможно, из-за безразличия, с которым он выигрывал или проигрывал. Золото для пикта было просто пылью, утекающей сквозь пальцы. На его земле в нем не было необходимости. Но он познал его силу на границах цивилизации.

Он подошел почти к тени стены и увидел перед собой вырисовывающуюся огромную сторожевую башню, которая была соединена и возвышалась над стеной. Один угол похожей на замок крепости, самый дальний от стены, служил подземельем. Бран оставил свою лошадь со свисающими до земли поводьями в темном переулке и прокрался вперед.

Молодой офицер Валериус был разбужен от легкого, беспокойного сна тихим звуком у зарешеченного окна. Он проснулся и сел, тихо выругавшись себе под нос, когда слабый звездный свет, пробившийся сквозь оконные решетки, упал на голый каменный пол и напомнил ему о его позоре. Что ж, через несколько дней он выйдет из себя и позволит любому мужчине или женщине насмехаться над ним! Черт бы побрал этого наглого пикта! Но подождите, внезапно подумал он, а что насчет звука, который его разбудил?

“Хссст!” - голос из окна.

Друг? Если так, то зачем столько секретности? Валериус встал и пересек свою камеру, подойдя вплотную к окну. Снаружи все было тусклым в лунном свете, и он различил лишь неясную фигуру рядом с окном.

“Кто ты?” он близко прислонился к решетке, вглядываясь во мрак.

Его ответом был внезапный взрыв смеха, долгое сверкание стали в свете звезд. Валериус отшатнулся от окна и рухнул на пол, схватившись за горло, ужасно булькая, пытаясь закричать. Кровь потоками лилась сквозь его пальцы, образуя вокруг его коченеющего тела лужу, в которой тускло и красновато отражался тусклый свет звезд.

Снаружи Бран скользнул прочь, быстрый и мимолетный, как тень, не задерживаясь, чтобы заглянуть в камеру; он знал, что его удар попал в цель. Еще минута, и охранник завернет за угол, совершая свой обычный обход. Даже сейчас он слышал размеренный топот их закованных в железо ног. Прежде чем они появились в поле зрения, он исчез, и они флегматично топали у окна камеры, не имея ни малейшего представления о трупе, который лежал на полу внутри.

Бран подъехал к маленьким воротам в западной стене, не встречая сопротивления сонной стражи. Чего боятся иноземного вторжения в Эббракум? – и некоторые хорошо организованные воры и похитители женщин сделали выгодным для стражей не быть слишком бдительными. Но единственный стражник у западных ворот – его товарищи валялись пьяными в ближайшем борделе – поднял копье и крикнул Брану, чтобы тот остановился и рассказал о себе. Пикт молча подъехал ближе. Закутанный в темный плащ, он казался римлянину тусклым и расплывчатым, который уловил только блеск его холодных глаз в полумраке. Но Бран поднял руку в свете звезд солдат уловил блеск золота; в другой руке он увидел длинный отблеск стали. Солдат понял и между выбором золотой взятки или смертельной схватки с этим неизвестным всадником, который, по-видимому, был каким-то варваром, он не колебался. С ворчанием он опустил копье и распахнул ворота. Бран проехал через них, бросив римлянину пригоршню монет. Они золотым дождем упали к его ногам, звякнув о флаги. Он наклонился в жадной спешке, чтобы поднять их, и Бран Мак Морн поскакал на запад, как летящий призрак в ночи.

Глава.3.

В тусклые болота запада пришел Бран Мак Морн. Холодный ветер дул над мрачной пустошью, и на фоне серого неба тяжело хлопали крыльями несколько цапель. Высокие заросли тростника и болотной травы колыхались прерывистыми волнами, а на другой стороне пустоши несколько неподвижных озер отражали тусклый свет. Тут и там возвышались странно правильные холмы над общими уровнями, и, высвечиваясь на фоне мрачного неба, Бран увидел марширующий ряд вертикальных камней – менгиров, воздвигнутых какими безымянными руками?

За этими болотами лежали предгорья, которые вырастали до диких гор Уэльса, где жили все еще дикие кельтские племена, не знавшие римского ига. Ряд сторожевых башен с хорошими гарнизонами сдерживал их. Даже сейчас, далеко за вересковыми пустошами, Бран мог разглядеть неприступную крепость, которую люди называют Башней Траяна.

Даже в этих бесплодных пустошах не было полного недостатка в человеческой жизни. Бран встретил молчаливых людей с болот, темноглазых и волосатых, говорящих на странном смешанном языке, чьи длинные смешанные интегралы забыли свои первозданные отдельные источники. Бран признавал в этих людях определенное родство с самим собой, но смотрел на них с презрением чистокровного патриция к мужчинам смешанного происхождения.

Нельзя сказать, что простые жители Каледонии были совсем чистокровными – они унаследовали свои коренастые тела и массивные конечности от примитивной тевтонской расы, которая проникла в Каледонию еще до завершения кельтского завоевания Британии и была поглощена дикими пиктами. Но вожди народа Брана с незапамятных времен оберегали свою кровь от посторонних примесей, а сам он был чистокровным пиктом Древней расы. Но эти жители болот, неоднократно подавляемые британскими, гэльскими и римскими завоевателями, впитали кровь каждого из них и в процессе почти забыли свой первоначальный язык и происхождение.

Только в Каледонии, размышлял Бран, его народ, некогда владыка всей Европы, устоял перед потоком арийских завоеваний. Он слышал о пиктском народе под названием баски, которые в Пиренейских горах называли себя непокоренной расой; но он знал, что они веками платили дань предкам гэлов, прежде чем эти кельтские завоеватели покинули свое горное королевство и отплыли в Ирландию. Только пикты Каледонии оставались свободными, и они были рассеяны на небольшие враждующие племена – он был первым признанным королем за пятьсот лет – начало новой династии – нет, возрождения древней династии под новым именем. Находясь в самом сердце имперского Рима, он мечтал об империи.

Он бродил по болотам в поисках Двери. О своих поисках он ничего не сказал темноглазым обитателям болот. Они рассказали ему новости, которые передавались из уст в уста – рассказ о войне на севере, о звуках боевых труб вдоль извилистой стены, о собирающихся пожарах в вереске, о пламени, дыме и грабежах, и о том, как гэльские мечи пресыщались в багровом море резни. Орлы легионов двигались на север, и древние дороги отзывались мерным топотом закованных в железо ног. И Бран, в болотах запада, рассмеялся, очень довольный.

Однажды серым вечером он шел пешком по вересковым пустошам, черным силуэтом выделяясь на фоне тускло-малинового пламени заката. Он чувствовал невероятную древность дремлющей земли, когда шел, как последний человек, на следующий день после конца света. И все же, наконец, он увидел символ человеческой жизни – унылую хижину из прутьев и глины, расположенную в заросшей тростником чаще болота.

Женщина приветствовала его из открытой двери, и мрачные глаза Брана сузились от внезапного подозрения. Женщина не была старой, но в ее глазах светилась злая мудрость веков; ее одежда была рваной и скудной, черные локоны спутанными и неопрятными, что придавало ей вид дикости, хорошо гармонировавший с ее мрачным окружением. Ее красные губы смеялись, но в ее смехе не было веселья, только намек на издевку, а под губами виднелись острые зубы, похожие на клыки.

“Входи, господин, - сказала она, - если ты не боишься делить кров с ведьмой из Дагон-мура!”

Вошел Бран и усадил его на сломанную скамью, в то время как женщина занялась своей скудной едой, которая готовилась на открытом огне в убогом очаге. Он изучал ее гибкие, почти змеиные движения, почти заостренные уши, с любопытством раскосые желтые глаза.

“Что ты ищешь на болотах, мой господин?” спросила она, поворачиваясь к нему гибким изгибом всего тела.

“Я ищу Дверь”, - ответил он, подперев подбородок кулаком, - “У меня есть песня, которую я могу спеть червям земли!”

Она выпрямилась, кувшин выпал у нее из рук.

“Это плохое высказывание, даже произнесенное случайно”, - пробормотала она, заикаясь.

“Я говорю не случайно, а намеренно, ” ответил он, “ Судя по пятнам на твоей коже, по раскосости твоих глаз, по заразе в твоих венах, я говорю с полным знанием дела и смыслом”.

Некоторое время она стояла молча, ее губы улыбались, но лицо было непроницаемым.

“Ты с ума сошел, парень?” - спросила она, “Что в своем безумии ты пришел искать то, от чего в старые времена с криками убегали сильные мужчины?”

“Я ищу мести”, - ответил он, - “ТЕ, кого я ищу, могут даровать мне эту месть”.

Она покачала головой.

“Ты слушал пение птицы; тебе снились пустые сны”.

“Я слышал шипение гадюки”, - прорычал он, - “И я не вижу снов. Хватит этой побочной игры. Я пришел искать связь между двумя мирами; я нашел ее”.

“Мне больше не нужно лгать тебе, человек Севера, ” ответила женщина, - ТЕ, кого ты ищешь, все еще живут под этими спящими холмами. Они отдалились все дальше и дальше от мира, который ты знаешь”.

“Но они все еще крадутся по ночам, чтобы хватать заблудившихся женщин на вересковых пустошах”, - сказал он, пристально глядя в ее раскосые глаза. Она злобно рассмеялась.

“Чего бы ты хотел от меня?”

“Чтобы ты привел меня к ним”.

Она откинула голову с презрительным смехом. Его левая рука железной хваткой вцепилась в вырез ее скудного одеяния, а правая сомкнулась на рукояти меча. Она рассмеялась ему в лицо.

“Ударь и будь проклят, мой северный волк! Неужели ты думаешь, что такая жизнь, как моя, настолько сладка, что я буду цепляться за нее, как младенец за грудь?”

Его хватка ослабла.

“Ты прав. Угрозы глупы. Я куплю твою помощь”.

“Как?” смеющийся голос напевал с издевкой.

Бран открыл свой кошелек и высыпал на сложенную чашечкой ладонь струйку золота.

“Больше богатства, чем когда-либо мечтали все мужчины болота, вместе взятые”.

Она снова засмеялась. “Что для меня деньги? Убери свой ржавый металл”.

“Назови мне цену”, - настаивал он, “Голова врага –”

“Это!” она рассмеялась и, прыгнув, ударила по-кошачьи. Но кинжал раскололся о кольчугу под его плащом, и он отшвырнул ее прочь отвратительным движением запястья, от которого она растянулась на своей устланной соломой койке. Лежа там, она смеялась над ним.

“Очень хорошо! Я назову тебе цену!” Она встала и подошла к нему вплотную, ее тревожно длинные руки вцепились в его плащ: “Я скажу тебе, Бран Мак Морн, король Каледона! О, я узнал тебя, когда ты вошел в мою хижину с твоими черными волосами и холодными глазами. Я отведу тебя к дверям Ада, если хочешь – за определенную плату. И этой ценой будут поцелуи короля! Что ты думаешь о моей растраченной впустую и горькой жизни, я, кого смертные ненавидят и боятся? Я не знала любви мужчин, пожатия сильной руки, жжения человеческих поцелуев, я женщина-оборотень с мавров! Одна ночь любви, о король, и я исполню твое желание!”

Бран мрачно посмотрел на нее; он протянул руку и сжал ее руку своими железными пальцами. И невольная дрожь сотрясла его при ощущении ее гладкой кожи. Он медленно кивнул и, притянув ее ближе к себе, заставил свою голову наклониться, чтобы встретить ее приподнятые губы.

Глава.4.

Холодный серый туман рассвета окутал Черного Брана, как липкий плащ. Он повернулся к женщине, чьи раскосые глаза мерцали в сером сумраке.

“Выполни свою часть контракта, ” грубо сказал он, “ дай мне ключ от Ада”.

“Я пойду, - алые губы жутко улыбнулись, - к кургану, который люди называют Курганом Дагона. Отодвиньте камень, загораживающий комнату, и войдите. Пол зала сделан из пяти больших камней, каждый с восемью гранями, четыре сгруппированы около пятого. Подними центральный камень – и ты увидишь!”

“Найду ли я Черный камень?” спросил он.

“Курган Дагона - это дверь к Черному камню, - спросила она, - если ты осмелишься взять его”.

“Будет ли символ хорошо охраняться?” он бессознательно высвобождает свой клинок из ножен. Красные губы насмешливо скривились.

“Если ты встретишь кого-нибудь из народа Камня, ты умрешь так, как не умирал ни один смертный на протяжении долгих веков. Камень не охраняется. Возможно, ОНИ будут рядом, а возможно, и нет. Ты должен воспользоваться своим шансом. Но никто не бережет его; зачем им это делать, если ни один человек не искал их, никогда не искал? И ни один враг не выступал против них в течение тысячи лет. Берегись, король пиктов! Это был твой народ, ты, так давно, перерезал нить, которая связывала Их из Камня с человеческой жизнью. Тогда они были почти людьми – они населяли землю и знали солнечный свет. Теперь они разделились. Они не знают солнечного света и избегают света луны. Они даже не смотрят на звезды. Со временем они могли бы стать людьми, если бы не копья твоих предков ”.

Небо было затянуто туманно-серыми тучами, сквозь которые холодно светило желтое солнце, когда Бран подошел к Кургану Дагона, круглому холму, поросшему густой травой странного грибовидного вида. На одной стороне кургана был виден вход в грубо построенную каменную камеру, которая, очевидно, проникала в курган. Один большой камень блокировал вход в гробницу. Бран взялся за острые края и напряг всю свою динамическую силу. Они держались крепко. Он вытащил свой меч и вонзил лезвие между блокирующим камнем и подоконником. Работая осторожно, как рычагом, он сумел ослабить большой камень и вскоре вытащил его. Из отверстия струился отвратительный запах склепа, и тусклый солнечный свет, казалось, не столько освещал отверстие, сколько заглушался густой темнотой, которая там царила.

С мечом в руке, готовый неизвестно к чему, Бран ощупью пробрался в комнату, которая была длинной и узкой, сложенной из тяжелых соединенных камней и слишком низкой, чтобы он мог стоять прямо. Либо его глаза немного привыкли к полумраку, либо темнота, в конце концов, была несколько рассеяна солнечным светом, проникающим через вход. Во всяком случае, он вошел в круглое низкое помещение и смог разглядеть его общие куполообразные очертания. Здесь, без сомнения, в старые времена покоились кости того, в честь кого был воздвигнут этот курган, но теперь от этих костей на каменном полу не осталось и следа. Пять камней, сказала Атла. Наклонившись ближе и напрягая зрение, он разглядел странный, поразительно правильный рисунок пола – четыре хорошо вырезанные плиты, сгруппированные вокруг центрального камня.

Он воткнул острие своего меча в трещину и осторожно надавил. Край центрального камня слегка наклонился вверх. Немного поработав, он вытащил его и прислонил к изогнутой стене. Скосив глаза вниз, он увидел только зияющую черноту темного колодца с маленькими истертыми ступеньками, которые вели вниз и исчезали из виду. Он не колебался. Хотя по коже между его плечами странно поползли мурашки, он прыгнул в бездну и почувствовал, как его поглотила липкая чернота.

Пробираясь ощупью вниз, он почувствовал, что его ноги скользят и спотыкаются на ступеньках, слишком маленьких для человеческих ног. Одной рукой сильно упершись в бортик колодца, он удержался, опасаясь упасть в неизвестные и неосвещенные глубины. Ступени, казалось, были вырублены в цельной скале, но его чувство осязания подсказывало ему, что они сильно стерты. Чем дальше он продвигался, тем меньше они походили на ступени, просто бугорки истертого камня. Затем направление стрелы резко изменилось. Она по-прежнему вела вниз, но под небольшим уклоном, по которому он мог идти, упершись локтями во впадины по бокам, низко склонив голову под изогнутой крышей. Ступени совсем прекратились, и камень на ощупь казался скользким, как змеиное логово. Какие существа, гадал Бран, скользя вверх и вниз по этой наклонной шахте, сколько веков?

Туннель сужался до тех пор, пока Брану не стало довольно трудно протискиваться. Он лег на спину и оттолкнулся руками, ногами вперед. И все же он знал, что погружается все глубже и глубже в самое нутро земли – насколько глубоко под поверхностью он был, он не осмеливался предположить. Затем впереди начался слабый отблеск ведьминого огня. Он свирепо и невесело усмехнулся. Если бы те, кого он искал, внезапно напали на него, как бы он мог сражаться в этой узкой шахте? Но он отбросил мысли о личном страхе или опасности, когда начал этот адский поиск. Он полз дальше, не думая ни о чем другом, кроме своей цели.

И он, наконец, вышел на обширное пространство, где мог стоять прямо. Он не мог видеть крышу этого места. Темнота давила со всех сторон, и рядом с собой он мог видеть вход в шахту, из которой он только что вышел – черный колодец во тьме. Но перед ним странное зловещее сияние разливалось вокруг мрачного черного алтаря, построенного из человеческих черепов. Источник этого света он не мог определить, но на алтаре лежал мрачный предмет цвета ночи – Черный камень!

Бран, не теряя времени, возблагодарил судьбу за то, что хранителей мрачной реликвии нигде поблизости не было. Он подобрал камень и, зажав его под левой рукой, заполз в шахту. Когда человек поворачивается спиной к опасности, она угрожает ему больше, чем когда он приближается к ней. Так и с Браном, ползущим обратно по ночной шахте со своей ужасной добычей, почувствовавшим, как тьма повернулась к нему и подкралась сзади, оскалив клыки и ухмыляясь. Пот выступил бисером на его теле, и он поспешил так быстро, как только мог, напрягая слух в поисках какого-нибудь скрытого звука, который выдал бы, что падшие фигуры преследуют его по пятам. Сильная дрожь сотрясала его, помимо его воли, а короткие волосы на его шее встали дыбом, как будто холодный ветер дул ему в спину.

Когда он достиг первого из крошечных шагов, он почувствовал, что достиг внешних границ мира смертных. Он поднялся по ним, спотыкаясь и поскальзываясь, и с глубоким вздохом облегчения вышел в гробницу, неясная серость которой казалась полуденным сиянием по сравнению со стигийской тьмой, которую он только что пересек. Он вернул центральный камень на место и шагнул на свет внешнего дня. Он поднял большой блокирующий камень, водрузив его на место, и подобрав плащ, который оставил у входа в гробницу, он обернул им Черный камень и поспешил прочь, сильное отвращение сотрясало его душу и придавало крыльям его шагам.

Над землей нависла серая тишина. Было пустынно, как на обратной стороне луны, и все же Бран чувствовал возможности жизни – под своими ногами, в коричневой земле – спящей, но как скоро проснуться и каким ужасным образом?

Он прошел сквозь высокие камыши, скрывавшие его, к все еще глубокому озеру, которое люди называли Дагоново Море. Ни малейшей ряби на холодной голубой воде не было, что свидетельствовало бы об ужасном чудовище, по легенде обитавшем под ним. Бран огляделся по сторонам, осматривая затаивший дыхание пейзаж. Он не увидел ни намека на жизнь, человеческую или иную. Он обратился к инстинктам своей души дикаря, чтобы узнать, устремили ли на него свои смертоносные взгляды какие-нибудь невидимые глаза, и не нашел ответа. Он был один, как будто был последним человеком, живущим на земле. Быстро развернув Черный камень, он взвесил его в руках и, прикинув расстояние, далеко выбросил его, так что он упал почти точно на середину озера; раздался глухой всплеск, и воды сомкнулись над ним. На мгновение на поверхности озера появились мерцающие вспышки, затем поверхность снова стала спокойной.

Глава.5.

Женщина-оборотень быстро обернулась, когда Бран подошел к ее двери. Ее раскосые глаза расширились.

“Ты! И живой! И в здравом уме!”

“Я был в аду и я вернулся”, - прорычал он, - “Более того, у меня есть то, что я искал”.

“Черный камень?” - воскликнула она, - “Ты действительно украл его? Где он?”

“Неважно; но прошлой ночью мой жеребец заржал в своем стойле, и я услышал, как что-то хрустнуло под его грохочущими копытами, и это не было деревом – и на его копытах была кровь, когда я пришел посмотреть, и кровь на полу стойла. И я слышал крадущиеся звуки ночью и шорохи под моим земляным полом, как будто черви зарылись глубоко в землю. Они знают, что я украл их камень – ты предал меня?”

Она покачала головой.

“Я сохраню твой секрет; им не нужно мое слово, чтобы узнать тебя. Чем дальше они удалялись от мира людей, тем больше наращивали свою силу другими способами. На рассвете твоя хижина опустеет, и если люди осмелятся исследовать, они ничего не найдут – кроме крошащихся кусочков земли на земляном полу.”

Бран жутко улыбнулся.

“Я не планировал и не трудился до сих пор для того, чтобы стать жертвой когтей земных паразитов. У меня есть слово, обозначающее земных червей. У меня есть их единственный идол – или чем он для них там является. Если они убьют меня ночью, они никогда не узнают, что с ним стало. Я заключу с ними сделку ”.

“Осмелишься ли ты пойти со мной и встретиться с ними ночью?” - спросила она.

“Гром всех богов!” - взревел он, - “Кто ты такой, чтобы спрашивать меня, осмелюсь ли я? Веди меня к ним и позволь мне заключить сделку о мести этой ночью. Час возмездия приближается. В этот день я видел, как над болотами замелькали посеребренные шлемы и яркие щиты – новый командующий прибыл в Башню к Траяну, а Гай Камилл направился к Стене ”.

Той ночью король пересек темную пустошь вересковых пустошей с безмолвной женщиной-оборотнем. Эта ночь была густой и тихой, словно погруженной в древний сон. Звезды мерцали красным, просто красные точки, пробивающиеся сквозь непроглядный мрак. Их сияние было тусклее, чем блеск в глазах женщины, которая скользила рядом с королем. Странные мысли потрясли Брана, смутные, титанические, первозданные. Сегодня ночью родовые связи с этими дремлющими болотами всколыхнулись в его душе и обеспокоили его смутными, окутанными вечностью очертаниями чудовищных снов.

Впереди маячила невысокая гряда холмов, которая, соединяясь с другими, более дальними хребтами, поднималась, наконец, к далеким горам Уэльса. Женщина повела нас вверх по тому, что могло быть овечьей тропой, и остановилась перед широким черным зевом пещеры.

“Дверь к тем, кого ты ищешь, о король!” ее смех ненавистно зазвенел во мраке: “Осмелишься ли ты войти?”

Его пальцы сомкнулись на ее спутанных локонах, и он яростно встряхнул ее.

“Спроси меня еще раз, осмелюсь ли я, - проскрежетал он, - И твоя голова и плечи расстанутся! Веди дальше”.

Ее смех был подобен сладкому смертельному яду. Они вошли в пещеру, и Бран ударил по кремню и стали. Мерцание трута показало ему широкую пыльную пещеру, на крыше которой висели стаи летучих мышей. Подняв факел, он осмотрел темные ниши, не видя ничего, кроме пыли и пустоты.

“Где ОНИ?” - прорычал он.

Она поманила его в дальний конец пещеры и прислонилась к грубой стене, как бы невзначай. Но проницательные глаза короля уловили движение ее руки, с силой надавившей на выступающий выступ. Он отпрянул, когда у его ног зиял круглый черный колодец. И снова ее смех полоснул его, как острый серебряный нож. Он поднес факел к отверстию и снова увидел маленькие истертые ступеньки, ведущие вниз.

“ИМ не нужны эти шаги, - сказала Атла, - когда-то они были нужны, до того, как твой народ загнал их во тьму. Но они понадобятся тебе”.

Она воткнула факел в нишу над колодцем; он пролил слабый красный свет в темноту внизу. Она указала в колодец, и Бран высвободил свой меч и шагнул в шахту. Когда он спускался в тайну тьмы, свет над ним погас, и на мгновение он подумал, что Атла снова закрыла отверстие. Но затем он понял, что она спускается вслед за ним.

Спуск был недолгим. Внезапно Бран почувствовал, что его ноги стоят на твердом полу. Атла опустилась рядом с ним и встала в тусклом круге света, который падал вниз по шахте. Бран не мог видеть границ места, в которое он попал.

“Это большая пещера”, - сказала Атла, ее голос казался тихим и странно ломким в этой необъятности, - “Многие пещеры в этих холмах - всего лишь двери в пещеры побольше, которые лежат внизу. Даже когда внешние действия человека являются лишь незначительными признаками темных пещер мысли, лежащих позади и под ними ”.

И теперь Бран почувствовал движение во мраке. Темнота была наполнена крадущимися звуками, которые, как он знал, не могла издавать человеческая нога. Внезапно в темноте начали вспыхивать и плавать искры, похожие на мерцающих светлячков. Они приближались, пока не окружили его широким полумесяцем. А за первым кольцом мерцали другие искры, сплошное море из них, исчезающее во мраке, пока самые дальние не стали просто крошечными точками света. И Бран знал, что это были глаза существ, которые пришли к нему в таком количестве, что его разум пошатнулся от созерцания – и от необъятности пещеры.

Теперь, когда он столкнулся лицом к лицу со своими врагами, Бран не знал страха. Он чувствовал волны ужасной угрозы, исходящие от них, жуткую ненависть, нечеловеческую угрозу телу, разуму и душе. Будучи сам невероятно древней расой, он более полно осознавал ужас своего положения, чем был бы способен сделать британец или римлянин, но он не боялся. Его кровь бурлила неистово, но это было горячее возбуждение от опасности, а не стремление к террору.

“Они знают, что Камень у тебя, о король”, - сказала Атла, и хотя он знал, что она боится, хотя он чувствовал ее физические усилия контролировать дрожащие конечности, в ее голосе не было дрожи страха, “Ты в смертельной опасности; они знают тебя издревле – о, они помнят дни, когда их предки были мужчинами! Я не могу спасти тебя; мы оба умрем так, как не умирал ни один человек на протяжении десяти веков. Ты украл их Камень – и ты пикт.”

Бран рассмеялся, и от дикости его смеха смыкающееся кольцо огня отступило. Вытащив свой меч со скрежетом стали, он прислонился спиной к тому, что, как он надеялся, было прочной каменной стеной. Глядя в сверкающие глаза, сжимая меч в правой руке и кинжал в левой, он смеялся, как рычит жаждущий крови волк.

“Да, - процедил он сквозь зубы, - я пикт, сын тех воинов, которые гнали ваших предков перед собой, как мякину перед бурей!” Мой народ залил землю вашей кровью и высоко поднял ваши черепа для жертвоприношения женщине-Луне! Вы, бежавшие в древности до моей расы, смеете ли вы теперь рычать на своего хозяина? Обрушься на меня, как поток, сейчас, если посмеешь! Прежде чем твои змеиные клыки выпьют мою жизнь, я пожну твое множество, как созревший ячмень, из твоих отрубленных голов я построю башню, а из твоих искалеченных трупов воздвигну стену! Псы тьмы, черви Ада, черви земли, ворвитесь и попробуйте мою сталь! Когда Смерть найдет меня в этой темной пещере, ваши живые будут оплакивать десятки ваших мертвых, и ваш Черный камень будет потерян для вас навсегда – ибо только я знаю, где он спрятан, и никакие пытки всех Преисподних не смогут вырвать тайну из моих уст!”

Затем последовала напряженная тишина; Бран смотрел в освещенную огнем темноту, напряженный, как загнанный волк, ожидающий нападения; рядом с ним съежилась женщина, ее глаза горели. Затем из безмолвного кольца, которое парило за пределами света факелов, донесся неясный отвратительный ропот. Бран, готовый ко всему, вздрогнул. Боги, это была речь существ, которые когда-то назывались людьми?

Атла выпрямилась, внимательно прислушиваясь. С ее губ слетали те же отвратительные мягкие шипения, и Бран, хотя он уже знал ужасную тайну ее существования, знал, что никогда больше не сможет прикоснуться к ней, кроме как с душераздирающим отвращением.

Она повернулась к нему, и странная улыбка смутно озарила ее красные губы в призрачном свете.

“Они боятся тебя, о король! Клянусь черными тайнами Р'лайех, кто ты такой, что сам Ад трепещет перед тобой?" Они боятся не твоей стали, но ты сам своей абсолютной свирепостью души вселил неиспользованный страх в их странные умы. И они выкупят Черный камень любой ценой”.

“Хорошо”, - Бран вложил оружие в ножны, - “Они должны пообещать не приставать к тебе из-за твоего участия в работе этой ночи. И, ” его голос гудел, как мурлыканье охотящегося тигра, “ они передадут в мои руки Тита Суллу, губернатора Эббракума, ныне командующего Башней Траяна. Это они могут сделать – как, я не знаю. Но я знаю, что в старые времена, когда мой народ воевал с этими Детьми Ночи, младенцы исчезали из охраняемых хижин, и никто не видел, как приходили и уходили похитители. Они понимают?”

Снова раздались низкие, пугающие звуки, и Бран, который не боялся их гнева, вздрогнул от их голоса.

“Они понимают”, - сказала Атла, - “Принесите Черный камень в Кольцо Дагона завтра ночью, когда землю покроет чернота, предвещающая рассвет. Положите камень на атлар. Там они приведут к тебе Тита Суллу. Доверься им; они уже много столетий не вмешивались в человеческие дела, но они сдержат свое слово”.

Бран кивнул и, повернувшись, поднялся по лестнице, Атла следовала за ним. Наверху он обернулся и еще раз посмотрел вниз. Насколько он мог видеть, плыл сверкающий океан обращенных вверх желтых глаз. Но обладатели этих глаз старательно держались за пределами тусклого круга света факелов, и из их тел он ничего не мог разглядеть. До него донеслась их низкая шипящая речь, и он содрогнулся, когда его воображение представило не толпу двуногих существ, а роящиеся, раскачивающиеся мириады змей, пристально смотрящих на него своими сверкающими немигающими глазами.

Он зашел в верхнюю пещеру, и Атла установила блокирующий камень на место. Он подошел со сверхъестественной точностью; Бран не смог разглядеть ни одной трещины в кажущемся твердым полу пещеры. Атла сделала движение, чтобы погасить факел, но король остался здесь.

“Продолжай в том же духе, - прорычал он, - пока мы не выйдем из пещеры; мы можем наступить на гадюку в темноте”.

Сладко-ненавистный смех Атлы сводил с ума в мерцающем мраке.

Глава.6.

Незадолго до заката Бран снова пришел на заросшую тростником окраину Дагонз-Мер. Бросив плащ и пояс с мечом на землю, он разделся до коротких ученических штанов. Затем, сжимая в зубах обнаженный кинжал, он вошел в воду с плавной легкостью ныряющего тюленя. Упорно плывя, он достиг центра небольшого озера и там, развернувшись, устремился вниз. Море оказалось глубже, чем он думал. Казалось, он никогда не достигнет дна, а когда он это сделал, его ощупывающие руки не смогли найти то, что он искал. Рев в ушах предупредил его, и он выплыл на поверхность. Глубоко вдохнув освежающий воздух, он снова нырнул, и снова его поиски оказались бесплодными. В третий раз он исследовал глубины, и на этот раз его руки нащупали в иле на дне знакомый предмет. Схватив его, он выплыл на поверхность.

Камень не был особенно громоздким, но он был тяжелым. Он плавал неторопливо и внезапно почувствовал странное движение в воде вокруг него, которое не было вызвано его собственными усилиями. Оглянувшись через плечо, он отчетливо увидел водоворот на поверхности, как будто под него нырнул какой-то предмет. Держа Камень подмышкой, он переложил кинжал в другую руку и, ступая ногами по воде, погрузил лицо под поверхность и попытался проникнуть взглядом в голубые глубины. Внизу и позади себя он мельком увидел огромную тусклую массу, которая плыла за ним подобно тени. Казалось, оно приближается к нему, и он снова зажал кинжал в зубах и поплыл быстрее – не испуганный, а настороженный. Его ноги коснулись отмели, и он выбрался вброд на пологий берег. Оглянувшись, он увидел, что воды снова закружились, а затем утихли. Он покачал головой, выругавшись. Он не придал значения древней легенде, которая превращала Дагонз-Мер в логово безымянного водного монстра, но теперь он инстинктивно чувствовал, что чудом избежал смерти в той или иной форме. Изношенные временем мифы этой страны обретали форму и оживали на его глазах. Какая первобытная форма скрывалась под поверхностью этого предательского озера, Бран не мог догадаться, но то, что это была какая-то ужасная форма, он знал по своему смутному взгляду. В конце концов, у фенменов были веские причины избегать Дагонс-Мер.

Бран надел свои одежды, сел на черного жеребца и поехал через болото в унылом багровом свете заката, завернув Черный камень в свой плащ. Он поехал не к своей хижине, а на запад, в направлении Башни Траяна и Кольца Дагона. Когда он преодолел разделявшие их мили, наступила ночь, и красные звезды погасли. Полночь миновала его в безлунную ночь, а Бран все ехал вперед. Его сердце горело из-за встречи с Титом Суллой. Атла предположила, что он хотел помучить римлянина. У Брана не было такой мысли. Он намеревался дать военному губернатору шанс с оружием в руках – собственным мечом Брана он должен был сразиться с кинжалом пиктского короля и жить или умереть в соответствии со своей доблестью. И хотя Сулла был известен во всех провинциях как фехтовальщик, Бран не сомневался в исходе.

Кольцо Дагона лежало на некотором расстоянии от Башни – мрачный круг из высоких грубых камней, установленных вертикально, с грубо вытесанным каменным алтарем в центре. Римляне смотрели на эти менгиры с отвращением; они думали, что их воздвигли друиды; но кельты полагали, что их построил народ Брана, пикты – и Бран хорошо знал, кто воздвиг эти мрачные камни в незапамятные времена, хотя почему, он лишь смутно догадывался.

Король не поскакал прямо на Ринг. Его снедало любопытство относительно того, как его суровые союзники намеревались выполнить свое обещание; он был уверен, что они могут вырвать Тита Суллу из самой среды его людей, и он полагал, что знает, как они это сделают, но он не был уверен. Его грызло странное предчувствие, как будто он вмешался в силы неизвестной широты и глубины и высвободил силы, которые не мог контролировать.

Какой-то инстинкт подсказал ему поскакать к Башне. Он знал, что находится рядом; если бы не густая тьма, он мог бы ясно разглядеть ее четкие очертания на горизонте. Даже сейчас он должен был бы смутно различить это – неясное, вызывающее дрожь предчувствие потрясло его, и он пришпорил жеребца, переведя его в быстрый галоп.

Теперь башня появилась в поле зрения с поразительной внезапностью – и Бран буквально пошатнулся в седле, как от физического удара, настолько ошеломляющим было то, что предстало его взору. Была неприступная башня Траяна – да, но неприступной больше нет! Изумленный взгляд Брана остановился на гигантской груде развалин – разбитого камня и раскрошенного гранита, из которых торчали зазубренные и расщепленные концы сломанных балок. В одном из углов развалюхи из обломков каменной кладки возвышалась башня, которая пьяно накренилась, как будто ее фундамент был наполовину срезан. Бран спешился и пошел вперед, ошеломленный недоумением. Ров был местами завален упавшими камнями и обломками стены, облицованной цементным раствором. Он пересек границу и появился среди руин. Он знал, что всего несколько часов назад там, где, как развевались флаги, раздавался воинственный топот закованных в железо ног, а стены отзывались эхом от лязга щитов и рева горластой трубы, царила ужасающая тишина.

Почти под ногами Брана корчилась и стонала сломанная фигура. Король наклонился к легионеру, который лежал в липкой красной луже собственной крови. Пикту хватило одного взгляда, чтобы понять, что человек, ужасно раздавленный, умирает.

Приподняв окровавленную голову, Бран поднес свою флягу к расплющенным губам, и римлянин инстинктивно сделал большой глоток, глотая сквозь расколотые зубы. В тусклом свете звезд Бран увидел, как его остекленевшие глаза закатились.

“Стены пали, - пробормотал умирающий, - Они рухнули, как небеса, падающие в судный день. О Юпитер, с небес посыпались осколки гранита и мраморные градины!”

“У меня нет потрясения от землетрясения”, - пробормотал Бран.

“Это было не землетрясение, - пробормотал римлянин, “ оно началось перед прошлым рассветом – слабое, неясное царапанье далеко под землей. Мы, гвардейцы, слышали это – как крысы роют норы или как черви роют землю. Титус смеялся над нами – но весь день мы слышали это. Затем, в полночь, Башня задрожала и, казалось, осела – как будто ее фундамент срыли - ”

Дрожь сотрясла Брана Мак Морна. Черви земли! Тысячи паразитов роются, как кроты, далеко под замком – подкапываются под фундамент –

“Что с Титом Суллой?” спросил он, снова поднося фляжку к губам легионера; в этот момент умирающий римлянин казался ему братом.

“Даже когда Башня содрогнулась, мы услышали страшный крик из покоев губернатора”, - пробормотал солдат, - “Мы бросились туда - когда мы выломали дверь, мы услышали его крики – они, казалось, затихали – В НЕДРАХ ЗЕМЛИ! Мы ворвались внутрь; комната была пуста. Его окровавленный меч лежал на полу; в каменных плитах пола зияла черная дыра. Затем – башни – пошатнулись – крыша – сломалась – стены – рухнули.”

Сильная конвульсия сотрясла сломанную фигуру.

“Положи меня, друг, ” прошептал римлянин, “ я умираю”.

И он перестал дышать прежде, чем Бран смог подчиниться. Пикт поднялся, машинально вытирая руки.

“Боги!” - прошептал он, и снова: “Боги!”

Повернувшись к своему жеребцу, он вскочил в седло и тронул поводья, и когда он ехал по темному болоту, тяжесть проклятого Черного Камня под его плащом была подобна тяжести отвратительного кошмара на груди смертного.

Когда он приблизился к Кольцу, он увидел внутри жуткое свечение, так что изможденные камни были выгравированы, как ребра скелета, в котором горит ведьмин огонь. Жеребец фыркнул и встал на дыбы, и Бран привязал его к одному из менгиров. Неся Камень, он вошел в зловещий круг и увидел Атлу, стоящую рядом с алтарем, одна рука на бедре, ее гибкое тело раскачивалось по-змеиному. Алтарь весь светился призрачным светом, и Бран знал, что кто–то - вероятно, Атла – натер его фосфором из какого-то промозглого болота или трясины.

Он шагнул вперед и, сорвав свой плащ с Камня, швырнул проклятую вещь на алтарь.

“Я выполнил свою часть контракта”, - прорычал он.

“И они, их”ы“, – парировала она, - "Смотрите - они идут!”

Он развернулся, его рука инстинктивно опустилась к мечу. За пределами Ринга жеребец дико заржал и встал на дыбы, рванувшись с привязи. Ночной ветер стонал в колышущейся траве, и к нему примешивалось отвратительное мягкое шипение. Между менгирами метались тени, неустойчивые и хаотичные. Кольцо наполнилось сверкающими глазами, которые оставались за пределами тусклого призрачного круга света, отбрасываемого фосфоресцирующим алтарем. Где-то в темноте человеческий голос хихикал и что-то идиотски бормотал. Бран напрягся, тень Ужаса вцепилась в его душу.

Он напряг зрение, пытаясь разглядеть темные фигуры, окружавшие его. В одном месте тени вздымались и корчились, и одна из фигур была наполовину выдвинута вперед. Но у Брана сложилось лишь мимолетное впечатление о широкой квадратной голове, отвисших кривых губах, за которыми виднелись изогнутые острые клыки, и странно деформированном карликовом теле – и все это оттенялось этими немигающими глазами рептилии. Боги, могла ли человеческая раса погрузиться в такие ужасающие глубины регресса?

“Пусть они выполнят свою сделку!” - воскликнул он сердито, потрясенный.

“Тогда смотри, о король!” - воскликнула Атла с пронзительной насмешкой в голосе.

В корчащейся массе теней произошло шевеление, бурление, и из темноты выползла, подобно четвероногому животному, человеческая фигура, которая упала и пресмыкалась у ног Брана, корчилась и мычала, и, подняв мертвую голову, мяукала и выла, как умирающая собака. В призрачном свете Бран, потрясенный душой, увидел пустые стеклянные глаза, бескровные черты лица, отвисшие, корчащиеся, покрытые пеной губы абсолютного безумия – боги, неужели это был Тит Сулла, гордый властелин жизни и смерти гордого города Эббракума?

Бран обнажил свой меч.

“Я думал нанести этот удар в отместку, ” мрачно сказал он, “ я наношу его из милосердия – Вае, Цезарь!”

Сталь сверкнула в жутком свете, и голова Суллы покатилась к подножию светящегося алтаря, где и осталась лежать, уставившись в затененное небо.

“Они не причинили ему никакого вреда”, - полный ненависти смех Атлы прорезал болезненную тишину, - “То, что он увидел и узнал, сломало его мозг! Этой ночью его протащили через самые глубокие ямы Ада, где даже ты мог бы побледнеть, хотя и знал о Детях древности. Римлянин не догадывался о их существовании. Как и вся его тяжелоногая раса, он ничего не знал о секретах этой древней земли. А теперь отдай им их Черный камень!”

Катастрофическое отвращение красной яростью потрясло душу Брана.

“Да, возьми свой проклятый камень!” - взревел он, хватая его с алтаря и швыряя в тени с дикой силой, от которой ломались кости. Поднялся торопливый вавилон ужасных языков, и густые тени отступили, отступая от Брана, подобно грязным водам какого-то черного наводнения.

“Возвращайся в Ад и забери с собой своего идола!” - закричал он, воздевая сжатые кулаки к небесам. “Гонар был прав – есть формы, слишком отвратительные, чтобы использовать их даже против Рима!”

Он выскочил с Ринга, как человек, спасающийся от прикосновения извивающейся змеи, и вырвал жеребца на свободу, развернув огромного коня. Рядом с ним Атла визжала от страшного смеха.

“Короли Пиктландии!” - воскликнула она, “Король дураков! Ты краснеешь от такой мелочи – останься и позволь мне показать тебе настоящие плоды с косточками! Ha! ha! ha! Беги, глупец, беги! Но ты запятнан скверной – ты призвал их, и они будут помнить! И в свое время они придут к тебе снова!”

“Проклятие Р'лайех на тебе, ведьма!” - закричал он и жестоко ударил ее по губам открытой ладонью. Она пошатнулась, с ее губ потекла кровь, но ее дьявольский смех стал только громче.

Бран вскочил в седло, без ума от чистого вереска и холодных голубых холмов севера, где он мог вонзить свой меч в чистую резню, а свою измученную душу погрузить в забвение в красном шторме прямой битвы. И забудьте об ужасе, который таился под болотами запада. Он отпустил поводья обезумевшего жеребца и скакал сквозь ночь, как преследуемый призрак, пока адский смех воющей женщины-оборотня не затих в темноте позади него.

F сброд

F сброд

Серое небо выгнулось дугой над унылой пустошью. Высокая сухая трава колыхалась на холодном ветру; но при этом ни малейшего намека на движение не нарушало первозданной тишины равнинной местности, которая простиралась до невысоких гор, вздымавшихся мрачными и бесплодными. В центре этой пустоты двигалась одинокая фигура – высокий изможденный мужчина, который впитал в себя дикость своего окружения. Волчью сущность его внешности усиливали рогатый шлем и ржавая кольчуга. Его жидкие волосы были желтыми, а покрытое шрамами лицо зловещим. Теперь он внезапно развернулся, его худая рука легла на меч, когда другой человек внезапно выступил из-за группы голых деревьев. Двое смотрели друг на друга, напряженные в ожидании чего угодно. Новичок вписывался в пустынную обстановку даже более идеально, чем предыдущий. Каждая линия его худощавого крепкого тела свидетельствовала о дикой жестокости, которая сформировала его. Он был среднего роста, но его плечи были широкими, и он был сложен с дикой экономностью волка. Его лицо было темным и непроницаемым, глаза блестели, как черный лед. Как и первый человек, он носил шлем и кольчугу. И он был первым, кто заговорил.

“Я приветствую тебя, незнакомец. Я Партха Мак Отна. Я выполняю миссию моего лейджа – я несу слова дружбы от Брана Мак Морна, короля пиктства, вождям рыжебородых ”.

Высокий мужчина расслабился, и усмешка искривила его бородатые губы.

“Приветствую тебя, добрый сэр. Меня зовут Торвальд Разящий, и еще день назад я был вождем длинного змея и славного отряда викингов. Но штормы выбросили мой корабль на риф, и вся моя команда отправилась на поиски Фафнира, кроме меня. Я пытаюсь добраться до поселений на Кейтнессе ”.

Каждый улыбнулся и вежливо кивнул, и каждый знал, что другой лжет.

“Что ж, было бы неплохо, если бы мы путешествовали вместе”, - сказал пикт, - “но мой путь лежит на запад, а твой - на восток”.

Торвальд согласился и встал, опираясь на свой вложенный в ножны меч, когда пикт зашагал прочь. Едва скрывшись из виду, пикт оглянулся и поднял руку в приветствии, и бесстрастный норвежец ответил на этот жест. Затем, когда другой исчез за небольшим возвышением, Торвальд свирепо ухмыльнулся и быстро пошел курсом, который медленно уходил на восток, раскачиваясь в такт неутомимым шагам своих длинных ног.

Человек, который называл себя Партха Мак Отна, не успел уйти далеко, как внезапно свернул в сторону и бесшумно скользнул в коричневую безлистную рощицу. Там он мрачно ждал, держа меч наготове. Но серые облака клубились и плыли над головой, холодный ветер гулял по колышущейся траве, и никакая скрытная фигура не скользила по его следу. Наконец он поднялся и обвел унылый пейзаж своими проницательными черными глазами. Далеко на востоке он увидел крошечную фигурку, на мгновение выделившуюся на фоне серых облаков на гребне холма. И черноволосый странник пожал плечами и продолжил свое путешествие.

Земля становилась все более дикой и неровной. Его путь лежал среди низких покатых холмов, голых, если не считать бурой пожухлой травы. Слева серое море бушевало вдоль утесов и серых каменных выступов. Справа от него высились темные и мрачные горы. Теперь, когда день подходил к концу, сильный ветер с моря свернул облака в летящие серые свитки и погнал их, разорванные и рассеянные по всему краю мира. Заходящее солнце сверкало холодным багровым светом над краснеющим океаном, и странник поднялся на высокий мыс, который выступал высоко над морем, и увидел женщину, сидящую на сером валуне, ее рыжие волосы развевались на ветру.

Она притягивала его взгляд, как магнит притягивает сталь. Безразличная к холодному ветру, она сидела там, ее единственной одеждой была короткая юбка, которая оставляла ее руки обнаженными и едва доходила до колен, и кожаные сандалии на ногах. На поясе у нее висел короткий меч.

Она была почти такого же роста, как мужчина, который наблюдал за ней, и она была широкоплечей и с глубокой грудью. Ее волосы были красными, как закат, а глаза холодными, странными и притягательными. Римляне, которые представляли мировую цивилизацию, не назвали бы ее красивой, но в ней было что-то дикое, что приковывало взгляд пикта. Ее собственные глаза смело ответили на его пристальный взгляд.

“Каким злым ветром занесло тебя в эти земли, кормилица воронов?” спросила она отнюдь не дружелюбным тоном.

Пикт нахмурился, раздраженный ее поведением.

“Что тебе до этого, девка?” - возразил он.

“Это моя земля”, - ответила она, обводя мрачное великолепие смелым взмахом своей сильной белой руки, - “мой народ претендует на эту землю и не имеет хозяина. Это мое право спросить любого незваного гостя: ‘Что ты здесь делаешь?”

“Не в моих обычаях давать отчет о себе каждой потаскушке, которую я случайно встречаю”, - прорычал уязвленный воин.

“Кто ты?” как ее волосы блестели в заходящем свете солнца.

“Партха Мак Отна”.

“Ты лжешь!” Она гибко поднялась и подошла к нему, твердо встретив его хмурые черные глаза. “Ты пришел в страну, чтобы шпионить”.

“Мой народ не ссорится с Рыжебородыми”, - прорычал он.

“Кто знает, против кого ты замышляешь заговор или где состоится твой следующий набег?” парировала она, затем ее настроение изменилось, и в глазах появился блуждающий блеск.

“Ты будешь бороться со мной, - сказала она, - И не уйдешь с этого места, пока не победишь меня”.

Он с отвращением фыркнул и отвернулся, но она схватила его за пояс и удержала с удивительной силой.

“Ты боишься меня, мой черный убийца?” она насмехалась надо мной, “Неужели пикты настолько запуганы императором, что боятся сражаться с женщиной Красного народа?”

“Отпусти меня, девка, - прорычал он, - пока я не потерял терпение и не причинил тебе боль”.

“Сделай мне больно, если сможешь!” - парировала она, внезапно обрушив весь свой вес ему на грудь и одновременно отбросив его назад. Застигнутый врасплох неожиданным движением, воин бесславно рухнул, наполовину задушенный вихрем белых рук и ног. Яростно ругаясь, он попытался оттолкнуть ее в сторону, но она была похожа на большую кошку, и с помощью сильных и хитрых борцовских приемов она более чем на мгновение удержалась. Но превосходящую силу воительницы нельзя было отрицать, и, гневно отбросив ее в сторону, ее противник поднялся. Но она, вскочив на колени, схватила его за пояс с мечом и почти стащила его снова вниз, и, вне себя от раздражения, пикт яростно вздернул ее на ноги за рыжие локоны и отвесил ей потрясающий подзатыльник открытой ладонью, отчего она без чувств упала к его ногам. Выругавшись от отвращения и гнева, он отвернулся, отряхивая пыль со своей одежды, затем взглянул на неподвижную фигуру девушки и заколебался. Затем, выругавшись, он опустился на колени рядом с ней и, приподняв ее голову, выплеснул содержимое своей фляги ей в лицо. Она вздрогнула, покачала головой и подняла взгляд, ясный и полностью осознающий. Он мгновенно отпустил ее, и ее голова не слишком мягко ударилась о замерзшую землю, когда он поднялся на ноги и вернул свою флягу на место.

Она села, скрестив ноги, и посмотрела на него снизу вверх.

“Ну, ты победил меня”, - спокойно сказала она, - “Что ты теперь будешь со мной делать?”

“Я должен содрать кожу с твоих чресел своим поясом с мечом”, - рявкнул он, - “Немалый позор для воина, вынужденного сражаться с женщиной – и немалый позор для женщины, которая ввязывается в мужскую игру”.

“Я не обычная женщина, ” ответила она, “ я едина с ветрами, морозами и серыми морями этой дикой земли.

P oem

Ранее не публиковалось

В скрытой пещере висит колокол

Под покрытыми вереском холмами

Который знал поступь римских ног

И столкновение пиктских счетов.

Он не звонил тысячу лет,

Чтобы разбудить спящих троллей,

Но Бог защитит сынов человеческих

Когда зазвонит колокол утреннего звона.

Ибо его веревка запуталась в петле ада,

И его колотушка выкована из судьбы,

И все мертвецы под водой

Ждите его мрачного бума.

Он не горел в земном огне,

Или лязг саней смертного;

Руки, бросившие его, ощупывают в ночи

Через камыши на краю болотной заводи.

Он отягощен судьбами на тысячу лет,

Это ждет в абсолютной тишине,

С ухмыляющимися гномами и безликими существами

Которые ползают в рабочей темноте.

И оно ждет Руки, которая пробудит его голос,

Когда холмы содрогнутся от страха,

Призвать мертвецов в день,

И живые в ночи.

У нет названия

Введение

В начале 2004 года редактор "Блуждающей звезды" Патрис Луине, изучавший ранние рукописи и машинописные тексты Роберта Э. Говарда в поисках подсказок, которые помогли бы датировать работу автора, получил пакет материалов, который он запросил у Гленна Лорда. Лорд владеет самой большой коллекцией оригинальных рукописей Говарда. Среди них был машинописный текст, который был включен в раздел “Неопубликованная художественная литература” его знаменательной биобиблиографии Говарда, последнего кельта, под названием “Колесо поворачивается”.

Читая его, Луине был взволнован, обнаружив, что это, без сомнения, тот самый “роман”, на который Говард ссылался в письме 1923 года своему другу Клайду Смиту (см. стр. 324). Хотя Гленн Лорд прочитал машинописный текст более тридцати лет назад, письма Говарда к Смиту стали доступны только много лет спустя, так что связь между ними так и не была установлена.

Говард сказал Смиту, что в романе фигурировал Бран Мак Морн. К сожалению, единственный из персонажей, названных Говардом в письме, Бран не фигурирует в дошедшем до нас машинописном тексте. Возможно, его раздел должен был появиться позже. В одном из фрагментов этой истории есть пикт, но его зовут Мерак. Хотя пиктский элемент в этой повести незначителен, мы подумали, что читателям понравится знакомство с очень ранним произведением Роберта Э. Говарда. По крайней мере, письмо Смиту указывает на то, что Говард намеревался привлечь Брана к этой истории!

Мы строго придерживались машинописного текста Говарда. Не было предпринято никаких попыток исправить орфографические, пунктуационные или грамматические ошибки. Далее следует рассказ в точности в том виде, в каком его написал Говард.

У нет названия

ГЛАВА 1,

НАЗАД, СКВОЗЬ ВЕКА.

У людей уже были видения. Людям снились сны. Слабые проблески других миров и других эпох пришли к нам, как будто на мгновение завеса Времени была разорвана, и мы со страхом заглянули в ужасные перспективы.

Скудные и мимолетные эти проблески, не понятые. И из них люди сформировали рай и ад.

Мало кто знал, что это было всего лишь пробуждение памяти, памяти, передаваемой из века в век, переживающей изменения и смещения столетий. Память, которая так же сильна, как душа человека.

У времени нет ни начала, ни конца. Колесо вращается, и циклы вращаются вечно. Колесо вращается, и души всех вещей привязаны к спицам на всю Вечность.

Форма и субстанция исчезают, но Невидимое Нечто, эго, Душа, движется сквозь эпохи. Это так же безначально, так же бесконечно, как Само Время. Эти видения, эти мечты, эти инстинкты и вдохновения, они всего лишь воспоминания, расовые воспоминания.

К некоторым приходит ясность видения, памяти. Должен ли я сказать, что я видел сны? Нет, потому что это были не сны, а проблески Вечности, которые у меня были.

Я видел вечность, Века давних времен и будущие века. Так же точно, как я жил раньше и так же точно, как буду жить снова, я откинул завесу Времени и ясным взором заглянул в Столетия. Проблески, которые были у меня в юности, в детстве, в младенчестве. Быстрые обрывки, которые я уловил, в снах, в Мистической чаше Востока, в Кристалле.

Но в зрелом возрасте мое самое ясное видение было достигнуто, в зрелом возрасте, когда я купил за десятикратный вес золота Мистическое Растение Востока.

В пустынном месте Востока он растет скудно, и у странствующего индуса факира я купил небольшое количество.

Я буду называть его “Тадука”, хотя это не Тадука и это ничего не известно белым людям.

Это не опиат, и его действие ни в малейшей степени не вредно. Его нужно курить, и когда я курю, сегодняшний мир исчезает из моего сознания, и я путешествую назад в века или вперед, в будущее. Годы, пространство, расстояние, время - ничто. Я преодолел миллион миль со скоростью света и тысячу лет за столько же секунд.

Я пересекал пустое пространство, от мира к миру. Я переходил из эпохи в эпоху.

Я жил столетия за столетиями.

Достопримечательности, которые я видел, и лиги за лигами, которые я преодолел, за считанные секунды, ибо действие Тадуки длится не много минут, максимум час. Это было бы благом для человечества, большим, чем величайшие изобретения, большим, чем написанные анналы истории, и к тому же абсолютно безвредным. Действительно, благотворным является Тадука.

Итак, я снова пережил ушедшие века других земель.

И так получилось, что я, Стивен Хеген, зная, что средний человеческий разум не верит в то, чего он не может постичь, и зная, что представление о Тайне лежит за пределами среднего человеческого разума, все же я описываю эти, должен ли я назвать их приключениями? мой.

Я был мужчиной в Молодом мире. Я жил на деревьях, и моей единственной одеждой были густые, лохматые волосы, которые росли на моем теле. Я не был крупным мужчиной, но я был потрясающе силен.

Я путешествовал по деревьям, прыгая и раскачиваясь с ветки на ветку, как любая обезьяна.

Я питался фруктами, орехами и птицами, которых мог поймать в силки, и я тихо и испуганно подкрадывался к реке за водой, быстро оглядываясь по сторонам, готовый убежать.

В те далекие дни я был Быстроногим человеком-Деревом, и мое имя не лгало. В те дни люди должны были быть быстроногими. Много раз я добирался пешком до деревьев или утесов с Могучим львом или старым саблезубым тигром, скачущим позади меня, сотрясая землю ревом.

Оказавшись среди деревьев, ничто не могло поймать меня, даже леопард или Волосатая Свирепая обезьяна.

Мы, жители Деревьев, называли их Волосатым народом, потому что они были всего лишь дикими обезьянами. Они были могущественны, ужасны и обладали отвратительным характером. Мы, деревья, были намного выше по шкале эволюции. У нас было чувство юмора, детское и гротескное, я согласен с вами, но все же чувство юмора. У волосатых людей не было чувства юмора, и поскольку они были угрюмыми, дикими и вели отшельнический образ жизни, мы, Деревья, оставили их в покое.

Они были могучими воинами; взрослый мужчина из Волосатого народа был в десять раз сильнее современного человека и почти вдвое сильнее человека Деревьев.

Если бы у них был союз, они могли бы уничтожить Древесный народ, но когда они приходили, чтобы украсть женщин Древесного народа, как они иногда делали, они приходили поодиночке или только парами и тройками.

У нас, жителей Деревьев, были распри и драки друг с другом, но мы всегда объединялись против общего врага. И ни один, ни три, ни десять Волосатых Мужчин не могли одолеть целое племя Древесных людей.

Когда Древесный человек поодиночке сражался с Волосатым человеком, Волосатый человек почти всегда выходил победителем.

И все же, когда свирепый и могущественный Волосатый Мужчина попытался похитить девушку из Древесного народа, которую я желал себе в супруги, я доказал, что у меня сильные руки, а также быстрые ноги.

Ибо я видел красную ярость, и там, на качающихся верхушках деревьев, в сотне футов от земли, мы сражались, врукопашную, Волосатый Человек и я, и голыми руками, без посторонней помощи я убил его, там, на верхушках деревьев, когда мир был молод.

Я был рабом в Египте, когда Менес построил первую пирамиду. Днем я неустанно трудился вместе с тысячами других рабов, работая на возведении пирамид, а ночью я делил убогую глинобитную хижину с другими рабами.

Я был высоким, светлокожим и светловолосым. Один из племени светловолосых людей, которые жили в пещерах на побережье Средиземного моря. Предки современных берберов.

Я трудился без передышки и не раз чувствовал на себе удары кнута надсмотрщика за рабами, пока не вспомнил, что был вождем на своей земле. Затем, подняв руки на надсмотрщика над рабами, я убил его и вырвался, вернув себе свободу одним смелым ударом.

Я бежал в Эфиопию и там стал вождем воинов. Я поднимался от власти к власти, пока Карун, король Эфиопии, не позавидовал моему растущему могуществу и не покушался на мою жизнь.

Я снова бежал через пустыню, пока не наткнулся на племя черных людей.

Они были свирепыми воинами, и они приняли меня в свое племя. Я привел их к победе над другими племенами, и меня сделали вождем среди них.

Когда мы победили врагов племен, я повел армию численностью около двух тысяч человек из джунглей через пустыню в Эфиопию.

Чернокожие соплеменники были копейщиками. Они ничего не знали о луке, а все эфиопы были искусными лучниками, и они значительно превосходили нас численностью. Но я умело руководил ими, и мы напали на эфиопов, застигнув их врасплох и приблизившись так быстро, что у них не было времени воспользоваться своими луками. В рукопашном бою эфиопы не смогли устоять перед свирепыми копейщиками, сломались и обратились в бегство.

Карун, король Эфиопии, был убит в битве, и я взошел на эфиопский трон.

Эфиопия стала могущественной под моим правлением, и египтяне были вынуждены удвоить свои пограничные армии.

Я обучал армии Эфиопии и вторгся в Египет. Египетские армии были отброшены, и египетские города пали под натиском моих эфиопских лучников и свирепых черных копейщиков.

Я завоевал Египет и какое-то время правил на троне страны, в которой я был рабом.

Но египтяне восстали против меня, и я был вынужден бежать в Эфиопию.

Но ни одна египетская армия никогда успешно не вторгалась в Эфиопию во время моего правления, и я был доволен эфиопским королевством, потому что я превратил его в могущественную нацию, верховную в этой части Африки.

Я был пиктом, и меня звали Мерак. Я был жилистым мужчиной среднего роста, с очень черными волосами и очень черными глазами.

Мое племя жило в плетеных хижинах на восточном побережье Британии. Тогда это место не было известно как Британия, поскольку бритты еще не дали острову его названия.

Тогда мой народ был ремесленниками, а не воинами. Мы немного охотились и возделывали землю и были мирным народом.

Я сидел перед дверью своей хижины, выковывая бронзовое копье.

До гэльского вторжения пикты изготавливали свое оружие и орудия труда из искусно обработанного кремня, обсидиана и нефрита.

Но первые кельты пришли из Гибернии и поселились в Британии, принеся с собой первый металл, который когда-либо видели пикты острова. Гэлы никоим образом не завоевали Британию полностью и никогда полностью не подчиняли пиктов.

Мы были ремесленниками, и мы не были воинами, но мы были хитры и искусны во многих видах ремесел.

Создавая копье, я поднял глаза и увидел проходящую Меа-лах, дочь одного из советников вождя.

Я почувствовал, что большие, темные, красивые глаза смотрят в мои. Всего мгновение, и девушка прошла дальше.

Я наблюдал за ней, и смутная тоска наполняла мою душу.

У Меа-ла были очень красивые глаза, ее кожа была нежно-белой, как снег. Ее мягкие темные волосы струились по стройным белоснежным плечам. Она легко ступала на изящных ножках, которые, казалось, едва касались земли.

Она направлялась к морскому берегу, и вскоре я увидел ее хрупкую фигуру, очерченную на фоне затянутого облаками неба. Она стояла на большой скале, глядя в сторону моря, ее развевающиеся волосы развевались на морском бризе.

Изящное, прелестное создание, едва ли больше девочки – и она должна была выйти замуж за сына вождя.

Видели ли эти прекрасные глаза во мне больше, чем в обычном деревенском ремесленнике? Была ли в их взгляде определенная тоска?

Я, всего лишь обычный пиктский соплеменник, он, сын вождя племени – и все же я видел, как она отшатнулась от него.

Он был жестоким человеком, Нерок, сын вождя, и Меа-ла была создана для того, чтобы ее ласкали и нежно использовали. Но ее отец был членом совета –

Я пожал плечами и наклонился, чтобы поработать с копьем.

Но время от времени я поднимал глаза, чтобы посмотреть на Меа-ла, стоящего на скале на берегу моря.

В те дни с моря приходили купцы и торговки. Тирийцы и финикийцы из Испании.

Мы не были морским народом, но для нас море было всем, что было странным и романтичным, поскольку купцы и торговки рассказывали нам о далеких землях, о странных людях и странных морях.

Меа-ла всегда проводила много времени на морском берегу, играя с волнами, бродя по пляжу или лежа на песке, глядя на голубую дымку, обозначавшую далекий хорризон, и предаваясь мечтам.

И я молча наблюдал за девушкой, мечтая о своих собственных мечтах, тоскуя по ней.

И однажды я подошел к двери своей плетеной хижины и увидел странные, длинные, черные корабли, приближающиеся с моря. Длинные весла и парус быстро несли их вперед. И они были переполнены незнакомыми нам людьми, огромными, свирепыми мужчинами в крылатых шлемах, со светлыми волосами и длинными светлыми бородами, которые потрясали копьями и длинными мечами и издавали странные, языческие, боевые кличи.

Корабли причалили к берегу. Это были не финикийские торговцы, не африканские купцы. Это были воины, пираты с далекого Севера.

Они были норманнами, викингами. Одни из первых жестоких рас, которые много веков спустя наводняли побережье Британии.

Они обрушились на пиктскую деревню с огнем и мечом.

Пикты не были воинами. Они не могли устоять перед гигантскими викингами в их железных и бронзовых доспехах и с их огромными мечами.

Мы бежали из деревни, мужчины, женщины и дети, мужчины, но пытались прикрыть отступление женщин и детей.

Скандинавы постоянно переходили в наступление, бросаясь в битву с безрассудством, равного которому пикты никогда не видели. Пикты, с другой стороны, сражались только в обороне, постоянно отступая, и когда женщины и дети оказались в безопасности в лесу, пиктские мужчины отделились и разбежались во всех направлениях. Многие из них были убиты, среди них Нерок, сын вождя.

Я довольно быстро направлялся к лесу, время от времени оглядываясь в сторону деревни, где норвежцы разрывали плетеные хижины на куски в поисках добычи и женщин, которые могли прятаться.

Некоторые из них прыгали и размахивали своим оружием в каком-то диком танце, другие ревели грубые военные песни, третьи подносили факел к хижинам.

Ближе ко мне были рассеянные группы воинов, преследовавших убегающих пиктских мужчин и всех пиктских женщин, которые не исчезли в лесу.

Женские крики перекрыли лязг мечей и дикие боевые кличи.

И затем я услышал, как назвали мое имя.

“Merak! Merak!”

И я увидел, кто позвал меня. Меа-ла боролась в руках огромного норвежца, который нес ее, как младенца.

Ее прекрасные темные глаза были широко раскрыты, ее милое лицо побелело от ужаса. Ее мягкие руки были протянуты ко мне с мольбой.

И я увидел красный туман ярости и бросился на норвежца, молча, свирепо.

Норвежец, обернувшись, увидел лишь пикта, вооруженного длинным бронзовым кинжалом, несущегося на него.

С громким смехом он сдвинул сопротивляющуюся девушку и, держа ее беспомощной одной могучей рукой, другой поднял огромный меч, чтобы уничтожить самонадеянного пиктского глупца, который осмелился напасть на норвежца.

Он был высокомерно самоуверен и не мог оценить скорость, с которой я приближался. Огромный меч едва достиг высшей точки своей восходящей дуги, когда я поднырнул под его руку и нанес ему три удара, вонзив кинжал в щели в его железном корсете.

С ревом он отшатнулся назад, меч выскользнул из его рук. Он рухнул на землю, его густая желтая борода торчала вверх, девушка выпала из его рук, когда он падал.

Я схватил ее и подтолкнул к лесу. Не останавливаясь, чтобы посмотреть, справится она или нет, я повернулся, чтобы встретить натиск трех других норвежцев, которые неслись на меня с дикими криками.

Но я усвоил одну вещь. Я был намного быстрее норвежцев и легче на ногах.

Когда они обрушились на меня, я нырнул под боковой взмах меча и подставил владельцу подножку, так что он растянулся на земле. Плоскость чужого меча нанесла мне сокрушительный удар по голове, но я собрался с силами и, бросившись вперед, вонзил свой кинжал по рукоять в грудь норвежца, выдернув его, когда он падал.

Другой викинг остановился в нескольких ярдах от него и занес над плечом длинное копье для броска.

Я со всей силы метнул свой кинжал в его грудь. Когда он сделал выпад вперед, он метнул копье, но древко нанесло мне лишь скользящий удар по лесу.

Я пошатнулся, и кто-то подхватил меня, поддерживая. Это был Меа-ла.

У меня кружилась голова, но я схватил ее за руку, и мы убежали в лес.

Норвежцы не захотели следовать за пиктами в густой лес, и вскоре мы были в безопасности.

Затем я прислонился к большому дереву, измученный и слабый, но счастливый.

И затем я почувствовал мягкие руки на своей шее, мягкие волосы, падающие на мое лицо и струящиеся по плечам, мягкую, стройную, девичью фигуру, прильнувшую и уютно устроившуюся в моих объятиях, мягкие губы на моих. Спасибо.

Я был Лакуром, лучником в стране Кита. Мы были воинственным народом, и много-много раз я проходил маршем через великие ворота Кархемиша с сотнями, а иногда и тысячами лучников, мечников, копейщиков и возничих на колесницах.

По большей части мы сражались, защищая нашу страну, и при этом у нас было достаточно войн.

Иногда армии возвращались через великие ворота Кархемиша, разбитые, разбитые; чаще всего с длинными вереницами награбленных повозок и пленников, сильных мужчин, красивых детей и молодых женщин в рабство.

В первом упомянутом событии старики, женщины и солдаты города заняли стену и приготовились удерживать город.

В последнем весь огромный народ собрался и устроил праздничный день, и награбленное было распределено, а рабы проданы.

Говоря о рабах, была пословица: “Лучше быть рабом у хеттов, чем свободным человеком в Ассирии”.

Ибо мы, хетты, славились своим мягким обращением с пленными и рабами. Свирепыми и дикими мы были на войне, но в мирное время мы были честным народом. У нас не было семитской жестокости, и мы принадлежали к другой расе, чем другие племена Ханаана.

В истории не зафиксировано, чтобы захваченные на войне пленники умоляли хеттов продать их, но это правда.

Не закон был причиной снисхождения к рабам, а снисходительность хеттской натуры. Я не могу объяснить, почему хетты были настроены более доброжелательно, чем другие племена Ханаана, но факт остается фактом: они были.

Однажды мы прошли через ворота Каркемиша, чтобы противостоять могучей армии, которая пришла с Востока через пустыню, опустошая страну по мере своего продвижения.

Они были ассирийцами, воинами самого свирепого и воинственного народа, который когда-либо знала ранняя Азия.

Их вел великий полководец, могучий доблестный человек, чье мастерство было настолько велико, что немногие племена осмеливались противостоять его армии, и чья дикая жестокость превосходила его мастерство и доблесть.

Куда бы ни направлялась ассирийская армия, везде были грабежи, убийства, пожары и грабежи. Они убивали мужчин, женщин и детей, оставляя только самых красивых молодых женщин в рабыни и наложницы.

Какое-то время они были владыками Азии, за исключением хеттов.

Мы выступили навстречу ассирийской армии и встретили ее в нескольких лигах от Хиты. Таков был обычай хеттов никогда не вступать в битву в пределах своих границ и тем самым избавлять народ Хиты от ужасов армии вторжения, а в случае поражения давать им время занять города, окруженные стенами.

Мы не сразу вступили в битву с ассирийцами. Наш лагерь был разбит на склоне, их лагерь - на равнине; и равнина была белой от их палаток.

Они значительно превосходили нас числом, но мы удерживали выгодную позицию, потому что у подножия склона, на котором мы разбили лагерь, было много оврагов и лощин и огромных валунов.

Ассирийцы не собирались нападать на нас там, пока не запаслись провизией и не проверили свое оружие. Не зря хетты более восьмисот лет противостояли всем враждебным нациям.

Мы также не собирались совершать вылазки против них, поэтому мы отдыхали и возводили укрепления, натягивали луки и точили мечи, а ассирийцы грабили и разоряли равнину, и дым от горящих городов и деревень поднимался к небесам вместе с визгами убитых мужчин и детей и воплями женщин.

С наступлением темной азиатской ночи многие разведчики выскользнули из лагеря хеттов, чтобы шпионить среди ассирийцев, узнать их численность и, по возможности, их планы.

Я, Лакур лучник, был одним из шпионов.

Это было трудное дело, полное риска для шпионов. У ассирийцев было много часовых, расставленных вокруг лагеря, и некоторые из хеттов были обнаружены и пали, сражаясь, под ассирийским мечом.

Но некоторые из них перешли в ассирийский лагерь, и среди них я.

Я проник в лагерь украдкой, то бесшумно скользя от тени к тени, то крадучись вперед на четвереньках, то лежа плашмя, едва осмеливаясь дышать, когда ассириец проходил рядом.

Наконец я оказался рядом с большим шатром, который казался шатром какого-то вождя.

Я подобрался к нему вплотную, держась в его тени и сильно осмелев, прорезал кинжалом небольшой разрез в ткани.

С большой осторожностью заглянув внутрь, я увидел, что в палатке находились три или четыре женщины, одна из них - пленница, остальные - рабы, но ассирийки.

В земляной пол палатки был вбит кол, а рядом с ним на корточках сидела пленница, ее запястья были привязаны к колу. Она была немногим старше девочки, стройной, красивой девушкой, которая из-за своих аристократических черт и изящества могла бы быть дочерью великого вождя или короля.

Ее глаза были расширены от ужаса, а золотистые волосы в беспорядке рассыпались по обнаженным плечам. Ее единственная одежда, похожая на мантию, была местами порвана, а на мягкой округлой руке виднелся синяк, свидетельствующий о том, что с ней грубо обращались.

Пока я смотрел, полог палатки раздвинулся, и вошел ассирийский воин. Это был вождь, высокий, крупный мужчина с густой бородой, с суровым, жестоким лицом. Плененная девушка отпрянула от него с тихим криком испуга.

Он жестоко улыбнулся и выгнал рабынь из шатра.

Затем он подошел к девушке и, развязав ей руки, поднял ее на ноги.

Я не понимал их языка, но мог сказать, что она отчаянно, жалобно умоляла. Ассириец только посмеялся над ней.

Он привлек ее к себе и грубо поцеловал, снова и снова. Затем он оттолкнул ее от себя с такой силой, что она упала ниц на пол палатки. Она лежала там, ее стройное тело сотрясали рыдания. Ассириец усмехнулся и, снова подняв ее на руки, прижал к себе, похотливо глядя в ее глаза, игнорируя ее плач и мольбы.

Я удивлялся, как какой-то мужчина мог найти в себе силы так плохо обращаться с такой изящной и беспомощной девушкой, как она.

Но жестокость была преобладающей чертой ассирийцев. Ассириец всего лишь играл с ней, как кошка с мышью.

Рука девушки, отталкивающей своего похитителя, когда она боролась в его руках, пока ее несли к ложу в углу палатки, коснулась рукояти кинжала у него на поясе.

Она мгновенно выхватила кинжал и попыталась ударить им ассирийца. Но он был слишком быстр для нее. Он вырвал кинжал у нее из рук и швырнул его через палатку. Затем выражение его лица сменилось с презрительного смеха на жестокую ярость, он швырнул ее на пол палатки к своим ногам.

Он схватил кнут для колесницы и одним диким рывком сорвал с девушки одежду и опустил кнут на ее мягкие, белоснежные плечи. На ее нежной коже появился красный рубец, но она не вскрикнула. Она только закрыла лицо руками и, дрожа, ждала следующего удара.

Обращение ассирийца со своей прекрасной пленницей разозлило меня, но я вмешался, потому что чувствовал, что не могу допустить, чтобы лагерь обнаружил меня. Но теперь моя ярость была слишком велика.

Злорадствуя над девушкой и решая, куда ударит хлыст следующим, ассириец не услышал, как разошлась ткань палатки, когда я нанес семифутовый разрез. Он не тронул меня, когда я молча бросился через палатку. Я был почти рядом с ним, прежде чем он обернулся.

Его глаза расширились, а затем сузились до щелочек, когда он увидел меня.

“Хеттеянин!” - прошипел он, выхватывая из-за пояса короткий меч. Прежде чем он успел им воспользоваться, мой кинжал сверкнул в свете палатки, когда я нанес один удар.

Ассириец покачнулся и отшатнулся назад, меч выпал у него из руки.

Мгновение я стоял над ним, прислушиваясь к любому звуку. Но я не слышал ничего, кроме шума воинов, играющих в азартные игры и веселящихся в других палатках или у больших лагерных костров.

Я повернулся к девушке. Она все еще сидела на корточках, глядя сначала на меня, а затем на тело ассирийца. Ее глаза загорелись, когда она увидела, что он больше не сможет причинить ей вреда, а затем наполнились сомнением, когда она посмотрела на меня.

Я поднял ее на ноги и успокаивающе заговорил с ней, и хотя она не понимала моего языка, часть страха исчезла с ее прекрасного лица. Затем она взглянула на себя, и ее щеки покраснели, и она со стыдом отвела глаза.

Длинный плащ, такой, какие носили ассирийские вожди, лежал на кушетке, я поднял его и накинул на девушку.

Затем я подошел к передней части палатки и выглянул наружу. Рядом никого не было. Вернув кинжал на место и обнажив короткий меч, я взял девушку за руку и, жестом призвав к тишине, повел ее через прорезь, которую я проделал в палатке. Ее присутствие помешало бы моему побегу, но какой был бы смысл или право спасать ее от одного ассирийца и оставлять во власти нескольких тысяч из них?

Мы молча двинулись в том направлении, куда я вел. Я видел группы лошадей, привязанных тут и там в лагере, и к некоторым из них я и направлялся.

Нам пришлось немало потрудиться, чтобы избежать встречи с воинами и держаться подальше от света костров, но наконец мы добрались до места, где было привязано несколько лошадей. Рядом сидели двое ассирийцев и играли в кости.

Рискуя всем в одном броске, я подхватил девушку одной рукой и одним прыжком пантеры приземлился среди лошадей.

Они вставали на дыбы и ныряли, но путы выдержали, и в одно мгновение я оказался на спине одного из них, прижимая к себе девушку. Тремя взмахами меча я разорвал путы и в следующий момент изо всех сил старался удержаться в седле, в то время как мой конь бешено мчался через лагерь вместе с остальными.

Ассирийцы сидели, уставившись на меня, почти ошеломленные моим внезапным появлением и быстрыми действиями. Но теперь к ним вернулось присутствие духа, и они вскочили, дико крича.

Через мгновение весь лагерь был охвачен ревом. Люди мечутся вокруг, крича, (как я узнал позже) одни, что в лагере мятеж, другие, что на них напали хетты.

Люди замахнулись на меня мечами, и несколько стрел были направлены в меня. Но свет костра обманчив, и я прошел через весь ассирийский лагерь, не получив ни царапины. Ни у коня, ни у девушки не было.

Когда я пробегал мимо последней линии палаток, я осознал, что кто-то был рядом со мной, верхом на лошади и мчался со скоростью ветра.

Полуобернувшись, я поднял свой меч, но всадник пронесся рядом со мной, и я увидел, что он безоружен.

“Побереги свой меч для ассирийцев!” - крикнул он на языке хита. “Я твой друг, будь ты хеттеянином, васанитянином или дьяволом! Все, о чем я прошу, это сопровождать тебя ”.

Я мог бы сказать, что он не был ассирийцем.

“Приходи, если хочешь”. Я ответил.

Это была поездка! Я никогда этого не забуду.

Это была поездка, достойная воспоминаний, я мчался на лошади, едва ли менее быстрой, чем ночной ветер, который бил мне в лицо, развевая по моему лицу и плечам мягкие волосы девушки, которую я нес перед собой; и и странный всадник, ехавший рядом со мной.

Дикая скачка, и незнакомец сделал ее еще более дикой, выкрикивая варварский боевой клич, пока я не приказал ему замолчать, чтобы он не выдал нас ассирийцам.

У меня не было желания получить стрелу от часового моего собственного народа, и я не хотел ввергать лагерь в панику.

Поэтому вместо того, чтобы ехать прямо к лагерю киданей, я свернул и объехал его, остановившись на некотором расстоянии от лагеря и, конечно, на большем расстоянии от лагеря ассирийцев, хотя и не так далеко, как я мог бы пожелать.

Я спешился и снял девушку с лошади. Она прижалась ко мне, и я знал, что она напугана. Я попытался успокоить ее, как мог, а затем обратился к незнакомцу: “Мы подождем здесь до рассвета, а затем войдем в лагерь хеттов”.

“Хорошо”. - ответил он.

Мы привязали лошадей, а затем устроились поудобнее, насколько могли, среди группы огромных валунов, которые давали тепло от холодного ночного воздуха, а также служили укрытием от ассирийцев.

Мы с незнакомцем сидели лицом друг к другу, прислонившись спинами к валуну. Девушка прижалась ко мне, вздрагивая при каждом слабом звуке, доносившемся из далекого ассирийского лагеря. Бедное дитя было очень напугано, но, казалось, она полностью доверяла мне.

В темноте я не мог разглядеть черты лица незнакомца и подумал, что это за человек. Мы разговаривали вполголоса.

“Кто бы ты ни был, ” сказал он со смешком, “ и какова была твоя миссия в том лагере ассирийских дьяволов, я, несомненно, обязан тебе жизнью. Действительно, ассириец поднял свой меч против меня, когда эти лошади промчались через лагерь, сбили с ног ассирийца и рассеяли остальных, кто держал меня. Итак, я вскочил на спину одной из лошадей, сначала сбив с ног двух или трех ассирийцев, чтобы они запомнили меня, и поехал за этим. Я заметил, как ты выезжал из лагеря со скоростью, которая, казалось, указывала на то, что тебе здесь не очень рады, поэтому я решил разделить с тобой свою судьбу. По крайней мере, на данный момент. Затем, слегка изменив тон: “Кажется, хорошенькая маленькая ассирийка пришла достаточно охотно, или ты напугал ее, чтобы она подчинилась?”

Я видел, что он принял девушку за ассирийку, которую я увез насильно.

“Девушка не ассирийка, - ответил я, - и я не похищал ее. Она была пленницей ассирийцев, и я спас ее, убив ее похитителя”.

“Хорошо”. он тихо поаплодировал. “Ты хеттеянин, я улавливаю твою речь”.

“Да, я Лакур, лучник Кархемиша. А ты–”

“Меня зовут Амон, - ответил он, - и я амаликитянин”.

“Амаликитянин? Тогда что ты делаешь так далеко на севере?”

“Я в некотором роде странник”. он ответил с капризом: “У меня всегда была тяга видеть новые места и незнакомые земли. Я сражался в армии Вавилона, когда меня захватили эти ассирийские дьяволы.”

И так мы разговаривали, рассказывая друг другу истории о войне, лагерной жизни, городах и нациях, разговаривая тихо, чтобы не разбудить девушку, которая спала в моих объятиях.

Я рассказал ему о великой нации Кхита и могущественном городе Кархемиш, а он рассказал мне о своей земле, которая лежала на границе пустыни Шур. Он рассказал мне о войнах с филистимлянами, аморреями, хананеями и мадианитянами. Он рассказал мне о Соленом море в земле Аморреев, и о заливе Акаба, и о пустыне Син, на границах которой обитали ханаанские великаны. Он рассказал мне о городах Хорив, Кадес, Газа, Аскалон и Вавилон.

Он не был хвастлив в своей речи, хотя путешествовал дальше, видел больше достопримечательностей и незнакомых земель и участвовал в большем количестве сражений, чем любой другой человек, которого я когда-либо видел.

Он также обладал даром речи, и простым рассказом истории он сделал ее настолько ясной, что его слушатель сразу же представил в уме картину того, что рассказал амаликитянин.

Он был североамаликитянином, одним из племен, обитающих в Ханаане, между пустыней Сур и пустыней Зин. Южноамаликитяне жили в горах пустыни Фаран, к северу от земли мадианитян. Я слышал об амаликитянах, но первым, кого я встретил, был Аммон. Я слышал, что они были дикими племенами, свирепыми в бою, но миролюбивыми, если оставить их в покое.

Когда рассвет начал освещать суровый ландшафт пустыни, мы приготовились отправиться в лагерь хеттов. При свете я увидел, что Амон был довольно высоким, гибко сложенным мужчиной, с телосложением настоящего бойца: широкими плечами, узкими бедрами и длинными руками. У него был высокий и широкий лоб, свидетельствующий о высоком интеллекте, а его глаза были ясными и, казалось, лучились весельем и хорошим настроением. В целом Аммон Амаликитянин был красивым мужчиной, и я никогда не видел человека, чья внешность нравилась мне больше.

Мы разбудили девушку. Она вздрогнула, в ее прекрасных глазах был испуг, но, увидев меня, улыбнулась и протянула ко мне руки, как доверчивый ребенок. Она с любопытством уставилась на Аммона Амаликитянина.

“Воистину, она не ассирийка”. Он прокомментировал: “Она также не хеттеянка, не васанитянка и не вавилонянка”.

Он говорил с ней на нескольких разных языках, и наконец, казалось, что он использовал тот, который она могла понять. Ее лицо просветлело, и она ответила. Они поговорили некоторое время, а затем Амон повернулся ко мне.

“Она принцесса Киликии”, - сказал он, - “Она направлялась в Агаде, чтобы выйти замуж за тамошнего младшего короля, когда на нее и ее эскорт напала банда ассирийцев. Она была захвачена в плен и доставлена вместе с ассирийской армией.”

Итак, девушка, которую я нес перед собой на полудиком ассирийском коне, девушка, которая спала у меня на руках, была принцессой. Я был поражен тем, что я, Лакур, простой лучник в армии Кархемиша, имел право даже прикоснуться к человеку королевского происхождения. Я чувствовал себя неуверенно, неся ее так, как нес, но другого выхода не было, так что вскоре мы тронулись в путь, девушка сидела на лошади боком, обняв меня за плечи. И когда она улыбнулась, я почувствовал себя странно непринужденно.

Без происшествий мы добрались до лагеря хеттов. Принцессу я отдал на попечение генерала, который был рад помочь ей, поскольку таким образом мы могли бы заключить союз с Цицилией.

Затем я отправился на поиски компании лучников, членом которой я был.

Аммон выразил желание присоединиться к битве, поэтому я спросил его: “С кем ты хочешь сражаться? Ты лучник, копейщик или кто?”

“Дай мне меч, - ответил он, - меч и коня и позволь мне сражаться среди всадников”.

Я попросил его сопроводить меня к моему капитану Гурому, которому я рассказал о пожеланиях Амона.

“У тебя будет конь”. Гуром ответил: “Я думаю, когда ассирийцы выступят против нас, нам понадобятся крепкие воины. Что касается мечей, выбирай сам”.

И он указал на стеллаж, заполненный оружием. Глаза Аммона сверкнули, когда он быстро осмотрел оружие. Он выбрал длинный обоюдоострый меч с узким лезвием, я думаю, это был мадианитский меч.

С возгласом удовлетворения он вращал меч до тех пор, пока тот не запел и не превратился в круг из сверкающей стали.

Ассирийцы двинулись вперед под звуки труб и лязг доспехов. Их были тысячи на тысячи. Тяжеловооруженные пехотинцы шли первыми, их с обеих сторон окружала тяжелая кавалерия. За ними следовали боевые колесницы и пехотинцы с более легким вооружением. Легковооруженные всадники устроили перестрелку на равнине.

Великая армия медленно двинулась вперед, подобно стальным волнам.

Ни крика хеттской армии, ни звука трубы. Не было выпущено ни одной стрелы, не было брошено ни одного копья до тех пор, пока ассирийцы почти не достигли огромных валунов у подножия склона. Затем, в ответ на приказ, отданный в виде сверкнувшего в воздухе копья, воздух наполнился стрелами, дождем обрушившимися на ассирийцев. Они все еще наступали, поднимая щиты для защиты от стрел. Они достигли валунов, и строй был нарушен, когда первые ряды армии вошли в ущелья. И тогда на них набросились хеттские копейщики и мечники, которые прятались там.

Прыгая, наступая и отступая, чтобы снова наступать, хетты пускали в ход мечи и боевые топоры и метали тяжелые копья с близкого расстояния, в то время как выше по склону легковооруженные пехотинцы метали дротики и метательные копья, а еще выше лучники, стреляя высоко над головами своих людей, обрушивали град за градом стрел на ассирийцев.

Непривычные к таким сражениям ассирийцы уступили. Они сбежали со склона и, перестроившись на равнине, снова двинулись вперед. Всадники и колесницы были бесполезны среди валунов, поэтому против нас можно было послать только пехотинцев. И снова и снова наши люди сокрушали ассирийскую мощь и отбрасывали их назад. Наконец пришли разведчики с известием, что часть ассирийской армии делает крюк, чтобы подняться по склону в точке, удаленной от поля битвы, и таким образом напасть на нас с тыла. Затем, когда ассирийская армия была разделена, царь Хиты нанес свой смелый удар.

Он отдал приказ построиться для атаки. Быстро валуны, блокирующие дороги, которые мы построили, были откатаны. Прибыв раньше ассирийцев и работая под покровом ночи, мы в некотором роде выровняли дороги вниз по склону, которые позволили бы колесницам и всадникам спускаться. Ассирийцы не знали об этом, потому что мы перегородили дороги огромными валунами. Они думали, что мы не более способны бросить против них всю мощь наших всадников и колесниц, чем они были нами.

Поэтому они с величайшим изумлением увидели, как вся хеттская армия с бешеной скоростью несется к ним вниз по склону.

Лучники быстро последовали за ним, на бегу выпуская множество стрел. Отряд всадников пронесся мимо моего отряда. Среди них, мчась подобно вихрю, был Аммон Амаликитянин. Он сражался с хеттами среди валунов, и его меч уже был красным.

“Хо!” - крикнул он, проносясь мимо меня, размахивая мечом. “Вот так надо сражаться! Не так, как лисы среди скал!”

Спускаясь по склону со скоростью ветра, колесницы и всадники Хиты обрушились на ассирийскую армию. Многие лошади и всадники упали, многие колесницы покатились вниз по этому склону, но оставшиеся колесницы проехали прямо сквозь ряды ассирийцев, а хеттские всадники пронеслись за ними.

За ними шли тяжеловооруженные пехотинцы, затем легковооруженные пехотинцы, затем лучники.

Это была битва! Ибо ассирийцы, сплотившись по приказу своего дьявольского генерала, сражались как дьяволы и почти превратили поражение в победу.

Из двух выстроенных в ряд боевых линий битва превратилась в бурлящую, смешанную битву, в которой колесницы, всадники, пехотинцы и лучники смешались без порядка или построения.

Я оказался в гуще битвы, сражаясь коротким мечом и кинжалом. Такой ближний бой врукопашную был мне не по вкусу, и я был в самом худшем положении в конфликте, будучи окруженным тремя ассирийскими фехтовальщиками, когда высокий, похожий на пантеру воин проложил себе путь сквозь боевой пресс. Тремя молниеносными выпадами он расправился с тремя ассирийцами, и я увидел, что это был Аммон амаликитянин. Его меч был красным от острия до рукояти, его щит и шлем были помяты, и он истекал кровью из порезов от меча на руках и небольшого пореза на щеке. Но в его глазах плясало удовольствие.

“Великая битва!” - крикнул он, взмахнув щитом как раз вовремя, чтобы поймать опускающийся меч и пронзить ассирийца насквозь. Копье, которое он отклонил своим мечом и в то же время ударил своим щитом в лицо ассирийцу, который взмахнул копьем с такой силой, что человек отлетел назад.

“Этот дьявольский полководец начинает сплачивать ассирийцев!” - закричал он. “Мы пропали, если не сможем разбить эту часть армии до того, как другая часть спустится по склону и нападет на нас”.

На мгновение пространство вокруг нас очистилось, когда битва закружилась вдали.

“Смотри!” - закричал Амон, схватив меня за руку, “Видишь ассирийского дьявола?” он указал на колесницу на некотором расстоянии. В ней я увидел человека. Он был вождем, одетым в дорогие доспехи, с длинной черной бородой и взглядом, полным такой злобной жестокости, что даже на расстоянии я содрогнулся.

“Это он!” Аммон закричал: “Это ассирийский полководец!”

В моем колчане оставалось несколько стрел. Я выбрал одну осторожно, но поспешно.

Прицелившись вдоль гладкого древка, я натянул его изо всех сил. Я выпустил. Далеко и быстро унеслась стрела, от нее зависело спасение народа Хеттов.

И ассириец широко раскинул руки и бросился сломя голову со своей колесницы, когда стрела пробила его длинную черную бороду и пробила его доспехи из железа и бронзы.

“Хо!” - крикнул Аммон Амаликитянин. Он взмахнул своим мечом высоко в воздухе.

“Хо!” - снова крикнул он, - “Чудо! Ты знатный лучник, Лакур хеттеянин!”

И из рядов ассирийцев раздался крик: “Бегите! Генерал убит! Ужасный Сени-Ашшур убит!”

“Сплотитесь, люди Хиты!” - закричал Амон, - “Сплотитесь и поразите этих ассирийцев!”

И он прыгнул в гущу битвы, его меч вращался и прыгал, как пламя.

"Анналы Хиты" расскажут вам, как хетты сплотились под командованием своего генерала. Как они с безрассудной отвагой бросились на колеблющихся ассирийцев и прогнали их обратно через равнину, потерпев поражение, их армия была разбита. Как затем полководец Хиты развернул армию и встретил атаку другой ассирийской армии, которая неслась вниз по склону, и отбросил эту армию с поражением.

"Анналы Хиты" расскажут вам, как остатки этой могучей и ужасной ассирийской армии бежали обратно через равнину в быстром отступлении и как хеттские воины прошли обратно через большие ворота Кархемиша со множеством пленных и богатой добычей, в то время как люди радовались и устроили из этого праздничный день.

Они расскажут вам о хитрости и отваге хеттского полководца, о мощи и отваге воинов Хиты.

И все это так, как и должно быть, ибо никогда не существовало более могущественных воинов, более проницательного полководца, чем воины и полководец Кхиты.

Но я говорю, и говорю это без тщеславного хвастовства, что это была стрела меня, лучника Лакура, который выиграл ту битву за хеттов, и так говорит Аммон Амаликитянин.

ГЛАВА 2,

ВИКИНГ.

Я жил в стране далеко на севере. Там было холодно, шел сильный мокрый снег и пронзительные метели.

Мой народ жил на берегах великого моря и был морским народом. Мы были высокими и крепко сложенными, с ниспадающими светлыми волосами, а мужчины носили густые светлые бороды. Мы были воинственным народом, который бороздил моря.

Меня звали Хакон, и я отличался от большинства членов моего племени тем, что у меня были черные волосы и серые глаза.

Я был мужчиной приличного роста, но не гигантом, каким были многие из моего народа.

Когда я был молодым человеком, я ходил к одному из самых свирепых и могущественных морских капитанов того времени, Тостигу Могучему.

И могущественным он был, великим, желтобородым гигантом, ужасным воином и человеком, чье желание было для него единственным законом.

Он был на несколько дюймов выше меня, его крылатый шлем увеличивал его рост, его рука, словно по привычке, покоилась на рукояти его огромного меча.

“Ты хочешь присоединиться к моей команде?” он посмотрел на меня довольно презрительно, “Как пожелаешь, но не вступай, если не хочешь далеко продвинуться и сражаться во многих битвах”.

У него было два корабля-дракона. Одним из них он командовал сам, а капитаном другого был викинг по имени Рагнар.

Быстрые, ожесточенные сражения и богатая добыча всегда были уделом людей Тостига. Мы безрассудно вышли в великие моря, наша длинная низкая галера раскачивалась на волнах, как щепка, но стойко держалась в самых высоких морях.

В те дни на морях было не так уж много кораблей, но мы взяли всех, кого смогли перетащить, и кто был не слишком силен для нас.

Финикийские и итальянские торговцы, другие пиратские корабли, любой корабль был для нас добычей.

Мы также не были прочь совершать набеги вглубь страны. Мы разграбили множество деревень в Альбе, Гибернииии и Британии.

Жил-был свирепый старый викинг, у которого был скалли на побережье Ютландии. Каждый корабль, проходивший мимо этой части побережья, был вынужден платить пошлину.

Наши корабли-драконы обогнули выступающий мыс, где находился "скалли" старого викинга.

Мгновенно длинный низкий корабль-дракон обогнул мыс суши и устремился к нам.

Два наших корабля приблизились к нему, и после короткой перестрелки на дальней дистанции корабль-дракон развернулся и направился к маленькой бухте, из которой он появился. Мы могли видеть скалы викингов на самой высокой части мыса.

“За ними!” - прогремел Тостиг, - “Клянусь Одином и Тором! Мы разграбим скалли!”

“Медленно, Тостиг, медленно”. сказал старый Рейн, “Возможно, это какая-то ловушка. Эрлинг хитер, как лиса, и хорошо известно, что у него пять кораблей-драконов. Мы видели только один.”

Но Тостиг был увлечен жаждой битвы и перспективой добычи.

“Меня не волнует, что у старого Эрлинга есть сотня кораблей-драконов, битком набитых людьми!” - крикнул он. “Держи курс на залив, рулевой!”

Мы вошли в бухту, и там, на берегу, куда они ее вытащили, лежал корабль-дракон. Но он был покинут.

“Когда мы разграбим и сожжем скалли, - сказал Тостиг, - мы заберем корабль с собой, потому что это надежный корабль и красивый”.

“Но где ее люди?” - спросил Сигурд, “И где другие корабли Эрлинга?”

“Люди этого корабля, несомненно, отправились защищать скалли”. ответил старый Рейн. “Что касается других кораблей, я понятия не имею”.

“Они бежали”. Тостиг ответил: “Они все бежали, потому что узнали, что Тостиг Могучий идет грабить скалли и деревню”.

И именно столько людей бежало при появлении Тостига.

Нет смысла рассказывать о битве при скалли Эрлинга. Мы оставили наши корабли и бросились вверх по склону, выкрикивая наши боевые кличи.

Воины и главы домов скалли храбро сражались, но мы превосходили их числом, и мы ворвались за стены скалли, и вскоре наши враги оказались в плену или бежали, а многие были убиты.

В большом зале скалли нам противостоял старый Эрлинг.

Он был разоружен, и его зал был переполнен вооруженными викингами Тостига Могучего, но он смотрел на нас вызывающе и с надменной гордостью.

“Но из-за того, что остальные четыре моих корабля-дракона и большая часть моих людей отправились в рейдерский поход, наши места изменились бы, Тостиг”. - сказал Эрлинг.

“Хо-хо!” - порывисто рассмеялся Тостиг, - “Высокие слова для пленника! Если бы все ваши корабли и все ваши викинги были здесь, я бы победил точно так же! Я Тостиг, Тостиг Могучий, и я непобедим!”

Эрлинг с ненавистью посмотрел на него. Как раз в этот момент в комнату ворвалась девушка, дочь Эрлинга, преследуемая несколькими людьми Тостига. Она подбежала к своему отцу и прижалась к нему.

Тостиг пристально посмотрел на нее.

“Прекрасная девушка”. он сказал: “Я возьму ее”.

“Ты бы этого не сделал!” Эрлинг плакал.

“Почему нет?” спросил Тостиг: “Я Тостиг Могучий. Я беру то, что я желаю”. Затем хитро: “Чем ты заплатишь за свою свободу и свободу девушки?”

Эрлинг был побежден, и он знал. Он отдал приказ домоправителю, и вскоре в зал вошли рабы, неся корзины и охапки сокровищ.

Они вывалили все это на длинный стол. Там были золотые украшения, браслеты, нарукавники, кольца, груды золотых и серебряных монет, дорогое оружие, доспехи и богатая одежда.

“Это богатство, которое я собрал за годы набегов и мародерства”. Эрлинг сказал: “Забирай все это и уходи”.

“Да, мы так и сделаем”. - холодно сказал Тостиг. - “Это хорошее приданое для твоей дочери, Эрлинг”.

Девочка вскрикнула и прильнула к отцу. Она не была похожа на большинство наших норвежских женщин, потому что была маленькой и стройной, с робким видом и большими, умоляющими фиалковыми глазами.

Эрлинг свирепо посмотрел на Тостига. “Виллиан!” - воскликнул он, “Ты возьмешь все это великое сокровище и нарушишь свою клятву? Ты отрекся!”

“Нет, ” холодно сказал Тостиг, “ я не давал никакой клятвы, и ты будешь свободен, Эрлинг”.

И в этот момент Сигурд ворвался в скалли.

“Прочь, прочь!” - закричал он, - “Корабли Эрлинга приближаются к нам! В море!”

Мгновенно все пришло в замешательство. Викинги Тостига бросились к дверям скалли, освобождая пленников и хватая все, что попадалось под руку. Викинги Эрлинга и члены его дома напали на людей Тостига с криками и боевыми кличами, пытаясь вырвать оружие.

Я пробирался к столу, где лежала добыча, и случайно оказался к нему ближе всех. Члены дома карлов, как тигры, набросились на Тостиг, а Эрлинг подхватил девушку и отступил в тыл скалли.

“Хакон!” - взревел Тостиг, разбрасывая нападавших направо и налево взмахами своего огромного меча, - “Схватите девушку и унесите ее!”

“Фенрис схватит девушку и тебя тоже!” - Закричал я, подскакивая к столу. Эрлинг, отступив, закинул девушку за спину, крича своим людям, чтобы они собрались вокруг него. Я не обращал на него внимания. У меня не было времени на девушек, когда нужно было добыть добычу. Я схватил корзину, наполненную добычей, и побежал к двери скалли.

Викинги Эрлинга пытались схватить меня и наносили удары мечами и копьями, но я пригибался, уходил в сторону и уклонялся от каждого удара. Я выскочил из двери скалли и побежал вниз по склону к нашим галерам с остальными викингами Тостига, среди которых был и Тостиг.

Поскольку мы могли ясно видеть четыре длинные низкие галеры, приближающиеся с моря и численно превосходящие нас, мы хотели только попасть на борт наших галер и бежать в море. Даже Тостиг не захотел остаться и сражаться с такими силами. Галеры пытались зажать нас в бухте, но мы выбрались в открытое море. Несколько лиг они следовали за нами, но в конце концов повернули и поплыли обратно в бухту Эрлинга.

Все викинги Тостига были в отвратительном настроении, Тостиг не меньше. Потому что викинги не привыкли убегать от врагов, и были сражения, и бегство, и никакой добычи. Я улыбался, наблюдая за викингами.

“Никакой добычи”, - сердито сказал Холгар, - “Ни безделушки, ни монеты”.

“Мы могли бы награбить полные лодки, если бы Тостиг не попытался схватить девушку”. Добавил Эйнар.

Это был разговор, который я был рад услышать. Я спрятал свою корзину с добычей под какими-то мехами. Теперь я поднял ее и отнес на середину палубы. Все викинги смотрели на меня в недоумении.

“Вот несколько безделушек”. Я сказал: “Если бы я подчинился приказу Тостига и унес девушку, у нас не было бы этого сейчас”.

Я достал из корзины кинжал с золотой рукоятью в золотых ножнах и горсть браслетов и колец.

“Остальное разделите между собой”. Сказал я, махнув рукой в сторону корзины.

“Клянусь Тором!” - изумленно выругался Лодброг, - “Такой щедрости я давно не встречал! Если мои глаза не обманывают меня, в этой корзине есть серебряные ножны для меча, которыми я хотел бы завладеть.”

Я наблюдал за ними с легкой улыбкой на лице, когда они, сердечно поклявшись, делили добычу. Их уважение ко мне росло семимильными шагами, как я и предполагал.

Затем пришел старый Рейн, чтобы объявить, что Тостиг немедленно отдал мне приказ перед ним. Я вышел вперед, на квартердек, где был Тостиг.

Тостиг был в прекрасном гневе, проклиная всех ютов в целом и Эрлинга в частности.

Он яростно посмотрел на меня, его рука играла с рукоятью меча.

“Я приказал тебе схватить девушку и унести ее”. Он яростно сказал: “Ты ослушался моего приказа”.

“Чтобы я мог унести часть добычи Эрлинга и люди не говорили, что набег был напрасным и что мы бежали с пустыми руками”.

“Какое мне дело?” - прогремел он, - “Твое место - повиноваться”. И он со всей силы ударил меня кулаком в лицо. Я принял удар на поднятую руку, но силы было достаточно, чтобы сбить меня с ног и отправить кататься по палубе.

Со стороны викингов донесся ропот разочарования.

Наполовину оглушенный, я поднялся на ноги. Я повернулся к викингам.

“Ты видишь, - сказал я, - как Тостиг поступает с теми, кто не подчиняется его приказам. Захватив добычу для всех нас вместо девушки, я пошел против приказов Тостига. Теперь вы знаете, что Тостигу нужно повиноваться ”.

Я говорил хитро, и Тостиг уставился на меня, не уверенный, сразить меня или нет. Тогда он смог увидеть, что, хотя они ничего не сказали, викинги явно были на моей стороне. Я полагал, что мог бы поднять мятеж там и тогда, но это не входило в мои намерения. Глаза Тостига вспыхнули, и он шагнул вперед, его пальцы сомкнулись на рукояти меча.

Но прежде чем он смог заговорить, я умело отверг все, что он мог сказать, делая вид, что признаю его превосходство.

“Смотрите, чтобы вы во всем подчинялись приказам Тостига”. Я сказал, все еще обращаясь к викингам: “Я поступил неправильно, не захватив девушку для Тостига. Зная, что мы все разделим добычу, я взял ее. Но Тостиг - наш вождь, и ему решать, брать добычу или нет. Почему я должен ослушаться Тостига и забрать добычу для себя, когда он приказывает мне захватить женщину для Тостига? Со всей покорностью тебе, Тостиг.” Смиренно добавил я и ушел, оставив Тостига неуверенно смотреть мне вслед, а викингов с озадаченными лицами. Я улыбнулся про себя. О, я был хитер, я, Хакон Скандинав.

Тостиг и викинги были озадачены. Ремесло мало что значило для них. Все, кроме одного. Я увидел, что Сигурд наблюдает за мной, и слабая улыбка появилась на его губах. Между нами не было сказано ни слова, кроме понимающих взглядов.

Корзина с добычей была большой и до краев наполнена множеством дорогостоящих трофеев. Мне едва удалось донести это, и на корабле не было ни одного викинга, который не получил бы свою долю.

Сам того не видя, я услышал, как двое викингов обсуждали добычу и меня.

“Тостиг поступил неправильно, поразив Хакона”. сказал Эрик: “Если бы не Хакон, мы ушли бы от скалли Эрлинга с пустыми руками”.

“Но если бы Хакон похитил дочь Эрлинга, как приказал Тостиг, ” возразил Гарульф, “ мы могли бы получить все богатство Эрлинга в качестве выкупа”.

Эрик презрительно рассмеялся: “Думаешь, ты, Тостиг, отдал бы ее за выкуп? Кроме того, если бы Хакон похитил ее, Эрлинг последовал бы за нами со своими пятью кораблями-драконами и убил бы нас всех. Нет, Хакон поступил так, как должен был поступить.”

“Несомненно, ты прав”. согласился Гарульф.

Хитро, не выступая против Тостига и не давая ему повода убить меня, хитро, не навлекая на себя никаких подозрений, я настроил викингов против Тостига, против его высокомерия, его заносчивости, его жестокости. Многие из них все равно ненавидели Тостига, так что это было не так уж сложно. Тостиг был высокомерен, эгоистичен и жесток, правя железной рукой.

Корабль Рагнара, который отделился от корабля Тостига во время бегства из бухты Эрлинга, снова встретился нам.

Два корабля пронеслись бок о бок, и викинги закричали друг другу.

“Какая у тебя добыча?” Саркастически выкрикнул Холгар. Ответом был поток проклятий, направленных в основном в адрес Эрлинга и его ютов.

Люди на корабле Тостига размахивали награбленным и выкрикивали насмешки.

“У вас на корабле нет такого человека, как Хакон!” - крикнул Лодброг. “У него одного хватило быстроты и смекалки унести любую добычу”.

Позже, когда Рагнар поднялся на борт “Кракена”, как назывался корабль-дракон Тостига, и Тостиг с множеством проклятий рассказал ему о моем подвиге, вождь викингов оценивающе посмотрел на меня. Я тоже оценивал его. Рагнар не был так знаменит в битвах, как Тостиг, но по славе он уступал вождю и был проницательнее и искуснее в совете. Я решил, что могу использовать Рагнара.

“Мы поплывем в Бретландию”. сказал Тостиг, “На побережье должно быть много добычи”.

Итак, мы отправились в Бретландию. Тостиг пренебрег тем, что прижимался к побережью, и мы поплыли прямо через море.

Недалеко от берегов Оркнейяра, Оркнейских островов, мы заметили два корабля-дракона. Они повернули нам навстречу, и вскоре мы увидели, что это Англы, викинги Гатлаффа, который был таким же свирепым вождем, как Тостиг. Между норвежцем и Энглом было мало дружбы, и викинги немедленно вступили в бой. Прямо на корабль-дракон Гатлаффа несся “Кракен”, его швыряло по воде длинными веслами, которые сгибались в руках гребцов, когда они гнали корабль вперед, викинги столпились у поручней всех кораблей, размахивая оружием и выкрикивая дикие боевые кличи. Тостиг стоял на носу "Кракена”, его длинная желтая борода струилась по доспехам, его голос гремел боевыми кличами и проклятиями, дикими и порывистыми, как морские ветры, его огромный меч сверкал в руке.

Корабли с грохотом столкнулись и в одно мгновение были скреплены быстро брошенными абордажными скобами, а корабельные поручни были переполнены сражающимися людьми, и стоял грохот от лязгающих мечей и щитов, когда каждая команда пыталась взять на абордаж другое судно. Быстрый взгляд, брошенный через мое плечо, показал другой угловой корабль и корабль Рагнара, сцепленные вместе таким же образом.

Какое-то время борьба на корабельных поручнях была нерешительной, а затем, с неистовым криком, Тостиг расчистил пространство потрясающим взмахом своего меча и перепрыгнул через поручни на палубу углового корабля.

Англы на мгновение дрогнули, а затем отступили на несколько шагов, прежде чем решительный натиск норвежцев и несколько десятков из нас сумели перелезть через поручни и присоединиться к Тостигу на палубе.

В одно мгновение вихрь битвы переместился с корабельных поручней на палубу корабля Англа.

Палуба представляла собой бурлящее море сверкающих мечей и сражающихся викингов. Тостиг и Гатлафф пытались приблизиться друг к другу, а их люди стремились помочь им, но боевое давление было слишком велико.

Мужчина едва мог найти место, чтобы размахивать мечом, а копья были выброшены за ненадобностью. Это был тот вид рукопашного боя, который мне нравился больше всего. Я был не таким высоким или крупногабаритным, как большинство мужчин, и я сражался низко пригнувшись, полагаясь в основном на удары ножом и уколами, мой щит был поднят над головой и плечами. Большинство викингов предпочитали стоять прямо и размахивать своими длинными мечами со всей их силой и с полной досягаемостью, поэтому такой ближний бой был для большинства из них обременительным.

Длинный меч обрушился на мой поднятый щит, отбросив меня на палубу. Обладателем меча был Гатлафф. Я спрыгнул с палубы, нанося удар в прыжке, но мой меч был отклонен щитом Англа, и, в свою очередь, я отклонил его меч в сторону, когда он со свистом опустился.

Затем я прыгнул, и мой меч рассек руку Гатлаффа, когда он отбил ее в сторону. В следующее мгновение битва закружилась, разделив Англа и меня. На кварт-деке бушевала яростная битва.

Я увидел, как нога Сигурда поскользнулась, и он упал на палубу. Угол прыгнул вперед, подняв меч. Ударом сверху я сбил Угол и другой рукой поставил Сигурда на ноги. Углы давили на нас, и мы сражались спина к спине, пока не освободилось пространство.

Тостиг и Гатлафф встретились на носу корабля-дракона. Сражающиеся викинги отошли в сторону, оставив свободное пространство.

Два вождя были хорошо подобраны, оба умелые и свирепые бойцы, оба светловолосые гиганты.

Их мечи сверкали в воздухе и оглушительно сталкивались, нанося удары и защищаясь.

Они раскачивались взад и вперед и сражались, нанося удар за ударом и отражая их с молниеносной быстротой.

Затем меч Гатлаффа обрушился на крылатый шлем Тостига. Норвежец пошатнулся и одним быстрым ударом вогнал свой меч в железный доспех Гатлаффа.

Гатлафф широко раскинул руки и отлетел назад, перевалившись через борт корабля. Тостиг пошатнулся, а затем рухнул на палубу, меч выпал у него из руки.

На мгновение и норвежцы, и англы замерли, пораженные падением обоих вождей.

Тогда я увидел свой шанс. Я прыгнул вперед, размахивая мечом.

“Соберитесь, викинги!” Я крикнул звонким голосом: “Гатлафф пал! Подметите палубы! Одно усилие, и мы победили!”

Скандинавы издали неистовый вопль. С воплями они ринулись вперед и сметали Углы назад и назад, пока не оказались прижатыми к поручням корабля. Они сражались как дьяволы, но норвежцы рубили их и сбрасывали за борт, пока я не подскочил и не остановил их. Мне пришлось пустить в ход кулаки и плоскую часть меча, но Сигурд понял, что я задумал, и помог мне, и вскоре норвежские викинги неохотно отступили и опустили мечи. Около двадцати Англов стояли в страхе у поручней корабля, их мечи были красными и зазубренными, доспехи разорваны и измяты. Но неукротимое мужество проявилось в их поведении. Они не выказали страха, когда столкнулись с нами.

Наряду с несколькими другими способностями, которыми обычно не обладают викинги, я мог говорить на нескольких языках, помимо моего собственного. Одним из таких языков был энгл, и на этом языке я обращался к энглам.

“Бросьте оружие”. Я сказал: “Бесполезно сражаться дольше. Вы окружены во много раз превосходящими вас силами, Гатлафф, ваш вождь, убит. И смотрите, ” продолжил я, указывая на другие корабли, “ ваш второй корабль захвачен”.

На его палубе несколькими углами, вплотную к грот-мачте, стояли победоносные норвежцы Рагнара. Я приказал Сигурду приветствовать Рагнара и остановить битву.

“Если вы сложите оружие, вы будете спасены”. Я продолжал: “Я предлагаю вам выбор: поступить на наши корабли и стать частью нашей компании наравне с норвежскими викингами”.

Англы и скандинавы уставились на меня в изумлении. Тогда такие предложения были не слишком распространены.

“Мы никогда не присоединимся к вам, мы не поднимемся на борт ваших кораблей”. Энгл коротко ответил: “Убейте нас, если хотите; по крайней мере, мы погибнем в бою”.

Норвежцы беспокойно зашевелились, перекладывая оружие. Я жестом приказал им отойти.

“К вашему баркасу никто не прикасался”. Я сказал: “Он должен вместить всех вас. Корабль-дракон не доплывет до суши. Берите баркас и отправляйтесь. Острова Оркнеяр недалеко. Вы должны быть в состоянии безопасно добраться до них.”

“Ты хочешь сказать, что мы выйдем на свободу?” - нерешительно спросил Энгл.

“Да”.

Они едва могли осознать этот факт. Такие вещи были редкостью на Северном море.

Скандинавы недовольно пробормотали.

“Что это за детская забава?” - проворчал старый Рейн.

“Поступок слабака!” - крикнул Вигстан. “Что, вы позволите этим англам, нашим врагам, уйти с миром со своими лодками и оружием! Что скажете, вы, викинги?”

“Вы слышали мой приказ”. Сказал я, разворачиваясь лицом к ворчащим норвежцам с мечом в руке: “И здесь я стою, чтобы поддержать свои приказы”. Я посмотрел прямо в глаза норвежцам, и они смущенно отступили. Я заметил Сигурда, стоящего рядом, с насмешливой улыбкой на лице он наблюдал за викингами, его рука покоилась на рукояти меча.

С другого корабля-дракона было около двадцати Англов, которых Рагнар по моему слову уничтожил их оружием, хотя он поднял брови, а затем пожал плечами.

Два баркаса с угловых кораблей легко вместили людей, и они погрузились на них, взяв курс к берегам Оркнеяра, которые были едва видны на дальнем хорризоне.

Как раз перед тем, как они отчалили, высокий Англ с проницательным взглядом, который говорил большую часть разговора, обратился ко мне: “Как тебя называют мужчины?” - спросил он.

“Хакон”. Я ответил.

“Я Осляф из клана Белого меча”. он ответил: “И я буду помнить”.

С этими словами он прыгнул в одну из баркасов и взялся за румпель. Англы налегли на весла, и вскоре две баркасы, вздымаясь на волнах, неслись к далеким Оркнейским островам.

Тостиг, как выяснилось, не был убит. Меч Гатлаффа, опустившийся на его бронзовый шлем, просто лишил его сознания. Он пришел в себя, яростно ругаясь и желая возобновить битву.

Он проклинал еще больше, когда обнаружил, что битва закончилась.

“Были ли взяты какие-нибудь пленные?” он потребовал ответа.

“Нет”. ответил Сигурд.

“Они все были убиты?”

“Все, кроме примерно двадцати на каждом корабле”, - сказал Вигстан, - “И тех, кого Хакон отослал с их лодками и оружием”.

Тостиг был в ярости. “Ты слишком много на себя берешь, Хакон”. он прогремел: “Я здесь вождь”.

Я смотрел на него расчетливым взглядом. У меня на уме было обнажить меч и решить, кто будет вождем прямо здесь и сейчас, но я решил, что еще не время. Слишком много людей все еще было за Тостига.

Мы нашли много добычи на галерах Англов. Англы были свирепыми пиратами дальнего плавания, они захватили много кораблей и разграбили много деревень.

Награбленное, что мы взяли с двух кораблей, с лихвой окупило их затраты, посчитали норвежцы.

Англы сражались храбро и умело, и около двадцати норвежцев были убиты.

Но сражаться, убивать и быть убитым было представлением норвежцев о жизни. Они не заботились ни о чем другом.

Мы спасли два корабля-дракона и, отремонтировав их, укомплектовали их людьми с “Кракена” и с “Баклана”, корабля Рагнара.

Позже мы продали их джатам в Брунанбуре.

Примечания

*1 Море Тихих вод = Тихий океан

*2 неандертальца

*3 кроманьонца

*4 Средиземное море

*5 Чтобы избежать путаницы, я использовал современные термины для обозначения мест и кланов. – АВТОР

Приложения

РОБЕРТ Э. ГОВАРД И ПИКТЫ: ХРОНОЛОГИЯ

ОКОЛО 1918-1919

Говард обнаруживает в библиотеке на Канал-стрит в Новом Орлеане книгу, из которой он впервые узнает о пиктах. (См. Выдержки из Письма Х.П. Лавкрафту, ок. Январь 1932 года и Элвин Эрл Перри, Биографический очерк Роберта Э. Говарда [1935], ниже.)

ЭССЕ БЕЗ НАЗВАНИЯ, ОК. 1920-1923

Говард написал этот отчет по истории пиктов, возможно, для школы. Начальная страница или страницы явно отсутствуют и считаются утерянными.

это характеризовало их на протяжении всех веков. Оставшиеся пещерные люди нашли убежище в густых лесах и горных дебрях, из которых они время от времени выходили, чтобы красть скот, жечь и убивать и послужить основой для рассказов о более поздних эпохах, повествующих о великанах и людоедах.

Позже великая кельтская раса распространилась по Европе, а пикты, в свою очередь, бежали в леса и пещеры, став основой сказок о гномах, эльфах и других феях.

Но это было гораздо позже. Пикты рассеялись по всей Европе. Некоторые из них все еще встречаются в горах Пиренеев. Но они дольше всего держались на Британских островах, и именно там они нас интересуют.

Пикты Британии претерпели несколько полных изменений во внешности и манерах поведения. Между первыми пиктами и индейцами нет большей разницы, чем между первыми пиктами и пиктами, выступившими против Хенгеста.

Я уже описывал пиктов, которые первыми пришли в Британию. Этот тип оставался неизменным на протяжении нескольких сотен лет. Люди оставались мирными, добывая пропитание сельским хозяйством и становясь все более цивилизованными и более искусными ремесленниками.

Затем произошло великое кельтское вторжение, и кропотливая работа и прогресс, длившиеся полтысячи лет, были отменены в одно мгновение, ибо это характерная черта кельтов. Зарождающееся поколение пиктов было пресечено в зародыше.

Пикты не смогли устоять перед расой воинов, искусных в обработке металлов, изготовлении и использовании оружия, но значительно уступающих пиктам в мастерстве.

Поэтому они бежали в северные горы. Многие потомки ранних пещерных людей скрывались в горах, и хитрые пикты разработали план совместного использования огромной силы и грубой отваги аборигенов с проницательностью пиктов, к неудовольствию кельтских захватчиков. Так охотник и артизан объединились против воина, и древние враги объединились. Итак, когда кельты устали от Британии и двинулись на север, они столкнулись с таким количеством неприятных сюрпризов, в основном в виде засад и ночных нападений, что отступили обратно в Британию, и только во время вторжения бриттов, много лет спустя, кельты смогли закрепиться в Шотландии, хотя многие ушли в Ирландию.

Живя бок о бок и сражаясь как одна нация, естественно, уменьшилось взаимное презрение и ненависть, и пикты и аборигены начали вступать в смешанные браки.

По той или иной причине пикты-силурийцы, бежавшие в Уэльс, не объединились с потомками пещерных людей, и ранние типы пиктов остались неизменными, за исключением того, что позже они были изменены путем смешанных браков с кельтами, спасаясь от других захватчиков. И по сей день в горах западного Уэльса все еще можно найти следы древнего пиктского типа.

Первыми кельтами, вторгшимися в Британию, были гаэлы с каштановыми волосами, серыми глазами и высокими довольно худощавыми формами. Они пришли из Галлии, особенно Бретани, где в народе сегодня много кельтской крови.

Следующие захватчики тоже были кельтами, но во многом отличались от гэльских кельтов.

Они были высокими, как гэлы, но с более крупными и тяжелыми телами. Как правило, у них были голубые глаза и рыжие или желтые волосы. Они происходили в основном с территории нынешних Бельгии и Нидерландов и назывались бритонами, от которых произошли названия Британия и британец. Возможно, в них была доля тевтонской крови. Они победили гэлов, как гэлы победили пиктов, а гэлы отступили в Уэльс и Шотландию.

ПИСЬМО ТЕВИСУ КЛАЙДУ СМИТУ, 5 октября 1923

Я пишу книгу, которая, несомненно, утомила бы вас и большинству людей показалась бы полной чушью, но поскольку я пишу ее для собственного развлечения, мнение других людей о ней меня не интересует, насколько я знаю.

В книге рассказывается о большой территории и множестве персонажей. Некоторые персонажи - Аммон Амаликитянин, который был знаменитым фехтовальщиком, Быстроногий, древесный человек, Тостиг Могучий, викинг и в чем-то злодей, Хакон, норвежец и хитрый как лиса, Бран Мак Морн, который был величайшим вождем, который когда-либо был у пиктов, и многие другие, которых слишком много, чтобы упоминать.

ДЕКАБРЬ 1924

"Потерянная раса" возвращена Говарду редактором "Weird Tales" Фарнсвортом Райтом,

для доработки.

Из "Пост Оукс энд Сэнд Раффс" , 1928

Это тонко замаскированный автобиографический роман, основанный на жизни Говарда за предыдущие четыре года. "Стив" - это Стив Костиган, альтер-эго Говарда; "Забытая раса" - это Потерянная раса; "Причудливые истории" - это Weird Tales .

Получивнаграду за "Забытую расу", он [редактор "Причудливых историй"] нашел в ней несколько недостатков, в том, что она оставляла слишком много места для воображения и некоторые важные факты оставались необъясненными. Стив понял, что даже читатели других журналов не должны обладать собственным интеллектом или воображением. Однако редактор заявил, что готов взяться за рассказ, если будут внесены изменения и дополнения, которые он предложил .... И все же у него [Стива] почему-то упало сердце, когда он задумался о переписывании ‘Забытой расы’. Как только история была закончена, он заканчивал с ней, стремясь начать что-то другое, и он хотел посмотреть на нее снова только в печати.Он сомневался в своей способности довести рассказ до стандарта, даже учитывая замечания редактора, которыми он руководствовался, и, опасаясь повторного отказа, отложил внесение изменений на несколько дней. Он отправил с ней еще два рассказа, когда вернул ее. Эти два вернулись, но Bizarre Stories приняли исправленный рассказ, предложив 30,00 долларов, выплачиваемых при публикации.

7 января 1925

Потерянная раса признана в Weird Tales .

ПИСЬМО ТЕВИСУ КЛАЙДУ СМИТУ, 14 января 1926

В этом письме Говард в общих чертах описал две волны кельтской миграции в Британию. Ссылаясь на первую волну, гэлов, он говорит: Из Ирландии они распространились в Британию, преследуя пиктов в Шотландии и Уэльсе . И: Некоторые шотландцы низменностей, валлийцы и большая часть корнуолльцев являются бриттами, хотя корнуолльцы сильно смешаны с пиктами и гэлами.

ПИСЬМО ФАРНСВОРТА РАЙТА РОБЕРТУ Э. ГОВАРДУ, 16 марта 1926

Дорогой мистер Говард:

Мне очень понравились "ЛЮДИ ТЕНЕЙ", но, боюсь, я не смогу использовать это в WEIRD TALES. В ней слишком мало “истории”, несмотря на энергичное действие на первых страницах. Это скорее хроника племени, картина эволюции расы; и поэтому в ней отсутствует напряженность и трепет, присущие истории индивидуального конфликта, надежд, страхов и драмы.

Я не знаю ни одного журнала, который взял бы подобную историю, за исключением, возможно, FRONTIER. Но если вы отправляете это в FRONTIER, я предлагаю вам сначала прояснить конфликт между Браном Мак Морном и волшебником на странице 11, поскольку читатель остается в неведении относительно того, что произошло, относительно того, что сделал Бран Мак Морн, чтобы заставить волшебника сдаться.

ЯНВАРЬ 1927

The Lost Race опубликована в Weird Tales.

ОКОЛО 1928

Говард пишет "Маленьких людей" .

ПИСЬМО ГАРОЛЬДУ ПРИСУ, 20 октября 1928

Об Атлантиде – я верю, что нечто подобное существовало, хотя я не особенно придерживаюсь какой-либо теории о существовании там цивилизации высокого типа – на самом деле, я сомневаюсь в этом. Но какой-то континент был затоплен в далеком прошлом или какой-то большой участок суши, поскольку практически у всех народов есть легенды о потопе. И кроманьонцы внезапно появились в Европе, развившись до высокого уровня примитивной культуры; нет никаких следов, указывающих на то, что они поднялись по лестнице абсолютного варварства в Европе. Внезапно обнаруживаются их останки, заменяющие неандертальца, с которым у них нет никаких родственных связей вообще. Откуда они произошли? Очевидно, нигде в известном мире. Они, должно быть, возникли и развивались на разных основных этапах эволюции в какой-то стране, которая сейчас нам не известна.

Оккультисты говорят, что мы пятая – я полагаю – великая подраса. Пришли две неизвестные и безымянные расы, затем лемурийцы, затем атланты, затем мы. Говорят, атланты были высокоразвитыми. Я сомневаюсь в этом. Я думаю, что они были просто предками кроманьонца, который по какой-то случайности избежал участи, постигшей остальные племена.

Все свои взгляды на этот счет я изложил в длинном письме редактору, которому я продал рассказ под названием " Королевство теней", который, как ожидается, будет опубликован в качестве предисловия к этому рассказу – если вообще когда-либо будет опубликован. Эту историю я сочинил о мифической допотопной империи, современнице Атлантиды.

1928–1929

Говард пишет большинство своих историй о Кулле, короле допотопной земли Валузии (первым из которых было Королевство Теней) в этот период. В большинстве историй фигурирует пиктский друг Кулла Брул и другие пиктские персонажи.

1929

Говард пишет длинную повествовательную поэму, Балладу о короле Герейнте, в которой среди многих персонажей фигурирует Далборн, пикт.

ОКОЛО марта 1930

Темный человек принят в "Странные истории" (планируемый журнал-компаньон к "Странным историям").

Короли ночи приняты за Странные истории (представлены в Странных историях, но Райт принят за странные истории ).

ПИСЬМО ГАРОЛЬДУ ПРИСУ, 4 января 1930

Валлийцы, разбившие армии Уильяма Руфуса, были мужчинами мощного телосложения, широкогрудыми и сильными, но невысокого роста. Причиной потери роста, а также изменения цвета лица могла быть смесь с уроженцами Силура, несомненно, иберийской крови, или сильная римская кровь.

ОЛФ, W БЕГСТВО 1930

В этой истории, отвергнутой Аргоси в письме от 3 июня 1930 года, Кормак Мак Арт, ирландский разбойник 5 века, является свидетелем противостояния между норвежцами, которые построили поместье на острове в Шетландских островах, и вождем пиктов Бруллой, которого они избили и вышвырнули из своего дома, когда он приказал им покинуть острова. В решающей битве пикты со всех шетландских островов нападают на норвежское поселение. В одной из сцен Кормак видит, как они крадутся через лес:

Что-то приобрело очертания в тенях. Длинная вереница фигур двигалась, как призраки, прямо под сенью деревьев; дрожь пробежала по спине Кормака. Несомненно, эти существа были эльфами, злыми демонами леса. Невысокие, могучего телосложения, наполовину сутулые, друг за другом, они прошли почти в полном молчании. В тени их молчание и пригнувшиеся позы делали их чудовищной пародией на мужчин. Расовые воспоминания, наполовину затерянные в туманных безднах сознания, вернулись, чтобы вцепиться ледяными пальцами в сердце Кормака. Он не боялся их так, как человек боится врага-человека; его охватил ужас перед старыми, как мир, воспоминаниями предков – смутными ощущениями, хаотичными снами - воспоминаниями о более темных веках и мрачных днях, когда первобытные люди сражались за господство в новом мире.

Ибо эти пикты были остатками потерянного племени – пережитками древней эпохи – последними форпостами империи темного каменного века, которая рухнула под бронзовыми мечами первых кельтов. Теперь эти выжившие, выброшенные на голый край мира, которым они когда-то правили, жестоко сражались за свое существование.

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТА РОБЕРТУ Э. ГОВАРДУ, 20 июля 1930

Это правда, что кельты наиболее сильно разделяют цикл мифов о феях, гномах и маленьких людях, которые антропологи находят по всей Западной Европе (в отличительной форме, выделяющей их из общей арийской системы персонификации, которая производит фавнов, сатиров, дриад и т.д.) и приписывают смутным воспоминаниям о контакте с монголоидами до их вторжения в Британию. Поскольку эти прекрасные нордические кельты обнаружили в Британии и Ирландии меньшую по размеру и более темную расу, некоторые склонны вводить в заблуждение и предполагать, что легенды о “маленьком народе” намекают на контакт с этими темными аборигенами. Это, однако, может быть явно опровергнуто анализом мифов; поскольку такие мифы неизменно имеют общие с параллельными континентальными мифами специфические черты (или следы этих черт) того, что “маленькие люди” по сути своей отталкивающие и чудовищные, обитают под землей и склонны к странному шипящему дискурсу. Теперь такого рода вещи применимы к жителям Средиземноморья – которые не являются ненормальными или отталкивающими с точки зрения северян (будучи очень похожими по чертам лица), которые не жили под землей, и чей язык (возможно, потерянной ветви, но предположительно протохамитский, хамитский или даже семитский) едва ли мог предполагать шипение. Неизбежная вероятность состоит в том, что все северные народы встретились с этим старым монголоидным племенем в очень ранний период, когда оно делило континент с распространяющимися на север средиземноморцами и с остатками других рас палеолита и неолита, ныне утерянных для истории; и что после последующего завоевания побежденные монголоиды ушли в глухие леса и пещеры и долгое время выживали как злобно-мстительные враги своих огромных белокурых завоевателей, продолжая партизанское преследование и опустившись так низко по антропологической шкале, что стали притчей во языцех, наводящей ужас и отвращение. Память об этих существах не могла не быть очень сильной среди северян (а также среди тех средиземноморцев и альпийцев, которые, возможно, сталкивались с ними), так что был создан фиксированный свод легенд, который распространялся повсюду, где могли бродить кельтские или тевтонские племена.

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТУ, ОКОЛО августа 1930 г.

Ваши наблюдения относительно монголоидных аборигенов и их связи со сказками Западной Европы особенно заинтересовали меня. Я предположил, не вникая глубоко в этот вопрос, что эти легенды были основаны на контактах с более ранними средиземноморцами, и действительно, написал историю на основе этого предположения, которая появилась несколько лет назад в Weird Tales – “Потерянная раса”. Я с готовностью признаю правдивость ваших замечаний о том, что монголоидная раса, должно быть, была ответственна за мифы Маленького народа, и искренне благодарю вас за информацию.

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТУ, ОКОЛО сентября 1930 г.

Большое вам спасибо за добрые слова, которые вы сказали о “культе Брана”. Я заметил, что the current Weird Tales анонсирует моих “Королей ночи” в выпуске за следующий месяц. Надеюсь, вам понравилась история. Бран - один из “Королей”. Я намерен последовать вашему совету относительно написания серии рассказов, посвященных Бран.

ПИСЬМО ТЕВИСУ КЛАЙДУ СМИТУ, ОКОЛО сентября 1930 года

Weird Tales анонсирует для выпуска следующего месяца мою историю “Короли ночи” – (120,00 долларов). В некотором смысле эта история лучшая из всех, что я когда-либо написал. Ничего особо странного в этом нет, но неплохой боевой материал, если я сам так говорю.

ОКОЛО октября 1930

"Дети ночи" принимается за "Странные сказки".

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТУ, ОКОЛО октября 1930 г.

Кстати, недавно я продал Weird Tales короткий рассказ “Дети ночи”, в котором я рассказываю о легендах монголоидных аборигенов, загадочно касаюсь культа Брана и туманно намекаю на безымянные вещи, связанные с Ктулху, Йог-Сототом, Цатоггуа и "Некрономиконом"; а также цитирую строки из “Врат Дамаска” Флеккера и придаю им загадочный смысл, который, я уверен, поразил бы поэта!

ПИСЬМО ГАРОЛЬДУ ПРИСУ, ОКТЯБРЬ–ноябрь 1930

Вы читали мою последнюю историю в Weird Tales? Я думаю, она вам понравится; в ней рассказывается об усилиях Рима подчинить диких людей Каледонии. Персонажи и действие вымышлены, но период и общая тенденция событий являются историческими. Римлянам, как вы знаете, так и не удалось расширить свои границы далеко в вересковые пустоши, и после нескольких неудачных кампаний они отступили к югу от великой стены. Их поражение, должно быть, было достигнуто такими объединенными усилиями, как я здесь описал, – временным союзом между гэльскими, кимрскими, аборигенными и, возможно, тевтонскими элементами. У меня есть довольно определенная идея, что медленная фильтрация германских поселенцев началась в восточной Каледонии задолго до общего перелива, который затопил латинизированные страны.

Когда-нибудь я попытаюсь написать повесть длиной в роман, посвященную тому туманному веку: позволив себе широту, которая, как предполагается, должна быть позволена историческому романисту, я намерен взять сюжет примерно такого рода: о медленном угасании римского влияния в Британии и вторжении тевтонских скитальцев с Востока. Они, высадившись на восточном побережье Каледонии, медленно продвигаются на запад, пока не вступают в жестокий конфликт со старыми гэльскими поселениями на западе. На руинах древнего доарийского королевства пиктов, долгое время зажатого между непримиримыми врагами, эти воинственные племена вступают в смертельную схватку только для того, чтобы ополчиться на общего врага - саксов-завоевателей. Я намереваюсь, что рассказ будет о нациях и королях, а не об отдельных личностях. Несомненно, я никогда не напишу его.

Что касается доарийских сообществ, о которых я упоминал в “Голосе Эль-лила”, как вы знаете, вся Западная Европа когда-то была населена маленькими, смуглыми племенами неолитической культуры, питавшимися чесноком, известными по-разному как средиземноморцы, иберийцы, баски, длинноголовые, поедавшие чеснок, а в Британии - силурами или пиктами. Следы этого народа, завоеванного и покоренного арийскими кельтами, все еще видны в расах на Британских островах, и эти примитивные народы, о которых я упоминал, несомненно, являются остатками расы – откуда, несомненно, происходят легенды о финикийских поселениях в Корнуолле и Ирландии. Новые расы нордических кельтов или германцев, пришедшие на острова, увидев этих маленьких смуглых человечков, пришли к выводу, что в них течет семитская кровь, или египтяне. Дело в том, что они пришли на запад раньше всех других рас, возможно, за исключением очень примитивного монголоидного прототипа, который вскоре вымер.

Этот средиземноморский тип лежит в основе всех рас, и этому народу требуется всего несколько столетий, чтобы изменить облик своих завоевателей. Кто, например, не зная своего настоящего происхождения, понял бы, что первые арийские предки итальянцев, греков, персов и индусов высокой касты были светлоглазыми блондинами, почти идентичными современным скандинавам?

Не хочу возвращаться на Средиземноморские острова, где эти племена оставались обособленной расой дольше, чем где-либо еще. Эти аборигены широко известны как пикты, и этим именем я обозначал их во всех своих рассказах – и я написал ряд, в которых упоминал их – “Потерянная раса”, “Королевство теней”, “Зеркала Тузун Туна”, “Темный человек”, “Короли ночи”, не говоря уже о нескольких, которые я не продал.

Несомненно, этот термин в строгом смысле некорректен. Я очень сомневаюсь, что у этого древнего народа был какой-либо термин, который обозначал бы их как народ; туата Феда, грубо говоря, лесной народ, было название, данное им ирландскими гэлами.

Беда говорит, что пикты пришли в Шотландию из Скифии после того, как гэлы прибыли в Ирландию. Гэлы изгнали их в Шотландию, вернее, не позволили им поселиться в Ирландии, а позже пришли и отвергли их. Легко заметить, что эти люди не были аборигенами, поскольку гэлы пришли в Ирландию еще в первом веке нашей эры.

Но здесь возникает вопрос: эти “скифские” люди взяли имя более древней расы, среди которой они поселились, или они одолжили этим более древним народам свое имя?

Нет сомнений в том, что “пикты Галлоуэя” были очень смешанной расой, с преобладанием кельтского языка, без сомнения. Но когда я говорю о собственно пиктах, я имею в виду более древний, чистокровный доарийский тип.

Я думаю, что следующая теория довольно логична: что Каледония с древнейших времен была заселена темнокожим средиземноморским народом; что завоевание римлян загнало множество кимрских бриттов в вересковые пустоши, откуда, без сомнения, происходят рассказы о “каледонцах”, крупных светловолосых людях, которые сражались на боевых колесницах. Без сомнения, эти племена сильно смешались с местными жителями.

Затем, под давлением римского завоевания, которое, без сомнения, привело к перемещению многих кельтских племен, несомненно, включая гэлов, которые, должно быть, пришли в Ирландию с гор Испании или Южной Галлии, в Каледонию пришла другая волна кельтов, раса, известная как пикты. Возможно, они принадлежали к гэльскому, бельгийскому или бриттскому типу, хотя все свидетельства указывают на негэльский язык. Или они могли быть неклассифицированным типом кельтов. Весьма вероятно, что это уже была смешанная раса с латинскими, тевтонскими или даже семитскими элементами. Эта раса, поселившаяся в Каледонии, возможно, покорила местных жителей и дала им свое название.

Вы понимаете, что у меня практически нет оснований для этой теории, и я просто выдвигаю ее в качестве предположения.

О уроженцах Галлоуэя говорили как о “пиктах Галлоуэя” еще долго после прихода саксов. Несомненно, в их жилах текла сильная часть средиземноморской крови, но они были очень смешанной породой – помимо упомянутой пиктской крови, в них были сильные элементы гэльского, бриттского, датского и саксонского языков. Особенно потому, что Галлоуэй, как следует из названия (Гэл-Галл, что означает провинция, находящаяся под контролем галлов, или иностранцев), был рано завоеван англскими королями и долгое время не восстанавливал свою независимость. Имя Пикт стало означать просто уроженец Галлоуэя. Но за этим местным термином маячило великое темное царство, уходящее корнями в каменный век. Поэтому термин пикт, как я его использую, относится к этой древней-престарой неолитической расе в ее чистоте и завершенности.

Согласно шотландским легендам, которые говорят о пиктах с предельным ужасом и отвращением, пиктское королевство было разрушено, а его подданные истреблены Кенитом Макэлпайном. Несомненно, королевство было разрушено, но вполне вероятно, что люди были поглощены окружающими гэльскими племенами. И это королевство было смешанным, о котором я уже говорил. Старый чисто средиземноморский тип в значительной степени не одобрялся. Старый чисто средиземноморский тип в значительной степени исчез. Расстояние придает перспективу, но оно также искажает и укорачивает. Несомненно, легенды пиктов смешались с более старыми и мрачными легендами древних монголоидов континента. Эти истории составляют основу арийского народного предания – о карликах, эльфах, гномах, кобольдах, демонах и тому подобном – и, переплетаясь с мифами пиктов, придают им сверхъестественный акцент – демоническую внешность, нечеловеческий рост и так далее. Без сомнения, поздние пикты были более коренастого телосложения и невзрачной внешности, чем более чистокровные гаэлы, но я не могу поверить, что они были настолько отвратительны внешне, как их изображают легенды.

НОЯБРЬ 1930

"Короли ночи" опубликованы в "Weird Tales" .

29 ОКТЯБРЯ 1931

Люди Тьмы возвращены Strange Tales для перезаписи. Пикты упоминаются в этой истории лишь мельком, но "маленькие люди" или "дети ночи" фигурируют на видном месте.

ДЕКАБРЬ 1931

Темный человек опубликован в Weird Tales .

ОКОЛО января 1932

Народ Тьмы продался Странным сказкам .

ОТРЫВКИ Из КНИГИ НЕГО Х ИБОРИАНА А ГЕ, НАЧАЛО 1932 года

В этом эссе Говард изложил свою воображаемую историю миров Кулла и Конана, связав их, в конечном счете, с историческими народами. Пикты занимают видное место на протяжении всего эссе как одна из древнейших рас в мире, редко поднимающаяся над состоянием варварства.

О той эпохе, известной немедийским хронистам как эпоха до катаклизма, известно мало, за исключением последней части, да и та окутана туманом легенд....

Варварами той эпохи были пикты, которые жили на островах далеко в западном океане; атланты, которые обитали на небольшом континенте между Пиктскими островами и главным, или Турианским континентом; и лемурийцы, которые населяли цепь больших островов в восточном полушарии....

Цивилизация турианцев рушилась; их армии состояли в основном из наемников-варваров. Пикты, атланты и лемурийцы были их генералами, их государственными деятелями, часто их королями....

Затем мир потряс катаклизм. Атлантида и Лемурия затонули, а Пиктские острова поднялись, образовав горные вершины нового континента....

Варварам жилось немного лучше, чем цивилизованным расам. Жители Пиктских островов были уничтожены, но их большая колония, обосновавшаяся среди гор на южной границе Валузии, чтобы служить буфером против иностранного вторжения, осталась нетронутой. Континентальное королевство атлантов также избежало общей гибели, и в него прибыли тысячи их соплеменников на кораблях с тонущей земли. Многие лемурийцы бежали на восточное побережье Турианского континента, которое было сравнительно нетронутым....

В континентальное королевство Атлантов, из затонувших областей, хлынули мириады зверей и дикарей – человеко-обезьян. Вынужденные постоянно сражаться за свои жизни, они все же сумели сохранить остатки своего прежнего состояния высокоразвитого варварства. Лишенные металлов и руд, они стали каменотесами, как их далекие предки, и достигли настоящего художественного уровня, когда их борющаяся культура вступила в контакт с могущественной нацией пиктов. Пикты также вернулись к кремню, но продвинулись быстрее в вопросах народонаселения и военной науки. У них не было ничего от артистической натуры атлантов; они были более грубой, практичной, более плодовитой расой. Они не оставили изображений, нарисованных или вырезанных на слоновой кости, как это делали их враги, но они оставили в изобилии удивительно эффективное кремневое оружие.

Эти королевства каменного века столкнулись, и в результате серии кровопролитных войн превосходящие числом атланты были отброшены обратно в состояние дикости, и эволюция пиктов была остановлена. Через пятьсот лет после Катаклизма варварские королевства исчезли. Теперь это нация дикарей – пиктов, ведущих непрерывную войну с племенами дикарей – атлантами. Пикты имели преимущество в численности и единстве, тогда как атланты распались на слабо сплоченные кланы. Это был запад того времени. ...

После того как пикто-атлантические войны уничтожили зачатки того, что могло бы стать новой культурой, другой, меньший катаклизм еще больше изменил внешний вид первоначального континента ... и сопутствующие землетрясения, наводнения и извержения вулканов довершили гибель варваров, начатую их племенными войнами.

Спустя тысячу лет после малого катаклизма западный мир предстает дикой страной джунглей, озер и бурных рек. Среди покрытых лесом холмов северо-запада бродят банды людей-обезьян, не владеющих человеческой речью, огнем или орудиями труда. Они - потомки атлантов, вернувшихся в воющий хаос джунглей -скотства, из которого много веков назад с таким трудом выползли их предки. На юго-западе живут рассеянные кланы деградировавших пещерных дикарей, чья речь имеет самую примитивную форму, но которые все еще сохраняют название пиктов, которое стало означать просто термин, обозначающий самих людей, чтобы отличить их от настоящих зверей, с которыми они борются за жизнь и пищу. Это их единственная связь с их прежним этапом. Ни убогие пикты, ни обезьяноподобные атлантийцы не имеют никаких контактов с другими племенами или народами....

Взгляните на мир пятьсот лет спустя.... На западе атланты-обезьяноподобные начинают долгое восхождение вверх. Они завершили цикл существования; они давно забыли свое прежнее существование как люди; не подозревая ни о каком другом прежнем состоянии, они начинают восхождение без помощи и препятствий со стороны человеческих воспоминаний. К югу от них пикты остаются дикарями, очевидно, бросающими вызов законам природы, не прогрессируя и не отступая назад....

Повесть о следующей тысяче лет - это повесть о возвышении хайборийцев, чьи воинственные племена доминируют в западном мире. Обретают форму грубые королевства. Рыжеволосые захватчики столкнулись с пиктами, загнав их в бесплодные земли запада. На северо-западе потомки атлантов, поднявшиеся без посторонней помощи из состояния обезьяны в состояние первобытной дикости, еще не встретились с завоевателями....

Пятьсот лет спустя королевства мира четко определены.... К северу от Аквилонии, самого западного королевства Хайбории, живут киммерийцы, свирепые дикари, не поддающиеся влиянию захватчиков, но быстро продвигающиеся вперед благодаря контакту с ними; они - потомки атлантов, которые сейчас прогрессируют более устойчиво, чем их старые враги пикты, обитающие в дикой местности к западу от Аквилонии....

Но варвары сохранили чистоту своей крови... Пикты принадлежат к тому же типу, что и всегда – невысокие, очень смуглые, с черными глазами и волосами....

Пятьсот лет спустя гиборийская цивилизация была сметена с лица земли ... именно на западе росла сила, которой было суждено свергнуть королей Аквилонии с их высоких постов....

Но численность и могущество пиктов поразительно росли. По странному стечению обстоятельств, во многом благодаря усилиям одного человека, и он был инопланетянином, они ступили на пути, которые в конечном итоге привели к империи. Этим человеком был Арус, немедийский священник, прирожденный реформатор. Неизвестно, что заставило его задуматься о пиктах, но это уже история – он решил отправиться в западную пустыню и изменить грубые обычаи язычников, введя мягкое поклонение Митре. Его не обескуражили ужасные рассказы о том, что случалось с торговцами и исследователями до него, и по какой-то прихоти судьбы он оказался среди людей, которых искал, один и безоружный, и не был мгновенно пронзен копьем.

Пикты извлекли выгоду из контакта с хайборийской цивилизацией, но они всегда яростно сопротивлялись этому контакту. То есть они научились грубо обрабатывать медь и олово, которых в их стране было мало, и ради которых они совершали набеги на горы Зингары или торговали шкурами, китовыми зубами, бивнями моржа и теми немногими вещами, которыми могут торговать дикари. Они больше не жили в пещерах и укрытиях на деревьях, а строили палатки из шкур и грубые хижины, скопированные с боссонских. Они по-прежнему жили в основном охотой, поскольку их дикие земли изобиловали всевозможной дичью, а реки и море - рыбой, но они научились выращивать зерно, что делали отрывочно, предпочитая воровать его у своих соседей, боссонцев и зингарцев. Они жили кланами, которые обычно враждовали друг с другом, и их простые обычаи были кровожадными и совершенно необъяснимыми для цивилизованного человека, такого как Арус Немедийский. У них не было прямого контакта с хайборийцами, поскольку боссонийцы выступали в качестве буфера между ними. Но Арус утверждал , что они способны к прогрессу, и события подтвердили истинность его утверждения – хотя вряд ли в том смысле, который он имел в виду.

Арусу повезло, что его связали с начальником более чем обычного разума – Гормом по имени. Горма невозможно объяснить, так же как Чингисхана, Османа, Аттилу или любого из тех личностей, которые, родившись на голых землях среди необразованных варваров, все же обладают инстинктом завоевания и построения империи. В духе бастарда-боссона священник объяснил вождю его цель, и, хотя Горм был крайне озадачен, Горм разрешил ему остаться среди своего племени непобежденным – случай, уникальный в истории расы. Выучив язык, Арус принялся за работу, чтобы устранить наиболее неприятные аспекты пиктской жизни, такие как человеческие жертвоприношения, кровная месть и сожжение заживо пленников. Он долго разглагольствовал перед Горомом, которого обнаружил заинтересованным, хотя и безразличным слушателем. Воображение воссоздает сцену – черноволосый вождь в тигровых шкурах и ожерелье из человеческих зубов, сидящий на корточках на земляном полу плетеной хижины, внимательно слушающий красноречие священника, который, вероятно, сидел на резной, обтянутой кожей доске красного дерева, поставленной в его честь, – одетый в шелковые одежды немедийского священника, жестикулирующий своими тонкими белыми руками, когда он излагал вечные права и правосудие, которые это были истины Митры. Несомненно, он с отвращением указал на ряды черепов, украшавших стены хижины, и призвал Горма простить своих врагов вместо того, чтобы использовать их обесцвеченные останки подобным образом. Арус был высочайшим продуктом врожденной артистичной расы, отточенной веками цивилизации; Горм унаследовал стотысячелетнюю вопящую дикость – в его крадущемся шаге была лапа тигра, в его руках с черными ногтями была хватка гориллы, в его глазах горел огонь, который горит в глазах леопарда.

Арус был практичным человеком. Он воззвал к чувству материальной выгоды дикаря; он указал на мощь и великолепие хайборийских королевств, как на пример могущества Митры, чьи учения и дела вознесли их на их высокие места. И он говорил о городах и плодородных равнинах, мраморных стенах и железных колесницах, украшенных драгоценными камнями башнях и всадниках в сверкающих доспехах, скачущих на битву. И Горм, с безошибочным инстинктом варвара, пропустил мимо ушей его слова о богах и их учениях и сосредоточился на материальных силах, так ярко описанных. Там, в этой плетеной хижине с земляным полом, со священником в шелковой мантии на помосте из красного дерева и темнокожим вождем, кутающимся в свои тигровые шкуры, были заложены основы империи.

Как уже было сказано, Арус был практичным человеком. Он жил среди пиктов и обнаружил, что разумный человек мог бы многое сделать, чтобы помочь человечеству, даже когда это человечество было облачено в тигровые шкуры и носило ожерелья из человеческих зубов. Как и все жрецы Митры, он был проинструктирован во многих вещах. Он обнаружил, что в пиктских холмах имеются обширные залежи железной руды, и научил местных жителей добывать, выплавлять и перерабатывать ее в орудия труда – сельскохозяйственные орудия, как он наивно верил. Он провел другие реформы, но это были самые важные вещи, которые он сделал: он привил Горму желание увидеть цивилизованные земли мира; он научил пиктов работать с железом; и он установил контакт между ними и цивилизованным миром. По просьбе вождя он провел его и нескольких его воинов через боссонские границы, где честные жители деревни смотрели в изумлении на сверкающий внешний мир.

Арус, без сомнения, думал, что обращает в свою веру направо и налево, потому что пикты послушались его и воздержались от того, чтобы ударить его своими медными топорами. Но пикт не был способен серьезно относиться к учениям, которые призывали его простить своего врага и сойти с тропы войны ради честного тяжелого труда. Говорили, что ему не хватало художественного чутья; вся его натура вела к войне и резне. Когда священник говорил о славе цивилизованных народов, его темнокожие слушатели были сосредоточены не на идеалах его религии, а на добыче, которую он бессознательно описывал в повествование о богатых городах и сияющих землях. Когда он рассказывал, как Митра помог некоторым королям победить их врагов, они не обратили особого внимания на чудеса Митры, но зациклились на описании боевых порядков, конных рыцарей и маневров лучников и копейщиков. Они слушали с проницательными темными глазами и непроницаемыми лицами, и они шли своей дорогой без комментариев, и с лестным вниманием прислушивались к его наставлениям относительно обработки железа и родственных искусств.

Перед его приходом они украли стальное оружие и доспехи у боссонийцев и зингарцев или выковали свое собственное грубое оружие из меди и бронзы. Теперь перед ними открылся новый мир, и лязг саней эхом разнесся по всей стране. И Горм, благодаря этому новому ремеслу, начал утверждать свое господство над другими кланами, частично войной, частично искусством и дипломатией, в последнем искусстве он превосходил всех других варваров.

Пикты теперь свободно приходили и уходили в Аквилонию под подпиской о невыезде, и они возвращались с большей информацией о ковке доспехов и изготовлении мечей. Более того, они вступили в наемные армии Аквилонии, к невыразимому отвращению крепких боссонцев. Короли Аквилонии подумывали о том, чтобы натравить пиктов на киммерийцев и, возможно, таким образом уничтожить обе угрозы, но они были слишком заняты своей агрессивной политикой на юге и востоке, чтобы уделять много внимания малоизвестным землям на западе, откуда прибывало все больше и больше коренастых воинов, чтобы поступить на службу к наемникам.

Эти воины, завершив свою службу, вернулись в свою дикую местность с хорошими представлениями о цивилизованной войне и тем презрением к цивилизации, которое возникает из-за знакомства с ней. На холмах забили барабаны, на вершинах задымились костры, и дикие мастера меча забили свою сталь на тысяче наковален. Благодаря интригам и набегам, слишком многочисленным и коварным, чтобы их можно было перечислить, Горм стал главой вождей, ближайшим приближением к королю пиктов за тысячи лет. Он долго ждал; он был уже немолод. Но теперь он двинулся против границ, не в торговле, а в войне.

Арус слишком поздно осознал свою ошибку; он не затронул душу язычника, в которой таилась жестокая свирепость всех веков. Его убедительное красноречие не вызвало волнения в сознании пиктов. Теперь Горм носил посеребренную кольчугу вместо тигровой шкуры, но под ней он не изменился – вечный варвар, равнодушный к теологии или философии, его инстинкты безошибочно нацелены на грабеж.

Пикты ворвались на границы Боссонии с огнем и мечом, не одетые в тигровые шкуры и размахивающие медными топорами, как в былые времена, а в чешуйчатых кольчугах, вооруженные оружием из острой стали. Что касается Аруса, то пьяный пикт размозжил ему голову, когда он делал последнюю попытку отменить работу, которую он невольно совершил. Горм не был лишен благодарности; он приказал установить череп убийцы на вершину пирамиды жрецов. И это одна из мрачных ироний вселенной, что камни, которыми было покрыто тело Аруса, должны были быть украшены этим последним штрихом варварства – над человеком, которому были отвратительны насилие и кровная месть.

Но новейшего оружия и кольчуг было недостаточно, чтобы прорвать оборону. В течение многих лет превосходящее вооружение и непоколебимая храбрость боссонцев сдерживали захватчиков, которым при необходимости помогали имперские аквилонские войска. В это время гирканцы приходили и уходили, и Замора была присоединена к империи.

Затем предательство из неожиданного источника нарушило границы Боссонии....

А затем вторжение пиктов в полную силу разразилось вдоль этих границ. Это был не просто набег, а согласованный натиск целого народа, возглавляемого вождями, служившими в аквилонских армиях, и спланированный и направленный Гормом – теперь стариком, но с неугасимым огнем своих неистовых амбиций. На этот раз на их пути не было деревень, обнесенных крепкими стенами, с крепкими лучниками, которые сдерживали бы натиск до подхода имперских войск. Остатки боссонийцев были сметены с лица земли, и обезумевшие от крови варвары напали в Аквилонию, грабя и сжигая, прежде чем легионы, снова воюющие с немедийцами, смогут двинуться на запад.... Пикты неудержимо продвигались на восток, и войско за воинством было растоптано их ногами. Без своих боссонских лучников аквилонцы оказались неспособны справиться со страшным огнем варваров из стрел. Со всех концов империи были отозваны легионы, чтобы противостоять натиску, в то время как из дикой местности наплывала орда за ордой с явно неисчерпаемыми запасами. И посреди этого хаоса киммерийцы спустились со своих холмов, довершив разрушение. Они разграбили города, опустошили страну и удалились в горы со своей добычей, но пикты заняли земли, которые они захватили. И Аквилонская империя пала в огне и крови....

Немедия, непобедимая хайборийцами, колебалась между всадниками востока и воинами запада, когда племя Æсир, скитавшееся из своих заснеженных земель, пришло в королевство и было нанято в качестве наемников; они оказались такими умелыми воинами, что не только отбили нападение гирканцев, но и остановили продвижение пиктов на восток.

Мир в то время представлял примерно такую картину: обширная пиктская империя, дикая, грубая и варварская, простиралась от берегов Ванахейма на севере до самых южных берегов Зингары. Она простирается на восток и включает в себя всю Аквилонию, за исключением Гандерланда, самой северной провинции, которая, будучи отдельным королевством на холмах, пережила падение империи и все еще сохраняет свою независимость. Империя пиктов также включает Аргос, Офир, западную часть Кофа и самые западные земли Шема. Этой варварской империи противостоит империя гирканцев....

Горм был убит Ялмаром, вождем немедийцев Æсэр. Он был очень старым человеком, почти ста лет. За семьдесят пять лет, прошедших с тех пор, как он впервые услышал историю империй из уст Аруса – долгий срок в жизни человека, но краткий промежуток в истории народов, – он сколотил империю из сбившихся с пути диких кланов, он сверг цивилизацию. Тот, кто родился в глинобитной хижине с плетеной крышей, в старости восседал на золотых тронах и грыз говяжьи куски, поднесенные ему на золотых блюдах обнаженными рабынями, которые были дочерьми королей. Завоевание и приобретение богатства не изменили пикт; из руин разрушенной цивилизации не возникла новая культура, подобная фениксу. Темные руки, разрушившие художественное великолепие побежденных, никогда не пытались копировать их. Хотя он сидел среди сверкающих руин разрушенных дворцов и облачал свое крепкое тело в шелка побежденных королей, пикт оставался вечным варваром, свирепым, стихийным, интересующимся только обнаженными первичными принципами жизни, неизменным, безошибочным в своих инстинктах, которые были направлены исключительно на войну и грабеж, и в которых искусствам и культурному прогрессу человечества не было места....

Какое-то короткое время пикт и гирканец рычали друг на друга из-за руин завоеванного ими мира. Затем начались ледниковые эпохи и великий нордический дрейф... По всему западному миру пикты и гирканцы были ошеломлены этим молодым, более свирепым народом....

В западном мире теперь доминировали северные варвары. Пикты все еще удерживали Аквилонию и часть Зингары, а также западное побережье континента....

В то время не существовало такого понятия, как консолидированная северная империя. Как всегда, у каждого племени был свой вождь или король, и они жестоко воевали между собой. Какова могла бы быть их судьба, мы не узнаем, потому что очередная ужасающая конвульсия земли, вырезавшая земли такими, какими они известны современникам, снова погрузила все в хаос....

На западе остатки пиктов, низведенные катаклизмом еще раз до статуса дикарей каменного века, начали, с невероятной для их расы мужественностью, снова овладевать землей, пока, в более позднюю эпоху, они не были вытеснены перемещением киммерийцев и скандинавов на запад. Это было так давно после распада континента, что о бывших империях рассказывали только бессмысленные легенды.

ПРИМЕРНО январь-февраль 1932

Worms of the Earth одобрен Weird Tales.

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТУ, ОКОЛО января 1932 г.

Снова возвращаясь к вашему чувству принадлежности к Риму – тема, которая настолько интересна для меня, что я едва могу удержаться от нее – ваше объяснение логично и, без сомнения, правильно. Мое ощущение своего места среди различных западных варваров, несомненно, можно объяснить столь же логично. Но есть одно мое хобби, которое озадачивает меня по сей день. Я не пытаюсь придать этому какое-либо эзотерическое или таинственное значение, но факт остается фактом: я не могу ни объяснить, ни понять это. Таков мой интерес к народу, который, ради краткости, я всегда называл пиктами. Конечно, я понимаю, что мое использование термина может быть поставлено под сомнение. Людей, известных в истории как пикты, называют по-разному: кельтами, аборигенами или даже германцами. Некоторые авторитетные источники утверждают, что они пришли в Британию после бриттов и незадолго до прихода гаэлов. “Дикие пикты Галлоуэя”, которые в значительной степени фигурируют в ранней шотландской истории и легендах, несомненно, принадлежали к очень смешанной расе – вероятно, преимущественно кельтской, как кимрской, так и гэльской, и говорили на своего рода внебрачном кимрском, смешанном с элементами гэльского и аборигенного языков, причем последняя разновидность, должно быть, была немалый процент в крови пиктов. Также могла быть значительная германская или скандинавская смесь. Вероятно, термин “пикт” правильно применялся только к кочующему кельтскому племени, которое поселилось в Галлоуэе и, предположительно, завоевало и было поглощено аборигенным населением. Но для меня “пикт” всегда должно относиться к маленьким смуглым средиземноморским аборигенам Британии. В этом нет ничего странного, поскольку, когда я впервые прочитал об этих аборигенах, их называли пиктами. Но что странно, так это мой неослабевающий интерес к ним. Впервые я прочитал о них на шотландском истории – просто голые упоминания, обычно с неодобрением. Поймите, мои чтения по истории в детстве были разрозненными и отрывочными из-за того, что я жил в стране, где таких книг было мало. Я был энтузиастом шотландской истории, насколько мог, чувствуя родство с членами клана в килтах из-за шотландской крови в моей собственной крови. В кратких и сжатых историях, которые я читал, пикты упоминались только вскользь, например, когда они столкнулись со скотчами и потерпели поражение от них. Или в английской истории, как причина, по которой бритты пригласили саксов. Самым полным описанием этой расы, которое я прочитал в то время, было краткое замечание английского историка о том, что пикты были жестокими дикарями, живущими в глинобитных хижинах. Единственный намек, который я получил о них с легендарной точки зрения, был в описании Роб Роя, в котором упоминалась ненормальная длина его рук, и в этом отношении он сравнивался с пиктами, кратко комментируя их коренастую и обезьяноподобную внешность. Вы можете видеть, что все, что я читал в то время, не было рассчитано на то, чтобы вызвать восхищение расой.

Затем, когда мне было около двенадцати, я провел короткое время в Новом Орлеане и нашел в библиотеке на Канал-стрит книгу, подробно описывающую театрализованное представление британской истории, начиная с доисторических времен и заканчивая – я полагаю – нормандским завоеванием. Это было написано для школьников и рассказано в интересном и романтическом стиле, возможно, со многими историческими неточностями. Но там я впервые узнал о маленьком темном народе, который первым заселил Британию, и их называли пиктами. Я всегда испытывал странный интерес к термину и людям, и теперь я почувствовал, как они меня увлекают. Автор изобразил аборигенов не в более привлекательном свете, чем другие историки, чьи работы я читал. Его пикты были созданы хитрыми, скрытными, невоинственными и в целом стояли ниже последующих рас – что, несомненно, было правдой. И все же я испытывал сильную симпатию к этому народу и сразу же принял их как средство связи с древними временами. Я сделал их сильной, воинственной расой варваров, дал им почетную историю былой славы и создал для них великого короля – некоего Брана Мак Морна. Должен признать, что мое воображение было довольно слабым, когда дело дошло до названия этого персонажа, который, казалось, полностью сформировался в моем сознании. Многие короли в пиктских хрониках носят гэльские имена, но для того, чтобы соответствовать моей вымышленной версии пиктской расы, у их великого короля должно быть имя, более соответствующее их неарийской древности. Но я назвал его Браном в честь другого моего любимого исторического персонажа – галла Бреннуса, который разграбил Рим. Мак Морн происходит от имени знаменитого ирландского героя Гола Мак Морна. Я изменил написание Mac, чтобы придать ему не гэльский вид, поскольку в гэльском алфавите нет буквы “k”, “c” всегда звучит как “k”. Итак, в то время как Бран Мак Морн по-гэльски означает “Ворон, Сын Морна”, Бран Мак Морн не имеет гэльского значения, но имеет собственное значение, чисто пиктское и древнее, уходящее корнями в темные лабиринты древности; сходство в звучании с гэльским термином - просто совпадение!

Но что я хотел сказать, так это то, что я пока не в состоянии понять свое собственное предпочтение этим так называемым пиктам. Бран Мак Морн не изменился за прошедшие годы; он точно такой, каким запечатлелся в моем сознании во взрослом виде – похожий на пантеру мужчина среднего роста с непроницаемыми черными глазами, черными волосами и темной кожей. Это был не мой типаж; я был блондином и скорее выше среднего роста, чем ниже. Большинство моих друзей были такого же склада. Ярко выраженные типы брюнета, подобные этому, были в основном представлены мексиканцами и индейцами, которых я недолюбливал. Тем не менее, при чтении пиктов, Я мысленно встал на их сторону против вторгшихся кельтов и германцев, которых я знал как людей моего типа и, более того, моих предков. Мой интерес, особенно в раннем детстве, к этим странным людям эпохи неолита был настолько острым, что я не был доволен своей нордической внешностью, и если бы я вырос таким мужчиной, каким в детстве хотел стать, я был бы невысоким, коренастым, с толстыми, узловатыми конечностями, черными глазами-бусинками, низким скошенным лбом, тяжелой челюстью и прямыми, жесткими черными волосами – мое представление о типичном пикте. Я не могу связать эту прихоть с восхищением каким-то человеком такого типа – это был рост моего интереса к средиземноморской расе, которая первой заселила Британию. Книги по истории Шотландии мне было легче достать, чем по истории Ирландии, поэтому в детстве я знал о шотландской истории и легендах бесконечно больше, чем ирландцы. У меня был ярко выраженный шотландский патриотизм, и нет ничего лучше, чем читать о войнах шотландии и Англии. Я разыгрывал эти войны в своих играх и во весь опор скакал по мескитовым зарослям на скаковой кобыле с голой спиной, рубя направо и налево мексиканским мачете и срезая кактусовые груши, которые я принимал за головы английских рыцарей. Но, читая о столкновениях между шотландцами и пиктами, я всегда чувствовал, что мои симпатии странно меняются. Но хватит об этом; у меня нет намерения утомлять вас.

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТУ, ПРИМЕРНО 2 марта 1932 г.

Что касается моих чувств к мифическим пиктам, без сомнения, вы правы, сравнивая это с индийским комплексом восточного мальчика и вашими собственными чувствами к арабским вещам. Мой интерес к пиктам всегда был смешан с долей фантазии – то есть я никогда не ощущал того реалистичного расположения к ним, которое я испытывал к ирландцам и шотландцам хайленд. Не то чтобы это было менее ярко; но когда я начал писать о них, это все еще было глазами инопланетян – таким образом, в моем первом рассказе о Бран Мак Морне, который был справедливо отвергнут, я рассказал историю от лица наемника–гота в римской армии; в длинном повествовательном стихотворении, которое я так и не закончил и в котором я впервые перенес Брана на бумагу, я рассказал его через римского центуриона на стене; в “Потерянной расе” центральной фигурой был британец, а в “Королях ночи” - гэльский принц. Только в моем последнем рассказе Брана “Земляные черви”, который принял мистер Райт, я смотрел глазами пиктов и говорил на пиктском языке!

В этой истории, кстати, я заново затронул вечную борьбу Брана с Римом. Я едва ли могу думать о нем в какой-либо другой связи. Иногда я думаю, что Бран - просто символ моего собственного антагонизма по отношению к империи, антагонизма, который не так легко понять, как мое пристрастие к пиктам. Возможно, это еще одно объяснение последнего: сначала я увидел название “пикты” на картах, и всегда это название находилось за пределами обширных границ Римской империи. Этот факт вызвал мой пристальный интерес – он был таким значительным сам по себе. Сам факт наводил на мысль о потрясающих войнах – savage атаки и яростное сопротивление – доблесть, героизм и свирепость. Я был инстинктивным врагом Рима; что может быть более естественным, чем то, что я инстинктивно вступил в союз с ее врагами, тем более что эти враги успешно сопротивлялись всем попыткам подчинения. Когда в моих снах – не наяву, а наяву - я сражался с бронированными легионами Рима и отступал, израненный и побежденный, в моем сознании возникала картина карты, охватывающей обширную римскую империю, и всегда за границами, за пределами линий подчинения, загадочная легенда “Пикты и скотты”, словно вторжение из другого, нерожденного мира будущего. И всегда в моей голове возникала мысль, придающая мне новых сил – среди пиктов я мог бы найти убежище, безопасное от моих врагов, где я мог бы зализать свои раны и восстановить силы для войн.

ПИСЬМО ФАРНСВОРТА РАЙТА РОБЕРТУ Э. ГОВАРДУ, 10 марта 1932

В этом письме Райт говорит: Я хочу в ближайшее время выпустить "ЧЕРВЕЙ ЗЕМЛИ", потому что, по-моему, это необычайно прекрасная история . Также в этом письме он отвергает "Дочь ледяного великана" и возвращает "Феникса на мече" для доработки; это первые две истории о Конане, представленные Говардом в "Weird Tales" . . . . . . . . . . . . . " Странные истории" .

АЛЬГАЛЛА, Против ЛУЧНИКОВ М ПРИМЕРНО В апреле 1932 ГОДА

Это первая история Говарда о Джеймсе Эллисоне, который помнит прошлые воплощения, в основном как воин-варвар в эпоху, предшествовавшую зарождению истории. В нем рассказывается о всемирной миграции группы доарийских нордиков, группы, в которую входит один человек не из племени.

Мы происходили из многих кланов, но все из златовласых А Есир, за исключением человека, который шагал рядом со мной. Он был Келкой, моим кровным братом, и пиктом. Он присоединился к нам среди покрытых джунглями холмов далекой страны, которая отмечала самый восточный путь его расы, где тамтамы его народа непрерывно пульсировали в жаркой звездной ночи. Он был невысоким, с толстыми конечностями, смертоносным, как лесной кот. Мы из А Эсир были варварами, но Келка был дикарем. Позади него лежал ужасный хаос воющих черных джунглей. В его крадущейся поступи чувствовалась хватка тигра, в его руках с черными ногтями - хватка гориллы; в его глазах горел огонь, который горит в глазах леопарда.

ИЮНЬ 1932

"Люди тьмы" опубликована в "Странных рассказах" .

НОЯБРЬ 1932

Worms of the Earth опубликована в Weird Tales .

ПИСЬМО Х.П. ЛАВКРАФТУ, ОКОЛО декабря 1932 г.

Что касается “Червей земли” – я, должно быть, был необычайно небрежен, когда писал это, учитывая ошибки – такие, как "ее” вместо “его”, “его” вместо “себя”, “отвратительный” вместо “отвращающий” и т.д.. Я затрудняюсь сказать, почему я написал Эборакум как Эббракум. Я должен расследовать этот вопрос. Я знаю, что где-то видел, как это пишется именно так; маловероятно, что я допустил бы такую ошибку исключительно по собственной воле, хотя я действительно часто допускаю ошибки. Почему-то в моем сознании у меня есть смутная идея, что это каким-то образом связано с гэльским “Эброх” – Йорк.

ДОЛИНА ЧЕРВЯ, февраль 1934

Это еще одна история Джеймса Эллисона, повествующая о прошлом воплощении героя, чья битва с чудовищным существом вдохновила более поздние легенды об истребителях драконов. В этой истории озиры приходят в страну, населенную пиктами.

Я начну повествование в то время, когда мы вступили в покрытые джунглями холмы, пропитанные запахом гнили и кишащие зарождающейся жизнью, где тамтамы дикого народа непрерывно пульсировали в жаркую бездыханную ночь. Эти люди вышли, чтобы оспорить наш путь – невысокие, крепко сложенные мужчины, черноволосые, раскрашенные, свирепые, но, бесспорно, белые люди. Мы издревле знали их породу. Они были пиктами, и из всех инопланетных рас самыми свирепыми. Мы встречали их раньше в густых лесах и в высокогорных долинах у горных озер. Но с тех встреч прошло много лун.

Я полагаю, что это конкретное племя представляло самую восточную ветвь расы. Они были самыми примитивными и свирепыми из всех, кого я когда-либо встречал. Они уже проявляли признаки, которые я заметил у чернокожих дикарей в странах джунглей, хотя они жили в этих окрестностях всего несколько поколений. Бездонные джунгли поглощали их, уничтожали их первозданные черты и придавали им свой собственный ужасающий вид. Они увлекались охотой за головами, и каннибализм был всего лишь шагом, который, я полагаю, они должны были предпринять до того, как вымерли. Эти вещи - естественное дополнение к джунглям; пикты не научились им у чернокожих людей, потому что тогда среди этих холмов не было чернокожих. В последующие годы они пришли с юга, и пикты сначала были порабощены, а затем поглощены ими.

ОКОЛО октября 1934

За Черной рекой принято в Weird Tales . В этой истории заметно представлены пикты хайборийской эпохи. В двух других рассказах Конана, незаконченных "Волки за границей", возможно, написанных до "За Черной рекой", и непроданном рассказе "Черный незнакомец", который, вероятно, был написан позже, также фигурируют пикты.

ЭЛВИН ЭРЛ ПЕРРИ, БИОГРАФИЯ Р. ОБЕРТА Э., БИОГРАФИЧЕСКИЙ КЕТЧУП. H OWARD, ЖУРНАЛ "ФЭНТЕЗИ", июль 1935

Что касается его вымышленных персонажей, мы позволим мистеру Говарду говорить за себя. Он говорит: “Первым персонажем, которого я когда-либо создал, был Фрэнсис Ксавье Гордон, Эль Борак, герой "Дочери Эрлик хана" (Первоклассный),    и т.д. Я не помню его происхождение. Он ожил в моем сознании, когда мне было около десяти лет. Следующим был Бран Мак Морн, король пиктов ("Короли ночи" и др., Странные сказки). Он был результатом моего открытия о существовании пиктской расы, когда я в возрасте тринадцати лет читал некоторые исторические труды в публичной библиотеке Нового Орлеана. Физически он имел поразительное сходство с Эль Бораком.”

РОБЕРТ Э. ГОВАРД, БРАН МАК МОРН И пикты

Расти Берк и Патрис Луине

“Есть одно мое хобби, которое озадачивает меня по сей день”, - писал Роберт Э. Говард Х.П. Лавкрафту в 1932 году. “Таков мой интерес к людям, которых ради краткости я всегда называл пиктами. Я, конечно, осознаю, что мое использование этого термина может быть поставлено под сомнение.... Но для меня слово "пикт’ всегда должно относиться к маленьким смуглым средиземноморским аборигенам Британии. В этом нет ничего странного, поскольку, когда я впервые прочитал об этих аборигенах, их называли пиктами. Но что странно, так это мой неослабевающий интерес к ним ”.

Пикты - единственные вымышленные создания, появившиеся за всю писательскую карьеру Говарда. Только одно другое творение, Фрэнсис Х. Гордон (‘Эль Борак’), появляется как в начале, так и в конце карьеры Говарда, но он заметно отсутствовал с начала 1920-х до 1934 года. Пикты, с другой стороны, встречаются не менее чем в тридцати рассказах, поэмах и фрагментах, начиная с "Западной башни" (вероятно, написанной примерно в 1922-1923 годах), фрагмента Стива Эллисона, и заканчивая "Черным незнакомцем", одним из последних рассказов о Конане, вероятно, написанным в 1935 году, и редко проходит год, чтобы они не появились в каком-нибудь рассказе. Кажется вероятным, что, проживи он дольше, пикты снова всплыли бы в его работах.

Пикты появляются во многих различных контекстах. Во втором рассказе Говарда, проданном профессионально, The Lost Race, они живут под землей, по-видимому, где-то на юге Британии, будучи загнанными туда кельтскими захватчиками. В сказках о Бран Мак Морне они являются докельтскими жителями Шотландии, сражающимися с силами вторжения римской Британии. По рассказам Турлоха О'Брайена и Кормака Мак Арта, они являются последними выжившими представителями народа Брана, которые сейчас противостоят скандинавам, обосновавшимся на отдаленных северных островах у побережья Шотландии. В серии "Куллы" они являются варварскими союзниками валузийского короля, в то время как в Хайборийскую эпоху Конана они являются дикими обитателями дикой местности, которая простирается от западных границ Аквилонии до моря. В рассказах Джеймса Эллисона они - звериная раса, обитающая в джунглях. Они всегда находятся на окраинах мира.

Говард сказал интервьюеру: “Первым персонажем, которого я когда-либо создал, был Фрэнсис Ксавье Гордон, Эль Борак.... Он ожил в моем воображении, когда мне было около десяти лет. Следующим был Бран Мак Морн, король пиктов.... Он был результатом моего открытия о существовании пиктской расы, когда я в возрасте тринадцати лет читал некоторые исторические труды в публичной библиотеке Нового Орлеана.”

Несколько ранее Говард сказал Х.П. Лавкрафту, что впервые прочитал о пиктах в "Истории Шотландии", от которой он был большим энтузиастом, но что это были “голые упоминания, обычно с неодобрением”.

“Затем, когда мне было около двенадцати, я провел короткое время в Новом Орлеане и нашел в библиотеке на Канал-стрит книгу, подробно описывающую театрализованное представление британской истории, начиная с доисторических времен и заканчивая – я полагаю – нормандским завоеванием. Это было написано для школьников и рассказано в интересном и романтическом стиле, возможно, со многими историческими неточностями. Но там я впервые узнал о маленьком темном народе, который первым заселил Британию, и их называли пиктами. Я всегда испытывал странный интерес к термину и людям, и теперь я почувствовал, как они меня увлекают. Автор изобразил аборигенов не в более привлекательном свете, чем другие историки, чьи работы я читал. Его пикты были созданы хитрыми, скрытными, невоинственными и в целом стояли ниже последующих рас – что, несомненно, было правдой. И все же я испытывал сильную симпатию к этому народу и сразу же принял их как средство связи с древними временами. Я сделал их сильной, воинственной расой варваров, дал им почетную историю былой славы и создал для них великого короля – некоего Брана Мак Морна ”.

Хотя в отсутствие определенного заявления Говарда мы не можем с полной уверенностью сказать, в какой книге он нашел пиктов, методичное исследование, наконец, дало очень сильного кандидата: Романтика ранней британской жизни: с древнейших времен до прихода датчан, Дж .Ф. Скотт Эллиот (Лондон: Seeley and Co. Ltd., 1909). Книга соответствует столь многим деталям в описании Говарда, и в ней мы находим так много описаний и инцидентов, которые находят отклик в творчестве Говарда, что почти кажется, что это именно та книга, о которой идет речь, особенно в отсутствие каких-либо других кандидатов. Обсуждая распространение неолитической культуры из региона Кавказа и Месопотамии, через Северную Африку и в Испанию, например, Скотт Эллиот пишет: “Это была первая раса людей, которая была полностью одомашнена. Подобно овцам, козам и быкам, которых они привели с собой, они сами были приручены, обучены и приучены к труду. Их потомки все еще существуют по всему Средиземноморью, и не только там, но и на наших собственных островах. Этот народ, или, скорее, эту расу человечества, называли многими разными именами. Самым звучным, без сомнения, является "Homo Mediterraneus", но их также называли басками, иберами, силурийцами, фирболгами, строителями дольменов, пиктами и поедателями чеснока. Мы будем называть их пиктами, потому что это самое короткое название, и, используя его, мы сэкономим время, труд, чернила и бумагу при написании о них ”.

Эти средиземноморцы - это народ, который, по словам Скотта Эллиота, мигрировал в Британию во времена неолита и медленно отвоевывал острова у предыдущих обитателей, расы рыжеволосых пещерных жителей. Интересно, что он сочиняет небольшую историю о группе пиктов из Бретани, готовящихся переплыть Ла-Манш на каноэ-долбленках, нагруженных их имуществом и скотом. “Большой отряд старейших мужчин поселения, хорошо вооруженных и бдительных, ‘провожал’ партию эмигрантов. Все это были молодые мужчины, в основном с неприятно смелым и предприимчивым нравом, и молодые женщины, которые были склонны к неподчинению и неуважению к главам племени. Поэтому они были выбраны как лучшие для ухода, не только для их собственного блага, но и для будущего мира в старом поселении ”.

Сравните это с историей, рассказанной Короруку древним пиктом в The Lost Race :

“Наш народ пришел с юга. Через острова, через Внутреннее море. Через заснеженные горы, где некоторые остались, чтобы остановить любых врагов, которые могли последовать за нами. Мы спустились на плодородные равнины. Мы распространились по всей земле. Мы стали богатыми и процветающими. Затем на земле появились два короля, и тот, кто победил, изгнал побежденного. Многие из нас построили лодки и отправились в плавание к далеким скалам, которые белели на солнце. Мы нашли расу рыжеволосых варваров, которые жили в пещерах ”.

Одно из наиболее убедительных соответствий между романтикой ранней британской жизни и пиктскими историями Говарда содержится в главе, озаглавленной Скоттом Эллиотом “Мой генерал, Агрикола”. В ней он рассказывает историю тунгрийца, служащего в римском легионе в Британии, и рассказывает об их бедах в Каледонии.

“Мы [2-я когорта тунгрийцев] шли впереди и выбирали дорогу для легиона. Затем несколько человек из нас шли первыми и внимательно следили за засадой. Часто на нас обрушивался внезапный шквал стрел с каменными наконечниками; каледонцы могли прятаться за каждым деревом или валуном, а они умело маскируются. Наш солдат готовил себе ужин у небольшого пруда и пробыл там два часа, наблюдая за его берегами. Затем он повернулся спиной, и дикарь вышел из воды под тем местом, где он стоял, и пронзил его своим копьем, прежде чем он успел обернуться. Они могут часами оставаться вместе, держа над водой только губы и нос, и никто не сможет их увидеть, если вода темная или заросла камышом.”

Сравните это с историей, рассказанной норвежским рассказчиком из "Людей теней", в частности, с инцидентом, в котором римляне были убиты на берегу озера (стр. 8).

Изложение истории пиктов Скоттом Эллиотом в целом соответствует современным представлениям, отличаясь от общепринятого только использованием термина “пикты” для обозначения этих средиземноморских захватчиков древней Британии. Большинство авторитетных источников, похоже, предпочитали термин “иберийцы”, но по большей части они соглашались с тем, что этот невысокий смуглый народ распространился по большей части Западной Европы из Северной Африки (хотя неизвестно, произошли ли они там), в конечном итоге мигрировал на Британские острова и был носителем неолитической культуры. Считалось, что они состоят в родстве (хотя никто не мог точно сказать, каким образом) с басками, а некоторые предполагали, что они были родственниками силуров (древних валлийцев), пиктов (древних шотландцев), лопарей, финнов и других остатков докельтских народов. Поскольку считалось, что они произошли из северной Африки и были физиологически похожи, некоторые считали, что они были связаны с берберами.

О первых попытках Говарда написать о пиктах мы знаем мало. В своем письме Лавкрафту в январе 1932 года он упомянул “длинную повествовательную рифму, которую я так и не закончил, и в которой я впервые перенес Брана на бумагу”, сказав, что он “рассказал это через римского центуриона на стене”. Список стихотворений Говарда, составленный его агентом Отисом Адельбертом Клайном после его смерти, включал одно под названием "Бран Мак Морн" с пометкой, что оно занимает десять страниц. К сожалению, это стихотворение не всплыло и может быть навсегда утеряно. В письме от 5 октября 1923 года Говард рассказал своему другу Клайду Смиту о книге, которую он писал “для собственного развлечения”, в которой среди прочих фигурировал “Бран Мак Морн, который был величайшим вождем, когда-либо существовавшим у пиктов ....” Эта работа тоже не всплыла. Возможно, Говард не продвинулся с ней далеко. [Примечание: История найдена. См. стр. 289. ]

Самая ранняя работа с участием Брана или пиктов, которая у нас есть, - это "Бран Мак Морн", три рукописные страницы на бумаге для сочинений, вероятно, относящиеся ко временам средней школы Говарда (примерно 1922-23). Действие происходит во времена, когда пикты воюют как с гэльскими, так и с норвежскими захватчиками, но Бран, очевидно, видит надвигающегося врага посерьезнее: “Трудная, неблагодарная задача состоит в том, чтобы вывести народ пиктов из состояния дикости и вернуть его к цивилизации наших отцов. Эпохи Бреннуса. Пикты - дикари. Я должен сделать их цивилизованными.... Потому что я знаю, что ни один варварский народ не устоит перед Римом ”.

Вот наше первое представление о теме, которая будет пронизывать все повествования Говарда о пиктах: они - некогда великая цивилизованная раса, впавшая в варварство или дикость. Эта тема, конечно, находит отголоски и во многих других работах Говарда.

Другая работа, которая, по-видимому, датируется 1922-23 годами, также написанная от руки, состоит из четырех страниц, на которых излагается история пиктов и кельтов в Британии, в основном повторяющая историю, изложенную в Романе о ранней британской жизни . Определенный интерес представляет его рассказ о непосредственных последствиях кельтского вторжения. После рассказа о том, что большинство пиктов бежали в горы на севере (то, что сейчас является шотландским нагорьем), он отмечает, что одна группа, которую стали называть силурийцами, бежала вместо этого в Уэльс. Первая группа, по его словам, в конце концов начала вступать в браки с рыжеволосыми дикарями, которые предшествовали им; последние были другой историей.

“По той или иной причине пикты-силурийцы, бежавшие в Уэльс, не объединились с потомками пещерных людей, и ранние типы пиктов остались неизменными, за исключением того, что позже они были изменены путем смешанных браков с кельтами, спасаясь от других захватчиков. И по сей день в горах западного Уэльса все еще можно найти следы древнего пиктского типа.”

Именно эти “пикты как силурийцы” фигурируют в первой (насколько нам известно) завершенной истории Говарда об этих людях.

Осенью 1924 года у Говарда случился первый литературный прорыв, когда он продал "Копье и клык", рассказ о пещерных людях, издательству "Weird Tales" . Восемнадцатилетний парень публиковал рассказы в профессиональных журналах около трех лет, и это была его первая продажа. Он поспешил продолжить. Согласно его беллетризованному автобиографическому роману "Post Oaks and Sand Roughs " , в глубине его сознания жило желание прославить человека эпохи неолита – пережиток какого-то воображаемого романа его раннего детства. Поэтому он продолжил [Копье и клык] диким рассказом о ранней Британии, [Потерянная раса ].” Историю вернул ему редактор Weird Tales Фарнсворт Райт: “Что касается [The Lost Race ], он нашел в ней несколько недостатков, в том смысле, что она оставляла слишком много места для воображения и некоторые важные факты оставались необъясненными.... Однако редактор заявил, что готов взяться за рассказ, если будут внесены предложенные им изменения и дополнения”. (Post Oaks and Sand Roughs , стр. 35; Говард использовал слегка замаскированные названия "Коготь и лук" и "Забытая раса " ).

Хотя у него “упало сердце, когда он задумался о переписывании [The Lost Race ]”, Говард внес изменения, которых добивался Райт, и повесть стала его второй проданной книгой и четвертой опубликованной в журнале, появившись в январском номере за 1927 год.

Потерянная раса, как Копье и Клык, является относительно простой приключенческой историей, в которой мало по-настоящему “странного”. Британец по имени Корорук путешествует из Корнуолла к своему дому где-то на востоке, когда его захватывает группа очень маленьких смуглых людей, вооруженных каменными орудиями труда и одетых в меха. Они отводят его в огромную пещеру, где его приводят к их очевидному лидеру, невероятно древнему человеку, от которого он узнает, что эти люди - пикты. Он недоверчиво: “Пикты!... Я сражался с пиктами в Каледонии ...; они невысокие, но массивные и уродливые; совсем не такие, как вы!”Они не настоящие пикты”, - говорит ему древний и рассказывает ему историю “потерянной расы”, которую мы уже цитировали выше.

Корорук сбит с толку очевидной ненавистью древнего к нему и ко всем кельтам: “Он совсем не был уверен в том, что эти люди вообще были людьми. Он так много слышал о них как о ‘маленьком народе’. К нему стекались рассказы об их деяниях, их ненависти к человеческой расе и их злобности. Он и не подозревал, что перед ним одна из тайн веков. Что истории, которые древние гэлы рассказывали о пиктах, и без того искаженные, будут становиться еще более искаженными из века в век, в результате чего появятся сказки об эльфах, гномах, троллях и феях... точно так же, как неандертальские монстры привели к рассказам о гоблинах и ограх.”

В этой истории пиктов мало чего такого, чего мы не находим в книге Скотта Эллиота (за исключением, конечно, страстной интенсивности Говарда). Что касается историй, которые слышал Корорук и которые уже стали “искаженными”, мы находим у Скотта Эллиота: “Великое множество историй о великанах, вероятно, являются смутными и путаными преданиями о высоких рыжеволосых пещерных людях, которых видели первые пикты, вторгшиеся в Британию.... Но в гораздо более поздний период победивший пикт сам побежден гэльским кельтом. Затем настает его очередь стать злобным гномом, маленьким смуглым карликом, чьих каменных стрел следует бояться.... Ни в коем случае нельзя исключать, что ‘маленький народ’ – то есть маленькие темные пикты – действительно много лет жил в своих подземных домах ....” Конечно, эта идея не была оригинальной у Скотта Эллиота. Многие писатели того времени высказывали идею о том, что сказки и мифы должны иметь какую-то основу в исторических фактах.

The Lost Race была принята в издательство Weird Tales в январе 1925 года (она была опубликована только два года спустя). Это всего лишь год спустя мы находим доказательства очередной истории пиктов, когда странные сказки редактор Райт отвергает людей из тени , заявив: “Мне очень понравились люди в тени, но я боюсь, что я не могу использовать его в странные сказки. В этом слишком мало ‘истории’, несмотря на энергичное действие на первых страницах. Это скорее хроника племени, картина эволюции расы; и поэтому в ней отсутствует напряженность и трепет, присущие истории индивидуального конфликта, надежд, страхов и драмы ”.

Насколько нам теперь известно, это первая завершенная история с участием Брана Мак Морна, и, хотя комментарий Райта о том, что “в ней слишком мало ”истории"", кажется справедливым, это основополагающая работа для нашего понимания концепций Роберта Говарда о пиктах, с его длинной “историей” расы, рассказанной престарелым волшебником. Именно здесь мы находим новые элементы, привитые к истории “средиземноморской” расы.

“Люди теней” рассказаны желтоволосым норвежцем, который служил в римских легионах, охранявших стену Адриана. Мы уже отмечали, что в романе о ранней британской жизни также рассказывалась история римского легионера, служившего в Каледонии, и что инцидент у озера, в котором два последних товарища нашего рассказчика были пронзены копьями пикта, который погрузился в воду, очень четко перекликается с аналогичным инцидентом в книге Скотта Эллиота.

Рассказчик захвачен пиктами в плен, но они удерживаются от его убийства по приказу своего лидера, к которому его приводят после того, как он пришел в себя. Когда этот вождь называет пиктов “моим народом”, скандинав возражает: “Но вы не пикт!” “Я средиземноморец”, - отвечает вождь.

“Кто ты?”

“Бран Мак Морн”.

“Что!” Я ожидал увидеть чудовище, отвратительного, уродливого гиганта, свирепого карлика, сложенного в соответствии с остальной частью его расы.

“Ты не такой, как эти”.

“Я такой, каким был род”, - ответил он. “Род вождей сохранял чистоту своей крови на протяжении веков, прочесывая мир в поисках женщин Древней расы”.

Таким образом, Бран - “чистый” пикт, в то время как остальная раса выродилась. (Древний в “The Lost Race” сказал, что пикты Каледонии "не были настоящими пиктами".) Напомним, что и в Скотте Эллиоте, и в "The Lost Race" высказывалось предположение, что пикты, вытесненные кельтами в дикие холмы запада и севера, куда они сами вытеснили ранних рыжеволосых пещерных людей, скрестились со своими дикими предшественниками “и стали расой чудовищных карликов.”Однако, поскольку род вождей “сохранил свою кровь чистой”, Бран представляет расу такой, какой она была когда-то. Мы можем только гадать, каковы могли быть его отношения к силурийским пиктам, поскольку Говард не делает этого явным.

Затем скандинав становится свидетелем противостояния Брана и престарелого волшебника, которое выглядит как состязание воль, “битва между глазами и душами, стоящими за ними”. Когда Бран одерживает победу, древний рассказывает своим слушателям историю своей расы, и мы обнаруживаем несколько замечательных новых элементов, привитых к истории пиктов. Мы узнаем, что вначале они были “Безымянным племенем” и произошли где-то на северо-западе континента, который мы теперь знаем как Северную Америку. Они были “Первой расой” людей, хотя им предшествовали “люди-звери” (неандертальцы) . “Второй расой” были лемурийцы, “Третьей расой” атланты (также идентифицируемые как Крô-магнонцы) и “Четвертой расой” кельты. Люди-звери (которые, возможно, идентичны “людям-оленям”, рыжеволосым дикарям) сначала бежали на юг перед Безымянным племенем, затем через цепь болотистых островов перебрались в Африку, а затем на север, в Европу. Пикты (или Безымянное племя) сначала переселились со своего первоначального дома на острова к юго-востоку оттуда, затем бежали на восток, когда катаклизм уничтожил их острова (ныне горные вершины), затем мигрировали в Южную Америку во время ледникового периода, а затем двинулись на Атлантиду (вытеснив атлантических кр ô-магнонцев в Европу, где они вытеснили неандертальских зверолюдей). После междоусобного конфликта часть Безымянного племени мигрировала в Африку, и с этого момента их история повторяет историческую.

Эти новые элементы, по-видимому, почерпнуты из нескольких источников. “Первая раса” и преемники происходят из теософии, квазирелигиозного движения, основанного мадам Еленой Блаватской в 19 веке. Ее работа была безнадежной галлюцинацией квази-восточной религии и философии в сочетании с недостаточно понятной наукой (или, чаще, ее разглагольствованиями против науки) и антропологией, не говоря уже о полетах чистой необузданной фантазии, но она привлекла огромное количество последователей. Возможно, что Говард узнал о теориях мадам Блаватской о “коренных расах“ и ”подрасах" человечества от друзей, знакомых с оккультной литературой, или из вторичных источников. Не похоже, что он читал работу самой Блаватской, поскольку он не следует ее описаниям рас в большинстве деталей (конечно, не ее нелепым физическим описаниям), и, похоже, он не ссылается прямым образом ни на одну из ее идей.

Другим источником этих идей, по-видимому, были работы британского фольклориста Льюиса Спенса, в частности его "Проблема Атлантиды" (1924) и "Атлантида в Америке" (1925). В этих работах Спенс объединяет огромное количество геологических, ботанических, антропологических и других свидетельств, наряду с отчетами из классических источников, в попытке доказать прежнее существование континента Атлантиды в Атлантическом океане. Спенс, написавший ряд научных трактатов о фольклоре многих культур, смог сделать так, чтобы все это звучало достаточно убедительно, по крайней мере, для читателей, не обладающих особыми научными знаниями, или для тех, кто хотел быть убежденным (как, по-видимому, он сделал сам). Его книги обладают гораздо большей аурой правдоподобия, чем книги оккультистов.

Аргумент Спенса, вкратце, основывался на “внезапном” появлении кроманьонцев в юго-западной Европе и предположении, что, поскольку не было известно никаких свидетельств более ранней, переходной стадии, они, должно быть, приобрели свою культуру где-то еще, кроме Европы или Африки. Он пытается связать воедино огромную массу антропологических данных, чтобы показать общий культурный комплекс, распространившийся по Африке, Европе и Северной и Южной Америке примерно в одно и то же время, предполагая, что эта культура, должно быть, возникла где-то посередине между этими землями, в месте, более недоступном для археологов - Атлантиде. Эта идентификация Атлантиды как источника Кр ô-магнонского человека и его культуры, по-видимому, была оригинальной для Спенса, и, как мы видели, Говард идентифицирует атлантов как Кр ô-магнонцев. Атлантида в Америке более подробно рассматривает американские свидетельства в своей диссертации и включает главу “Аналогия с Лемурией”, в которой представлен краткий обзор доказательств, приведенных другими авторами в пользу предыдущего существования тихоокеанского континента. Говард, должно быть, столкнулся с этими идеями в период написания книги "Потерянная раса" (принята в январе 1925 года) и "Люди теней" (отклонен в марте 1926).

В конце июля 1925 года Говард начал рассказ под названием "Остров эонов" . Похоже, что за этот месяц он написал первые 26 страниц истории, которые представляют собой довольно простое действие, а затем отложил рассказ на некоторое время. Затем он возобновил написание рассказа примерно в то же время, когда писал "Людей теней", то есть в начале 1926 года. Он продолжил рассказ там, где оставил его, и написал еще 17 страниц, доведя общее количество до 43 страниц, снова оставив рассказ незаконченным. Он вернется к этому черновику еще раз, в 1927 или 1928 году, а затем напишет два других черновика в 1929 году.

Часть первого черновика 1926 года заканчивается тем, что неназванный “Голландец” из рассказа расшифровывает некоторые иероглифы, делая вывод, что остров, на котором он и его спутник оказались выброшенными на берег, является остатком Лемурии: “Лемурия находится в Тихом океане, а Атлантида - в Атлантическом.... Сказал фон Кельман алвайс ... у них была великая цивилизация, когда люди на Атлантиде все еще были обезьянами, которые были предками кроманьонцев” (из неопубликованного черновика, стр. 43).

Вполне возможно, пожалуй даже вероятно, что Говард перестал работать на остров вечность пишут люди тени , рассказ, в котором он будет совершенствовать и развивать новые идеи.

Мы можем также отметить, что раздел 1926 года "Остров эпох" предоставил новую информацию о зданиях и руинах, найденных на острове, включая ряд намеков и сравнений с памятниками или городами Центральной и Южной Америки. Хотя Спенс утверждал, что доколумбовые культуры Южной и Центральной Америки многим обязаны Лемурии, источником нового материала Говарда по "Острову Вечности", по-видимому, был не Спенс, а книга Э.А. Аллена "Доисторический мир, или исчезнувшие расы", опубликованная в 1885 году, экземпляр которой был в библиотеке Говарда.

В этой книге Говард не только нашел имена и описания, которые он мог бы использовать на Острове Эпох, но также нашел несколько глав, которые, без сомнения, привлекли его внимание, учитывая его интерес к пиктам.

Глава 6, например, посвящена “Эпохе неолита в Европе” и, в частности, “туранцам”. Слово “пикт” в книге не встречается, но мы можем прочитать, что “история, традиция, лингвистика и этнология сговариваются, чтобы подкрепить выводы о том, что в доисторические времена вся Европа была заселена монголоидной (туранской) расой, остатки которой сохранились до наших дней в лице басков, финнов, эстов, лопарей и некоторых более мелких племен.” Что касается их физического описания, оно соответствует описанию авторов, которых мы уже упоминали: “раса людей, небольшого роста, с темным лицом и овальной формы – любящих войну и охоту, но имеющих грубую систему земледелия”.

В книге Аллена, конечно, нет упоминания о возможной связи пиктов с атлантидой или лемурийцами, и его туранцы не описываются как “Первая раса”, пришедшая из Америки. Говард, однако, без колебаний использовал некоторые выводы Аллена в своих целях. Например, Аллен посвящает свою десятую главу таинственным “строителям курганов” Америки и предлагает следующий комментарий относительно таинственного изображения-кургана:

“В данном случае, однако, почти все наблюдатели приходят к выводу, что это было религиозное произведение. Мистер Маклин, описав эти три фигуры, задает следующий вопрос: ‘Представляет ли лягушка созидательную, яйцо - пассивную, а змея - разрушительную силу природы?’ Многие авторы, хотя и не знакомы с присутствием фигуры в форме лягушки, были поражены сочетанием яйца и змеи, которое играет такую важную роль в мифологии Старого Света. Нам говорят, что змей, отдельно или в сочетании с кругом, яйцом или шаром, был преобладающим символом у многих примитивных народов.”

Говард опирается на это в "Людях теней " , тем самым усиливая свою мифическую связь между Америкой, Атлантидой и пиктами:

“Древний вынул из огня пылающую головню и невероятно быстрым движением начертил в воздухе круг и треугольник. И, как ни странно, мистический символ, казалось, на мгновение завис в воздухе - огненное кольцо.

“Круг без начала", - бубнил волшебник. ‘Круг бесконечный. Змея с хвостом во рту, которая охватывает Вселенную. И Мистическая Тройка. Начало, пассивность, конец. Созидание, сохранение, разрушение. Разрушение, сохранение, созидание. Лягушка, Яйцо и Змея. Змея, яйцо и Лягушка.’”

Изображая состязание воли между Браном и волшебником, Говард, кажется, предполагает нечто большее, чем личную борьбу за власть между двумя мужчинами. Скорее, эти двое являются фокусными точками, через которые невидимые силы стремятся высвободиться в мире. “Волшебник был олицетворением каменного века; вождь, грядущая цивилизация. Возможно, судьба пиктской расы зависела от этой борьбы ”. Волшебник предупреждает Брана, что в случае победы “Змей снова обвивается кольцами”: змей, как обычно у Говарда, ассоциируется с врагом, с разрушением. Бран, напротив, ассоциируется с “грядущей цивилизацией”.

Интересно отметить, что в "Людях теней" и в более ранней пьесе "Бран Мак Морн" Бран упоминается как вождь. Впервые рассматривается тема царствования, которую мы можем рассматривать именно как шаг к “грядущей цивилизации”, только позднее, в 1926 году, в "историях Кулла". Пройдет почти ровно четыре года, прежде чем мы снова увидим Брана Мак Морна, на этот раз в качестве короля. В следующих историях о куллах мы встречаем пиктов.

Пикты из серии "Кулл" - союзники-варвары древнего королевства Валузия. В первом опубликованном рассказе о Кулле, The Shadow Kingdom, над которым Говард время от времени работал с лета 1926 по сентябрь 1927 года, мы узнаем, что Кулл, как атлантиец, является “наследственным врагом всех пиктов”, хотя как король Валузии он является их самым важным союзником. Он и пиктский воин Брул, хотя их первая встреча была отмечена “взаимной племенной враждой, бурлящей под покровом формальности”, быстро подружились в этой серии, и не раз именно Брул спасал Куллу жизнь. Действие историй о Куллах разворачивается в далеком воображаемом прошлом, задолго до великих катаклизмов, которые предположительно уничтожили Атлантида и Лемурия, таким образом, “исторические” пикты ранних сказаний были теперь приняты Говардом как средство связи не только с “древними временами”, но и с миром фантастических приключений, через который пройдет Кулл, а позже и Конан. Говард завершил 10 рассказов о Кулле (включая два, в которых он является просто закулисным персонажем), стихотворение и начал три рассказа, которые он оставил незаконченными, большинство из которых были написаны между 1927 и началом 1929 года. Из них только три истории (первая, Изгнание Атлантиды и те два, в которых Кулл находится за сценой) и стихотворение не включают Брула-Убийцу Копья и пиктов.

Некоторое время назад, в 1928 году, Говард написал рассказ под названием "Маленькие люди", в котором фигурируют пикты, вдохновленный еще одним писателем, добавленным в микс. В этой истории, действие которой разворачивается в наши дни, брат и сестра, американцы по фамилии Костиган, находятся в Англии во время европейского турне. Когда его младшая сестра выражает отвращение к “глупости” Сияющей пирамиды Артура Мейчена, которую он считает “шедевром мировой литературы”, Костиган читает ей нотации, рассказывая историю пиктов в основном так, как она изложена в Романе ранней британской жизни . Но ссылка на "Сияющую пирамиду" Мейчена наводит на мысль, что Говард теперь взял концепцию валлийского писателя о маленьком народе и добавил ее к своей концепции пиктов.

В Сияющей пирамиде два англичанина расследуют загадочное исчезновение молодой женщины из местной деревни и в конечном счете становятся перепуганными свидетелями, когда ее сжигают заживо во время церемонии жертвоприношения полчища отвратительных подземных обитателей, “созданий, сделанных в форме людей, но низкорослых, как дети, ужасно деформированных, с лицами с миндалевидными глазами, горящими злом и невыразимой похотью.” Их плоть описывается как “отвратительно желтая”, и они разговаривают друг с другом “ужасным шипением”. Объясняя своему другу Воану цепочку умозаключений, которые привели их к этой ужасной сцене, Дайсон объясняет: “Я вспомнил, что люди говорили об исчезновении Энни Тревор, что ее ‘похитили феи’.... И появился намек на старое название фей, "маленький народ", и на весьма вероятную веру в то, что они представляют традицию доисторических туранских обитателей страны, которые были пещерными жителями: и тогда я с потрясением понял, что ищу существо ростом менее четырех футов, привыкшее жить в темноте, владеющее каменными инструментами и знакомое с монгольскими чертами лица!”

Связь пиктов Говардом с Маленьким народом предполагает, что некогда гордая пиктская раса со временем превратилась в уродливых подземных монстров. Очень скоро эта концепция претерпит еще одно изменение.

Весной 1930 года, Говард вернулся впервые за четыре года, чтобы Бран Мак Морн, продажа двух историй Странные сказки редактор Фэрнсуорт Райт, королей ночи и темный человек . В первом Бран собрал силы гэлов и скандинавов, чтобы присоединиться к своим пиктам в том, что, как он надеется, станет решающей битвой против римлян. Но норвежский вождь умер, и его люди отказываются следовать ни за Браном, ни за Кормаком Гэлом, настаивая на том, чтобы их вел “король, не пикт, не гэл и не британец”. Благодаря колдовству престарелого волшебника Гонара на сцене появляется король Валузии Кулл и берет на себя руководство скандинавами. В "Темном человеке" ирландский преступник Говарда Турлох О'Брайен узнает, что Бран Мак Морн стал Богом для остатков созданной им нации пиктов. Среди бумаг Говарда также был найден краткий обзор рассказа о Бран Мак Морне, который, по-видимому, относится к этому времени: на самом деле он мог быть написан до любого из завершенных рассказов и представляет собой четкий переход в мышлении Говарда о Бране, поскольку в этом кратком обзоре, который в основном посвящен интригам римских военачальников с целью захвата власти для себя в период после убийства Караузия (Говард утверждает: “Время относится к 296 году н.э.")." D. и 300 г. н.э.”), Бран сначала идентифицируется как “вождь пиктов Круитни“, но затем как "пиктский король”. В “Королях ночи” и “Темном человеке” Бран упоминается как "король" пиктов, тогда как в "Бране Мак Морне" и "Людях теней" он был "вождем". В "Королях ясно сказано, что Бран поднялся “своими собственными усилиями с небрежного положения сына вождя клана Волка, до некоторой степени объединил племена вереска и теперь претендует на царствование над всем Каледоном”. Битва, описанная в этом рассказе, считается “первым серьезным сражением между пиктами под предводительством их короля и римлянами”, таким образом, начинается в начале карьеры Брана.

В этой истории Говард четко связывает свой воображаемый мир Кулла, существовавший до Катаклизма, с нашим собственным историческим миром. Волшебник Гонар говорит Брану, что он потомок Брула Копьеносца, и рассказывает, как только пикты пережили катаклизм, унесший жизни Валузии, Атлантиды и Лемурии, что они снова поднялись по лестнице цивилизации, прежде чем их захватили кельты и снова “ввергли в дикость”. “Здесь, в Каледоне, - говорит он, - последняя битва некогда могущественной расы. И мы меняемся. Наш народ смешался с дикарями древности, которых мы изгнали на Север, когда пришли на Острова, и теперь, за исключением их вождей, таких как ты, Бран, на пиктов странно и отвратительно смотреть.”

"Темный человек", действие которого происходит примерно через восемь столетий после "Королей ночи" , ясно показывает, что первоначальный триумф Брана, хотя он и превратил пиктов в единую нацию и позволил им на какое-то время удержать римлян к югу от Стены, в конечном счете оказался напрасным. “Бран Мак Морн пал в битве; нация распалась. Подобно волкам, мы, пикты, живем сейчас среди разбросанных островов, среди скал нагорья и тусклых холмов Галлоуэя. Мы - угасающий народ. Мы проходим.”

Некоторые наблюдатели отметили сильное соответствие между поэмой Говарда "Песня безумного менестреля" и пиктской песней Редьярда Киплинга из его книги "Пак с холма Пука" и предположили, что рассказ Киплинга в этой книге о британском римлянине Парнезии и его борьбе за оборону Стены Адриана против пиктов и норманнов во время правления Максимуса, возможно, оказал влияние на рассказы Говарда о Бран Мак Морне. Это заманчивая гипотеза с некоторыми вескими косвенными доказательствами. Например, стихотворение Говарда с такими строками, как “Я - заноза в ноге, я - пятно в поле зрения; Я - червь у корня, я - вор в ночи”, явно перекликается с киплинговским “Мы - червь в лесу! Мы - гниль в корне! Мы - зародыш в крови!, мы - заноза в ноге!”Когда мы отмечаем, что Песня безумного менестреля была продана Weird Tales в марте 1930 года, в том же месяце Говард продал Райту The Dark Man и Kings of the Night нас можно извинить за то, что мы считаем это чем-то большим, чем совпадение. Добавьте к этому тот факт, что в рассказе Киплинга о Парнезии он заставляет его заключать предварительные союзы с пиктами и скандинавами, которые угрожают Стене, чтобы попытаться удержать их от нападения, пока Максимус не сможет одержать победу в Галлии и вернуть легионы, которые он взял с собой, что, похоже, перекликается с сюжетной линией, изложенной в синопсисе Говарда о Бране, и аргументы кажутся еще более убедительными. Однако пикты Киплинга (которых он, как и Мейчен, называет “Маленькими людьми”) далеки от того, что у Говарда (“Пикты редко сражаются”, - говорит Парнезиус. “Я полгода не видел сражающегося пикта. Прирученные пикты сказали нам, что все они ушли на Север ”), и ни одна из подробностей рассказов Говарда, похоже, не наводит на мысль о связи с рассказами Киплинга.

Летом 1930 года Говард вступил в переписку с великим писателем-фантастом Х.П. Лавкрафтом. Одним из первых обменов была дискуссия, которая напрямую связана с отношением Говарда к пиктам. Лавкрафт, говоря, что он считает вероятным, что если до прихода средиземноморцев на Британских островах и были какие-либо человеческие обитатели, то они не были пещерными людьми или дикарями, а, возможно, “некоторыми из приземистых монголоидов, ныне представленных лопарями”, писал:

“Это правда, что кельты наиболее активно разделяют цикл мифов о феях, гномах и маленьких людях, которые антропологи находят по всей Западной Европе ... и приписывают смутным воспоминаниям о контакте с монголоидами.... Поскольку эти прекрасные нордические кельты обнаружили в Британии и Ирландии меньшую по размеру и более темную расу, некоторые склонны вводить в заблуждение и предполагать, что легенды о "маленьком народе" намекают на контакт с этими темными аборигенами. Это, однако, может быть явно опровергнуто анализом мифов; поскольку такие мифы неизменно имеют общие с параллельными континентальными мифами специфические черты (или следы этих черт) того, что "маленькие люди" по сути своей отталкивающие и чудовищные, обитают под землей и склонны к странному шипящему дискурсу. Такого рода вещи неприменимы к средиземноморцам, которые не являются ненормальными или отталкивающими с точки зрения северян (будучи очень похожими чертами лица), которые не жили под землей и чей язык ... вряд ли можно было бы назвать шипящим ”.

Говард ответил:

“Ваши наблюдения относительно монголоидных аборигенов и их связи со сказками Западной Европы особенно заинтересовали меня. Я предположил, не вникая слишком глубоко в этот вопрос, что эти легенды были основаны на контактах с более ранними средиземноморцами, и действительно, написал историю на основе этого предположения, которая появилась несколько лет назад в Weird Tales - ‘Потерянная раса’. Я с готовностью признаю правдивость ваших замечаний о том, что монголоидная раса, должно быть, была ответственна за мифы Маленького народа, и искренне благодарю вас за информацию ”.

Говард почти сразу применил это новое “знание” в "Детях ночи", которые он продал Weird Tales в октябре 1930 года, менее чем через два месяца после вышеупомянутого обмена. В начальной сцене этой истории несколько ученых устраивают разнос в библиотеке человека по имени Конрад. Обсуждение переходит к безымянным культам Фон Юнца и утверждению автора о том, что “культ Брана” все еще активен.

“‘Но когда фон Юнцт говорит о пиктах, он конкретно имеет в виду маленькие, смуглые, поедающие чеснок народы средиземноморской крови, которые принесли в Британию культуру неолита. Фактически, первые поселенцы этой страны, которые дали начало рассказам о духах земли и гоблинах.’

“Я не могу согласиться с этим последним утверждением", - сказал Конрад. ‘Эти легенды приписывают персонажам уродство и бесчеловечность внешности. В пиктах не было ничего, что могло бы вызвать такой ужас и отвращение у арийских народов. Я полагаю, что средиземноморцам предшествовал монголоидный тип, очень низкий по шкале развития, откуда эти рассказы...’

“Совершенно верно, ’ вмешался Кированец, ‘ но я вряд ли думаю, что они пришли в Британию раньше пиктов, как вы их называете. Легенды о троллях и гномах мы находим по всему континенту, и я склонен думать, что и средиземноморские, и арийские народы принесли эти сказки с континента. Они, должно быть, были крайне нечеловеческого вида, эти монголоиды”.

С этого момента выродившаяся раса подземных жителей Говарда больше не отождествляется с пиктами, как это было в The Little People . Фактически, в "Детях ночи", когда рассказчик О'Доннел вспоминает прошлую жизнь в качестве Арьяры, он говорит об отвратительной расе, которую его народ называл “Детьми ночи”: “Когда-то они захватили и владели этой землей, и они были загнаны в укрытие и безвестность темными, свирепыми маленькими пиктами, с которыми мы сейчас сражались, и которые ненавидели их так же жестоко, как и мы”.

В "Людях тьмы", написанной в 1931 году, Говард ясно дает понять, что Маленькие люди и Дети ночи - это одно и то же. В этой истории мы также узнаем об объекте, которому они поклоняются:

“В центре зала стоял мрачный черный алтарь.... Позади него на пьедестале из человеческих черепов возвышался загадочный черный предмет, покрытый таинственными иероглифами. Черный камень! Древний, очень древний Камень, перед которым, по словам бриттов, Дети Ночи склонялись в ужасном поклонении и происхождение которого было затеряно в черных туманах отвратительно далекого прошлого. Когда-то, согласно легенде, он стоял в том мрачном круге монолитов, называемом Стоунхендж, прежде чем его приверженцев погнали, как мякину, под луки пиктов.”

"Люди тьмы" были возвращены Говарду Strange Tales в сентябре 1931 года с просьбой о доработке. Вероятно, между этой датой и февралем 1932 года он написал рассказ, в котором все эти элементы наконец сошлись воедино, рассказ, который большинство поклонников Говарда обычно считают одним из его самых лучших "Worms of the Earth " .

Х.П. Лавкрафт, увековечивая память своего друга, сказал: “Трудно точно описать, что выделило рассказы мистера Говарда так резко; но настоящий секрет в том, что в каждом из них присутствует он сам ....” Лучшие рассказы Говарда сосредоточены непосредственно на персонаже-наблюдателе. Вот почему "Черви земли" на сегодняшний день является лучшей из историй Брана Мак Морна: это единственная, в которой Бран не виден глазами другого персонажа. Говард сам признал это, написав Лавкрафту вскоре после того, как эта история была принята:

“Мой интерес к пиктам всегда был смешан с долей фантазии – то есть я никогда не чувствовал того реалистичного отношения к ним, которое я испытывал к ирландцам и шотландцам хайленд. Не то чтобы это было менее ярко; но когда я начал писать о них, это все еще было глазами чужака - так, в моем первом рассказе о Бран Мак Морне, который был справедливо отвергнут, я рассказал историю от лица наемника–гота в римской армии; в длинном повествовательном стихотворении, которое я так и не закончил и в котором я впервые изобразил Брана на бумаге, я рассказал это через римского центуриона на стене; в "Потерянной расе" история Брана Мак Морна была написана от лица наемника–гота в римской армии. центральной фигурой был британец; а в ‘Королях ночи’ это был гэльский принц. Только в моем последнем рассказе Брана ‘Черви земли’, который принял мистер Райт, я смотрел глазами пиктов и говорил на пиктском языке!”

Это также окажется последней историей о Бран Мак Морне, которую напишет Говард. В том же письме (от 10 марта 1932 года), в котором Странные сказки редактор Райт говорил Говард: “я хочу, чтобы график червей земли в ближайшее время, потому что это необычайно прекрасную историю, я думаю:” он вернулся с двумя другими историями, с просьбой о пересмотре одно: они были морозы-гиганта дочь и Феникс на мече , первые сказки киммериец по имени Конан авантюрист, который будет доминировать Говарда фантастика на ближайшие три года. Пикты, конечно, присутствовали в доисторическую “хайборийскую эпоху” Конана: они были наследственными врагами киммерийцев, которые сами были потомками атлантов Кулла, живших до Катаклизма. Дикая местность пиктов простиралась от западных границ Аквилонии до моря, и именно на этой границе разворачивается действие одной из лучших сказок Говарда о Конане "За Черной рекой". Пиктские персонажи также играют второстепенные роли в двух рассказах Джеймса Эллисона "Марширующие из Валгаллы" и Долина червя . Но о Бране, заключившем свою грязную сделку с Червями Земли, больше никто ничего не слышал.

Заманчиво увидеть в "Бран Мак Морне" автобиографическое воплощение Роберта Э. Говарда. Больше, чем любой другой из его персонажей, Бран чувствует тяжесть личной ответственности за свой народ, примерно так же, как, как можно подозревать, Говард, должно быть, чувствовал себя по отношению к своим стареющим родителям, особенно к болезненной матери. Бран знает, что он последний в своем роду, как, возможно, Говард, единственный ребенок в семье, мог чувствовать, что он был последним в своем. И Говард, кажется, недвусмысленно намекает на эту связь, когда настаивает на своем неувядающем увлечении пиктами и говорит: “если бы я вырос в такого человека, который в в детстве, которым я хотел стать, я был бы невысоким, коренастым, с толстыми, скрюченными конечностями, черными глазами-бусинками, низким скошенным лбом, тяжелой челюстью и прямыми, естественно черными волосами – мое представление о типичном пикте ”. Конечно, Говард прилагает некоторые усилия, чтобы показать нам, что Бран Мак Морн отличается от “типичного пикта”, хотя и обладает общими характеристиками маленького роста и смуглого телосложения, с темными волосами и глазами. Это был, как говорит Говард, не его тип (“Я был блондином и скорее выше среднего роста, чем ниже”), что делает это тем более примечательным, что многие из его самые ранние персонажи обладают этими чертами. Говард прямо заявляет, например, что Бран “физически...имел поразительное сходство с Эль Бораком”, первым персонажем, которого он создал примерно за два года до Брана. Его альтер-эго в вымышленном автобиографическом романе "Пост-Оукс и Сэнд Раффс" описывается как “черный кельт”, "худощавый и изможденный”, “смуглый юноша”. И он рассказал Х.П. Лавкрафту сон, который приснился ему в детстве, в котором персонажи соответствуют этому описанию:

“Мне приснилось, что я заснул и проснулся, а когда я проснулся, рядом со мной играли мальчик и девочка примерно моего возраста. Они были маленькими и изящными, с очень темной кожей и темными глазами. Их одежды были скудными и непривычными для меня, теперь, когда я их вспоминаю, но в то время они не были странными, потому что я тоже был одет так же, как они, и я тоже был маленьким, изящно скроенным и смуглым ... Теперь, когда я проснулся во сне, эта сцена была мне полностью знакома, и я знал, что мальчик и девочка были моими братом и сестрой; это было не так, как если бы я просто пробудился ото сна, возвращаясь в свой естественный, повседневный мир. И вдруг во сне я начал смеяться и рассказывать своему брату и сестре странный сон, который мне приснился. И я рассказал им о том, что – если в реальности вообще была хоть капля правды – составляло мою настоящую бодрствующую жизнь... Я сказал им, что мой сон казался таким ярким, когда я видел его во сне, что я действительно думал, что это реальность, и считал себя коренастым светловолосым ребенком, живущим наяву, не зная ни о какой другой жизни ....” (Говард Х.П. Лавкрафту, ок. Декабрь 1930, в Роберт Э. Говард: Избранные письма 1923-1930, стр. 77).

У многих пиктских персонажей Говарда есть еще одна интересная особенность: у них имена, в которых сочетаются либо b / r, либо g / r. У всех вождей пиктов есть шаблон b / r: Бран, Брул (в историях о Куллах), Берула (Потерянная раса ), Далборн (Баллада о короле Герейнте ), Брогар (Темный человек и Морские тигры ) и Брулла (Ночь волка ), в то время как у более “примитивных” пиктов обычно есть имена с рисунком g / r, такие как Гром, Гонар, Грок и Грулк, или имена, которые не подходят ни под один шаблон. Однако шаблон b / r предназначен не только для пиктов: такие персонажи, как Эль Борак, Турлох О'Брайен, Железный Майк Бреннон и Стив Бендер, также соответствуют шаблону b / r. Они невысокие, с темными чертами лица или и то, и другое. Все они, как и пикты, относятся к раннему периоду писательской карьеры Говарда. Эль Борак, как мы уже говорили, на самом деле предшествовал Брану.

Это наводит на мысль о том, что модель именования b / r, и даже в большей степени кажущаяся идентификация с маленькими персонажами с темными чертами лица, возможно, имела корни в сильных и стойких бессознательных стереотипах, и что восхищение Говарда пиктами, побудившее его использовать их “как средство связи с древними временами”, возможно, проистекало из чего-то, предшествовавшего его открытию пиктской расы и созданию Брана, возможно, даже до Эль Борака. Но, хотя он создал много персонажей, которые разделяли эти черты, он редко использовал их как свои точка зрения персонажей (даже самые ранние истории Эль Борака обычно рассказываются через его сообщников), пока он не смог объединить свои сильные эмоциональные связи и навыки рассказчика в Worms of the Earth , после чего он больше не писал рассказов о Бране.

Интересно, что после Worms of the Earth ни один пиктский персонаж не подходит под шаблон b / r: у нас есть Тейанога (Волки за границей ; в первом проекте его звали “Гарог”) и Зогар Саг (За Черной рекой) в серии Conan, и в этих историях (и Черном незнакомце ) пикты в основном воющие дикари; а в рассказах Джеймса Эллисона мы находим Келку (Марширующих из Валгаллы ) и Грома (Долина Червя ), оба кровные братья героев озиров, в эпоху, когда пикты казались обитателями джунглей. Даже великий вождь “Хайборийской эры”, который пятьсот лет после Конана, приводит пиктов в свержении Хайборийской королевств и создания империи, в то время как смуглые, темноволосые и темноглазые, называется “Горм.” Иными словами, черви земные , кажется, последняя история, в которой Говард чувствовал себя действительно личную связь с пиктами, в первый и последний раз, что будет “смотреть по пиктов глаза, и говорить с пиктские язык!”

ПРИМЕЧАНИЯ К ОРИГИНАЛЬНЫМ ТЕКСТАМ ГОВАРДА

Тексты для этого издания "Бран Мак Морн: последний король" были подготовлены Расти Берком и Дэвидом Генцелем при содействии Гленна Лорда. Рассказы были сверены либо с оригинальными рукописями и машинописными копиями Говарда, копии которых были предоставлены Лордом, либо с первым опубликованным появлением, если рукопись или машинописный текст были недоступны. Было приложено все усилия, чтобы представить работу Роберта Э. Говарда как можно более достоверно.

Отклонения от оригинальных источников подробно описаны в этих текстовых примечаниях. В следующих примечаниях номера страниц, строк и слов указаны следующим образом: 11.20.2, с указанием страницы 11, двадцатой строки, второго слова. Названия рассказов, номера и заглавия глав, а также паузы перед и после заголовков глав, названий и иллюстраций не учитываются; в стихотворениях учитываются только текстовые строки. За номером страницы / строки будет следовать чтение в оригинальном источнике или заявление, указывающее тип внесенных изменений. Изменения в пунктуации обозначаются указанием непосредственно предшествующего слова, за которым следует оригинальная пунктуация.

Мы стандартизировали нумерацию глав и названия: собственная практика Говарда менялась, как и публикации, в которых появлялись эти истории. Здесь мы не отметили эти изменения.

Content

Говард Роберт
Бран Мак Морн: Последний король

Глава 6, например, посвящена “Эпохе неолита в Европе” и, в частности, “туранцам”. Слово “пикт” в книге не встречается, но мы можем прочитать, что “история, традиция, лингвистика и этнология сговариваются, чтобы подкрепить выводы о том, что в доисторические времена вся Европа была заселена монголоидной (туранской) расой, остатки которой сохранились до наших дней в лице басков, финнов, эстов, лопарей и некоторых более мелких племен.” Что касается их физического описания, оно соответствует описанию авторов, которых мы уже упоминали: “раса людей, небольшого роста, с темным лицом и овальной формы – любящих войну и охоту, но имеющих грубую систему земледелия”.