Константин. Балтийский ястреб

Глава 1

Что не говори, но из всех видов транспорта самым комфортным является скорый поезд. Сидишь себе в купе, смотришь в окно, как проносятся мимо просторы необъятной Родины. Оно, конечно, не так быстро, как на самолете или даже автобусе, зато нет и присущей им тесноты. Хочешь, сиди, хочешь, лежи. Питаться можно в вагоне-ресторане. А еще лучше знатно отобедать прихваченными из дома вареными вкрутую яйцами и жареной курочкой в фольге. Или даже выйти на одной из остановок и, вспомнив студенческую молодость, набрать пирожков у промышляющей этим нехитрым бизнесом бабуси.

А если совсем уж повезет, то твоим попутчиком окажется интересный человек, с которым можно будет поговорить обо всем на свете, рассказать то, что не всегда решишься доверить даже лучшему другу, потому что знаешь, что никогда с ним больше не встретишься.

В этот раз моим соседом оказался солидный мужчина лет за сорок с чуть насмешливым взглядом не то серых, не то голубых глаз. Одетый не то, чтобы богато, а скорее прилично. Да, вот именно это слово пришло в голову, глядя на слегка поношенный темно-коричневый костюм, безукоризненно вычищенные туфли и шелковую рубашку. Слава богу, хоть обошелся без галстука, а то вид был бы совсем официальным.

— Добрый день, — приветливо улыбнулся он.

— Здравствуйте, — кивнул я, пристраивая на место багаж.

— Далеко едете?

— До конечной.

— К родственникам?

— Типа того…

Мой путь и впрямь лежал к родне, правда, теперь уже бывшей. Три года назад мы расстались с женой. Детей у нас не было, общих интересов, как выяснилось за несколько лет совместной жизни, тоже. В общем, разъехались без скандалов. Разве что не развелись официально. Все как-то не до того было. Но по прошествии некоторого времени личная жизнь «бывшей» наладилась, и она горела желанием вновь связать себя узами Гименея. Единственным препятствием к тому был ваш покорный слуга, точнее свидетельство о заключении с ним брака. В общем, надо было срочно оформить наш разрыв, а для этого требовалось личное присутствие.

— А вы?

— Командировка, — охотно отозвался попутчик. — Дела требуют личного присутствия.

Что ж, по внешнему виду было логично предположить, что судьба свела меня с владельцем небольшой фирмы или менеджером средней руки в крупной. Как это часто бывает, между нами завязался разговор, а еще некоторое время спустя на столике оказалась бутылка коньяка и пресловутая курица.

Говорить с ним было легко, и спустя примерно полбутылки мне показалось, что я знаю этого парня всю жизнь. Обсуждали все, от футбола до кино, потом плавно перешли к армии. То есть, я перешел.

— Служил у нас один парень. Такой, знаете, невысокого роста, но крепыш. Погоняло — Перец…

— Простите, что перебью, а где служили?

— На флоте, — не без гордости отвечал я.

— Вот оно что, — пренебрежительно хмыкнул собеседник. — Самый бесполезный вид вооруженных сил у нас.

— Это еще почему⁈

— А какой толк от всех этих железных коробок в современной войне? Одна ракета или беспилотник и все… да вы и сами это знаете. Последние события, так сказать, продемонстрировали.

Что интересно, до сего момента мой новый знакомый старательно обходил все темы, так или иначе связанные с политикой и тем, что происходило на юго-западных рубежах. Но видимо спиртное все же подействовало. На лице появилось такое слегка презрительное выражение человека, вещающего непреложные истины.

— Да и вообще, флот для России, хоть и любимая, но абсолютно ненужная игрушка. Какие, скажите на милость, у нашего государства имелись исторические задачи, которые не могла бы решить армия?

Вообще-то после такого пассажа во время пьянки следует неотлагательно бить по лицу, но поскольку я человек интеллигентный…

— Ну не скажите. Береговая линия у нас довольно протяжённая, и ее надо защищать.

— Ну и как наличие третьего по величине флота помогло нам, к примеру, в Крымской войне?

— Вообще-то тогда против нас выступили Британия с её первыми и Франция со вторыми военно-морскими силами. При таком раскладе никакой внятной стратегии кроме глухой обороны не просматривалось.

— А в войне с японцами или немцами? — не унимался собеседник. — Разве что матросы на берегу хорошо воевали, но пехота у нас и без того всегда была отличной! Согласитесь, корабли в качестве промежуточного звена в этой схеме лишние!

— Вы не правы. Без флота нам нельзя, а то, что руководство часто и густо не умеет работать этим инструментом, дела не меняет.

— То есть, хотите сказать, что будь у руля более вменяемые люди, все могло быть иначе? — хитро прищурился попутчик, и вдруг стало понятно, что он абсолютно трезв.

— Уверен на все сто!

— Это просто слова, или вы способны доказать делом?

— Ты что меня на слабо берешь? — едва не вызверился я. — Типа, если такой смелый и умный, почему не на фронте⁈

— Нет, что вы, — отодвинулся на всякий случай собеседник. – Мой вопрос касается исключительно тех далеких времен.

— И какие в таком случае могут быть доказательства?

— Есть один способ, — загадочно улыбнулся тот.

— И какой же?

— Вы все узнаете, если, конечно, согласитесь. Так что скажете? Готовы рискнуть? Могу предоставить вам такую возможность. Ну же, решайтесь!

Хотелось буркнуть, не нукай, не запрягал, но к горлу подкатил ком от ощущения, что пустой треп закончился, и какая-то еще неведомая, но настоящая реальность подступила ко мне вплотную.

— Почему бы и нет? — просипел я в ответ.

— Позвольте пожать вашу руку, вы смелый человек! Удачи! И помните, а ля гер ком а ля гер!

Стоило нашим ладоням соприкоснуться, как окружающий мир потерял четкость и погрузился в какое-то непонятное небытие.

Глава 2

Не помню, сколько времени провел в беспамятстве. Может час, а может несколько минут, но, как бы то ни было, ко мне постепенно стала возвращаться способность мыслить и чувствовать. И это оказалось не самым приятным. Голова болела, во рту чувствовался привкус железа, а руки и ноги казались ватными.

— Что за на хрен? — прошептал я непослушными губами и попытался шевельнуться.

Рядом послышался шорох, и перед глазами возник какой-то странный субъект в непонятном костюме. Но, что еще более меня поразило, это обилие волос на его лице. Не густая борода, как у современных хипстеров, не аккуратная бородка вроде той, что была у дедушки Ленина, а какие-то невероятные заросли, разделенные надвое, между которыми чисто выбритые верхняя губа и подбородок. Блин, да это же бакенбарды, просто очень длинные, сообразил, наконец, и как ни странно, эта мысль принесла успокоение.

— Мужик, ты кто? — прохрипел я.

Увы, тот не удостоил меня ответом и бросился вон из комнаты с криком:

— Его императорское высочество пришел в себя!

— Эй, ты куда? — запоздало прошептал ему вслед, но…

Прошло еще пару томительных минут, и пространство вокруг меня заполнилось людьми. Среди них были женщины в длинных платьях, мужчины в старомодных нарядах, и все смотрели на мое бренное тело с каким-то странным выражением на лицах, как будто хотели о чем-то спросить, но не решались.

— Дайте пить, — попросил, едва ворочая языком.

К счастью, вода у них нашлась, и готов поклясться, что никогда ранее, хоть в страшную жару, хоть с похмелья, мне не приходилось пить ничего вкуснее. Влага из большой чашки оказалась поистине живительной, и вашему покорному слуге сразу же полегчало. Не то, чтобы захотелось встать и размяться, но, по крайней мере, в голове немного прояснилось. Причем, настолько, что…

Когда рядом возник худой и надменный старик, все время лопотавший что-то на немецком, предпочел промолчать. Впрочем, врач, а никем другим он быть не мог, кажется, совершенно не нуждался в моих ответах. Наскоро осмотрев пациента, то есть меня, он разразился пространной речью, буквально сверля при этом невероятно выразительными глазами. Очевидно, служитель Асклепия ожидал, что это произведет некое впечатление, но ошибся.

— Доктор, что со мной? — поинтересовался я, когда молчание затянулось.

В ответ снова раздалась иноземная тарабарщина, но мне не хотелось напрягаться, чтобы его понять.

— По-русски, пожалуйста!

Ответом мне послужила полная тишина. Худой немец уставился на меня ошарашенным взглядом, остальные молчали, как будто услышали нечто из ряда вон выходящее, пока, наконец, все тот же мужчина с бакенбардами не произнес робким голосом:

— Мартын Мартынович [1] не говорят и совершенно не понимают по-русски!

— Тогда гоните его на хрен!

Судя по всему, степень неосведомленности доктора в языке Пушкина оказалась немного преувеличена. Последнюю фразу он точно понял и потому бросился вон как ошпаренный. Причем, бежал настолько быстро, что едва не сбил с ног идущую ему навстречу женщину.

К счастью, той удалось вовремя посторониться, и никто не пострадал. Удивленно посмотрев в след ретировавшемуся эскулапу, она в развалку подошла к моему ложу и, не найдя подле нее стула или кресла, тяжело опустилась на край.

На первый взгляд, незнакомка показалась мне довольно тучной и не слишком привлекательной. Но что самое печальное, стоило ей примостить зад, на меня обрушился целый водопад жалоб на дурное самочувствие, бестолковых слуг, отвратительную погоду и ничего не соображающих врачей. Любопытно, что все это она говорила по-французски, но я, тем не менее, её прекрасно понимал.

«Интересно, кто это?»

Тем временем дама выговорилась, и обратила, наконец, внимание на меня.

— Как себя чувствуете, мой друг? Ваше недомогание всех опечалило, а меня попросту перепугало! Не делайте так больше…

Договорив, она немного робко или даже устало улыбнулась, и я вдруг понял, что был не совсем справедлив к ней. Передо мной сидела весьма молодая особа, просто она оказалась беременна! Большой живот и необходимость носить просторную одежду придали фигуре объем, а бесформенный чепец скрыл под собой волосы. Добавьте к этому подурневшие черты лица… мне почему-то стало неудобно, захотелось сказать ей что-то ободряющее, и тут из моего горла само собой вырвалось:

— Жинка!

Услышав это, незнакомка нахмурилась. Кажется, слово было ей знакомо и не особо нравилось. Не желая проявлять эмоции при слугах, дама обвела их выразительным взглядом, после чего те дружно ретировались.

— Слава богу, тебе уже лучше, — поджав губы, проговорила она и положила руку на разгоряченный лоб.

Странное дело, и жест, и сама рука показались мне знакомыми, вызвав какое-то теплое чувство. Почему-то казалось, что мы знаем друг друга уже много лет и нас связывают какие-то отношения. Так что, когда нежная ладошка оказалась на моем лице, не смог удержаться и поцеловал её.

— Костя, тебе нужно беречь силы, — в ее голосе впервые появилось нечто вроде участия.

Первым моим побуждением было спросить, откуда вы знаете мое имя? Но каким-то невероятным образом удалось сдержаться. Дело в том, что меня и впрямь зовут Константином, о чем напоминала и набитая на тыльной стороне ладони татуировка: «Костя» в обрамлении якорей. Так вот, сейчас этой надписи, оставшейся на память о службе и собственной глупости, не было. Собственно, и руки были не мои. Куда более тонкие и гладкие, без следа от мозолей, зато с обручальным кольцом на правой и большим перстнем на левой. И тут в голове что-то щелкнуло.

Как не безумно это звучит, я не в своем теле и не в своем времени. Все эти люди в старинной одежде, явно слуги. Беременная дама – жена. Все вокруг, включая важного немецкого доктора, называют меня «императорским высочеством», а это значит…

Константинов в царской семье было не так уж много. Первый — сын несчастного Павла. Наш несостоявшийся император, из-за трусости которого, собственно, и случилось восстание декабристов. Он умер не оставив законных наследников. Второй — сын Николая Первого. Генерал-Адмирал, глава Морского ведомства, реформатор и большой либерал. И третий — его сын, доживший до начала 20 века. Но этот точно нет. Тут возникает вопрос, а откуда вашему покорному слуге все это известно?

Все просто. Люблю историю, в особенности морскую. Еще в детстве зачитывался романами Сабатини, Пикуля, Соболева и многих других. Потом попал служить на флот и, казалось, что свяжу с ним свою жизнь навсегда. Хотел даже подать рапорт о направлении в ШМИП [2], но… не срослось. Может, оно и к лучшему. Затем учился, работал, женился, собирался развестись, для чего поехал к теперь уже бывшей, а в поезде заговорил со странным чуваком…

Так, о чем мы говорили? О флоте, о том, что он так и не сумел сыграть положенную ему роль, и о том, что это можно исправить. Потом он предложил заняться этим лично… Блин, я что, с Воландом встретился? Только этого не хватало! Вот ведь скотина, закинул в тело царского сына, но не дал не то что информации, но даже каких-нибудь завалящих суперспособностей. Ни тебе лазеров из глаз, ни умения собрать из дерьма и палок атомную бомбу. Да я даже имя жены не знаю!

И тут в голове возникла картинка. Свадьба сестры Ольги с Карлом Вюртембергским (знать бы еще кто это?), юного великого князя знакомят с кузиной Александрой Саксен-Альтенбургская, и он не может оторвать от нее глаз. А приметившие это августейшие родители принца и принцессы обмениваются многозначительными взглядами.

Черт побери, так вот чем кончаются сказки. Юная очаровательная принцесса превращается в усталую и раздраженную женщину, которой все вокруг не нравится…

— Саша? — прервал очередной поток жалоб.

— Что? — спохватилась великая княгиня, высказывавшая очередную обиду на безруких портных, неспособных сшить ей приличное платье для следующего праздника.

— О какой торжестве идет речь?

— Ну как же, — растерялась супруга. — Адмирал Нахимов сжег этих гадких турок в Синопе! Неужели ты мог забыть?

— Нет, конечно. Прости.

— Так вот. Государь приказал устроить по этому случаю большой бал, а мне совершенно не в чем туда пойти…

— Это проблема…

— И что же делать?

— Уверен, ты что-нибудь придумаешь. А сейчас, прости, сильно устал…

— Тебе нехорошо? Может, позвать кого-нибудь?

— Не стоит. Лучше побуду один…

— Как скажешь, — неожиданно легко согласилась супруга, после чего наклонилась и, поцеловав меня в лоб, удалилась.

Честно говоря, был уверен, что она станет дуться или капризничать, дескать, ты меня не любишь, но нет. Просто встала и ушла. Услужливая память тут же подсказала, что, по крайней мере, до свадьбы Саша слыла прекрасно воспитанной и учтивой барышней, к тому же обладающей отменным чувством такта. Правда, злые языки уже тогда толковали, что не особо умной, но тут, что называется, на вкус и цвет.

Но сейчас не до этого. Оставшись один, я начал напряженно размышлять, что помню о временах Крымской войны и с ужасом понял, что почти ничего. Дело в том, что мой интерес к истории относился к совсем другой эпохе. Первой и Второй мировой войне. В крайнем случае, Русско-Японской. Могучие дредноуты, быстроходные крейсера, юркие эсминцы, таинственные подводные лодки… а не вот это все!

Блин, корабли сейчас по большей части парусные и деревянные. А я в этом дуб дубом. Стаксель от брамселя не отличу! С другой стороны, а не хрен ли с ним? Время парусов безвозвратно уходит, а на их смену придут сначала паровые машины, затем турбины. Пушки станут нарезными, а вдобавок к ним появятся мины, торпеды, ракеты. Об этом еще никто не подозревает, но я-то знаю! С этой мыслью и заснул.

Следующим утром мое высочество чувствовало себя гораздо лучше. Пробудившись, некоторое время лежал, в глубине души надеясь, что все это лишь сон, но время шло, тяжелый бархатный балдахин над кроватью никуда не исчезал, так что пришлось подниматься.

Доставшееся мне от прежнего владельца тело оказалось худощавым и довольно крепким. Мускулатура, конечно, воображения не поражала, но хлюпиком мой тезка точно не был. Правда, чтобы это понять, пришлось скинуть длинную до пят ночную рубаху. В оставленном мною будущем такие не носят даже женщины! Но дело даже не в этом. Просто за время болезни полотно пропиталось потом и было неприятно даже на ощупь. Оглянувшись в поисках одежды, заметил теплый золотистого тона длинный, шелковый шлафрок, подбитый мехом, запахнул поглубже полы и, скрепив всю конструкцию поясом с кистями, сунул ноги в тапки или, как их тут называют на французский манер, babouches или бабуши — восточные туфли без задников.

— Ваше высочество? — раздался за спиной удивленный возглас.

Принадлежал он, как оказалось, давешнему слуге с длинными бакенбардами. Судя по всему, он недоумевал, почему сын императора оделся сам, а не стал звать специально для этого обученных людей, а может еще по каким неведомым мне причинам. Времени выяснять не было. Переполненный мочевой пузырь требовал немедленного опорожнения, а где удобства, я не знал. Что же касается доставшейся от предшественника памяти, то действовала она крайне избирательно. Имена вспоминались, а вот другие подробности, скажем так, не сразу.

— Э, послушай, любезный… о, Кузьмич!

— Чего изволите-с!

— Глупо звучит, но не напомнишь ли мне, где тут…? — помявшись, поинтересовался я, после чего добавил. — Очень надо!

— Так вот же-с, — ничуть не смутился камердинер и, видя, что не догоняю, добавил. – Горшок!

Елки палки! Под кроватью и впрямь стояла ночная ваза. Судя по цвету, медная или бронзовая, с какими-то начеканенными узорами. Найдут такую через несколько веков археологи и решат, что перед ними застольная братина.

В общем, все правильно. Великий князь болел, а для страждущих подобное незазорно. Что же касается уборных, то они во дворце, конечно, были. Но не так чтобы много для такого большого помещения. Причем, одни предназначались для принца и его семьи, другими могли пользоваться и придворные. Имелись ли отдельные отхожие места для слуг, выяснять не стал. Не до того.

— Неугодно ли побриться? — торжественно осведомился слуга, как только я покончил с процедурами.

— Ты еще здесь?

Ощупав подбородок и щеки, вдруг понял, что Костя тоже пытается отрастить бакенбарды. Первым желанием было сбрить все нафиг, но потом решил не торопиться. Уверен, что мое поведение и без того вызовет много толков. Так зачем давать для них лишний повод?

— Пожалуй. Только сначала подай мне что-нибудь перекусить.

— Что? – не сразу понял Кузьмич.

— Жрать хочу!

— Сей секунд! — переполошился камердинер и пулей вылетел из спальни.

— И газет свежих притащи, все, какие есть, — крикнул ему вдогонку…

Уже потом выяснилось, что прежний Константин обычно завтракал несколько позже, перед началом рабочего дня. Но сегодня великий князь встал куда раньше, однако голодным его все же не оставили. Не прошло и нескольких минут, как на небольшом туалетном столике образовался кофейник, кувшинчик со сливками и целое блюдо со сладкой выпечкой.

Говоря по чести, хотелось чего-нибудь более существенного, но поскольку голод не тетка пришлось вцепиться зубами в первую же попавшуюся булочку.

— М-м-м! — простонал я, — ничего в жизни не ел вкуснее!

— Только из печи, — с достоинством отозвался Кузьмич и сделал попытку налить мне кофе и сливки.

— Не-не-не, — помотал с набитым ртом. — Черный!

— Как будет угодно! — поджал губы камердинер, искренне считавший, что знает вкусы хозяина куда лучше него самого.

В принципе, так оно и было. Просто в теле Константина оказался человек, не любящий портить вкус напитков молочными добавками. Ну и ладно.

— Где газеты?

— Помилуйте, ваше императорское высочество, — развел руками слуга. — Свежих еще не доставляли, рано еще.

— А кофе с выпечкой откуда? — внезапно пришла мне в голову мысль.

Кузьмич с отсутствующим видом посмотрел в сторону, сделав вид, что не расслышал. Ну, конечно. Слуги встают раньше господ, а есть любят то же, что и они. Все как в том английском анекдоте. Сэр, отчего наши слуги пьют наше виски? Из-за его отменного качества, сэр! Ну и ладно…

— Одеваться будете? — нарушил затянувшееся молчание камердинер.

— Давай!

С тех пор, как Константин перестал быть младенцем, единственным приличным костюмом стал для него военный мундир. Вопрос был лишь в том, какой именно следовало надеть?

Дело в том, что помимо основного места службы великий князь числился шефом Грузинского гренадерского, лейб-гвардии Финляндского, Каргопольского драгунского, Волынского уланского, Нарвского гусарского и еще нескольких иностранных полков. И все эти ментики, колеты, сюртуки и прочие вицмундиры имелись в его гардеробе.

Но главной, конечно, была форма генерал-адмирала Российского флота, буквально увешанная звездами и крестами орденов, причем как русских, так и иностранных. Андрея Первозванного, Александра Невского, бывший польский, а теперь уже имперский Белого орла, прусский Черного орла, австрийский Марии Терезии, и это, не считая наград стран поменьше, вроде Вюртемберга, Ганновера, Неаполя, Швеции и еще бог знает кого.

К счастью, в повседневной жизни Константин одевался куда скромнее. Черный с двумя рядами пуговиц сюртук. Из украшений только эполеты, а также шитые золотом высокий воротник и обшлаги рукавов. На груди аксельбант генерал-адъютанта и орден Святого Георгия 4 степени, полученный за усмирение Венгрии. Одна из немногих наград, полученных не по праву рождения, а за реальные боевые заслуги.

Нахлынувшие некстати воспоминания тут же нарисовали картину боя. Костя, которого, разумеется, никто не послал вести гренадер в атаку, находился среди гарцующих на великолепных конях штабных офицеров. Как водится, одеты все были с максимально возможной роскошью и сплошь увешаны орденами. Привлеченные этим блеском венгерские артиллеристы выдвинули вперед несколько орудий и внезапно открыли огонь.

Первые же ядра упали совсем рядом, перепугав людей и, что самое главное, лошадей. Несколько из них взвились на дыбы, сбросив своих всадников. Другие пустились вскачь, унеся прочь своих седоков. Но великому князю, как ни странно, удалось удержаться в седле и продемонстрировать полное хладнокровие. К счастью, вражескую диверсию тут же заметили их русские визави и обрушили на обнаглевшего врага целый град артиллерийских снарядов. В результате одна из пушек была разбита, а вторую гонведы поспешили вернуть в тыл. Собственно говоря, именно с тех пор Константин Николаевич старался одеваться как можно скромнее.

Пока Кузьмич помогал мне облачаться, доставили газеты. В кабинет, естественно, благо тот располагался не так уж далеко от спальни. Что любопытно, вместе с прессой там оказался какой-то тип совершенно штатской наружности. Напрягши немного помять, удалось вспомнить, что его фамилия Головнин и он, ни много ни мало, личный секретарь великого князя. То есть меня.

— Доброе утро, Александр Васильевич, — поприветствовал я его. — Не ожидал увидеть вас так рано!

— Узнав о нездоровье вашего высочества, — отвечал тот, — почел необходимым лично засвидетельствовать свое участие. Но, как вижу, благодарение господу, ваше недомогание прошло?

— Совершенно!

— Душевно рад это слышать. Значит, вы сможете присутствовать на докладе его величеству?

— Что?

— Сегодня же среда, — охотно пояснил Головнин.

— Да. Точно. Совершенно вылетело из головы…

— Несмотря на печальные обстоятельства, я все же взял на себя смелость подготовить материалы для представления государю и счастлив узнать, что не ошибся.

— Что ж, прекрасно, — пришлось изобразить чувства, которых вовсе не испытывал.

В самом деле, а что, если царь меня расколет? Я ж ничего толком не помню, вон и секретарь как-то подозрительно зыркает, подозревает чего? Вот так с бухты-барахты на прием к Николаю Первому. Лучше бы время на адаптацию было, но чего нет, того нет. Сказаться больным после того, как едва не сожрал все булки, едва не закусив фарфором и столовыми приборами, по достославной памяти графа Калиостро… Нет, придется ехать. Что называется, головой с обрыва! Главное, помалкивать и слушать. Хотя, там же мой доклад… Зачитать и ни слова от себя! Да, так вроде нормально…

Затянувшуюся паузу прервал Головнин.

— Позволено ли мне будет осведомиться, отчего ваше высочество затребовало себе газеты?

— А в чем проблема?

— Просто обычно знакомство с печатью и последующий доклад входит в мои обязанности.

— Господи боже! Александр Васильевич, вы выглядите так, как будто я отнял у вас кусок хлеба! Умоляю, не делайте такое несчастное лицо, мне уже стыдно! Но, видите ли, в чем дело. Болезнь и впрямь немного выбила меня из колеи. Но уже все в порядке, так что полагаю, мы можем вернуться к обычному распорядку.

— К вашим услугам!

— Отлично! Что пишет пресса?

— Главным событием, занимающим умы и чувства общества, несомненно, стала Синопская баталия. Все газеты наперебой воздают победоносному Российскому флоту и его адмиралам. Главным героем, совершенно заслужено, именуют милейшего Павла Степановича Нахимова. Но не забывают и иных участников славной виктории…

Что же, воодушевление общества понятно. К победам России не привыкать, но вот морские случаются совсем не так часто. Это первая после славного Наваринского сражения. И, как известно сейчас только мне одному, последняя для нашего флота. Впрочем, думаю, это можно и нужно исправить.

— Что пишут в иностранной прессе? — пришлось перебить увлекшегося перечислением отличившихся секретаря.

— Э… — слегка смутился тот.

— Ругают?

— Не то слово, ваше императорское высочество. Особенно отличились британцы. Мало того, что сражение названо «резней», в котором русские линкоры уничтожили едва вооруженные транспорты, их газеты просто смакуют подробности «сожжения мирного города», начисто игнорируя тот факт, что Синоп является крепостью и уже потому представляет собой законную цель для русских пушек.

— Ну, для англичан это нормально.

— Совершенно справедливо, ваше высочество. Позвольте процитировать «Лондон Кроникл»: «Где была Великобритания, которая недавно утверждала, что ее знамя развевается на морях Леванта затем, чтобы ограждать и оказывать покровительство независимости Турции, ее старинной союзницы? Она осталась неподвижной. До сих пор она не посмела даже пройти через пролив. Это значит дойти до предела позора. Жребий брошен. Больше отступать уже нельзя, не омрачая чести Англии неизгладимым пятном».

— Раздухарились писаки, — хмыкнул я, припоминая слышанное когда-то четверостишье:

Вот в воинственном азарте

Воевода Пальмерстон

Поражает Русь на карте

Указательным перстом.

— Браво, Константин Николаевич! — восхитился Головнин. — Не замечал за вами ранее склонности к поэзии.

— Да какое там. Просто слышал где-то и запомнил.

— Как будет угодно вашему высочеству, — принял таинственный вид секретарь.

Голову даю на отсечение, что сегодня же растрезвонит и стихи, и имя самозваного автора по всей столице. Ну да бог с ним.

— Есть что-нибудь еще, достойное внимания?

— Пришли новости с Кавказа. Наши доблестные войска в двух сражениях сломили сопротивление турок. 12 ноября бой под Ахалцихом, где семь тысяч русских штыков, под начальством князя Андроникова, разбили восемнадцатитысячный турецкий корпус Али-паши, шедший к Тифлису. И 19 ноября князь Бебутов разгромил под Башкадыкларом втрое превосходившие его числом основные силы турок. Враг, потеряв шесть тысяч убитыми, вынужден был отступать. Как изволите видеть, полная победа!

— Что ж, это с одной стороны не может не радовать, а с другой наверняка подтолкнет Париж и Лондон к более активным действиям. Отправка войск для удержания турецких владений от полного поглощения Россией — достаточно весомый повод для отправки своих войск на восток, как думаете?

— Возможно, — предпочел уклониться от прямого ответа Головнин. — Исключить такой драматический исход никак нельзя.

— Более того, наши номинальные «союзники» — австрияки и пруссаки — наверняка или устранятся, или того хуже, выстроят против нас отнюдь не дружелюбный комплот.

Интересно было, как на мои рассуждения отзовется этот внешне малосимпатичный, с грубоватыми, какими-то рублеными чертами лица человек. Разве что глаза его светились умом. Хорошо бы понять, насколько он готов быть откровенен со мной и насколько ему можно доверять?

— Хм, надеюсь, ваше высочество не станет озвучивать такого рода идеи его величеству? Не думаю, что сейчас подходящий момент. Наверняка они не будут восприняты правильно, даже если ваши предположения и окажутся совершеннейшей истиной…

Кажется, в этом мой секретарь прав. О личности Николая I мне известно прискорбно мало и по большей части из школьных учебников. А там что: декабристов частью повесил, частью сослал в Сибирь, Пушкина обижал, Дантеса не наказал, крепостное право не отменил, зато любил пороть солдат шпицрутенами, за что и получил прозвище — Палкин!

А ведь сейчас передо мной окажется не просто глава государства, а еще и… папа! Судя по отрывочным воспоминаниям, Костя отца не просто любит, а благоговеет перед ним. Тот, в свою очередь, именно его считает своим любимым сыном и внимательно следит за успехами талантливого отпрыска. Нет, тут рисковать никак нельзя…

— Благодарю за совет, Александр Васильевич. Не премину им воспользоваться… но где же мой доклад?

— Извольте, — подал мне с поклоном тоненькую папку из красной кожи с золотым императорским вензелем Головнин.

— Не напомните вкратце, что там?

Первыми шли нелицеприятные известия о нашей так долго и тщательно готовившейся кругосветной экспедиции фрегата «Аврора», корвета «Наварин» и транспорта «Неман» для крейсерства в составе восточносибирской эскадры генерал-адъютанта Путятина, отправленного годом ранее на фрегате «Диана» в Японию для установления дипломатических отношений с правительством сегуна.

И если «Диана» показала себя отлично, то вот «Наварин» и «Аврора», к сожалению, получили значительные повреждения и были вынуждены встать на ремонт в Англии. А транспорт «Неман», направлявшийся на Камчатку, и вовсе затонул в Северном море. Об этом теперь следовало доложить царю. И самым досадным здесь оказывалось то, что эти корабли были тщательно отобраны из всех трех дивизий Балтфлота, как самые крепкие и надежные! Что же тогда говорить про остальные⁈

Следующим пунктом была давно идущая тяжба по поводу казенных лесов с министерством государственных имуществ. Константин Николаевич справедливо полагал, что морским офицерам не стоит заниматься лесоводством, и хотел передать все это хозяйство соответствующему ведомству. Однако руководивший им граф Киселев всячески открещивался от подобного «дара».

Не имея возможности возражать по существу, он упорно саботировал эту передачу и выставлял заведомо неприемлемые условия. Например, предлагал морякам заниматься самовывозом корабельного леса. Разумеется, подобное предложение никак не устраивало великого князя, и конфронтация нарастала.

— А это что?

— Предложение по секвестрованию расходов, — пояснил секретарь. — Я знаю, что документ до конца не проработан, но мне показалось, что для государя это будет приятным сюрпризом. В особенности после неутешительных известий от Путятина.

Опаньки! Оказывается, Костя тщательно изучил расходы всех департаментов своего министерства и пришел к выводу, что, по крайней мере, часть их можно безболезненно сократить. Экономия получалась весьма внушительная. Никак не менее трехсот тысяч серебром. Да, царю эта рачительность, несомненно, понравится, но ведь тогда эти деньги останутся на счетах министерства финансов, от которого снега зимой не допросишься! А расходов на подготовку к войне с объединившейся против России Западной Европой предстояло очень много. Так что лучше денежки все-таки получить, а уже потом решать, куда их направить. Решено, этот документ следует придержать, чтобы на досуге изучить более внимательно. Так, глядишь, средства и появятся…

— Александр Васильевич, — строго взглянул на сотрудника. — Полагаю обсуждение этого вопроса преждевременным!

— Как вам будет угодно!

— А это что?

— Утверждение сметы на строительство гребных канонерских лодок по проекту контр-адмирала фон Шанца.

— Вот оно что…

В памяти снова возникли воспоминания, но теперь уже мои. Когда началась война, и на Балтике появились эскадры союзников, выяснилось, что противостоять ему нечем. Судя по «успехам» посланных на Дальний Восток кораблей, удивляться тут нечему. И тогда великий князь Константин приказал построить целый флот винтовых канонерок, причем отдал на это свои собственные деньги. А что, собственно говоря, мешает сделать это прямо сейчас?

Мои размышления прервало вежливое покашливание секретаря.

— Кхе-кхе, ваше высочество, позволю напомнить, что через полчаса вам необходимо быть у императора.

— Так скоро?

— К девяти утра. А сейчас уже восемь тридцать две.

— Что ж ты молчал… Едем!

Спокойствие Головнина объяснялось просто. Зимой Константин, то есть я, предпочитал жить в столице, а не в Павловске или Стрельне. Так что добираться далеко нам не понадобилось. Разве что по пути пришлось немного прибавить шага, но ровно в девять мы оказались в приемной императора.

[1] Мандт Мартын Мартынович — врач, хирург, доктор медицины, лейб-медик Николая 1. По происхождению пруссак.

[2] ШМИП — Школа мичманов и прапорщиков.

Глава 3

Человек предполагает, а Господь располагает, говаривали наши предки и были совершенно правы. Как бы ни планировалась первая встреча с царем, все сразу же пошло кувырком. И виноват в этом, конечно же, оказался я сам. Но обо всем по порядку.

Император оказался высоким крепким мужчиной. На вид ему можно было дать не более пятидесяти лет или даже меньше, настолько моложаво он выглядел. Что интересно, в глазах отнюдь не читалась приписываемая ему замораживающая сила.

Увидев сына, Николай не смог сдержаться от улыбки и поднялся из-за стола, шагнув мне навстречу:

— Здравствуй, Костя. Мне докладывали, что тебе нездоровилось?

— Совсем немного. Но к счастью, все уже совершенно хорошо.

— Отрадно слышать. А отчего не одел свои очки?

Опаньки! Зазвенели тревожные колокольчики в голове. Услужливая память великого князя тут же подсказала, что он был очень близорук и практически постоянно носил пенсне. К слову сказать, это было не положено не только военным, но даже и находящимся на статской службе. Однако в случае надобности офицер или чиновник мог испросить высочайшего позволения носить их. И такое разрешение у великого князя, разумеется, было! Черт побери, так вот почему Головнин так удивленно посмотрел, когда я смог прочитать газету!

Хорошая новость — здоровье тела после моего в него попадания резко улучшилось. Что позволяет надеяться и на другие плюшки. Плохая — сейчас спалюсь!

— Просто мои костыли для глаз случайно упали и разбились. Появиться же перед тобой с треснувшими стеклами показалось мне неприличным.

— Понимаю, — усмехнулся государь, продолжая благосклонно смотреть на меня. — В таком случае, присаживайся и рассказывай.

— Если честно, отчет готовила канцелярия, так что придется читать по бумажке…

— Тогда проще самому будет ознакомиться с его содержанием, давай папку, изучу. Если появятся вопросы, будь готов держать ответ.

Такой поворот событий не порадовал. Но я уже понял, что Николай ко мне, то есть к своему «морячку», как он называл Константина в детстве, настроен предельно дружелюбно. Видно было, что император искренне любит второго сына и гордится его успехами. Так что сегодняшнюю неготовность к внятному изложению и ответам на сложные вопросы только восставшему с одра болезни молодому генерал-адмиралу наверняка спишут. А через неделю уже все изучу, подготовлюсь надлежащим образом и выступлю на отлично.

К счастью, история о злоключениях русских кораблей в чужих водах не испортила царю настроения. По всей видимости, за тридцать лет своего правления Николай Павлович уже привык к тому, что не все идет по заранее намеченному плану.

— Досадно, но, надеюсь, Путятин найдет случай все исправить, — благодушно отозвался он. — К счастью, не все на флоте так дурно устроено. Недавнее дело под Синопом принесло славу Русскому оружию, и уверен, отобьет охоту англичан с французами мешаться в наши дела.

— Боюсь, что не могу согласиться с этим, государь, — не смог удержаться я.

— С чем же? — удивленно взглянул на меня царь.

— Прошу прощения, — поспешил поправиться, — у меня нет сомнений в доблести наших моряков, так же, как и в талантах Павла Степановича Нахимова. Но вот в том, что просвещенные европейцы перестанут совать свой нос, куда их не просят, не верю абсолютно!

— В этом ты, конечно, прав, — скупо улыбнулся Николай. — Но это еще полбеды. Куда хуже, что англичане требуют от нас невозможного. Отказ от противодействия опасным для нашего Кавказа действиям турок неприемлем и оскорбителен для России. Между тем, я вполне разделяю мнение многих, в том числе и Карла Васильевича [1], обо всех невыгодных сторонах, которые должны для нас произойти из войны, предпринятой против Англии и Франции. Но что же делать, если упорно нам не оставляют другого выбора, представляя условия мира, которые невозможно принять без унижения? Канцлер считает, что войну надо прекращать. Моя же мысль в том, что если бы Османская империя была прежней: слабой, безобидной, дружественной, с которой можно было сосуществовать в добрых отношениях, тогда воевать было бы незачем.

Договорив это, государь потянулся к графину, набулькал себе полный стакан воды и жадно осушил его. Похоже, он все для себя решил, и природное упрямство ни за что не позволит ему признать неправоту…

— Но совсем другое дело, — голос царя снова окреп. — Если мы имеем дело с Турцией враждебной, злонамеренной, доступной всем иностранным влияниям, служащей пристанищем всем эмигрантам, причиняющей нам беспрестанные затруднения! Притом нет никаких сомнений, что она и в дальнейшем будет опираться на враждебные России кабинеты. При этих условиях для нас предпочтительнее другая комбинация. При которой создастся новый порядок вещей, несомненно, неизвестный, проблематический, может быть, тоже чреватый другого рода невыгодными сторонами, но все же менее неблагоприятный, чем тот, который создался сейчас.

— Это означает войну, — мрачно подытожил я.

— Не думаю, — задумчиво качнул головой император, в знак отрицания, — что они решатся на что-то большее, чем демонстрацию враждебных намерений. Или ты считаешь иначе?

— Трудно сказать, ваше величество, что придет в голову очередному Наполеону, не говоря уж о правительстве королевы Виктории. Но уверен, что это сражение их не слишком напугало.

— Объяснись. Париж, по сведениям от нашего посла, не демонстрирует желания воевать, скорее, ищет пути мирного разрешения нашего противостояния с султаном.

— Как раз напротив, почти убежден, что недавно узурпировавший власть Бонапарт и является главным закулисным разжигателем войны. Только у французов имеется армия, способная на полномасштабное вторжение в наши пределы. И что еще важнее, он сумел добиться главного. Традиционная антифранцузская коалиция развалена. Британцы с ним заодно, Вена и Берлин в лучшем случае нейтральны, в худшем могут начать чинить нам препоны, но точно не помогут в войне. Остается вынудить Россию начать войну с Европой и, используя преимущество морских коммуникаций и силу флота, начать самые решительные действия на Черном море и даже высадку крупных сил десанта в Крыму.

— Ну, это ты, брат, хватил! — рассмеялся Николай, и я не без досады припомнил, что экспедиционный корпус союзников сначала доставили в Турцию, потом перевезли в Варну, планировали даже отправить на Кавказ. В общем, Крым в начале войны выглядел наименее вероятной точкой для удара.

— Не слишком ли ты сгущаешь краски? — продолжил государь. — Мне докладывают об иных настроениях в Тюильрийском дворце.

— Наполеон Третий — хитрая бестия! Ему нужна война, чтобы закрепиться на троне своего дяди, и он сделает все, чтобы ее развязать! Он желает обмануть нас и делает все от этого зависящее. Поручите дипломатам отследить, какие реальные приготовления ведутся. Закупка снаряжения — лучший разведывательный признак. Там, где идут поставки, уже сформирован бюджет и выделены деньги. И это просто так не бывает.

— В твоих словах что-то есть, — задумался царь. — Но почему ты считаешь, что поражение турецкого флота не будет иметь последствий?

— Судите сами, государь. Корабли Нахимова были много сильнее, чем у Осман-паши, тем не менее, турки отчаянно сопротивлялись и нанесли нам немало повреждений. То, что «Ростислав» вообще смог дойти до Севастополя, трудно объяснить чем-либо, кроме заступничества высших сил. Следует так же учитывать, что, после провала миссии Меншикова в Стамбуле, все убеждены в нашей неготовности к войне.

— Отчего так?

— Все просто. Александр Сергеевич выставил туркам ультиматум, а когда срок истек, не нашел ничего лучше, чем продлить его действие. Затем еще раз… во всем мире такая двойственность воспринимается как слабость!

— Не знал, что ты так не любишь Меншикова, — нахмурился Николай.

— А он не барышня, чтобы его любить!

— Ха-ха-ха, — рассмеялся царь, бывший, как подсказала память Кости, большим охотником до женского пола. — Если так пойдет, ты превзойдешь его в остроумии!

— Надеюсь, что не только в этом.

— Что предлагаешь?

— Если вам будет угодно выслушать мое мнение, то считаю полезным провести немедленную демонстрацию у берегов Османской столицы. Уверен, что, если на рейде перед султанским дворцом появятся наши линкоры, Абдул-Меджид проклянет тот день и час, когда решил пренебречь миролюбивыми предложениями вашего величества!

— Ты сам говорил, что корабли наши претерпели в бою…

— Разве в Севастополе нет иных сил?

— Что же, пожалуй, это предложение стоит обсудить. Скажем, в пятницу… успеешь к этому сроку?

— Конечно, – кивнул, почувствовав, что очень устал. Очевидно же, что царь не смог или не захотел услышать разумные предостережения, или я все не так сформулировал, не сумел донести свою мысль…

Силы внезапно оставили, а ощущение, что бьюсь головой о глухую стену, почти добило. У меня не было времени хорошенько приготовиться к встрече с Николаем Первым, а потому все пошло вкривь и вкось. Провалом, конечно, это не назовешь, но лишнего ваш покорный слуга все-таки наболтал, а ведь хотел отмолчаться для начала. Судя по всему, прежде за мной такого не водилось.

— Тебе нехорошо? — посмотрел на меня с искренним участием император.

— Все норм, — отозвался я, с ужасом понимая, что опять несу что-то не то.

Странное дело, в обычном состоянии у меня получается вести себя, не вызывая подозрений. Но при малейшем волнении из уст великого князя начинают лететь анахронизмы и непривычные обороты.

— Вижу, ты утомился. Заговариваешься… — нахмурился Николай. — Отправляйся-ка, милый друг, к себе и отдохни. Распоряжусь отправить к тебе доктора Арендта. Не волнуйся, он вполне сносно говорит по-русски. Впрочем, ты и сам это знаешь…

На губах государя появилось нечто вроде усмешки, но тут же исчезло.

— А перед Мандтом извинись!

— Обязательно, — пришлось изобразить соответствующее случаю раскаяние.

— Ступай уже, поборник всего русского.

Только оказавшись за высокими двустворчатыми дверями, смог перевести дух и вытереть вспотевший за время аудиенции лоб. Но не успел проделать это, как ко мне подошли три молодых гвардейских генерала. Старшему из них было, пожалуй, за тридцать. Довольно высокий и представительный, с орденом святого Георгия на груди. Его спутники и того моложе, никак не более двадцати или около того лет. Один конногвардеец, а второй артиллерист.

— Здравствуй, Кости́, — дружно, едва ли не хором поприветствовали они меня, сделав ударение в имени на последний слог.

— Э… привет!

— Ха-ха-ха, — залился старший и обернулся к своим спутникам, но те отчего-то не разделили его веселья.

И тут в моей голове что-то щелкнуло, и я понял, что передо мной братья. Цесаревич Александр и Николай с Михаилом. Иначе Сашка-Московский калач (прозвище дали в семье за то, что родился цесаревич в Первопрестольной), Низи и Мишка. Причем, со старшим мы довольно близки, а вот младшие Костю побаиваются. Вероятно потому, что в детстве им немало от него доставалось. Во время совместных игр горячий и несдержанный Константин изрядно поколачивал их, за что получал взыскания и наказания от наставника и венценосного отца. Но с характером своим до поры сладить юный генерал-адмирал никак не мог. Когда подрос и игры закончились, нрав стал более умеренным, хотя и теперь великого князя Константина продолжали считать резким, эксцентричным и не слишком удобным в общении.

— Как себя чувствуешь? Мы слышали, ты был нездоров.

— Пустяки. Все нормально.

— Значит, это папа́заставил тебя вспотеть? — подпустил шпильку Мишка.

— Точно.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Сашка. — Мне казалось, что он доволен после Синопской победы.

— Да не то чтобы. Просто мы не сошлись во взглядах на политические последствия этой победы.

— Вы повздорили?

— Скорее, поспорили.

— Напрасно. И чем все кончилось?

— Назначено заседание на пятницу. Будут министры во главе с Нессельроде. Я могу рассчитывать на твою поддержку?

— Конечно, — без особого энтузиазма отозвался цесаревич.

— Ну вот, опять о делах, — вмешался помалкивавший до сих пор Низи. — Давайте поговорим лучше о чем-нибудь приятном.

Николаю только что исполнилось двадцать два года и он — просто классический мажор. Горячий участник всех гвардейских пирушек, не пропускающий ни одной юбки, но при этом, в сущности, недурной малый. Помимо всего прочего является генерал-инспектором по инженерной части, но в этом деле мало что понимает и особо никуда не лезет. Зато заправский кавалерист.

— Предлагай, — оживился Александр.

— Ну раз Кости не совсем здоров… давайте сходим на балет!

— А что там?

— В Большом [3] дают «Пахиту», и по всеобщему убеждению Аннушка Прихунова там весьма хороша!

— Да, неплохо. Но это я уже видел.

— Господи, Сашка, все время забываю, как ты стар. Ты ведь, верно, еще Истомину застал?

— Но-но! — строго посмотрел на Низи цесаревич, но потом не выдержал и рассмеялся. — Твоя правда. Видел и ее.

— Ну, так что? — обернулись ко мне братья.

— Помилуйте, — усмехнулся я. — Женатому человеку посещать бордель не совсем прилично, даже если он устроен специально для семьи Романовых.

Услышав это, великие князья сначала застыли как громом пораженные, после чего буквально закисли от хохота.

— Нет, не могу, — стонал Николай, — какой «bon mot» [2], если не против, я запущу его в свете.

— Поосторожней, — счел необходимым предупредить его Сашка и указал глазами на двери императорского кабинета. — Не ты один любитель танцев!

— Пойдешь к себе? — поинтересовался Мишка.

— Нет. Нужно заглянуть в министерство. Держу пари, что там без меня вообще мышей не ловят!

— Как ты сказал?

— Кости сегодня просто фонтанирует остроумием!

— Ладно, ребята, мне пора, — попрощался я с братьями и двинулся по своим делам.

— Воля ваша, но что-то с нашим морячком не так, — задумчиво пробормотал вслед Михаил.

Что же, первые выводы по поводу родственников сделать можно. Сашка отнюдь не глуп, но пассивен. Деятель из разряда «работа, ты меня не бойся, я тебя не трону»! В помощи не откажет, но при этом и не запыхается. Низи — балбес. В грядущей войне ему бы шашку да коня и на линию огня. А вот Мишка совсем не прост. Парень явно себе на уме. Старается помалкивать, но ничего не упускает. Командир артиллерийской бригады и генерал-фельдцейхмейстер. Насколько компетентен, судить пока не могу, но, судя по отрывочным знаниям из прошлого, дело свое знает. И сыновей воспитал по большей части людьми дельными. Стоит с ним пообщаться отдельно, хотя его роль чисто символическая. Одно название и шефство, ни к чему не обязывающее.

Удобство Петербурга для жизни состояло как раз в том, что все выстроено очень близко. По факту, чтобы добраться в Адмиралтейство из Зимнего дворца, надо всего лишь перейти через Дворцовый проезд, соединяющий одноименный мост, ведущий на стрелку Васильевского острова с Невским проспектом. Понятное дело, такому важному человеку, каким волей таинственного незнакомца стал я, пешие прогулки, тем более зимой, не по чину. К крыльцу подогнали санки и в считанные минуты довезли до места.

В теплое время можно пользоваться катерами. К слову сказать, катер сейчас — это такое гребное судно. Поменьше барказа, но больше шлюпки. До моторных еще лет пятьдесят, а вот паровые, наверное, должны уже быть. Надо выяснить.

Мое появление в Адмиралтействе вызвало фурор. Видимо, не ждали, так что, заметив августейшую особу, одни застыли, как громом пораженные, другие принялись шуршать, изображая бурную деятельность.

С одной стороны, такая реакция даже как-то греет самолюбие. Дескать, боятся, значит уважают. С другой, раз начали суетиться, стало быть, ни хрена не делали. А это не порядок! Ну, ничего, сейчас пропишу им животворящую клизму в полведра скипидара с патефонными иголками… впрочем, последних, кажется, еще нет. Жаль. Терапевтический эффект не тот будет…

Была, правда, еще одна проблема, о которой вряд ли кто подозревал. Явившийся на службу начальник не имел ни малейшего представления, где его кабинет. Память тела заткнулась и ничего показывать не желала. Ошарашенные подчиненные превратились в соляные столбы и ели глазами мою особу. И что прикажете делать?

— Пожалуйте шубку, ваше императорское высочество, — гаркнул во все горло увешанный крестами и медалями швейцар из отставных матросов. Единственный, сохранивший самообладание.

— Изволь, братец! — скинул ему на руки доху из морского бобра [4].

— Ну что, соскучились? — посмотрел на застывших офицеров и чиновников.

— Счастливы видеть вас в добром здравии! — нашелся самый молодой из них, судя по эполетам, мичман.

— Александр Васильевич, — обернулся к Головнину. — Ступай в кабинет и все там приготовь. Я тебя догоню.

Тот, видимо, уже устал удивляться моим чудачествам и потому просто пошел, куда ему велено. Мы же с юным офицером двинулись следом, ведя при этом светскую беседу.

— Где служите, любезный?

— На корвете «Наварин», ваше императорское…

— Без чинов, мичман. Насколько понимаю, это вы принесли весть о печальной судьбе вашего судна? Кстати, как вас…

— Брылкин!

— А по имени отчеству?

— Владимир Николаевич.

— Очень приятно. Ну, так поведайте, друг мой, как же случилось, что столь хорошо подготовленный к плаванию корабль потерпел аварию, едва покинув Балтику?

Вопрос оказался из разряда неприятных, но окажись Брылкин человеком несколько более опытным, он, вероятно, сумел бы оправдать случившееся некими непреодолимыми причинами вплоть до воли господней. Однако мичман был молод, искренне желал послужить отечеству и вообще являлся убежденным противником всего дурного и горячим сторонником всеобщего блага.

В общем, за короткий промежуток, пока шел по коридорам, стараясь не потерять из виду Головнина, офицер высказал мне все, что думал о порядках, царивших в Адмиралтействе вообще и о ремонте в Кронштадтском порту, в частности.

— Вот значит, как, — сочувственно покивал я, сообразив, что мы дошли. — Благодарю за информацию.

— Служу государю и отечеству! — вытянулся молодой человек.

— Полно, друг мой. Быть может, у вас есть какие-то просьбы личного характера?

— Единственное мое желание быть полезным! — немного выспренно ответил тот, после чего смутился и добавил, — и для того получить новое назначение.

— За этим дело не станет, — милостиво похлопал мичмана по плечу, обозначив, что аудиенция окончена. — Будет вам место.

— Благодарю, ваше императорское высочество! — вытянувшись перед начальством, выпалил Брылкин.

[1] Карл Васильевич Нессельроде — министр иностранных дел Российской империи с 1816 по 1856. Канцлер.

[2] bon mot — острота (фр.)

[3] — Большой театр в Петербурге построен в 1783 году по велению Екатерины Великой. В 1859 году здание было перестроено под размещение Консерватории, для театра же было выстроено новое здание получившее название в честь императрицы Марии Федоровны. Ныне Государственный академический Мариинский театр.

[4] морской бобр — калан, он же морская выдра, камчатский бобр. Животное из семейства куньих, в отличие от настоящего бобра, относящегося к грызунам. Его эталонно плотный мех отлично защищен от намокания.

Глава 4

После роскошных интерьеров Зимнего дворца внутреннее убранство министерства показалось почти аскетичным. Впрочем, это было скорее на пользу, поскольку настраивало на деловой лад. А забот у главы морского ведомства было невпроворот. Находившийся сейчас на юге Меншиков устроил все так, чтобы никакой вопрос не мог быть решен без участия министра. Вероятно, таким образом он пытался демонстрировать государю свою незаменимость.

Оборотной стороной этого оказался целый ворох бумаг. Казанское адмиралтейство всеподданнейше запрашивало, заготавливать им этой зимой лес или погодить? Командиры портов справлялись, нельзя ли выделить средства на пошив мундиров для ластовых команд. Управляющие казенных заводов хотели бы знать, на какие наградные могли бы рассчитывать служащие у них чиновники…

Так, если загребусь в эти дебри, на действительно важные дела времени просто не останется! Поэтому все к черту! Пусть текучкой занимается секретарь, а генерал-адмирал возьмется за действительно важные вопросы. А что у нас можно признать таковыми?

Насколько помню, абсолютное большинство кораблей и судов Балтийского флота — парусники, и когда к нам пожаловали союзники, у коих паровики имелись в избытке, мы просто ушли в глухую оборону. К счастью для нас, вражеские линкоры и фрегаты не могли свободно действовать на мелководье, а достаточного количества канонерок у англичан и французов не было. На следующий год их построили, но русское командование во главе с великим князем тоже не зевало, и построили свои.

Так почему бы не заняться этим на год раньше, в смысле прямо сейчас? Решено, тем более что память Кости подсказывает, что сейчас идут работы по проектированию гребных канонерских лодок… стало быть, есть и производственные мощности, и финансирование.

Еще одним нововведением в той войне стали мины. И были они, если нам ничего не наврал проводивший занятия капитан-лейтенант Королев, двух видов. Системы Якоби и Нобеля. Первые подрывались с помощью провода, вторые имели химический запал. Общим недостатком и тех и других было ничтожное количество взрывчатого вещества, то есть пороха. Если мне не изменяет память, около четырнадцати килограммов или, как говорят в это время, менее пуда. Так что это надо исправить и вообще, как можно подробнее ознакомиться с проектами. В конце концов, зря я, что ли, штат БЧ-3[1] носил?

Еще одной проблемой станет артиллерия. Если в первый год мы с союзниками бодались более или менее на равных, то потом их промышленность наклепала множество почти нарезных орудий. Почти, потому что сверловка Ланкастера считается нарезной только в нашем богоспасаемом отечестве. Да и то лишь благодаря дурной инициативе депутатов государственной думы. Но это так, к слову. Главное, что у англичан массово появятся дальнобойные, хоть и не особо точные, пушки. И с этим надо что-то делать. Причем, прямо сейчас!

Ну и напоследок можно вспомнить о ружьях, которые, по словам незабвенного Лескова, англичане кирпичом не чистят. Как известно даже далеким от истории войн людям, англичане и французы были поголовно вооружены нарезными винтовками, а мы, сиволапые, гладкостволом чуть ли не времен Бородино. Отчего, собственно, и проиграли. Почему это в последнюю очередь?

Все просто, если наш флот окажется настолько несостоятельным, что союзники прорвутся сквозь батареи и минные поля к Питеру, штуцера нам вряд ли помогут. И вообще, пусть ими армия занимается. Она в России большая, и денег на нее выделяется немеряно. Пусть потратят на что-то полезное!

А у меня своих расходов хоть отбавляй. Кстати, отчего бы не убавить?

— Александр Васильевич, — секретарь, занявшийся разбором каких-то бумаг за своим столом, тут же подошел ко мне. — Голубчик, будь любезен, принеси наш проект бюджета. Подробно, со всеми выкладками. В особенности по комиссариатской части, а также строительной, кораблестроительной и ремонтной. И будь готов давать мне по каждому пункту свои комментарии. А еще лучше: озадачь департаменты снабдить каждую статью бюджета сопроводительной запиской, в которой ясным и понятным языком изложить суть вопроса и расчеты.

— Возможно, это потребует создания отдельной комиссии?

— Боюсь, что так.

— Боитесь? — удивился Головнин.

— Конечно. Чем больше бюрократии, тем меньше дела.

— С этим трудно спорить, — согласился секретарь, — но все же именно обсуждения помогают избежать ошибок и прийти к правильному решению.

— Да я разве против? Собирайте!

— Что будем сокращать в первую очередь? — поинтересовался удовлетворенный моим ответом чиновник.

— Ремонт парусных кораблей, — не задумываясь, ответил я. — По крайней мере, самых ветхих из них.

— Но отчего? — изумился Головнин. — Разве в следующем году не будет практических плаваний?

— Если к нам пожалует англо-французский флот, то вряд ли.

— Боже правый, но откуда такие вести… Неужели война с нами — дело решенное и нет никакой надежды?

— Надеяться, дорогой Александр Васильевич, надо на лучшее, а готовиться к худшему. Поэтому тратить ресурсы будем только на действительно важные вещи. И если и будем исправлять и строить, то прежде всего паровые суда.

— Протолкнуть это решение будет непросто. Воспротивятся многие заслуженные адмиралы.

— А кто сказал, что мне интересно их мнение? И вообще, ты навел меня на одну замечательную мысль. Надо предложить этим старым пенькам письменно изложить свое мнение по поводу развития флота, где они черным по белому напишут о преимуществах белоснежных парусов над коптящими машинами. А когда придут англичане и те же самые люди станут утверждать, что мы не сможем с ними драться по причине недостатка пароходов, у меня появится блестящая возможность изгнать ретроградов со службы, невзирая на прошлые заслуги!

— Вы наживете себе этим множество врагов, — тихо заметил секретарь.

— Это последнее, что меня беспокоит. Давай лучше подумаем, как мы можем увеличить количество современных кораблей. Где их можно купить? В Пруссии, в Голландии, или, быть может, в Америке…

— Я не столь сведущ в этом вопросе, но смею полагать, что лучше всего в Англии. Там будет и дешевле, и быстрее. Более того, мы там их и заказываем.

— Что, прости? Заказываем? То есть прямо сейчас?

— Конечно! Два паровых корвета «Витязь» и «Воин» [2]. Первый платеж уже прошел, соответственно, их скоро заложат. Остальные средства испрошены в казначействе, так что…

— И много средств? — постарался спросить как можно безразличнее, хотя внутри все клокотало от ярости.

— По триста двадцать тысяч серебром за единицу. Еще некоторые суммы понадобятся на оснастку и вооружение. О полной стоимости лучше справиться в соответствующем департаменте.

— Да что тут вообще творится! — не выдержав, заорал я. — Мы с часу на час ждем объявления войны с Англией и заказываем у нее корабли? Позвольте спросить: для чего? У них и так флот огромный, зачем его еще субсидировать! Кто, черт возьми, это вообще придумал⁈

— Вы! — с трудом выдавил из себя испуганный чиновник.

— Что⁈

— Вы… ваше императорское высочество…

— Твою ж маман! — выдавил из себя с безукоризненным французским проносом. — Совсем забыл… А ты, сударь мой, какого лешего не напомнил?

— Тоже запамятовал, — дипломатично отозвался секретарь.

— Ладно. Прошу прощения. Сорвался…

— Ничего страшного, — кротко отозвался Головнин, очевидно воображая себя христианским мучеником, с трудом избегшим гнева Нерона.

— Сколько уже заплатили?

— По пятьдесят тысяч серебром.

— Чудно! Что ж, плохая новость состоит в том, что мы подарили противнику сто тыщь! Хорошая, что у нас осталось еще полмиллиона, которые можно потратить с большим толком.

— На покупку паровых кораблей?

— И это тоже.

— В таком случае, осмелюсь предложить корабли, принадлежащие Пруссии.

— У нее есть флот?

— Нет. Но пытались завести. Купили два недурных паровых фрегата и еще кое-что… Однако, англичане отказались признавать их флаг и объявили, что в случае выхода в море поступят с ними, как с пиратами.

— Даже так? А когда это случилось?

— Этой весной. А летом, насколько мне известно, корабли должны были быть проданы с аукциона… ваше императорское высочество, вы действительно ничего не помните?

— Нет…

— В таком случае…

— Послушай меня. Понимаю, что мое поведение вызывает, по меньшей мере, недоумение, но…

— Слушаю вас.

— Если ты хоть словом, хоть жестом кому-нибудь об этом обмолвишься, придет конец сразу двум людям.

— Двум?

— Один я, а другой ты. Причем тебе будет хуже. Великого князя в сумасшедший дом не отправят, а вот чрезмерно осведомленного чиновника… ты понимаешь?

— Конечно, — с трудом сглотнул не ожидавший подобного Головнин.

— Вот и славно.

— Но вокруг вас всегда много народа…

— Будешь подсказывать. Незаметно и деликатно.

— А что, если государь пришлет к вам лейб-медика?

— Ничего страшного. Мандт ко мне вряд ли теперь сунется, а с Арендтом как-нибудь договоримся. Так я могу на тебя надеяться?

— Полностью!

— Отлично. А по Пруссии мысль здравая. Надо бы навестить… кто там у меня, дед?

— Дядя. Фридрих Вильгельм IV. Старший брат вашей августейшей матушки. Александры Федоровны.

— Да, точно. Теперь вспомнил. Ладно, бог с ними, с родственниками. Лучше напомни, кто заведует строительством канонерок?

— Контр-адмирал фон Шанц.

— Вызови его. И пусть прихватит самых толковых инженеров, разбирающихся в винтовых пароходах и прочих технических новинках. Нам будет, о чем потолковать.

Йохан Эбергард фон Шанц, которого в России все звали Иваном Ивановичем, оказался суровым пятидесятилетним мужчиной с выразительным скуластым лицом и аккуратными усами, чем сразу же купил мое расположение. Дело в том, что доставшиеся от владельца тела бакенбарды успели мне порядком поднадоесть. Что тут поделаешь, не люблю излишние заросли на лице.

Его сопровождал подпоручик корпуса корабельных инженеров Аристарх Алексеевич Иващенко. На вид ему было около тридцати. Строевые офицеры в таком возрасте, как правило, достигают уже чина капитан-лейтенанта, а то и выше, но инженеры — известные парии флота.

Судя по всему, раньше судьба не сводила его со столь высокими особами, как великий князь Константин, а потому кораблестроитель слегка нервничал. В отличие от спокойного как удав фон Шанца.

— Добрый день, господа, — как можно радушнее поприветствовал я их, крепко пожав им руки, чем явно поразил никак не ожидавшего подобной чести Иващенко. — Располагайтесь, где вам будет удобно. Разговор предстоит долгий.

— Буду счастлив быть полезным вашему императорскому высочеству, — с достоинством наклонил голову адмирал.

— Я тоже, — подал голос инженер, но тут же сконфуженно замолчал.

— Давайте без чинов.

— Как вам будет угодно, — на лицах гостей появилось нечто вроде облегчения.

— Итак, господа. Насколько понимаю, именно вы занимаетесь постройкой гребных канонерских лодок для Балтийского флота?

— Так точно!

— Так вот, приказываю вам все работы в этом направлении прекратить!

— Но почему? — вскинулся кораблестроитель, в то время как адмирал оставался невозмутим.

— Хороший вопрос, Аристарх Алексеевич. Скажите, что вам известно о наших отношениях с Францией и Англией?

— Э… — растерялся Иващенко.

— Ну-ну, смелее.

— Кажется, в Лондоне и Париже недовольны погромом турок и… право же, я совсем не разбираюсь в политике.

— Не принижайте себя. Вы все прекрасно понимаете. Итак, отношения между нашими державами настолько плохи, что уже следующим летом ожидается прибытие на Балтику вражеских эскадр.

— В каких силах? — впервые подал голос фон Шанц.

— По меньшей мере, вдвое превышающих наши. Причем, как вы, вероятно, и сами понимаете, значительное количество этих судов будут паровыми. Как полагаете, есть у нашего флота шанс противостоять им в открытом сражении?

— Ваше императорское высочество позволит мне быть откровенным?

— Иван Иванович, я же просил, без чинов! Что касается вашего вопроса, отвечу так. Не только позволяю, но и настаиваю. Более того, не жду ничего иного, как бы нелицеприятно ни звучало то, что вы мне сообщите!

— Хорошо. В таком случае мой ответ — нет! Наши корабли по большей части находятся в плачевном состоянии и требуют безотлагательного ремонта. Экипажи дурно обучены и потому не знают своего дела. Причем это касается не только нижних чинов, но и господ офицеров.

— Что скажете о начальствующем составе?

— С ними все еще хуже. Большинство получили свое назначение по протекции, в плаваниях давно не были, а те, что были, никогда не ходили далее Датских проливов…

— Продолжайте, — поощрил запнувшегося было адмирала.

— Таким образом, единственным способом противостоять превосходящему в силах противнику остается оборона. Потому мне несколько непонятно ваше решение остановить строительство канонерских лодок.

— Вы не совсем меня поняли, господа. Я не сказал, что мы откажемся от строительства вовсе. Просто, по моему глубокому убеждению, вместо гребных кораблей надобно строить паровые.

— Но у нас нет готовых проектов!

— А вот для этого нам и нужен был инженер-кораблестроитель. Аристарх Алексеевич, сколько времени вам понадобится на составление чертежей и спецификаций?

— Трудно сказать. Для начала было бы неплохо определиться, какие именно суда нам нужны? Длина, ширина, осадка, водоизмещение. Потребное вооружение и его вес. А также масса и размеры паровых машин. Зная все это, работа не займет много времени, но…

— Слушаю вас?

— Для отражения вражеского нашествия одной канонерской лодки, пусть даже и винтовой, будет явно недостаточно. Стало быть, надо определиться и с количеством. Выбрать верфи для постройки, заготовить материалы…

— С материалами все просто. Мы пустим в дело все, что заготовлено для строительства гребных канонерок и ремонта парусников. Туда же пойдут испрошенные у министерства финансов кредиты. Что же касается количества… сколько вы собирались строить?

— Согласно высочайшему повелению, двадцать единиц.

— Этого мало. Нужно минимум сорок! Что до проекта, то вам и карты в руки. Иван Иванович, насколько мне известно, лучше других разбирается в современных паровых судах. Стало быть, сможет сформировать тактико-техническое задание. Вы же составьте эскиз, предварительную смету и представьте мне, скажем, через неделю…

— А что с механизмами?

— Об этом не беспокойтесь. Машины и котлы будут!

— В таком случае, не вижу затруднений.

— Если возникнут какие-либо трудности, прошу немедленно обращаться ко мне. Не будет меня, к Александру Васильевичу. С этим все понятно?

— Так точно! — вытянулись подскочившие фон Шанц с Иващенко.

— В таком случае, не смею задерживать. За работу, господа, у нас мало времени! И да, совсем забыл…

— О чем, ваше императорское высочество?

— Не хочу никого обидеть, тем более что нисколько не сомневаюсь в вашей порядочности, но доведите до всех причастных к постройке. Любое воровство или нераспорядительность будут приравнены к государственной измене. Даю слово великого князя, что добьюсь повешенья для всякого, невзирая на чин, знатность, прошлые заслуги и любые иные смягчающие обстоятельства! Это понятно?

— Об этом могли бы и не говорить! — с достоинством отвечал фон Шанц, после чего поклонился придворным поклоном, но не стал пятиться, а вышел вразвалочку, как заправский моряк.

За ним, задев по пути пару стульев, последовал инженер, оставив меня наедине с едва сдерживающим смех Головниным.

— Что тебя так развеселило? Да, кораблестроитель не привык к подобному обращению, но…

— Дело вовсе не в нем, Константин Николаевич, — замахал руками секретарь.

— Тогда в ком? Объяснись…

— Просто вы так строго говорили о воровстве с Шанцем, а тот и ухом не повел…

— Погоди-ка, он что, казнокрад?

— Увы, да! Служившие с ним офицеры прямо говорят, что на постройке в Северо-Американских Штатах пароходофрегата «Камчатка» он изрядно нагрел руки. Да и в походе к его рукам прилипало и с угля, и с продовольствия для команды…

— Отчего же ты мне раньше не сказал? — мгновенно вскипел я.

— А что делать, — пожал плечами чиновник. — Этот грех в той или иной мере свойственен всем начальствующим лицам в России. Ну, кроме вас с государем, разумеется. Однако, справедливости ради, Иван Иванович, хотя и не привык упускать то, что само плывет ему в руки, при всем при этом — человек дельный! Да, руки погреет, не без того. Но поручение, ни в пример иным и прочим, исполнит.

— Твою ж мать!

— Не могу не согласиться! Замечу, однако, что Шанц у нас известный сочинитель и к тому же изрядный острослов, взять хотя бы его знаменитое: «Военное судно, подобно дамским часам, ещё никогда не доводилось до совершенной исправности, да едва ли кем-нибудь и когда-нибудь доведено будет до такого положения, чтобы нечего было на нём совершенствовать». Не ручаюсь за точность цитаты, но согласитесь, не глупо сказано…

— Мало мне Меншикова, так еще один остряк-одиночка на мою голову… Скажи честно, ты издеваешься?

— Никоим образом, — всполошился секретарь и тут же поспешил перевести разговор на другую тему. — Кстати, можно узнать, каким образом ваше высочество собирается добыть машины на сорок кораблей разом?

— Узнаешь в свое время. А пока… тебе знакомо имя Путилова?

— Вы, верно, о Николае Ивановиче, бывшем прежде преподавателем в Морском корпусе?

— Да.

— Лично чести не имел, но слышать о нем приходилось. Причем самое лестное.

— Найди и завтра же пригласи его ко мне.

— Полагаю, в связи с постройкой машин для канонерок?

— Именно.

— В таком случае, быть может, следует обратиться также и к Нобелю? — предложил Головнин, после чего пустился в пояснения. — Это известный в Петербурге предприниматель. У него большой завод, и без него в любом случае не обойтись.

— Я знаю, кто такие Нобели! Да, пригласи, но не сразу. Сначала доставь ко мне Путилова!

— Как будет угодно! Да, совсем запамятовал. Для наблюдения за постройкой корветов в Англию был послан капитан-лейтенант Шестаков. Поскольку постройка отменена, не следует ли его отозвать?

Имя Ивана Алексеевича Шестакова широко известно в узких кругах любителей военно-морской истории. Смолоду чуть ли не карбонарий, постоянно конфликтовавший с начальством, он, тем не менее, стоял у истоков строительства парового флота в России и со временем стал управляющим министерством. Именно при нем приняли вызывавшую столько нареканий цензовую систему и утвердили двадцатилетнюю кораблестроительную программу, по которой начали массово строиться совершенно разнотипные корабли.

В общем, неоднозначный деятель! Но сейчас главное в том, что он был горячим сторонником идеи крейсерской войны. Так почему бы этим не воспользоваться?

— Шестаков, говоришь? Это не тот ли, что с самого обучения в корпусе постоянно со всеми ссорится?

— Он, ваше императорское высочество. Вижу, ваша память оживает…

— Думаю, нет надобности его возвращать, — проигнорировал замечание секретаря. — Но вот поручить ему другое дело определенно стоит. Как быстро мы можем отправить депешу в Лондон или где он там?

— Ну, навигации уже нет. Однако можно послать гонца через Остезейские губернии, до незамерзающих портов. А уже оттуда он отправится дальше. Полагаю, за две, хотя нет, за три недели доберется.

— Отлично. Тогда бери перо и бумагу.

— Что писать?

— Вот черт, мысли путаются… в общем, надо, чтобы он немедля отправился в Америку, купил там корабль и был готов к каперской войне…

— Дайте мне минутку, — задумался Головнин, после чего принялся бодро скрипеть пером. Закончив, он засыпал получившийся текст песком, потом стряхнул его и принялся за чтение.

'Милостивый государь, Иван Алексеевич! В связи с политическими обстоятельствами строительство судов, за коим вы посланы наблюдать, отменено. Расторгните договор, и, если будет такая возможность, отзовите первый платеж. По получении этого письма Вам надлежит немедленно завершить все дела и отправиться в Северо-Американские Соединенные Штаты, чтобы приобрести там паровое судно, пригодное к долгому плаванию и несению вооружения. Выбор оного оставляю на Ваше усмотрение, всецело полагаясь на опыт и ревность к службе Вашего Высокоблагородия!

Команда из офицеров и нижних чинов, а также вооружение, будут отправлены к вам при первой же оказии. Машинистов и кочегаров наймите из местных, сообразуясь необходимостью. По получении известий о начале военных действий немедленно выходите в море и действуйте противу вражеской торговли.

Для исполнения сего поручения прикладываю чек на известную сумму. Если представится такая возможность, присовокупите к ним деньги, отданные в качестве аванса за строительство корветов. Если же возникнут проволочки, отправляйтесь, не дожидаясь их окончания, возложив финансовые вопросы на посольство.

Искренне расположенный к вам, Константин'.

— Хм. Александр Васильевич, наверное, часто приходилось слышать, что у тебя светлая голова? Почти как солнце.

— Пожалуй, что нет, — секретарь и сам не очень понял, сколько в моих словах иронии, а сколько настоящей похвалы, и потому предпочел сделать вид, что благодарен за высокую оценку. — Но все равно спасибо.

[1] БЧ-3 — минно-торпедная боевая часть на кораблях ВМФ России и СССР. Штат — нарукавная нашивка, показывающая специальность матроса или мичмана.

[2] В нашей истории эти корабли были конфискованы и летом 1854 года под именами «Kossak» и «Tartar» вошли в состав Британского флота. Участвовали в осаде Севастополя и боевых действиях на Балтике.

Глава 5

Так и прошел мой первый день в этой новой для меня жизни. Встречи, разговоры, планирование и… неприятное ощущение уходящего сквозь пальцы времени. Впрочем, любая дорога начинается с самого первого шага, а его, надеюсь, мы все-таки сделали.

— Который час?

— Что-то около четырех пополудни, — устало отозвался Головнин, близоруко присматриваясь к большим напольным часам. — Вечер…

— Твоя правда, — отозвался я, наблюдая через окно, как и без того не слишком яркое зимнее солнце стремительно движется к горизонту. Ну, а что вы хотели, 30 ноября, это по старому стилю. По григорианскому календарю уже почти середина декабря…

Хотелось еще побывать в Кронштадте, оценить состояние укреплений и кораблей. Посмотреть хозяйским взглядом на артиллерию, но в потемках проводить детальные осмотры удовольствие ниже среднего. Тем более что я за весь день так и не успел пообедать. Что уже совсем не порядок. Не жалеешь ты себя совсем, Константин Николаевич, все о России думаешь… Вот и Головнин бледный сидит, поглядывает на начальство, то есть на меня, этак выжидательно.

— Что, Александр Васильевич, проголодался?

— Говоря по чести, очень!

— А почему молчишь?

— Ваше императорское высочество были так увлечены работой, что мне показалось неудобным отвлекать.

— Понятно. Что ж, всех дел мы разом не свершим, как бы того ни хотелось. Пожалуй, на сегодня достаточно. Вечером поработаем с документами. Ты оставайся во дворце, я распоряжусь выделить комнату. Если будет нужда, вызову к себе в кабинет.

— Как вам будет угодно.

— Ты не в претензии, что я так тобой распоряжаюсь, Александр Васильевич?

— Нет, ваше императорское высочество, — скупо улыбнулся мой секретарь. — Нам предстоит много работы, поэтому мне и в самом деле лучше быть рядом с вами. К тому же я холостяк, которого кроме прислуги никто не ждет…

— В таком случае, нет больше смысла задерживаться.

Стоило мне выйти из кабинета, выяснилась пикантная вещь. Чиновники, обычно не появлявшиеся на службе после обеда, не решились покинуть свои кабинеты и терпеливо дожидались, пока их августейший начальник не уйдет первым. Так что голодными в здании были не только мы с Головниным. Впрочем, самые молодые и предприимчивые, кажется, нашли выход. Во всяком случае, в коридорах явственно слышался запах пирогов.

— Чувствуешь? — вопросительно посмотрел я на секретаря.

— С визигой, — принюхавшись, ответил тот и непроизвольно дернул кадыком, сглатывая слюну.

— Пожалуй. Давай и мы поторопимся.

Стоило переступить порог, как за спиной раздался дробный топоток торопящихся домой служащих. А когда мы устроились в санях, самые нетерпеливые уже пробирались вдоль стеночек, надеясь, что при таком тусклом свете их не заметят.

К слову, об уличном освещении. Электричеством, конечно, еще и не пахнет, если не считать опытов небезызвестного академика Якоби, но вот газовое вполне себе существует. Не везде, конечно, но на Невском, Дворцовой Набережной и некоторых другие улицах, а также всех мостах через Неву и Мойку имеются газовые фонари. В кварталах победнее обходятся масляными и спиртовыми, ну а окраины ночами погружены в непроглядную тьму.

К счастью, дорога к моему «дому», равно как и он сам, прекрасно освещены. По нынешним временам, разумеется. Так что добрались мы с относительным комфортом и скоро оказались перед громадой Константиновского дворца, который из-за отделки все называют Мраморным.

Все-таки величественная у меня жилплощадь! Три этажа чистейшей роскоши. Один фасад выходил на Дворцовую набережную и Неву, другой на Миллионную улицу и простор Марсова поля. И все эта красота для Константина свет Николаевича и его августейшей семьи, с прислугой.

— Кузьмич, — обратился я к камердинеру, встречающему хозяина на парадной лестнице, скинув ему на руки заснеженную доху с плеч. — Распорядись, чтобы приготовили комнату для господина Головнина. И поторопи с обедом. Я готов слона проглотить.

— Слушаюсь, — невозмутимо отозвался старый слуга и умчался раздавать ценные указания остальным.

Странное дело, утром, покидая дворец, практически не обратил внимания на его убранство. Ну, красиво и бог с ним. Но сейчас, при тускло мерцающих огоньках светильного газа, он показался мне чем-то вроде сказочной пещеры, полной сокровищ Али-Бабы, и я не смог удержаться от небольшой экскурсии по теперь уже моим апартаментам.

Раньше мне не доводилось бывать здесь, но может, оно и к лучшему. Другое время, освещение, даже сама атмосфера не позволили бы понять и насладиться этим без всякого преувеличения настоящим архитектурным шедевром. Ибо сейчас тут все именно так, как и задумывалось изначально…

Все время, пока я гулял по полутемным помещениям, то задирая голову вверх, чтобы разглядеть лепнину и росписи потолков, то приглядываясь к картинам и привезенным со всего света редкостям, за мной по пятам неотлучно следовал верный Головнин. По всей видимости, он уже успел привыкнуть к моим странностям, а возможно так устал, что не обращал на них внимания.

Пройдя длинным коридором, мы попали в модную фишку современных аристократических домов — Зимний сад. По сути, это большой зал, южная стена которого выполнена из стекла. По периметру теснятся кадки с тропическими растениями и цветами, а посередине журчит фонтан. В зарослях теряются высокие светильники с шарами. Впрочем, сейчас они не горят и потому кажется, что мы попали в джунгли. Завтра непременно загляну сюда, чтобы увидеть при дневном свете.

Прошлись и через Белый зал — огромное пространство, идеальное для устройства балов и прочих увеселений. Следом за ним открылась анфилада комнат картинной галереи, арсенал с коллекцией оружия, собранного еще моим дядей — страстным воякой.

Перед тем как попасть к себе и наконец-то насладиться заслуженной трапезой, пришлось преодолеть пару неожиданных испытаний. А именно встретиться с женой и детьми. Беременность Александры как-то заслонила тот факт, что ожидаемый ребенок будет в нашей с ней семье третьим. И вот, пожалуйста, передо мной стоят две то ли няньки, то ли гувернантки, кто их разберет. У одной на руках полуторогодовалый младенец, другая держит за руку лупающую глазами девочку… погодите, у Кости вроде бы старший сын?

Черт бы подрал всех лайми и английских гувернанток в особенности, принесших на русскую почву обычай одевать мальчиков в платьица! Нет, я в курсе про отсутствие подгузников и что такая одежда для маленьких более функциональна, но… оборочки с кружевами зачем⁈ Тем паче, что парню уже четыре года, а из него какого-то трансвестита сделали!

Ладно. Мальчика, как подсказывает память великого князя, зовут Коля, а девочку Ольга. Уже моя говорит, что этот старший станет паршивой овцой в семействе Романовых, а младшая греческой королевой. Но сейчас мне ей богу не до этого… Даже старший пока не столько говорит, сколько лепечет на своем детском наречии, понятном разве что нянькам. Младшая и вовсе несмышленыш. Так что разговора у нас не получилось, да и не могло…

Что должен чувствовать молодой отец, глядя на своих малышей? Радость? Гордость? Умиление? Лично у меня никаких эмоций не появилось. Возможно потому, что они не мои… в общем, решил ограничиться тем, что погладил по голове дочь и взъерошил жиденькую шевелюру сыну, после чего выразительно посмотрел на присматривающих за ними девиц. Те поняли взгляд правильно и, сделав на прощание книксены, поспешили ретироваться.

Странное дело, но Саши, то есть дражайшей супружницы Александры Иосифовны, или попросту «Жинки» при детях не наблюдалось. Попытавшись проникнуть в Костину память, я вдруг понял, что она не слишком любит заниматься детьми. Вот буквально, родила, а дальше есть специально обученные люди. Сначала кормилицы, потом няньки, затем гувернантки. Причем, как бы дико это не звучало для человека из будущего, здесь и сейчас это совершенно нормально. Обычно отпрысков аристократических семейств именно так и воспитывают.

— Добрый вечер, — на всякий случай поприветствовал я жену.

— Ты сегодня поздно, — как-то тускло отозвалась она, даже не повернув при этом голову.

— Прости. Дела задержали…

— А я тут совсем одна….

В принципе, все понятно. Молодая женщина, да еще и беременная, а муж целый день где-то шарится… другая бы на ее месте уже посуду била и истерику закатывала. Уж моя бывшая точно!

— Прости, — вполне искренне повинился, после чего наклонился к Саше и неловко прикоснулся губами к щеке.

— Как прошел твой день? — в голосе великой княгини появилось нечто вроде легкой заинтересованности.

— Неплохо, — отозвался я, втайне надеясь, что подробности ее не заинтересуют. И не ошибся…

— Кости, обещай, что в субботу мы поедем в театр!

— Не уверен, что получится, но очень постараюсь.

— Прекрасно, — на губах появилась улыбка, и стало ясно, что возможности отказа не предусматривалось.

Похоже, попал. Никогда не был поклонником драматического театра, не говоря уж об опере или балете. Сидеть и слушать симфоническую музыку тоже. А ведь тут других развлечений нет. Разве что какое-нибудь варьете, но там великий князь может появиться только инкогнито. Максимум, что можно себе позволить официально, это оперетта. Ужас! Куда я попал? Неудивительно, что среди гвардейских офицеров процветает пьянство…

— Знаешь, милая, я очень сильно устал и еще больше проголодался. Так что…

— Конечно. Покойной ночи.

Хм. Честно говоря, хотел спросить, нет ли у нее желания присоединиться… впрочем, оно и к лучшему. Пойду-ка… кстати, а где здесь кормят?

Память прежнего хозяина тела тут же откликнулась. Если гостей много, то в Большой столовой. В прочих случаях накрывают прямо в кабинете.

Тактично отставший от меня Головнин уже сидел за столом. При моем появлении он поднялся, но видя успокаивающий жест, тут же сел обратно.

К счастью, все приготовления закончены, стол сервирован и тафельдекеры [1] уже были готовы подавать горячие блюда.

— Какое вино изволите пить сегодня? — отвлек от размышлений беззвучно возникший рядом с нами мунд-шенк. [2]

— Ну что ты, братец. После такого дня полумерами не обойдешься. Неси-ка нам лучше водочки! Ты как, Александр Васильевич?

— Сугубо положительно, — улыбнулся секретарь.

— Тогда два графина!

Собутыльник из Головнина оказался неважный. Строго говоря, пить нам совсем не следовало, но тяжелый день и пустой желудок, плюс обилие впечатлений сделали свое черное дело. Александр Васильевич уснул, когда разговор от проблем чисто флотских и военных перешел на более глобальную тему, то есть, как нам обустроить Россию. Надеюсь, ничего лишнего вчера не наболтал… хотя, вряд ли мой секретарь что-то запомнил.

Хотел было оттащить его на диван, но появились слуги и помешали этому благому начинанию, отведя его благородие в выделенную для него комнату. Я же, смерив глазами остаток водки в графине, махнул рукой и промычал что-то вроде:

— Молодцы! Жалую за службу чаркой…

— Благодарствуем, ваше императорское высочество!

— Ну, кто ж так отвечает? Надо говорить, служу России… ой, короче… пошли вон, штафирки!

Утро, как ни странно, выдалось добрым. То есть великий князь поднялся со своего одра выспавшимся, бодрым и в прекрасном расположении духа. Раньше за ним такой стойкости к выпивке не водилось. Наверное, еще одна чудесная суперспособность…

К слову, о чуде. Пенсне, которое вот уже несколько лет носил Костя, нашлось на туалетном столике. Попытавшись водрузить его на нос, понял две вещи. Во-первых, носить этот аксессуар не так просто, а во-вторых, диоптрии мне совершенно не подходят. И с этим надо что-то делать. То ли рассказывать всем о внезапном исцелении, то ли… заказать для них простые стекла!

За этими размышлениями меня и застал доктор Арендт. В отличие от пруссака Мандта, Николай Федорович происходил из семьи давно обрусевших немцев и хорошо владел русским языком. Хотя на вид ему было лет семьдесят, он умудрился сохранить живость характера и ясность ума. Эдакий бодрый старичок…

— Доброе утро, Константин Николаевич, — с улыбкой поприветствовал он меня. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо.

— Вот и замечательно, — расплылся в улыбке лейб-медик и тут же извлек из чемоданчика трубку стетоскопа. — Вы позволите вас послушать?

— Извольте.

После этого последовал ряд процедур, сопровождаемых словами – дышите, не дышите, покажите язык. Пока я старательно выполнял все просьбы врача, в голове так и вертелись слова одного мультипликационного доктора. «До ветру часто ходили? А родители не сумасшедшие ли? А папа не пьющий ли?»

— Я вижу, вы в прекрасном расположении духа? — заметил мою улыбку Арендт.

— Точно так.

— И правильно. В вашем возрасте надо радоваться жизни, стремиться к новым впечатлениям, дышать полной грудью…

— Обязательно воспользуюсь вашим советом. Причем, сегодня же.

— Хотите прогуляться?

— Очень.

— Что ж, ничего не имею против. Главное, не перетруждаться и ничем не злоупотреблять.

Хотел было возмутиться, но, взглянув в понимающие глаза пожилого доктора, передумал. Он ведь по любому папеньке свой диагноз доложит. Равно как и впечатления, так чего ж портить отношения? К тому же ему явно понравилось мое выканье. Дело в том, что «вы» в царской семье говорили только старшим или равным. То есть таким же царственным особам, как и мы сами. Остальным, невзирая на чины и возраст, полагалось тыкать.

Оказавшись в теле великого князя, я, как правило, так и делал, причем совершенно автоматически. Но сейчас, видя перед собой убеленного сединами почтенного лейб-медика, проявить снобизм просто не получилось.

— Николай Федорович, надеюсь, вы не откажетесь разделить со мной завтрак?

Казалось, в первый момент лейб-медик растерялся, но тут же справился с волнением и охотно согласился.

— Собственно говоря, почему бы и нет?

Уже потом мне стало известно, что в царской семье врачей к столу не приглашают. Чай, не генералы и не сенаторы. Кроме того, Арендт с Мандтом были давними соперниками, и подобный знак внимания от великого князя очень сильно добавлял ему очки в их негласном соревновании.

Третьим за нашим столом оказался Головнин. Несмотря на вчерашнее возлияние выглядел статс-секретарь безукоризненно, и только опущенные к низу уголки губ указывали на его не лучшее самочувствие.

— Какие у вашего высочества планы на сегодня? — осведомился он, дождавшись, когда подадут чай.

— Мое расписание тебе известно гораздо лучше, чем мне. А после хотелось бы прогуляться по свежему воздуху. Составишь мне кампанию?

— Почту за честь.

— Очень правильное решение! — поддакнул довольный как слон лейб-медик. — Только не забудьте одеться, как следует. Мороз, конечно, не так силен, каков станет к Рождеству, но все же следует поберечься.

— Так мы и сделаем!

Проводив любезного доктора, мы надели шубы и вышли во двор, если так можно назвать раскинувшееся между Мраморным и Служебным домом пространство. Как явствовало из названия, это второе здание предназначалось для многочисленных служб дворца.

На первом этаже трехэтажного корпуса располагались великолепные конюшни, небольшая кузня, шорная и седельная мастерские, экипажный сарай, он же «каретник» и даже сенной склад, а также примыкающий ко всей этой красоте просторный манеж.

На втором тридцать две квартиры для свиты, помещения для чаепитий, обедов и ужинов, на третьем большая казарма для прислуги. Все это хозяйство окружено от внешнего мира солидной кованой решеткой. Не крепость, конечно, но внушает! Спорткомплекс, гараж, СТО, отель и фудкорт в одном флаконе, все, как мы любим… Как видите, ничего нового, все давно придумано до нас…

Когда-то на месте двора проходил Красный канал из Невы в Мойку, но его засыпали для пущего удобства сиятельного фаворита «матушки Екатерины». Ведь изначально дворец был построен по приказу Костиной прабабки и предназначался для принесшего ей трон любовника. То есть для Гришки Орлова. Впрочем, вскоре она к нему охладела, а когда бывший фаворит умер, выкупила комплекс зданий у наследников.

Некоторое время апартаменты стояли бесхозными, а затем их отдали цесаревичу Константину Павловичу. К слову, меня, то есть великого князя, назвали в честь него. По смерти оставшегося бездетным дяди строение вернулось в казну. Ну а любезнейший папа — император Николай, подарил его сыну.

К слову сказать, содержание всей этой жилплощади стоит совершенно безумных денег. Конечно, оплачивает это все Министерство уделов, но как подумаю, что на них можно сделать, просто дух захватывает. Но делать нечего, noblesse oblige — происхождение обязывает…

— Не прикажете ли запрячь сани? — поклонился провожавший нас Кузьмич.

— Пожалуй.

— Это следовало сделать минут за десять до выхода, — усмехнулся Александр Васильевич.

— Ничего страшного. Пройдемся, поскрипим снегом. Давно в снежки приходилось играть?

— В лицее…

— Тогда лови!

Судя по всему, такой непосредственности Головнин от меня не ожидал. Но поняв, что с ним не шутят, принялся довольно ловко уворачиваться, а потом и ответил на коварное нападение своим залпом. В общем, когда нам наконец-то подали поставленный на полозья экипаж, мы успели хорошенько разогреться и были готовы к новым свершениям.

[1] Тафельдекер – официант.

[2] Мунд-шенк — виночерпий.

Продолжение завтра

Глава 6

На сей раз министерство встретило меня куда более организованно. Чиновники сидели по своим местам и усердно трудились, лица начальствующие присутствовали и были готовы к любой августейшей каверзе. Ну, по крайней мере, им так казалось…

Надо сказать, что, оказавшись после отбытия князя Меншикова единоличным главой морского ведомства, мой предшественник времени зря не терял и расставил везде, где мог, своих людей. Большинство из них до своего назначения никакого отношения к флоту не имели и потому в среде моряков, традиционного настороженно относившихся ко всякого рода сухопутным чужакам, получили прозвание — «константиновцев» или «лицеистов».

Главным образом потому, что многие из них и впрямь окончили Царскосельский лицей. Тот самый, в котором учился Пушкин и… мой секретарь. Собственно говоря, именно Головнин их Косте и сосватал.

Всем выдвиженцам не больше тридцати. Они молоды, полны сил, напористы и блестяще по нынешним временам образованы. И, конечно же, как наперечет сплошь записные либералы, несмотря на принадлежность многих из них к титулованной аристократии. Судите сами, директор комиссариатского департамента князь Оболенский. Юрисконсульт Морского министерства — барон Василий Егорович Врангель. Канцелярий заведует граф Дмитрий Андреевич Толстой.

К слову, сам Александр Васильевич, даром что лицеист, сын прославленного адмирала Головнина, совершившего два кругосветных плавания. И успел с подачи Лутковского — ученического наставника великого князя Константина — послужить в Морском министерстве у Меншикова, прежде чем попал ко мне в секретари. А между тем Феопемпт Степанович Лутковский был едва ли не из числа декабристов-заговорщиков… Вот откуда ноги-то растут у нынешней прогрессивной и деловитой молодежи…

Остались, впрочем, и представители «старой школы». Глава кораблестроительного департамента вице-адмирал Епанчин Николай Петрович. Несмотря на довольно почтенный шестидесяти шестилетний возраст, еще бодр, разумен и весьма опытен в административных делах. Его родной брат Иван в свое время командовал русской эскадрой, посланной на помощь Дании. Одним из участников этой экспедиции был я, то есть великий князь Константин, поднявший свой флаг на фрегате «Паллада». Да-да, том самом…

Но это еще не худший вариант. Артиллерийский департамент возглавляет генерал Дмитрий Павлович Примо. Некогда жгучий брюнет и дамский угодник, к семидесяти девяти годам превратился в седого как лунь старикана с трясущейся головой и скрипучим голосом. Н-да, с таким цехмейстером мы далеко не уедем…

И вот все эти люди, услышав о вчерашних событиях, примчались, чтобы узнать все из первых рук. Ну, кто примчался, а кто и приковылял…

— Здравствуйте, господа, — оглядел я собравшихся. — Рад видеть всех в добром здравии. Чтобы не терять времени, прошу всех в мой кабинет, там и поговорим.

Мое сообщение о скорейшем начале войны с Англией и Францией было встречено, скажем так, с некоторым скепсисом. В открытую, правда, возражать никто не посмел, разве что Оболенский немного побухтел, что будет война или нет, еще не ясно, а вот денежки из первого платежа за строительство корветов плакали-с…

— Отчего же? — пристально посмотрел я на князя. — Если политических потрясений не случится, то мы всегда можем вернуться к заказу. Ну а коли наоборот, так надо радоваться, что потеряны всего сто тысяч, а не полмиллиона.

— Совершенно согласен, — непонятно кому поддакнул барон. — В Британии законы соблюдают и чужую собственность присвоить не могут!

— Отлично. Полагаю, с этим закончили, и теперь можно приступить к обсуждению постройки канонерок.

— Если позволите, ваше императорское высочество, — подал голос Епанчин, — мне не совсем понятно, зачем тратить деньги на столь малые суда? [1] Уж если переводить флот с парусов на паровые машины, так не будет ли полезнее снабдить таковыми линкоры и фрегаты?

— Хороший вопрос, — одобрительно кивнул я. — И давайте без чинов. Какие корабли, по-вашему, могут быть переделаны?

— Прямо сейчас в доке Петра Великого перестраиваются линейные корабли «Выборг» и «Константин». Такой же переделке можно подвергнуть и другие семидесяти четырех пушечные линкоры. Кроме того, в «Новом Адмиралтействе» строится «Орел».

— Как полагаете, какое количество вымпелов мы можем подготовить за зиму?

— Простите, Константин Николаевич, — смешался адмирал, — я вовсе не уверен, что даже те, что есть, кроме разве что «Выборга», могут быть готовы к этому сроку. «Константин» дай бог закончить к осени, а уж «Орел» в лучшем случае поспеет к навигации 1855 года.

— А что, если использовать машины, заказанные заводам Мальцева и Нобеля? — подал голос Толстой.

— Это возможно, — кивнул Николай Петрович. — Но потребуются серьезные переделки кораблей. К тому же, насколько мне известно, машины еще не готовы.

— Напомни, о чем речь? — немного растерянно оглянулся я к Головнину.

— Этим летом, – так же тихо ответил секретарь, — было принято решение о строительстве трех корветов для Балтики и такого же количества для Черноморского флота, для чего сразу же заказали двигательные установки.

— Какова мощность?

— Четыреста лошадиных сил, если ничего не путаю.

Проклятая память. Людей стал вспоминать с первого взгляда, а вот такие подробности только после некоторой встряски. Впрочем, новость в любом случае хорошая. Надо только решить, куда их использовать. Дело в том, что на большинстве имеющихся у нас колесных пароходов стоят маломощные движки в пятьдесят — шестьдесят сил. На устаревшем, но все еще боеспособном «Богатыре» двести пятьдесят. На упомянутых Епанчиным линейных кораблях таких машин будет по две, стало быть, суммарная мощность пять сотен кобыл… Это, конечно, далеко до французов или англичан, с их почти тысячесильными движками на новейших линкорах, но уже кое-что… а тут четыреста!

— Увы, господа, что бы мы ни предприняли, но английский флот все равно мощнее нашего, а уж когда он выступит вкупе с французским, так и говорить не об чем! Что касается целесообразности постройки канонерок. Как надеюсь, всем присутствующим известно, Балтийское море весьма неглубоко. У противника же мелкосидящих судов нет вовсе. По крайней мере, пока… Таким образом, при своевременной постройке у нас будет преимущество.

— Это понятно. Но что делать, если наш противник, пользуясь своим превосходством в промышленности, изготовит такие же корабли?

— Пока они осознают задачу и наметят пути ее решения, пройдет время. Мы же будем решать проблемы по мере их поступления.

— Господа, — почти прокаркал помалкивающий до сих пор Примо. — Полагаю, все теперешние неустройства происходят единственно из-за небрежения службой и увлечения молодежи масонством и другими вредными идеями…

«Блин, он что еще и глуховат и вообще ничего не понял из происходящего⁈» — растеряно подумал я, слушая, как бодро раздухарившийся старикан несет эту ересь.

— А я только хотел спросить, какое вооружение будем ставить на канонерки? — хмыкнул в густые бакенбарды Епанчин.

— Еще один хороший вопрос, Николай Павлович. Вот только отвечать на них придется кому-то другому…

— И кому же?

— Вам приходилось слышать такую фамилию: Маиевский?

— Увы. Нет.

— А вам, господа?

— Вы случайно не об ученом секретаре Артиллерийского отделения военно-учетного комитета? — задумался Головнин, кажется, знавший решительно всех в Петербурге.

— А кто он? — заинтересовались остальные.

— Поручик в гвардейской конной артиллерии.

— Всего-то⁈ — было написано на лицах собравшихся. — Почему же о его существовании известно великому князю…

— Александр Васильевич, — со значением в голосе обратился я к секретарю.

— Понял. В ближайшее время вызову.

— Что же, господа, — решил отпустить я собравшихся. — Полагаю, на сегодня достаточно. Если возникнут какие-либо вопросы или проблемы, прошу, хотя нет, настоятельно требую немедленно ставить меня в известность! Не люблю пафосные речи, но скажу без лишней скромности. Исход приближающейся войны, а стало быть, судьба самой России зависит от нас с вами. И пока не сделано все возможное — сделано недостаточно!

Странное дело, вроде бы сам ничего не делал, только говорил и раздавал подчиненным ценные указания, а умотался так, будто вагон с углем разгрузил. К счастью, рабочий день в эти времена только до обеда. Точнее до половины второго по полудни. После этого присутственные места, в том числе и мое министерство, пустеют, и можно будет отправляться домой.

Впрочем, это только простым смертным. Мне же предстоит еще одна поездка. Надеюсь, удастся застать подчиненных врасплох и лично ознакомиться с состоянием дел… Словно угадав мои мысли, секретарь сам завел разговор на нужную тему:

— Очевидно, ваше императорское высочество желают сегодня лично проверить какую-то часть или заведение?

— Да. Хочу попасть в Кронштадт, чтобы на месте посмотреть, что и как…

— Константин Николаевич, упаси вас бог от этого безрассудства!

— Это еще почему?

— Да ведь лед только встал! Нужна, по меньшей мере, неделя низких температур, чтобы он получил необходимую крепость. Но и тогда, во избежание несчастных случаев, путь надо будет сначала разведать, потом обвеховать, и лишь затем это путешествие станет безопасным.

— Вот черт… и когда же?

— Дай бог, недели через две.

— Досадно.

— А что, если нагрянуть в Адмиралтейский госпиталь? — неожиданно предложил секретарь. — Ручаюсь, ваше императорское высочество увидит там немало любопытного и поучительного.

— Хм. А давайте!

Учреждение, которое мы решили посетить, располагалось недалеко от министерства, на набережной Фонтанки у Калинкиного моста, отчего его частенько именовали «Калинкиной больницей». Довольно большое здание, некогда выкупленное у княгини Шаховской и перестроенное под свое новое назначение.

Хотя моего появления никто не ждал, в целом в госпитале царил порядок. Все-таки столица. Тем не менее, впечатление оказалось тяжелым. Судя по температуре в палатах, на отоплении здешнее начальство экономило. Белье на койках и пациентах ветхое, и самое главное — отвратный запах. Врачи по большей части успели разъехаться, а младший персонал… им бы в полиции служить, цены бы не было. Все воры с разбойниками при виде их рож разбежались бы от страха!

Один доктор, впрочем, нашелся. Молодой человек, судя по всему, совсем недавно окончивший обучение, едва не впал при виде великого князя в ступор, но потом как-то справился и даже спросил, что нам, собственно говоря, угодно?

— Простите, с кем имею честь? — вышел вперед Головнин.

— Позвольте рекомендоваться, господа. Лекарь Католинский Александр Павлович. Исправляю должность ассистента.

— Где учились?

— В Императорской медико-хирургической академии.

— И как давно окончили?

— В июне-с…

— Полно тебе, Александр Васильевич, — добродушно усмехнулся я. — Совсем юношу запугал. Пусть лучше покажет нам госпиталь. Сдается мне, тут много любопытного, что обычно начальству не предъявляют…

— Извольте, ваше императорское высочество.

На первый взгляд все обстояло не так уж плохо. Помещения просторные, стены побелены. Мебель хоть и неказистая, но крепкая и содержалась в исправности. Но вот температура…

— Отчего так холодно? Заведующий на дровах экономит?

— Никак нет. То есть, это тоже, но мы недавно проветривали, с целью недопущения опасных миазмов…

— Понятно…

Впрочем, относительно благополучно все обстояло только на первом этаже, где располагались приемное отделение, ординаторская и палаты для господ-офицеров и чиновников. Дело в том, что все эти люди предпочитали лечиться дома, а если и занимали палаты, то ухаживали за ними денщики или вестовые, белье брали из дому, а обеды заказывали в близлежащих ресторанах.

Совсем иначе дело обстояло в палатах для нижних чинов! Вместо кроватей нары с тощими матрацами или скорее тюфяками. Постельное белье если и было, то донельзя изношенное, больные истощены, но самое главное — ничем неистребимый запах болезни, давно не мытых тел, гноя и нечистот. Да, от таких «миазмов» не то, что заболеть, помереть недолго! Но хуже всего выглядели люди… Любая больница место безрадостное, а тут и вовсе… На душе заскребли кошки. Нельзя просто взять и уйти, надо помочь парням.

— Кто таков? — спросил я молодого тощего матроса, пробирающегося вдоль стенки.

— Матрос второй статьи Иван Рогов, ваше императорское высочество!

— На каком корабле служил?

— Так что, пароход «Усердный» его благородия господина лейтенанта Кострицына!

— Специальность?

— Марсовой!

— Какой же ты марсовой, если тебя ветром качает?

— Виноват! Совсем хворь одолела…

— Чем болен? — обернулся я лекарю.

— Э…

— Цинга проклятущая, — пришел на помощь врачу матрос.

— Ну-ка покажи зубы.

Зрелище оказалось, что называется, малоаппетитным. Кровоточащие десны, шатающиеся резцы…

— И много у вас таких?

— Достаточно, — обреченно выдохнул ассистент.

— И какова статистика?

— Выздоравливает, дай бог, половина.

— А остальные?

— На погост!

— Чем лечите? Как построено питание страждущих?

— Э… чистый воздух от вредных испарений… — лекарь запнулся, увидев, как блеснула сдерживаемая ярость в моих глазах, и примолк, опасаясь сказать лишнее.

— Хорошо кормят, ваше императорское высочество, – снова влез ему на выручку пациент. — Хлеба каждый день по фунту, да еще кашу…

— С мясом?

— Ну, мяса мы пока не видали…

— Значит так, — снова обратился я к Католинскому. — Рецепт лечения этой напасти крайне прост! Хорошая кормежка и витамины.

— Простите, ваше высочество, что означает это слово — витамин?

— От латинского вита-жизнь и амины — органические соединения аммиака. На них все в организме человека и работает. А если появляется нехватка, то начинается патология, вот та же цинга, — постарался я предельно упрощенно изложить суть концепции.

— Но наука говорит, что всему виной миазмы, вредные испарения, гнилостные запахи и плохая вода…

— Угу. А повышенная смертность пациентов — воля божья⁈

— Э…но что же делать?

— Давать больным витамин С. В любом виде!

— Что давать?

— Аскорбиновую кислоту, — недолго думая ляпнул я и вдруг понял, что не имею ни малейшего понятия, когда это вещество вообще было открыто.

— Да где ж её взять? — буквально взмолился никак не ожидавший разноса от великого князя лекарь.

— Она содержится в бруснике, неважно, мороженой или моченой. Клюкве, лимонах, как, впрочем, и других цитрусовых. Свежем луке, чесноке, квашеной капусте. Главное, чтобы не гнилой, а то вместо скорбута станут умирать от поноса. Еще могу порекомендовать плоды шиповника…

— О, господи…

— Ваше императорское высочество, а дозвольте на мне икспримент провесть⁈ — вклинился в наш высокоученый диалог внимательно прислушивавшийся к каждому слову матрос.

Надо сказать, со стороны нижнего чина это была неслыханная дерзость. Им в присутствии любого начальства, не говоря уж об августейших особах, полагалось молчать и не отсвечивать. И уж тем более не лезть со своими предложениями…

— А ведь он дело говорит. Вот что, Католинский. Приказываю набрать контрольную группу из больных цингой. Одних лечить по-прежнему, вторым давать витамины. Все результаты наблюдений тщательно задокументировать и доложить мне. Это понятно?

— Слушаюсь! — вытянулся получивший, наконец, четкие указания лекарь. — А шиповник в сухом виде давать?

— Господи боже, нет, конечно! Значит так, берете воду и кипятите ее не менее пяти минут, затем закладываете дробленые ягоды и настаиваете 12 часов. Потом пить.

— А какова пропорция?

— Столовую ложку на стакан напитка. Для вкуса можно добавлять сушеные фрукты. Яблоки, курагу, чернослив…

— Откуда же это у нас… — растерянно развел руками ассистент.

— Понятно. Александр Васильевич, будьте любезны закупить необходимое. Для начала по пуду всего, что удастся достать, а там видно будет. Средства возьмите из…

— Александра Иосифовна недавно изъявила желание сделать взнос на богоугодные дела, — подсказал Головнин.

— Отличная мысль!

— А остальные продукты?

— Продолжим. Квашеной капусты не менее фунта в день на человека. В него добавлять свежий лук, бруснику или клюкву, а также масло.

— Коровье⁈

— Постное, разумеется! Лимоны, если повезет достать, пусть едят прямо ломтиками с кожурой, только опять — промыть сначала простой водой, а затем ошпарить кипятком…

— Позвольте, я запишу и сегодня же приступлю к лечению…

— Очень надеюсь! Если кто-то вздумает мешать или еще как-то противодействовать, отправится прямиком в Сибирь. Снег убирать!

— Что, весь? — ужаснулся лекарь.

— Сколько успеют, — на всякий случай успокоил я его, после чего обернулся к матросу, продолжавшему греть уши рядом с нами.

— А что, братец, у вас на «Усердном» все такие шустрые?

— Так точно, ваше императорское высочество, все! Потому мы не как иные и прочие, а по научной части состоим!

— Серьезно? — удивленно посмотрел я на всезнайку Головнина.

— Все верно, — едва заметно улыбнулся тот. — Этот пароход уже несколько лет занят исключительно опытами с минами академика Якоби.

— Ага. Их превосходительство у нас все равно, что член экипажа!

— Вот значит как. Ты сам-то грамотный?

— Как же иначе-с? Мы ведь из потомственных кантонистов. Еще дед на «Рождестве Христовом» — флагмане самого адмирала Федора Федоровича Ушакова, светлая ему память, — и он тут же перекрестился, бросив быстрый взгляд в красный угол с иконами, — французов в Средиземном море бил-с. Батюшка в Наваринском сражении на фрегате «Елена» ранение получил. Теперь вот мне черед отличиться.

— Значит, в бой рвешься?

— Осмелюсь доложить, наше дело служивое! Кого прикажут, тех и побьём! Хоть бы и англичан с французами.

— Экий молодец…

— Дозвольте заметить, ваше императорское высочество?

— Ну, говори, раз начал.

— Если будет на то ваша воля, так я насчет ягод у маменьки бы справился. Она у меня на Выборгской стороне торговлишку имеет, коли что надо, враз сыщет.

— Слышал, Александр Васильевич, к кому надо обратиться?

— Благодарю покорно! — рассмеялся секретарь. — Теперь буду знать.

Надо сказать, этот парень мне понравился. Напомнил меня же из прошлой жизни. Такой же бойкий был на срочной и за словом в карман не лез, отчего неоднократно получал наряды. А ведь он, узнай офицеры о подобной дерзости, так легко не отделается. Нижних чинов и за меньшее секут без всякой жалости! Надо бы его к себе забрать. Верный человек всегда пригодится…

— Выздоравливай, — искренне пожелал я ему, и, достав из-за пазухи портмоне, вытащил из него блестящий, свежеотчеканенный серебряный рубль с имперским двуглавым орлом.

— Покорнейше благодарим! — расплылся в широкой улыбке матрос, обнажив при этом кровоточащие десны, отчего картина стала откровенно жутковатой. — Таперича обязательно!

Госпитальное начальство недолго оставалось в неведении о моем визите. Не прошло и получаса, как один за другим начали появляться главный доктор, старшие, младшие ординаторы и остальные врачи. Вид у большинства из них был испуганный, ну или, по крайней мере, встревоженный.

— Ваш визит большая честь для нас, — льстиво улыбаясь, заявил Николай Игнатьевич Браилов. — Жаль только, что ваше императорское высочество не дали нам времени подготовиться для встречи столь высокого гостя…

— Ничего страшного. Все, что мне было нужно, я увидел. А теперь мне, пожалуй, пора. Но мы еще увидимся. Обещаю!

Пожав на прощанье руку зардевшемуся от такой чести Католинскому, мы с Головниным уехали, оставив чиновников в состоянии, близком к панике.

— Знаешь что, Александр Васильевич, пригласи-ка ко мне еще и директора медицинского департамента.

— Карла Ивановича Менде?

— Его.

— Он как раз и возглавляет созданную по вашему поручению особую комиссию по искоренению цинги.

— Тем лучше.

— Константин Николаевич, вы же понимаете, что этот госпиталь один из лучших в империи?

— Хочешь сказать, остальные еще хуже?

— Этого я не говорил, — вывернулся секретарь. — Просто припомнил, как вы давеча толковали о медицине.

Хм. Видимо, он был не так уж и пьян.

[1] Напоминаем, что в те времена термин «военное судно» не только возможен, но и общеупотребителен.

Глава 7

Из госпиталя мы отправились на обед, но почему-то не во дворец, а к Донону. Я в это время был занят мыслями о состоянии медицины и решал, стоит ли еще больше вмешаться, или же можно доверить профессионалам. Тому же Пирогову. Он, к слову, не так давно вернулся из действующей армии на Кавказе, где практиковался в полевой медицине, а теперь преподает в Медицинско-Хирургической академии. Говорят, что образованная публика валит на его лекции и операции, не меньше чем на спектакли нынешних примадонн.

В общем, пока я размышлял, наши сани остановились перед рестораном, и мне ничего не оставалось кроме того, как зайти. Увешанный медалями швейцар из отставных преображенцев принял у нас с Головниным шубы. Радостный метрдотель, постоянно кланяясь, препроводил в отдельный кабинет, и только тогда у меня возник вопрос.

— Александр Васильевич, ты зачем меня сюда привел?

— Разве вы не желаете отобедать? — как-то по-мефистофельски улыбнулся тот.

— Желаю. Но почему здесь?

— Тут отличная кухня!

— Ладно. Проверим.

Рождественский пост еще не начался, и потому нам предложили не только уху из стерляди и разварную лососину с соусом тартар, но и ростбиф — такой могучий кусок нежнейшего мяса «с кровью». К нему добавили не очень понятно зачем жареных цыплят со спаржей. Когда метрдотель обозначил, что сейчас принесут римский пудинг, я уж было понадеялся, что мы, наконец-то, доплыли до сладкого. Но не тут-то было. Оказалось, что это очень мудреный пирог с макаронами, сыром, мелко рубленым тушеным мясом кролика. Вот за поглощением этого последнего мне в голову пришла мысль, а не пора ли нам ввести в рацион моряков кое-какие блюда из будущего?

— О чем задумались, Константин Николаевич? — заинтересовался ничего не упускающий Головнин.

— О рационе матросов.

— Вот как? Не устаю поражаться разносторонности ваших интересов. И какие есть идеи?

— Просто подумалось. Быт на паровых кораблях будет отличаться от такового на парусниках. Совершенно очевидно, что отразится и на кухне. Так почему бы не появиться новым блюдам. Скажем, борщу или макаронам по-флотски?

— Макаронам?

— А что вас удивляет?

— Ну, они очень дороги.

— Разве?

— Да. По меньшей мере, в три раза дороже гороха или любой другой крупы, пригодной для приготовления каши, и почти равен по цене с говядиной.

— Но отчего так?

— Единственная фабрика, производящая макароны в России, находится в Одессе. А все редкое — дорого и потому доступно только богатым! Так что воля ваша, но мне совсем не понятно, к чему вчерашним крестьянам такие кулинарные изыски?

— Мир меняется, друг мой. Это вчера солдатам или матросам было довольно уметь маршировать и заучить значения команд. Завтра же им предстоит управлять новой сложной техникой, в которой, что греха таить, нынешние господа-офицеры ни черта не понимают. Так что, воленс-ноленс понадобятся новые люди с совсем другим образовательным, а значит и культурным уровнем. И взять их неоткуда, только вырастить самим. К тому же, как ты думаешь, какие самые тяжелые работы на судне?

— Трудно сказать, — немного растерялся от моего напора секретарь. — Возможно, управляться с парусами в сильный ветер?

— А на пароходе это будет угольная погрузка. Он ведь мало того, что тяжел, но дает много пыли, к тому же его требуется огромное количество. Каждый заход в порт будет превращаться в аврал, а потом еще корабль потребуется отмыть от всей этой грязи. Команда устанет и… было бы неплохо ее побаловать.

— Так почему бы не господской едой… — сообразил Головнин, после чего тщательно вытер салфеткой руки и губы, достал записную книжку и все аккуратно записал. — А ведь в этом что-то есть!

Я же, тем временем, отдал должное шарлотке помпадур, напоминающей нечто вроде ромовой бабы, а к ней кофе и ликер. Да, совсем не скромно, зато очень сытно и дьявольски вкусно. И пусть кормили нас почти идеально, но на протяжении пиршественной трапезы меня не оставляла мысль, что все это «ж-ж-ж» не спроста. Наконец, когда мы покончили с десертом, в наш закуток зашел официант и, таинственно склонившись к уху Головнина, что-то ему сообщил.

— Проси!

— Кто там еще?

— Сейчас вы все узнаете, — продолжил тянуть интригу секретарь.

Примерно через минуту пышная бархатная занавесь пришла в движение, и к нам зашел чиновник в вицмундире. На вид ему было около тридцати лет. Рост несколько ниже среднего, голова начала лысеть, а на лице вместо обычных сейчас пышных бакенбард аккуратные усы и бородка клинышком.

Покопавшись в памяти, я так и не смог вспомнить его имя, отчего заключил, что прежде тот с великим князем не встречался. Головнин тоже молчал, как, впрочем, и наш посетитель. К его чести, он первый сообразил, в чем причина неловкости и представился.

— Позвольте рекомендоваться, ваше императорское высочество. Чиновник по особым поручениям Путилов!

— Э… Николай Иванович?

— Точно так-с!

— Рад знакомству. Слышал о тебе много лестного.

— Благодарю, — с достоинством поклонился тот.

— Будьте любезны, присаживайтесь, — указал гостю на стул Головнин.

— Да-да, разговор предстоит долгий, — поддержал я своего секретаря.

— Чем могу быть полезен вашему императорскому высочеству?

— Умоляю, без чинов. Мы все-таки обедаем…

— Как вам будет угодно, Константин Николаевич.

— Вот и славно. Кстати, готовят здесь очень вкусно. Не угодно ли присоединиться?

— О, нет. Я сыт.

— Ну и хорошо. Тогда перейдем к делу. Не буду говорить о сложившейся международной обстановке, она вам известна. Нас ожидает война с Англией и Францией, а следовательно, визит их эскадр в Финский залив, к которому мы совершенно не готовы.

— Мне известно об изменениях в кораблестроительных программах. Более того, я полностью их поддерживаю и готов отдать все силы к скорейшей реализации оных!

— Прекрасно. Тогда слушай. Для исполнения этих замыслов необходимо как минимум сорок паровиков, причем в самые сжатые сроки!

— За год?

— За зиму!

— Очень масштабная задача… Ума не приложу, как ее выполнить…

— А я тебе подскажу. В Петербурге и его окрестностях имеется немало механических заводов. Крупных среди них немного, средних тоже, а остальные мелкие. Но если они станут работать сообща, получится большой производственный синдикат. Возможности коего будут кратно превосходить все, что имелось у нас до сих пор. Но для этого необходим…

— Человек, способный это организовать, — кивнул, как будто отвечал собственным мыслям Путилов.

— Возьмешься?

— Да! — решительно тряхнул головой чиновник, — однако, потребуются деньги.

— Ты получишь двести тысяч наличными! На руки, без всяких расписок. Если понадобится еще, обращайся. Сделаешь все, как надо, придираться не стану. Не справишься, спрошу за каждую копейку!

— Согласен.

— Вопросы?

— Сорок канонерок — это конечное число?

— На самом деле все зависит от тебя. Изготовишь для них машины, ограничимся этим количеством. Найдешь возможность сделать сотню, стало быть, будет больше.

— Требуемая мощность сто сил? — переспросил, что-то обдумывая, Путилов.

— Повторюсь. Для канонерок не менее ста. Это нижний предел. Коли будет возможность получить более мощные, подумаем о корветах или даже фрегатах. И, конечно же, для проектирования необходимо знать массогабаритные характеристики. Поэтому не затягивай.

— Как вы сказали, «массогабаритные»?

— Что-то непонятно?

— Напротив, очень доступный термин.

Разговор и впрямь затянулся. Путилов оказался человеком дельным и знающим. И если считал нужным внести коррективы, нисколько не стеснялся моим августейшим титулом и высоким положением.

Пока суд да дело, мы успели расправиться с десертом, потом решили, что предстоящую совместную работу стоит вспрыснуть…

— Прикажете водки? — страдальчески поморщился Головнин.

— Нет уж, братец, — засмеялся я, — ты мне еще нужен! Распорядись подать нам шампанского.

К слову сказать, привычное мне полусладкое сейчас почти не пьют. Так что вышколенный официант принес нам бутылку охлажденного Клико деми-сек, и мы с удовольствием отпраздновали наше соглашение, выдав залп пробкой в потолок, и затем опустошили свои бокалы, после чего наш новый знакомый удалился.

— А теперь говори, зачем ты все это затеял? — поинтересовался я у секретаря.

— Приношу свои нижайшие извинения, — развел руками Головнин. — Просто хотел убедиться…

— В чем?

— Вы ведь никогда не видели Путилова прежде?

— Нет.

— Но, тем не менее, оказались правы насчет его способностей и деловой хватки. И я никак не могу осознать, каким образом это возможно?

— Много будешь знать, скоро состаришься. И вообще, если не можешь понять, отнеси сие на счет божественного вмешательства.

— Боюсь, моя вера не столь крепка!

— Чего ты хочешь, Александр Васильевич? Понять? Так я и сам не больно-то понимаю.

— И как же вы справляетесь?

— Просто принял как данность. И тебе рекомендую!

— Что ж, попробую…

— Еще на сегодня сюрпризы будут?

— Нет. Вечером приедет Якоби, но вы с ним друг другу давно представлены.

Академик Якоби оказался полноватым, весьма импозантным и очень интеллигентным на вид господином лет пятидесяти. Среднего роста, с залысинами на широком лбу в обрамлении каштановых, подернутых сединой вьющихся волос. Спокойный, уверенный и одновременно проницательно-сдержанный взгляд его серых глаз выказывал большой ум и обширные познания.

Со мной, то есть с великим князем Константином, он знаком уже более десятка лет, с тех самых пор, как организован «Комитет о морских минах». К слову, сделано за это десятилетие не так уж и мало. Успели разработать несколько типов мин, опробовать разные способы их установки. Другое дело, что, как это обычно бывает на Руси-матушке, сильно не торопились…

— Рад видеть, Борис Семенович. Присаживайся.

— Благодарю, ваше императорское высочество, — с достоинством отвечал ученый. — Вы изъявили желание меня видеть…

— Верно. Нам нужны мины. Причем, много.

— Значит, слухи о предстоящей войне верны?

— Боюсь, что так.

— Но мы есть не готовы! — от волнения акцент Якоби усилился.

— Это обычное состояние России, — утешил я его. — Но время, хоть и немного, еще есть.

— Карашо! В таком случае надо начинать производство. Кроме того, учить сапер. Все это делается долго, особенно…

— В нашем богоспасаемом Отечестве?

— Ваше императорское высочество. Я не родился здесь, но давно живу и хотел бы быть полезен…

— В этом у меня нет никаких сомнений, иначе этот разговор просто не состоялся. Это понятно?

— Да!

— Отлично. У нас тут где-нибудь есть чертеж мины?

— Нет, но я могу набросать.

— Давайте лучше я. Итак, Борис Семенович. У меня была возможность рассмотреть проект и сделать кое-какие выводы. Во-первых, в ней недостаточно взрывчатки.

— Тридцать пять фунтов мало⁈

— Увы. Нужно проломить борт линейного корабля или фрегата, так что бы тот без проволочек отправился на дно. Сколько у них толщина?

— Не менее двух футов!

— То есть, сантиметров шестьдесят. Согласитесь, четырнадцать килограммов пороха маловато.

— А почему ваше высочество предпочитает французские меры?

— Если вам удобнее, можно вернуться к привычным пудам и фунтам. Просто они везде разные.

— Понимаю. И сколько вы полагаете достаточным?

— Черт его знает, если честно. Тут было бы неплохо устроить натурные испытания. Но полагаю, что минимум вдвое больше, чем сейчас. Но это еще не все.

— Слушаю вас.

— Корпус мины должен быть полностью герметичным. Боюсь, что предложенная конструкция из дерева и железа не может это гарантировать.

— И что же делать?

— Пока не будет отработано производство из железа, а лучше стали, вероятнее всего придется использовать листовую медь.

— Это дорого.

— Война вообще дело не дешевое…

— Это так… но какой есть чертеж?

— Ах, да. Значит, смотрите…

Взяв в руки листок бумаги и карандаш, я быстро изобразил схему мины системы Герца. Сфероконический корпус, гальваноударные свинцовые колпаки, рым для минрепа. Все очень приблизительно, конечно, но…

— Что есть это? — широко распахнул глаза ученый.

— Взрыватели. Легко сминаемый свинцовый колпак, внутри которого сухозаряженная гальваническая батарея и ампула с электролитом. При ударе происходит немедленная реакция, ток поступает к платиновому запалу и воспламеняет детонатор.

— А это?

— Предохранитель. Из соли или сахара. Пока он не растворится, взрыв невозможен!

— Донерветтер! — перешел от волнения на родной язык Якоби. — Это есть гениально! Колоссаль!

— Мы можем сделать такие «адские машины»?

— Да. Может быть, всего лишь два препятствия…

— Какие же?

— Первое — это размеры. Два пуда пороха, а возможно больше, потребуют крупный корпус. Понадобятся новые устройства для постановки.

— Второе, так понимаю, это стоимость?

— Нет. То есть, да. Это имеет значение, но не только. Скажите, сколь мин нам нужно?

— На первый случай, не менее тысячи.

— Это две тысячи пудов пороха. Это примерно треть годового расхода балтийского флота. Не уверен, что на складах военно-морского ведомства найдется столько свободного. Он ведь необходим для пушек, ружей. Придется обращаться к запасам сухопутного ведомства. А это может занять время…

В голове вдруг всплыла непонятно где слышанная шутка о каком-то военачальнике. Дескать, пороху не нюхал, пороха не выдумал и не присылает порох в осажденный Севастополь. Кажется, как раз о предстоящей нам войне… [1]

— А что у нас вообще с производством взрывчатки? — повернулся я к Головнину.

— Точных цифр не назову, но по мирному времени хватает. Отчего еще в тридцатые годы даже были закрыты частные пороховые заводы. Общий же запас в империи, насколько помню, составляет порядка трехсот тысяч пудов. Так что думаю, опасения уважаемого академика не основательны.

— А откуда мы получаем сырье? Что там нужно, серу, селитру?

— Э… уголь точно свой имеется, как, впрочем, и селитра с серой, — задумался секретарь. — Другой вопрос, хватит ли этого в условиях большой войны?

— Александр Васильевич, голубчик, разузнай все хорошенько. А то может уже пора закупать по всей Европе, пока есть такая возможность.

— Слушаюсь.

Порох, черт бы его взял! Нет пока другой технологически доступной взрывчатки. Хотя…

— Господа, а нитроглицерин в России производят?

— Конечно! Есть небольшая фабрика в Охте… но нитроглицерин, равно как и гремучая ртуть, не годятся для мин. Слишком опасны…

— Да-да, я знаю. Но… будет вам взрывчатка!

[1] — Э то было сказано Меншиковым о военном министре князе Долгорукове В. А.

Глава 8

Поднимаясь по мраморным лестницам Зимнего дворца, я отчего-то принялся напевать «Смелее, товарищи, все по местам, последний парад наступает…». И сам себя оборвал. Что за пораженческий настрой! А ну, отставить! «Нас ждет огонь смертельный и все ж бессилен он, сомненья прочь…» Так-то гораздо лучше, а еще правильнее было бы «Это есть наш последний и решительный бой!» Так-то! Всех убью, один останусь! Бессмертный Костя Маклауд, блин…

А все отчего? Через двадцать минут начнется назначенное Николаем совещание. И если я позволю ему пойти по привычной колее, то на полгода вперед мы завязнем в бюрократической волоките и очковтирательстве вместо решительных действий, направленных на всеобъемлющую подготовку Крыма к обороне. Сдвинуть махину исторического детерминизма — это вам не фунт изюма! Но я хорошо подготовился, продумал возражения, заготовил цифры, аргументы и реальные планы. По крайней мере, мне так казалось.

То, что мои предчувствия нисколько не обманули, мне стало ясно, как только переступил порог. Августейший папенька пригласил на него не только канцлера Нессельроде, но и всех членов правительства, включая министра просвещения, героя Отечественной войны Авраама Норова и обер-прокурора святейшего синода графа Протасова. Не обошлось и без графа Орлова — преемника всемогущего Бенкендорфа на посту главы 3-го отделения собственной ЕИВ канцелярии. На фоне этого сияющего золотым шитьем и блеском орденов фронта как-то совсем затерялись мои братья. Цесаревич Александр и Николай с Михаилом.

Одного взгляда на их напыщенные физиономии оказалось достаточно, чтобы понять. Дай им волю, они костьми лягут, чтобы не дать ходу ни одному проекту слывущего либералом великого князя. Единственный, кто способен одним мановением пальца сломить их сопротивление, это император Николай, но….

Впрочем, даже мой августейший родитель в последнее время начал понимать, что происходит нечто непонятное. Что порядка, который так тщательно выстраивался последние без малого тридцать лет, нет, и что малейшее потрясение может обрушить здание империи, укреплению коего государь отдавал все силы, как физические, так и душевные. И все эти превосходительные господа собраны тут с единственной целью. Дать своему монарху и самодержцу возможность спрятаться от ответственности за их коллективным мнением. Беда лишь в том, что собственного мнения у них никогда не было и не могло быть!

И как только я это понял, внутри начала разгораться ярость, доставшаяся мне от прежнего владельца тела. Несмотря на весь свой показной либерализм, генерал-адмирал был вспыльчив, упрям и нетерпим к чужому мнению. В более спокойной обстановке хорошо знавший свои недостатки Костя умел смирять буйный нрав и гордыню, но стоило наткнуться на препятствие, как характер брал над ним верх, да так, что искры из глаз летели.

Но Константина тут нет, так что…

Начал совещание сам царь. Обведя всех присутствующих внимательным взглядом, от которого многим становилось не по себе, он заговорил, тщательно выговаривая каждое слово.

— Не могу выразить, до чего Мы обрадованы вестью славного Синопского сражения. Оно Нас осчастливило столько же важностью последствий, которые вероятно будут иметь на дела наши по Черноморскому побережью, но почти столько же потому, что в геройском деле сем вижу, что за дух благодаря Богу у нас в Черноморском флоте господствует, от адмирала до матроса. Уверен, что при случае, от чего, Боже упаси, но и балтийские товарищи не отстанут.

А вот это камешек в мой огород! Всем хорошо известно, что, по крайней мере, на Балтике после отбытия Меншикова заправляю именно я, так что все промахи и неудачи, буде такие случатся, станут моими. Так что надо отвечать….

— Могу заверить ваше императорское величество, что моряки приложат все силы для защиты отечества, с каким бы врагом им ни пришлось схватиться!

— Слышать это Нашему сердцу отрадно и утешительно, — благосклонно кивнул государь, после чего кивнул сидящему как на иголках канцлеру, дескать, продолжай.

— Между тем, несмотря на две победы над османами под Ахалцыгом и по дороге к Карсу, положение дел в Гурии и на Кавказском побережье вообще далеко не успокоительное, — скрипучим голосом поведал собравшимся Нессельроде. — И паче всего, внушает опасение, не побудят ли наши действия англичан и французов объявить о прикрытии турецких портов силами своих эскадр?

— Довольно ли у них на то сил? — в полголоса, но так, чтобы все слышали, хмыкнул военный министр князь Долгоруков.

— Вопрос не в том, хватит ли сил у них, а достанет ли нам возможностей тому противодействовать? — парировал канцлер. — Все же эскадра наша немало претерпела в бою и теперь нуждается в пополнении и исправлении.

Пока я слушал прения министров, у меня в памяти всплыла интересная деталь. Многие из них, как это ни странно, начинали службу именно во флоте. Даже у карлика Нессельроде первый чин на русской службе был мичман. А слывший поэтом князь Ширинский-Шихматов успел проделать несколько кампаний и дослужился до капитан-лейтенанта. Именно поэтому большинство из них свято уверены, что достаточно сведущи в военно-морских делах.

— Французскому и английскому кабинету объявлено, что любое вмешательство будет расценено как объявление войны! — пресек дискуссию император.

— Но что делать, если они все же решатся? — снова подал голос я. — Не лучше ли собрать имеющиеся боеспособные силы, а они всё еще велики, и провести внушительную демонстрацию у берегов Босфора, прежде чем враги придут к соглашению? Это напугает султана и покажет Европе нашу решимость.

— Это может быть очень опасно! — покачал головой канцлер. — Полагаю, того, что уже сделано, вполне достаточно. Чтобы не принимать неосмотрительных решений, следует дождаться известий из Парижа и Лондона, возможно, они вовсе не хотят конфронтации. И если нас поддержат в Вене и Берлине, то…

— С чего бы Австрии нас поддерживать?

— Франц Иосиф всем мне обязан, — нехорошо сузил глаза император.

— И мир еще содрогнется от его неблагодарности!

Судя по реакции собравшихся, это было с моей стороны сильное и до крайности неосмотрительное заявление. Все свое весьма немаленькое правление Николай Павлович придерживался союза с Габсбургами и Гогенцоллернами, и так прямо говорить ему, что он все это время заблуждался…

— Ты хочешь сказать, что Австрия может нас предать? — от голоса отца повеяло холодом.

— Более того, я уверен, что она непременно это сделает при первой же возможности!

— А Пруссия?

Вопрос с подвохом. Августейшая матушка Кости — императрица Александра Федоровна — урожденная принцесса Прусская, а нынешний король, впрочем, как и будущий, ее родной брат, а стало быть, мой дядя. Но в политике нет родства!

— Пока нашим казакам до Потсдама ближе, чем французским спагам [1], мы вполне можем рассчитывать, по меньшей мере, на дружеский нейтралитет.

— Хорошо сказано, — не смог удержаться от усмешки немного недолюбливавший шурина отец.

Облегченно выдохнувшие министры тоже позволили себе короткие смешки, впрочем, тут же затихшие.

— Значит так, — принял решение государь. — От проведения демонстрации в водах Стамбула следует воздержаться. Равно как и от любого иного проявления враждебности по отношению к англичанам и французам. И если они все же войдут в Черное море, драться с ними не станем! Хотят наведаться к Севастополю, встретим их салютом!

На лицах собравшихся было написано — коли так, то и толковать больше не о чем!

— А если они, видя нашу пассивность, решатся высадить десант? — предпринял я еще одну попытку.

— Не думаю, что это может быть опасно. Но на всякий случай, пусть Василий Андреевич распорядится перекинуть в Крым дивизию с артиллерией.

— Лучше всего шестнадцатую! — с готовностью поддакнул Долгоруков.

— Согласен. Да, прибавь к ней кавалерийскую бригаду. Казаков или гусар, на твое усмотрение. И не задерживай!

— Будет исполнено!

— Э… а что ответить на просьбу Серебрякова?

Несмотря на вполне русскую фамилию, адмирал Серебряков — чистокровный крымский армянин. Командует сейчас всеми морскими силами вдоль побережья Кавказа и давно просит их усилить. Понять его можно, четырех парусных фрегатов с таким же количеством небольших пароходов совершенно недостаточно для контроля над подобной акваторией.

— Не знаю, стоит ли? — задумался Николай. — Если бы турки собрали большие силы в Батуми, следовало бы их разбить. Но сейчас… Каково твое мнение, генерал-адмирал? — повернулся он ко мне.

— Если есть возможность нанести туркам ущерб, то пренебрегать им не стоит, — развел я руками. — Но все же успех кампании будет решаться не на Кавказе.

— Отчего ты так думаешь? Разве англичане с французами не могут сделать высадку в тех местах, чая возможности присоединения к себе черкесских отрядов?

— Государь. Если наши враги будут столь безрассудными, чтобы сделать подобную глупость, я, пожалуй, буду стоять за то, чтобы им не мешать. Для тамошних горцев между нами и европейцами нет никакой разницы. И те, и другие в их понимании лишь чужаки, чье единственное предназначение быть источником доходов для гордых жителей гор. И даже если какая-то часть князей захочет присоединиться к новым завоевателям и будет вести себя как союзники, то ничуть не меньшая воспримет их как противников. И тогда меж ними неминуемо снова вспыхнет вражда, и без того почти не затухающая. Впрочем, как и ранее, куда более будет тех, кто, не присоединившись ни к одному лагерю, с удовольствием станет грабить всех подряд!

— Эко ты завернул! А что, господа, пожалуй, Константин прав, — в ответ члены совета не слишком уверенно закивали, выражая одобрение монаршего мнения. — Но, в таком случае, где они по твоему мнению могут нанести удар?

— Если бы сами, ваше величество, были на месте Наполеона, куда бы вы нанесли удар? Очевидно, враг сознает тщетность попыток победить нас на земле, зато в море за ними явное преимущество. Одной морской блокады и бомбардировок явно недостанет, чтобы заставить Россию принять требования Лондона и Парижа. Стало быть, будут и высадки десантов крупными силами. Или на острова, или на полуострова, удаленные от баз снабжения и напротив предоставляющие врагу удобство поставок морем. А поскольку вся война закрутилась вокруг Черного моря и нашего противостояния с Турцией, то именно разгром ЧФ и его главной базы — Севастополя — могут и должны стать основной целью неприятеля.

— Неужели ваше императорское высочество не видит для противника никаких иных возможностей? — с непроницаемым видом поинтересовался Долгоруков.

— Нет!

— Отчего же? — на губах никогда не бывавшего в сражениях генерала появилось нечто вроде снисходительной улыбки.

— Главным образом оттого, что у них нет обыкновения назначать военачальниками идиотов! — не смог удержаться я, но тут же продолжил, желая хоть немного смягчить собственную резкость. — Судите сами, господа. Союзники, если позволите, буду называть их так, не станут атаковать ни на Днестре, ни на Кавказе. Там у нас крепкие позиции. Зато Крым изолирован. Крупных сил нет, а те, что там расквартированы, по большей части запасные. О нормальном снабжении, складах, магазинах и лазаретах говорить не приходится. Да что уж там, даже порядочного шоссе и то нет! А если мы решимся перекинуть, к примеру, трехсоттысячную армию, то для нее не будет ни жилья, ни достаточного пропитания. Никогда не стоит считать врага глупее себя!

Похоже, генералам не очень понравился мой выпад в сторону Долгорукова, все же он один из них. С другой стороны, вся эта «стая товарищей» привыкла жить по принципу — «клюй ближнего, гадь на нижнего». Если он потеряет должность, значит, ее приобретет кто-то другой, а вдруг родственник или союзник… Но это все лирика, главный здесь все равно царь, а он, кажется, начал прислушиваться.

— И что же ты предлагаешь? — заинтересованно глядя на сына, который так складно и дельно принялся излагать свои рассуждения, задал Николай очередной вопрос.

— Нужно готовиться. Создать в хорошо защищенных пунктах на будущем театре военных действий необходимые запасы. Строить укрепления…

— Севастополь достаточно укреплен! — не утерпел военный министр.

— С моря, несомненно, — парировал я. — Но с суши он совершенно беззащитен! Что с Южной, что с Северной стороны…

— Вы заблуждаетесь! — не скрывая торжества, выпалил тот. — Согласно отчетам, все необходимые форты и батареи возведены!

Черт, что-то было такое в реальной истории, весьма некстати вспомнилось мне. Действительно, имелся высочайше утвержденный план по созданию укреплений на Северной стороне. Но потом случился совершеннейший сюрреализм, возможный только в России. Деньги украли, ничего не построили, но послали в Петербург красиво оформленный чертеж. Его тоже украли и продали британским шпионам, отчего командование союзников было уверено, что Северная сторона неприступна и вместо того, чтобы с ходу овладеть ей, потеряла драгоценное время в передислокации и строительстве собственного лагеря.

— Ах, Василий Андреевич, — тяжело вздохнул я. — Бить-то нас будут не по плану, а по морде!

Умение остро пошутить всегда ценилось при дворе. Так что мой удар угодил в самое яблочко. Даже обычно суровый государь не смог удержаться от смешка, а уж остальные, видя его реакцию, заржали, будто застоявшиеся жеребцы на гвардейских конюшнях. И только Нессельроде скучным голосом осведомился, все ли это?

— Ни в коем случае! Следует помнить, что будущие противники имеют куда более развитую промышленность, чем мы, а также возможность доставлять грузы по морю. Мы, вне всякого сомнения, в этом будем им уступать, а потому нужно по максимуму использовать то небольшое время, что у нас осталось. Заготавливать, а по необходимости закупать заграницей потребные для армии припасы и амуницию. Увеличить выпуск вооружения на казенных и частных заводах. Причем, не устаревшие образцы, а новейшие…

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, хотя бы прекратить выпуск гладкоствольных ружей и сосредоточиться на нарезных образцах. Иначе нашим войскам придется худо в столкновении с противником, имеющим штуцера…

Честно говоря, я ожидал от министров и даже государя возражения в стиле — «пуля дура, штык молодец» — но…

— Запамятовал? — выразительно посмотрел на меня брат Михаил.

И тут проклятая память снова выдала небольшой кусочек информации. Оказывается, и царь, и его генералы с министрами, несмотря на весь их консерватизм и ретроградство, идиотами все же не были и еще в прошлом 1852 году заказали на немецких и американских заводах более пятидесяти тысяч винтовок. А к ним в придачу еще и новейшие станки для сверления и нарезания стволов. [2]

И теперь ваш покорный слуга выглядит немного глупо.

— Где гарантия, что САСШ и Пруссия не займут строго нейтральную позицию и не откажут нам в поставках? Пусть хоть наши собственные заводы работают, не покладая рук! — постарался выйти из этой неловкой истории я.

— А ведь это возможно, — нахмурившись, кивнул император. Положительно, любезнейший папа сегодня на моей стороне, и этим надо пользоваться. А еще забавно, что старший братец — цесаревич, молчит, как рыба об лед… Ну да и бог с ним. Хоть не мешает, и то хорошо.

— В наших обстоятельствах разумнее всего всемерно поторопить заводы к исполнению оружейных контрактов, и постараться вывезти винтовки до марта.

— Ты считаешь, война начнется весной? — сразу же подметил Николай мою логику.

— Да, ваше величество. Они захотят упредить любые наши действия. А на Балтике постараются не допустить угрозы выхода флота и блокирования Датских проливов. Пока Финский залив скован льдами… Возвращаясь к теме укреплений, шоссе, магазинов в Крыму. Я готов лично отправиться в срочном порядке на юг и в ближайшее время на месте разобраться с тем, как там обстоят дела.

Царь нахмурился и пристально посмотрел на меня.

— Это ни к чему. Там находится князь Меншиков и все начальство Черноморского флота. Разберутся сами. А приказ провести проверку состояния обороны базы флота я сегодня же отправлю.

Когда самодержец всероссийский говорит таким тоном, остается только согласиться. Слишком уж властная и самолюбивая у него натура. Впрочем, никто не помешает мне направить в Крым своего человека с тайной инспекцией. Пусть все осмотрит и сделает выводы. А после сравним полученные сведения с докладами сиятельного князя и пойдем опять к царю-батюшке. Если Александр Сергеевич вздумает финтить, у меня появится против него оружие.

— Надеюсь, это все?

— Никак нет, ваше величество!

— Ну что еще?

— Как вам, государь, безусловно известно, одни из главных требований современной войны — это связь и транспорт. И если мы немедленно не озаботимся проведением телеграфной линии к Севастополю и Симферополю, денег на гонцов уйдет больше, чем на все оружейные заводы империи, вместе взятые [3].

— Это ты, пожалуй, хватил. Хотя, не могу отрицать, связь — дело полезное… но при этом отнюдь не дешевое.

— Когда начнется война, все подорожает…

— Ладно, уговорил, — усмехнулся царь и обернулся к главноуправляющему путей сообщения графу Клейнмихелю. — Пётр Андреевич, будь любезен, займись этим немедля!

— Слушаюсь, ваше величество, — с готовностью отозвался тот. — В какие сроки следует представить проект?

— В какие хочешь, да только чтобы к весне связь была!

Что ж, по крайней мере, это дело можно считать решенным! Клейнмихель славится двумя качествами. Первое — это безукоризненная исполнительность. Если ему поставить задачу, в лепешку расшибется, а выполнит! Второе, увы, не столь привлекательно. Граф — первостатейный вор и взяточник.

Причем государь об этом прекрасно осведомлен, однако, других людей не то, чтобы совсем нет, но… взять хоть Александра Сергеевича Меншикова. При всей своей кристальной честности завалил все, что только можно. Или министра государственных имуществ графа Киселева. Павел Дмитриевич человек замечательный и большой либерал, а также противник крепостного права, но вот государственных крестьян своей реформой едва не разорил. Из самых лучших побуждений, разумеется! Так что уж лучше пусть будет Клейнмихель!

— Кроме того, — продолжал ковать железо, не отходя от кассы ваш покорный слуга, — следует поставить на повестку дня и строительство железной дороги в Крым. По моему скромному разумению, оная будет иметь большое хозяйственное значение в мирное время, и просто неоценимое в военное…

— Это очень дорого, сын, — величаво качнул головой Николай.

— Не дороже, чем везти сотни тысяч пудов подводами. Хотя бы провести расчеты и оценку проекта мы можем.

Царь посмотрел на своего канцлера и тот, прокашлявшись, негромко ответил.

— Нам не сыскать такой суммы. Ни в казне, ни за счет заимствований.

Пришлось отступить, дав себе обещание вернуться к вопросу позднее. Закончив с наиболее крупными темами, мы перешли к обсуждению деталей. Так что в итоге совещание вышло очень долгим и затянулось на несколько часов.

Но по итогам мне удалось выцарапать рескрипт царя на пересмотр и увеличение бюджета флота на 1854 и добиться еще целого ряда вполне удачных решений по будущему Крымскому ТВД [4]. Теперь оставалось лишь проследить, чтобы все они были не затасканы по кабинетам и были воплощены в жизнь.

— Господа, — подвел итог Николай, — чрезвычайные расходы на следующий год потребуют значительных вложений из казны. Об этом надлежит своевременно озаботиться уже сейчас. А тебе, сын, выражаю свое монаршее благоволение, я доволен. Трудись также и далее во славу России.

— Спасибо, отец. Поверь, я тебя не подведу…

— Нисколько не сомневаюсь. Но хватит о делах. Расскажи мне, как там мои внуки, хорошо ли чувствует себя Саша?

Говоря по совести, эти вопросы застали меня врасплох. Последние три дня прошли в бесконечной беготне, переговорах, заседаниях и составлении планов. От всего этого я так уставал, что вечером, с трудом добравшись до постели, падал без сил и тут же засыпал. Для семьи не оставалось ни сил, ни времени… тем более, что это семья Кости, но не моя!

— Все хорошо, папа [5].

— Ты слишком много работаешь, — нахмурился Николай, — не мне тебя в этом упрекать, но все же родным следует уделять больше времени!

— Конечно. Обещаю, что больше этого не повторится. Просто дел так много, а времени осталось так мало…

— Никаких отговорок! Будь готов, завтра я вас навещу. Соскучился по Николке и Олечке.

— Мы всегда тебе рады.

— Я ж и вижу!

Император решительно поднялся и, обведя на прощание всех присутствующих внимательным взглядом, кивнул и вышел вон. Следом за ним двинулся Нессельроде, но будучи от природы маленького роста, конечно же, никак не мог поспеть за высоким и длинноногим царем, отчего имел весьма комичный вид. Министры с генералами также поспешили разойтись, так что я остался наедине с братьями.

— Прости, — кажется, вполне искренне повинился Александр. — Все развернулось так внезапно и основательно, что я не нашел, что и сказать.

— Ничего страшного.

— Вы как хотите, — неожиданно выпалил Николай, — а меня этот коротышка-канцлер ужасно злит! Ведь он упрямо не желал слушать Кости, хуже того, решительно отвергал все его предложения, как будто перед ним не великий князь, а черт знает что!

— Разве? — желчно усмехнулся Михаил. — А мне показалось, что папа только что подписал проект нашего моряка!

— Погоди-ка, — на лице цесаревича появилось понимание. — Ты что, этого и добивался?

— Ну, как тебе сказать, — развел я руками. — Проси больше, чтобы не отказали в необходимом…

— А отчего ты не потребовал одобрения своих проектов на Балтике? — заинтересовался Николай. — В Петербурге о них столько толков…

— Ассигнования увеличат — это главное. В остальном, замечу, что на флоте решения принимают только государь и я. И никакому Нессельроде не позволено совать туда нос! Выбью из казны деньги, а дальше сами разберемся.

— Да ты коварен!

— Черт с ними, с делами, — махнул рукой Низи. — Давайте все же развлечёмся. Ведь сегодня пятница!

— Не вижу повода отказываться!

[1] Спаги — французская легкая кавалерия, набиравшаяся из местного населения в Алжире, Тунисе и Марокко.

[2] Реальная история. Правда, из-за начавшейся войны и объявленного поставщиками нейтралитета из этого объема в Россию попало только порядка 10 тысяч винтовок.

[3] Исторический факт. Доставка приказов и переписки с командованием обошлась казне в астрономическую сумму.

[4] ТВД — Театр военных действий (военный термин)

[5] В общении и переписке с Николаем Первым его сын — Константин никогда не называл его отцом, только любезнейшим папой, а Николай, подписывая письма, писал «твой старый верный друг папа Н.». Отдельно можно упомянуть, что как раз отцом Константин с некоего момента стал именовать своего наставника адмирала Литке. Таков был их сердечный уговор.

Продолжение завтра

Глава 9

Прошел примерно месяц с момента моего попадания в прошлое, когда я вдруг почувствовал, что процесс действительно пошел и тяжелый состав истории с трудом и скрипом выскочил из накатанной колеи и двинулся немножечко в сторону от реала. И дело было даже не в том, что на верфях Петербурга и Великого княжества Финляндского заложили канонерки, которые в исходном варианте появились бы только через год. И не в том, что в казенных арсеналах и заводе Нобеля приступили к спешному изготовлению корпусов мин, до которых без моей помощи вообще бы не додумались, а в том, что окружающие меня люди начали проявлять инициативу и вносить свои предложения.

И я сейчас не о прожектерах, этой публики всегда хватало, а услышав, что великий князь Константин не жалеет денег на технические новинки, они просто кинулись закидывать вашего покорного слугу идеями одна безумней другой.

Нет, речь сейчас о другом. Вот, к примеру, подполковник Баумгарт. Я, признаться, в прошлой жизни о нем даже не слышал, а он довольно известный изобретатель-артиллерист. К слову, встретились мы с ним при довольно забавных обстоятельствах. В тот день мы с Головниным заглянули в оружейную лавку небезызвестного господина Бертрана на Невском. Хотелось, так сказать, вживую ознакомиться, с новейшими веяниями в стрелковке. Хозяин же, никак не мог этого понять, и потому так и норовил подсунуть то пару богато украшенных дуэльных пистолетов, то ничуть не менее пафосные охотничьи ружья со стволами из «дамаска».

— Револьверы есть? — потеряв терпение, прямо спросил я.

— Есть, — пожал плечами лично обслуживающий высоких клиентов мастер, и через минуту передо мной оказалась шкатулка, в которой покоился шпилечный револьвер конструкции Казимира Лефоше, практически сплошь покрытый узорами.

— Ваша работа?

— Нет. Бельгийской выделки. Для вас обойдется всего лишь в сорок восемь рублей серебром. Прикажете завернуть?

— А что-нибудь попроще имеется? Кольт или Адамс?

— Такого не держим, однако если ваше императорское высочество пожелает, можем выписать…

— Не стоит.

— Если желаете подешевле, не ищите ни здесь, ни у Лежена, — неожиданно подсказал случившийся рядом артиллерийский офицер, — обратитесь к Абрамову или Морозову. Эти из-под земли достанут.

— Благодарю, — внимательно посмотрел на незнакомца.

— Подполковник Баумгартен, — поспешил представиться он.

— Адъютант герцога Мекленбургского, — подсказал Головнин.

— Ваше императорское высочество, — как будто решился тот. — Прошу прощения за дерзость, но до меня дошли слухи о ваших начинаниях.

— И что? — довольно бесцеремонно прервал его спич.

— Хочу быть полезным!

— Похвально. Вопрос в том, можете ли… Вы артиллерист?

— Так точно-с!

— Но не морской?

— Осмелюсь доложить, я разрабатывал шестидесятифунтовую морскую бомбическую пушку для вооружения кораблей и береговых укреплений.

— Любопытно. И как успехи?

— Показали слабую живучесть, — снова проявил осведомленность секретарь.

— Это только первые образцы! — запротестовал изобретатель. — После внесения исправлений в конструкцию результаты оказались вполне удовлетворительны.

— Что-то такое припоминаю, — сделал безуспешную попытку покопаться в памяти Кости. — И чем же все кончилось?

— Отказано в связи с избыточной мощностью!

— В каком смысле?

— Пробивают навылет любой линейный корабль….

— Это по-нашему, — заинтересовался я. — И сколько имеется готовых орудий?

— На полигоне всего три. Но, на заводах есть вся необходимая оснастка, для их производства.

— Пермских?

— Никак нет, Олонецких!

— Это близко, — задумался я. — Александр Васильевич, ты помнится, обещал узнать, в какой срок и какие большие пушки они могут изготовить?

— Самые мощные, — подсказал Баумгарт, — 68 фунтовые. Такие же, как на черноморских линкорах. Вес орудия сто восемьдесят четыре пуда, калибр восемь дюймов. Еще есть береговые, трехпудовые. Калибр десять и три четверти дюйма. Вес 390 пудов.

— Не нравится быть адъютантом? — немного невежливо перебил я офицера.

— Это большая честь, — развел руками тот. — Но хочется настоящего дела.

— Хорошо, я попрошу кузена о командировке.

Георг Мекленбургский и впрямь был женат на моей двоюродной сестре Екатерине Михайловне, а потому числился членом семьи. Надо сказать, что человеком он был не совсем дурным, а вот генералом весьма посредственным. Русского языка не знал, и знать не хотел, отчего все бумаги в подчиненных ему частях постоянно приходилось переводить на немецкий.

Впрочем, этим на Руси-матушке никого не удивишь. Низкопоклонство перед Западом не вчера появилось. Но в высшем свете столицы быстро заметили, что герцог при всей своей любви к роскоши и красивой жизни весьма прижимист, а вот этого русские аристократы уже не прощали.

Услышав мое пожелание «срочно», Александр Васильевич слегка поморщился, но перечить не стал. Кажется, ему не очень нравилось, что вокруг меня появляются все новые люди, которые имеют наглость обращаться к великому князю через его голову.

— Ты что-то хотел сказать? — поинтересовался я, когда мы вернулись к саням.

— Константин Николаевич, — решился Головнин. — Не хотел вас беспокоить, но…

— Да говори уже!

— Только искреннее и нелицемерное беспокойство о деле, заставляет меня…

— Рожай!!!

— Путилов, — выдавил из себя секретарь.

— А с ним, что не так?

— Тратит деньги! — воскликнул он, но видя, что великий князь ничуть не проникся, добавил. — Совершенно бесконтрольно и без ведения необходимых бумаг!!

— Что ты имеешь в виду?

— Помните, вы распорядились дать ему вексель на двести тысяч?

— Ну?

— Он в тот же день, пришел с ним в казначейство и потребовал выдачи наличных. Серебром!

— И что с того? Хотя погоди, он, что на телеге приехал?

Дело в том, что серебряный рубль весит что-то около двадцати граммов. Стало быть, 200 тысяч — это почти четыре тонны. Тут, пожалуй, одним возом не обойдешься. [1]

— Вот именно! — скорбно поджал губы чиновник. — Но это еще не все. Он не берет ни с кого расписок, не требует поручительств. Воля ваша, но я сильно опасаюсь, за судьбу выданных ему средств.

— А знаешь, что, — махнул рукой я. — Давай-ка наведаемся к нему.

Еще одним итогом первого месяца моего пребывания в теле великого князя Константина стало усвоение, хотя и не совсем полное, но по моему скромному мнению вполне достаточное, его памяти и навыков. В числе бонусов оказалось сразу несколько иностранных языков, верховая езда, фехтование, стрельба и управление парусными кораблями. Добавьте к этому знание деталей придворного распорядка, навыки обращения с многочисленными приборами за столом и выпивания с офицерами в экипажах или на кораблях традиционного «чая», после которого человек не подготовленный запросто может войти в запой и уже не вернуться. Плюс, изысканная и спору нет стильная метода курить, которой я, к счастью, почти не пользуюсь и напротив очень востребованное умение носить мундир с тем гвардейским шиком, которому практически нельзя научиться.

Впрочем, не могу не отметить, что некоторые знания показались мне излишними. Во-первых, Костя был не просто человеком глубоко верующим, но и хорошо разбирался в Священном писании и особенностях литургии, а также церковной политики. Вот прямо хоть сейчас в митрополиты! Во-вторых, следует отметить любовь к музыке и танцам. Причем ладно бы его тянуло на балы или в оперу. В конце концов как-то развлекаться надо. Но он ведь еще и сам хорошо играл на виолончели, а теперь это умение за каким-то бесом передалось мне. И что самое паршивое, иногда просто тянет схватиться за эту бандуру и водить по струнам смычком. За что караешь, Господи⁈

Так что с недавних пор катание по зимним улицам Петербурга, знакомого и родного для Константина с детства стало для меня делом понятным и даже увлекательным. Все дома и улицы знакомы, где и как проехать — известно. То же самое касалось и прогулок по бесконечным коридорам Зимнего дворца. Но даже и при всем том отыскать Николая Ивановича оказалось не самым простым делом. Для собственного кабинета в департаменте он чином не вышел, своей конторой ведущий в будущем промышленник России пока тоже не обзавелся. Поэтому все дела вел на бегу, разрываясь между министерством, верфями и заводами многочисленных контрагентов.

Помог случай. Кто-то из знакомых Головнина, шепнул моему секретарю, что Путилов собирается заключить контракт с заводом, принадлежащим генерал-адъютанту Огареву, и непременно там появится. Так, в общем и случилось, но сначала я поинтересовался Александра Васильевича, а что за человек этот Огарев.

— Прекрасный организатор, хотя и старой закалки. Прежде был в свите вашего августейшего дядюшки, Михаила Павловича, а с его смерти находится не у дел. Супруга его была фрейлиной…

— У матушки?

— Э… — замялся, чего с ним практически не случалось, секретарь. — Нет, у вашей сестры… Александры Николаевны.

Накатившие воспоминания заставили меня побледнеть и стиснуть зубы. Как я успел понять, Костя в своей прежней жизни при всех его положительных свойствах и добром, в сущности, характере, был конченым эгоистом. Нет, он почитал отца, относился с нежностью к супруге и снисходительно к братьям, но любил до сих пор только одного человека — сестру Александру или как ее называли в семье Адини.

Ей было всего девятнадцать, когда она умерла от туберкулеза, а находившийся в отъезде великий князь не смог с ней проститься…

— Простите, ваше императорское высочество…

— Все в порядке! — немного резче чем следовало, ответил я и выскочил из кареты, не дожидаясь пока форейтор откроет дверцу, и едва успел отшатнуться в сторону, от пронесшихся мимо саней.

— Смотри куда прешь! — на автомате выкрикнул в след лихачу.

— Мать-мать-мать, — привычно подхватило эхо.

— Чего изволите, ваше высокородие? — подскочил разбитной мужичок, в потрепанной одежонке.

— Где хозяин?

— Так ить…

— А это он и уехал, Константин Николаевич! — пояснил непонятно откуда появившийся Путилов.

— Что-то он быстро умчался, — усмехнулся я. — Наверное, не в духе?

— По всей видимости.

— Вы разве не должны были договариваться о контракте? — подозрительно щурясь проговорил выбравшийся из кареты Головнин.

— Не договорились! — отрезал насупившийся Николай Иванович.

— Что так?

Кажется, Путилов не хотел говорить при Головнине, но мне на их трения было плевать, а потому…

— Рассказывайте. Все равно узнаю, но уже из чужих уст.

Немного поразмыслив, Путилов не стал запираться и поведал мне весьма занимательную историю. Завод этот, как оказалось, вовсе не принадлежал Огареву, а был пожалован ему в безвозмездную аренду. Была такая практика поощрения верных людей. Обычно в аренду отдавали государственное поместье вместе с крестьянами, чтобы заслуженный генерал или чиновник мог поправить свое состояние. Но случалось и такое…

Как и следовало ожидать, генерал не стал заморачиваться модернизацией производства или обучением персонала, на предмет повышения производительности труда. Собственно он, как и большинство людей его круга даже слов таких не знал. Напротив, выкачав из доставшейся ему даром собственности все что можно он задумался о передаче завода в субаренду какому-нибудь купцу, но тут прошел слух о моих планах по строительству паровых канонерок.

Почувствовав запах денег его превосходительство вышел на Путилова и… потребовал откат.

— Серьезно? — ухмыльнулся я, узнав от такой наглости. — Не предложил, а потребовал… каково⁈

— Ваше императорское высочество, — с достоинством выпрямился Николай Иванович. — Я сроду взяток не давал и сам брать не намерен! Да-с!

— Тихо-тихо, давайте, раз уж собрались, осмотрим завод.

Недолгая экскурсия по территории выявила следующее. Несмотря на все усилия «эффективного собственника» предприятие оставалось работоспособным. Костяк квалифицированных мастеров разбежаться не успел, а оборудование, хоть и довольно примитивное имелось.

— А что, Путилов, будь этот завод твоим, смог бы ты наладить производство?

— Смог бы!

— Значит так, — обернулся я к Головнину. — Договор с Огаревым немедля расторгнуть и предать его Николаю Ивановичу. Сроку на все про все неделю. Действуй!

— Прошу прощения, — смешался никак не ожидавший подобного исхода секретарь. — Но завод не морского ведомства, а горного. Так что в деле передачи возможны трудности. Кроме того, генерал захочет компенсации.

— Передай ему, что, если отдаст завод быстро и без скандала, получит хорошее назначение. Заартачится, пусть ждет ревизию!

— Полагаете, найдутся неустройства?

— Уверен!

— Хорошо, я все сделаю… но ведь мы пришли не за этим?

— А зачем же? — насторожился Путилов.

— Да вот, друг мой. Хотели узнать, как ты ведешь дела? Где хранишь столько монеты? Кстати, зачем тебе наличные, да еще в металле? Разве нельзя обойтись векселями или хотя бы кредитными билетами?

Сообразив в чем дело, Николай Иванович, ничуть не смутился.

— Видите ли, ваше высочество, — обстоятельно начал он. — Трудясь на юге, я столкнулся с одни типичным для нашей родины обстоятельством. Никакие бумаги у нас не обладают особенно в глазах деловых людей безусловной ценностью. Государство и даже на самых верхних слоях и тем паче в лице местных чинов, облеченных властию, если не отказываются от данного обещания и поручительства, то затягивают его исполнение. Сами же требуют все и сразу. Зачастую чтобы получить свои законные средства купцу и промышленнику приходится давать взятки. Без того никак. И потому никто особо в казенные подряды и не рвется, особенно из мелких и средних купцов. Нет, кто сумел найти подход… у тех все вполне благополучно. Я же изыскал в тот период, когда занимался организацией обслуживания новых пароходов на Черном море простое средство для преодоления всяких вопросов и возражений. Наличные и притом серебром или златом. Лучший ключик к любому замку, нда-с…

— Как посмотрю, ты, братец, вольнодумец…

— Как можно-с⁈ Ни в коем случае! Просто смотрю на все глазами практическими, поскольку уверен, что и в имеющихся условиях можно все сделать быстро, хорошо и к вящей славе отечества!

— Коли все так, как ты говоришь, то мы с тобой, пожалуй, что единомышленники. Потому скажу тебе так. Выполнишь это поручение, будут и другие. А вместе с ними деньги, чины и все что душе угодно. Этот завод — первая ласточка! Планов столько, что конца края не видно, успевай только поворачиваться!

— Об этом можете не беспокоиться. Все сделаем в лучшем виде и в срок. Меня, говоря по чести, другое заботит.

— И что же?

— Вот сделаем мы машины, а на верфях изготовят четыре десятка канонерок. И станет у нас пароходов вдвое больше, чем было. А кто, позвольте спросить, будет с ними управляться?

— Нужны машинисты, механики и кочегары, — сообразил я.

— Именно-с! Сейчас большая часть из них — англичане. Война начнется, сможем ли мы на них полагаться? Допустим, какое-то количество можно будет взять с имеющихся судов. Но чтобы укомплектовать полностью, придется оставить все прочие паровые корабли без движения. А этого, как полагаю, допустить никак невозможно!

— Что предлагаешь?

— Начать обучение немедленно. Для чего набрать людей и направить их на железную дорогу. Паровозные и пароходные котлы с машинами отличаются не так уж сильно. Кто с одними разберется, тот и с прочими не оплошает.

— Твоя правда. Надо только подумать, где взять столько народа…

— Надо охотников кликнуть. Причем не только из вольных, но и из матросов. Поманить новой хорошо оплачиваемой профессией. Как ни долго длится служба, а отставку лучше выходить имея верный кусок хлеба.

— Верно мыслишь. Сам догадался или…

— Вы, Константин Николаевич, и подсказали.

— Как так?

– Услышал при минные классы для матросов и офицеров учрежденные вашим высочеством в Кронштадте, ну и…

— Вот оно что… Рад что не ошибся в тебе. А теперь работай. Дел невпроворот!

Вот черт! Вроде стараешься, а все предусмотреть не можешь. Хорошо, когда вокруг люди понимающие и могут подсказать если упустил.

И, раз уж на то пошло, ограничиваться минерами с машинистами не следует. Главное оружие канонерок — пушки и им тоже нужна обслуга. В принципе, все дульнозарядные и гладкоствольные пушки похожи, так что особо канониров переучивать не придется. Но вот разница между маленькой и утлой канонеркой и закрытой от всех ветров орудийной палубой фрегата или линкора все же имеется. Пожалуй, надо изготовить на берегу макет, поставить на него орудия и начинать тренировки. Чтобы к началу навигации, иметь пусть не идеально, но все-таки сработавшиеся экипажи.

[1] Грузоподъемность обычной телеги с деревянными колесами около 750 кг. Ломовики могли брать до двух тонн.

Глава 10

Как вы думаете, в чем, безусловно, сходятся военные и ученые? Мне кажется, в своей страсти к экспериментам. Просто у людей в погонах это называется учениями. Новые мины, новая взрывчатка, все это требовало немедленных натурных испытаний, а то не дай бог, враг придет, а мы так ничего и не взорвали.

Но поскольку Финский и Рижский залив скованы льдом, проводить их пришлось в Либаве. Маленький городок со своим портом подходил для этой цели как нельзя лучше. Людей в нем немного, благо, ни военной базы, ни курорта пока нет. А значит, нет и лишних глаз с ушами.

Разумеется, прибытие почти полусотни человек вместе с обозом не прошло незамеченным, но флегматичные немцы, составлявшие большинство здешних жителей, постарались сделать вид, что ничего не происходит. Вторая по численности, но не по значению, городская страта — евреи, напротив, сильно заинтересовались, но, наткнувшись на невозмутимую стражу, притихли. Что же касается латышей, то коренных жителей этих мест в городе почти не наблюдалось.

Проще всего было испытать шестовую мину. Купленную специально для этой цели старую деревянную баржу отвели подальше от города. Роль атакующего исполнил арендованный у местных баркас. Подошли на веслах в упор, ткнули под ватерлинию палкой длиной метров восемь, с укрепленным на ней зарядом и… шарахнуло так, что у засевших в рыбацкой лайбе моряков заложило уши и окатило ледяной водой. Обреченная на гибель несчастная посудина подпрыгнула вместе с поднятым взрывом столбом воды и тут же затонула.

— Все живы? — крикнул я морякам, когда они вернулись.

— Видели, ваше императорское высочество⁈ — прокричал почти оглохший, но счастливый мичман — девятнадцатилетний Петька Вальронд, потерявший во время испытаний фуражку.

— Так точно, все. Только промокли, — доложил вместо него матрос, в котором я узнал встреченного в госпитале, как его…

— Рогов?

— Я, ваше императорское высочество!

— Поправился?

— Как есть выздоровел!

— Ну, молодец. А остальные? — за горой дел я, видимо, немного упустил отчет доктора, как там бишь его? Вроде Катлинский или Католинский.

— До единого поправились и в службу вернулись, за что от нас вам нижайший поклон, ваше императорское высочество!

— Лейтенант, — закончив с этим, обратился теперь к Кострицыну. — Всем участникам испытаний переодеться в сухое и по лишней чарке за мой счет. Заслужили.

— Ура! — дружно рявкнули услышавшие о поощрении матросы.

— Что скажете, господа? — поинтересовался у толпившихся за моей спиной ученых.

— У меня нет слов, Константин Николаевич, — восторженно воскликнул Зинин. — Все ваши выкладки подтвердились самым блестящим образом. Новая взрывчатка действительно обладает феноменальной мощностью, а предложенный способ атаки мало того, что действенен, но и вполне безопасен для производящих его.

Зинину сорок лет. Сравнительно молодой, но уже известный ученый поначалу встретил мои предложения по пропитке кизельгура нитроглицерином весьма настороженно. Конечно, спорить с великим князем ему и в голову не пришло, но и скепсиса скрыть не смог. И даже когда все получилось, нет-нет, да и поглядывает на меня с чувством явного недоумения. Ну вот как царский сын мог догадаться, что шеста в четыре сажени вполне достаточно, чтобы уберечь атакующих от последствий взрыва?

Его помощник, совсем ещё молодой артиллерийский поручик Петрушевский, напротив, после первых же успехов безоговорочно поверил в мой химический гений и теперь норовит советоваться по всякому поводу. Мне же приходится отговариваться занятостью или делать умное лицо. Ну что поделаешь, не знаю я ни лучшего состава, ни оптимальной влажности для новой взрывчатки! Все это ещё предстоит выяснить в результате проб и ошибок. Но главное сделано…

— Следует все же проверить и действие погружных мин, — вставил свои пять копеек присутствующий здесь же Якоби.

— Обязательно испробуем, Борис Семенович, — засмеялся я. — Вот завтра же выведем в море еще одну баржу и взорвем её к чертям собачьим! А теперь прошу всех в кают-компанию, выпить за успех нашего безнадежного дела!

— Отчего же безнадежного! — возмутились ученые. — Кажется, все идет более чем хорошо.

— Прошу прощения, дурацкая присказка. Можете считать это чем-то вроде суеверия.

Мы все сейчас находились на борту маленького колесного парохода «Грета», неведомо как оказавшегося в Либаве и выкупленного две недели назад у немецкого владельца. Дело в том, что «Усердный», как, впрочем, и большинство кораблей Балтийского флота, зимовал, вмерзнув в лед в Кронштадте. Поскольку я был уверен, что весной к нам прибудет флот союзников и заразил этим всех своих единомышленников, ждать таяния льда мы не стали и отправились в единственный незамерзающий русский порт.

А чтобы не искать опытных специалистов, просто распорядился возглавить эту экспедицию командиру «Усердного» Кострицыну, взяв с собой из его экипажа корабля всех, кого он сочтет нужным. После чего решил, что мне самому тоже не помешает немного развеяться… и отправился вместе с ними, свалив всю административную текучку на Головнина, а техническую на Путилова, оставшегося чиновником для особых поручений, но теперь не в кораблестроительном департаменте, как раньше, а моим личным.

Как я уже говорил, «Грета» — пароход небольшой и кают в нем всего четыре. В первой поместился я, вторая, как командиру, досталась лейтенанту Кострицину, в третьей разместились старший офицер со стармехом, а в самой просторной — четвертой — наши ученые. Посредине между каютами находится помещение, носящее гордое имя — кают-кампании, где мы и собирались для приема пищи, совещаний, и просто, чтобы поговорить. Все это, разумеется, лютейшее нарушение традиций и субординации. Но мне нравится, а остальным, даже если те не согласны, приходится терпеть.

Через несколько минут все, кроме оставшегося на мостике командира, собрались в кают-компании.

— Господа! — торжественно провозгласил я. — Сегодняшний успех просто необходимо отметить. Но поскольку шампанского на борту нет, предлагаю всем как русским и истинно верующим причаститься водкой.

— А что делать лютеранам? — засмеялся Якоби.

— Присоединиться, конечно же! Что же касается господина мичмана, так ему во избежание простуды употребить прямо приказываю, невзирая на конфессиональную принадлежность.

— Мы — Вальронды давно уже православные! — с достоинством возразил успевший переодеться в сухое Пётр. — Но дело в том, что я не пью…

— Господи, какие все же ужасные времена настали… непьющий моряк… никогда не думал, что доживу до такого оксюморона! — сокрушенно вздохнул я под всеобщий смех.

Надо сказать, Вальронд оказался в нашей компании достаточно случайно. Офицер, которого собирался взять с собой Кострицын, заболел, а тут и подвернулся молоденький и еще безусый мичман, лишь в прошлом году произведенный в первый офицерский чин. Принадлежал он к старинному морскому роду, ведущемуся от Яна Валронта, поступившего на службу еще к моему знаменитому пращуру Петру Великому. Дед у него генерал-майор по адмиралтейству, отец, правда, в отставке, но оба дяди командуют кораблями и даже георгиевские кавалеры. Впрочем, по большей части не за военные заслуги, а «беспорочную службу в течение двадцати пяти лет».

В общем, семейка боевая и заслуженная, но я взял его… из-за того, что любил одного героя Пикуля.

— Настоятельно рекомендую прислушаться к совету Константина Николаевича, — посоветовал молодому человеку Якоби. — Он дурного рекомендовать не станет.

В общем, бедному мичману ничего не оставалось делать, как опрокинуть серебряную чарку с хлебным вином.

— Как вы служить собираетесь, — покачал я головой, глядя, как тот зажмурился, после чего с удовольствием выпил сам.

В этом момент раздался гудок, машина утробно рыкнула, и плицы колес начали мерно шлепать по волнам. В порту нас ждет отдых, а затем, если погода не испортится, очередное испытание.

Сфероконических мин, которые в этой реальности так и не получат имени Герца, а останутся «Константиновскими», у нас с собой две. В разобранном состоянии, естественно. Конструкция полностью отработана и вовсю производится, но на разных предприятиях. Даже если вражеские шпионы что-то разнюхают, полной картины не увидят. По крайней мере, лично я для этого сделал все!

Что поделаешь, о секретности мои теперешние современники имеют самое смутное представление, приводящее меня порой в ступор. Поэтому приходится не только постоянно объяснять участникам самые элементарные вещи, но и тут же проверять, а убедившись, что не выполняют, наказывать. Беспощадно!

И одним из главных требований для всех стало не посвящать в суть экспериментов посторонних. К примеру, стоило мне намекнуть Зинину и Петрушевскому на то, что я знаю, каким образом можно флегматизировать нитроглицерин, на следующую встречу они явились втроем. А на вопрос, кто этот любознательный белобрысый юноша, ваш покорный слуга получил бесхитростный ответ.

— Меня зовут Альфред Нобель, ваше императорское высочество, и я очень интересуюсь химическими опытами…

Пришлось спешно включать заднюю и битых полтора часа нести чушь, про перспективы новой взрывчатки, состава которой, разумеется, пока никто не знает, но в самом скором времени…

Боже, как я потом орал на ученых, когда разочарованный донельзя швед нас покинул.

— Милостивые государи! Что все это, мать вашу через коромысло, значит⁈ Бушприт вам в глотку и сто фалов на причинное место! Я что вам давеча, позвольте спросить, говорил о секретности? Ну ладно Николай Николаевич, ему как стрюцкому еще простительно! Но ты, господин подпоручик, каким местом думали? Уж явно не тем, на котором сейчас фуражка вместо кивера!

— Вне строя разрешается, — попробовал возразить растерявшийся Петрушевский, но, ей богу, лучше бы он этого не делал!

— Да хоть чухонский колпак себе одень или еврейскую ермолку! Главное, делайте то, что вам обоим сказано. А именно — никаких посторонних!

— Но господин Нобель имеет русское подданство, — насупился Зинин, — после чего нерешительно добавил, — вроде бы.

— Вот именно, что вроде бы!

— Но если ваше высочество беспокоится о том, что он и его семья воспользуются секретом производства нового взрывчатого вещества, то достаточно его просто запатентовать.

— Святые угодники, вы что, меня доконать решили? Я кому рассказывал, что нас ожидает война с Англией и Францией? Вы что не понимаете, что как только мы обнародуем состав динамита, им сразу же воспользуются наши заклятые друзья в Европе⁈ А химическая промышленность у них развита не в пример нашей. Не думаю, что полученные за использование патента деньги станут достаточным утешением для нас!

— Но что же делать?

— Хранить тайну, черт бы вас всех и меня заодно подрал! Вот окончится война, тогда можно будет подумать и о патентовании, и о роялти. Но сначала ее надо выиграть!

— Но вы нам так и не открыли состав. И кстати, почему динамит?

— От греческого «сила». А состав… вы не поверите, насколько все просто!

Как ни странно, именно этот случай помог нам сблизиться. Прежде ученые смотрели на меня как на гремучую смесь небожителя с мажором, а теперь увидели проявление чувств. А уж когда все получилось…

Установка мины дело совсем не простое. Несмотря на все усилия, довести до ума предложенную мной систему автоматической установки на заданное углубление никак не получалось. Нет, то, что идея работоспособна, было очевидно, но вот как ее реализовать при имеющемся техническом уровне, пока неясно.

В конце концов, я решил не торопиться. В нашей истории смогли обойтись более примитивным способом, значит, и сейчас справимся. А систему доведем до ума потом. Возможно, через год.

В общем, выглядело все следующим образом. Сначала с «Греты» спустили две шлюпки, поверх которых установили сколоченный из крепких балок поддон. Получился так называемый «минный плотик». Подойдя к предполагаемому месту установки, замеряли глубину. Затем отрезали, сколько нужно, от бухты троса и опустили якорь на дно, и вуаля! Мина спряталась в зелено-серой толще воды и совершенно незаметна. Осталось только подтянуть к ней купленную у местных списанную на слом барку…

Предназначенную стать источником тепла для печей здешних обывателей посудину, чтобы увеличить осадку, загодя нагрузили битым камнем, а теперь медленно тащили к притаившейся в пучине смерти. К сожалению, упрямая лайба никак не желала заканчивать свой жизненный путь в этом проливе и так и норовила пройти мимо. И что самое отвратительное ей это, кажется, удалось…

— Может, слишком большая глубина? — озадаченно заметил Кострицын.

— Не может быть, — возразил Вальронд, — я лично все перемерил. Наверное, промахнулись…

И в этот момент раздался взрыв. Обреченное на гибель суденышко буквально разорвало, как если бы на нем был груз не из строительного мусора, а собственная крюйт-камера. Затем возмущенные волны улеглись, и на поверхности осталось лишь несколько обломков… Впрочем, перед этим на палубу нашего пароходика обрушилось несколько камней из груза несчастной посудины. Хорошо хоть, никто не пострадал. Вроде бы…

— Мон дье, — пробормотал в очередной раз оглушенный мичман.

— Тоже мне православный, — хмыкнул я, отряхивая фуражку.

— Получилось! Ура! — раздались со всех сторон возгласы. Потом кто-то добавил, — Качать!

И все бросились к никак не ожидавшему такой подлянки великому князю. Через секунду мое бренное тело принялись мерно подкидывать в воздух, очевидно, изображая тем самым восторг и бурную радость. Слава богу, хоть за борт не уронили!

— Господа, умерьте свое рвение! — пришлось потребовать, когда меня поставили на место.

— Адская машина! — потрясенно пробормотал Кострицын, когда страсти немного улеглись. — Эдак можно целый флот перетопить.

— Можно, — согласился я, — если управляющие им офицеры будут иметь глупость приблизиться к нашим берегам. Но пока лучше узнайте, все ли целы и нет ли повреждений?

— Сию секунду! — ответил тот и умчался осматривать корабль, и принимать доклады.

— Ну а вы что скажете, господа ученые?

— Феноменально! — высказал всеобщее мнение Якоби. — Отныне вражеские корабли не смогут прорваться ни в один защищенный минами порт. Более того, теперь они сами практически беззащитны перед атаками шестовыми минами. Это настоящая революция в войне на море, и я даже не берусь предсказывать все возможные последствия оной!

— Полагаю, вы правы. В первый год войны у нас будет явное преимущество перед воюющим по старинке противником.

— Только в первый? — удивились они.

— Увы, господа. Прогресс не стоит на месте. Пройдет совсем немного времени, и нечто подобное и даже более мощное появится у врага. И уж, конечно, найдутся средства противодействия. Но пока мы с вами впереди планеты всей. Я горд и счастлив, что судьба свела меня с такими людьми, как вы…

— А все же, Константин Николаевич, — не смог удержаться от того, чтобы вставить свои пять копеек, Зинин. — Полагаю, применение мин возможно не только на море, но и на суше!

Надо сказать, почтеннейший Николай Николаевич был горячим сторонником развития именно армейских вооружений, не без основания полагая, что армия для России куда важнее флота. Более того, он уже пытался разрабатывать пехотные гранаты и мины с содержанием нитроглицерина, но пока что не преуспел. Изобретение под моим чутким руководством динамита, казалось, должно было вдохнуть в его прожекты новую жизнь. Но, увы, несносный великий князь был полностью занят делами морскими и не хотел даже слушать о чем-либо другом.

— Вы только представьте, — горячился профессор, яростно топорща свои выдающиеся усища. — Перед линией бастионов можно создать поистине неприступные заграждения из тысяч мин, инициируемых гальваническим способом! И если их подорвать одновременно в середине атакующих порядков противника, это приведет просто к чудовищным потерям! А тех немногих, кому посчастливится выжить и добраться-таки до наших укреплений, можно отразить градом более мелких гранат, бросаемых вручную!

— Б-р, — поежился Якоби. — Вы, дорогой коллега, нарисовали слишком уж кровавую и апокалиптическую картину. Хотя, согласен, разгромить одним ударом целый полк дорогого стоит…

— Полк⁈ — возмутился Зинин. — Минимум дивизию, а то и корпус!

— Берите больше, — усмехнулся я, — чего их, супостатов, жалеть!

— Вы не верите⁈

— Отчего же. Описанная вами картина не просто возможна, но практически неминуема.

— Так отчего же вы все время противились любым изысканиям в эту сторону? — опешил ученый.

— А скажи мне, любезный Николай Николаевич, какое количество взрывчатки потребуется, чтобы защитить хотя бы один форт?

— Полтысячи пудов минимум, — помрачнел профессор.

— А сколько сделает за зиму наш завод?

— Пудов триста, — нехотя выдавил из себя энтузиаст подрывного дела.

— И это еще в лучшем случае! Увы, наличного динамита хватит только на шестовые мины и небольшое количество мин заграждения. Остальные придется делать с пороховой начинкой. Впрочем, готов обещать, если вы сумеете увеличить производство взрывчатки, не просто разрешу другие направления, но даже профинансирую.

— Сделаю все, что в человеческих силах! — поспешил заверить меня обрадованный Зинин.

— Только умоляю, без фанатизма! И ради всего святого, не забывайте о мерах предосторожности, о которых я талдычу столько времени. Динамит — очень опасен и, если не соблюдать необходимые правила, последствия будут просто ужасны!

— Ваше императорское высочество! — прервал нашу затянувшуюся дискуссию вернувшийся с мостика Кострицын. — Серьезных повреждений на вверенном мне судне не обнаружено. Личный состав также не пострадал, за исключением одного нижнего чина. Ничего страшного, камнем по лбу чиркнуло…

— Помощь оказали?

— Так точно!

— Как фамилия бедолаги?

— Матрос второй статьи Рогов!

— Ну, кто бы сомневался…

Продолжение завтра

Глава 11

Чем еще хороша Либава, так это близостью к Пруссии. Покончив с испытаниями адских машин и отправив обоз с учеными в Питер, я решил немножечко прогуляться и посмотреть, что творится у наших ближайших соседей.

К слову сказать, традиционно хорошие отношения Российской империи с Прусским королевством в последние годы были омрачены. И главным образом по вине нашей стороны. Причин тому имелось множество, но главным образом достаточно презрительное отношение моего августейшего папаши к королю Фридриху Вильгельму. Милый дядюшка имел слабость поддаться революционерам и принять конституцию. Для Николая I это было как красная тряпка для быка. И даже то, что впоследствии коронованный родственник сумел отыграть назад, мало что меняло.

Впрочем, не следует все сводить к личным отношениям. Пруссаки, помимо всего прочего, пытались верховодить во всем Германском Союзе [1], а наше внешнеполитическое ведомство зачем-то традиционно поддерживало Австрию. За что, конечно, отдельное спасибо канцлеру Нессельроде.

Плюс, когда они попытались отжать у Дании Голштинию и Шлезвиг, мы не просто не одобрили, а послали целую эскадру, чтобы этому помешать. Строго говоря, не так уж давно Гольштейн-Готторпское герцогство принадлежало моим предкам, пока великая прабабушка Екатерина нумер два не подарила эту землю Дании. Так что разевать на него рот со стороны родственников было изрядным хамством. Но все равно Пруссия чувствовала себя обиженной.

Двигались мы довольно быстро. Сначала хотелось заглянуть в Мемель, но потом пришли вести, что интересующий меня корабль стоит в Данциге, после чего решили не терять времени и отправляться прямиком туда. Несмотря на не самую подходящую погоду: свежий злой вест с Атлантики и мелкую зыбь, за двое суток мерного шлепанья колесных плиц под непрерывную качку и то и дело льющий из черных туч дождь добрались-таки до места назначения.

И первое, что мы увидели на рейде, был пароходофрегат «Барбаросса» под адмиральским флагом. И поскольку адмиралов в мизерном флоте Пруссии практически не было, это могло означать только одно. На борту находится принц Адальберт. Двоюродный брат короля и моей дражайшей матушки. Вот это встреча….

А я еще хотел прибыть инкогнито. Хорошо, что Кострицын костьми лег, но отстоял традиции, и теперь над «Гретой» полощется кайзер-флаг. Красное полотнище с косым Андреевским крестом и двуглавым орлом в желтом овале посредине. Из артиллерии у нас только маленькая шестифунтовая пушечка на корме, впрочем, для салюта ее хватит…

«Барбаросса» (бывшая «Британия») был одним из первых английских трансатлантических лайнеров, авторства великого Кунарда [2], купленных впоследствии немцами для участия в войне с Данией. Особых лавров они в ней не сыскали, но по предоставленным мне данным были кораблями вполне крепкими и неплохо вооруженными. И что самое главное, готовыми прямо сейчас…

— Добрый день, дорогой племянник, — учтиво, хотя и без излишнего радушия поприветствовал меня принц. — Признаюсь, меня крайне удивил твой визит.

— Рад вас видеть, дядюшка, — отозвался я, — говоря по совести, ваше присутствие меня также удивило.

— До меня дошли кое-какие слухи, — не стал наводить тень на плетень принц. — А также, что находишься достаточно близко. И я захотел узнать все из первых уст. Поведаешь по-родственному?

— Конечно, — легко согласился я, после чего потер руки, как будто желая их отогреть. — Скажите, а кофе у вас делают?

— Ганс! — громко скомандовал немного смутившийся принц. — Накрывай на стол.

Пока слуга в матросской форме суетился с чашками, Адальберт сам разлил по серебряным стопкам шнапс и вопросительно посмотрел на меня.

— Скоро адмиральский час…

— С удовольствием! Прозит!

Водка, честно говоря, по качеству оказалась, скажем мягко, весьма так себе. Последовавший за спиртным очень крепкий кофе тоже не впечатлил изысками, но несмотря на это, а может как раз потому, разговор у нас получился.

— Зачем вы строите винтовые канонерки?

— Готовимся к войне.

— Но у вас есть флот, — в голосе принца появилось нечто вроде зависти.

— С английским ему не сравниться, а те придут не одни.

— Так вы уверены в войне?

— Я — да! Другие продолжают сомневаться, но скоро и они не смогут игнорировать реальность.

— А его величество? — осторожно поинтересовался пруссак.

— У императора много забот. Но он никогда не жалел денег ни на армию, ни на флот.

— И в этом он чертовски прав! — одобрительно крякнул Адальберт, постоянно бьющийся с ландтагом за каждый пфенниг. — А теперь говори, зачем ты явился? Хочешь купить у нас корабли?

— Вообще-то нет. То есть…

— Изволь объясниться.

— Дядя, давай на чистоту. Корабли у вас не самые новые и уж, конечно, не лучшие. Получится прикупить или взять в аренду парочку — хорошо. Нет — нестрашно!

— Тогда что тебе нужно?

— Много чего. Серу или даже сразу порох. Пушки, нарезные ружья, а лучше винтовки Дрейзе.

— Откуда ты о них знаешь⁈ — едва не поперхнулся горячим кофе принц. — Это государственная тайна и большой секрет.

— С тех пор, как восставшие разбили берлинские арсеналы, нет. И вообще, не обижай нас, дядя. Если ты знаешь все, что происходит в Кронштадте, неужели ты думаешь, что нас не интересует то, что творится в Потсдаме?

— Хе-хе, — неожиданно хрюкнул от смеха раскрасневшийся Адальберт. — Я всегда говорил, что твой папаша тот еще гаунэ (gauner — слово имеет много смыслов на немецком, и все плохие. Общий смысл — махинатор и мошенник). Исключительный рехтцвердрехе (ушлый юрист, использующий законы для своих незаконных дел).

— Полегче, дядюшка! Тем более на русском это звучит почти оскорбительно и весьма отвратно.

— Не силен в русском, а на что похоже гаунэ?

— На говно, то есть «шайсе» на дойче. [3]

— Тогда с меня штрафная.

Мы выпили еще по одной рюмке и продолжили.

— Так ты мне поможешь?

— Послушай, Константин… ты — хороший парень, и никуда от этого не денешься, родственник, но, скажи на милость, зачем нам помогать России? Что она сделала для моей маленькой Пруссии, чтобы я хотя бы задницу от кресла оторвал? И пожалуйста, не говори мне о Наполеоне. Это было очень давно. А с тех пор вы только и делаете, что поддерживаете наших врагов…

— Прямой вопрос заслуживает прямого ответа, — кивнул я.

— Будешь еще? — снова взялся за бутылку принц.

— Подожди, дядя, — сделал останавливающий жест и потянулся к прихваченному с собой портфелю, в котором помимо всего прочего лежала бутылка коньяка. — Это был подарок, но полагаю, он гораздо лучше подходит для серьезного разговора.

— Гут, — одобрительно буркнул пруссак.

Теперь в качестве разливающего пришлось выступить вашему покорному слуге, после чего мы чокнулись и дружно выпили.

— Ты прав. Между Россией и Пруссией есть разногласия. И мне не все нравится в нашей внешней политике, но, как верноподданный, не могу ее осуждать.

— Да-да, порядок и дисциплина превыше всего!

— Но давай посмотрим на дело с другой стороны. Англичане и французы вам разве друзья?

— Нет! — решительно рявкнул пруссак. — Они свиньи!

— А враг твоего врага?

— А ты довольно ловкий политик, несмотря на столь юный возраст, — снова захрюкал от смеха принц. — Но не думай, что так легко проведешь людей в Берлине. Им потребуется нечто большее, нежели красивые слова…

— Плевать на этих чинуш. Пусть договариваются между собой. Мы же поговорим как моряки.

— Слушаю тебя.

— Дядя, скажи, чего больше всего не хватает флоту Пруссии?

— Даже не знаю… всего! Кораблей, портов, доков…

— Чушь! Все это можно построить или купить, но эти траты будут бесполезными, поскольку у вас нет главного. Моряков!

— Что ты предлагаешь? — насупился принц, хорошо понимавший справедливость моих слов.

— Дайте нам то, что мы просим, но не только. Пошлите своих офицеров на наш флот. Пусть они учатся воевать на море вместе с нами. Раньше мы вместе дрались с Бонапартом, теперь справимся и с его племянником.

— Это разумно, — задумался Адальберт. — Но вы будете обороняться в своих шхерах и крепостях. Это не даст морской практики…

— А что, если мы выкупим или возьмем в аренду «Барбароссу» и пошлем ее в крейсерство?

— Под каким флагом? Если англичане решились воевать, то первое, что они сделают по весне, это перекроют Датские проливы!

— Зунды можно пройти под любым, а уж там…

— Ты все-таки хочешь наши корабли! — торжествующим тоном заметил пруссак.

— Немножко, — не стал разубеждать его.

— Знаешь, — неожиданно признался принц, — этот фрегат тебе не получить. Ни король, ни министры не позволят вступить в войну нашему флагману, какой бы флаг он ни поднял. Да и если честно, у него не все в порядке с машиной…

— Разве ее нельзя починить?

— Не перебивай. Я все-таки старше тебя, нахальный мальчишка. Есть еще один корабль. «Ганза». То есть, их много, но этот — лучший! Его продали двум купцам из Бремена, владельцам полумертвой «Океанской Пароходной Компании», но теперь пароход стоит в доке Бремерхафена. Если поторопишься, сможешь его зафрахтовать или купить.

— Но…

— Если дело сладится, я лично распоряжусь вернуть на него вооружение и подберу лучших офицеров. Конечно, их будет недостаточно, и тебе придется прислать какое-то количество своих людей. Бремен — вольный город, и под его флагом корабль сможет выбраться в Северное море.

— Да, пожалуй, это возможно.

— Вот и мне так кажется. Что же касается прочих твоих просьб… Ладно. Так и быть, замолвлю за тебя словечко перед важными людьми. Обещать ничего не могу, но, по крайней мере, тебя выслушают, а не пошлют куда подальше!

— Ты думаешь, что в Пруссии найдется сумасброд, рискнувший послать племянника короля?

— Пока у власти этот размазня Фридрих-Вильгельм, — махнул рукой изрядно захмелевший принц, — ожидать можно чего угодно. Вот когда придет черед кузена Вилли…

Дойдя до этих слов, Адальберт как будто спохватился и замолчал. Сколько бы я ему ни подливал, он так больше и не решился на политические заявления. Впрочем, и так было понятно, что военные недовольны своим королем и ждут, не дождутся, когда его сменит будущий император Вильгельм.

А пока любезный дядюшка решил показать мне свой флагман, и мы двинулись по палубам, сопровождаемые фрегаттен-капитаном [4], фамилию которого я так и не запомнил.

В общем, ничего особенного из себя бывший трансатлантический лайнер не представлял. Обычный деревянный, да еще и колесный пароход. Машина, правда, мощная, в семьсот с лишним сил, но котлы действительно в ужасном состоянии. Парусная оснастка несколько раз менялась, и теперь «Барбаросса», формально продолжавший именоваться фрегатом, стал бригантиной, что вызывало неизменные насмешки моих офицеров. Единственным светлым пятном на этой беспросветной картине было вооружение из британских 68-фунтовых пушек. Немного, конечно, но калибр под стать современным линкорам. Восемь из них находились в батарее, а одно — «ретирадное» — в поворотной установке на корме.

— Нравится? — не без гордости в голосе поинтересовался Адальберт.

— Превосходно!

— То-то!

По протоколу принц должен был посетить наш пароходик с ответным визитом, но я убедил его воздержаться. Все равно ничего интересного на нем нет, да и принять столь высокородного гостя толком негде. Но поскольку не ответить на гостеприимство было бы невежливо, я решил устроить небольшой праздник на берегу.

Сделать это оказалось не так уж сложно. Просто раньше для Кости все организовывали специально обученные люди, вроде того же Головнина. Теперь же пришлось постараться самому.

Ресторация «Морской лев» имела очень удачное расположение, хотя и не лучшую репутацию. Практически в порту, но недалеко от застроенного средневековыми домами Старого города, где проживали местные богатеи.

— Что вам угодно? — вопросительно посмотрел на меня хозяин — здоровый бородатый мужик с обветренным лицом. Меня он, разумеется, не узнал, но по акценту понял, что говорит с иностранцем.

— Хочу снять зал на вечер.

— На кой черт вам это надо?

— Нужно хорошенько угостить друзей.

— Что же, вы пришли по правильному адресу, герр офицер. Так вам нужен зал…

— Нет, приятель, мне нужно все твое заведение!

— У вас там много знакомых? Никак не пойму, откуда вы…

— Не все ли равно, если я плачу золотом?

— Это правда. Просто у меня немало и других посетителей…

— Гони этот сброд к черту! Завтра вечером я буду угощать немецких моряков, и нам не нужны тут побирушки! Так сколько?

— Сотню прусских талеров.

— Дукаты подойдут?

— Вы, верно, русский? — сообразил кабатчик, пробуя на зуб поданный ему «лобанчик».

— Точно.

— И, вероятно, с калоши под названием «Грета», непонятно как поднявшей русский флаг… это правда, что на ней приплыл русский принц?

— Я и есть великий князь Константин, а завтра хочу принять тут принца Адальберта и его офицеров. И если ты, швайнехунд [5], не постараешься, как следует, я прикажу подпалить твою забегаловку на радость всем честным людям этого городишки!

— Его высочество придет сюда? — изумился хозяин. — Тогда мне нужно подготовиться.

— Это точно!

В общем, все получилось неплохо. Пригласили пару поваров из заведений получше, наняли небольшой оркестр. Хорошие напитки в этом захолустье не найти, но судя по шнапсу, которым меня угощал дядюшка, народ тут неприхотливый.

К слову сказать, Гогенцоллерну понравилось. Он даже жалел, что не прихватил с собой в Данциг жену — известную танцовщицу Терезу Эйслер. Как видите, балеринами аристократы увлекаются не только в России. Его офицеры тоже с удовольствием напились на дармовщинку. Правда, для полноценного веселья не хватало дам, но ушлый кабатчик вовремя сообразил это и зазвал из ближайшего борделя нескольких девиц более или менее приятной наружности.

Праздник был в самом разгаре, когда адъютант принца отозвал меня в сторону и попросил пройти в отдельный кабинет. Заинтригованный такой таинственностью, я прошел за ним.

— Дорогой племянник, — внушительно заявил Адальберт, — позволь рекомендовать тебе фенриха [6] Франца Киндерлинга!

После чего он наклонился к моему уху и шепнул:

— Не смотри, что он староват для этого чина. Это тот человек, который тебе нужен!

На вид новому знакомому было лет тридцать или немного больше. Среднего роста, худощавый, с роскошными усами, он окинул меня оценивающим взглядом и немного неуклюже поклонился.

— Рад знакомству!

— Взаимно, ваше высочество, — отозвался тот и сразу же взял быка за рога. — Ходят слухи, что вам нужны хорошие моряки?

— Моряков у меня много. Впрочем, от парочки действительно хороших я бы не отказался. Вопрос ли в том, подойдешь ли ты?

— Что? — растерянно оглянулся тот на принца. — Но…

— Я же говорил, что этому парню палец в рот не клади, — усмехнулся Адальберт. — Ладно. Не буду играть словами. Франц хоть и из простолюдинов, но моряк опытный. Но что более важно, он служил под началом Бромми и хорошо его знает. Я дам вам письмо к этому старому морскому волку. Если тебе, Константин, удастся его уговорить, считай, что дело в шляпе. За ним пойдут и матросы, и офицеры. Он знает корабли бывшего Рейхсфлота и их нынешних владельцев.

— Но я планировал сначала заглянуть в Берлин.

— Еще успеешь окунуться в эту клоаку! Говорю тебе, отправляйся в Бремен!

[1] Германский Союз — объединение 39 государств и вольных городов бывшей Священной Римской Империи (распущена в 1806 году), созданное по решению Венского конгресса в 1815 году. Прекратило свое существование в 1866 году после Прусско-Австрийской войны.

[2] Кунард Сэмюэл — миллионер, кораблестроитель и один из крупнейших судовладельцев 19 века.

[3] Шайсе — дерьмо.

[4] Фрегаттен-капитан (нем.) — аналог капитана второго ранга в Русском флоте.

[5] Швайнехунд — свинособака.

[6] Фенрих — чин в прусской армии и флоте примерно соответствующий прапорщику.

Глава 12

С чем ассоциируется для вас немецкий город Бремен? Лично для меня с героями мультика. Да-да, с поющими животными, работающими на волосатого музыканта-хиппи и с красивой, но взбалмошной принцессой. Увы, ничего этого я там не нашел. Обычный германский город, с интересной, но уже успевшей мне приесться архитектурой, и добропорядочными бюргерами в строгих костюмах.

В Бремерхафене повеселее, все-таки городок портовый. «Ганза» оказалась не в доке, как говорил Адальберт, а на приколе у грузовой пристани. Команды на ней практически не имелось, а те немногие, кто остались, даже не пытались ухаживать за своим судном, имевшим до крайности неприглядный вид. Грязная палуба, провисший такелаж лишь подчеркивали общую неустроенность. Неудивительно, что хозяева испытывают финансовые сложности. Кто ж захочет путешествовать на таком корабле?

— По-моему, меня снова надули! — буркнул я.

— Нет, мой принц, — горячо возразил Киндерлинг. — Дайте мне два десятка хороших матросов, и уже завтра фрегат будет блестеть!

— До фрегата этой посудине как до луны!

— Не скажите…. Присмотритесь к борту. Видите, они даже не успели заделать порты. Надо лишь вернуть на место артиллерию, и корабль будет готов к выходу.

— А машины?

— В прошлую навигацию они были в полном порядке, а с тех пор «Ганза» никуда не ходила. Но это еще не все. Эта красавица прекрасно управляется под парусами, что для колесных пароходов, прямо скажем, редкость! Вижу, вы сомневаетесь… что ж, если угодно, можно собрать более подробную информацию.

— Непременно. Но сначала давайте наведаемся к адмиралу…

Когда-то еще совсем мальчишкой Карл Рудольф Бромми бежал из родного дома и нанялся юнгой на первый попавшийся корабль. На счастье или на беду, тот шел в Северную Америку. Сделав несколько рейсов, молодой человек пересек экватор и встретился в Южной Америке с небезызвестным британским авантюристом Томасом Кокрейном [1], и это оказало решающее воздействие на его дальнейшую судьбу. Они вместе воевали против испанцев и португальцев в Чили и Бразилии, потом против турок в Греции, после чего их пути разошлись.

В Германию он попал, чтобы возглавить Рейхсфлот, и впервые получил звание адмирала, но вскоре именно англичане поставили точку в столь блестящей карьере. Год назад они потребовали распустить это незаконное с их точки зрения формирование, презрительно заявив, что немцам нечего делать на море. Пришлось подчиниться, и теперь старый морской волк, оставшийся практически без средств к существованию, скромно жил вместе с семьей в Бремене.

Двухэтажный дом на невысоком холме в пригороде выглядел, как и сотни других его собратьев. И если бы не полученные в местной полиции сведения, я бы и не догадался о том, что здесь последнее прибежище первого немецкого адмирала.

— Добрый день, господа, — приветливо встретила нас моложавая женщина в белоснежном чепце и таком же фартуке на довольно-таки сильно выпирающем животе. — Чем я могу вам помочь?

— Фрау Каролина, вы разве не узнали меня? — спросил Киндерлинг.

— О, Франц! Вы так изменились. К тому же у вас новый мундир. А кто с вами?

— Позвольте представить вам русского великого князя Константина. Он хочет встретиться с вашим супругом.

— Ваше высочество, — испуганно присела в книксене хозяйка дома.

Её муж оказался кряжистым пятидесятилетним морским волком с почти роскошными усами, сделавшими бы честь любому запорожцу. Удивленный нашим визитом, он немного растерянно повертел в руках рекомендательное письмо принца Адальберта с его печатью, после чего бросил его на стол и спросил.

— Что вам угодно?

— Можно присесть, герр Бромми? Разговор предстоит долгий.

— Да, конечно, — спохватился адмирал. — Выпьете что-нибудь?

— Если тебя не затруднит.

— О, нисколько… хотя честно сказать, мне неудобно предлагать принцу столь невзыскательное угощение.

— Не беспокойтесь, экселенц, — поспешил вмешаться Киндерлинг. — Его высочество неприхотлив, как все моряки!

— Я смотрю, ты решил поступить в русский флот?

— Мне предложили хорошие условия. Думаю, вам бы они тоже понравились!

— Какого черта происходит? — поинтересовался адмирал, когда жена принесла бутыль с дженивером. Разлив пахнущий хвоей привычный всем морякам напиток по стаканам, она тактично удалилась.

— Господин Бромми, — вступил в разговор я. — Ты следишь за тем, что происходит в мире?

— Если разговор о вашей войне с турками, то да.

— Стало быть, тебе известно, что Англия и Франция собираются вмешаться в этот конфликт?

— И они намерены крепко надрать вам задницу! — осклабился он.

— Но мы, в отличие от немцев, намерены драться!

— Бог в помощь, а я тут при чем?

— Хочешь присоединиться к веселью?

— Не будет никакого веселья, — фыркнул адмирал. — Уж простите, ваше высочество, но не вашему флоту тягаться с английским. А поскольку они придут вместе с лягушатниками, то дело вообще дохлое!

— Я не собираюсь сходиться с Роял Неви борт к борту. У меня к тебе иное предложение.

— И какое же?

— В Бремерхафене стоит «Ганза». Если его вооружить и выслать в море, он может принести немало проблем вражеской торговле. Но мне нужен человек, который сможет все это организовать.

— Вот оно что. А русским капитанам вы совсем не доверяете?

— Дело не в этом. У нас не так много времени. Финский залив закован льдом, а если послать людей по суше, они доберутся нескоро. Это не говоря о том, что такой поход никак не получится сохранить в тайне.

— Вам нужны каперы…

— Верно. И как мне кажется, есть человек, который мог бы этим заняться. Если только…

— Что?

— Давай начистоту, герр Бромми. Ты всю жизнь дружил с лайми. Хватит ли у тебя духу выступить против них сейчас?

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — с каменным выражением лица ответил адмирал. — Я дружил только с одним англичанином. Лордом Кокрейном, да и то наши пути давно разошлись. Он уже очень стар и вряд ли рискнет выйти в море, но даже если это случится, ничто не помешает мне сойтись с ним!

— Отлично. Тогда вот мое предложение. Ты примешь под свое начало «Ганзу», наймешь экипаж и внесешь все необходимые изменения в конструкцию, если это понадобится. Когда начнется война, корабль должен быть в море и немедленно заняться истреблением английской торговли. Атакуйте их, где только сможете. В любом море, океане и вообще везде. Чем больше сможете поднять шума, тем лучше.

— Это понятно. Но что получу я?

— Назови свою цену, герр Бромми и, уверен, мы сможем договориться.

— Я хочу чин адмирала и соответствующее содержание, а также пенсию, если вам придет блажь выкинуть меня со службы, как это сделали пруссаки.

— Считайте, что эполеты у вас уже на плечах! То же касается и жалованья, а также всех положенных тебе и всей команде призовых. Главное, чтобы они были!

— Далее, мне и моему будущему ребенку нужно дворянство. Такое, чтобы его признавали в Германии.

— С этим вообще никаких проблем. Чин контр-адмирала предполагает наследственное дворянство. И если Господь наградит тебя сыном, он с рождения будет нобилем.

— Вы планируете ограничиться одним судном?

— Нет, конечно. Но пока у меня на примете только «Ганза» и, возможно,«Акадия» [2]. Их приобрела «Океанская пароходная компания»…

— Да-да, я знаю. Там два партнера. «Фритце и Ко» и Карл Лемкуль совместно обслуживают рейсы между Бремерхафеном и Нью-Йорком. Точнее, пытаются… Но ничего у них не получается. И помяните мое слово — не получится. Американцы своего не упустят. В последние годы Бременские линии преследуют неудачи.

— А в чем причина, если не секрет?

— Никакой тайны тут нет. Корабли, которые они купили, слишком медленные. Компания Кунарда не зря от них избавилась и тут же заказала себе новые, более быстрые и современные. Что касается «Акадии», с позволения вашего высочества, она просто старое корыто, годящееся разве что на дрова. Уж точно не для крейсерства и долгих плаваний в штормовом море. Скорость низкая, корпус гнилой… идти на ней в плавание, конечно, можно. Какое-то время еще послужит, но случись бой, лучше самим утопиться!

— А «Ганза»?

— Это совсем другое дело. Корабль крепкий и мореходный. Не без изъяна, как и все колесники, но для вашей цели сойдет.

— Скорость?

— Если эти придурки не угробили машину, до десяти узлов разгонится. Атлантику пересекает за тринадцать суток!

— Что с автономностью?

— Расход угля на полном ходу сорок пять тонн в сутки. Если забить все трюмы и по максимуму пользоваться парусами, хватит надолго.

— Вооружение?

— Прежде на нем были установлены три 10-дюймовых поворотных и восемь 8-дюймовых пушек.

— Где они сейчас?

— В арсенале Бремерхафена. Не уверен, что письма принца Адальберта будет достаточно, чтобы быстро получить их обратно…

— Есть какое-то конкретное предложение?

— Иначе не стал бы говорить. Я знаком кое с кем из городского совета и, если вашему высочеству будет угодно, могу с ними переговорить. Единственно…

— Требуются наличные?

— Верно.

— Если сумма разумна, не вижу препятствий. У нас не так много времени, но деньги найдутся.

— Хорошо, если так. Но есть еще один момент…

— Слушаю.

— Купчишки получили корабли почти даром, — в голосе адмирала появилась горечь. — Но они ни черта не смыслят в морском деле. У меня есть знакомые, которые смогут убедить судовладельцев в том, что корабли находятся в плачевном состоянии, и они скинут цену. Не бесплатно, разумеется.

— Отлично, Бромми! Мне нравится ход твоих мыслей. Сможешь это провернуть, и треть экономии достанется тебе!

— Считайте, что дело в шляпе, ваше высочество!

— Но я не собираюсь покупать «Акадию», если она так плоха, как ты говоришь.

— Не купите вы, достанется англичанам. Держу пари, они зафрахтуют все, до чего смогут дотянуться, как только начнется война.

— У меня есть одна идея, — подал голос помалкивавший до сих пор Киндерлинг.

— О чем ты? — подозрительно посмотрели мы на подчиненного.

— Если эти коммерсанты так все запустили, никто не удивится, если один из их кораблей сгорит…

— Черт! Франц, ты еще не начал, а рассуждаешь, как настоящий пират! Продолжайте с адмиралом в том же духе, и весь мир будет у ваших ног.

«Hansa» под флагом компании W. A. Fritze Co., 1854.

Не прошло и нескольких суток, как в одну из ненастных ночей в гавани Бремерхафена случился пожар. Будь на несчастной «Акадии» хотя бы сокращенный экипаж, пароход, возможно, удалось бы спасти. Но поскольку на борту никого, кроме сгинувшего в огне вечно пьяного сторожа, не случилось, то и тушить оказалось некому. И лишь когда пламя совсем охватило обреченный корабль от трюма до мостика, беду заметили береговые службы и даже вызвали пожарных, но было слишком поздно.

С утра в порту собрались многочисленные зеваки и несмотря на пронизывающий до костей вест толпились у пирса, послужившего местом последнего упокоения трансатлантического лайнера. Впереди всех, словно зачарованные, стояли сами владельцы «Акадии», которые на время зимнего простоя ради экономии даже не стали оформлять страховку и теперь смотрели, как их капиталы превратились в качающиеся на волнах обугленные обломки. А ведь совсем недавно они радостно потирали руки, в расчете задешево выкупить остатки флота Германского союза для своего проекта трансатлантических перевозок. Теперь же взятые в долг средства предстояло выплачивать, непонятно с каких доходов…

Наконец, расстроенные донельзя коммерсанты отправились к себе в контору, чтобы прикинуть размеры убытков и хотя бы попытаться найти выход из сложившегося положения. Прошло, наверное, не менее часа, когда стало понятно, что никакого выхода нет и не может быть, если прямо сейчас не подвернется выгодный фрахт. Как раз в этот момент перед зданием остановился ничем не приметный экипаж, на козлах которого рядом с кучером почему-то сидел матрос. Впрочем, моряков в Бремерхафене было много, так что никто на седока внимания не обратил.

Между тем, тот ловко соскочил на землю, затем отворил дверцу и опустил вниз складную ступеньку, после чего вытянулся во фронт, отдавая седоку честь.

— Полно тебе, Рогов, — поспешил я успокоить его рвение. — Сказано тебе, мы тут инкогнито!

— Прошу прощения, ваше императорское высочество! — скороговоркой ответил тот. — Уж так нас на службе выучили!

— Ладно. Службист. Коль так стараешься, отдам тебя на учебу в минный класс. Глядишь, в люди выйдешь…

— Покорнейше благодарим, — без малейшего энтузиазма отозвался матрос. — Только нам и так хорошо.

— Не хочешь в минеры? — изумился я, будучи уверен, что это наилучший вариант для его карьеры. — Чего ж тебе надо, собака?

— Кабы меня кто спросил, так я бы при вашем высочестве насовсем остался!

— Халдеев вокруг меня и так много. А минер — профессия редкая.

— Людей вокруг и впрямь немало вьется. А есть ли среди них верные?

— Ладно, потом потолкуем.

— Это мы завсегда! — обрадованно отозвался Рогов и, подхватив висевший рядом с входом молоток, несколько раз громко ударил по специальной металлической пластине. После чего широко распахнул дверь.

Привлеченные шумом клерки с удивлением рассматривали нас, потом из застекленной конторки вышли хозяева. Судя по всему, господа коммерсанты успели жахнуть с горя по рюмашке. Возможно, даже не по одной.

— Здравствуйте, господа, — пришлось изобразить легкий поклон. — У меня к вам небольшое дело.

Мой мундир из-под крылатки виден не был, но они сразу же сообразили, что гость к ним пожаловал непростой.

— Простите, вы кто?

— Моя фамилия Романоф. Вам должны были сообщить о моем деле…

— Ах да. Господин Бромми писал нам. Вам нужно зафрахтовать судно?

— Два!

— Увы. Но наша бедная «Акадия» сгорела сегодня ночью. К сожалению, теперь мы можем предоставить вам только один пароход. Впрочем, у наших друзей есть парусники и, если вам будет угодно…

— Шайсе! — пришлось изобразить крайнюю степень досады. — Но мне нужно два! Причем парохода….

— Подождите, — ухватились за меня судовладельцы, как утопающие за соломинку. — Уверены, что мы сможем договориться…

— У вас осталась «Ганза»?

— Яволь.

— Та самая, на которой недавно обнаружилась гниль, да в добавок ко всему и негодные машины?

— Герр Романоф, это какое-то недоразумение, — забегали глазки коммерсантов. — Все эти разговоры о неисправностях не более чем слухи, распускаемые нашими конкурентами.

— Конкурентами? — оживился я. — А у них есть пароходы?

— Найн! У них нет ни пароходов, ни совести…

— А у вас, значит, есть?

После этого последовал жесткий торг. Владельцы были не прочь отдать свое судно в аренду, исходя из пяти фунтов стерлингов за брутто-тонну. На что мое высочество им ответило, что это грабеж среди бела дня и больше десяти рублей ассигнациями они не получат. Тем более, что пароход остался только один, и это волей-неволей увеличит количество рейсов, а стало быть и расходы. В процессе торга цена была сначала скинута до трех фунтов, потом я потребовал более тщательного осмотра корабля, затем…

— Господа, а что, если я куплю ваш корабль?

— Как?

— Как есть. По той цене, что вы заплатили на аукционе.

— Но мы вложили в реконструкцию почти сто тысяч…

— Что за чушь, там даже порты не заделаны!

— Это легко исправить…

— Не сомневаюсь. Причем настолько, что готов заняться этим самостоятельно. Так что, по рукам или расходимся?

— Но…

— Сто девяносто пять тысяч талеров, хотя ладно, войду в ваше бедственное положение. Двести тысяч!

Озадаченные купцы не слишком уверенно переглянулись и старший из партнеров — невысокий и лысоватый Карл Лемкуль, решившись, энергично тряхнул головой и протянул мне руку:

— Мы согласны!

Я, не снимая перчатку, ответил на рукопожатие и распорядился немедленно составить текст купчей. Вписав туда оговоренную сумму, мы удостоверили документ своими подписями.

— Господа, предлагаю немедленно отправиться к нотариусу и завершить сделку.

— Как будет угодно, герр Романоф.

Кажется, все вышло неплохо. Несколько лет назад немцы купили пароход в США за двести семьдесят тысяч американских долларов. После вложили в переоборудование лайнера в боевой пароходофрегат еще сто сорок тысяч. А теперь я забрал его у бедняг-коммерсантов практически за полцены, если пересчитать в несколько менее полновесные немецкие талеры. Ну, хорошо, урежем осетра, пусть даже на треть дешевле. Это уж наверняка. Тут может возникнуть вопрос, откуда со мной взялась такая сумма? Что же, банк Ротшильдов дает членам нашей семьи практически неограниченный кредит под умеренные четыре процента (Банк Англии вот уже десять лет как установил ставку в пять, так что сами понимаете). Эксклюзив, так сказать… Надеюсь, снаряженный на эти деньги корабль попортит им немало крови.

[1] Томас Кокрейн, будущий 10–й граф Дандональд был обвинен в мошенничестве на бирже в 1814 г. и уволен с флота. Воевал в Южной Америке и Греции. В 1832 году был помилован короной и восстановлен в Королевском военно-морском флоте в звании контр-адмирала Синего флага.

[2] Пароход «Акадия» — построен в1840 г. В Англии. Продан Германскому союзу. Немецкое название «Эрцгерцог Иоганн». После роспуска флота, списан и продан OSNC — «Океанской Пароходной Компании» («Фритце и ко» и Карл Лемкуль), Бремен в марте 1853 г., затем сдан в аренду британцам в 1855/1856. В 1857 году сдан на слом конторе Маркса, Гринвич.

Глава 13

После объявления 9 февраля об отказе императора Николая I от выполнения условий ультиматума и разрыве дипломатических отношений с Францией и Британией, я отдал приказ срочно сворачивать все дела и отправляться домой. Сообщение это застало меня уже в Потсдаме.

Побывать в Германии и не посетить прусскую родню было положительно невозможно. Пришлось потратить на по большей части бесполезные расшаркивания почти две недели драгоценного времени. Поскольку мой визит носил статус неофициального, сам король Фридрих Вильгельм IV меня не принял. Кронпринц Вильгельм тоже ограничился короткой встречей и предпочел не говорить о делах. Министры же, узнав о подобном невнимании, преисполнились чванства и вели себя крайне холодно. А когда генерал фон Бонин понял, что мне прекрасно известно о винтовках Дрейзе, скривил рожу так, будто его накормили лимоном.

— Я не знаю, о чем толкует ваше высочество! — практически прогавкал этот напыщенный пруссак. — Но даже если бы у нас имелось нечто подобное, заверяю, мы не стали бы портить отношения с великими державами из-за вашей блажи!

— Нет, так нет, — пожал я плечами. — Купим то, что есть. Надеюсь, на это нет возражений?

— Нет, — процедил министр, причем по взгляду было видно: костьми ляжет, но будет препятствовать…

Впрочем, нельзя сказать, что поездка оказалась совсем неудачной. Удалось договориться о срочных поставках крупной партии серы, приобрести по сходной цене еще два десятка 68-фунтовых пушек с полным боезапасом, а также сотню револьверов разных систем от Кольта до только что появившегося Лефоше, и совсем уж неожиданно тысячу нарезных ружейных стволов. Кажется, этой подачкой немцы хотели меня оскорбить. Но тут в мою премудрую голову неожиданно пришла удачная мысль. Дело в том, что, обдумывая предстоящую тактику, я неоднократно приходил к мысли о возможности абордажа. Ну а что, скорости невелики, дистанции действенного огня тоже. В такой ситуации очень пригодились бы пулеметы, причем на марсах, как на будущих броненосцах начала ХХ века, но, чего нет, того нет!

Сделать Гатлинг тоже вряд ли получится. Во-первых, мне незнакома его конструкция. Ну, кроме вращающегося блока стволов. Во-вторых, под рукой нет оружейника, которому это можно было бы поручить. В-третьих, технологические возможности родной империи, прямо скажем, не велики…

Но вдруг меня осенило. Митральеза как его… Реффи или нет, Монтиньи? Или… да какая к черту разница! Главное, что конструкция простая, надежная и вполне работоспособная! Если, конечно, не использовать их так глупо, как это делали… нет, будут делать французы во время Франко-Прусской! Или в этой реальности все будет иначе?

В общем, если пушки остались в трюме «Греты» ждать, когда сойдет лед, то стволы мы взяли с собой. До столицы добрались достаточно быстро. Честно говоря, предчувствия были не самые радужные, а потому ужасно хотелось узнать, как идут дела в мое отсутствие? Поскольку изначально долгой отлучки не планировалось, отчеты никто не присылал. А единственная весточка, полученная по дипломатической почте, была от венценосного отца и гласила — Возвращайся немедленно!

Вся поездка прошла в три этапа. Сначала на «Грете» добрались до Либавы, оттуда до Царского села на почтовых. Последний участок с комфортом проехали по железной дороге. Путешествие заняло меньше недели. И к середине февраля мы вернулись в Петербург.

Несмотря на неразвитость средств связи, Головнин узнал о моем прибытии и встретил нас на заставе. Как всегда прилизанный и безукоризненно одетый, он сдержанно поклонился.

— Поздравляю с возвращением, Константин Николаевич. Мы вас очень ждали…

— Привет. Что новенького?

— У вас родилась дочь!

— Что, прости?

— Александра Иосифовна разрешилась от бремени чудесной девочкой. Поскольку ваше императорское высочество отсутствовали, государь изъявил желание лично дать ей имя. Восприемником во время крещения выступил ваш августейший брат цесаревич Александр.

Черт! Все время забываю, что женат. В добавок имею теперь уже трех детей, к которым не чувствую ничего, кроме… а что я чувствую к ним?

На сей раз семья встретила меня в полном составе. То есть «жинка» впереди, чуть не сказал на белом коне, а няньки с отпрысками Кости во второй шеренге. Пришлось всем улыбаться, поцеловать жену, отчего она, кажется, была в легком шоке, потрепать по головкам ребятишек… в конце концов, дошла очередь и до новорожденной. Маленькая Вера во время тожественной встречи спокойно дрыхла на руках у дебелой кормилицы. Не знаю почему, но я не смог удержаться и протянул руки к дочери. Откинув краешек кружевной накидки, заглянул в безмятежное личико, и на меня вдруг накатило. Захотелось прижать к себе этот сверток, чтобы никому больше не отдавать.

— Мама, а почему папенька больше любит Веру, чем нас? — неожиданно спросил на французском языке Николка.

— Ты ошибаешься, малыш, — тихо ответил, наклонившись к мальчугану.

Что касается строительства канонерских лодок, то могу сказать только одно. Путилов — гений! Девять корпусов уже были готовы, и на них начали монтаж котлов и паровых машин. Еще столько же должны были закончить на следующей неделе. Механизмы, правда, запаздывали, но к средине марта будут и они. Остальные, как заверил меня Николай Иванович, сдадут в апреле или, в крайнем случае, в мае. Что творится на финских верфях, где строились еще двенадцать канонерок, он не знал, но, судя по отчетам, работа кипела и там.

— А корветы?

Строго говоря, вопрос был, что называется, не по окладу. Если за канонерки отвечал он и приданные ему инженеры, то в более крупные единицы в кораблестроительном департаменте вцепились мертвой хваткой и никого до проектирования и постройки не допустили.

— С ними дела обстоят не столь хорошо, — неожиданно не стал отговариваться неведением чиновник. — Даже набор еще не готов…

— Вот как? — нахмурился я. — Завтра же навещу эллинги!

— Вам понадобится мое присутствие?

— Если ты не слишком занят… хотя, какое там. Конечно же, занят!

— Для этого время найду, — едва заметно улыбнулся Путилов.

— Совсем забыл. Артиллерия готова?

— Насколько мне известно, да.

— Хорошо. Я доволен тобой. Если имеются какие-либо нужды, говори.

— Это не совсем мое дело, ваше императорское высочество, — замялся чиновник. — Но существуют определенные трудности с комплектованием экипажей.

— В каком это смысле? На Балтике матросы закончились?

— С нижними чинами как раз все в порядке. Вот с господами офицерами…

Информация, которую до меня донес Путилов, оказалась с одной стороны неожиданной, а с другой… в общем, готовиться к чему-то подобному как раз следовало. Если коротко, то с испокон века служба на галерах была для морских офицеров чем-то вроде наказания. А гребные канонерки, если разобраться, те же самые галеры и есть. Наличие паровой машины в этом смысле мало что меняло. К тому же, у «самоваров» — такую кличку получили на флоте первые паровики, хватало и своих ненавистников. Все же пенить моря и океаны под белым парусом куда романтичнее, а стоять в дворцовых караулах престижнее…

— А может, оно и к лучшему? — подумал я вслух.

— В каком смысле? — удивился никак не ожидавший подобной реакции Путилов.

— Командирами канонерок надо брать людей отчаянных, склонных к нестандартным поступкам, возможно даже нарушению дисциплины…

— Лихих и придурковатых?

— Вроде того. Тех, для кого драка с англичанами будет единственным способом исправить карьеру. Заявить о себе. И которые не отступят…

— Таких в нашем флоте хватает, — с сомнением покачал головой Николай Иванович. — Но служить с ними непросто.

— В том-то и дело, что в военное и мирное время нужны разные люди. И те, кто хороши на плацу, вполне могут оказаться никуда не годны во время схватки.

А вот в Кронштадте все обстояло далеко не так радужно. И виной этому прежде всего был я сам. То есть великий князь Константин. Ведь это с его подачи военным губернатором сюда был назначен знаменитый адмирал Литке, и так уж случилось, что именно он стал главным противником моих начинаний.

Когда-то Федор Петрович Литке был участником первого кругосветного плавания, совершенного русскими моряками. К слову, командовал той экспедицией батюшка моего секретаря Василий Михайлович Головнин. Затем он сам возглавил кругосветку, в которой прославился как ученый географ и полярный исследователь. Все эти заслуги не остались незамеченными, и на него буквально пролился дождь наград. Стоит ли удивляться тому, что, начав искать наставника для будущего генерал-адмирала Российского флота, выбор сделали именно в его пользу?

Костя очень привязался к своему воспитателю и даже называл иногда «отцом». И, конечно же, всячески покровительствовал.

К несчастью, те далекие времена давно миновали. Генерал-адъютант и вице-адмирал Литке давно забронзовел и был уверен, что знает морское дело гораздо лучше своего воспитанника. В сущности, так оно и было, если бы только паруса не начали уступать чадящим и грохочущим паровым механизмам. К несчастью, старый морской волк об этом даже не подозревал и, получив назначение, принялся за дело с рвением, достойным лучшего применения.

Для начала он отменил мое приказание отложить ремонт парусников. Надо заметить, это его решение нашло полное понимание и решительную поддержку в кораблестроительном департаменте. Затем велел вернуть нижних чинов, обучавшихся новым специальностям. Очевидно, Федор Петрович, будучи натурой деятельной, не собирался на этом останавливаться, но… на его несчастье я успел вернуться!

Головнин хоть и не сразу, но доложил мне о самоуправстве бывшего наставника. Первым моим порывом было вызвать строптивого старика в Питер и разнести на глазах у адмиралтейств-совета, но Александр Васильевич постарался меня удержать.

— Не горячитесь, Константин Николаевич. От Шпица до Зимнего дворца не так уж далеко.

— О чем это ты?

— Литке не только губернатор, но и генерал-адъютант. Стало быть, ему не так сложно попасть к государю и пожаловаться на несправедливость. Как думаете, чью сторону тот займет, памятуя немалые заслуги Федора Петровича?

— И что же прикажешь делать?

— Давайте рассуждать логически. На сроки строительства канонерок и изготовление мин Литке повлиять не сможет. Все это делают в столице, а значит, за пределами его полномочий.

— Это так, — вынужден был согласиться. — Но представляешь, сколько средств и сил будет потрачено впустую? Уже весной тут будет английский флот и парусники, будь они хоть трижды отремонтированы, нам ничем не помогут…

— Успокойтесь. Никто их чинить не собирается.

— Что⁈ Объяснись немедленно!

— Да все просто. Как вы думаете, отчего Кронштадт славится среди судовладельцев как место самого дешевого на Балтике ремонта?

— Ты хочешь сказать…

— Именно! Пока вас не было, в адмиралтейство неоднократно приходили сметы и отчеты о ремонте различных кораблей. Но хорошо зная наши порядки, практически уверен, что эти суда и их команды не получили и десятой части того, что числится в этих формулярах.

— Отчего же ты не распорядился остановить это безобразие⁈

— Господи боже, кто я и кто Литке? К тому же он далеко не один, кто замешен в этих махинациях.

— Погоди-ка, выходит, мой наставник… вор?

— Не совсем, — поморщился Головнин. — Сам он, вполне вероятно, чист. Просто поддерживает установленный порядок, выгоду от которого умеют получать окружающие его люди. Все те, кто заведуют складами, мастерскими и прочими заведениями, приносящими им «безгрешный доход».

— Иногда мне кажется, что эту страну уже не спасти, — пробурчал я. — И ведь не уличишь мерзавцев!

— Отчего же, — скривил губы в жесткой улыбке секретарь. — Как раз сейчас, когда корабли вытащены на берег или вмерзли в лед, негодяев можно поймать за руку. К тому же, после дела умершего год назад Политковского [1], государь крайне нервно реагирует на известия о казнокрадстве. И уж если вы не просто обидите заслуженного адмирала, а поймаете его за руку, то вашего бывшего наставника ничто не спасет.

— Однако…

— Вопрос лишь в том, решится ли ваше императорское высочество нанести подобный удар близкому человеку? Поднимется ли, так сказать, рука…

— И поднимется, и опустится! — глухо ответил я. — Что-нибудь еще?

— Вы давали мне задание узнать о состоянии гребного флота.

— Да, точно. Что там?

Не скрою, известия не самые приятные. После затребования отчетов было выяснено. Из общего числа в 159 лодок, числящихся в Свеаборге, Або, Кронштадте и Выборге, совершенно годны только тридцать. Еще сорок могут быть вооружены и выведены на позиции. Остальные либо за негодностью вытащены на берег, либо используются для перевозки войск, строительных материалов и снаряжения, как наплавные мосты, или служат в качестве плавучего жилья.

— Чудно!

— Вероятно поэтому начальники портов затребовали средства и на их ремонт…

— Где бумаги?

— Вот-с, — показал папку Головнин.

— Дай сюда, — отобрал я ее и принялся с удовольствием надрывать запросы.

На принятом среди нынешних бюрократов языке это называется «вернуть с наддранием». То есть отказать решительно и бесповоротно!

[1] Политковский Александр Гаврилович – тайный советник, начальник канцелярии Александровского комитета о раненых. Более всего известен огромной растратой «инвалидного капитала».

Глава 14

Кадры решают все — сказал один не самый худший правитель нашей страны в моем прежнем мире. Тут, если мои усилия увенчаются успехом, может и не скажет…

Итак, всем понятно, что для новых кораблей нужны командиры. Причем желательно храбрые, инициативные и умелые. Как говорится, выберите два из трех! Дело в том, что тактики парового флота просто не существует. Никто, исключая разве что Бутакова на Черном море, не знает, как должны действовать в новых условиях боевые корабли. А с канонерками ситуация и того хуже. Они, в отличие от фрегатов и корветов, еще и совершенно не престижны. Даже хуже гребных, те хоть не дымят.

И что характерно, господа офицеры, если их не устраивает назначение на новый корабль, вполне могут отказаться, и им за это ничего не будет! С другой стороны, а много ли их надо? Четыре десятка лодок, стало быть, столько же лейтенантов в качестве командиров, а к ним в придачу по паре мичманов. Неужели не наберем? Вместо последних, к слову сказать, можно гардемаринов-старшекурсников. Еще механики из вольнонаемных и выучившихся унтеров. Ну и, конечно, лоцманы. И будь я проклят, если в конце войны они не получат чины!

В общем, решено! Приглашу молодежь на разговор, причем не в Морское собрание и не, упаси бог, в министерство, а к себе, в Мраморный дворец. Это сейчас не принято, но именно поэтому произведет на потенциальных единомышленников неизгладимое впечатление.

Собрались все в Белом зале, предназначенном для торжеств и балов, выстроившись вдоль стен двумя большими группами. В одной офицеры, главным образом молодые, но среди них затесалось некоторое количество высокоблагородий. Понимают, что канонерки не станут воевать сами по себе. Их непременно сведут в небольшие отряды по три-четыре единицы, которым нужны будут начальники. Согласитесь, адмиралам возглавлять столь незначительное соединение даже как-то неприлично, а вот капитанам первого и второго рангов в самый раз. А это участие в боях, записи в формулярах, награды!

Рядом с ними, но не смешиваясь, толпились гардемарины выпускного курса. Судя по количеству, в полном составе. Стоило мне войти через широко распахнутые двустворчатые двери, кто-то гаркнул хорошо поставленным командным голосом:

— Господа офицеры! — и все разом замолчали, вытянувшись во фронт.

Проходя мимо строя, вдруг понял, что не знаю никого из этих людей. То есть Костя их возможно и видел, с кем-то даже служил или поздравлял с производством, но вот… хотя, нет. Во втором ряду, практически не дыша, стоял Брылкин, которому я машинально кивнул. Получив подобный знак внимания, тот буквально расцвел и приосанился, удостоившись заодно от соседей нескольких завистливых взглядов.

— Господа! — начал свою речь цитатой из классика. — Я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятное известие!

В рядах послышалось нечто вроде смешков. Все же люди вокруг собрались образованные и культурные, и, разумеется, тут же узнали слова из бессмертной комедии Николая Васильевича.

— К нам едет ревизор! Но не инкогнито от высокого начальства! Нет, все гораздо хуже. На нас идет враг. Сильный, безжалостный и коварный. Который не станет спрашивать, хорошо ли вы и ваши подчиненные знают устав, тянут ли на плацу ногу и умеют ли выделывать оружейные приемы!

Нет, господа, нам придется сдавать совсем другой экзамен. Стрелять, маневрировать, сражаться. Проливать кровь, наконец! И что самое ужасное, мы к этому не готовы!

Оглядев застывшие ряды, продолжил, добавив в голос стали, видя возмущение присутствующих.

— Именно так, господа! Нравится вам или нет, но времена парусного флота уходят в небытие. Синоп — без сомнения последнее большое сражение кораблей, лишенных паросиловых установок. Будущее именно за пароходами, которые все мы полупрезрительно звали самоварами. И уже этой весной мы все понесем наказание за свое невежество!

У англичан и французов большинство кораблей будут именно таковы. И нам нечего им противопоставить в открытом бою. В петровском уставе написано, что русский флот, чтобы вступить в сражение, должен на четверть превосходить противника. Так вот, забудьте об этом! У нас не будет не то что превосходства, но даже и равенства. Больше того, день и час, когда придется драться втроем против пяти, станут самыми благоприятными в эту кампанию!

— Но как это возможно⁈ — подал голос кто-то из глубины строя.

— А вот так! Сейчас на верфях Петербурга строятся винтовые канонерские лодки. Маленькие и слабые на первый взгляд, но им и предстоит вынести на себе основную тяжесть борьбы с врагом! Да, они не могут похвастаться большим количеством пушек, но те немногие, что есть, будут самого крупного калибра, что у нас найдутся. Еще одним преимуществом будет малая осадка. Поэтому вы, точнее те из вас, кто ступит на их палубу, сможете укрываться от врага на мелководье. Война из дуэли колонн превратится в серию небольших схваток, булавочных уколов, если угодно! Выйдете вперед, всадите бомбу в противника и тут же назад, на спасительное мелководье. Днем и ночью, день за днем, пока не прогоним его прочь.

— Канонирские суда спокон веков так и воюют!

— Э, нет! Какой ход может дать гребное судно? Три — пять узлов? А самые тихоходные из винтовых будут давать десять! — тут я, конечно, слегка приврал [1], но надо же воодушевить бойцов. — Большинство же, надеюсь, смогут разгоняться до двенадцати и больше. С таким ходом и маневренностью вы сможете гоняться за вражескими кораблями. Нападать на них с разных сторон, успевая скрыться при ответной атаке!

— Увы, новой тактики пока нет. Но именно нам с вами и предстоит ее создать! Некогда галеры и скампавеи Петра Великого пробили для нашей страны путь в просторы морей. Нынешним канонеркам предстоит схватиться с куда более серьезным врагом, нежели шведы. Но именно они станут тем мечом, которым мы будет разить врага!

Кажется, мне удалось убедить если не всех, то большинство присутствующих. Ну а что вы хотели, люди они по большей части молодые, горячие. Патриотизм для них не пустой звук.

— Есть вопросы?

— Разрешите, ваше императорское высочество? — раздался голос из рядов недавних выпускников Морского корпуса.

— Кто таков?

— Гардемарин Сергей Тыртов!

— Берите пример, господа! — пошутил я. — Храбрость города берет! Ну, спрашивай, Сережа.

— А кто возглавит эти новые силы? — немного смутился от всеобщего внимания юноша.

— Я сам!

— Это будет честью для нас, но… — молодой моряк даже растерялся на миг, не зная, как выразить сомнение и не оскорбить члена императорской фамилии.

— Как вам, вероятно, известно, генералы своих солдат в бой посылают, а адмиралы ведут! Поэтому вам суждено идти в бой под моей командой… а сейчас позвольте представить вам еще одного будущего сослуживца.

В этот момент в зал вошла великая княгиня, ведущая за руку нашего сына. Ради такого случая он был переодет из детского платья в матроску. С непередаваемо серьезным выражением лица он прошествовал мимо выстроившихся офицеров. Что же касается успевшей восстановиться после родов Александры Иосифовны, то она и вовсе поразила всех присутствующих наповал, в очередной раз подтвердив звание первой красавицы Петербурга.

Подхватив Николку на руки, я громко провозгласил, — Перед вами шеф дивизии канонерских лодок великий князь Николай Константинович! Ура!

Все собравшиеся тут же ответили приветственными криками, а когда они стихли, вперед снова вышла моя жена.

— Господа, если вы закончили, прошу оказать честь и отобедать вместе с нами!

Столы накрыли в Китайском зале, игравшем роль главной столовой, где обычно и кормили гостей во время торжественных приемов. Никаких особых разносолов не подали, все же накормить такую ораву деликатесами накладно даже для великокняжеского бюджета, но, тем не менее, все прилично. Разные закуски: икра, макрель, скумбрия, анчоусы, семга, сыры и соте из гусиных почек. На первую перемену солянка с расстегаями. К ней портвейн и мадера. Затем разварная лососина с соусом тартар и ростбиф а ля Маренго. К ним римский пунш [2] и, разумеется, водка, куда без нее? Но все в меру. В финале кофе, сладкие десерты и ликеры.

Привычка курить папиросы, доставшаяся мне в наследство от Кости, давала себя знать, и по ходу обеда, когда возникла пауза перед подачей десертов, я зашел в курительную комнату и задымил, задумчиво глядя на занесенные снегом стены Петропавловки и невский лед. Было, о чем подумать. Молодых моряков моя речь затронула, посмотрим, к чему все выйдет в итоге.

Постепенно вокруг меня собралось изрядное количество молодых людей. Сначала осторожно они принялись задавать уточняющие вопросы, я охотно и благосклонно отвечал, так что они вскоре расхрабрились и даже стали моментами спорить со мной. Так что уже через несколько минут у нас образовался то ли морской клуб, то ли стихийный митинг.

Зато стало ясно, что теперь желающих продолжить службу в бригаде канлодок окажется более чем достаточно. Что и требовалось доказать. Про марципаны и горячий шоколад все на время забыли, народу в курительную комнату набилось — не протолкнуться.

— Я буду требовать от вас, господа, готовности драться и, если понадобится, рисковать.

— Жизни не пожалеем за государя и отечество! — прочувствовано заявил слегка покрасневший от выпитого гардемарин. После чего неблагородно икнул и хотел было спрятаться за спинами товарищей, но не успел.

— Ну, нет. России не нужно, чтобы вы гибли за нее. Пусть французы тонут за Бель Франс, да англичане пускают пузыри за «Старую добрую Англию». Ваша же задача — нанести противнику неприемлемые для него потери. Так, чтобы и через сто лет их далеким потомкам икалось при упоминании русских!

— А ежели вверенная мне канонерка будет пробита или затоплена? Под суд отдадут, — резонно заметил начавший лысеть капитан-лейтенант, очевидно, уже умудренный жизнью и оттого знающий, как все устроено.

— Э…

— Позвольте рекомендоваться, Павел Павлович Левицкий!

— Весьма рад, — мы обменялись рукопожатиями. — Так вот, любезный Павел Павлович. Под суд пойдут те, кто будут от боя уклоняться и осторожничать сверх разумного. Бой — не танцы, могут быть потери. Но если мы достанем врага, честь нам и хвала. Тут не до реверансов, господа, тут вопрос чести русского флага и будущего России!

Вечером того же дня довелось встретиться с одним поистине легендарным человеком. Подполковником Эдуардом Ивановичем Тотлебеном. Да-да, тем самым. О том, что он сейчас в Петербурге, я узнал совершенно случайно, причем, как ни странно, от царя. Помня из прошлой жизни, что, по крайней мере, некоторые укрепления на Балтике не соответствуют своему назначению, вплоть до того, что пушки на береговых батареях направлены в сторону от моря, я попросил отца прислать толкового инженера, не связанного с морским ведомством, на предмет проверки.

— Тебе нужен мой флигель-адъютант Тотлебен! — после недолгого раздумья ответил государь. — Толковый инженер, несмотря на молодость. Служил у Шильдера, занимался крепостями в Киеве и на Кавказе. Честен, смел, прям. Или не хочешь, оттого что он немец?

— Погоди-ка, — растерялся я. — Ты говоришь об э… Эдуарде Ивановиче Тотлебене?

— Именно. А что тебя так удивило?

— Он разве не в Дунайской армии?

— Нет. Просился, но перевода еще не было… Так что, берешь?

— Прости, папа, но он нужен в Севастополе. И чем скорее, тем лучше!

— Отчего ж такая торопливость? Ах, да. Ты же уверен, что англичане с французами нанесут удар именно туда… Ладно, будь по-твоему!

И теперь, не побоюсь этого слова, гений отечественной фортификации пришел ко мне, чтобы поблагодарить за протекцию.

— Ваше императорское высочество, — без обиняков начал он. — Не могу выразить, до каких пор простирается моя признательность за ваше великодушное участие. Равно, как и не могу понять, чем оно вызвано.

— Полно, Тотлебен. Я давно слышал о тебе много лестного и, когда понадобился верный человек, сразу же вспомнил.

— Счастлив остаться в памяти вашего…

— Не кричи так громко, — поморщился я. — Я и без того от криков мичманов и гардемарин едва не оглох. Давай лучше без чинов.

— Как прикажете, Константин Николаевич.

— Вот и славно. Теперь слушай. Дел тебе предстоит много. Севастополь с берега совсем не укреплен, и времени, чтобы это исправить, все меньше. Смотри, — я развернул карту нашей черноморской твердыни, — желательно встретить неприятеля в отдалении от города, выдвинув укрепления на впереди лежащую, крайне выгодную местность, вот по этой примерно линии. Но ты на месте еще раз все обдумай и реши. А главное, без промедления принимайся за дело! Дам тебе два письма для князя Меншикова. В первом напишу, что ты человек дельный, и чтобы он тебе во всем помогал. Если так и будет, то второе не понадобится. Но уж коли Александр Сергеевич по своему обыкновению станет умствовать и балагурить вместо того, чтобы делом заниматься, покажешь ему и его.

— И что же в нем будет? — удивился такому повороту Тотлебен.

— Обещание повесить его как собаку!

— Э… не понял… — немного подвис инженер.

— Да ладно, шучу. Все то же самое, но в более решительных выражениях, а также что ты — мой личный порученец! И все, что он услышит от тебя, пусть считает сказанным мною. Вот так-то!

— Благодарю за доверие…

— Во всем остальном разберешься на месте, ибо там виднее, чем из Петербурга, — повторил я настойчиво. — Если будет самомалейшая нужда, которую не решишь на месте, пиши мне! Если генералы с интендантами глупость или, упаси господь, измену затеют, тоже пиши! Не будет времени ждать ответа, действуй сам и помни, случись что, я твоя защита перед государем!

— Сделаешь?

— Жизни не пожалею!

— Тогда с Богом!

[1] На самом деле ход большинства первых канонерок не превышал восьми с половиной узлов. Причиной был недобор мощности наскоро изготовленных паровых машин. Но это станет ясно только после испытаний. С другой стороны, для тех времен и это весьма приличная скорость.

[2] Римский пунш бывает и горячим, и холодным. Рецепт: 2 чашки лимонада, сок из 2 апельсинов, 8 унций шампанского, 8 унций рома. Смешать в чаше для пунша.

Глава 15

Февраль 1854 года не баловал оттепелями. С утра зарядила метель, да такая, что завьюжила, замела сугробами все кругом. Но только улеглось ненастье и прояснело, да так, что полуденное солнце начало ощутимо пригревать даже сквозь казенные серые шинели, горнист подал сигнал построения экипажам канонерок для начала занятий.

— А морозно, братцы! — почти радостно воскликнул разбитной матрос с очень подходящей ему фамилией Воробьев. — В эдакую погодку хороший хозяин собаку на улицу не выгонит!

— Ништо, сейчас чугуна потягаешь, враз согреешься, ишшо на пар изойдешь с этакого вёдра, — мрачно посулил артиллерийский квартирмейстер Семен Ермаков, происходивший, судя по говору, из архангелогородцев.

Крепкий, с густыми бакенбардами, закрывающими без малого все лицо бурым долгим мехом, а сейчас враз покрывшимся изморозью от горячего дыхания, он частенько вызывал священный трепет у новобранцев, но на самом деле был человеком хоть и строгим, но справедливым.

— Ну так тебе, медведь ты поморский, солнышко глянет, уже жарко! — негромко, но так, чтобы все слышали, пробурчал Воробьев.

— Ха-ха-ха, — дружно рассмеялись сослуживцы, но тут же заткнулись под строгим взглядом своего унтера.

— Семен Васильевич, — с явным почтением или даже подобострастием спросил у начальника молодой моряк, переведенный за какую-то провинность из вестовых. — А правда ли, что их превосходительство адмирала Литке от службы отставили?

Ермаков в ответ смерил бывшего халдея недовольным взглядом. С одной стороны, он не без оснований считал себя человеком осведомленным, и ему было лестно, что подчиненные разделяют это мнение. С другой, Сахаров — так звали любопытного, почему-то изрядно его раздражал. Было в нем что-то отталкивающее с точки зрения старого служаки. То ли слащавое выражение на лоснящемся лице, то ли смутные слухи, что из вестовых его погнали не просто так, а чуть ли не за кражу… даже идеально чистая и подогнанная форма и та иной раз бесила!

— Чиста правда, — нехотя выдавил из себя унтер, заметив, что вопрос интересен и остальным. — Его амператорское высочество Константин Николаевич так распорядилси!

— А за что?

— Мне почему знать? За дело, небось! — хмыкнул обычно не слишком многословный квартирмейстер, но потом оживился и добавил подробностей. — Он, значится, когда гневен, завсегда стекла на глаза оденет и буровит скрозь них, да так, что, кажись, душу вон вышибет. А потом, ка-ак гаркнет: «Смирна! В отставку церемониальным шагом арш»!

— Ох и здоров же ты заливать, Василич! — усмехнулся в свои роскошные бакенбарды старый матрос с серьгой в ухе.

Другой бы за подобную неучтивость давно схлопотал бы от унтера по уху, но отслуживший добрые двадцать лет Антипов пользовался среди нижних чинов непререкаемым авторитетом.

— Вот те крест!

— Все одно, брешешь! Тебя там не было…

— Меня нет, а вот крестник мой Ваньша Рогов, нынче при великом князе состоящий, сам все видал и мне про то рассказал за штофом беленькой. Мы с има и отцом евоным — кумом моим, Ондреем, в аккурат на прошлое воскресенье перед самой сырной неделей, стало быть, крепко его новую службу и звание обмывали.

— После штофа чего не сочинишь, — продолжил упираться против весомых аргументов вредный Воробьев, но уже без прежнего задора, видать, и его доказательства, озвученные Ермаковым, почти убедили.

Шутливую перепалку прервал зычный голос командира. Занятия с новыми тяжелыми пушками вел лично их разработчик полковник Николай Андреевич Баумгарт. Одним из его требований было обучение артиллерийскому делу всего экипажа, а не только канониров, как это было заведено ранее. Логика была простая. Если с расчетом что-то случится, маленький корабль останется беззащитным, а этого допустить никак нельзя! Поначалу многими офицерами это нововведение было встречено в штыки. Но после того, как реформатора поддержал генерал-адмирал, возражения тут же прекратились.

Инженер-артиллерист входил во все подробности, требовал от матросов полной слаженности и понимания «своего маневра», особо уделяя внимание наводчикам, от которых зависело очень многое.

Поначалу для экипажей построили одну учебную площадку, полностью копирующую палубу канонерки, и установили там пушки на поворотных станках. Но затем, по приказу генерал-адмирала, добавили еще несколько, с другим расположением орудий, чтобы подключить к тренировкам как можно больше народа.

Конечно, полноценной такую замену назвать было нельзя. Все же, в отличие от настоящих кораблей, макеты на волнах не качались. Но, как говорится, за неимением гербовой пишут и на простой. Весной, когда лед растает, на Балтику придет враг, и учиться придется уже в бою.

Тяжелая артиллерийская наука давалась морякам нелегко. Свежий белый снег слепил им глаза, так что разглядеть превратившийся в сугроб бревенчатый щит мишени, должной изображать вражеский борт, было почти невозможно. Тем не менее, первое ядро пролетело едва ли в двух саженях от цели, потом ударило по льду, но не пробило, а поскакало мячиком.

— Это тебе не зубоскалить, раззява! — войдя в азарт, покрикивал на наводчика Ермаков. — Правее бери и чуть выше!

Пока члены расчета банили ствол, закладывали белые шелковые картузы с порохом и вставляли снаряд, служивший наводчиком Воробьев судорожно вертел винты, стараясь не упускать из вида цель через новоманерный прицел Петрушевского. Раньше его перед выстрелом снимали, да и винты были не так удобны, но к прежним он привык, а теперь…

— Готово! — доложил матрос, вытаскивая из запального отверстия протравник.

— Пли! — скомандовал Ермаков и широко раскрыл заросший волосами рот, чтобы не оглохнуть.

Пушка снова гулко ухнула, но непокорное ядро, никак не желающее попадать по срубу, снова пролетело мимо, теперь уже с другой стороны.

— Опять мажешь, бушприт тебе в глотку! — сплюнул от досады квартирмейстер. — Целься лучше, не то всю душу вытрясу!

Перед третьим залпом опасливо покосившийся на начальство наводчик не спешил. Тщательно прицелившись, он на всякий случай перекрестился, потом сам взял фитиль и осторожно, будто священнодействуя, приложил его к запальнику.

Баумгарт, все это время внимательно следивший за учениями и время от времени делавший в записной книжке заметки, отставил на время свое занятие и тоже ждал результата.

Наконец, пушка выплюнула из своего жерла очередной снаряд, и тот ударил прямо в середину сруба, разметав в разные стороны ошметки бревен.

— Ура! — грянуло кругом, а самые эмоциональные сорвали с головы бескозырки и принялись кидать их вверх.

Я тоже наблюдал за происходящим со стороны. Только что приехав, не стал вмешиваться и сбивать боевой настрой у матросов. Приказав часовому до времени не докладывать местному начальству о моем прибытии.

Но теперь настало и мое время выйти на сцену. Буду награждать причастных. А не как в той поговорке… Благо, есть за что.

— Вижу, у вас успехи? — поинтересовался у только сейчас заметившего меня и рысью кинувшегося навстречу высокому начальству Баумгарта.

— Делаем все, что возможно, ваше императорское высочество! — доложил полковник, хорошо усвоивший, что я не терплю казенного оптимизма. — Люди стараются!

— Это хорошо. Есть какие-нибудь вопросы или, быть может, даже жалобы?

— Пока нет, хотя…

— Говорите!

— Видите ли, Константин Николаевич. Идея с одним крупнокалиберным орудием, да еще и за бронированным бруствером, несомненно, оригинальная, но совершенно непонятно, как это все будет на практике. Судите сами, пушки у нас все еще дульнозарядные. Я, конечно, помню, что вы говорили о возможности заряжания с казны, но орудий такой конструкции пока нет и в обозримом будущем не будет. Придется обходиться тем, что есть, а заряжать их, стоя на скользкой палубе, не очень удобно.

Полковник говорил о самой последней, только что появившейся модели канонерской лодки. Автором идеи в данном случае выступил ваш покорный слуга, а источником вдохновения первая бронированная канонерка отечественного флота под названием «Опыт».

Сделать корпус из металла мы, разумеется, не могли. Поэтому обошлись композитным. То есть железный набор и деревянные борта. Но вот броня неожиданно появилась. Помог управляющий Златоустовским металлургическим заводом Павел Матвеевич Обухов. Узнав о моей идее, он, точнее его подчиненные, смогли отковать первую в мире броню. Ничего сверхъестественного. V — образный бруствер, собранный из двух плит толщиной в 4,5 дюйма или 114 миллиметров на деревянном 12 дюймовом основании. За которым укроется одно новейшее 60-фунтовое бомбическое орудие системы Баумгарта. Одна из самых мощных на сегодняшний день пушек, если не считать, конечно, береговые трехпудовки.

Всего таких лодок будет восемь. Больше пока не осилим, да и не надо. Все же кораблик получится довольно-таки специфичным. Остальные будут иметь более традиционную конструкцию и вооружение из двух 68-фунтовых и одной 32-фунтовых пушек на поворотных станках.

Остальные пушки этого калибра, в том числе и привезенные из Германии, пойдут на вооружение шести корветов. С моей подачи государь распорядился наречь их: «Аскольд», «Баян», «Богатырь», «Варяг», «Витязь» и «Олег».

Но их достроят, дай бог, к июлю. Причем совсем другие люди. И я сейчас отнюдь не об инженерах и мастерах, хотя и среди них после ревизии случились перестановки. Но главные перемены произошли наверху.

Возглавлявший кораблестроительный департамент вице-адмирал Епанчин был отставлен от занимаемой должности с переводом в отстойник для заслуженных чиновников империи — Государственный совет. Его место занял скромный сорокавосьмилетний инженер Степан Иванович Чернявский, произведённый мною в полковники и срочно затребованный в столицу с Черного моря, где он до последнего времени ударными темпами строил в эллинге Николаевского адмиралтейства первый винтовой паровой 131-пушечный линкор Черноморского флота «Босфор», уже успевший переименоваться в «Синоп» в честь недавней победы.

В таком моем решении сыграло роль и то, что с 1852 по 1853 годы Чернявского командировали по заведенному еще великим Лазаревым обычаю в Англию и Францию для ознакомления с организацией и техникой постройки железных винтовых судов. Возвратившись из командировки, он доработал чертежи «Босфора» и взялся за работу.

Вот только теперь, после моего приказа о прекращении строительства линкоров, делать ему на юге стало совершенно нечего. Там и Акимова с Дмитриевым — за глаза для реализации тех задач, что поставлены мною перед корабелами-черноморцами. Пусть доводят до ума корветы и пароходофрегаты, а также пару канонерок для обороны Днепровского лимана по образцу Балтийских. Что же касается недостроенного линкора, его корпус пока стоит на стапеле. Даст Бог, закончим, и он еще послужит.

У меня на этого талантливого и грамотного специалиста большие планы. Не одними же канлодками и минами русскому флоту жить. Нужны будут и броненосцы, тем более что враг ждать не станет и вскоре удивит нас первыми плавучими батареями.

Узнав о переменах в руководстве департаментом, некоторые несознательные граждане пытались сосватать мне на эту должность генерал-майора Гринвальда. Как-никак бывший мой, точнее, Костин, преподавателькурса теории кораблестроения. За что был награждён бриллиантовым перстнем. Но годами уже староват для моих скоростей и масштаба задач. Да и проще будет с новым человеком. Будет делать, как скажу, а не изображать ментора и критиковать по любому поводу.

Туда же, то есть в Госсовет и на почетную пенсию воспоследовал и мой бывший наставник Федор Петрович Литке. А вот генерал Примо, отрешенный от дел после проведения проверочных стрельб, в ходе которых едва ли не каждая пятая пушка из арсеналов разрывалась с первых же выстрелов, начальственного гнева не выдержал и волею Божьей скончался, не дожидаясь перевода в Сенат. Скажете, сурово? А что делать? Ладно бы воровали, но хотя бы оружие содержали в порядке…

Назначенный временно исправлять должность его бывший заместитель пятидесятитрехлетний полковник Николай Алексеевич Терентьев под впечатлением печальной кончины своего предшественника и строгой отповеди, полученной от меня с недвусмысленным намеком на строжайшее наказание, если дела во вверенном ему департаменте не пойдут на лад, хотел было даже просить перевода, но соизволения не получил.

Да, скоро уже март, дел я успел наворочать много. В мире все явственнее ощущается надвигающаяся война. Теперь уже никто не спорит со мной, все понимают, к чему ведет логика событий. Потому и новый бюджет Морского ведомства принят спешно со значительными изменениями. И режим предельно упрощенного принятия решений без лишней бумажной волокиты введен. И контроль за исполнением статей расходов строжайший. Лично этому уделяю время в ежедневном режиме. А что делать. Воруют, как не в себя. И плевали на то, что впереди война.

Да… А тут, у моряков, совсем другая история. Учатся, стараются. Молодцы. И недавние назначенцы из мичманов и гардемаринов не отстают, вкладываются от души, благо, пороха я приказал не жалеть.

Глава 16

15 марта 1854 года Франция и Британия объявили России войну. Но императорский манифест был зачитан в церквях по всей стране только в день Пасхи — 11 апреля. Сам Николай, выходя к придворным и семье, был в этот день особенно мрачен. Вполне вероятно, что, вспоминая о предшествующих событиях и своих действиях в них, он ощущал недовольство собой, как человек, допустивший немало просчетов и недостаточно мудро действовавший в столь грозных обстоятельствах.

Впрочем, весть эта была встречена всеобщим воодушевлением. Даже крайне далекие от политики люди вдруг ощутили себя патриотами. Противникам припомнили все. Англичанам их двуличную политику, французам нашествие «двунадесяти язык» и сожженную Москву. До погромов французских модных лавок и уничтожения английских товаров дело, слава Богу, не дошло. Все-таки, при первом Николае в стране был порядок!

Не осталось в стороне и высшее общество. Именно в эти дни русский дипломат Федор Тютчев писал своей жене: «Давно уже можно было предугадывать, что эта бешеная ненависть — словно ненависть пса к привязи, — ненависть, которая тридцать лет, с каждым годом всё сильнее и сильнее, разжигалась на Западе против России, сорвётся же когда-нибудь с цепи. Этот миг и настал. То, что на официальном языке называлось Россией — чего уже оно ни делало, чтоб отвратить роковую судьбу: и виляло, и торговалось, и прятало знамя, и отрицало даже самоё себя, — ничто не помогло. Пришёл-таки день, когда от неё потребовали ещё более яркого доказательства её умеренности, просто-напросто предложили самоубийство, отречение от самой основы своего бытия, торжественного признания, что она не что иное в мире, как дикое и безобразное явление, как зло, требующее исправления».

Похожие мысли царили в головах многих представителей элиты Российской империи. В том числе и моего ближайшего окружения, сформированного по большей части из скрытых карбонариев, ну или просто либералов-«константиновцев» грядущей эпохи освобождения от крепостного права. Люди они, к слову сказать, по большей части неплохие, но, что называется, «страшно далекие» от реальной жизни. Добрая половина свято уверена, что стоит ввести в России конституцию и свободу торговли, как все само собой наладится. Так сказать, рынок порешает, все хорошее расцветет, все плохое самоликвидируется…

Но вот я-то, черт возьми, как раз ни разу не либерал! И задачи осчастливить всё человечество передо мной не стоит. Для меня главное доказать всем, включая самого себя, что флот для России не дорогостоящая игрушка ее правителей, а жизненно необходимый инструмент, которым можно и нужно правильно пользоваться!

Получится ли? Бог весть… Но, как-то само собой сложилось, что вокруг меня сплотилось множество талантливых, искренних и, что самое главное, дельных людей. С которыми не то, что горы свернуть, всю историю вспять повернуть можно! Россия буквально полна сдерживаемой до поры энергией, готовой выплеснуться наружу весенним половодьем на всю степную ширь. И все, что нужно — направить этот могучий поток в нужное русло.

Время, отведенное мне неведомыми силами на подготовку, закончилось. И несмотря на все старания и массу приложенных усилий успели далеко не все. Что ж, такова судьба моей Родины во все времена и при всех любых правителях. Что не успели — придется доделывать по ходу боевых действий. Благо, обстоятельства нам благоприятствовали. Несмотря на то, что свою эскадру из 17 вымпелов, включая 8 линкоров, 4 фрегата и пять небольших пароходов, англичане вывели в море еще 11 марта, но по факту до Киля они добрались только в конце месяца.

Враг готовился к противостоянию с Россией очень серьезно. В Лондоне и Париже никаких иллюзий не было. Они осознавали, насколько сильна русская армия. И опасались нас даже больше, чем мы того заслуживали, признаюсь честно.

К Ганге британский флот подошел 17 апреля, но Финский залив медленно очищался ото льда, и вице-адмирал Чарльз Нейпир повел свою эскадру к берегам Швеции. В этом маневре имелся еще и тот умысел, что Лондон жаждал убедить шведов вступить в войну с Россией. Расчеты британцев были на вербовку достаточного количества пушечного мяса — из поляков, которых активно подталкивали к началу восстания против Николая I, и шведов, уже не единожды битых русским оружием. Кроме того, рассчитывали и на финнов. И в этой сложнейшей ситуации правительству в Санкт-Петербурге требовалось много ума и стойкости, чтобы не допустить такого развития событий.

К счастью для нас (а скорее всего и для них), ни поляки, ни шведы воевать не захотели. Что же до финнов, стесненных после появления вражеского флота в морской торговле и рыболовстве сверх всякой меры, то они не только не возмутились против российского владычества, но решительно встали против захватчиков в этом масштабном, охватывающем значительную часть мира от Тихого (тогда именовавшегося Восточным) океана до Балтийского, Белого и Черного морей, противостоянии. Впрочем, все это стало известно гораздо позже.

Так что, пока эскадра сэра Нейпира осторожно крейсировала по Балтике, мы использовали каждую минуту, чтобы завершить свои приготовления и встретить врага во всеоружии.

Что считать датой рождения корабля? Закладку на стапеле или, быть может, вступление его в строй полностью оснащенным и укомплектованным. Или же спуск на воду? Сегодня мне предстояло участие именно в этом мероприятии. Финский залив и Нева совершенно очистились ото льда, подготовительные работы окончены, экипажи сформированы, и даже враг уже появился. И только наши канонерки все еще стояли на берегу. Впрочем, сейчас мы это исправим.

Если бы дело касалось линейного корабля или фрегата, случилась бы пышная церемония, с присутствием государя и свиты, торжественным молебном, салютом и прочими празднествами. Но отец занят смотром гвардии, придворные сидели как пришибленные, а отцы церкви молились об одолении супостата. Может, оно и к лучшему.

В общем, все обошлось без помпы. Присланный преподобным митрополитом Никанором священник прочитал все положенные случаю молитвы, окропил святой водой корпуса лодок и усердно крестящихся строителей. Досталось и официальным лицам, то есть мне, фон Шанцу, Путилову, Головнину, новому командующему кронштадтским гарнизоном Граббе и всем остальным, кто имел неосторожность приблизиться.

— По обычаю полагается разбить о борт спускаемого корабля бутылку шампанского, — пошутил находившийся в приподнятом настроении адмирал.

— Полно, Иван Иванович, — хмыкнул я в ответ. — У нас сегодня полтора десятка корпусов, да завтра еще восемь. Хотите оставить столичные магазины без продукции Клико? К тому же бутылки у них крепкие, не приведи Господь, сразу не разобьются, пойдут слухи, вспомнят про приметы… оно нам надо, эти суеверия поощрять?

— Что же, совсем без празднования обойдемся?

— Отчего же. Как человек русский и истинно верующий предлагаю всем участникам обойтись водкой. Но только по завершению операции. У вас все готово?

— Так точно!

— Тогда с Богом!

Получив разрешение, адмирал энергично махнул рукой, после чего рявкнула маленькая сигнальная пушчонка, затем послышались звуки ударов, и скоро первая канонерка заскользила по смазанному салом настилу к воде. Прошло несколько томительных секунд, и вот будущий боевой корабль оказался в стихии, для которой и был предназначен.

— Ура! — заголосили во всю глотку строители и матросы, многие из которых принялись срывать шапки и бросать их вверх.

— Продолжайте! — кивнул я, и все повторилось.

Наконец, все четырнадцать канонерок закачались на мелкой невской ряби. Для ускорения работ, котлы и машины были уже смонтированы. Оставалось осмотреть корпуса, исправить мелкие повреждения, если таковые появятся, после чего их можно будет вооружать, и в бой! Для начала, конечно, немного учений, чтобы закрепить полученные на берегу знания, но времени почти не осталось.

— Слава тебе Господи! — набожно перекрестился Путилов.

— Нервничали, Николай Иванович?

— Не без этого, — признался чиновник. — Уж, кажется, все проверено, ан нет, зудит в груди червоточинка, вдруг все пойдет не так!

Окончившие требу священник и помогавший ему семинарист подошли прощаться. Следовало сказать им пару любезных слов и пригласить к столу, но имя батюшки совершенно вылетело из головы.

— Благодарю, отец…

— Паисий.

— Вот-вот. Не откажите отобедать с нами.

— С превеликим удовольствием.

— И спутника своего не забудьте. Вон он как растрогался, чуть не плачет…

— Непременно. Юноша сей весьма усерден и в вере тверд, не то, что иные и прочие.

— Как зовут?

— Иоанн Сергиев.

Имя это ничего мне не сказало, да, честно говоря, было не до того. Предстояла еще одна встреча с человеком, который, с одной стороны, был совершенно необходим для моих планов, с другой, до крайности меня раздражал. Звали его Эммануил Нобель.

Так уж случилось, что в Петербурге не слишком много заводов, способных выполнять заказы морского ведомства. Поэтому избежать сотрудничества с ушлым шведом не было никакой возможности. Собственно говоря, ничего дурного в этом не было, если бы господин Нобель не лез, куда его не просят.

То, что основой обороны будут мины, было понятно еще задолго до войны. Поэтому нет ничего удивительного, что в его фирме была разработана собственная конструкция оных, и как только в воздухе запахло порохом, предприятие Нобеля начало штамповать их в промышленном масштабе. Проблема была лишь в том, что его продукция меня не устраивала. О чем, разумеется, производитель был извещен. Но…

Для начала господин Нобель заручился поддержкой важных господ. В том числе князя Меншикова, который не поленился написать мне письмо, в котором живописал достоинства мин «новейшей системы». Когда же стало ясно, что мнение Александра Сергеевича по этому вопросу меня не интересует от слова совсем, стал искать подходы ко мне. Сделал взнос в благотворительный фонд, одной из попечительниц которого была великая княгиня Александра Иосифовна. Подрулил с интересным предложением к Головнину, теперь вот добился личной встречи…

— Добрый день, ваше императорское высочество, — льстиво улыбаясь, начал промышленник. — Счастлив возможности лично поздравить вас с очередным успехом! Ведь спуск на воду такого количества новейших кораблей трудно трактовать иначе…

— Благодарю.

— Особенно приятно осознавать, что в этом успехе есть и наш скромный вклад.

Тут он был прав. Заметная доля изготовленных машин и котлов была продукцией его завода.

— И вы не останетесь без награды.

— О, Константин Николаевич, вы не представляете, как приятно это слышать! Хотя мы, разумеется, работаем не за награды…

— А за деньги, — продолжил я за него. — И ты, насколько мне известно, сполна их получил.

— Все так, — не стал спорить коммерсант. — Ведь я купец! И делаю, что могу, но мог бы делать больше.

— Продолжай.

— Речь идет о минах.

— А что с ними не так? Ты получил заказ на корпуса и на взрыватели.

— Конечно! Но мне не совсем понятно, зачем заказывать мне части, если можно делать все целиком. И к чему эти странные расписки о неразглашении конструкции? А запрет моему брату даже приближаться к лаборатории профессора Зинина? Это неслыханно!

— Тут все просто. Не хочу, чтобы секреты нашего вооружения стали доступны врагам.

— Полностью разделяю это ваше желание, но неужели вы думаете, что я или члены моей семьи могут…

— Нет, конечно. Было бы очень печально увидеть тебя или твоих родственников на виселице, поэтому уверен, что ничего подобного не произойдет!

— Гхм, — едва не подавился швед.

— Это все?

— Нет, ваше императорское высочество. Есть еще один вопрос, который мне хотелось бы обсудить. Речь о минах конструкции нашего завода, которые ваши подчиненные почему-то не желают принимать. Право, я не стал бы беспокоить вас по столь ничтожному поводу, но ситуация зашла слишком далеко и требует разрешения! Неужели нет никакой возможности ограничить самоуправство?

— Ты ошибаешься! Это я приказал не принимать мины твоей конструкции!

— Но почему⁈

— Разве тебе не прислали заключение экспертной комиссии? Вот это действительно непорядок! Но ничего, основные положения мне известны. Первое — негерметичный корпус, что, несомненно, приведет к порче взрывчатого вещества. Второе — недостаточное количество оного. Десять фунтов пороха для корпуса фрегата все равно что комариный укус для слона…

— Боюсь, ваше высочество неверно информировали! У меня есть все необходимые свидетельства от ученых и компетентных людей, подтверждающих высокие качества моих мин. К тому же, в отличие от изобретения господина Якоби, они стоят совершенно смешных денег!

— И сколько вы хотите за вашу продукцию?

— О! Всего ничего! Какие-то несчастные сто рублей за штуку! Серебром.

— И сколько у тебя готовых мин?

— Почти полторы тысячи. Но если на то будет воля вашего высочества, можно в самые короткие сроки изготовить еще столько же!

— То есть сначала ты сделал никому не нужную хрень, — начал закипать я. — А теперь хочешь за нее полторы сотни тысяч рублей? Харя не треснет⁈

— Боюсь, что если мне не удастся продать эти мины, — в голосе коммерсанта появилось нечто вроде сожаления, — мой завод не сможет выполнить в срок остальные заказы…

В этот момент вокруг нас началось какое-то непонятное движение. Сначала ко все еще сидящему за столом Граббе подбежал его адъютант и принялся что-то горячо шептать, отчего тот вскочил, позабыв в спешке снять салфетку с шеи. Затем к нему подошел ничего не упускающий Головнин и, по всей видимости, выяснил, в чем дело, поскольку тут же направился ко мне.

— Что случилось?

— Несчастье! — прошептал мне на ухо секретарь. — Только что сообщили, взорвался пороховой погреб в Кронштадте!

— Какого черта! — выругался я. — Его ведь только закончили. Даже пороха завезли немного…

— Именно поэтому разрушения не столь велики. Но все же ущерб принесен немалый…

— Жертв много?

— Точных данных пока нет, но, полагаю, что да.

— Черт! Только этого не хватало…

— Кажется, ваше императорское высочество занято, — почуял неладное промышленник. — Мы поговорим в другой раз…

— Отчего же, — нехорошо улыбнулся я и уже по привычке водрузил на переносицу пенсне. — Александр Васильевич, ты запиши, чтобы не забыть в спешке. Господин Нобель жалуется, что не может выполнить условий контракта. Чтобы сего не допустить, приготовь на всякий случай проект указа о назначении на его заводах внешнего управления. А я его при первой же оказии представлю государю!

— Нет! — испугался тот. — В этом нет никакой необходимости. Мы все сделаем в срок и в самом лучшем виде!

— То-то же! А если еще раз придешь ко мне со своими минами, так я прикажу их тебе в задницу вставить без наркоза! Понял⁈

— Конечно.

Глава 17

Среди бесконечно далеких от военно-морского дела обывателей распространено мнение, что мины являются оружием сами по себе. Дескать, поставил, и все. Дело сделано! Но в реальности они хоть и важнейшая, но всего лишь часть большого комплекса мероприятий. Ну а поскольку в таком масштабе это средство ведения войны еще не применялось, никто толком не знает, как это делать.

— Итак, господа, — в сотый раз объяснял я своим подчиненным. — Минные заграждения мало просто поставить. Надобно их охранять, а при необходимости и защищать.

— Но как?

— Теми же самыми канонерками! Англичане, разумеется, попробуют извлечь наши адские машины, чтобы изучить их. И рано или поздно им это удастся. Но чтобы этого не допустить или хотя бы отсрочить, надо их постоянно тревожить и всячески мешать проведению работ. Для этого в минных полях необходимо оставлять проходы…

— Но ведь тогда и англичане смогут воспользоваться ими!

— А вот чтобы этого не допустить, проходы либо должны быть незаметными, либо защищаться батареями.

В общем, дело пошло. Поскольку мин было не так много, как хотелось, начали с защиты Кронштадта. Ставить здоровенные и тяжелые, как смертный грех, рогатые шары с помощью примитивных кранбалок на минных плотиках оказалось делом не самым простым, но наши моряки справились. Так что скоро подступы к главной военно-морской базе были надежно перекрыты.

На долю Свеаборга, Бомарзунда и других крепостей мин досталось куда меньше, но все равно, очень надеюсь, что наши непрошенные гости удивятся до невозможности. А к следующей навигации, даст Бог, доведем до ума систему автоматической постановки. В принципе, все составные части в наличии имеются. Сами мины, колесные тележки, которые после сброса станут якорями, разматывающиеся минрепы… а вот заставить все это работать пока не получается!

К тому же тележки с колесами стоят по нынешним временам очень дорого. Не говоря уж о том, что для их изготовления нужно будет отвлекать производственные мощности, нужные для более важных дел. Ну что поделаешь, не наступила еще в России промышленная революция!

Первая партия канонерок уже не просто спущена на воду, но оснащена, укомплектована и приступила к боевому слаживанию. Учатся вместе ходить, маневрировать, стрелять по мишеням, что при наличии качки далеко не так просто, как на берегу. Затем попытались зайти в шхеры, чтобы отработать маневры в них, и тут выяснилась еще одна пикантная подробность. Оказывается, моряки Балтийского флота имеют о театре военных действий самое смутное представление, поскольку ходили до сих пор только по фарватерам, а на мелководье старались не лезть. Так сказать, во избежание!

На гребных канонерках дела обстоят чуть лучше. Все же им по службе положено ходить именно в таких местах. Но хороший грамотный штурман, дай Бог, на одной из десяти. Да и то, если и знает, то исключительно свой район, а о соседнем не имеет ни малейшего представления!

— Как это вообще возможно? — сверлил сквозь пенсне возмущенным взглядом фон Шанца.

— До сих пор надобности не было, — развел тот руками. — К тому же, если есть нужда, всегда можно воспользоваться услугами финских лоцманов…

— Твою ж maman! — с безукоризненным французским прононсом отозвался я. — Господи, какое счастье, что эти британские идиоты испортили отношения с местными. Иначе мы оказались бы в такой le fessier…

Делать нечего, пришлось нанимать финнов, обещая им солидное жалованье, чины и награды. Надеюсь, это временно, и хотя бы к концу войны мои орлы смогут чему-нибудь научиться.

Сейчас все канонерские лодки сведены в небольшие отряды. В каждом есть так называемые «константиновки» и «шанцевки». Сделано это специально, чтобы командиры привыкали взаимодействовать, изучали сильные и слабые стороны каждого вида. Вооружение первых состоит всего из одного 60-фунтового орудия Баумгарта. Зато установлено оно в бронированном бруствере и, по крайней мере в теории, с носа эти корабли неуязвимы.

Плюс две митральезы, предназначенные для отражения абордажа. Их сначала тоже называли «константиновскими», но после моего запрета переименовали в «великокняжеские». Что тут поделаешь, слишком уж много от меня исходит всяческих инноваций. Слава Богу, хоть мины удалось приписать Якоби, да динамит «константитом» не окрестили.

Второй тип канонерок построен по проекту фон Шанца. Насколько могу судить, они практически такие же, как и в моем варианте истории. Вооружение из двух 68 и одного 36-фунтового орудий. Плюс к каждому отряду придан пароход, как правило, колесный. Главной задачей для этих не слишком быстроходных и слабо вооруженных суденышек было снабжение их подопечных всем необходимым, от угля и боеприпасов до продовольствия и, если понадобится, горячей пищи. Все-таки камбузы на канонерках невелики, и готовить там не слишком удобно.

Отдельной задачей стал подбор начальников для этих отрядов. Поскольку нужны были люди не просто храбрые и распорядительные, но еще и инициативные, а также способные взять на себя ответственность. В мирное время таким ходу не дают. Зато, когда начинается война, выясняется, что командовать некому.

Одним из первых назначение получил капитан-лейтенант Павел Истомин — младший брат героя Синопа Владимира Ивановича Истомина, произведенного за тот бой в контр-адмиралы.

С ним в прошедшем 1853 году приключилась форменная конфузия. Назначенный командовать корветом «Наварин» он был отправлен в августе в крейсерское плавание в Охотское море. Но судно получило серьезные повреждения в сильный шторм, и уже в середине сентября его пришлось ставить на ремонт в гавани голландского Флиссингена. А затем и вовсе продать в силу «неблагонадежности к дальнему плаванию». Невезучему командиру вместе с командой пришлось, несолоно хлебавши, возвращаться в Ригу.

А затем его дело попало в морской суд, который вынес свой суровый вердикт. За «неосновательное удостоверение в благонадёжности» корвета «Наварин» в дальнем плавании от имени Императора Истомину был объявлен «строжайший выговор со внесением в формуляр».

И кто знает, как сложилась бы дальнейшая карьера проштрафившегося офицера, но вмешался случай. Памятный по первому моему приезду в Адмиралтейство мичман Брылкин, вновь встретившийся мне в коридорах министерства, так горячо вступался за своего командира, что я поневоле заинтересовался случившимся. И как только представилась возможность, вызвал незадачливого командира к себе.

Разговор получился непростым, но содержательным. Махнувший на себя и дальнейшую судьбу Истомин ничего не скрывал. Одновременно с его корветом в порту Кронштадта ремонтировалось несколько коммерческих судов, на которые и потратили все материалы. Там же трудились и мастеровые. То же немногое, что все-таки удалось сделать, было исполнено силами экипажа и практически на средства командира. А потом высокое начальство буквально выкрутило руки офицеру, требуя подписать необходимые для плавания бумаги. В общем, что-то неладное творится у нас на Балтике! [1]

Возможно, в другое время я не стал бы столь безоглядно доверять попавшему под суд человеку, но личное знакомство с порядками во флоте убедило меня, что все так и есть. Состояние большинства кораблей из числа тех, которые мне удалось проверить самому или поручить это надежным людям, оставляло желать лучшего. При том, что по документам все было в полном порядке!

Говорят, что на Черном море ситуация в этом смысле гораздо лучше. Даже не знаю, верить или нет. История с Казарским как бы намекает… Но в любом случае, не хуже, чем у нас. Потому как ниже падать просто некуда! Да, господа, если великому князю приходится лично вмешиваться, чтобы дать по рукам потерявшим всякое чувство меры казнокрадам, значит, все. Амба!

Еще меня подкупило то, что Истомин не просто не снимал с себя вину. Напротив, с его слов выходило, что он один и несет всю ответственность за произошедшее. И как мне показалось, говорил это вполне искренне. Без экивоков и попыток переложить вину на других.

— Слушаю я тебя и диву даюсь. Столько на себя наговорил, на три расстрела хватит. Выходит, начальство ворует, а ты за все в ответе?

— Я командир. Мне был вверен «Наварин»…

— Это понятно. Ладно, так и быть, возьму грех на душу. Следствие по твоему делу велю прекратить. Суд отменить и денежных взысканий не накладывать.

— Благодарю, ваше императорское высочество! — горячо воскликнул офицер, вскочив со своего места. — Я… я, отслужу!

— Конечно. Куда ж ты денешься. Можно даже сказать, кровью смоешь… В общем так, Павел свет Иванович, примешь канонерскую лодку «Башибузук» и заодно отряд, в который она входит. Да-да, поднимешь брейд-вымпел. Про кровь это я фигурально выразился, мне твоя без надобности, а вот врагу изволь пускать при всяком удобном случае. Это понятно?

— Так точно, ваше императорское высочество!

— Да, пока не забыл. Брылкина с собой прихвати. Обещал ему службу, да все как-то недосуг было. Место сам определишь. Тебе с ним служить.

— Так точно!

— Тогда с Богом.

— Ваше императорское высочество, разрешите вопрос?

— Спрашивай.

— Почему вы мне поверили?

— По двум причинам, Паша, — впервые позволил такую фамильярность и назвал его по имени. — Во-первых, потому что ты при крушении ни одного матроса не потерял. А значит, о людях своих заботишься. Бережешь их. А во-вторых, уж больно за тебя Брылкин заступался. За плохих командиров подчиненные так не просят.

— Вот, значит, как…

— Да, брат. Придется тебе его всю оставшуюся жизнь до пьяна поить!

Впрочем, скоро претендентов на вакансии появилось гораздо больше, чем отрядов и кораблей. Одним из последствий ставшего уже знаменитым приема в Константиновском дворце стало просто огромное количество желающих служить на канонерских лодках. В том числе и гвардейцев. С одной стороны, есть возможность выбрать лучших, с другой…

— Ваше императорское высочество, — торжественно обратился ко мне командир Гвардейского экипажа контр-адмирал Мофет. — До меня дошли слухи, что для новейших канонерских лодок не хватает экипажей и в особенности офицеров.

— Добрый день, Самуил Иванович, — приветливо отозвался я. — Отрадно слышать, что старый наставник следит за моими начинаниями.

— Ну не такой уж и старый, — усмехнулся в бакенбарды адмирал.

Это была чистая правда, произведенному в прошлом году адмиралу не было еще и пятидесяти. А в прежние времена Косте и впрямь пришлось послужить под его началом. Так что отношения у них были если и не дружеские, то, по меньшей мере, товарищеские. Так что отказывать ему в чем-либо даже чисто по-человечески не совсем удобно…

— Ты что-то хотел предложить?

— Да. Вы знаете, что я, грешным делом, не жалую волонтеров, но среди моих офицеров есть охотники перейти на канонерки. Так почему бы хотя бы часть новоманерных судов не приписать к гвардейскому экипажу?

— Думаешь, они подойдут?

— О чем вы?

— О твоих офицерах.

— Ваше высочество, эти слова звучат более чем оскорбительно! — вспыхнул адмирал.

— Не заводись, Самуил Иванович. Ты знаешь, сколько начальствующего состава на лодке? Командир, его помощник, один-два гардемарина, старший машинист, как правило, вольнонаемный или из выслужившихся унтеров, да еще финский лоцман. И все это на маленьком корабле. Сумеют твои орлы сойтись с ними или будут по привычке нос задирать? А ведь теперь война, нет времени никого уговаривать.

— Хм… — задумался Мофет.

— Про храбрость говорить не буду, но ведь и она потребуется совсем не такая, как прежде. Ведь канонеркам придется противостоять куда более крупным и сильным судам. Лезть буквально на рожон! Стиснув зубы, терпеть вражеские залпы, отвечая редким огнем. Подбираться к врагу по мелководью, как пираты.

— Константин Николаевич, — твердо ответил адмирал. — Мои офицеры по одной принадлежности к гвардейскому экипажу находятся в более привилегированном положении, нежели их собратья. У них выше жалованье, быстрее производство в чины, их принимают при дворе. «За что же им такая льгота», спросит иной и будет тысячу раз прав. За то, отвечу я, что как только над Россией сгустятся тучи, у них останется только одно преимущество. Первыми умереть за нее. И никому, даже вашему августейшему отцу непозволительно лишить их этой чести!

— Хорошо сказано! Ладно, старый ворчун, будь по-твоему. Только смотри мне, отбирай лучших. И это я сейчас не про формуляр, и не происхождение. Нужны люди, склонные к риску, но не теряющие при этом голову. Способные биться до последней крайности, и не просто умереть за государя и отечество, но прихватить с собой врага.

— Ваше императорское высочество желает получить дуэлянтов и картежников?

— Нет, — засмеялся я в ответ. — Они все уже здесь!

— Есть еще одна просьба.

— Говори.

— Вы так ярко живописали действия канонерок, что мне тоже захотелось принять участие в этом действе. Готов поднять свой вымпел на любом корабле любого отряда!

Разговор наш проходил на борту парохода-фрегата «Рюрик» 1851 года постройки. С недавних пор он стал моим флагманом. Несмотря на юный возраст корабль далеко не самый современный. Одни гребные колеса чего стоят. Однако при всем при этом имеет хороший по нынешним временам ход в 11 узлов. Удобные каюты для меня и членов моего штаба, а также солидное вооружение из восьми 68-фунтовых пушек в батарее и четырех карронад того же калибра на верхней палубе. Последние стоят на поворотных станках, и в теории могут быть обращены в любую сторону. К слову, разработан был фрегат под руководством все того же фон Шанца и построен на финских верфях. Командовал им с начала осени прошлого 1853 года один из моих адъютантов капитан-лейтенант князь Евгений Голицын.

Расположился я на нем не просто так, а чтобы быть поближе к флоту и подальше от начальства. Это только на первый взгляд Костя самый большой медведь во флотской берлоге. Да, он, то есть я, генерал-адмирал и шеф флота, но ведь есть еще и государь! А у царя-батюшки, как водится, куча советников, которые ни уха, ни рыла не смыслят в морском деле, но, тем не менее, всегда готовы высказать свое и при том крайне «ценное» мнение и поучаствовать в различных заседаниях. Так что ко мне постоянно приходят разные депеши, эстафеты и прочие послания, отнимающие массу времени. Игнорировать их нельзя даже мне, но, как оказалось, вполне можно не получать. Ну а что, корабль в море, когда вернется, неизвестно, а летать по воздуху курьеры, слава Богу, пока не научились.

А вот моряки, помимо всего прочего, умеют пользоваться морским семафором и сигнальными флагами, поэтому вести от них до меня доходят немедленно. Вот и сейчас раздался стук в дверь, после чего в приоткрывшемся проеме появилась лукавая физиономия Рогова.

— Чего тебе?

— Осмелюсь доложить, ваше императорское высочество, к вам лейтенант Станиславский. Говорит, важные вести.

— Ну, так проси.

Не знаю, как это получилось, но пролезший-таки ко мне в вестовые Иван получил совершенно не соответствующий его скромному чину вес среди экипажа «Рюрика». Не то чтобы господа офицеры перед ним заискивали, но при надобности увидеться со мной вежливо интересуются, в духе ли великий князь? Не изволит ли гневаться на что-нибудь?

— Что там еще стряслось? — спросил я у появившегося следом за Роговым молодого офицера.

— Англичане! — выпалил тот.

— Где?

— У Красной Горки! Идет бой!

— Близко. За час дойдем. Приказ в машинное, разводить пары!

— Есть.

— Командира ко мне. Хотя, нет. Сейчас я сам поднимусь. Самуил Иванович, надеюсь, ты не против небольшой прогулки?

— Ни за что ее не пропущу! — воинственно ответил мне адмирал.

Как мы не готовились к встрече с противником, первый бой начался с недоразумения. Впрочем, обо всем по порядку. Как я уже говорил, к каждому отряду канонерских лодок был придан пароход.

Одним из таковых был наш старый знакомый «Грета», под командованием все того же лейтенанта Кострицына. Пока он находился при моей особе, у старичка «Усердного» появился новый командир. Можно было вернуть бывшего командира обратно, но бравый лейтенант решил, что от добра добра не ищут, и остался на хоть и меньшем по водоизмещению, но более новом и крепком корабле.

К тому же, я обещал, что он непременно получит под командование одну из канонерок, но, к несчастью, совсем позабыл об этом. И вот в очередном рейсе «Грета» имела несчастье наткнуться на английский фрегат «Valorous». Уже впоследствии выяснилось, что «Доблестный» — так переводится на русский его название, находился в крейсерстве и рыскал по морю в поисках добычи. Призовые издавна составляли львиную долю доходов моряков Роял Нэви, и все члены его экипажа надеялись поправить свое состояние за счет «русских варваров».

Встреченный ими колесный пароход показался капитану «Валориуса» подходящей добычей, и пираты королевы Виктории бросились в погоню. Их русским визави нечего было и думать состязаться в артиллерийской дуэли с хорошо вооруженным фрегатом, а потому Кострицын не стал изображать героя-суицидника и пошел как можно быстрее к своему берегу, надеясь успеть скрыться за минными полями или же получить помощь от канонерок.

К счастью, ход «Греты» если и уступал «Валориусу», то совсем ненамного, а потому англичанам не оставалось ничего другого, как гнаться, шлепая плицами колес по балтийским волнам, время от времени стреляя из погонного 68-фунтового орудия. [2] Русские так же изредка отвечали им из ретирадной 24-фунтовки, но пока ни одна из сторон не могла похвастаться попаданиями.

Казалось, еще немного и британцы все-таки нагонят свою добычу, но им на встречу уже спешили новые участники первого морского боя на этом театре военных действий. Дело в том, что совсем рядом находился сводный отряд, к которому, собственно, и была приписана «Грета». Две «константиновские» и три «шанцевские» канонерки. Заметив бедственное положение своего товарища, они, не колеблясь, выдвинулись ему на помощь. Заметив подмогу, Кострицын оглянулся на преследователя, и в голове лейтенанта мелькнула безумная, на первый взгляд, мысль.

— Почему бы собственно и не па? — процитировал он одно из загадочных выражений великого князя и скомандовал в машинное. — Сбавить обороты!

А чтобы у англичан не мелькнуло и мысли, что их обманывают, приказал принести на верхнюю палубу ведро облитой мазутом ветоши и подпалить его.

— Кажется, у русских сдохла машина! — обрадовался английский командир пост-капитан Генри Бакл. [3]

— Но к нему спешат на помощь, — справедливо заметил лейтенант-коммандер Джулиус Кэррингтон.

— К черту! Неужели вы, мистер Кэррингтон, думаете, что эти лоханки отберут у меня добычу? Одного нашего залпа хватит, чтобы разогнать стаю шакалов.

Строго говоря, у Бакла были все основания так говорить. На закрытой нижней батарее его корабля находилось шестнадцать 32-фунтовок. На верхней палубе размещалось еще четыре 84-фунтовые пушки, плюс два крупнокалиберных 68 фунтовых бомбических чугунных орудия на поворотных станках. А про то, что «константиновки» забронированы, он даже не подозревал. Что же касается умения русских артиллеристов стрелять, это и вовсе оказалось весьма неприятным сюрпризом!

Приблизившись к врагу, наши канонерки разделились. Выставившие вперед из бруствера 60-фунтовки Баумгарта «Буян» лейтенанта Федорова и «Хват» под командой Гавришева 2-го [4] нахально лезли вперед, а укрывшиеся на время за дымовой завесой «Греты» «шанцевки» обошли англичанина с фланга и обстреляли его корму. Тем временем Кострицын перестал изображать жертву и снова дал полный ход!

— Сэр, кажется, нас провели, — мрачно заметил первый лейтенант.

— Черт бы вас побрал, мистер Кэррингтон, я и сам это прекрасно вижу. Но ничего, сейчас они пожалеют!

Некоторое время перестрелка была не слишком результативной. «Константиновкам», смело идущим вперед, удалось первыми открыть счет и добиться пары попаданий по куда более крупному противнику. Впрочем, эти снаряды на первый взгляд не принесли значительных повреждений. Британцам же никак не удавалось пристреляться, тем более что им постоянно мешали намертво вцепившиеся в них «Буян» и «Хват». Наконец, командир «Валориуса» решил не искушать более судьбу и выйти из боя. Но именно в этот момент 60-фунтовая русская бомба разбила ему правое колесо.

Не ожидавший такой подлости от судьбы фрегат начал разворачиваться и, прежде чем на нем успели остановить левую машину, русские канонерки оказались вне зоны действия большинства его орудий. Воспользовавшись этим, они сразу же приблизились и принялись всаживать в корму англичанина бомбу за бомбой. Уже второе попадание снесло за борт ретирадную пушку, оставив корабль совершенно беззащитным.

Впрочем, проиграв в одном, британцы выиграли в другом. Теперь их бортовые орудия смотрели прямо на «шанцевские» канонерки. К тому же те, чтобы задействовать всю свою огневую мощь, были вынуждены поворачиваться к противнику бортом. Результат не заставил себя ждать.

В первом же залпе «Осетр» лейтенанта Племянникова получил ядро в борт и запарил. Очевидно, на нем был поврежден один из котлов. Но из атакующей линии он не выкатился, продолжая вести огонь по противнику. «Русалку» лейтенанта Селиванова щедро окатило водой от близких попаданий, насквозь вымочив весь экипаж, находящийся на верхней палубе. А «Ведьме» под командой князя Шаховского досталось сильнее. У нее почти под корень снесло фок-мачту.

Но этот успех оказался для моряков Роял Нэви последним. «Константиновки», пристрелявшись, продолжали всаживать снаряд за снарядом в корпус корабля, пока Кострицын, про которого почти все позабыли, не подошел с уже беззащитной кормы к фрегату и двумя меткими залпами картечи из карронад снес с верхней палубы все живое. Включая и доблестного кэптена Бакла. После этого первому лейтенанту Кэррингтону оставалось только с горечью отдать приказ спустить флаг.

[1] Корвет «Наварин» был избран осенью 1852 года как самый надежный для кругосветного плавания. Флигель-адъютант Аркас, командированный для осмотра «Наварина», написал в дневнике: «При подробном осмотре корвета, у которого местами была вскрыта обшивка, я был совершенно поражен его ужасным положением. Гниль оказалась во всех местах; можно сказать, что ни одного шпангоута не было вполне здорового. Все держалось на наружной обшивке, которая прикреплялась, вместо цельных медных болтов, только головками их снаружи, а с внутренней стороны также коротенькими концами болтов с расклепками. Обман преступный!»

Справедливость сказанного Аркасом подтверждается и следственным делом, хранящимся в архиве Морского министерства.

[2] 60-фунтовая пушка Баумгарта имела предельную дальность стрельбы при увеличенном заряде 3 412 метров (3 700 ярдов).

[3] Пост-капитан или посткапитан — устаревшая альтернативная форма звания капитана корабля в Королевском военно-морском флоте Британии. После того, как офицер был произведен в пост-капитаны, дальнейшее продвижение по службе осуществлялось строго по старшинству. Если ему удавалось избежать смерти или позора, он неизбежно мог выслужиться до адмирала.

Младший пост-капитан обычно командовал фрегатом или сопоставимым кораблем, в то время как более старшие пост-капитаны командовали более крупными кораблями.

[4] На русском флоте однофамильцы получали дополнительный номер в порядке поступления на службу. Так что первые, вторые и третьи не были такой уж редкостью. В 1854 на Балтфлоте служили, например, лейтенанты И. И. Степанов 5-й и В. М. Васильев 5-й.

Глава 18

Не зря наши предки говорили — скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Все сражение с погоней, засадой, маневрами и перестрелками заняло больше пяти часов. Тем не менее, «Рюрик» под флагом вашего покорного слуги присоединился ко всеобщему веселью, когда все было кончено. Ну а что вы хотите, пока случайно оказавшаяся поблизости рыбачья лайба доковыляла до Кронштадта, пока командование пыталось разобраться в ситуации и решить, что докладывать начальству. Пока развели пары, а это тоже дело небыстрое…

В общем, дело было окончено без нас. А ведь я так рассчитывал понюхать настоящего пороху и даже прицепил себе на пояс здоровенный кольт-нэви в роскошной открытой кобуре из мягкой коричневой кожи. Не иначе к абордажу готовился… Ганфайтер, блин!

Но, с другой стороны, мои орлы впервые одержали серьезную победу. Да еще над кем, над самими англичанами! И не надо упрекать меня в преклонении перед Западом. Конечно, Российский флот за полтораста лет успел одержать немало побед, но в основном над шведами и турками. Но ведь первых, если подумать, не бил только ленивый, а вторые тоже уже давно не те. С британцами же нам до сей поры не везло.

Да, капитан «Валориуса» зарвался. Да, наши превосходили его в численности и калибре орудий. Но ведь победили!

— Ваше императорское высочество! — начал рапорт прибывший на борт «Рюрика» Кострицын. — Имею честь доложить о славной виктории! После долгой и упорной баталии вражеский фрегат спустил флаг!

— Изрядно, братец! — обнял я героя. — Порадовал!

— Служу государю и отечеству.

— Какие потери?

— Увы, без них не обошлось. На «Ведьме» убило двух матросов и ранило троих, в том числе гардемарина фон Шанца.

— Постой, это не родственник ли нашего адмирала?

— Так точно, племянник.

— Что ж, стало быть, верит в службу и созданные им корабли, если родную кровь отправил… Немедленно перенести всех раненых на борт «Рюрика». Он самый быстрый, и хирург у нас отличный. Довезем до госпиталя.

— Есть.

— Есть еще потери?

Из дальнейшего доклада выяснилось, что экипаж «Русалки» счастливо отделался парой царапин, зато в машинной команде «Осетра» обварило насмерть троих кочегаров. А вот на бронированных «константиновках» потерь не было. Хотя пара ядер в бронированный бруствер «Хвата» все-таки прилетела.

— Упокой, Господи, новопреставленных рабов твоих! — все присутствующие сняли фуражки и, за исключением лютеранина Мофета, перекрестились.

— Узнайте, остались ли у погибших родные?

— Слушаюсь!

— Как трофей?

— Толком осмотреть еще времени не было, но хорош!

— Значит, сейчас и посмотрим…

Детальное знакомство все же пришлось отложить. Сигнальщики донесли о появлении дымов на горизонте, и я решил, что пора и честь знать. Впоследствии выяснилось, что это решение, возможно, сохранило мне жизнь. Впрочем, обо всем по порядку.

Поскольку самая мощная машина была у моего флагмана, именно он взял на буксир потерявший ход «Валориус». Следом «Грета» потащила «Осетра», а оставшиеся боеспособными канонерки прикрывали наше триумфальное отступление.

Стоит ли говорить, что появление на рейде трофея вызвало настоящую бурю восторга. Палили пушки, играл оркестр, моряки и немногочисленные местные жители кричали ура и «в воздух чепчики бросали»!

Уцелевших в сражении англичан сначала заперли в трюме, а потом поспешили убрать с захваченного корабля. Мало ли что им взбредет в голову? Тела погибших, включая пост-капитана Бакла, также отправили на берег для панихиды и предания земле. Благо, среди уцелевших оказался капеллан отец Баркли. Иначе не представляю, где бы мы им искали англиканского священника.

А затем я решил, что пришло время лично осмотреть захваченный фрегат, и приказал спустить шлюпку. На нашу беду, среди довольно многочисленных спасательных средств «Рюрика» была одна, сделанная «по американскому образцу». Говорили, что она обладает совершенно замечательным ходом и изумительной поворотливостью, но случая испытать до сих пор не было. И вот ее-то князь Голицын и приказал приготовить для нас.

Разумеется, ваш покорный слуга был не единственным желающим осмотреть «Валориус». Со мной отправились адмирал Мофет, оба моих адъютанта, то есть Платон Лисянский и сам князь Евгений Голицын, а также флаг-офицер Федор Юшков. В общем, компания подобралась немаленькая, а в придачу к ним гребцы и командовавший шлюпкой унтер.

— Довольно, господа! — крикнул я, заметив, что наше утлое суденышко перегружено, и мы отправились в плавание.

К несчастью, ветер усилился, поднялась волна, и скоро мы начали черпать воду бортом. Дальнейшее вспоминается какими-то отрывками. Потерявшая от налетевшей волны остойчивость шлюпка перевернулась, и мы оказались в воде. Усердно работая ногами и одной рукой, пытаюсь плыть, второй держа за шиворот Мофета. Тот, в свою очередь, орет благим матом, отчего время от времени хлебает морскую водицу.

К счастью, наше бедственное положение было тут же замечено, и со всех сторон к месту крушения направились шлюпки, катера и ялики. Скоро нас всех выловили из воды и доставили на ближайший корабль. То есть, на «Валориус». [1]

— Где этот, мать его за ногу через коромысло, Голицын? — заорал, оказавшись на палубе. — Я этому гребаному экспериментатору сейчас задницу-то развальцую! Нашел время, в бога душу мать и царицу небесную с поворотом!

— Не видно, — хмуро отозвался Юшков. — Может, на другой шлюпке?

— Слава Богу, мы живы, — простонал совершенно обессилевший Мофет.

— Хорошо хоть пленников убрали, — сплюнул я, сообразив, что расправа откладывается. — А то бы позора не обобрались. Это же надо, чуть в гавани не утонуть.

— Боюсь, в этом нам не повезло, — хмыкнул флаг-капитан, показывая на рыжеусого английского офицера, с интересом поглядывающего на нас.

— Возьмите, сэр, — неожиданно предложил тот и протянул нам свою фляжку. — Вода сегодня довольно холодная!

Внутри оказался обжигающе крепкий ром, который я с удовольствием отхлебнул. Внутри сразу же потеплело.

— Благодарю, мистер…

— Лейтенант-коммандер Кэррингтон! К вашим услугам…

— Великий князь Константин Николаевич.

— О! Знакомство с вами большая честь!

— Вы командовали «Валориусом»?

— После гибели пост-кэптена Бакла!

— Вы храбро сражались.

— Боюсь, что нет, сэр, — с неожиданной твердостью ответил офицер. — Иначе эта встреча просто не состоялась бы. В нашей команде было слишком много новичков, умеющих только дуть пиво в портовых пабах, да тискать шлюх. Когда ваши артиллеристы начали гвоздить наш бедный фрегат, они стали паниковать, а после того, как разбили колесо, превратились в стадо. Ей богу, жаль, что вы не потопили нас. Никто не стал бы горевать о столь никчемных созданиях!

— Вы слишком строги к себе. Я буду иметь честь писать лорду Нейпиру об этом, но при одном условии… Если вы пообещаете никому не рассказывать о случившемся со мной и моими офицерами конфузе. Не хочется оказаться посмешищем в день триумфа…

— Слово джентльмена! — тут же поклялся британец, но по его хитрой роже было видно, что врет.

— Черт с вами! Окажите мне еще одну любезность, покажите, как тут у вас все устроено.

Экскурсия не затянулась. Корабль новый, одногодок с моим «Рюриком», крепкий и хорошо построенный. Содержался, по крайней мере до боя, в образцовом порядке. Ремонт разбитого колеса много времени не займет, так что у нас на одну боевую единицу больше, а у англичан, соответственно, меньше! В общем, все было хорошо, за исключением одной малости…

— Что случилось? — подозрительно спросил я у толпившихся с угрюмым видом штабных. — И где, черт возьми, Голицын?

— Князь погиб, — с пасмурным видом ответил Юшков.

— Что⁈

— Матросы говорят, его ударило бортом по голове.

Весть была поистине печальной. Женька Голицын — блестящий гвардеец и звезда балов, ко всему прочему отлично разбирался в штурманском деле и даже написал «Руководство по практической навигации и мореходной астрономии». А еще единственный сын в семье и хороший товарищ…

— Боже, какая нелепая смерть!

— Надо доложить государю…

— Я сам. А пока возьми перо и бумагу…

— Прошу прощения, но все мои принадлежности намокли и никуда не годятся…

— Тогда запоминай! Командиром захваченного у неприятеля фрегата назначается лейтенант Кострицын, с записью в формуляр — за отличие!

— Ваше императорское высочество…

— Что еще?

— Молод он. Да и чином не вышел…

— Первое скоро пройдет, да и второе поправимо. Особенно после сегодняшнего дела.

Забегая вперед, могу сказать, что на всех участников боя пролился дождь наград. Все отличившиеся получили ордена, а некоторые, как например все тот же Кострицын, и производство в следующий чин. Не забыли и матросов. На все корабли было послано по пять знаков отличия военного ордена, которые они по обычаю разделили между собой жребием. А еще выпустили медаль на георгиевской ленте — серебряную для господ офицеров и бронзовую для нижних чинов. На аверсе — императорский вензель, а на реверсе надпись «За бой у Красной Горки 14 мая 1854 года». Ей наградили всех участников.

Но это было потом. А сначала государь вызвал меня к себе в кабинет и орал как на последнего мальчишку.

— Рано тебе флотом командовать! Молоко еще на губах не обсохло! Отправлю на берег в ластовый экипаж — будешь знать! [2]

— Ваше величество…

— Я уж тридцать лет как «ваше величество»! И не припомню такого позора, чтобы два адмирала прямо в гавани едва не потонули!

— Делайте со мной что угодно, но умоляю, не оставьте своей милостью людей, одержавших столь нужную сейчас победу!

— А то я без тебя не знаю! — буркнул начавший успокаиваться отец. — Не беспокойся, за Богом молитва, а за царем служба не пропадают. И ты тоже без награды не останешься. Все же, как ни крути, а с этими канонерками — твоя затея! Но будет и наказание… что улыбаешься?

— Никак нет!

— Так вот, герой. Отправляйся к князю Александру Федоровичу и расскажи ему лично, как сын погиб. Утешь старика…

— Ваше величество…

— Делай, как говорю! — рявкнул император, после чего добавил уже спокойным голосом. — Но сначала к матери зайди. Она чуть с ума не сошла, когда узнала…

— Ну как? — встретили меня братья.

— Тяжко! — честно признался я. — Думал, и впрямь с флота выгонит.

— Ничего! — беспечно отмахнулся Николай. — Победителей не судят, а ты сегодня на коне! Слушай, возьми меня к себе, а? Нет, правда! Не могу я больше без дела сидеть!

— Тише! — опасливо посмотрел на дверь отцовского кабинета цесаревич. — Отец услышит, никому мало не покажется!

— Сашка дело говорит, — согласился с ним рассудительный Михаил. — Сейчас он ни за что не позволит…

— Не торопитесь. Война не завтра кончится, хватит и на вашу долю.

— Ты думаешь?

— Знаю! А сейчас мне пора. Нужно maman навестить, потом к Голицыным зайти, соболезнования выразить, домой заскочить и возвращаться в Кронштадт.

— Погоди-ка, — изумился брат. — Ты хочешь одним днем обернуться?

— Одним вечером.

— Нет-нет, это решительно невозможно! На сегодняшний вечер ты занят. Для начала пойдем в театр, надобно показать тебя публике. Затем…

— Ты говоришь так, будто я прима-балерина.

— Господи Боже, в Большом театре примадонн обоего пола столько, что хоть улицы ими мости. А великий князь, лично участвовавший в захвате вражеского судна, только один!

— Но меня там и вовсе не было!

— А вот это, брат, никого не интересующие мелкие подробности, — засмеялся Мишка.

— Они правы, — поддержал младших братьев Александр. — Народу нужны герои, а сегодня это моряки и возглавляющий их доблестный генерал-адмирал. Наслаждайся!

— И ты, Брут? — укоризненно посмотрел я на цесаревича.

В общем, как не брыкался, отбояриться от светской жизни не получилось. Но кое-что я все-таки придумал, явившись в оперу не только с благоверной супругой, но и в сопровождении одного из истинных героев дня — лейтенанта Кострицына!

Новоиспеченный командир фрегата торопился ввести свой корабль в строй и прибыл в столицу, чтобы выбить кое-какие материалы и мастеровых для ремонта. Но имел неосторожность попасться на глаза своему августейшему начальнику и получил строжайший приказ — сопровождать меня в театр!

Весть о том, что в императорской ложе будет один из победителей англичан, разнеслась быстро, так что, когда мы вошли, зал, словно по команде, поднялся и устроил нам настоящую овацию. В этот вечер цветы летели не на сцену, а прямиком к нашим ногам. Если честно, никогда не чувствовал себя так глупо, но пришлось улыбаться и милостиво кивать.

Мало того, вся актерская труппа вышла на авансцену и с большим воодушевлением исполнила в нашу честь «Славься» из написанной Глинкой в 1836 году оперы «Иван Сусанин». А на словах:

Славься, славься из рода в род,

Славься великий наш русский народ!

Врагов, посягнувших на край родной

Рази беспощадно могучей рукой!

Слава, слава героям-бойцам

Родины нашей отважным сынам!

Кто кровь за Отчизну свою прольёт,

Того никогда не забудет народ.

Тут уже и меня пробрало до самого нутра. Что уж говорить про молодого офицера, впервые оказавшегося в центре внимания столь блестящего общества. Стоит, выпрямившись, будто лом проглотил. Грудь ходит ходуном, глаза горят. Прикажи пасть за отечество — умрет, не задумываясь! Наверное, только в такие моменты и понимаешь, за что мы воюем, проливаем кровь, рискуем собой и подчиненными… От этого стало еще неудобнее стоять, принимая в общем-то незаслуженные мною аплодисменты и славословия.

Но если мне было неловко, Александра Иосифовна буквально наслаждалась всеобщим вниманием. Глаза великой княгини сияли так, что затмевали блеск бриллиантов на ее многочисленных украшениях. Неженатые братья тут же осыпали невестку комплиментами, а цесаревич, хоть и воздержался от слишком явного проявления симпатии, смотрел так, что удостоился щипка от Марии Александровны, хорошо знавшей нрав своего ветреного супруга.

В общем, мы стали гвоздем программы, затмив собой всех присутствующих, включая балетную труппу.

— Как хорошо, что ты не утонул, — шепнула мне жена, как только страсти немного улеглись.

— Что, прости?

— Я бы ужасно выглядела в трауре. Черный мне совершенно не идет.

— Рад, что смог быть полезен, — не удержался от смешка. — Впрочем, идет война, и как знать, какой наряд на тебе будет завтра?

— Не будь букой…

К слову сказать, нашей победе радовались не только в театре. Весть о ней мгновенно облетела всю страну, вызвав настоящий подъем патриотизма как в крестьянских избах, так и в модных салонах. Уже на следующий день в продаже появились лубочные картинки, изображающие, как русские моряки на маленькой канонерке одолели огромный английский корабль.

На страницах газет то и дело появлялись статьи, в которых переквалифицировавшиеся в морских экспертов писаки рассуждали о закате классических линейных кораблей и фрегатов, которые непременно будут вытеснены новомодными военными судами небольших размеров и стоимости.

Но были и положительные моменты. Среди обладателей крупных состояний нашлось немало людей, желающих поддержать отечественный флот не только морально, но и материально. Землевладельцы, купцы, промышленники жертвовали в эти дни немалые суммы, с непременным пожеланием, чтобы на них были построены новые канонерки.

— Отчего бы и нет? — благодушно улыбался Путилов, которого частенько просили выступить посредником. — Дело знакомое, технологии, как вы изволите выражаться, отработаны. Сладим быстро…

— Не торопись, Николай Иванович, — возразил я. — Строить, конечно, нужно. Но…

— Простите?

— Видишь ли, в чем дело. Служба канонерок еще толком и не началась, а недостатков уже выявлено достаточно. Так почему хотя бы не попытаться их исправить?

— Недостатки?

— Конечно. Сам посуди. Мореходность слабая, про автономность и говорить нечего. Защита тоже никуда не годится. Вон на «Осетре» первое же ядро котлы побило…

— И что же делать?

— С теми, что построены, уже ничего. Хотя фон Шанц предложил укрепить борта железными листами толщиной в дюйм с небольшим.

— Остроумное решение.

— Это точно! Я дал приказание для начала провести испытания, глядишь, что и выгорит.

— Предлагаете ставить такую защиту изначально?

— Не совсем. Думаю, нам нужен новый проект. И даже не один. Для начала увеличим водоизмещение и высоту борта. Сделаем подъемный винт, чтобы корабль хорошо управлялся под парусом. Калибр пушек можно и уменьшить, а вот количество припасов увеличить. Чтобы корабль мог находиться в плавании целый месяц, а то и два!

— И пустить их на вражеские коммуникации?

— В точку!

— А как же защита своих берегов?

— Я же говорю, проекты нужны разные. Допустим, небольшой корабль с полностью железным корпусом и низким бортом. На нем бронированная вращающаяся башня с крупнокалиберным орудием.

Взяв в руки карандаш и листок бумаги, быстро набросал что-то отдаленно напоминающее будущий «Монитор».

— Как тебе?

— Это невероятно! — потрясенно прошептал Путилов. — А каким образом вращается башня?

— Разные могут быть варианты. Можно подвесить ее на центральном штыре, можно опирать борта на специальные катки. Привод сделать паровой или гидравлический.

— Простите, ваше императорское высочество, — тяжко вздохнул чиновник. — Но при нынешнем развитии промышленности такое нам не осилить!

— Это понятно. Но можно проще. Срезать борта у парового линкора, а вместо него поставить деревянный бруствер с пушками, защищенный сверху железными плитами или даже железнодорожными рельсами. Поскольку порты будут ослаблять общую конструкцию, ограничиться небольшим количеством орудий, но зато использовать самые мощные из возможных.

— Это более реальная задача…

— Подумай, друг Путилов. Ну а пока можно ограничиться улучшенными «константиновками». Размеры побольше, пушки покрупнее, машины посильнее… кстати, что там с нашими машинами?

— Константин Николаевич, — взмолился собеседник. — Делаем все, что можно, но пока…

Вопрос был серьезный. До сих пор даже самые удачные его паровики развивали на пределе восемьдесят индикаторных сил вместо ста. У большинства же отдача не превышала шестидесяти. Пока речь шла о небольших канонерках, предназначенных для мелководья, с этим можно было мириться. В конце концов, плохой движок, но сегодня, лучше, чем отличный, но после войны. Однако если мы хотим победить, с этим надо что-то делать. Обороной Англию не одолеть. Для этого надо пощупать британцев за их самое слабое место — кошелек! И двух каперов для этого мало. К слову, от бравых рейдеров пока никаких новостей. Интересно, чем они там занимаются вообще за казенный счет?

— Ваше высочество, — отвлек меня от разговора Лисянский. — Пришли свежие газеты…

— И что там?

— Известия от Бромми и Шестакова!

— Так чего же ты мямлишь! Давай их сюда!

[1] В нашей истории это происшествие случилось двумя месяцами позже.

[2] В реальности реакция Николая I была еще более бурной. Но тогда не было победы.

Глава 19

Говорят, что Золотой век пиратов, когда они грабили караваны галеонов, идущих из дальних стран с золотом или пряностями, остался в прошлом. Давно не слышно про флибустьеров Карибского моря, усмирены мусульманские корсары Магриба и Алжира. И даже в Юго-Восточной Азии нападения на суда довольно редки… но быть может, пришла пора вспомнить о тех веселых временах?

Примерно так думал капитан-лейтенант Шестаков — молодой и амбициозный офицер, посланный в Северо-Американские Соединенные Штаты перед самой войной с задачей покупки корабля для каперства. То есть сначала он должен был отправляться в Англию, где строились два паровых корвета «Витязь» и «Воин». Но по какой-то неведомой ему причине совершенно готовая сделка сорвалась и ему, несмотря на потерю довольно-таки значительных средств, приказано отправляться за океан.

Признаться, сначала ему это показалось проявлением какого-то непонятного самодурства или даже глупости со стороны великого князя Константина. Он даже хотел писать государю, но вовремя одумался. Теперь же, по прошествии времени, все очевиднее становилось, что, если бы не это решение, корабли, построенные за русские деньги, вступили бы в состав вражеского флота!

И хотя ему было решительно непонятно, каким образом генерал-адмирал смог предвидеть подобную ситуацию, оставалось лишь благодарить Господа за то, что тот послал им столь прозорливого начальника.

Уже в Нью-Йорке его догнало очередное послание из Петербурга. Великий князь через своего секретаря настоятельно потребовал срочно приобрести партию винтовок Шарпса, числом не менее тысячи, и спешно отправить их в Россию.

«Милостивый государь, Иван Алексеевич, — писал ему Головнин. — Спешу уведомить, что дело это наисерьезнейшее, срочное и не терпящее отлагательств. Посему, покорнейше прошу отнестись к нему со всем тщанием. Покупайте все, что сможете из готового, не останавливаясь перед переплатой, а сразу же после заключения сделки озаботьтесь доставкой оного, не забывая при том о строжайшем соблюдении тайны!»

— Эвон как у них подгорело! — задумался Шестаков, разглядывая приложенный к посланию чек.

Впрочем, делать было нечего. Приказы великих князей не обсуждаются. После наведения справок пришлось отправляться прямиком в «Страну мускатных орехов», как тут называли штат Коннектикут, город Хартфорд, где помимо всего прочего располагались оружейные заводы, сразу несколько из которых производили винтовки конструкции Кристиана Шарпса.

На месте выяснилось, что совсем недавно неугомонным конструктором была разработана очередная модификация винтовки, сделавшая прежнюю модель устаревшей. В голове не лишенного предприимчивости капитан-лейтенанта тут же возник план обратиться через руководство «Robbins Lawrence» [1] в военное ведомство САСШ с предложением выкупить винтовки старого образца по цене новых. Выгоды от такой комбинации и для завода, и для армии САСШ казались очевидными, но, когда он поделился этой идеей с президентом компании Джоном Палмером и директором завода Ричардом Лоуренсом, те поспешили охладить его пыл.

— Это отличная идея, мистер Шестаков, — заявил Палмер, — но боюсь, реализация ее может затянуться. А вы вроде бы торопитесь.

— Но в чем дело? Мне казалось, что Америка — страна свободная от излишней бюрократии…

— Вы, несомненно, правы, сэр. Жаль только, что в Вашингтоне об этом не знают.

— Вы полагаете, возможны препятствия со стороны официальных лиц? — насторожился офицер.

— Как только эти стервятники поймут, что в воздухе пахнет деньгами, они заблокируют любую сделку! — фыркнул Лоуренс.

— Господа, — осторожно поинтересовался Иван Алексеевич. — Быть может, вам известны люди, которые смогут поспособствовать скорейшему разрешению дела?

Договорив, он сделал характерный жест двумя пальцами, потерев их друг о друга.

— Конечно, сэр. Мы с удовольствием снабдим вас рекомендательными письмами к ним.

— Отлично. Но поезд только вечером. Вас не затруднит устроить для меня небольшую экскурсию с целью ознакомления производством? Мне скоро придется писать отчет, а мое руководство очень любит всяческие технические новинки.

— Нет проблем, мистер Шестаков! — расплылся в улыбке Лоуренс. — Для меня одно удовольствие быть вашим гидом.

Прогуливаясь по недавно отстроенным кирпичным цехам, капитан-лейтенант, к своему удивлению, наткнулся на целый штабель ящиков, на которых красовалась довольно странная для этого места надпись — «Библия». [2]

— Надеюсь, вы с мистером Палмером не собираетесь становиться проповедниками? — поинтересовался он у своего спутника.

— Нет, сэр. Но среди наших клиентов попадаются разные люди. Некоторые из них несут слово божье и нуждаются в… специальном инструменте.

Ивану Алексеевичу уже приходилось слышать о разных хитрых схемах поставок, практиковавшихся фабрикантами, но вот такого он себе и представить не мог.

— И какой же калибр у этой литературы? — с невинным видом поинтересовался Шестаков.

— Пятьдесят второй, как и все «SharpsM1853». Это оружие готовится к отправке в Канзас.

— Сколько их здесь?

— Всего заказано 5000 единиц. Две тысячи из них уже готовы и ожидают отправки.

— Оплата уже произведена?

— В том-то и дело, что нет. Пока мы получили только аванс. Именно поэтому ящики с нашими «библиями» до сих пор здесь.

— Вот ваше письмо, мистер Шестаков! — присоединился к ним глава «Robbins Lawrence». — Уверен, что вам пойдут навстречу…

— К черту письмо, мистер Палмер! У вас есть две тысячи готовых, но не оплаченных винтовок. Я готов немедленно выписать чек!

— Но так не принято…

— Пять процентов сверху!

— Пятнадцать, и мы договоримся, — поспешил вмешаться директор.

— Пять. И пять отдельным чеком лично вам, господа.

— С вами приятно иметь дело, сэр! — расплылся в улыбке Лоуренс, делая знаки все еще сомневающемуся президенту компании.

Предложение было более чем щедрым. За четыре года работы их предприятие произвело всего двадцать тысяч винтовок. Возможность быстро и по завышенной цене продать десятую часть от этого количества сулила прибыль не только предприятию, но и им лично. А тут еще и пять процентов… И все же Палмер продолжал сомневаться.

— Какого черта ты это сделал, Ричард? — тихо спросил он у компаньона.

— Любители нигеров могут немного подождать! — так же шепотом отозвался тот.

— Я думал, ты аболиционист…

— Не путай аболиционизм с идиотизмом, Джон! Нам нужны деньги, а эти святоши готовы вечно кормить нас своими проповедями!

— Но если они соберут нужную сумму?

— Разве наш завод остановился? Будут им винтовки!

— Хорошо, мистер Шестаков. Мы согласны! — огласил свое решение президент «Роббинс энд Лоуренс». — Вы готовы выписать чеки? Уж извините, но мы должны будем запросить банк, чтобы убедиться в их подлинности.

— Никаких проблем, господа! — ответил Иван Алексеевич, после чего добавил про себя с непередаваемым чувством. — Господи, храни Америку!

Ему и в самом деле нравилась эта молодая и энергичная страна. Вместо неторопливой европейской бюрократии — стремительная и прагматичная деловитость. Здесь можно достичь всего, если у тебя есть деньги. А богатым, по крайней мере в теории, мог стать каждый!

К вечеру все формальности были окончательно улажены. В придачу к винтовкам опытный в военных делах капитан-лейтенант приобрел партию капсюлей, формы для пуль и даже нанял пару мастеров для обслуживания, ремонта и обучения солдат пользованию сложной техникой.

Оставалось доставить оружие в ближайший порт, погрузить на борт зафрахтованного тут же корабля и отправить его за океан. Здраво рассудив, что Балтику англичане перекроют в первую очередь и тогда ценный груз может оказаться в руках противника, он решил отправить его в Архангельск.

Тут очень пригодились надписи на ящиках, а также любезно выданные производителем документы, в которых груз значился как религиозная литература. Конечно, при сколько-нибудь тщательном осмотре эти филькины грамоты не помогут, но… чем черт не шутит, когда бог спит!

Провожая взглядом паруса уходящего в океан корабля, Шестаков мог с удовлетворением признать, что одна из задач, поставленных генерал-адмиралом, им практически выполнена!

Что до покупки корабля для каперства, то дела поначалу шли, что называется, «ни шатко, ни валко, ни на сторону». Пароходов в Нью-Йорке, Балтиморе и Филадельфии имелось множество. В том числе и на продажу. Беда лишь в том, что большинство из них было колесными. Шестакову же хотелось именно винтовой, поскольку он считал этот тип движителя наиболее перспективным, но вот их как раз предлагалось относительно немного. Видимо, нынешние владельцы придерживались того же мнения и не торопились с ними расставаться. Все решил случай.

Построенная два года назад «Аризона» с первых своих дней считалась несчастливым судном. Во-первых, при спуске корпус получил повреждения. Во-вторых, установленные на ней котлы оказались не слишком надежными и уже на следующий год потребовали замены. Стоило покончить с этой проблемой, непонятно отчего застрелился капитан Гаррет. Впоследствии, правда, выяснилось, что тот, несмотря на свое пуританство, ухитрился подцепить сифилис в борделе, но это же не повод?

Когда же наняли нового, тот немедленно посадил корабль на мель, разбив к тому же винт. Дело кончилось тем, что ни один порядочный моряк не хотел наниматься на «Аризону», а потому его команда состояла из ирландских эмигрантов и негров. В общем, хозяева решили больше не искушать судьбу и продать не приносящий прибыли актив.

Поскольку среди недостатков Ивана Алексеевича не было суеверности, узнав о готовящейся продаже, он тут же поспешил ознакомиться с судном и убедился в хорошем качестве оного. Композитный корпус из железного набора и орегонского дуба, почти пятисотсильная паровая машина с подъемным винтом. Парусная оснастка брига и обширные трюмы. По сути, если забыть о неоднозначной репутации, у корабля не было недостатков. Кроме цены.

И тут русский офицер проявил совершенно необычную для людей его круга изобретательность или даже ловкость. Профинансировав нескольких газетчиков, он добился негативных публикаций в прессе. Одни написали, что у «Аризоны» гнилой корпус, другие, что на нем водится привидение. Третьи поведали о неких сатанинских обрядах, проводимых несчастным Гарретом перед смертью.

Таким образом, когда корабль выставили на аукцион, охотников кроме русского правительства на него не нашлось.

Получив в свое распоряжение корабль, Шестаков развил бурную деятельность по подготовке его к плаванию. Благо, из Германии скоро пришел пакетбот, на котором в качестве пассажиров оказалось почти полсотни балтийских матросов, под началом трех офицеров и семи унтеров. Правда, шестеро нижних чинов предпочли тут же сбежать, пополнив собой ряды эмигрантов. Но большинство русских моряков все же остались верными присяге и дружно принялись за дело.

Отдельной заботой стало имя нового корабля Российского флота. Обычно его дает государь-император, но связаться с ним не было никакой возможности. Идти в бой с наименованием американского штата тоже не хотелось. Пришлось импровизировать. Сначала хотели назвать крейсер в честь великого князя Константина, но потом передумали. Мало ли как сложится служба? Поэтому пришлось остановиться на более нейтральном варианте — «Аляска».

Труднее всего оказалось с вооружением. Пушки у американцев, конечно, были, но не лучшего качества и небольшого калибра. Но поскольку особого выбора не имелось, пришлось довольствоваться семью 18, одной 24 и одной 32-фунтовыми орудиями. Зато для абордажников удалось приобрести два десятка револьверов и полсотни гладкоствольных ружей и пистолетов. Основным же оружием стрелков стали пятьдесят винтовок Шарпса, приобретенных еще до поездки в Хартфорд.

Так что, когда пришли вести о том, что Великобритания и Франция объявили Российской империи войну, корвет «Аляска» оказался практически готов к плаванию. И пришедший через три дня в Балтимор английский фрегат его уже не застал.

А дальше события понеслись вскачь. Первый же встреченный ими в океане парусник нес на своих мачтах флаг святого Георга. Остановив его выстрелом из пушки, Шестаков подошел практически борт к борту, и отправил абордажную партию. Никак не ожидавшие подобного удара судьбы англичане даже не подумали сопротивляться, и русские захватили свой первый приз.

К сожалению, корабль шел в балласте, так что добычей, если не считать пленников, стал только он сам и корабельная касса. Возиться с ним особого смысла не было, поэтому несчастный корабль просто потопили. А чтобы не кормить членов экипажа, им предложили сесть в шлюпки и убираться подобру-поздорову. Благо, погоды стояли великолепные, а до берега относительно недалеко.

Однако, как говорится, лиха беда начало. За месяц плавания им досталось шесть английских и один французский парусник, везших товаров на добрую сотню тысяч долларов. Большинство из них было продано на аукционе, что позволило отбить все затраты казны на снаряжение судна и даже принесло прибыль.

Все это произвело настоящий фурор. Пока британские и французские дипломаты протестовали, у Шестакова не было недостатка ни в припасах, ни в добровольцах. И это, не говоря уж о том, что американские арматоры выстроились в очередь, чтобы получить от русского правительства каперские свидетельства! А когда местные власти все-таки прислушались к доводам английского посла и запретили русскому корвету вход в порт, нашлись люди, взявшие на себя заботу по продаже добычи.

Но это, как говорится, еще полбеды. При получении известий о «московитском пирате» Лондонскую биржу охватила паника. А когда потерявшие свою собственность судовладельцы начали обращаться в страховые компании, и вовсе чуть не случился кризис.

Стоит ли удивляться, что воротилы Сити стали задавать Адмиралтейству простой, в сущности, вопрос: «Любезные лорды, а какого, собственно, дьявола происходит? И почему, позвольте полюбопытствовать, Британия вместо того, чтобы править морями, терпит убытки»?

Нужно было срочно принимать меры, но тут выяснилось, что все самые лучшие корабли отправились на Черное море в составе эскадры адмирала Джеймса Дандаса. Те, что похуже, присоединились к экспедиционным силам Чарльза Нэйпира. Ну а то, что осталось в метрополии, годилось в лучшем случае на роль брандвахт. Нет, если бы русские оказались столь безрассудны, чтобы напасть на берега старой доброй Англии, их, несомненно, встретил бы горячий прием. Но вот гоняться за ними по просторам Атлантического океана было просто некому. Ну, почти.

Все эти неприятности до того подкосили и без того слабое здоровье первого лорда сэра Хайда Паркера, что он в самом скором времени скончался [3], так и не решив вопрос. Его преемник сэр Морис Баркли так же далеко не сразу смог выслать на поимки дерзкого русского очень ограниченные силы.

К тому же Шестаков, прекрасно понимавший возможности своего корабля и собранного с бору по сосенке экипажа, отнюдь не стремился к бою. Постоянно крейсируя, он появлялся то тут, то там. Захватывал один приз за другим, после чего либо топил его, либо, если добыча оказывалась достаточно велика, отправлял его вместе с призовой командой в Штаты.

Единственным исключением стала горячая схватка с «Мери Роуз» — барком из Галифакса, зафрахтованным правительством его величества для перевозки батальона «Королевского стрелкового полка» на театр военных действий. Со стороны судно выглядело ничем непримечательным парусником, и потому русские моряки без колебаний решили его атаковать.

Приблизившись к барку вплотную, Шестаков приказал дать выстрел поперек курса. Обычно этого было достаточно для остановки, но на сей раз нашла коса на камень. Английский капитан дал команду прибавить парусов и попытался оторваться от преследователя. После нескольких часов гонки им почти удалось уйти, но тут, как назло, начал стихать ветер. Немного отставший русский крейсер тем временем развёл пары и опустил винт, после чего вновь подошел к «Мери Роуз».

Очередное ядро просвистело в опасной близости от форштевня, недвусмысленно намекая, что русское терпение подходит к концу. Однако, как выяснилось, англичане так же не теряли даром времени. Вытащив из трюма несколько легких пушек, они прорубили для них порты и в ответ на предложение сдаться открыли огонь. Более того, палубу и надстройки барка буквально усеяли солдаты в темно-зеленой форме с винтовками и, как только русский корвет попробовал приблизиться, дали дружный залп.

— Что за черт? — выругался никак не ожидавший такого отчаянного сопротивления Шестаков. — И почему они в зеленых мундирах, а не в красных?

— Это королевские стрелки, сэр! — скривился как от зубной боли Патрик О’Доннелл — бывший штурман «Аризоны», оставшийся служить на судне после смены хозяина. — С вашего позволения, те еще ублюдки!

Как и все ирландцы, О’Доннелл недолюбливал англичан и с восторгом присоединился к каперам.

— Что он говорит? — осведомился прапорщик барон Карл фон Таубе из остзейских немцев, командовавший артиллеристами. Как и всякий культурный человек своего круга и положения, прекрасно говоривший на немецком и французском, но абсолютно не знавший английского.

Свистнувшая в этот момент пуля снесла с его головы фуражку, едва не содрав при этом скальп. Хлынула кровь. Со стороны казалось, что юному барону снесло, по меньшей мере, полчерепа. Хотя на самом деле все обстояло не так плохо.

— Воля ваша, — лицо Шестакова закаменело. — Огонь!

Только и ждавшие этой команды канониры принялись палить из всех пушек, и скоро красотке «Мери Роуз» пришлось туго. Для начала русские артиллеристы прошлись по ней картечью, которая буквально смела слишком уж осмелевших вражеских стрелков. Потом пришло время ядер. Тяжелые чугунные шары один за другим крушили борта несчастного судна, затем снесли грот-мачту со все еще развивающимся «Юнион Джеком», пока, наконец, кто-то не стал размахивать привязанной к палке белой тряпке.

— Кажется, они сдаются? — спросил успевший получить помощь барон.

— Поздно! — осклабился в кровожадной усмешке штурман.

И действительно, получивший тяжелые повреждения барк начал крениться, а затем перевернулся и камнем пошел ко дну, увлекая за собой немногих уцелевших моряков и солдат.

— Спустить шлюпки! — распорядился командир, но, несмотря на все усилия, спасти удалось едва полтора десятка человек.

После такого дела Шестаков, чьим именем отныне английские мамаши могли смело пугать непослушных детей, более не задерживаясь в холодных северных водах, переключился на южное направление и прошелся частым гребнем по оживленным карибским судоходным маршрутам. Здесь также хватало «жирных» купцов, причем не только английских, но и французских. А мексиканские и луизианские торговцы весьма охотно скупали его добычу.

Первые недели непрерывного крейсерства остались позади. Добившись заметного роста выучки экипажа и убедившись в надежности и отменных мореходных качествах корабля, капитан задумался о дальнейших своих планах.

Шестаков не был самим собой, если бы не замахнулся на большее. Его не прельщала ни слава нового Моргана, ни щедрые призовые. Чувство долга и офицерская честь требовали оказать помощь своей стране, ведущую неравную схватку с врагом. А сделать это можно было только у Гибралтара, перехватывая военные транспорты, следующие в Черное море. А если уж совсем повезет, то прорваться в Средиземку и, используя благожелательный нейтралитет Сицилийского короля (большого поклонника Николая Первого) и союзнический статус Греческого королевства, хорошенько поохотиться на суда всех участников коалиции.

Тем временем Бромми действовал, возможно, не так эффектно, но не менее результативно. Как только закончилось снаряжение «Ганзы», адмирал вышел в море под флагом вольного города Бремена и задумался над дальнейшими действиями. С одной стороны, в Северном море, куда не ткни, везде были англичане. От обилия призов просто разгорались глаза. С другой, если подумать, эскадра сэра Нэйпира не так уж и далеко. Пока он занят имитацией бурной деятельности, блокируя Зунд, но что будет, когда придут известия о том, что в его тылу действует капер?

Принятое им решение оказалось простым и не лишенным изящества. Следующие две недели он провел, захватывая один за другим английские парусники, но при этом не торопился отправлять их в порт. Пленники переводились на «Ганзу», а приглядывать за трофеями поручалось нескольким морякам во главе с фенриками или даже унтерами. И только когда число захваченных судов приблизилось к десятку, он отвел их в порт, где, не торгуясь, продал их и содержимое трюмов местным негоциантам, после чего нагрузился углем и был таков.

Одна эта операция принесла ему больше, чем вся предыдущая служба, а ведь война только началась. Но теперь его семья в любом случае обеспечена, а он напоследок покажет британцам, как сильно они ошиблись, лишив его возможности служить своей стране…

Ор в британских газетах поднялся такой, что можно было оглохнуть. Либеральные издания в Германии вторили им, утверждая, что для настоящего немца позор служить русскому варвару Николаю. Зато консерваторы не скрывали своего удовлетворения от полученного островитянами щелчка по носу.

Тем временем Бромми, прекрасно понимавший, что больше не сможет приводить призы в родной порт, а прорваться к русским берегам ему не дадут, обошел Британские острова с Севера и оказался у берегов Ирландии. Теперь он снимал с захваченных кораблей экипажи и ценности, и тут же топил их, благодаря чему довольно долго оставался незамеченным. И лишь когда пленников становилось слишком много, передавал их на первое же встреченное нейтральное судно, после чего тут же менял место дислокации.

Всю войну англичане не могли понять, где этот хитрый немец берет уголь для своих котлов? Высказывались самые разные предположения: от того, что его кочегары топят обломками потопленных кораблей, до пакта, заключенного с нечистой силой. И лишь много позднее выяснилось, что старый пират зафрахтовал парусник под датским флагом, который все это время исправно таскал ему уголь, в заранее оговоренные места встречи, а на обратном пути доставлял на родину награбленную добычу.

Если честно, ущерб от каперов был не так уж и велик, и составлял, дай бог, десятую часть от навигационных потерь в том же районе. Но вездесущие газетчики разнесли вести об их успехах по всему миру, заодно безбожно их преувеличив. Казалось, что в Атлантике действуют не два корсара, а двадцать, и ни одно британское судно не может покинуть свой порт без риска оказаться захваченным!

Шумиха была такая, что скоро докатилась до Петербурга, после чего состоялась весьма примечательная беседа с канцлером Нессельроде. Будь Костя простым моряком, разговор был бы совсем другим. Но поскольку речь шла о члене императорской фамилии, Карлу Васильевичу приходилось соблюдать политес и даже лично приехать в Кронштадт.

— Добрый день, ваше императорское высочество, — льстиво улыбаясь, сообщил канцлер. — Давно хотел поздравить вас с победами над неприятелем и выразить свое безмерное восхищение…

— Какого черта тебе здесь нужно? — пришлось прервать поток славословий.

— Дело в том, Константин Николаевич, — ничуть не смутился нелюбезным приемом Нессельроде, — что нам надобно обсудить одно весьма деликатное дельце!

— Не припоминаю, чтобы у нас были общие дела!

— А вот тут вы ошибаетесь.

— Ладно. Говори, что тебе нужно?

— Видите ли в чем дело, ваше высочество. В последние несколько недель мировая общественность просто кипит от возмущения. И я, как министр иностранных дел, просто не могу закрывать на это глаза.

— И от чего же эта самая «мировая общественность» писает кипятком? — начал я понимать, куда он клонит.

— От ужасных пиратских действий нанятого вами адмирала Бромми и в особенности капитан-лейтенанта Шестакова! Их действия просто чудовищны и неприемлемы!

— Да неужели?

— Именно так! Они мешают свободе торговли, варварски обращаются с пленными и вообще ведут себя так, будто на дворе не просвещенный девятнадцатый век, а времена э…

— Дрейка и Моргана? — помог я ему.

— Увы!

— Скажи мне, любезный, — самодовольный вид напыщенного карлика с каждой минутой раздражал меня все больше и больше. — А что такого делают наши каперы, чего не позволяют себе «просвещенные мореплаватели»? Да, они захватывают вражеские суда. Но это не противоречит обычаям войны, да и англичане делают то же самое. Хотя одно отличие все же есть. Наши корабли не обстреливают мирные города во время религиозных праздников, как это сделали с Одессой! Не так ли?

— Ваше императорское высочество, — возмущенно всплеснул руками Карл Васильевич. — Разве вы не понимаете, что это другое?

— Сударь мой, а ты вообще какому государю служишь⁈

— Э… — сделал попытку подняться канцлер.

— Сидеть! — рявкнул я, заставив собеседника вжаться в кресло. — Ты зачем сюда пришел?

— С-сообщить ва-вашему высочеству послание королевы Виктории, что если вы не обуздаете своих людей, то в случае поимки на них не будут распространяться обычаи войны!

— Что это значит?

— С ними поступят как с обычными пиратами. То есть повесят!

— Вот значит как? Тогда передай через своих друзей этой коронованной шлюхе, что у меня достаточно пленников, чтобы на каждого казненного ответить десятком! Ты меня понял?

— Д-да! Вполне.

— А если ты еще раз осмелишься прийти ко мне с чем-нибудь подобным, я тебе шею сверну, а всем скажу, дескать, канцлер случайно поскользнулся!

— В-вы не посмеете…

— Хочешь проверить⁈

— Нет, — отчаянно замотал седой головой Нессельроде.

— Тогда пошел вон отсюда!

Услышав это, Карл Васильевич решил не искушать более судьбу и поспешил удалиться, время от времени опасливо оглядываясь в мою сторону. А когда шлюпка с ним отчалила, и я вернулся к себе, в каюту заглянул Рогов.

— Думал уж, ноги держать придется, — задумчиво заметил он.

— Что?

— Ничего-с, ваше императорское высочество! Хотел спросить, не угодно ли чаю!

— Угодно. Большую кружку с ромом и можно без чая. И еще…

— Чего изволите? — наклонился Иван.

— О чем слышал, помалкивай! А то больно много воли взял…

— Константин Николаевич, я же не о себе, а только о вашем высочестве переживаю. Ить он, падлюка, не простит таких слов. А тут споткнулся, и дело в шляпе…

— Кому сказано молчать⁈

Конечно, Нессельроде не решился рассказать о нашем разговоре императору. Отец в последнее время был мрачен и скор на расправу, но вот на кого выльется его гнев, никто предугадать не мог. Но кое-что все-таки сделал, поскольку буквально на следующий день я получил приказ передать всех пленных военному генерал-губернатору Петербурга Дмитрию Ивановичу Шульгину.

Впрочем, ваш покорный слуга в долгу не остался, распорядившись не просто отправить англичан в Питер, но провести их с конвоем по главным улицам столицы, заранее уведомив газетчиков, что сделано это по приказу канцлера. Столь необычное шествие собрало множество зевак из всех кругов общества. Аристократы и мастеровые, местные обыватели и приехавшие на заработки крестьяне стояли и молча смотрели, как ведут захваченных врагов.

А те шли, ежась под недобрыми взглядами, возможно, впервые почувствовав, насколько здесь им не рады.

[1] Robbins Lawrence — компания, производитель винтовок Шарпса.

[2] На землях Территории Канзас в 1854 году началась гражданская война, получившая название «Кровавый Канзас» (англ. Bleeding Kansas). Конфликт стал прологом к Гражданской войне в США между Севером и Югом 1861–1865 гг. Винтовки Шарпса модель1853 закупались известным проповедником Генри Бичером, как средство самообороны для фермеров-северян. Они поставлялись в коробках с надписью «Библии», за что получили прозвище «Библии Бичера».

[3] В нашей истории вице-адмирал Хайд Паркер скончался 25 мая 1854 года.

Глава 20

Трудные дни случаются у всех. Когда все идет не так, и новые неприятности возникают одна за другой, давая бесконечные поводы для раздражительности. И сэр Чарльз Нейпир — командующий Балтийской эскадрой английского королевского флота — нисколько не был тут исключением.

А началось все с пустяка. Поскольку служивший у него не один десяток лет камердинер Дженкинс захворал, его пришлось заменить одним из матросов по прозвищу красавчик Билли. По слухам, тот прежде был куафером у какого-то аристократа, но после одной темной истории был вынужден бежать и завербоваться на флот. Все это, разумеется, оказалось грязной ложью. Ведь стоило ему начать брить своего нового патрона, как рука предательски дрогнула и легонько порезала морщинистую шею. Ну, а поскольку терпение и деликатность никогда не были отличительными чертами сэра Чарльза, он, недолго думая, покрыл своего временного слугу площадной бранью.

И тут Билли совершил роковую и совершенно непростительную для человека его круга ошибку. Начал возмущаться. Для начавшего служить еще мальчишкой-юнгой и много повидавшего на этом поприще Нейпира это стало последней каплей, поэтому он приказал немедленно высечь негодяя.

— Сколько ударов, сэр? — зачем-то поинтересовался вахтенный.

— Пока не поумнеет! — процедил в ответ адмирал, подписав тем самым незадачливому матросу смертный приговор.

Затем ему не понравился завтрак. Кофе на вкус старого аристократа был сварен слишком горьким без ценимой им легкой кислинки, а тосты откровенно пережарены. Казалось, еще немного, и офицерский кок тоже сведет знакомство с кошкой-девятихвосткой, но тут ему принесли свежую почту. Одно из посланий было из адмиралтейства, и давно ждавший известий Нейпир решил отложить свою утреннюю трапезу.

— О! — удовлетворенно воскликнул он. — Мне наконец-то прислали подкрепления!

Но стоило углубиться в чтение, выяснилось, что вместо десятка испрашиваемых малых судов с небольшой осадкой, их лордства прислали два старых линкора, паровой шлюп «Драйвер» и яхту «Блэк Игл». И если шлюп еще как-то соответствовал заявке, то…

— На кой черт мне яхта⁈ — выругался сэр Чарльз и продолжил чтение.

Дальше было еще хуже. Оказывается, прикидывающиеся простачками русские ухитрились вывести в океан, по меньшей мере, два капера, и теперь те резвятся на торговых путях, как пробравшиеся в овчарню волки. В связи с чем первый лорд адмиралтейства выразил непременное желание, чтобы, получив этот старый хлам, он отправил на поимку русских пиратов свои лучшие фрегаты!

— Вот уж дудки! — разозлился адмирал и покосился в сторону поставца, в котором хранились по паре бутылок настоящего шотландского виски, отличного бренди и великолепного хереса.

Казалось, что хуже уже ничего быть не может, как в салон адмирала, в нарушение всех мыслимых норм приличий, вломился его же собственный адъютант.

— Прошу прощения, сэр, — взволнованно начал он, — но известия таковы…

— Очень надеюсь, Фергюссон, — ледяным тоном прокаркал Нейпир, — что принесенные вами новости и впрямь важны. Иначе, клянусь честью, вы пожалеете о своей дерзости!

Патрик Фергюссон, первый лейтенант флота Ее Величества королевы Виктории, едва дождался окончания брюзжания «старика», как за глаза называли семидесятидвухлетнего адмирала офицеры его флагмана — новейшего сто тридцати одно пушечного винтового линейного корабля «Дюк Веллингтон» [1].

— Русские атаковали «Валориус»! — выпалил уроженец Ольстера и, видя, что адмирала удалось-таки заинтересовать, добавил, — Бакл спустил флаг. Фрегат захвачен неприятелем.

— Что⁈ — не сдержавшись, Нейпир вскочил на ноги и вперил гневный взгляд в ничем не повинного адъютанта.

— Когда это случилось?

— Вчера вечером, сэр!

— Так значит, они все-таки решились и вывели в море линейные силы?

— Никак нет. Это были малые канонерские лодки…

— Не может быть! — фыркнул адмирал. — Кто мог выдумать столь неправдоподобную басню?

— Только что прибыл винтовой шлюп «Арчер». Его капитан Эдмунд Хиткоут передал срочное сообщение от кэптена Роберта Фицроя — командира фрегата «Аррогант» (Высокомерный). Они лично были свидетелями финальной части сражения.

— Почему не пришли на помощь?

— Не поспевали. Скорость «Высокомерного» не превышает восьми узлов…

— К чертям. Об этом поговорим после! Срочный сбор эскадре, мы идем к Кронштадту! А сейчас дайте мне окончить завтрак, Фергюссон, — и, видя, что лейтенант продолжает стоять у двери, добавил многозначительно, — в одиночестве.

Ему было, о чем подумать. Дождавшись, когда настырный адъютант выйдет, сэр Чарльз решительно отодвинул чашку с давно остывшим напитком и налил себе полный стакан крепчайшего бренди. Конечно, до обеда еще далеко, но суровые времена требуют неординарных мер!

Еще неделю назад адмирал Нейпир пришел к выводу, что укрывшиеся в своих гаванях русские решили играть от обороны и не станут предпринимать активных действий. С одной стороны, это было хорошо, поскольку развязывало руки флоту Её Величества. С другой, не давало возможности старому адмиралу проявить себя и завершить карьеру решительной победой.

И вот теперь выяснилось, что все это было византийской хитростью и коварные московиты ждали лишь, когда их противник совершит оплошность, чтобы воспользоваться ей.

Еще одним неприятным сюрпризом оказались высокие боевые качества винтовых канонерок. Судя по полученным перед походом сведениям, это должны были оказаться заурядные корабли со слабым вооружением, способные, впрочем, доставить немало неприятностей на мелководье. Но чтобы захватить исправный и готовый к бою фрегат?

Надо сказать, что у сэра Чарльза, как командующего Балтийской эскадрой, и без того хватало проблем. Мало того, что незадолго до отправления он вдрызг разругался с Первым Лордом Адмиралтейства сэром Джеймсом Грэхэмом, и тот в отместку не выделил ему столь необходимых малых судов. Так теперь еще тот же самый сэр Джеймс, черт бы подрал этого продажного политикана, требует отдать быстроходные фрегаты.

Еще хуже было то, что Нейпир не располагал и войсками, которыми могли бы осуществлять десантные операции. Еще в апреле командующий писал, что требуется не меньше пяти тысяч штыков, «чтобы сделать хоть что-то в Финском заливе». Его запрос удовлетворили, но словно в насмешку морских пехотинцев отправили из канадского Галифакса. И когда теперь можно будет ожидать их прибытия, не мог сказать никто, кроме разве что Господа Бога.

Вообще же, одной из самых главных проблем для Нейпира стала низкая подготовка экипажей, набранных большей частью из резервистов. На эскадре процветали пьянство, воровство, дисциплина не выдерживала никакой критики. Причин тому было много, но сейчас командующего они волновали мало. Куда важнее было отыскать ответ на вопрос, что ему со всем этим счастьем делать?

Именно в силу всех вышеперечисленных обстоятельств Нейпир и не спешил переходить к активных действиям, терпеливо дожидаясь запаздывающих французов. Но вот теперь, после такой хлесткой пощечины, полученной от русских, продолжать крейсировать, охотясь за рыбаками и мелкими финскими торговцами, становилось уже положительно невозможно. Оскорбление требовало ответных и решительных действий.

Тем более, что до него стали доходить слухи о гуляющей по Лондону меткой фразе острослова лорда Мэмсбери, что из двух адмиралов, командующих флотом, один в Черном море, а другой в Балтийском, один постоянно молится, а другой — постоянно ругается, и только в одном они оба сходятся: ни тот ни другой не сражаются. Для сэра Чарльза, до крайности болезненно воспринимающего всякий урон своей чести и имени, такие заявления были словно удар ножом в самое сердце.

Еще одним знаменательным событием, произошедшим в мае, стало установление телеграфной связи южными губерниями. Получивший заказ от казны Сименс не терял времени даром и успел за зиму не просто провести изыскания, но даже проложить большую часть линий. Весна с ее распутицей несколько замедлила работы, но совсем их не прекратила, и двадцать третьего мая состоялась первая передача текстового сообщения по проводам. Жаль, не успели до седьмого числа, но и это неплохо. [2]

Когда утихли первые восторги, и зачитали все верноподданнические депеши, выяснилось, что первую победу над англичанами одержали не мы, а черноморцы. Причем на две недели раньше нас!

Еще 30 апреля этого самого года пароходофрегат «Тайгер», на минуточку, один из лучших в британском флоте, крейсировал у берегов Одессы и, будучи застигнут туманом, имел неосторожность налететь на мель. Попытки экипажа спасти корабль оказались напрасными. Едва утреннее марево развеялось, как с берега заметили врага, быстро подтянули пушки и безжалостно расстреляли его. После переговоров с командующим обороной города бароном Остен-Сакеном команда корабля в полном составе сдалась в плен. Подошедшие вскоре на выручку британские корабли, поняв, что сделать уже ничего нельзя, сами подожгли фрегат. А когда огонь добрался до крюйт-камеры, корпус взлетел на воздух. По итогу бесплодная, в сущности, попытка обстрела Одессы закончилась полным провалом для союзников.

Что тут скажешь, молодцы черноморцы! Хотя, если подумать, «Тайгер» потопили береговые артиллеристы, а не моряки. Мои же балтийцы ухитрились не просто одержать верх над «Валориусом», но и заставили его спустить флаг. К слову сказать, поврежденное во время боя колесо скоро починят, и тогда он под именем «Доблестный» займет свое место в составе Русского флота. Есть такая традиция у наших моряков — оставлять взятым у противника кораблям их имена. Так сказать, в назидание потомству. А если корабли отличились, то называть в их честь новые. К примеру, один из линейных кораблей Балтийского флота до сих пор носит имя «Эмгейтен», в честь захваченного когда-то шведа. А вместо затонувшего в 1852 году «Ретвизана» скоро будет заложен новый парусно-винтовой линкор с таким же названием.

Но это все дела будущего. А теперь нам предстоит расплата за недавнюю лихость. Очевидно, известие о потере фрегата так взбесило Нейпира, что он решил разобраться с нами лично, не дожидаясь прибытия союзников. И вот теперь его эскадра в полном составе стоит перед фортами Кронштадта.

Судя по количеству собравшихся, полюбоваться этим зрелищем явились все, кто только смог. Военный губернатор Граббе со штабом, морские и сухопутные офицеры, мастеровые с матросами и даже местные обыватели. Ну и разумеется, ваш покорный слуга, только что вернувшийся из Петербурга. Перефразируя известную поговорку, из театра в бой!

— Вот, извольте видеть, ваше императорское высочество, — принялся объяснять мне Лисянский, никак не могущий привыкнуть, что у его начальника теперь нормальное зрение. — Это «Duke of Wellington». Рядом с ним винтовые «Royal George», «St. Jean d’Acre» и «Princess Royal», — произнес он четко и даже с неким апломбом на отличном английском.

К счастью, мой адъютант не имел привычки переводить иностранные названия на русский, как это делают не только газетчики, но и военные с чиновниками, и даже некоторые офицеры флота! Да и опыт недавней годичной командировки в Англию для надзора за постройкой парохода «Прут» ему в чистоте выговора, конечно, помог. Общим же правилом для этой эпохи была изрядно меня раздражающая к месту и не к месту преимущественно французская огласовка иностранных слов.

— Далее так называемые блокшипы — старые линейные корабли, на которые установили паровые машины. «Edinburgh», «Blenheim», «Hogue» и «Ajax». Если не ошибаюсь, командует ими контр-адмирал Чадс. Он знаменит как отличный артиллерист. Я имел честь встречаться с ним, когда посещал артиллерийскую школу Королевского флота HMS Excellent — «каменный фрегат», расположенную на Китовом острове недалеко от Портсмута.

— Вижу! — буркнул я, прервав поток его красноречия.

Лисянский помолчал пару секунд, а потом куда сдержаннее переспросил:

— Какие будут приказания?

— Канонерки готовы?

— Так точно! Вон они, Константин Николаевич…

Крохотные на фоне многопушечных левиафанов десять канонерок «Шанцевского типа», выстроившись в линию, маячили между фортами и неприятельской эскадрой, стараясь, впрочем, держаться от последней на почтительном расстоянии.

Бронированные «константиновки» пока в резерве, то есть стоят за минными заграждениями, перекрывшими проходы мимо крепости. Там же застыли на якорях ощетинившиеся пушками парусные линкоры, за которыми дымят наши немногочисленные пароходы. Если англичане полезут на рожон…

В этот момент противник как будто услышал мои мысли и послал отогнать наш «гвардейский отряд плохой погоды», как окрестили его флотские остряки: пару колесных шлюпов в сопровождении фрегата. Убрав паруса и разведя пары в машинах, они, изрыгая в светлое весеннее небо клубы черного дыма от сжигаемого в топках антрацита, медленно двинулись на рекогносцировку, старательно промеряя лагом Северный фарватер.

— А сэр Чарльз предпочитает не рисковать, — заметил Лисянский. — Послал тихоходных старичков «Amphion», «Gorgon» и «Driver».

— «Амфион» ведь винтовой? — хмыкнул я.

— Совершенно справедливо, — поддакнул адъютант. — Вот только машины неудачные!

— Жаль, если на мины налетят именно они. Хотелось бы дичь покрупнее.

— Ваше императорское высочество, — отвлёк меня от разговора чей-то нерешительный, но вместе с тем знакомый голос.

Обернувшись, увидел перед собой Якоби. Очевидно, ученый не смог усидеть дома и пришел на шанцы, чтобы полюбоваться на свое творение. Говоря так, ничуть не лукавлю. Несмотря на то, что идею мины Герца в этой реальности выдвинул ваш покорный слуга, довел до ума их именно он. Так что имя «Якоби» эти адские машинки носят вполне заслуженно.

— Проходи, Борис Семенович! Отсюда все хорошо видно…

— Благодарю, ваше…

— Опять за старое? — укоризненно посмотрел на него. — Просил же, в рабочей обстановке без чинов! А сейчас она именно такая…

— Ваша правда, Константин Николаевич!

В этот момент до нас донеслись звуки первых выстрелов. Приблизившись к канонеркам, англичане открыли сильный огонь. Те энергично им отвечали, стараясь при этом маневрами сбить противнику прицел. И тут выяснилось, что благодаря орудиям на поворотных станках наши «Шквалы» и «Смерчи» имеют преимущество перед более крупными англичанами. Вынужденные идти вперед, те не могли развернуться и накрыть нахального противника бортовым залпом, а потому могли отвечать только из погонных пушек.

Такой «обмен любезностями» продолжался около получаса без единого заметного попадания, после чего канонерки отряда Гвардейского экипажа, повинуясь приказу с берега, повернулись все вдруг и на полном ходу, выжимая из своих двигателей максимум скорости, решительно пошли на сближение с противником.

Маневр застал британских капитанов врасплох. Командир «Амфиона» Саттон приказал встать левым бортом к наступающим и открыть огонь плутонгам нижней батареи. Впрочем, эффект от его огня оказался куда скромнее ожидаемого. По юрким, довольно быстрым и малоразмерным целям канониры английского фрегата стрелять не умели от слова совсем. И безбожно мазали залп за залпом. Хотя да, время от времени их снаряды проносились в опасной близости от наших отчаянных гвардейцев. Наверное, стоило бы поддержать их атаку «константиновками», однако времени на это не оставалось…

Капитаны шлюпов постарались повторить маневр старшего товарища и развернулись к атакующим бортом. Не самая лучшая тактика в их положении, но, как говорится, хозяин — барин! На их счастье, русские артиллеристы оказались заняты более крупной целью и почти не обращали внимания на колесную «мелочь».

Теоретически, стоявшие на наших канонерских лодках пушки Баумгарта могли стрелять на тысячу триста саженей или, если угодно, пятнадцать кабельтовых, они же три тысячи ярдов (около 2770 метров). Но поскольку стрелять и попадать — вещи принципиально разные, дистанция прицельного огня не превышала километра. К тому же «шанцевки» не самые устойчивые артиллерийские платформы. Так что перестрелки на дальних дистанциях не их конек. Но стоило им сойтись с врагом поближе…

Первое попадание хоть и не нанесло англичанам особого вреда, но оказалось довольно эффектным. Угодившая в основание бизани бомба не сработала, но при этом умудрилась напрочь снести мачту вместе с кормовым флагом. Одна из рей при этом грохнулась на палубу, но по какой-то счастливой случайности никого не задела.

Следующий снаряд поначалу совсем не заметили, но именно он заставил британцев отступить, поскольку проломил борт у ватерлинии. А вот третий разорвался на батарейной палубе, убив, покалечив или оглушив большую часть суетившихся у своих пушек артиллеристов.

После этого чудом уцелевший капитан «Амфиона» решил не испытывать более судьбу и приказал выйти из боя. Оказавшиеся без лидера шлюпы тут же утратили прыть. После чего поспешили вслед за ним, показав русским канонеркам корму. Те, впрочем, не стали их преследовать, поскольку были заняты исправлением собственных повреждений и оказанием помощи лишившемуся хода «Шквалу».

— Смотрите, он уходит! — с восторгом прокричал Лисянский.

— Не спеши, это только начало, — остановил его радость я, хотя и у меня, признаться, от зрелища отступающего врага потеплело в груди.

Между тем Нейпир, наблюдавший за ходом боя со шканцев своего флагмана, отдал новый приказ, и навстречу нашим канонеркам пошли уже сразу три фрегата. «Амфион» предпочел укрыться за строем эскадры, занявшись срочным ремонтом и борьбой за живучесть корабля, а вот почти не пострадавшие шлюпы включились в общий строй.

Настал и мой черед распорядиться отвести отряд на исходные позиции. А затем, ввиду явного превосходства противника, они, опять же подчиняясь приказу с берега, начали отступать к первой линии заграждений.

На ней, в отличие от других, мины стояли на глубине около шестнадцати футов, то есть около пяти метров. Осадка наших канонерок не более пяти — семи футов, а стало быть, имелся изрядный запас. Но надо обладать поистине стальными яйцами, чтобы идти, доподлинно зная, что совсем рядом под толщей воды притаилась смерть, а длину минрепов отмеряли не так уж и точно.

На второй линии глубина еще меньше, но в ней оставлено несколько проходов. Но сейчас нам не до них, поскольку все внимание приковано к приближающимся английским кораблям. Однако те почему-то не стали гнаться за отступающими, и застопорили ход…

— Вот самки собаки! — выругался я вполголоса. — Узнаю, что кто-то слил наглам схемы минных постановок, с живого шкуру сдеру! Лично!

— Не думаю, Константин Николаевич, — покачал головой непонятно как услышавший меня Лисянский. — Просто наши английские друзья помнят о судьбе «Valorous» и не хотят попасть впросак.

— Тем более что за линией ряжей стоят линкоры, а им эти лоханки на один зуб! — поддакнул адмирал Мофет, с волнением следивший за действиями своих моряков, которым в этот раз досталась честь первыми вступить в бой.

— Ну, вот пусть и пошлют линкоры…

— А ведь они так и делают!

— Что⁈

— Благодарю тебя, Господи, что услышал наши молитвы!

Нет, Нейпир не послал против нас свои новейшие линкоры вроде флагманского «Дюка Веллингтона». Очевидно, решив приберечь их для более подходящего случая…

— Кто это?

— Первый, никаких сомнений, «Edinburgh», а второй, пожалуй, что «Hogue».

— Вот значит, как…

И тот и другой были старыми линейными кораблями, построенными в начале века еще во времена наполеоновских войн. В конце сороковых на них установили паровые машины, убрав при этом часть артиллерии, получив таким образом «блокшипы» — корабли, предназначенные для обороны гаваней. Не самые мощные единицы, но, как говорится, на безрыбье…

Следующие полчаса все присутствующие напряженно наблюдали за тем, как движутся английские корабли. Ход у них, прямо скажем, не велик, но шли бодро, попыхивая дымом из труб. Когда, по нашим подсчетам, корпус головного «Эдинбурга» должен был оказаться на минах, мы все задержали дыхание, но… одна за другой шли томительные секунды, и ничего не происходило! Наконец, «блокшип» совершенно точно миновал заграждения, и по рядам посвященных прошелестел вздох разочарования.

— Говорил же, что нужны дополнительные запалы от гальванических батарей на берегу, — буквально простонал Якоби.

— Может, поставили слишком глубоко? — подал голос Лисянский.

— Всех на британский флаг порву! — ни к кому конкретно не обращаясь, пообещал я окружающим.

— На второй линии непременно сработает! — стараясь убедить самого себя, твердил адъютант.

— Да хватит уже! — почти прорычал я, но как раз в этот момент под шедшим вторым «Хогом» наконец-то рвануло.

Взрыв был так силен, что буквально разорвал днище старого уже корабля. Хлынувшая внутрь вода мгновенно достигла котлов, из-за чего последовал новый взрыв, окутавший все клубами пара. А когда тот развеялся, на поверхности осталось только несколько обломков, цепляясь за которые держались на воде несколько оглохших и обезумевших людей.

— Ура! — грянуло вокруг меня.

В этот момент все мы от высших чинов и до последнего матроса были едины в своей безумной радости. Мы смогли! У нас получилось! Я тоже кричал вместе со всеми, потом сорвал с головы фуражку и подкинул ее вверх. Затем бросился обнимать всех по очереди, от Лисянского до Якоби, заодно крича в сторону противника.

— Видал! Накося выкуси! Хрен тебе, а не Кронштадт!

[1] HMS Duke of Wellington — линейный корабль «Герцог Веллингтон»

[2] 7 мая — день связи в СССР.

Глава 21

Большинство адмиралов Балтийской эскадры Нейпира были такими же стариками, как и он сам, начавшими свою карьеру во времена войн с Наполеоном. Виной тому были порядки, царившие в Королевском флоте и дававшие при назначении на должность безусловное преимущество по времени производства в чин. Не был исключением и третий флагман эскадры — контр-адмирал Генри Чадс, которому этой зимой исполнилось шестьдесят шесть лет.

Справедливости ради, несмотря на более чем почтенный возраст, он был опытным и прекрасно образованным моряком, имевшим к тому же репутацию прекрасного артиллериста. Неудивительно, что именно ему было поручено проучить прятавшихся в своих крепостях русских варваров!

— А эти ребята совсем неплохо стреляют! — заметил он, пристально наблюдая за артиллерийской дуэлью «Амфиона» и канонерок.

— Ну не лучше же англичан! — насмешливо хмыкнул второй лейтенант Деррил.

Будь на месте сэра Генри сам Нэйпир или 2-й адмирал эскадры Армар Корри [1], молодой офицер непременно узнал бы о себе и своей почтенной матушке много нового. Но Чадс слыл человеком культурным, а потому оставил это замечание без последствий. Во всяком случае, пока.

Тем более что русские в скором времени добились нескольких удачных попаданий и заставили «Амфион» отступить.

— Адмирал поднял сигнал! — заорал с вороньего гнезда сигнальщик, после чего надолго замолк.

— Ну что там? — пробурчал потерявший терпение капитан «Эдинбурга» Ричард Хьюлетт, краснолицый и взрывной как порох здоровяк-девонширец, уже много лет служивший под началом Чадса.

— Приказ атаковать русских.

— Вперед! — велел адмирал.

Повинуясь его приказу, все четыре «блокшипа» дружно задымили и один за другим двинулись вперед, вытягиваясь на ходу в кильватерную колонну. Возглавлял их, разумеется, флагман, за ним пыхтел «Хог» капитана Рамзи, замыкали куда более тихоходные «Аякс» и «Боскавен» под командой капитанов Уордена и Глэнвилла.

Сам Чадс занял место на шкафуте так, чтобы его видели подчиненные. Будучи опытным командиром, он прекрасно понимал, как воодушевить их. Пусть знают, их адмирал с ними, спокойный и бравый в парадном мундире и высокой треуголке с золотым позументом по краю. Плевать, что русские у своих берегов и неплохо стреляют, против мощи Королевского флота им не устоять!

Как и следовало ожидать, канонерки не приняли боя и поспешили отойти. Ходили слухи, что флот противника возглавил сын царя великий князь Константин. Похоже, этот мальчишка знает свое дело и не терял времени даром. Построить за зиму столько кораблей для прибрежного флота и научить их действовать, это чего-то да стоит! А ведь у него еще есть линейные корабли, пусть и чисто парусные. Жаль, что он не решился вывести их в море и схватиться с нами по-настоящему! Впрочем, кто знает…

Грохот, раздавшийся позади, заставил всех от адмирала до последнего юнги оглянуться и замереть от ужаса. Идущий за ними в кильватер «Хог» подпрыгнул на волнах, затем внутри его раздался еще один взрыв, после чего старый корабль стремительно затонул.

— Господи Боже, что это? — прошептал помертвевшими губами Деррил.

— Будь я проклят, если это не чертова русская мина! — заорал капитан Хьюлетт, как только к нему вернулась способность говорить. — Только забывшие бога схизматики могли додуматься до такого коварства!

— Стоп машина! — скомандовал Чадс — единственный, кому удалось сохранить самообладание. — Спустить шлюпки и оказать помощь…

— Вы полагаете, у нас есть на это время?

— Я думаю, это единственное, что мы в данной ситуации можем предпринять!

— Но как это вообще возможно? Ведь мы только что прошли там…

— Мистер Дэррил, если вам нечем заняться, отправляйтесь на шлюпке и не возвращайтесь, пока не спасете всех, кого возможно!

Посмотрев на заметно отставшие от передовой группы блокшипы, адмирал отдал еще одно распоряжение:

— Мистер Хьюлетт, передайте сигнал «Аяксу» и «Боскавену» прекратить движение.

— Можно подумать, что им нужно на это разрешение, — пробурчал капитан, заметив, что те и без приказа застопорили ход.

Мир затих. Все молчаливо вслушивались в плеск волн о борта в надежде, что всемилостивый Господь пожалеет их грешные души и не допустит еще одного подрыва. Лишь огромные стаи белых растревоженных чаек, яростно крича, метались над волнами, ловко выхватывая из воды всплывшую кверху брюхом рыбу.

Между тем «Эдинбург» еще некоторое время продолжал двигаться по инерции, пока в голову капитана не закралось страшное подозрение.

— Полный назад! — заорал он, подбежав к слуховому люку.

— Какого черта вы делаете, мистер Хьюлетт? — удивился Чадс.

— Сэр, при всем уважении, вряд ли русские ограничились только одной адской машиной! И если мы немедленно не остановимся, то станем следующей жертвой!

— Но их проклятые канонерки ходили здесь совершенно свободно!

— Значит, их осадка им это позволяет!

— Что вы предлагаете?

— Уйти тем же путем, которым пришли!

— Пожалуй, в этом есть смысл, — кивнул Чадс. — Но не раньше, чем будут окончены спасательные работы.

— Боюсь, у русских на этот счет другое мнение! — пробурчал капитан, заметивший, что к ним снова приближаются канонерки.

— Надеюсь, ваши люди готовы, мистер Хьюлетт⁈

— О да, сэр!

Вице-адмирал, командующий Балтийской эскадрой сэр Чарльз Нейпир, видя происходящее, лишь бессильно скрежетал оставшимися зубами и только мрачно крыл русских с изрядной изобретательностью замысловатыми бранными выражениями.

— Что прикажете делать, сэр? — осторожно обратился к нему Фергюссон.

— Ничего. Вынужден признать, русские снова нас подловили.

— Но мы не можем оставаться безучастными…

— Черт бы подрал вас и вашу матушку, лейтенант, а также всех родственников до седьмого колена! — вскипел старый матерщинник. — Я не намерен потерять здесь весь флот, поэтому извольте заткнуться и не докучать мне своим мнением. Тем более, что оно мне вовсе неинтересно!

— Есть, сэр!

Лейтенант Деррил и раньше бывал не сдержан на язык, что всегда мешало его карьере. Но лишь теперь, оказавшись в шлюпке с несколькими матросами, молодой офицер понял, насколько это опрометчиво. Однако приказ есть приказ, и он, хоть и без особого энтузиазма, принялся за дело. Как ни быстро затонул «Хог» уцелевших оказалось довольно много.

К ним на помощь спешили и шлюпки, спущенные с других блокшипов. Так что можно было не беспокоиться о том, что спасенным не хватит места. Почти всем, кто был на мачтах и верхней палубе, удалось выплыть, и теперь они, судорожно цепляясь за обломки своего корабля, жалобными криками пытались привлечь к себе внимание.

— Проклятые чайки! — пробурчал старшина шлюпки Хокинс, пристально вглядываясь в то, что происходило на волнах.

— Откуда они взялись? — удивился лейтенант.

— Взрыв оглушил рыбу, сэр, — пояснил тот. — Так что теперь эти пернатые твари охотятся за ней, устроив себе настоящий пир. И что б мне пусто было, если они откажутся отведать заодно и свежего английского мяса!

Наконец, они добрались до обломка стеньги, за которую держалось сразу три моряка, и помогли им подняться на борт.

— Благослови вас Бог, сэр! — обливаясь слезами радости, начал благодарить их один из спасенных.

— Все будет хорошо! — похлопал его по плечу офицер, настороженно поглядывая назад.

— Что это, черт возьми? — неожиданно для всех крикнул старшина, — показывая на странный металлический шар с торчащими из него рожками, плавающий посреди обломков.

— Святой Патрик, спаси нас! — подхватил один из матросов. — Да ведь это русская адская машина!

— Молчать! — приказал Дэррил, сразу же оценивший важность находки. — Надо сообщить об этом адмиралу. Эй, ребята, кто из вас сигнальщик?

— Я, сэр!

— Так бери в руки флажки и передай на «Эдинбург» о нашей добыче. Бьюсь об заклад, старик будет рад до смерти!

Передача сообщения не заняла много времени, после чего с флагмана просигналили в ответ приказ доставить мину к кораблю.

Как и следовало ожидать, это оказалось далеко не так просто. Слишком уж большой и тяжелой оказалась дьявольская придумка русских. Но потом Хокинс догадался сделать из якорного каната буксир с петлей, которую накинули на притаившуюся в волнах смертельную игрушку, и дело пошло. Прицепив к себе мину, они на веслах подтащили ее к флагману, держась, впрочем, на почтительном расстоянии.

— И что с ней теперь делать? — озадаченно посмотрел на своих подчиненных Чадс.

— Надо поднять ее на борт и знакомиться с конструкцией, — предложил капитан.

— Блестящая идея! А если эта дрянь взорвется?

— Посмотрите на эти выступы, похожие на рога, сэр! — пригляделся к находке Хьюлетт. — Уверен, что, если их не трогать, ничего страшного не произойдет.

— Возможно, вы и правы, но как ее затащить на палубу?

— Кажется, у моих ребят была сеть…

Сказано-сделано, подчиненные Деррила подтащили плавающий шар поближе, после чего подвели под него рыболовную сеть и прицепили к шлюпочным талям, и приготовились тащить вверх.

— Может, не стоит делать это на виду у противника, сэр? — настороженно спросил Хокинс.

А беспокоиться было о чем. Пока британцы спускали шлюпки и занимались поиском своих товарищей, затем нашли мину и тащили ее к кораблю, русские канонерки снова пошли вперед и обстреляли застопоривший ход и вставший к ним бортом «блокшип». Будь у Деррила при себе подзорная труба, он, возможно, заметил, что теперь их атакуют совершенно другие корабли. Но командовавшему спасательной экспедицией лейтенанту было не до этого.

Зато на это обратил внимание Хьюлетт.

— Что, черт возьми, это за утюги? Вы когда-нибудь видели нечто подобное?

— Похоже, они поставили орудие за бруствером, — оценил нового противника Чадс.

— Но зачем?

— Чтобы защититься от нашей стрельбы. К тому же, так они подставляют под огонь наименьшую площадь.

— А еще у них дьявольски дальнобойные пушки! — пробурчал капитан, как только над их головой просвистела первая бомба.

— К черту! — решился Чадс. — Передайте шлюпкам приказ возвращаться, и мы уходим.

К несчастью для англичан, маневренные качества их корабля оставляли желать лучшего. Пока «Эдинбург» разворачивался, канонерские лодки приблизились на дистанцию действенного огня, и стали буквально засыпать корабль градом бомб. Осмелевшим от безнаказанности русским артиллеристам с двух с половиной кабельтовых было сложно мазать мимо такой огромной цели. Носовые орудия англичан отвечали, но почти безрезультатно. Прицельная стрельба по малоразмерным и быстро движущимся канонеркам требовала особой выучки. А ее-то британцам и не хватало. Сами по себе пушки Баумгарта были ничуть не скорострельнее других гладкоствольных орудий, но когда их сразу два десятка…

Кроме того, скоро к общему веселью присоединились и гвардейцы из «Отряда плохой погоды», англичанам стало совсем жарко. Не желая более рисковать, капитан Хьюлетт приказал дать полный ход, и в этот момент их везение кончилось. Угодившая в их корабль бомба разорвалась на сотни мелких осколков, один из которых чиркнул по взрывателю вытащенной на палубу мины.

— Что это они там собрались делать? — вслух размышлял я, наблюдая в подзорную трубу за манипуляциями британцев.

— Судя по всему, проводят спасательную операцию, — высказал свое предположение Лисянский.

— Это и так понятно, любезнейший Платон Юрьевич, но там явно происходит что-то еще…

— Кажись, что-то круглое тянут за собой, ваше императорское высочество, — подал голос помалкивавший до сих пор Рогов.

— Врешь, поди? — с сомнением посмотрел я на своего вестового, у которого, разумеется, не было и не могло быть бинокля или чего-то подобного.

— Не извольте сомневаться, — отозвался матрос. — Я ведь марсовым был, мне положено хорошо видеть!

— А ведь он прав! — неожиданно подтвердил Лисянский. — Что-то черное и определенно круглое… Может, бочку нашли?

— Если с ромом или грогом, то запросто! — расплылся в радостной улыбке Рогов, как будто сам нашел нечто подобное. — Англичане, они такие. Выпивку нипочем не бросят!

— По себе судишь, каналья?

— Грех вам такое говорить, Константин Николаевич. Ить мы, рассеяне, по сравнению с ими чисто анделы небесные…

— Помолчи уж…херувим, от слова…

— А не может ли это быть одна из наших мин? — высказал предположение академик Якоби.

— Но как⁈

— Ничего сверхъестественного. Минреп оборвало взрывом, и шар всплыл. Будет крайне нехорошо, если враг получит в руки нашу совершенно секретную разработку.

— Только этого не хватало до полного счастья. Лисянский!

— Слушаю!

— Передайте приказ Истомину с Шиллингом, всеми силами атаковать «Эдинбург»! Пусть хоть шпиронами [2] его на минное поле заталкивают, но, чтобы он отсюда никуда не ушел!

На сегодняшний день из более чем сорока введенных в строй канонерских лодок почти два десятка имели бронирование бруствера. Организационно все суда «Винтовой флотилии» свели в две дивизии (гвардейскую и флотских экипажей). Каждая из которых, в свою очередь, имела две бригады из «шанцевок» и «константиновок». Впрочем, обычно это не имело никакого значения. Отряды составлялись исходя из текущих задач, а также фактического наличия. Потому что одни всегда находится в дозоре, другие в ремонте, третьи проходят обучение, четвертые грузят уголь или еще какие-то припасы.

Но сегодня все бронированные корабли собраны здесь и ждут своего часа. Большинство из них до сих пор не принимало участия в боях, а некоторые даже не успели закончить курс боевой подготовки. Увы, времени на учения больше нет. Рефлексировать по этому поводу тем более.

Будь моя воля, с удовольствием поменялся бы своим местом с любым лейтенантом на мостике этих утлых суденышек, но…

Не знаю, насколько дословно передал мои слова Лисянский, но канонерки бодро перли вперед, время от времени стреляя из своих пушек. И кажется, вполне результативно. Во всяком случае, несколько попаданий уже случилось. А потом на верхней палубе «блокшипа» грянул взрыв, куда более мощный, чем могла вызвать любая даже трехпудовая бомба…

— Ура! — снова воодушевились окружающие, но я на сей раз остался спокоен.

Тем временем на «Эдинбурге» все сильнее разгорался пожар, но потерявший управление обреченный корабль продолжал двигаться навстречу своей судьбе. Наконец, он снова зашел на минные заграждения, но на сей раз ему не повезло. Из-под форштевня вырвался столб воды, пылающий как костер линкор осел носом до самых орудийных портов и продолжил погружаться.

Агония не заняла много времени и скоро на поверхности не осталось ничего, кроме торчащих как могильные кресты мачт, да плавающих вокруг них обломков за которые держались перепуганные до смерти люди. Немногим больше повезло оставшимся в шлюпках. Несмотря на произошедшую на их глазах гибель кораблей, они оставались невредимы. Правда, совсем рядом маячили канонерки русских и им следовало поторопиться, чтобы не попасть в плен к изрядно разозленному противнику. На их счастье, пораженные по всей видимости мощью своих адских машин, они не торопились приближаться и дали британцам время уйти.

— Браво! — раздался за моей спиной знакомый голос.

Быстро обернувшись, я увидел отца.

— Ваше величество…

— Иди, обниму тебя, сын, — широко распахнул руки император. — Не хотел тебе мешать, да вот не смог усидеть в Питере!

— Для всех нас честь…

— Вижу. Все вижу! Побил неприятеля. Два линкора потопить — это дорогого стоит! Жду от тебя реляцию, и не забудь испросить награды. Отличившимся командирам канонерок ордена святого Георгия, минерам Владимира с мечами. Нижним чинам по пять знаков военного ордена на корабль…

— Ваше величество так великодушны! — подал голос всегда знающий, как обратить на себя внимание Мофет.

— Начальствующих тоже не обидим, — усмехнулся прекрасно все понявший царь. — Тебе звезду Святой Анны!

— Нельзя не отметить наших ученых, благодаря неустанным трудам которых стала возможна нынешняя победа, — решил воспользоваться щедростью «любезнейшего папы» и я.

— Бориса Семеновича, — заметил Якоби Николай, — жалую Станиславом первого класса!

— Покорнейше благодарю! — низко поклонился никак не ожидавший подобного академик.

— Что же до тебя, — обернулся ко мне император, — то, право, уже и не знаю, чем тебя отличить. Проси, чего хочешь!

— У вернейшего и покорнейшего из ваших слуг есть все, о чем только может мечтать человек, — спокойно ответил я. — Желать большего — грех!

— Ладно, скромник, — усмехнулся отец. — Может теперь и наши корабли в море выведешь да схватишься с неприятелем по-настоящему?

Вопрос оказался неожиданным. Лично я, ознакомившись с реальным положением дел, в наши линейные силы не верил абсолютно и рассматривал их только как плавучие батареи, а также источник пополнений для своих канонерок. Но формально они сейчас существенно превосходят англичан и в числе вымпелов, и весе залпа…

На лицах окружавших меня людей отражалась целая гамма чувств. Молодые офицеры, разгоряченные сегодняшним успехом, были готовы отправляться в море немедленно и рвать врага голыми руками. Умудренный годами адмирал Мофет, напротив, выглядел смущенным. Вывести-то корабли нетрудно, а ну как англичане одолеют? Эдак сегодняшняя виктория обернется ничуть не менее впечатляющим конфузом, а кому это надо?

— Почему же не вывести? — спокойно ответил я. — Только не нынче.

— Отчего так?

— Ветер противен. А пароходов у нас мало. Даст Бог, завтра переменится, тогда и пощупаем островитян за вымя!

— Хорошо, коли так, — кивнул император. — Только я эти слова запомню!

— Кажется, у вашего величества еще не было повода усомниться во мне?

— Покуда нет.

— Вы говорили о награде… кажется, я знаю, что просить. Позвольте мне лично возглавить флот и выйти в море.

— Ты генерал-адмирал, тебе и решать! — пожал плечами отец и решительно направился в сторону притихших генералов.

— Что за несчастная мысль отправить корабли в бой? — горячо прошептал мне по-французски Мофет, когда государь достаточно удалился. — Неужели вам хочется подвергнуть себя небывалой опасности, а флот полному разгрому без всякого вреда неприятеля?

— Полно, Самуил Иванович! Не хорони меня раньше времени. Раз соизволение получено, в море мы выйдем. Только не завтра, и не когда ветер переменится, а нынче же ночью! У меня еще один неопробованный сюрприз для Нейпира имеется. Жаль будет отпускать его без угощения….

[1] контр-адмирал Армар Лоури Корри — второй по старшинству адмирал Балтийской эскадры Флота Ее Величества королевы Виктории. Его флаг был на 90-пушечном парусном линкоре «Принц Регент».

[2] Шпирон — конструктивный элемент носовой оконечности корабля, предназначенный для тарана.

Глава 22

Вывести в бой парусники — дело нехитрое. Тем более что после впечатляющих успехов канонерок и минеров их экипажи воодушевлены и рвутся в дело. Гораздо труднее сделать так, чтобы этот выход не превратился в полный разгром. А то, что он неминуем, я практически уверен. Несмотря на потерю двух линкоров англичане очень сильны. Остальные их корабли совсем не пострадали, а матросы с офицерами достаточно подготовлены. Все же они не первый месяц в море, и какие бы проблемы с дисциплиной у них ни были в начале, уверен, Нейпир сумел их решить!

Наши же корабли и фрегаты в большинстве случаев «благонадежны» только на бумаге. Дай бог, чтобы половина из них не развалилась от собственных залпов. Что самое противное, и наказать некого. Запретив их ремонт, я сам дал командирам и портовым службам прекрасную отмазку. Дескать, кабы нам все дали, так мы бы сейчас…

А по-другому было нельзя! Иначе все качественные материалы ушли на купцов, а канонерки с корветами пришлось строить изо всякого хлама! Как говорят в народе — куда не кинь, везде клин!

Но приказ императора надо выполнять. Тем более что Николай I, в отличие от его правнука с таким же именем, человек серьезный и за неисполнение именного повеления не постесняется спросить даже с родного сына! В общем, выхода два. Если адмирал Нейпир решит от греха отойти от Кронштадта подальше и ждать прибытия французов, значит, выйдем к Красной Горке, проведем небольшие маневры, объявим, что «враг испугался и побегоша», а мы молодцы! А вот если останется…

Еще одним козырем, припасенным в рукаве, оставались шестовые мины. Работа над ними началась сразу же после моего появления в этом времени, но результаты до последнего времени не слишком впечатляли. И виной тому оказался я сам!

Подвели меня, как ни странно, знания из будущего. Вот втемяшилось в голову, что для атаки вражеских кораблей лучше всего подходят паровые катера и все тут! Но после долгих и упорных опытов выяснилось, что нынешние катера, как бы это помягче… в общем, пока ни на что не годны! Судите сами, скорость у них позорно мала. На веслах и то быстрее получается. Стук от качающихся цилиндров такой, что пугает рыбаков на другой стороне Финского залива. И самое главное, большую мину им не утащить! А маленькая никакой гарантии не дает. Потому что производство динамита совместными усилиями Зинина, Петрушевского и вашего покорного слуги мы наладили, а вот стабильного качества пока что не получили. Бывает рванет так, что небо с овчинку кажется, а случается, что и пшик. Лучше пороха, конечно, но…

Решение, как ни странно, подсказал фон Шанц. Посмотрев на наши муки, хитромудрый финн немного подумал и спросил:

— А почему бы вашему высочеству не использовать канонерки?

— Так ведь они тихоходные, — отмахнулся я.

— Положим, не все. Но даже самые маломощные из них быстрее катеров.

— Хм… и мины на них можно будет установить в разы тяжелее…

И тут, как говорится, мне карта и повалила! «Шанцевки», несмотря на свои скромные размеры и примитивность, а может и благодаря им, оказались поистине универсальными кораблями. Как говорится, и в пир, и в мир, и в добрые люди. Хочешь сторожевики или береговая оборона, хочешь поддержка сухопутных сил, если таковая потребуется, а теперь вот еще и мины.

Правда, требовались кое-какие срочные доработки. Во-первых, снять орудия и боезапас, благо, при наличии кранов — это не проблема. Во-вторых, установить выдвижные шесты с минами и батареи для подрыва, в-третьих, убрать всех лишних и дождаться темноты. Правда, с этим на Балтике летом проблемы, ибо ночи тут белые, но, с другой стороны, частенько случается туман. Ну и нельзя забывать про фактор неожиданности. Англичане, конечно, на взводе, но вот такой пакости от нас точно не ждут!

Судя по всему, адмирал Нейпир решил никуда не уходить. Что ж, ему же хуже. Для атаки выделены девять канонерок. Пять из состава Первой «гвардейской» дивизии и четыре из Второй. Выбрали их за самые мощные машины и, соответственно, скорость. Без артиллерии они дают от девяти до одиннадцати узлов. Так много, впрочем, только у «Щуки» капитан-лейтенанта Мейснера с нобелевской стодвадцатисильной машиной. Остальные более тихоходны, но все равно лучше остальных. Если все пройдет, как задумано, этот удар должен решить судьбу кампании на Балтике.

Перед выходом, как водится, отслужили короткий молебен. Лично мне это мероприятие до лампочки, но люди вокруг по большей части искренне верующие. Служил корабельный священник «Рюрика» отец Николай. Наскоро окропив святой водой корабли и их экипажи, он благословил нас на подвиг и первым направился к катеру, чтобы вернуться на фрегат. За ним последовали члены моего штаба, а вот я остался на «Башибузуке».

— Ваше императорское высочество! — переполошился никак не ожидавший подобной подставы Лисянский. — Неужели вы собираетесь принять участие в бою?

— Что поделать, мой друг, — вздохнул я. — Приказ императора. Да ты и сам все слышал…

— Тогда я тоже…

— С ума сошел? Тут и так места немного. В общем, господа, если что, не поминайте лихом! А теперь шагом марш в шлюпку. Это приказ!

Честно сказать, не знаю, почему так решил. Наверное, просто не мог больше посылать людей на смерть, ничем при этом не рискуя. Впрочем, отряд Истомина, флагманом которого считается «Башибузук», в минную атаку не пойдет, а займется прикрытием. Ну и, конечно же, оказанием помощи тем, кому не повезет…

— Куда ты, чертушка? — раздался рядом заполошный крик.

Обернувшись, мы увидели, как с борта «Рюрика» кто-то сиганул в море и поплыл к нам.

— Человек за бортом!

Через минуту, когда бедолагу вытащили из воды, оказалось, что это мой вестовой Иван Рогов.

— И что это было? — поинтересовался я у мокрого, как мышь, матроса.

— Ваше императорское, — взмолился тот. — Дозвольте с вами!

— С ума сошел? А если бы утоп…

— Никак нет! Плаванию сызмальства обучен!

— Положим, что так. Но скажи на милость, на хрена ты мне вообще тут нужен?

— Константин Николаевич, Христом Богом молю, не гоните. Я — бедовый и пока при вашей милости состою, с вами ничего не содеется. Мне так святой жизни человек сказал…

— Господа, вы слышали? — обернулся я к с трудом сдерживающим смех офицерам. — И что прикажете делать с этим обормотом?

— Я вообще-то не сторонник телесных наказаний, — задумчиво заметил Истомин, — но, говорят, что от подобных идей хорошо помогают линьки. Так сказать, бодрят дух и очищают разум!

— Слышал, что умные люди говорят?

— На все ваша воля, а только не прогоняйте!

— В любом случае, возвращаться — дурная примета…

— Черт с тобой! — решил я. — Отправляйся вниз в кочегарку и просушись там.

— Слушаюсь! — обрадовался матрос.

— Погоди, — вытащил из кармана серебряную фляжку с коньяком и протянул вестовому. — Хлебни для сугрева!

— Покорнейше благодарим!

— Арманьяк? — потянул носом мой старый знакомый Владимир Брылкин, не удержавшись при этом от непроизвольного движения кадыком.

— Угадал. Шато-д-Эсперанс. Двадцать лет выдержки…

— Надеюсь, Ивану понравилось, — не без иронии заметил мичман.

— Не сомневаюсь. К слову, Володенька. Помяни мое слово, близкое знакомство с горячительными напитками в столь юные лета до добра не доведет!

— Что вы, ваше императорское высочество, — смутился молодой человек. — Мне вовсе не…

— Так ты не будешь? — бессердечно улыбнулся я, протягивая фляжку Истомину. — А вот мы с капитан-лейтенантом, пожалуй, оскоромимся. Не побрезгуете, Павел Иванович?

— Ни в коем случае! — ухмыльнулся командир «Башибузука».

В час пополуночи все предназначенные для диверсии корабли заняли свои места в эскадренном ордере и, сохраняя равнение, дружно двинулись вперед. Ветер стих и, как это часто бывает на Балтике, на море спустился туман. Не такой густой, когда не видно ничего вокруг в двух шагах, но все же. Уменьшив скорость, мы обратились в слух и пристально наблюдали за происходящим вокруг. Под палубой мерно бухала машина, впереди смутно угадывались очертания наших импровизированных миноносок, позади шли остальные канонерки из отряда прикрытия.

Сказать, что мы были спокойны — явно погрешить против истины. Даже уже бывавшие в бою моряки были напряжены, как скрученные пружины. Вашего покорного слугу от адреналина только что не трясло, а уж как себя чувствовали идущие впереди «минеры» с увесистыми динамитными бомбами на тонких шестах, не могу себе даже представить!

Минуты шли за минутами, враг по нашим прикидкам становился все ближе и ближе. Наконец, полоса тумана миновала, и мы смогли осмотреться.

— Павел Иванович, сколько времени прошло? Вроде уже должны сблизиться, — спросил я у Истомина.

— Так точно, ваше императорское высочество, по расчетам канонеркам самый срок выйти к кораблям неприятеля.

— Неужели не разглядели впотьмах и мимо проскочили?

— Не думаю, видимость все же порядочная, никак не меньше кабельтова.

— Тогда почему ни наших взрывов, ни стрельбы от противника? Что они там, уснули все?

— Не могу знать, ваше высочество. Мы вышли на дистанцию, дальше был приказ не заходить до начала боя. Что будем делать?

— Давай ближе подойдем.

И тут в небе, отразившись в низких облаках и темных волнах, ярко вспыхнула зеленая ракета, осветив на краткий миг простор моря.

— Там никого нет, кроме наших! — не сдержавшись, заголосил глазастый Рогов.

— Шутить вздумал? Истомин, прикажи дать разом три ракеты. Надо и правда осмотреться. И прикажи машинисту дать самый малый ход.

«Шанцевки» отчетливо виднелись впереди, а вот огромных бортов линкоров английской эскадры нигде не просматривалось.

— Неужели-таки заблудились⁈ — еще не веря в происходящее и потихоньку отходя от адреналинового шторма в крови, пробормотал я задумчиво.

— Нет, — упрямо мотнул головой помалкивавший до сей поры Мика Иволайнен — вольнонаемный лоцман-финн. — Место верное.

— Точно?

Вместо ответа уверенный в себе моряк сунул в рот трубку и глубоко затянулся, всем своим видом показывая, мол, думайте, что хотите.

— Поверьте, Константин Николаевич, — шепнул мне Истомин. — Человек он не самый приятный, но дело свое знает!

— Вот черт! Значит, наш друг Нейпир решил не рисковать. Досадно, конечно, но ничего не попишешь. В прочем, для нас это тоже победа, пусть и не такая впечатляющая, как хотелось бы. К тому же бескровная…

— Да, струсили островитяне! — заявил Брылкин. — Получили по сусалам, вот хвост и поджали!

— Ну-ну…

Тем временем к нам подошла, дымя трубой, канонерка «Бурун» лейтенанта князя Ухтомского. Корабль аккуратно, с гвардейским шиком привалился к борту «Башибузука», и к нам на палубу грубовато, как мешок картошки, перекинули какое-то полуголое тело. Рядом с ним тут же оказался и сам командир канлодки.

— Это что еще за чучело? — удивился я.

— Подарок вашему императорскому высочеству! — отрапортовал гость.

— Что ни дерьмо, то к нашему берегу?

— Никак нет, — засмеялся гвардеец. — Английский матрос. Говорит, что упал за борт.

— Вот как? А фамилия у него есть?

— Меня зовут Вильям Смит, сэр! — робко ответил тот.

— На каком корабле и кем служил?

— Помощник стюарда на «Duke of Wellington».

— Как ты попал в воду?

Рассказ спасенного оказался весьма интересным. Оказалось, что он чем-то прогневал самого адмирала Нейпира, и тот приказал его высечь. Однако, экзекуцию отложили, а потом бедолаге удалось выбраться из канатного ящика и спрыгнуть за борт.

— Ты же мог утонуть?

— Может и так, сэр, но это лучше, чем быть запоротым до смерти.

— В английском флоте такие жестокие наказания? — удивился я.

— Именно так, — подтвердил Истомин. — Поэтому их матросы частенько дезертируют.

— Так же, как наши? — не смог удержаться от скепсиса.

— Что Вы, ваше императорское высочество. Гораздо чаще!

— В этот момент сидящий на мачте матрос закричал, что видит англичан.

— Где? — обернулись мы, разом позабыв о пленнике.

Взглянув в указанном направлении, заметил большой колесный пароход, двигающийся прямиком на нас.

— К бою! — начал было командовать я, но тут на палубе вновь появился Рогов.

— Ваше императорское высочество, — заорал он, что было мочи. — Это же «Рюрик»!

Скоро выяснилось, что это и впрямь мой флагман. Оказывается, когда новый командир фрегата капитан-лейтенант Баженов узнал о решении начальника лично возглавить вылазку, тут же приказал разводить пары и потихоньку двинулся вслед за нами.

— Плохо у нас все-таки с дисциплиной, господа офицеры!

— Его с Лисянским можно понять, — пожал плечами Истомин. — Если бы с вами что-то случилось, им впору стреляться. А так…

— Ладно. Я возвращаюсь на «Рюрик», а вы принимайте командование. Дойдите хотя бы до Красной Горки. А если и там англичан не сыщете, отправляйтесь до острова Сескар. Мика, ну-ка подскажи мне, сколько до него?

— Со-ор-рок миль, ва-аше царское высо-отшество, — характерно растягивая слова, ответил лоцман.

— Стало быть, к утру как раз успеете добраться туда. Если никого не найдете, то возвращайтесь назад. Раз наши английские друзья не пожелали нас дожидаться, завтра выведем в море линейные силы, после чего на весь мир раструбим о нашей победе.

— Полагаете, это возможно? Нет, потеря двух блокшипов, разумеется, успех, но…

— А вот посмотрите, — загадочно улыбнулся я. — Кстати, стюарда отправьте со мной. Надо с ним вдумчиво побеседовать. Обычно люди его профессии знают гораздо больше, чем им положено.

Оказавшись на фрегате, я первым делом обругал своих адъютантов за самовольство, потом велел им немедленно отправляться в Питер и привести в Кронштадт всех журналистов, каких только смогут найти.

— Иностранцев тоже?

— Их в первую очередь!

Забегая вперед, скажу, что выход эскадры нам удался на славу. Красавцы линкоры, распустив паруса и построившись в две колонны, пенили водную гладь. Фрегаты и остальные суда поменьше держались за ними, а мы с борта «Рюрика» наблюдали за их эволюциями.

— Извольте видеть, господа, — обратился я к газетчикам, — наш флот свободно вышел в море, и никто не осмелился этому воспрепятствовать.

— А если бы здесь был Нейпир? — не без ехидства в голосе поинтересовался Ростокский коммерсант Шварцкопф, время от времени пописывающий заметки в газеты родного города и очевидно по этой причине попавший в число «приглашенных».

— Вчера он здесь был, но, потеряв два новейших линкора, предпочел бежать!

— А если бы остался?

— Получил бы по первое число! — прогудел происходивший из пензенских купцов главный редактор «Санкт-Петербургских ведомостей» Ампилий Очкин.

— Верно мыслите, дорогой товарищ! — непонятно зачем ляпнул я, вызвав удивление у всех присутствующих.

— А теперь, господа, прошу быть моими гостями и отобедать в нашей кают-кампании. После, если будет угодно, можете побеседовать с британскими пленными, среди которых личный камердинер адмирала Нейпира. По возвращении в Кронштадт приглашаю осмотреть захваченный у британцев фрегат. Он еще ремонтируется, но вполне доступен для экскурсии. Кроме того, не забудьте упомянуть, что мы поднимем подорванные английские корабли и используем их пушки и машины для собственных судов!

Обед прошел на славу. «Писатели земли русской» хорошенько угостились и подобрели, а дорвавшийся до дармовщинки Шварцкопф и вовсе нализался до изумления. После чего мы предъявили им мистера Смита. Хорошо понявший, что от него требуется, стюард не пожалел черной краски, чтобы описать ужасный характер своего бывшего командующего, а также порядки на британском флоте.

— Боже, что он несет? — изумился прибывший на нашу импровизированную пресс-конференцию Головнин. — Ведь его теперь не пустят на родину…

— Пришлось пообещать ему место управляющего одного из моих поместий.

— Э… но ведь ваши имения управляются министерством уделов!

— Но он-то об этом не знает!

Новомодный телеграф исправно выполнил свои обязанности и мгновенно разослал горячие новости по всей Европе. Как выяснилось немного позднее, написанные участниками пресс-марафона статьи произвели эффект разорвавшейся бомбы. Причем не только у нас, но и за рубежом. Хотя, правильнее будет сказать, сначала за рубежом! Дело в том, что все материалы подобного рода сначала попадали на стол Нессельроде, и он приказал изъять все, что могло обидеть «просвещенных мореплавателей».

Тут уж взбеленился я и, не совсем разобравшись, хотел устроить головомойку цензору, пока не узнал, что его фамилия Тютчев…

— Федор Иванович, ну как так-то?

— Простите, ваше императорское высочество, — развел руками пятидесятилетний поэт, вынужденный служить, чтобы прокормить довольно-таки обширную семью. — Я человек подневольный!

— Значит так, — вздохнул я. — Передать всем, кому это по службе положено, что текст статей и заметок согласован и утвержден лично мной, а потому никаким правкам и запрещениям подвергнут быть не может. И если какая-нибудь сволочь посмеет в этом усомниться, пусть придет за разъяснениями ко мне. У нас тут как раз кочегаров нехватка. Вот пусть и послужат на благо отечества руками, раз мозгами не получается…

— Хорошо сказано, — не смог удержаться от смеха чиновник, но тут же посерьезнел. — Но ведь иных эдак не укротить, — и показал пальцем наверх, явно намекая на канцлера.

— Дай срок, Федор Иванович, дай срок…

В общем, несмотря на мое вмешательство, первой о нашей победе начала трубить та самая Ростокская газетенка, с которой сотрудничал вечно пьяный Шварцкопф. Затем его статью перепечатала большая часть германской прессы. Причем, как консервативного, так и либерального толка. Первым понравилось, что победу одержал природный аристократ, вторым импонировала моя показная демократичность и приверженность прогрессу.

Оттуда сведения просочились сначала в Швецию и Данию, потом пришел черед Голландии с Бельгией, пока, наконец, поднятая волна не докатилась до берегов Сены и Туманного Альбиона. В парламенте грянул гром. Оппозиция требовала отдать Нейпира под суд. Французы, ничуть не стесняясь, глумились над своим союзником так, что потребовалось вмешательство Наполеона III, потребовавшего от своих газетчиков сбавить тон.

В России победа также вызвала всплеск патриотизма. Молодые люди бросали учебу и записывались на военную службу. Дамы и барышни из благородных семейств устраивали благотворительные вечера для сбора средств. Лотошники вовсю торговали картинками с изображением наших канонерок, захваченного у англичан фрегата, и, конечно же, портретом великого князя. То есть меня.

А война тем временем продолжалась. Не решившись связываться с Кронштадтом, Нейпир, не дожидаясь соединения с эскадрой Персиваля Дюшена, принялся разорять берега Финляндии, и новости об их «успехах» в Улеоборге и Брагестадте тут же вышли на первые страницы европейских газет.

Глава 23

Спешный отход британской эскадры от Кронштадта был многими воспринят как проявление малодушия. В том числе и английскими офицерами. Никто из них, в том числе и сам командующий, в тот момент даже не догадывался, что этот поспешный уход спас их от практически неминуемого разгрома. Напротив, многие не просто тихо роптали, но даже в открытую обвиняли своего адмирала в трусости, старческой немощи и даже измене. Впрочем, до открытого бунта дело пока не дошло.

Зато в Лондоне, особенно после получения известий из Европы, разразилась самая настоящая буря! Газетчики, не стесняясь, поливали заслуженного флотоводца помоями, крикуны в Гайд-парке требовали отдать его под суд и повесить. Того же мнения придерживались многие и в парламенте.

Узнай сэр Чарльз о развернутой против него кампании, он, вероятно, подал бы в отставку, но пока что командующему было не до того. Прекрасно понимая шаткость своего положения и цену неудачи, он решил дождаться союзников и обещанной ему морской пехоты, чтобы, увеличив свои силы, иметь возможность реабилитироваться.

А чтобы подчиненные ему люди не сидели без дела и не злословили на счет своего адмирала, он решил направить их энергию в более привычное для английского моряка русло. Иными словами, отправить их разорять и грабить практически беззащитное финское побережье. Нельзя сказать, что они не делали этого раньше. Первые налеты на финские порты случились еще в апреле. Но тогда британцы хотя бы пытались вести себя цивилизованно. То есть захватывали и уничтожали только казенное имущество, по возможности щадя при этом местных обывателей, их дома и промыслы. Без эксцессов, разумеется, не обходилось, но нельзя не признать, что в целом все проходило более или менее пристойно.

Но теперь, после болезненного щелчка по носу, «просвещенные мореплаватели» словно с цепи сорвались. Убийства, грабежи, повальное пьянство и насилие буквально захлестнули маленькие городки и рыбацкие деревушки. Если под присмотром старших офицеров моряки еще хоть как-то сдерживались, то стоило им удалиться на сколько-нибудь порядочное расстояние, низменные инстинкты брали верх. Ни возраст, ни пол, ни духовный сан не могли служить защитой от мародеров. Все, что можно было забрать и представляло собой хотя бы и ничтожную ценность, подвергалось безудержному разграблению, остальное ломалось, сжигалось или портилось.

Разумеется, местному населению все это понравиться не могло, и финны начали сопротивляться. В этом, конечно же, не было и не могло быть проявления русского патриотизма. В конце концов, Великое княжество Финляндское не так уж давно вошло в состав империи, да и жило достаточно обособленно, имея собственные конституцию, законы и сенат. Но местные жители умели ценить свою спокойную размеренную жизнь, заработанный тяжким трудом достаток и не желали терять его.

Терроризировать финские берега был отправлен так называемый «летучий отряд» контр-адмирала Джеймса Ханвея Пламриджа, состоявший из двух колесных 18-пушечных фрегатов 1-го класса «Леопард» и «Один» капитанов Гиффарда и Скота, одного 6-пушечного 2-го класса «Валчер» [1] капитана Фредерика Гласса и добавленного к ним после бесславной потери «Валориуса» шлюпа «Драйвер». Последний, несмотря на скромные размеры и относительную слабость вооружения, любопытен тем, что им командовал Артур Леопольд Педро Кокрейн — родной сын знаменитого в прошлом авантюриста и биржевого мошенника, а ныне полного адмирала, лорда и графа Дандональд — сэра Томаса Кокрейна.

Поначалу им сопутствовал успех. Безнаказанно опустошив Улеоборг и Брагестадт, английская эскадра разделилась на два отряда, по выходе из Улеоборга Пламридж на «Леопарде» с «Драйвером» пошел к северу; а пароходы «Валчер» и «Один», под начальством капитана Гласса, старшего в отряде, отправились на юг и в первых числах июня прибыли к Гамле-Карлебю. [2]

Никто из сколько-нибудь хорошо знавших лейтенанта Чарльза Артура Уайза людей не мог заподозрить в нем любителя французских приключенческих романов. А если кто-нибудь сказал, что тот специально выучился французскому языку, чтобы без помех предаваться своему увлечению, этого фантазера непременно подняли бы на смех. Уж больно сухим, желчным и непримиримо придирчивым к делам службы он был.

Дослужившись до должности старшего офицера парового фрегата «Валчер», мистер Уайлз искренне полагал, что главная цель его жизни, можно даже сказать, миссия, состоит в том, чтобы сделать бытие своих подчиненных совершенно невыносимым. Любое, пусть даже самое малое нарушение порядка не могло остаться безнаказанным, если о нем узнавал «чиф» [3]. Никакой снисходительности к провинившимся, даже если это четырнадцатилетний юнга, чаще именовавшийся «пороховой обезьянкой».

С другой стороны, корабль, на котором он волею судьбы и выслуженного ценза стал первым лейтенантом, имел репутацию образцового. За что его ценил, хотя и старался этого не показывать, командир фрегата капитан Гласс.

А ведь когда-то Чарльз был милым и романтичным юношей, мечтавшим о дальних странах и путешествиях, опасных приключениях и большой любви. И лишь оставшись наедине с книгой, он позволял себе расслабиться и вспомнить о былых иллюзиях. Воображая себя сэром Френсисом Дрейком, Чайлд Гарольдом или даже героем недавно опубликованного романа Дюма-отца [4] — графом Монте-Кристо. Могущественным, загадочным и… несчастным!

Придя к выводу о несомненном сходстве с литературным героем, Уайз мог расчувствоваться и позволить себе полпинты шотландского виски, после чего садился за непонятно как попавший к ним в кают-компанию рояль и начинал, терзая клавиши и слух сослуживцев, музицировать, иногда подпевая себе фальшивым голосом.

И горе тому несчастному, кто посмеет помешать или хуже того усомниться в таланте «чифа»! Уж он найдет, к чему придраться, и устроит такой разнос, что негодяй и думать забудет о какой-либо критике своего непосредственного начальника.

Такое, впрочем, случалось нечасто. В обычное же время Уайлз являл собой пример образцового офицера и джентльмена, все свои силы отдававшего службе. Надо сказать, что начавшаяся война с восточными варварами обрадовала первого лейтенанта. Во-первых, потому что появлялся шанс отличиться, получить чин коммандера [5] и занять, наконец, вожделенное и давно полагавшееся ему по выслуге лет место капитана.

Во-вторых, где война, там и призовые деньги, что для лишенного иных перспектив третьего сына обычного сквайра совсем не маловажно! В-третьих, не будем забывать, что в глубине души наш герой оставался романтиком! Одно дело читать о чужих приключениях в книгах, но совсем другое стать непосредственным участником исторических событий.

И не просто участником, а тем, от кого зависит жизнь и смерть. Тем, кто отдает приказы, перед кем заискивают толстобрюхие негоцианты и шкиперы торговых судов, имевшие неосторожность попасться английским морякам. Ему нравилось смотреть, как они лебезят и пресмыкаются перед теми, кого в обычной жизни не удостоили бы ответным поклоном.

А теперь, когда сам адмирал Нейпир отдал недвусмысленный приказ безжалостно «жечь, грабить и разорять» вражеское побережье, он с нетерпением ждал, когда наступит его черед возглавить десантную партию и даже, против всяких правил, осмелился просить об этом капитана.

Два месяца Балтийской кампании немного приучили англичан к действиям на мелководье. Необходимость осторожности дошла даже до самых азартных и недисциплинированных. Частые туманы, перемежающиеся быстро меняющими направление ветрами, сложные фарватеры в финских шхерах не прощали ошибок. Добавьте к этому не иллюзорную возможность повредить колесо или винт о непонятно откуда взявшуюся в конце весны прозрачную подводную льдину, и картина станет полной. Можно даже сказать, что до недавних пор главным противником британского флота были не русские моряки, а силы природы!

Так что, когда одним прекрасным для местных вод утром два британских фрегата оказались неподалеку от городка с неудобопроизносимым названием Гамле-Карлебю, командовавший экспедицией Гласс не стал спешить.

— Мистер Уайлз, видите дымок на ближайшем островке? Держу пари, это местные рыбаки. Отправьте туда несколько человек на шлюпке. Пусть найдут нам лоцмана.

— Да, сэр. Разрешите отправиться лично?

— Много чести для парочки пропахших тухлой рыбой аборигенов. Берегите силы, они вам сегодня понадобятся!

Однако посланные на поиски моряки скоро вернулись ни с чем.

— Прошу прощения, сэр, — не скрывая досады, сообщил мичман. — Но эти дикари сбежали, как только нас увидели. Прыгнули в свою барку, и только мы их и видели.

— Мне показалось, что вы стреляли?

— Только чтобы вернуть этих мерзавцев. Но они не оценили наших мирных намерений.

— Ладно, Тимми. В этих протоках сам черт ногу сломит.

— Что будем делать, сэр?

— Пойдем самым малым ходом.

— При нашей осадке это довольно рискованно! — счел своим долгом заметить «чиф». — Может, пошлем впереди шлюпку промерять фарватер?

— Держите свое мнение при себе, — нахмурился Гласс.

— Да, сэр!

На свою беду Уайлз оказался прав. Стоило им только сунуться в пролив, как «Валчер» заскрежетал днищем по камням.

— Полный назад! — заорал капитан.

В какой-то момент казалось, что все кончено, но потом корабль все-таки смог соскочить с банки и вернуться в открытое море. На сей раз Гласс решил не рисковать и бросить якорь в четырёх милях от берега.

Осмотрев в очередной раз окрестности в подзорную трубу, капитан некоторое время размышлял, после чего вновь обратил внимание на первого помощника.

— Мистер Уайлз, вы, кажется, хотели прогуляться на берег?

— Так точно, сэр!

— Прекрасно. В таком случае вам предстоит возглавить десант. Людей возьмите, сколько потребуется. И не забудьте просигналить на «Один», пусть присоединяются. Хватит им бездельничать!

— Совершенно согласен, сэр! Разрешите исполнять?

— Действуйте, Уайлз. Всыпьте этим негодяям как следует!

Дорвавшийся до самостоятельного командования первый лейтенант не стал терять времени даром и с энтузиазмом взялся за дело. Вскоре с «Валчера» спустили целых пять шлюпок. Самой крупной из них был кожуховый бот — на нем было установлено 24-фунтовое орудие, экипаж состоял из 26 человек, включая командира — штурманского мэта [6] Натаниэля Мерфи, артиллерийского унтер-офицера, боцманмата, семи морских пехотинцев и пятнадцати матросов. Следующим по размерам был полубаркас, именуемый также пинассом, вооруженный 12-фунтовым орудием. На нем находились лейтенант Эдвард Каррингтон, квартирмейстер, шесть морских пехотинцев и четырнадцать матросов.

За ними шли два десятивесельных катера. На первом разместились мичман, фельдшер, квартирмейстер, сидящий на руле, три морских пехотинца и десять человек гребцов. На втором тот же состав за вычетом медика. Последней была капитанская гичка — на ней в десант отправился сам первый лейтенант Уайз, а с ним офицер, командовавший морскими пехотинцами, и шесть гребцов.

С «Одина» спустили тот же состав за вычетом гички. Итого девять шлюпок. Целая флотилия с четырьмя орудиями и 180 человек экипажа, каждый из которых имел оружие и мог при надобности принять участие в бою. К слову, о вооружении. Главной ударной силой десанта, если, конечно, не считать пушек, были морские пехотинцы, вооруженные частью винтовками, а частью старыми добрыми «Браун-Бесс».

Гребцы, добрая половина из которых из-за нехватки людей оказались кочегарами, получили короткие ружья с примкнутыми штыками. Командный состав, то есть офицеры, боцманматы и артиллерист, могли похвастаться револьверами системы Адамса.

Добавьте к этому короткие абордажные сабли, гранаты, фальшфейеры для поджога зданий и кораблей, а также большие парусиновые мешки, предназначенные для боеприпасов, но с успехом применяемые для мародёрства, и картина станет полной.

Но когда карательная экспедиция была практически готова, в дело снова вмешалась судьба. Внезапно налетевший шквал едва не сорвал «Валчер» вместе с «Одином» с якорей. Чтобы спасти фрегаты, надо было немедленно запускать машины, а для этого вернуть в кочегарки импровизированных гребцов. Оставшимся без них десантникам пришлось поднимать на борт шлюпки, что в условиях разыгравшейся стихии оказалось не таким уж простым делом.

К счастью, все обошлось благополучно. Если не считать, конечно, свалившегося за борт констапеля, едва не разбитой о борт фрегата гички, а также сломавшего руку морского пехотинца. Тем не менее, корабли дали ход и отошли от негостеприимных берегов.

Прошло почти двое суток, пока море перестало штормить, и англичане смогли вернуться на прежнее место стоянки. Ждать больше было нельзя. Их отряд и без того потерял слишком много времени, так что Гласс снова приказал спускать шлюпки.

Было уже почти одиннадцать часов вечера, когда маленькая эскадра под началом лейтенанта-коммандера Уайза направилась к городу, выстроившись в кильватер. Подойдя к берегу на расстояние в три четверти мили, шлюпки остановились, выстроив линию поперек залива. Затем гичка вышла вперед под парламентерским флагом и направилась к пристани, где их уже поджидала делегация горожан под таким же белым знаменем.

Оказавшись на твердой поверхности, офицер одернул мундир, поправил треуголку и только после этого обратил внимание на пришедших его встречать обывателей. Старший из них, довольно полный господин в темно-коричневом сюртуке и панталонах в полоску, без всякой приязни смотрел на пришельцев.

— Лейтенант-коммандер флота Ее величества Чарльз Артур Уайз, — представился «чиф».

— Исполняющий обязанности здешнего бургомистра Росс, — буркнул в ответ толстяк на довольно сносном английском.

— Вы русский? — заинтересовался его фамилией незваный гость.

— Швед. Это имеет значение?

— Никакого!

— В таком случае, зачем вы пожаловали?

— Мое правительство уполномочило меня уничтожить все военное и казенное имущество в вашем городе, а также военную контрабанду. Посему требую свободного пропуска моих людей для поиска и истребления оного. Со своей стороны могу твердо обещать полную неприкосновенность частной собственности, а также жизни и здоровья обывателей! Если угодно, я могу зачитать вам прокламацию адмирала Пламриджа…

— До нас дошли слухи об Улеоборге и Брагестадте, — скривился Росс.

— Тамошние жители не оценили миролюбивых предложений нашего командования и посмели им воспротивиться, — нагло усмехнулся ему в лицо лейтенант. — Поэтому с ними поступили, как с неприятелями, согласно обычаям войны!

— Вот что я вам скажу, — твердо заявил бургомистр. — У меня нет распоряжений моего правительства, позволяющих допустить вас и ваших людей к высадке, а также уничтожению какого-либо имущества, будь оно хоть трижды военной контрабандой!

— В городе есть русские солдаты? — удивился подобной решительности Уайз.

— Мне не должно отвечать на такие вопросы. Однако, если вам столь любопытны эти сведения, рекомендую обратиться к командующему здешними войсками генерал-лейтенанту Рокасовскому. Полагаю, он не окажет в такой любезности.

— Хочется вам того или нет, мы осмотрим этот город и предадим огню все, что сочтем нужным, — усмехнулся англичанин, взявшись двумя пальцами за край треуголки. — Что же касается возможных эксцессов, вина за них целиком и полностью ляжет на вас!

— Посмотрим, — мрачно ответил ему бургомистр.

— Вы сами выбрали свою судьбу! — фыркнул лейтенант и поспешил вернуться к гичке.

Сказать по правде, он был даже рад подобной неуступчивости аборигенов. Теперь никто не посмеет обвинить англичан в излишней жестокости. А то, что его люди постараются на славу, Уайз не сомневался.

— Спустить парламентерский флаг! — скомандовал «чиф», оказавшись рядом со своим отрядом. — Заряжайте орудия, нам предстоит драка!

— С большим удовольствием, сэр! — осклабились оживившиеся в предвкушении легкой добычи моряки.

На свою беду, они не знали, что местные жители еще во время первого их появления собрались у местной церкви. Им всем было хорошо известно, чем заканчиваются подобные визиты, и нужно было срочно решать, что делать? Нельзя сказать, чтобы они как-то любили русских или их грозного императора. И если бы британцы просто проплыли мимо, никто из проживающих в городке финнов или шведов даже не почесался. Беда лишь в том, что те обязательно придут и не станут разбираться, где финское имущество, а где царское.

Короче говоря, «общество» решило не просто послать к военному генерал-губернатору за помощью, но и сопротивляться всеми возможными способами! Благо, среди них оказалось немало охотников, сызмальства умеющих стрелять по тюленям и лесной дичи. Так отчего бы им не поохотиться на двуногую?

Генерал Рокасовский не оставил мольбы о помощи из Гамле-Карлебю без внимания. Много сил он выделить не мог, но рота финских стрелков с двумя приданными им полевыми пушками форсированным маршем выдвинулись вперед и успели прибыть на место перед самым появлением английского парламентера. Поскольку времени на обустройство полноценной позиции не было, командовавший ими русский офицер приказал своим подчиненным укрыться в складках местности, а орудия по мере возможности замаскировать. После чего стал ожидать развития событий.

Британские шлюпки покрыли почти половину остававшегося им до берега расстояния, когда их накрыл картечный залп. Следом за ними разрядили свои ружья стрелки, а потом к ним присоединились и местные ополченцы. На несчастье англичан, финские стрелки еще в 40-е годы получили на вооружение штуцера Гартунга. Не все, разумеется, но тем не менее. Кроме того, здешние охотники тоже предпочитали нарезное оружие, причем большинство из них имели как минимум пару таких ружей, а некоторые не ограничивались и тремя.

Благодаря этому, на ничего не подозревающих англичан обрушился самый настоящий ливень из свинца и картечи. Больше того, первый выстрел в ответ прозвучал только через несколько минут, когда к их артиллеристам и морпехам вернулось самообладание.

Повинуясь командам уцелевших офицеров, они развили самый сильный и беглый огонь, какой только смогли. К счастью для защитников, стрелять с качающихся на волнах шлюпок было не так удобно, как с твердого берега. К тому же канониры никак не могли понять, откуда по ним ведут огонь пушки, и лупили по хорошо заметным складам.

На нескольких из них повредило крыши, но в целом особого вреда эта пальба не принесла. Зато хорошо пристрелявшиеся русские артиллеристы перешли с картечи на ядра. Первое же из них разбило гичку, прервав столь многообещающую карьеру лейтенанта Уайза.

— Что будем делать? — прокричал почти оглохший от собственной стрельбы квартирмейстер.

— Ведите огонь, черт бы вас подрал! — мрачно ответил принявший команду Каррингтон, после чего обернулся к матросам и заорал, старясь перекричать звуки боя. — Веселее, парни! Сейчас мы подойдем к берегу и покажем этим тупым аборигенам, что они зря связались с моряками ее величества! Сожгите здесь все от складов и домов до винокуренного завода…

В этот момент посланная финским стрелком пуля снесла бравому лейтенанту полчерепа и он, обливаясь кровью, упал на дно пинаса.

— Кажется, наши финские друзья не хотят потерять свою винокурню, — хмыкнул кочегар Томми Бишоп, по прозвищу «снежок».

— Что ты сказал? — переспросил не расслышавший его квартирмейстер.

— Становится довольно жарко, сэр! — закричал ему отличавшийся не только склонностью к черному юмору, но и умением быстро соображать, матрос.

— Это точно! — кивнул тот. — Но ты все же не болтай, а помоги мне заряжать эту чертову пушку!

Помимо стандартных ядер, картечи и шрапнелей, у англичан имелось еще и некоторое количество зажигательных гранат, снаряженных помимо пороха опилками, густо замешанных с фосфором. Тем не менее, им не удалось зажечь ни одного здания, хотя большинство из них были буквально пропитанными ворванью и салом.

Тем временем англичане, почувствовав, что дело плохо, попытались причалить к противоположному берегу бухты, чтобы уберечься от губительного огня финских и русских стрелков. Некоторым это удалось, но кожуховый бот с «Валчера» влетел на мель. Командовавший им штурманский мэт Натаниэль Мерфи приказал своим подчиненным спрыгнуть за борт и попытаться столкнуть его с банки, но они так ничего и не смогли сделать, зато многие успели получить ранения от огня с берега.

Между тем, пули летели все гуще, заставляя его подчиненных прятаться за подбойным бортом. Команда бота принялась выбрасывать из него снаряды, воду, провизию, пытались даже скинуть орудие, но тем немногим, кого миновал смертоносный свинец, не хватило сил, а остальные не смогли прийти к ним на помощь.

— Дело дрянь, парни, — прохрипел Мерфи, бросив возиться с орудием. — А потому спасайтесь, кто как знает! — после чего принялся стаскивать с ног сапоги, очевидно, рассчитывая добраться вплавь до одной из уходящих шлюпок. Но в этот момент очередное ядро разорвало его пополам, залив всех, кто не успел выполнить его последнюю команду, потоками дымящейся алой крови, окончательно лишив английских моряков воли к сопротивлению, и они поспешили выбросить белый флаг.

Вскоре все было кончено. Отправленные с кораблей на помощь десанту шлюпки смогли только подобрать уцелевших и отбуксировать незадачливых товарищей назад к фрегатам. Как впоследствии выяснилось, британцам этот бой стоил двенадцати убитых матросов и трех офицеров. Еще двадцать один человек имели ранения разной тяжести, а двадцать восемь человек попали в плен.

Кроме того, русские артиллеристы потопили полубаркас и катер, а еще две шлюпки, включая кожуховый бот незадачливого Ната Мерфи, достались русским в качестве трофеев. Потери оборонявшихся ограничились четырьмя ранеными солдатами из числа орудийной прислуги. Что касается местных охотников, то убитых среди них не было, а за врачебной помощью никто так и не обратился.

Так бесславно закончился один из множества налетов на финское побережье. За ним последовали и более успешные, закончившиеся сожжениями Кеми и Ловизы, но этот запомнился британским морякам особо.

Узнав об итогах сражения, государь распорядился щедро наградить участников событий. Финский охотник Маттс Кункконен, подстреливший, по всеобщему убеждению, английского офицера, получил знак отличия военного ордена и двадцать пять рублей серебром. Бургомистр Росс за проявленную распорядительность стал кавалером ордена святого Станислава. Не остались без наград и военные. Генерал Рокасовский получил звезду святой Анны и баронский титул, командовавший отрядом финских стрелков капитан — очередной чин и орден Святого Георгия. На долю рядовых достались пять солдатских крестов, распределенных по жребию, и два ведра водки на всех.

[1] Vulture — Стервятник (англ)

[2] Гамле-Карлебю — сегодня город Куккола

[3] Чиф — Chief (англ) первый помощник капитана корабля

[4] «Монте-Кристо» был опубликован в 1846 году.

[5] Коммандер (commander) — чин британского флота, равный подполковнику Русской армии.

[6] Mate (англ) — помощник (в данном случае штурманский помощник)

Глава 24

Давно известно, что за все рано или поздно придется заплатить. Причем, не только за хорошее. Вот и мне прилетело за пресс-конференцию и поднятую в Европе газетную шумиху. От кого, спросите вы? От царя-батюшки, естественно! В моем случае, просто от батюшки, то есть bon papa.

Нет, то, что британский флот во главе с адмиралом Нейпиром ославили на весь мир, ему даже понравилось. И то, что я и мои подчиненные с одной стороны выглядели как чудо-богатыри, бросившие вызов линкорам и фрегатам противника на утлых канонерках, а с другой, как изрядные хитрецы, заманившие врага на минное поле, тоже пришлось по вкусу. Он всегда с воодушевлением воспринимал вести о русском геройстве или сметливости. Более того, история со здравицей в честь Бакунина вовсе не анекдот. Именно так все и было!

Но вот то, что я лично встречался с журналистами и отвечал на их вопросы, а потом пригласил за свой стол… именно это и вызвало нешуточный гнев императора. Тут надо отдать должное Карлу Васильевичу Нессельроде. Сумел все подать таким образом, будто я этим панибратством не просто великокняжескую честь замарал, а чуть ли не «Филиппом Эгалите» [1] себя выставил. И вот теперь сидит тихо в уголке, будто мышь под веником, и наслаждается моей поркой.

— Как ты мог! — придавил меня оловянным взглядом отец.

Выдержать его оказалось непросто. Если честно, до сих пор думал, что рассказы о придворных, терявших сознание от одного его взора, не более чем байка, запущенная лондонским «страдальцем» Герценом. Но нет, он и впрямь на это способен!

— У меня не было иного выхода, ваше величество, — глухо ответил я, изображая глубочайшее раскаяние.

— Вот как? — скептически приподнял бровь государь. — И почему же?

— Мне было необходимо, чтобы англичане продолжали ломиться в бастионы Кронштадта. На наши пушки, мины, канонерки. Поэтому я и сделал все, чтобы уязвить их самолюбие! После такой шумихи никакой частный успех в Финляндии или Прибалтике не сможет прикрыть позор. Только удар в самое сердце, захват крепости, полное уничтожение флота, десант на набережной Невы. Не меньше того!

— Так ты для этого сел за один стол с газетными писаками?

— Именно!

— Но отчего ты так желаешь нападения на Кронштадт?

— Потому что именно здесь наши позиции наиболее сильны! Больше того, это единственное место, где мы можем рассчитывать если не на успех, то хотя бы нанести британцам такие потери, что они сами откажутся от дальнейшего наступления!

— Объяснись.

— Ваше величество. При нынешнем развитии вооружений наши позиции почти неприступны. Чтобы разрушить укрепления Кронштадта, вражеским кораблям придется подойти к самым его бастионам. Можно сказать, на дистанцию пистолетного выстрела. Вот только мины не позволят им это сделать! А канонерки не дадут их вытралить.

— Что значит вытралить?

— Избавиться от мин не так сложно, государь. Надо всего лишь подрезать специальным тралом минреп, после чего она всплывет, и ее можно будет уничтожить. «Вытралить» означает: убрать с помощь трала.

— Я смотрю, ты позаботился и об этом…

— Конечно. Война рано или поздно окончится, после чего эти адские машины превратятся в помеху для нашего судоходства.

— Зато сегодня действия его высочества уже привели к ожесточению англичан и к большому урону нашим магазинам, портовым городам и подданным вашего величества в Великом Княжестве Финляндском, — поняв, что гнев императора начал утихать, и беседа разворачивается куда-то совсем в невыгодную ему сторону, позволил себе вмешаться в разговор канцлер.

— Ну да, особенно в Гамле-Карлебю! — тут же парировал я. — Уж там они все разбили и сожгли! Напротив, получили достойный отпор!

— Это верно! Славное вышло дело! — согласился со мной Николай.

— Больше того, ваше величество, — продолжил ковать железо, не отходя от кассы, ваш покорный слуга. — Только утром мне доложили о забавнейшей истории, приключившейся в британском парламенте.

— О чем речь?

— В свежем номере «Лондон Кроникл» опубликована большая статья, излагающая подробности того, как бравые английские моряки отчитались о том, что в результате их набеговых рейдов одна только стоимость уничтоженных товаров и судов оценивается в 365 тысяч фунтов.

— И что ты тут усматриваешь смешного? — нахмурился Николай.

— Это только начало, государь. Дело в том, что не успел первый морской лорд доложить о своих успехах, как представители оппозиции сумели перевернуть все с ног на голову. Оказалось, что большая часть этих товаров принадлежала не нам, а британским коммерсантам, которые успели сполна расплатиться со своими русскими поставщиками. А задержались они в наших портах как раз по причине устроенной английским флотом блокады. Так что, если действия адмирала Нейпира и принесли кому-то убытки, то в первую очередь это были подданные королевы Виктории.

— Это мило! — ухмыльнулся отец. — И чем все кончилось?

— После бурных дебатов Палата Общин приняла соломоново решение: оставить моряков без призовых, а в счёт их выплатить пострадавшим торговцам компенсации из бюджета флота.

После этих слов государь перестал сдерживаться и принялся хохотать, время от времени стуча по столу ладонью, да так громко, что в кабинет заглянул обеспокоенный лакей.

— Карл Васильевич, — спросил он у Нессельроде, немного успокоившись. — Отчего ты не рассказал мне этого раньше? Повеселил бы Александру Федоровну…

— Мне тоже интересно, отчего канцлер утаивает от вас важную информацию!

— Но я вовсе не знал об этом, — принялся протестовать Нессельроде, но его уже никто не слушал.

— Однако и это еще не все, ваше величество, — решил не останавливаться я. — Действия англичан, направленные против финского побережья, настолько встревожили Сенат Великого княжества, что финны приняли решение выделить миллион рублей на постройку канонерок.

— Это правда?

— Ну разумеется! Не далее, как вчера у меня была их делегация. Просили лично проследить за строительством. Опасаются, как бы денежки не разворовали.

— Об этом ты тоже не осведомлён? — пристально посмотрел на Карла Васильевича царь.

— В моем ведении находятся сношения с иностранными державами, — поджал губы тот.

— Вот и не лез бы, куда тебя не просят! — хмыкнул Николай Павлович, и я понял, что это сражение осталось за мной.

Разумеется, Нессельроде и стоящие за ним придворные не оставят попыток навредить. Но, по крайней мере, на время притихнут. Опять же, правила игры таковы, что убрать меня с поста руководителя Морского ведомства не получится ни при каком раскладе. Царского сына может заменить только другой царский сын. В нашей истории это был племянник Кости Великий князь Алексей Александрович, вошедший в историю с не самым лестным прозвищем «Семь пудов августейшего мяса». Но ему пока всего три года. Хороший такой карапуз…

После непростого разговора с отцом следовало отдохнуть. И черт же меня дернул отправиться к семье! В смысле, в Константиновский дворец в Стрельне, куда мы постоянно переезжали на лето. Нечто вроде дачи с поправкой на высокий статус и просто дикую расточительность императорского двора.

Будущий «Дворец конгрессов» встретил суетой прислуги, хорошим ужином под «рюмку чая» и качественным таким семейным скандалом, который мне закатила дражайшая половина. Начиналось все, впрочем, вполне невинно.

— Кости, ты так осунулся в последнее время. Много работаешь? — почти сочувственно заметила «жинка».

— Да, Санни, — кивнул я, совсем забыв, что подобное затишье у моей богоданной супруги обычно случается перед бурей. — Война…

— Конечно, у тебя война. А мы с детьми сидим тут как арестанты…

— Не преувеличивай.

— Я преувеличиваю⁈ Нет, это мило!

— Ну что еще?

— Он еще спрашивает!

— Дорогая, может, не сейчас?

— Ну уж нет! Ты совсем забыл о нас и даже не стесняешься этого.

— Это неправда…

— Еще какая правда! Почему ты не взял меня с собой в Германию? Я бы навестила родителей…

— Это была сугубо деловая поездка. И потом, ты же была в положении…

— Какая прелесть! Ты вспомнил о моей беременности. Пусть так, но ты мог написать письмо? Мог, наконец, привезти хоть кому-нибудь из нас подарок?

— Прости. Как-то не попалось ничего достойного тебя и нашей любви…

— Не смей говорить мне о чувствах! Прежде мы были с тобой неразлучны. Ходили в гости к государю и твоим братьям, посещали театры, устраивали домашние концерты. А теперь… Скажи мне, у тебя кто-то есть? Ты нашел другую?

— Санни, милая, пойми наконец, идет война! Я каждый день уматываюсь на службе так, что к вечеру валюсь с ног от усталости и частенько засыпаю прежде, чем успеваю лечь. Какая ко всем чертям другая?

— То есть, если бы у тебя было больше времени, ты бы не постеснялся! — ахнула великая княгиня. — И вообще, не смей ругаться при детях. Ты не в казарме и не на мостике своего корабля!

— Здесь нет детей…

— Вот именно! Ты даже не захотел увидеть наших малюток!

— Прошу тебя, успокойся! — невероятным усилием воли сдержался я, сделав еще одну попытку потушить разгоравшийся скандал. — Понимаю, ты устала и нуждаешься во внимании. Но видит Бог, в этом нет моей вины. Что же до твоего желания развеяться… может, тебе куда-нибудь съездить?

Тут ваш покорный слуга, конечно, лоханулся по полной. В эти еще довольно-таки патриархальные времена молодым дамам не принято путешествовать без сопровождения супругов. Нет, такое, конечно, случается, но как правило, если их отношения дали трещину.

— Хочешь от меня избавиться? — широко распахнула полные слез глаза великая княгиня.

— Господи, за что мне это!

Спасли меня, как ни странно, союзники. В смысле, их возвращение к нашим берегам.

В малую столовую вошел Лисянский и почтительно доложил:

— Прошу прощения у ваших императорских высочеств, но дело срочное.

В прежней жизни у меня тоже случались ссоры с женой. И обычно появление на этом представлении зрителей лишь подливало масло в огонь. Крики становились громче, а обвинения все более тяжкими… И тут Александре Иосифовне следует отдать должное. Стоило появиться постороннему, как скандал прекратился сам собой. Казалось, даже слезы высохли.

— Что там еще? — с надеждой посмотрел я на адъютанта. И он меня не подвел.

— Телеграфом передано срочное сообщение. Враг снова у берегов Кронштадта!

— Вот как… Нейпир решил еще раз станцевать джигу на граблях?

— Не только. С британцами теперь и французы. Союзная эскадра идет двумя колоннами. По меньшей мере у них 16 линейных кораблей, 7 фрегатов, 3 корветов и шлюпов. Возможно, есть еще… На рассвете они миновали Сескар. Их десант высадился на Толбухин маяк.

«Спасибо тебе, Господи!» — подумал ваш покорный слуга, но вслух, конечно же, заявил совсем другое.

— Увы, мадам, — пришлось даже перейти ради такого дела на французский. — Мой долг повелевает мне покинуть вас! Будущее неопределенно, и может статься, мы более не увидимся. Если так, помните, мои последние мысли будут о вас и наших детях. Берегите их!

Черт! Хорошо сказал! Вон у Санни глаза как чайные блюдца…

Что самое противное, жинка, по крайней мере, частично права. Ее муж и впрямь стал совсем другим человеком. Чужой для нее, как, впрочем, и она для меня. И это при том, что великая княгиня Александра Иосифовна и впрямь первая красавица Петербурга. Вот не лежит к ней душа и все тут! Впрочем, подозрения в неверности, в любом случае, абсолютно беспочвенны. Единственной моей страстью была и остается война. И скоро у нас с ней очередное свидание…

— А теперь подробнее, — спросил я у притихшего Лисянского в экипаже. — Как захватили маяк?

— Очевидно, — поежился под моим взглядом адъютант, — дело решила внезапность нападения.

— Да неужели?

— Прошу великодушно извинить, но все подробности мне неизвестны. Могу сказать лишь, что союзники подошли на шлюпках. После недолгой перестрелки гарнизон был перебит или сдался, после чего над маяком подняли вражеские флаги.

— Все страньше и страньше…

— Полагаю, они так действовали из опасения мин…

— Которых так и не поставили!

— Ну, до первого появления Нейпира не успели, а после того, как британцы постыдно ретировались…

— Решили, что бога за бороду держите⁈ В связи с чем на мой приказ об усилении тамошнего гарнизона была положена большая славянская буква Херъ!

— Нет, но…

— А экипажи канонерских лодок во главе с командирами, очевидно, жрали в этот момент водку в портовых кабаках!

— Ваше императорское высочество, — взмолился Лисянский, — я не могу отвечать за чужие действия.

— Зато я все могу! Прямо как Бэтмен! Представляете, как обрадуется этому известию государь?

— Боюсь, что нет, — удивленно посмотрел на меня адъютант. [2]

— А вот я представляю более чем хорошо! Во всех, мать ее, леденящих душу подробностях! А уж если и впрямь сдались, то…

[1] Имеется в виду герцог Луи Филипп Орлеанский, перешедший после Великой Французской революции на сторону народа.

[2] Batman в ту пору на английском языке означал… денщика!

Глава 25

Позже выяснилось, что ваш покорный слуга был неправ. Несмотря на то, что маленький гарнизон и впрямь оказался застигнут врасплох, сдаваться никто и не подумал. Десяток матросов во главе с унтером и смотритель дрались до конца, и все до одного погибли.

Но это стало не единственным боевым столкновением в тот день. Находившаяся в дозоре «бронированная» канонерка — «константиновка» «Балагур» встретилась лицом к лицу с тремя шлюпами союзников. Английский колесный «Bulldog» капитана Холла, возглавлявшего отряд, и винтовые «Lucifer» с «Souffleur» под триколорами Второй империи.

Нашей лодкой командовал молодой лейтенант гвардейского флотского экипажа князь Михаил Вадбольский, характер которого как нельзя больше соответствовал имени его корабля. Что, впрочем, совершенно не мешало ему быть прекрасно образованным и опытным для своего возраста офицером.

Несмотря на безусловное превосходство в численности и суммарном «весе» залпа у противника, Вадбольский смело принял бой. И поначалу все шло как по накатанной. Хорошо знавший сильные и слабые стороны «константиновок» лейтенант, недолго думая, ушел на мелководье. Вокруг его утлого корабля то и дело вздымались всплески от вражеских ядер, но судьба хранила русских моряков. Затем последовал лихой разворот, после чего «Балагур» оказался носом к так и не рискнувшим последовать за ним врагам.

— Цельтесь лучше! — приказал артиллеристам князь. — Попадете с первого выстрела, получите по лишней чарке, не попадете, обойдетесь линьками!

— Не извольте сомневаться, ваше сиятельство, — пробурчал артиллерийский квартирмейстер Ермаков, награждённый за бой с блокшипами знаком отличия военного ордена, надежно защищавшего своего хозяина от порки.[1]

— Пли!

В ответ на приказ тяжелая 60-фунтовая пушка Баумгарта гулко ухнула, послав бомбу в ближайшего француза. К счастью для того, прицел оказался не совсем точен и снаряд лишь пробил грота-марсель, разодрав «Souffleur» парус.

— Запорю, сукины дети! — завопил Вадбольский, после чего сплюнул от досады и приказал дать задний ход.

Затем, дождавшись, когда орудие зарядят, вновь повел канонерку вперед. Так могло продолжаться довольно долго, но у союзников тоже имелись пушки, пусть и не такие тяжелые, как на канонерке, но их было гораздо больше. Поднятые падающими вокруг ядрами всплески то и дело захлестывали палубу маленького русского корабля. Но тот продолжал яростно огрызаться из своего единственного орудия.

Чумазый от пороховой гари Ермаков продолжал колдовать у прицела, не обращая внимания на посулы и угрозы командира. Наконец, все было готово, и он, выбрав момент, произвел выстрел, приговаривая про себя:

— Получай без сдачи!

На сей раз глазомер его не подвел, и бомба разорвалась на юте «Суфлёра», разбив румпель и практически лишив того управления. Однако не успели на канонерской лодке стихнуть крики радости, как «сдача» все-таки последовала. Одно из выпущенных врагами ядер ударило в дульный срез русской пушки, расколов ее. Один из осколков отрикошетил по брустверу, отчего в первый момент казалось, что попадание было именно в него. К счастью, броня это испытание выдержала.

— Все живы? — осведомился князь, пытаясь нащупать сорванную с головы фуражку.

— Мы-то, да! — прохрипел ушибленный при попадании наводчик. — А вот…

Лишившееся доброй трети ствола орудие и впрямь никуда кроме переплавки более не годилось. А это значило, что никакого иного вооружения, если не считать оббитого котельным железом носа, прозванного почему-то «шпироном», у них не оставалось. Ну кроме еще одной оружейной новинки их обожаемого, но все-таки чудаковатого великого князя.

Тем временем, заметившие бедственное положение своего противника англичане и французы вели между собой активные переговоры. То, что русские не могут ни уйти, ни защищаться, было очевидно. Как и то, что их лодка стоит на мелководье, а потому приблизиться и взять ее на абордаж тоже не получится. Иными словами, ситуация сложилась патовая. Медлить тоже было опасно, в любой момент на помощь канонерке могли подоспеть товарищи.

Первым нашел выход из положения французский капитан «Люцифера», приказавший спустить паровой бот и гребной полубаркас. В самом деле, если русские лишились артиллерии, так почему бы не атаковать их с помощью гребных судов. Англичане, разумеется, не могли допустить, чтобы вся слава досталась их союзникам, последовали их примеру. Капитан «Суфлёра», занятый срочным ремонтом своего корабля, все же не стал отказываться от участия в общем празднике, выслав две шлюпки.

Так что скоро к притаившемуся на плесе «Балагуру» направилась целая экспедиция. Возглавил ее вооруженный 24-фунтовым орудием британский паровой бот с «Бульдога» под командой первого лейтенанта Парсонса, за ним в кильватер шли, дымя трубами, кожуховые боты с «Люцифера» и «Суфлера», а следом пристроились три полубаркаса. На каждом поместились морские пехотинцы и матросы-волонтёры со штуцерами Тувенена и Энфилда. Всего в абордажной партии набралось больше ста человек.

Казалось, что участь русской канонерки решена, ибо личное оружие 30 человек экипажа состояло из полутора десятков гладкоствольных ружей, такого же количества тесаков и револьвера командира. Впрочем, имелся еще один козырь…

Несмотря на то, что митральезы или, называя их по-русски, картечницы, которые теперь никто не назовет именем Реффи, были не только приняты на вооружение, но и изготовлены, до сих пор не было случая применить и испытать их в деле. По штату, на каждой «константиновке» должно было быть две таких установки. На самом деле имелась только одна.

Впрочем, обращаться с ней умел тоже единственный член экипажа «Балагура» — юный гардемарин Сережа Тыртов, стоявший теперь подле командира, и вместе с ним тревожно вглядывался в приближавшихся врагов. С первого дня, когда их канонерка получила новейшее вооружение, он буквально влюбился в скорострелку, уделяя освоению картечницы все свое внимание и не упуская возможности провести практические стрельбы. И вот теперь настало время применить наработанные навыки в настоящем бою.

— Что будем делать? — не выдержав напряжения, спросил он у Вадбольского, с которым находился в приятельских отношениях.

— Сомнительная слава Стройникова [2] меня не прельщает, — нервно дернул головой князь.

— Я и не думал предлагать тебе подобное! — вспыхнул юноша, но старший товарищ поспешил его успокоить.

— Знаю, Сережа. Знаю. Но дело у нас, как видишь, дрянь. Твоя митральеза сможет дать хоть один залп?

— Конечно! Только она стреляет не залпами, а очередями…

— Сейчас это неважно, мон шер! Как только они приблизятся, мы дадим полный ход и постараемся протаранить хотя бы пару шлюпок. Если же, точнее, когда нас возьмут на абордаж…

— Мы взорвем «Балагура»⁈ — с восторгом воскликнул гардемарин.

— Да, конечно, — кивнул князь, решивший про себя, что сделает все сам, приказав команде спасаться. Благо, берег не так уж далеко, а море почти теплое…

Между тем вражеские лодки приблизились. Шедшие первыми англичане принялись сигналить, требуя, чтобы русские спустили флаг.

— С Богом, — перекрестился Вадбольский. — Полный вперед!

Вода за кормой забурлила, и канонерка медленно двинулась на врага. Мигом сообразившие, что это значит, союзники тут же открыли по ним огонь. Но комендор английского бота чуть поспешил, и его выстрел прошел далеко мимо цели, французским артиллеристам повезло немногим больше. Мелкие трехфунтовые ядра с полубаркасов, ударив в бронированный бруствер, не смогли остановить корабль, а что касается стрелков…

Ставший к картечнице Тыртов направил блок из двадцати пяти стволов на противника и принялся крутить рукоять. Запирающая ударники пластина поползла вниз, освобождая пружины, и на никак не ожидавших подобной подлости англичан обрушился настоящий свинцовый ливень!

Тяжелые пули буквально смели большую часть британских моряков за борт, заставив остальных пригнуться, а восхищенный мощью своего оружия гардемарин уже прикладывал новую кассету со снаряженными зарядами. Вторая очередь оказалась поначалу менее удачной, пройдя вдоль борта. Но затем сразу несколько пуль угодили в канонира, несущего картузы с порохом, отчего тот опрокинулся навзничь, выронив свой груз. В последовавшей кровавой суматохе никто даже не заметил, как один из тщательно прошитых тройным швом шерстяных мешочков откатился на котел и, пролежав некоторое время на раскаленном железе, воспламенился. Грянул взрыв, превративший бот в пылающий факел. Спастись никому не удалось.

Эта мгновенная и шокирующая трагедия отвлекла на себя внимание союзников, воспользовавшийся этим Вадбольский настиг-таки французский бот и ударил его форштевнем в правую скулу, и навалился, подминая под себя. Столкновение вышло сокрушительным. Тонкие борта, не рассчитанные на столь недружелюбное обращение, треснули, как орех на зубах у щелкунчика, после чего внутрь шлюпки хлынула морская вода, заставившая взорваться котел. Бахнуло так, как будто русская канонерка налетела на собственную мину, но к счастью, ее корпус выдержал.

Третий паровик всадил-таки ядро в борт «Балагура», оставив широкую пробоину на полметра выше ватерлинии, после чего потерявший окончательно страх Вадбольский повернул канонерку на врага, с явным намерением протаранить и третий бот. Но не успел. Французскую команду расстрелял с пистолетной дистанции вошедший во вкус Тыртов.

Затем последовала целая серия резких маневров, во время которых князь гонялся за вражескими шлюпками, а те пытались от него улизнуть. Стоявшие на носах полубаркасов легкие трехфунтовки ничем не могли помочь противнику, и экипажи шлюпок, запаниковав, принялись скидывать орудия за борт, чтобы добавить еще немного скорости. Гребцы изо всех сил налегали на весла, но выиграть у парового двигателя не могли. Их настигали и безжалостно топили тараном или расстреливали очередями почти в упор.

Сбежать получилось только у одного полубаркаса, вовремя развернувшегося в сторону от своих товарищей и ценой их гибели получившего время для собственного спасения. Нет, «Балагур», расправившись с остальными, в свой черед погнался и за ним, но, когда удирающую в панике шлюпку смогли прикрыть пушечными залпами корабли союзного отряда и вокруг канонерки начали свистеть ядра, даже разошедшемуся не на шутку Вадбольскому пришлось отказаться от дальнейшего преследования.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы эта победа далась русскому экипажу легко. И англичане, и французы из всех стволов палили почем зря по громящей все налево и направо канонерке, отчего многие моряки, включая командира, были ранены. Но все же поле боя осталось за ними.

— Ваше сиятельство! — обратился к Вадбольскому матрос Воробьев. — Дозвольте к уцелевшему боту сплавать?

— Зачем? — поморщился князь, которому в этот момент перевязывали руку.

— Как же, — удивился нижний чин. — Какой ни есть, а трофей! Авось там что дельное сыщется. Да те же штуцера. Я слыхал, их его императорское высочество оченно ценят!

— И то верно, — поддержал его прокопчённый до черноты пороховой гарью и все равно весело скалящий белые зубы Тыртов. — Британцы с французами еще никуда не ушли, так что винтовки могут нам еще понадобиться. А уж если мы захватим вражеский паровой катер, то без награды нас точно не оставят.

— Вот оно что, — ухмыльнулся командир. — Сереженька, станешь адмиралом, не забудь про меня многогрешного. Не оставь прозябать без протекции…

— Да ну тебя, Мишка! — насупился гардемарин. — Кто еще кому протекцию оказывать будет…

— Ладно тебе, — примирительно улыбнулся князь. — Кажется, меня сильно зацепило. Так что будь готов принять командование. А кожуховый бот нам и впрямь не помешает. Всякое ведь может статься…

Не став заканчивать свою мысль, Вадбольский отдал рулевому приказ подвести лодку как можно ближе к потенциальному трофею. Вызвавшийся добровольцем Воробьев широко перекрестился, после чего сиганул в воду и через пару минут уже подтягивался через борт дрейфующего на волнах бота.

Оказавшись на борту, матрос воровато обернулся. В ушах все еще звучало напутствие скорого на расправу лейтенанта — смотри, чтобы без мародерства! Не то…

— Как бы не так! — пробурчал моряк, наскоро обшаривая убитых французов.

Добычу трудно было назвать богатой, но несколько серебряных монет и пара вполне приличных табакерок стали его добычей. Раздумывая, где бы их припрятать, он нагнулся к машине.

— Что ты там телишься? — гаркнул на весь плес Ермаков.

— Чичас, Семен Васильевич, — начал отвечать матрос, но застыл как громом пораженный.

Из маленького закутка рядом с машиной на него смотрел ствол револьвера. Держал оружие совсем молодой человек, можно сказать, мальчик. Довольно стройный, скорее даже худощавый, с тонкими аристократическими чертами лица и длинными вьющимися волосами каштанового цвета, он с ужасом взирал на насквозь промокшего русского и пытался спустить курок.

— Ты это, барчук, брось игрушку! — искренне посоветовал ему Воробьев.

— Мерде, — выдавил из себя незнакомец, у которого никак не получалось выстрелить.

Русский матрос, разумеется, не знал по-французски ни слова. Да и не очень интересовался смыслом сказанного ему. И так понятно, что ничего хорошего. Поэтому, как только понял, что стрелять тот не станет, коротко, без замаха ударил француза под ложечку, а когда он упал, отобрал револьвер и разбил рукоятью мальчишке голову. После чего тщательно вытер свой трофей от крови.

— Это вам, ваше благородие! — преподнёс он его Тыртову, при возвращении на канонерку.

— Ух ты, Лефоше! — обрадовался гардемарин. — Ты где его взял?

— Так в трюме бота валялся. Хозяина поди убило, вот он его и обронил.

— Ну, спасибо, братец!

— Не за что, Сергей Петрович. Нам, наоборот, очень приятственно вам подарок сделать! От всей, так сказать, души!

— Вот ферт! — восхищенно воскликнул кто-то из молодых матросов, наблюдая за Воробьевым.

— А тебе, дурню, кто мешал отличиться? — усмехнулся в густые бакенбарды Ермаков. — Чем зенки пялить, лучше бы пушку чистил.

— Так ее ж разбило? — широко распахнул наивные глаза моряк.

— И что теперь чистить не надо⁈ — вызверился на бестолкового подчиненного квартирмейстер.

Дождавшись ночи, русские моряки сумели ускользнуть из ловушки, таща за собой на буксире захваченный паровик. Узнав о проявленной экипажем «Балагура» лихости, государь лично распорядился наградить князя Вадбольского орденом Святого Георгия, а принявшего после его ранения команду гардемарина Тыртова произвести в чин мичмана и пожаловал «Клюквой». Так на офицерском жаргоне именовался темляк ордена Святой Анны — первая боевая награда офицера.

Не остался без награды и Воробьев, получивший по ходатайству Сережи Тыртова крест. Еще пять по традиции нижние чины распределили между собой жребием. Кроме того, попавший в госпиталь Вадбольский на прощание распорядился выдать каждому строевому матросу и кочегару по рублю из своих личных средств.

[1] Георгиевские кавалеры освобождались от телесных наказаний.

[2] Стройников С. М. — командир фрегата «Рафаил», сдавшийся туркам.

Глава 26

Как и следовало ожидать, к моему приезду дела в Кронштадте если и не наладились, то, по крайней мере, перестали ухудшаться. Почувствовавшие запах жареного командиры поспешили привести свои корабли в порядок, а подчиненных — в чувство. Кроме того, доклад как обычно начали с успехов, очевидно надеясь, что до неудач может и не дойти. Вот, ей богу, странные люди! Ведь знают, что без фитиля никого не отпущу, но все равно пытаются хитрить!

Первым пунктом шел «Valorous», ставший в нашем флоте «Доблестным». Кострицыну удалось-таки закончить ремонт. К слову сказать, несмотря на военное время и мое полное содействие, это оказалось не таким уж простым делом. Стоило хоть на минуту ослабить внимание, как начинали пропадать то мастеровые, то материалы для починки.

Затем высокие чины из Адмиралтейства попытались тихой сапой заменить командира, мотивируя это тем, что новоиспеченный капитан-лейтенант не имеет достаточного опыта. А когда не получилось, стали вставлять палки в колеса с личным составом. То кочегаров, которых, к слову, постоянная нехватка, куда-нибудь переведут, то одних «залетчиков» назначат. А теперь вот попытались снять артиллерию…

— В каком смысле? — удивленно переспросил я.

— На береговые батареи, — вздохнул молодой командир. — Уж и не знаю, как и отбоярился…

— И кто у нас такой умный? Гринвальд или…

— Мофет.

— Он что себя, блин, бессмертным почувствовал⁈ — разозлился я.

Конечно, командиру Гвардейского экипажа было лестно получить себе новенький фрегат, а когда Кострицын отказался уступать место на мостике, затаил обиду. Но так хамить целому генерал-адмиралу — это перебор!

— Лисянский!

— Слушаю, ваше императорское высочество!

— Возьми перо и пиши. Его сиятельству, князю Алексею Федоровичу Орлову.

— Кому⁈ — изумился Платон Юрьевич, услышав имя шефа Отдельного корпуса жандармов.

— Слух ослаб? Так я другого адъютанта поищу….

— Никак нет.

— Любезный Алексей Федорович! Прошу простить меня за беспокойство, на которое я никогда не решился, если бы не крайняя нужда. Тебе, вероятно, хорошо известно, сколько трудностей мне пришлось преодолеть, чтобы в полной исправности встретить нашествие на наше дорогое Отечество новых завоевателей. Но в последнее время, мне кажется, что дело может быть не только в небрежении и бесхозяйственности, которое, разумеется, нельзя извинить, но хотя бы можно понять. Напротив, чем долее погружаюсь я в дела, тем более нахожу вероятным, что речь идет о злоумышлении. Ибо не могут лица, облеченные властью и доверием государя, совершать такие непростительные оплошности иначе как по наущению неприятеля.

Я, конечно, в делах жандармских по понятным причинам не сведущ, а потому прошу прислать толкового офицера с тем, чтобы он на месте разобрался в этом важнейшем государственном деле со всем возможным тщанием. И уж коли найдется изменник, так я его не помилую!

Неизменно благосклонный к тебе Константин.

— Ваше императорское высочество! — в панике выдохнул Лисянский. — Неужели вы собираетесь призвать на флот жандармов?

— А вы надеялись, я вас за саботаж в жопу целовать буду⁈ Не дождетесь! Всех, мля, на каторгу отправлю!

Разумеется, я и не думал отправлять это послание. Но готов поставить рубль против ста, что завтра его содержание достигнет нужных ушей и притормозит самых ушлых. Те же, кто не поймут… на флоте много разных вакансий. Говорят, в Сибири адмиралов не хватает!

— Ладно. Отложи пока сию эпистолу. Завтра на свежую голову перечитаю, тогда же и подпишу! Что еще?

К счастью, появились и хорошие новости. Буквально на следующий день после ухода английской эскадры я распорядился начать подъемные работы на подорвавшихся на наших минах блокшипах. Корабли они, может, и не самые мощные и современные, но поживиться там было чем. Пушки, припасы, машины. Да просто дельные вещи поднять, и то прибыток. А нам на бедность все в кассу!

Сегодня пришла пора подвести некоторые итоги. С флагманского «Эдинбурга» удалось вытянуть восемнадцать пушек разного калибра, а также обследовать его корпус. Судя по осторожным прогнозам инженеров, имеется реальная возможность поднять линкор целиком и попытаться ввести в строй.

С «Хогом» дело обстояло много хуже. Корабль взрывами был разорван почти пополам, котлы, судя по всему, разнесло в лоскуты. Но вот машина, если и не совсем невредима, то, по крайней мере, подлежала восстановлению. А еще имелись орудия, содержимое погребов и прочее добро. Ну и корпус в любом случае надо убирать, чтобы не мешался.

Забавно, в той, другой, никому не известной здесь истории мы топили свои корабли, чтобы преградить путь захватчикам. Здесь же нам приходится поднимать чужие. Такая вот гримаса переменчивой фортуны.

В любом случае, пока что результат войны на Балтийском море в нашу пользу. Безвозвратные потери англичан составили два, пусть и не самых совершенных, но все-таки линкора и один фрегат. Еще один, «Амфион», получил порядочные повреждения и отправился прямиком на ремонт в ближайший док. Скорее всего в Швецию. Надо бы не забыть обгадить Нессельроде. Вот, дескать, подлец, не протестует против столь вопиющего нарушения нейтралитета!

Или не заморачиваться с карликом и послать пару расторопных офицеров из финнов с парой пудов динамита? Соборы посмотрят, устроят фейерверк на день рождения короля… [1] Хотя, оно, кажется, уже прошло. Опять же Его величество Оскар Жан-Батистович Бернадот может и оскорбиться. Впрочем, если хорошенько подумать, пусть он опасается обидеть своих миролюбивых соседей.

У нас же всего несколько побитых канонерок, которые можно исправить, да плюс вступивший, наконец, в строй трофей. Добавьте к этому возросший при дворе аппаратный вес, слава победителя англичан… впрочем, об этом говорить пока рано. Враг вернулся!

— Что там еще?

— От военного губернатора.

— А конкретнее?

Прибывший офицер для особых поручений поведал мне занятную вещь. Но прежде следует кое-что пояснить. Если поднятые со дна моря материальные ценности принадлежали нам, то обязанность хоронить сотни всплывших утопленников ваш великий князь, сиречь я, великодушно возложил на местные власти. То есть на подчиненных военного губернатора Граббе.

Окажись на месте преемника Литке другой человек, он, вероятно, попытался возражать, но… Павел Христофорович не стал. Престарелый генерал повидал в своей жизни всякое. Некогда видный член Союза общественного благоденствия, он, тем не менее, уклонился от участия в декабрьском восстании и сумел избежать наказания. Ну разве что в крепости посидел.

Затем воевал с турками, участвовал в подавлении Польского восстания, после чего служил на Кавказе. Где прославился при штурме Ахульго [2] и зарекомендовал себя одним из самых результативных военачальников. Потом был Венгерский поход, золотое оружие за храбрость и возвращение в Петербург. Казалось бы, жизнь удалась! Сиди себе и радуйся на теплом месте.

Увы, это место оказалось «Комитетом Инвалидов» во главе с небезызвестным Политковским. Когда вскрылись хищения последнего, Граббе снова угодил в крепость, но уже не как потенциальный заговорщик, а как пособник казнокрада. Впрочем, государь на забыл о его заслугах, и дело ограничилось выговором.

Как генерал-губернатор он меня устраивал. Приказы исполнял добросовестно, куда его не просили, не лез. Если возникали проблемы, первым делом обращался ко мне…

— Один из всплывших трупов оказался одет в мундир британского адмирала.

— Вот значит, как…

— Его превосходительство просили узнать, не будет ли у вашего императорского высочества на сей счет распоряжений.

— Кто это может быть? — обернулся я к Лисянскому.

— По всей вероятности Чадс.

— Ты его знаешь, то есть знал?

— Мы встречались, когда он заведовал артиллерийской школой «Excellent» рядом с Портсмутом.

— Опознать сможешь?

— Полагаю, да.

— Отлично. В таком случае отправляйся в анатомический театр и убедись. Если точно он…

— Других адмиралов там быть не могло.

— Ну мало ли. Вдруг там камердинер в парадной ливрее? Хороши же мы будем, если предложим его тело вместо адмиральского.

— Вы хотите отдать англичанам покойного адмирала, — сообразил адъютант. — Жест доброй воли…

— Я хочу, чтобы они в ближайшее время не снялись с якоря и не удрали!

В последние дни сэра Чарльза то и дело одолевала черная меланхолия. Постоянные неудачи и неутешительные вести из Англии шаг за шагом подтачивали и без того не слишком крепкое здоровье семидесятивосьмилетнего адмирала. А теперь вот еще и эти…

Видит Бог, не так он представлял себе встречу с союзниками! Мало того, что командующий французской эскадрой шестидесятитрехлетний вице-адмирал Александр Фердинанд Парсеваль-Дешен и руководящий силами десанта пятидесятидевятилетний генерал Луи Ашиль Бараге д’Ильер сильно опоздали к началу кампании, так еще и потащили его назад к этим бесплодным скалам!

Это уж не упоминая о том, что ни вид британского флага, ни сам адмирал Нейпир не вызывали у заносчивых лягушатников ни малейшего почтения. Напрасно он уверял их в крепости русской обороны и опасностях, поджидавших неопытных мореплавателей в морских глубинах. Никто из них не захотел его услышать. Более того, высокомерные галлы не постеснялись делать намеки, порочащие честь королевского флота и его самого.

Обстановка взаимного недоверия между Лондоном и Парижем отнюдь не способствовала единодушию командующих, что напрочь исключало всякое единоначалие и, напротив, гарантировало настоящее двоевластие, когда каждая из сторон действовала сама по себе или, в лучшем случае, договариваясь друг с другом.

В другое время сэр Чарльз послал бы таких союзников ко всем чертям, но беда в том, что они были нужны ему гораздо больше, чем он готов был признать! Десять тысяч морских пехотинцев, засевших на превращенных в транспорты парусных линкорах. О, если прибавить к ним десант из англичан, с такими силами можно атаковать практически любую точку на побережье Российской империи и отплатить коварным московитам за все их подлости. Именно надежда убедить французов воевать за интересы «Туманного Альбиона» заставляла терпеть их постоянные выходки на грани грубости!

И надо сказать, у него почти получалось. Посланники нового Наполеона и сами рвались в бой, в надежде покрыть себя неувядающей славой. Жаль только, что сделать они это хотели непременно у стен Кронштадта, ничуть не доверяя рассказам британцев о неприступности русской твердыни! Что ж, пусть посмотрят, а еще лучше попробуют. Может тогда станут сговорчивее…

Однако и тут все пошло совсем не так, как хотелось бы престарелому адмиралу. Не поверившие в существование мин французы внезапно атаковали маяк с варварским названием «Толбухин» и захватили его. Англичане не принимали участие в этом налете, но ходили слухи, что русские отчаянно сопротивлялись и потому их всех без жалости перебили. Не то чтобы сэру Чарльзу было их хоть немного жаль, но ведь теперь почуявшие запах крови лягушатники и вовсе зазнаются!

«Так и случилось» — понял Нейпир, когда получил приглашение союзников посетить захваченный ими островок. Делать нечего, пришлось переодеваться в парадный мундир, потом ждать, пока разведут пары на адмиральском катере, и отправляться на встречу.

Встретившие его французы просто лучились от самодовольства, как будто их добычей оказалась не рукотворная скала в трех милях от Кронштадта, а сама русская крепость. Парсеваль-Дешен явно примерял в своих мечтах эполеты полного адмирала и командорский крест Почетного Легиона, а Бараге д’Ильер буквально ощущал тяжесть маршальского жезла.

— Добрый день, месье! — поприветствовали они своего гостя. — Как видите, эти скифы вовсе не так опасны, как вы нам рассказывали.

— Поздравляю, — презрительно усмехнулся Нейпир. — Надеюсь, стены Свеаборга или Бомарзунда вызовут у вас не больше затруднений, чем эти сараи вокруг маяка?

— Почему же не Кронштадт?

— У вас такие плохие трубы, что вы не видите гранитные бастионы, буквально ощетинившиеся тяжелыми орудиями?

— Кажется, русские укрепления и впрямь недурны, — беспечно махнул рукой генерал. — Но они не удержат порыв моих гренадер!

— Вы твердо решились на это безумие?

— Безумие⁈

— Именно так, джентльмены! Не забудьте, что подходы к фортам усеяны минами, за которыми кишат их канонерки!

— Что могут эти жалкие скорлупки против наших кораблей?

— Ходить по мелководью и атаковать, когда их совсем не ждут!

— О-ла-ла!

— Видимо, вы еще не получили известия о столкновении нашего дозора с одной из таких «скорлупок»?

— Что⁈

— Значит, скоро получите. Не буду портить вам впечатление…

— Мой адмирал! — обратился к Парсеваль-Дешену дежурный офицер. — К нам приближается русский корабль под белым флагом!

— Что им нужно?

— Не могу знать!

Прибывший на канонерке офицер оказался весьма приятным и хорошо воспитанным молодым человеком с безупречными манерами и таким же хорошим произношением. Окажись он в Лондоне или Париже, его везде могли принять за своего.

— Добрый день, господа. Я личный адъютант великого князя Константина и прибыл по его поручению.

— Ваше лицо кажется мне знакомым, — присмотрелся к нему Нейпир.

— У вас прекрасная память, сэр! Моя фамилия Лисянский. Я был представлен вашему высокопревосходительству во время посещения Портсмута, но, говоря по чести, не надеялся, что вы меня запомните.

— Что хочет ваш патрон? — осведомился Бараге д’Ильер.

— Прошу прощения, но мое поручение касается адмирала Нейпира. Дело в том, что после несчастного для британского флота сражения погибло много славных моряков. Время от времени их трупы всплывают, и мы, согласно христианским обычаям, предаем их земле. Но сегодня мы подняли из воды тело адмирала Чадса. И его императорское высочество подумал, что сэр Чарльз захочет попрощаться со своим старым товарищем…

— Передайте великому князю, — глухо ответил Нейпир, — мою искреннюю признательность. Нас многое связывало с покойным, и я хотел бы доставить его останки на родину. Это возможно?

— Никаких проблем, сэр. Константин Николаевич предвидел подобный оборот и приказал врачам провести соответствующие процедуры.

— Когда они будут окончены?

— Если вам будет угодно, то завтра в это же время мы сможем передать вам тело мистера Чадса.

— Чем я могу отплатить за любезность великого князя?

— Для генерал-адмирала это дело чести, сэр! Поэтому ни о какой оплате не может быть и речи! Однако…

— Говорите, мистер Лисянский. Обещаю выполнить все, что в человеческих силах.

— Если бы вы вернули пленных, захваченных на маяке, его императорское высочество счел бы себя весьма обязанным!

— Боюсь, это невозможно, — поморщился Нейпир. — Операцию проводили французы, и ваши люди…

— Они погибли, — подал голос Парсеваль-Дешен.

— Все?

— До единого, месье! Так что, боюсь, великому князю придется назначить другую цену.

— Как я уже говорил, платы не требуется. Завтра в полдень мы объявим краткое перемирие и доставим тело адмирала сюда. А теперь позвольте мне откланяться. Честь имею, господа!

— Подождите, месье, — попытался сгладить неловкость французский адмирал. — Крайне прискорбно, что все сложилось таким образом. Но я все же прошу передать его высочеству уверения в нашем совершеннейшем почтении!

— Благодарю, господа.

— Вы хорошо говорите по-французски, месье!

— Моим гувернером был офицер французской армии, попавший в плен под Березиной. Не знаю почему, но он не захотел возвращаться на родину после реставрации Бурбонов.

— Какая любопытная история! Впрочем, я слышал, что в вашей стране любят доверять воспитание юношества французам…

— Боюсь, у моих детей не будет такой возможности! — отчеканил Лисянский и, резко развернувшись, пошагал прочь.

— Никак не возьму в толк, что он имел в виду? — озадаченно посмотрел ему вслед адмирал.

— Неужели вы не поняли, Александр? — криво усмехнулся Бараге д’Ильер. — Этот варвар только что пообещал отплатить нам той же монетой и не брать пленных!

— Что⁈ Нет, ну какая наглость!

— С вашего позволения, джентльмены, я вернусь на свой флагман, — приложил два пальца к треуголке Нейпир. — Мне необходимо отдать кое-какие приказы. Четь имею!

[1] Оскар I (швед. Oscar I), при рождении Жозеф-Франсуа-Оскар Бернадот родился 4 июля 1799.

[2] Аул Ахульго — считавшаяся неприступной горная крепость, ставка имама Шамиля. Для ее взятия летом 1839 года русским войскам потребовалось провести пять кровопролитных штурмов.

Глава 27

Примерно через час после возвращения Лисянского я собрал всех командиров паровых кораблей, а также начальников отрядов в адмиральском салоне «Рюрика». Впрочем, их оказалось так много, что совещание волей неволей пришлось перенести на верхнюю палубу. Увидев такое представительное собрание превосходительств, высоко и просто благородий, матросы из команды моего флагмана поспешили исчезнуть в недрах фрегата, либо залезть от греха на мачты и оттуда прислушиваться к разговорам начальства.

— Господа, — прокашлявшись, начал я. — Сегодняшней ночью нам предстоит уничтожить флот союзников или погибнуть. И это сейчас не красивые слова и не образное сравнение. Новейшее оружие, с которым большинство из вас более или менее знакомы, получится применить в таких условиях всего один раз!

— Но почему⁈ — воскликнул кто-то из молодежи.

— Полагаю, после сегодняшней ночи русских моряков станут бояться, — под всеобщие одобрительные смешки ответил я. — Но дело не только в этом. Шестовые мины перестанут быть тайной, и во всех флотах начнут лихорадочно искать меры противодействия и, вполне вероятно, скоро найдут. А до той поры им придется осторожничать. Поэтому наш удар должен быть массовым и сокрушительным.

— Так вот зачем мы тренировались подводить шесты под баржи, — покивал капитан-лейтенант Шиллинг.

— Именно. Так что вы, господа, зря материли меня за спиной.

— Помилуйте, ваше императорское высочество, мы бы никогда…

— Заткнитесь, иначе мне придется тут же списать вас на берег. Хочу напомнить, господа, что все вы выбраны отнюдь не за безукоризненный послужной список и умение четко маршировать, а за способность нестандартно мыслить и готовность пойти на некоторые нарушения, если этого потребуют обстоятельства!

Сегодня как раз такой день, точнее ночь. Едва стемнеет, мы все пойдем в атаку на флот союзников. Главная задача возлагается на канонерки «шанцевского типа». Они должны подойти к вражеским кораблям в упор и атаковать их минами. Британцы с французами, разумеется, будут сопротивляться и стрелять по нам из всех орудий. Так что предстоящее дело очень опасно. Если кто-то из вас не чувствует в себе сил или мужества, может отказаться прямо сейчас, потому что в дальнейшем подобной возможности не представится…

— Не оскорбляйте нас, ваше высочество! — зашумели моряки.

— И не думал. Напротив, я уверен в каждом из вас, а потому говорю все как есть.

— А почему с канонерок опять сняли орудия? — подал голос командир «Щуки» Мейснер.

— По двум причинам. Во-первых, чтобы хоть немного облегчить вам ход. Лишний узел скорости сегодня ночью может спасти вам жизнь и повысить шансы на выполнение боевой задачи. Не думаю, что этой возможностью следует пренебречь ради призрачной надежды пострелять по большим кораблям. Сегодня ваше главное и единственное оружие — мины!

— А какая вторая?

— Во-вторых, будем откровенны. Не многим из нас доведется пережить эту ночь. Для потопления маленькой канонерки подчас достаточно одного удачно выпущенного ядра. Так что пусть лучше пушки и их обслуга останутся на берегу, где они могут еще пригодиться.

— Почему же в таком случае не сняли орудия с «константиновок»? — нахмурился князь Ухтомский, командир канлодки «Бурун».

— Потому что вам они как раз понадобятся! Ваша задача отвлекать на себя вражеские корабли и, если возникнет такая необходимость, спасать потерпевших неудачу.

— Но мы бы тоже могли…

— Нет! Броня сделала лодки вашего класса слишком медлительными. С другой стороны, как выяснилось во время боевых столкновений с британцами, она обеспечивает неплохую защиту. Иными словами, вас так просто не потопить. Поэтому извольте прикрывать своих товарищей.

— А какая будет наша задача? — поинтересовался довольно пожилой для своего чина лейтенант Кузнецов, принявший после Кострицына пароход «Усердный».

— Такая же, как и у «константиновок». Отвлекать противника, оказывать помощь пострадавшим. Самые быстрые из пароходов так же получат шестовые мины.

— Но мы не обучены их использовать!

— Печально. Значит, придется научиться. Здесь и сейчас, поскольку другого случая может и не случиться. Если вы не заметили, враг у нас на пороге. И времени на раскачку просто нет. Но если мы с вами, как наши отцы и деды в памятном двенадцатом году, сумеем преподать им урок, отечеству будет обеспечено еще как минимум пятьдесят лет мира. За которые можно будет решить все стоящие перед Россией задачи.

Осмотрев притихший от осознания масштаба задач строй, спросил.

— Вам все понятно?

— Так точно!

— В таком случае, предлагаю перейти к конкретике. Сейчас капитан-лейтенант Лисянский раздаст вам всем схему предстоящей атаки. Все участвующие корабли будут разделены на отряды из четырех единиц. У всех будет своя цель. Не удивляйтесь некоторому схематизму изображений. Изготовить более подробные карты не было времени. К тому же я отчего-то питаю слабую надежду, что не все из вас забыли уроки по навигации.

Ответом мне были прошелестевшие в рядах офицеров с трудом подавляемые смешки.

— Отчего у нас такой заковыристый маршрут? — удивленно поинтересовался капитан-лейтенант Шиллинг, командир гвардейской бригады «шанцевок», на долю которых этой ночью выпадала едва ли не главная роль.

— По двум причинам. Во-первых, чтобы отряды не мешали друг другу, а во-вторых, чтобы вышли на рубежи атаки одновременно. Не надо давать нашим врагам время подготовиться.

— Каким кораблям противника отдавать предпочтение?

— Хороший вопрос, на который у меня нет однозначного ответа. Попадется винтовой линкор или фрегат? Отлично! Парусный корабль, превращенный французами в войсковой транспорт? Тоже неплохо! Небольшой колесный шлюп? Топите всех, и пусть их черти в аду сортируют!

— Но…

— Господа, может статься так, что союзники поменяют к ночи расстановку сил. И вместо указанных на схеме больших кораблей окажется какая-то мелочь. Не стоит тратить время на поиск более выгодной добычи. Главное, чтобы удар был мощным и сокрушительным.

— В таком случае, быть может, следовало не просто разделить наши силы, но и проводить атаки с интервалом, скажем, в полчаса, чтобы не путаться? — не удержался от вопроса и один из героев боя с «Валориусом» командир «Ведьмы» князь Шаховской, сверкая новеньким «Георгием» на груди.

— Ни в коем случае, князь, ни в коем случае! Первый же взрыв заставит неприятеля всполошиться. Не следует давать ему время опомниться и подготовиться к отражению атаки или даже бегству!

— Погода портится, — мрачно заметил Кузнецов, обратив внимание на нагонявший черные тучи Норд.

— Нам это только на руку! — парировал я.

До середины девятнадцатого века, когда на арену истории вышли винтовые и колесные пароходы, военные (парусные и гребные) флоты предпочитали вести сражения преимущественно днем и при хорошей, в меру ветренной, но уж никак не штормовой или ненастной погоде. В таких условиях воевать нельзя, сказал бы вам любой мало-мальски грамотный адмирал той эпохи и был бы без сомнения прав.

Взять, к примеру, хрестоматийное Трафальгарское сражение. Горацио Нельсон погиб от мушкетной пули в полпятого пополудни, бой продолжался до половины шестого вечера, а к затем разразился шторм. Он буйствовал больше суток, стихия потопила или выбросила на прибрежные скалы в тот день кораблей едва ли меньше, чем сокрушило оружие в руках людей накануне. Всем было не до войны. Экипажи боролись за живучесть, чинили пробоины, лихорадочно откачивали воду из трюмов, восстанавливали рангоут и такелаж. Да, моряки во все времена были людьми отчаянно смелыми, ничего не скажешь. И только когда шторм стих, битва возобновилась с новой силой.

Теперь же нам предстояло вписать новую страницу в книгу военно-морской истории, задав новые правила и показав на деле возможности нового оружия.

Несмотря на потери, силы противника были еще очень велики. А с прибытием французов союзная эскадра стала насчитывать шесть винтовых, девять парусных линкоров и два блокшипа, вроде тех, что уже покоились на дне Финского залива. Еще два линкора, если верить разведке, практически разоружены и используются для перевозки французского десанта. Так это или нет, бог весть, но даже если остались только пушки на верхней палубе, отбиться от канонерок все равно смогут.

Добавьте к ним пять винтовых, один колесный и шесть парусных фрегатов, два из которых так же превращены в транспорты. И девять колесных и винтовых шлюпов, плюс авизо и разная мелочь. Иными словами, двум десяткам импровизированных миноносок под прикрытием почти такого же количества полуброненосных канонерок предстоит атаковать почти сорок полноценных боевых кораблей с двумя тысячами орудий. Авантюра, скажете вы, и будете правы. Но другого выхода нет. Остается надеяться только на непогоду, не слишком хорошую видимость и русский авось.

По окончании совещания все командиры и начальники отправились прямиком на свои корабли. Это тоже часть плана. Ребята они, конечно, хорошие, но о секретности большинство даже не подозревает. Вот встретят знакомых и тут же все выложат и про предстоящий бой, и про боевую задачу. Конечно, даже если один из них окажется шпионом, ничего сообщить врагу не успеет, но, как говорится, береженного Бог бережет. Так что никакого берега!

Погода ближе к ночи испортилась еще больше. Очевидно, природа снова играет за нас. Не «генерал Мороз», конечно, но все-таки. Небо плотно затянуто тучами, порывистый ветер, мелкий, но противный дождь, и даже не темнота, а скорее какая-то серая хмарь. В общем, шансы незаметно подобраться к противнику очень и очень неплохие. Как, впрочем, и потеряться.

Первыми рейд покинули оборудованные минами «шанцевки», осторожно продвигаясь по тесному и мелководному Южному фарватеру. К слову, по другую сторону Котлина, на Северном фарватере, по докладам наблюдателей крейсируют и бдят в оба глаза несколько фрегатов противника. Все логично. Нейпир опасается выхода наших больших кораблей, а вот про угрозу его красавцам-линкорам со стороны канонерских лодок просто не думает… пока… За миноносками потянулись «константиновки» и пароходы.

Последним в поход двинулся «Рюрик» и тут, как водится, не обошлось без накладки. Пока я нарезал подчиненным задачи, и оканчивались последние приготовления, все шло нормально. Но как только пришла пора отчаливать, начались неожиданности.

Для начала на рейд Кронштадта прибежала, шлепая плицами, яхта «Александрия» — небольшой, но довольно уникальный по своим тактико-техническим характеристикам пароход. Построенный за пару лет до начала войны в Англии, он развивал на спокойной воде без малого четырнадцать узлов, а благодаря ничтожной осадке и выдающейся маневренности мог ходить где угодно. Поначалу я даже хотел наложить лапу на это чудо инженерной мысли, но получил четкий и недвусмысленный отлуп.

Дело в том, что его величество очень любит эту яхту и предпочитает ее всем прочим кораблям гвардейского экипажа. И то, что она здесь появилась…

— Императорского штандарта нет! — как будто прочитав мои мысли, заметил командир «Рюрика» Баженов.

— Кого же тогда черт принес, как думаешь, Александр Иванович? — хмыкнул я, после чего чуть не поперхнулся. Уж больно двусмысленной получилась фраза.

— Скоро узнаем, — пожал плечами тот, предпочтя дипломатично не заметить моей оговорки.

Лицо прибывшего на «Александрии» свитского генерала поначалу показалось мне незнакомым. Однако, когда он оказался в салоне, в голове будто щелкнуло. Барон Вревский! Незаконнорожденный сын Павловского фаворита князя Куракина, бывший зять сенатора Ланского. Не стар, нет еще и пятидесяти. Считается боевым генералом, хотя орден святого Георгия у него за выслугу. С другой стороны, полученная во время прошлой русско-турецкой войны золотая сабля с надписью за храбрость…

А еще будущий виновник поражения у Черной речки и последующего падения Севастополя! В этом сражении он и погибнет. Вот такой вот прелюбопытный персонаж.

— Проходи, Павел Александрович. Ужин не предлагаю, некогда. Говори, с чем пожаловал?

— Ваше императорское высочество куда-то собирается? — удивился генерал. — Погода, как мне кажется, совершенно не располагает к прогулкам…

Ответом ему было красноречивое молчание. Поняв, что больше ничего не дождется, барон принял официальную позу и сообщил.

— Император желает вас видеть!

— Как срочно?

— Немедленно!

— И какова же причина?

— Подробно не осведомлен. Но, кажется, его величество желает обсудить возможность диверсии против эскадр неприятеля.

— Передайте государю, что я не здоров!

— Что-то серьезное? — всполошился Вревский.

— Нет. Ничего такого. Но врач рекомендовал мне покой, так что в Петергоф отправлюсь завтра.

— Константин Николаевич, — вздохнул генерал. — Его величество категорически не желает, чтобы вы выходили в море!

— Да какое там. Говорю же, заболел.

— И поэтому постоянно находитесь на своем флагмане?

— Да. Мне здесь комфортно.

— В таком случае, позвольте откланяться.

— Не смею задерживать!

— Отходим! — приказал я командиру «Рюрика», как только «Александра» покинула рейд.

— А как же приказ государя?

Судя по выражению его лица, Вревский не постеснялся лично довести до всех моих приближенных царскую волю…

— Он тебе лично что-то приказал?

— Нет, но…

— Эполеты жмут?

— Слушаюсь!

Получив приказ, механики запустили машину, и наш фрегат медленно двинулся в открытое море, мерно плюхая плицами. Я же поежился от колючего ветра и спустился к себе, чувствуя спиной взгляды всех присутствующих, от командира фрегата и адъютантов до последнего матроса. Ослушаться прямого приказа царя — ужасный проступок. А Николай Павлович не из тех, кто спускает подобное…

— Да не переживайте вы так, — обернулся к Баженову с офицерами, — может, еще и не вернемся…

Одним из первых к месту предстоящей битвы прибыл отряд капитан-лейтенанта Мейснера. Четыре «шанцевских» канонерки, ставшие сегодня по воле великого князя миноносками, и колесная «Грета». На первый взгляд включение этого парохода в отряд было нелепостью. Если, конечно, не вспоминать, что именно этот корабль участвовал во всех испытаниях нового оружия и потому имел самую опытную команду.

А еще у него была репутация «счастливчика». Судите сами, первый его бой с куда более сильным, чем весь русский отряд, фрегатом закончился не просто победой, а захватом вражеского корабля. Причем, самую большую награду получил как раз-таки командир этой самой «Греты» Виктор Кострицын. Шутка ли, чин, крест и новый корабль под начало!

Теперь пароходом командовал его бывший помощник Петр Вальронд. Едва получив лейтенантские эполеты, молодой офицер оказался перед непростым выбором. С одной стороны, Кострицын звал его с собой, обещая место вахтенного начальника. С другой, великий князь приказал готовить экипажи «шанцевских» канонерок к применению мин, а никого опытнее Вальронда во всем флоте просто не было. Так он стал сначала «исправляющим должность», а затем и полноправным командиром первого в своей недолгой жизни корабля.

— Лей сильней, — с надеждой вглядываясь в слякотную черноту вокруг, прошептал он себе под нос, плотнее надвигая кивер на лоб и запахивая шинель.

Шли они очень плотной колонной, уступом один за другим с минимальным лагом, чтобы не потеряться в темноте. Даже соединились специально проброшенными концами, натянутыми почти в тугую и удерживаемыми впередсмотрящими. Шесты с минами пока лежали задвинутыми на палубе.

Несмотря на то, что ходовые огни погасили еще на рейде, никто не потерялся и не заблудился. Мейснер потом говорил, что причиной этого был как раз колесный пароход, плюханье плиц которого ясно слышали все участники.

В очередной раз подсветив стрелки брегета, Петр понял, что время пришло. Согласно диспозиции, перед ними находилась колонна вражеских линкоров. Роли распределены заранее. Первыми пойдут канонерки, на бортах каждой из которых закрепили по два длинных в три сажени шеста с похожими на бочки минами. Затем придет очередь «Греты». У нее тоже есть два шеста с адскими машинками, плюс никто не стал снимать с маленького парохода пушки. Если миноносникам не повезет, они их прикроют. Во всяком случае, попытаются…

Напряжение с каждой минутой росло. Вальронд, до боли напрягая зрение, вглядывался в пространство впереди, где то и дело мерещились гигантские борта линкоров. Но всякий раз с тайным облегчением сознавал, что все еще нет. Шли в полном молчании. Наконец, вдали мелькнул какой-то огонек. Потом еще один и еще.

В отличие от русских, союзники свои огни гасить не стали. Возможность того, что русские могут устроить диверсию, очевидно, не приходила им в голову. Да и не было к тому никаких поводов. Восточные варвары до сих пор не решались на прямое противостояние с просвещенными европейцами. Они умели упорно обороняться, могли даже накинуться толпой на одинокий корабль, а если тот получит помощь, уйти на спасительное мелководье. Но здесь и сейчас…

Первой в атаку пошла, разумеется, командирская «Щука». Застучала развившая полный ход машина. Громадина вражеского корабля становилась все ближе и ближе.

— Кто здесь? — крикнул с палубы часовой.

— Пора! — заорал Мейснер, и минеры наклонили шесты.

Убедившись, что все сделано как надо, командир замкнул рубильник гальванической батареи, и через мгновение раздался взрыв. Грохнуло так, что все, кто не догадался открыть рот, разом лишились слуха. На корабле противника раздались панические крики, стрельба, ругань, но «Щука» уже отходила в сторону.

Неподалеку раздался еще один взрыв. Судя по всему, постарались на «Стерляди». На их долю достался корабль поменьше. Всего скорее фрегат. Где-то совсем рядом выстрелила пушка. Затем еще одна. Моряки на вражеской эскадре пробудились и в панике бегали по палубам, пытаясь понять, что происходит.

— Две удачные атаки! — лихорадочно думал про себя Мейснер. — Где же остальные?

К сожалению, все обстояло не так радужно, как ему казалось. Из-за неопытности мина, подведенная им под дно вражеского корабля, взорвалась на некотором удалении и, хотя корабль содрогнулся от киля до клотика, обшивку пробить не удалось. Второй взрыв и вовсе произвели у самой ватерлинии. Так что получившаяся пробоина оказалась почти целиком надводной. На «Ерше» лейтенанта Сколкова все сделали правильно, но в самый важный момент вышла из строя гальваническая батарея.

Больше всех не повезло «Стерляди» лейтенанта Бойе 5-го. Когда он шел в атаку, вражеские часовые пришли в себя, и вели огонь изо всего, что оказалось у них под руками. Одна из пуль или картечин, теперь уже не важно, угодила прямо в адскую машину. Нестойкий динамит рванул так, что на мгновение показалось, будто началось светопреставление. Несколько оглушенных взрывом матросов смело с палубы за борт. К несчастью, их падение осталось незамеченным, и никто не пришел им на помощь.

Единственный, кто понял, в чем дело, оказался Вальронд.

— Полный ход! — приказал он. — Подводи к линкору!

— Слушаюсь! — непослушными губами отозвался рулевой Гордеев.

Прошло несколько томительных минут. Офицерам вражеского корабля постепенно удалось навести порядок. Отчаянно ругаясь и не скупясь на оплеухи, они успокоили матросов. А кое-кого, возможно, и пристрелили. Во всяком случае, паника прекратилась. И в этот момент часовой на борту винтового линкора «Кресси» обратил внимание на несущийся к ним на всех парах несуразный пароходик.

— Это русские, сэр! — доложил вахтенный офицер выскочившему из своей каюты в самом начале атаки в одном накинутом поверх нижнего белья мундире капитану Уоррену.

— Какие к черту… — заорал во всю мощь своих легких командир, — свистать всех наверх, мистер Дженкинс! Заряжайте орудия, бездельники, или нас отправят на дно! Рубите канаты и поднимайте паруса…

Успели зарядить только самые маленькие пушки на верхней палубе. Однако, «Грета» уже шла вдоль своей жертвы. Опытные матросы, не дожидаясь команды, выдвинули шест и опустили мину под воду.

— Готово! — заорал минер, после чего Вальронд замкнул рубильник.

На сей раз все сделали как надо, и мина буквально разорвала вражеское днище. Внутрь обреченного корабля хлынула вода, и через минуту он повалился набок, после чего стремительно затонул, увлекая за собой несчастных моряков.

Тем временем мокрый от обдавшей его при взрыве воды Вальронд направил свой корабль ко второму в строю противника кораблю, действительно оказавшемуся фрегатом. Поскольку у него оставался только один шест с миной, он решил зайти с другой стороны. Поначалу все шло хорошо. То ли англичане приняли его колесный пароход за свой, то ли в панике не обратили на него внимания. Но ни одна пушка или ружье не выстрелили в сторону «Греты». И лишь когда мина на конце шеста оказалась под его днищем, сообразили, что перед ними враг.

Петр уже привычным движением замкнул цепь, но ничего не случилось.

— Какого черта? — выругался он.

— Электролит вытек, ваше благородие! — доложил растерянный гальванер. — Должно пулей попало или еще какая напасть.

— Чтоб тебя! — сплюнул от досады офицер. — Тащи батарею от первой мины…

— Не успеем!

В этот момент на фрегате стали открываться порты. Еще несколько секунд, — понял лейтенант, — и вражеские пушки раздерут его маленький пароход! Но это еще полбеды, главное, что враг останется невредимым…

— Поднимай мину! — приказал он матросам.

Не очень понимая, что делают, они приподняли шест, отчего верхняя его часть появилась над водой под уже раскрытым портом. После чего Вальронд вытащил подаренный великим князем револьвер и принялся стрелять, стараясь попасть в тускло поблёскивавшую в темноте медную оболочку. Стрелком он был, прямо скажем, неважным, но третий выстрел сделал свое дело, вызвав детонацию динамита, которым была начинена мина…

Сила взрыва была такова, что сбила с ног заряжавших орудия канониров. В дополнение к этому трюмным матросам достался целый рой деревянных щепок. Тем временем в широкую пробоину мощным потоком хлынула черная, взбаламученная балтийская вода. А когда дым развеялся и к морякам вернулась возможность соображать, «Грета» успела отойти и скрыться в окружавшей их хмари.

Принявший командование пароходом мичман Де-Ливрон до крови прикусил губу, чтобы не расплакаться на глазах у подчиненных. С Вальрондом их связывала настоящая дружба, а сейчас его молодой командир лежал на палубе окровавленный, с пробитой случайным осколком головой и счастливо улыбался. Как будто Сонечка Ермолина, которой он все собирался сделать предложение, сказала ему да, а ее отец — строгий и чопорный надворный советник согласился их благословить.

Помощник лекаря из матросов кое-как перевязал раненого, после чего подошел к мичману для доклада.

— Так что сильно шибануло их благородие! Сомневаюсь, довезем ли живым…

— Отнести господина лейтенанта в каюту, — сухо распорядился мичман. — И будь готов оказать помощь раненым.

— Как прикажете. Только у нас их больше нет.

— Бой еще не закончен!

Глава 28

Вы никогда не задумывались, как дают имена боевым кораблям? Формально это право принадлежит главе государства, но поскольку фантазия одного, пусть даже и очень высокопоставленного человека не беспредельна, обычно он их только утверждает или выбирает из числа предложенных. А вот для того, чтобы предложить, существует целая наука — «каронимика»!

С большими кораблями все проще. Названиями им служат имена великих деятелей прошлого или выдающихся побед. Иногда именами делятся святые или даже целые группы. Так в Российском флоте появились «Три святителя» и «Двенадцать апостолов». Суда поменьше нарекали в честь античных богинь, городов или рек. Так что, когда стали массово строить канонерские лодки, приличных имен уже почти не оставалось, а потому в ход пошла всякая нечисть.

В том числе и «Русалка» с «Ведьмой». Именно так назывались канонерки, которыми командовали два закадычных приятеля лейтенанты Селиванов и князь Шаховской. Поговаривали, что, когда пришло время освящать уже заложенные корабли, батюшка возмутился и отказался нарекать их именами нечистой силы, но так это или нет, никто доподлинно не знал. Верфи и заводы работали тогда при полном напряжении сил, на формальности и торжества времени почти не оставалось, так что это, скорее всего, байка, которых у любого моряка множество!

Еще перед походом хорошо усвоившие, что новая техника не отличается особой надежностью, друзья решили, что атакуют одну и ту же цель, чтобы наверняка пустить врага на дно. С выбором тоже проблем не возникло. Первый корабль в линии темнел впереди несокрушимой громадой, и Селиванов, недолго думая, направил «Русалку» на него.

— Любопытно, а где «Леший» с «Домовым»? — обернулся назад идущий вслед за ним князь.

— Должно отстали в темноте, ваше сиятельство! — скороговоркой отозвался в темноте рулевой.

— Досадно, — пожал плечами Шаховской. — Два румба влево!

Как будто оправдывая свое имя, «Ведьма» незаметно обошла вражеский корабль, чтобы подойти с другого борта. В этот момент где-то неподалеку грянуло несколько пушечных выстрелов, после чего последовал взрыв. На линкоре сразу же раздались крики, свист боцманских дудок, ругань и топот ног по деревянным палубам.

— Ближе подводи! — прошипел на рулевого князь, но тот и сам хорошо понимал, что ему делать, и скоро они оказались совсем рядом с противником.

Следующий взрыв прогремел очень близко, вызвав еще больше шума на корабле. Значит, Селиванов успел первым, но из этого не следует, что его атака увенчалась успехом. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Шаховского, прежде чем он махнул рукой минерам. Те тут же выдвинули шест и подвели его под вражеский борт. Лейтенант замкнул цепь и едва не свалился с ног от сотрясения. Мощность динамита и раньше могла сильно отличаться от партии к партии, но в этот раз химики превзошли сами себя.

— Что это было? — потрясенно спросил князь, поднявшись.

— Кажется, «Princess Royal», — не без воодушевления доложил ему мичман Леонид Сарычев.

— Точно?

— Так было написано на его корме!

— Что ж, недурно, для первого раза…

Много лет спустя, когда останки корабля обследовали водолазы, выяснилось, что во втором взрыве не было надобности. Мина, подведенная Селивановым под нос, проделала значительную пробоину, которую лишенный водонепроницаемых переборок деревянный корабль вряд ли смог пережить. Но вторая, рванувшая под днищем, разорвала его, разом превратив происходящее в катастрофу.

Уничтожив противника, друзья разделились. Ошеломленный картиной гибели князь благоразумно отвел «Ведьму» в сторону, чтобы иметь возможность осмотреться. Что же касается командира «Русалки», то он как будто поймал кураж и повел свою лодку в атаку на следующий во вражеском строю корабль.

Проблема была лишь в том, что на нем тоже видели печальную картину гибели своего товарища и успели приготовиться. Так что, когда наглая русская миноноска пошла в атаку, ее встретил град ядер и целые облака картечи. К счастью для команды Селиванова, канониры слишком торопились и не успевали толком прицелиться. Так что большая часть их снарядов просто врезалась в море. Те же немногие, что достигли цели, сбили все реи и стеньгу, изрешетили фальшборт, ранили несколько моряков, но так и не смогли остановить атаку.

Наконец мина оказалась у борта вражеского корабля, после чего немедленно грянул взрыв. Не такой мощный, как прежде, но все же вполне приличный. Тем не менее, англичане тонуть пока не собирались, и не сумевший сдержать эмоций Селиванов разразился площадной бранью! Рулевой решил, что он приказывает разворачиваться, переложил штурвал, и верткая канонерка скоро исчезла в темноте.

— Мне показалось, или этот варвар что-то нам кричал? — спросил у вахтенного офицера капитан, когда к нему вернулась способность членораздельно выражаться.

— Кажется, он хотел нашей крови! — немного испуганно ответил ему тот.

— Вы уверены?

— Более чем, сэр. Я совершенно точно слышал, как он несколько раз повторил «blood»! [1]

— Чертовы дикари!

— Осмелюсь доложить, что трюмные команды с трудом успевают откачивать воду.

— У нас пробоина?

— Кажется, нет. Но течь довольно сильная.

— Черт бы подрал всех русских и в особенности их великого князя. Прикажите подвести под пробоину пластырь. Я вовсе не желаю потерять свой корабль в этих Богом забытых местах…

— Да, сэр!

Кораблевождение в условиях полной темноты дело и впрямь непростое. Поэтому нет ничего удивительного, что две канонерки отстали от своего отряда. Первая из них – «Леший» — ухитрилась выскочить на отмель и едва не пропорола себе днище. К счастью, у командира хватило выдержки затаиться и не звать на помощь, чтобы своим товарищам не сорвать атаку. Утром его заметили колесные пароходы и без труда стащили на чистую воду.

Второй «повезло» гораздо меньше. «Домовой» не только заблудился, но и наткнулся в темноте прямо на английский дозорный шлюп. Что еще хуже, неопытный командир отчего-то решил, что это идущий во втором эшелоне пароход «Усердный», и без страха подошел к нему.

Зато у немного обалдевших от такой наглости англичан сомнений по поводу национальной принадлежности приблизившегося к ним судна не было. Поэтому, как только оно оказалось достаточно близко, его немедленно расстреляли из всех орудий. Одно из 24-фунтовых ядер угодило в продолжавшие находиться в походном положении мины, после чего все было кончено. Именно этот взрыв и услышали перед своей атакой Шаховской с Селивановым.

Остальные отряды также действовали не без успеха. То тут, то там гремели взрывы. Подвергшиеся нападению враги яростно отстреливались и, как впоследствии выяснилось, частенько награждали друг друга бомбами и ядрами. Сделавшие свое дело юркие канонерки разворачивались и одна за другой исчезали в ночи. Без эксцессов не обошлось и тут. «Туча» едва не протаранила «Метель», два других корабля притерлись друг к другу бортом, но ничего непоправимого, к счастью, не случилось. И все выжившие сумели вернуться в родную гавань.

Тем временем наступила очередь «константиновок». Командовавший бригадой капитан-лейтенант Истомин с самого начала решил, что его подчиненным не следует ограничиваться прикрытием и спасением «миноносников». Напротив, темное время суток и неизбежно последующая за атакой неразбериха давали им неплохой шанс, как говорил генерал-адмирал, «подержать англичан с французами за вымя»!

Где и когда царский сын мог обрести такие познания в анатомии животных, никто не знал, но, глядя в его немного подслеповатые глаза, сомневаться не приходилось. Такой, если понадобится, подоит не только корову, но и…

Несмотря на непогоду и отвратную видимость, никто из его подчиненных не отстал и не потерялся. Чуть в стороне черными тенями прокрались возвращающиеся «шанцевки». Провожая их взглядом, моряки отмечали, что некоторые выглядят совершенно невредимыми. Другие даже в темноте казались изрядно побитыми. Хотя, возможно, всему виной была разыгравшаяся фантазия…

Приблизившись к месту боя, Истомин тщетно искал следы повреждений на видневшихся впереди вражеских кораблях и не находил их, задаваясь вопросом — неужели ничего не вышло?

— Напрасно вы так, — поспешил успокоить командира Брылкин, — обратите внимание, что в строю союзников большие прорехи. Наверняка стоявшие там корабли уже на дне!

— Вы думаете? — хмыкнул капитан-лейтенант, понявший, что от волнения стал говорить вслух.

— Уверен. К тому же видите, как дымится вон тот фрегат?

— Может, разводят пары?

— Может и так. Но не на корме же!

— Вперед! — велел повеселевший начальник.

Связи в такой темноте нет и быть не могло, поэтому перед боем он отдал только один приказ. Каждый выбирает себе цель сам, но первым огонь открывает флагман! А дальше, как Господь управит!

— Дистанцию не более полукабельтова, — уверенно и спокойно, словно на учениях, отдавал он последние распоряжения артиллеристам. — Целиться в ватерлинию…

Дождавшись, когда по его прикидкам все подчиненные должны были успеть занять места, обычно не демонстрировавший особой набожности Истомин перекрестился и махнул рукой.

Прозвучавший из темноты выстрел оказался для англичан с французами полной неожиданностью. Еще больше их поразило, что следом раздался пусть не слишком стройный, но залп. Приглядевшись, они все же рассмотрели нового противника и попытались открыть ответный огонь, но стоявшие к врагам носом канонерки являли собой слишком небольшую и малозаметную цель.

К тому же бронированный бруствер вполне надежно защищал маленькие корабли и их экипажи от ядер или бомб. Сообразив это после нескольких попаданий, русские канониры стали действовать все более слаженно. Промахнуться с такого расстояния по довольно-таки крупному противнику оказалось непросто, так что почти ни один выстрел не пропал даром!

Пару лет назад, когда новейшие пушки Баумгарта только проходили испытания, их отказались принимать на вооружение по причине чрезмерной мощности. Дескать, выпущенное из них ядро пробивает линейный корабль насквозь… Тогда это посчитали недостатком.

Но сегодня тяжелые 18-килограмовые чугунные бомбы с легкостью пронизывали толстые, набранные из отличного дуба борта и, сметая все на своем пути, неслись дальше, чтобы разорваться во внутренностях корабля. Некоторые из них застревали в угольных бункерах и рвались там. Другие крушили котлы и машины. Калечили матросов и кочегаров.

Хуже всего было, если взрыв происходил на батарейной палубе. Там всегда много пороха из прохудившихся картузов, который легко вспыхивал и грозил перекинуться на целые. Тогда все бросали свои дела и начинали тушить разгоравшийся пожар специальными вымоченными в соленой воде кошмами. Таскали ведрами воду, заливали из них огонь и, уж, конечно, никак не могли вести ответную стрельбу.

Большинство русских кораблей старались держать дистанцию, чтобы не угодить под ответные залпы. Другие по привычке маневрировали, отходя назад для перезарядки и возвращаясь для выстрела. Сам же Истомин настолько увлекся, что подводил своего «Башибузука» почти в упор, и когда волнение заставляло канонерку опускать нос, занявший место наводчика Брылкин всаживал во вражескую корму очередную бомбу.

К несчастью для французов, единственными ретирадными орудиями парусного «Бреслау» были несколько легких пушек на высокоподнятой корме. Ни одна из них не могла опустить свой ствол достаточно низко, чтобы поразить нахальную блоху, раз за разом кусавшую великана. Впрочем, заслуженно славящиеся своим остроумием галлы скоро нашли выход.

Не успел «Башибузук» влепить третью бомбу в аппетитно приподнятый зад противника, как все корму облепили вражеские стрелки и принялись обстреливать низкобортную канонерку из ружей. Сразу несколько артиллеристов упали, обливаясь кровью. Казалось еще немного, и вся прислуга окажется перебитой, но тут в дело вступила очередная новинка.

Лично вставший к картечнице Истомин прошелся длинной очередью вдоль фальшборта по выстроившимся как на парад стрелкам. Не ожидавшие такой подлости франки умерили прыть, а выглянувший из-за бруствера Брылкин успел-таки произвести выстрел. После чего командир счел за благо немного разорвать дистанцию, чтобы дать возможность подчиненным убрать убитых и перевязать раненых.

Тем временем выпущенная ими бомба пробила сначала медную обшивку, затем толстый борт, несколько переборок и, в конце концов, шипя запалом, увязла в стенке крюйт-камеры. Подававшие наверх порох матросы сначала замерли, потом кинулись в надежде потушить, но не успели. Фитиль догорел и четыре фунта черного пороха разнесли чугунную оболочку, вызвав пожар в самом уязвимом месте любого военного корабля. Грянул взрыв, и очередная жертва ночного сражения завалилась набок, после чего стремительно затонула.

На долю прочих «константиновок» такого успеха не досталось. Тем не менее, «Буян» лейтенанта Федорова и «Проказник» Запрудского добились нескольких серьезных повреждений «Royal George», после чего его командир Генри Кондригтон решил не испытывать более судьбу и приказал рубить канаты и ставить паруса, чтобы убраться как можно дальше, не дожидаясь, пока запустят машину.

Из-за его бегства и потопления «Бреслау» в строю союзников образовалась изрядная брешь, куда поспешил проскочить успевший привести свой корабль в порядок Истомин. На стоявшем за ними большом трехдечном корабле царило странное спокойствие. Орудийные порты закрыты, стрелять или поднять паруса никто не пытался, зато верхняя палуба заполнена людьми.

— А ведь это транспорт с десантом, — заметил Истомин.

— И он почти не вооружен! — ахнул Брылкин и бегом кинулся к пушке.

— В одиночку нам его не потопить, — скрипнул зубами командир, оглядываясь на занятые перестрелкой корабли подчиненных.

К счастью, его маневр не остался незамеченным, и скоро к «Башибузуку» присоединился «Хват» Гавришева 2-го. Вдвоем они принялись долбить по переполненному вооруженными людьми кораблю, заодно и стреляя очередями из картечниц по тем, кто пытался вести ответный огонь из ружей и штуцеров.

Каждая бомба, угодившая в «Дюперре» — так назывался этот парусник, приводила к многочисленным жертвам среди его невольных пассажиров. Те, оказавшись в непривычной, да к тому же смертельно опасной для себя ситуации, запаниковали, и скоро импровизированный транспорт превратился в плавучий сумасшедший дом, буйные постояльцы которого вырвались на свободу.

Напрасно офицеры пытались навести среди своих подчиненных порядок. Каждое новое попадание вызывало новый приступ паники. Обезумевшие от страха и всеобщего психоза люди пытались спустить шлюпки или просто прыгали за борт. Другие непонятно зачем карабкались на мачты, но поскольку делать этого не умели, то и дело срывались вниз. Кое-кому «повезло», и они сразу разбивались о борта или палубу. Остальные попадали в бурные волны и, не умея плавать, тонули.

Но рано или поздно все завершается. Подвергшиеся внезапному нападению союзники постепенно начали приходить в себя. Ответный огонь становился все точнее. Несколько поставивших-таки паруса кораблей смогли пройти вдоль своего строя, отгоняя назойливые русские канонерки полными залпами. А скоро к ним смогут присоединиться густо дымящие пароходы и тогда…

— Пора уходить! — решил Истомин и подал свой второй и последний за этот бой сигнал.

Хранившаяся специально для этой цели вместе с треногим станком в трюме ракета Конгрива взвилась в воздух, ненадолго осветив место побоища. При виде ее русские командиры поспешили выйти из боя, оставив истерзанного противника. Но прежде, чем они исчезли в темноте, случилось нечто, что потом не раз аукнулось морякам всех флотов. Почти догоревшая ракета упала на многострадальный «Дюперре», после чего там немедленно вспыхнул пожар.

Бог весть, что послужило тому причиной. Уж больно сомнительно, что убогий снаряд с ничтожным количеством пороха смог найти пищу для своего огня на промоченной морской водой и дождем палубе линкора. Скорее, источник его давно тлел в глубинах несчастного судна и теперь лишь вырвался наружу. Но со стороны все выглядело, будто виной стала именно ракета.

— А что, так можно было? — раззявил рот комендор. — Ить мы его битый час долбили и хоть бы хны, а тут раз и в дамках!

— Не знаю, братец, — развел руками Брылкин. — Но мысль интересная…

Что может быть хуже, чем стоять на палубе своего флагмана, слушать звуки боя и не иметь возможности вмешаться? Только делать все это на берегу! Но как бы-то ни было, я сейчас вместе со своей эскадрой жду, чем все кончится. Да, вы не ослышались. Под моим началом, кроме безнадежно устаревших парусников, канонерок и прочей мелочи имеется целый отряд из пароходофрегатов. «Рюрик» «Доблестный», «Полкан», «Олаф» и «Гремящий». Не бог весть что, конечно. Против винтовых линкоров союзников им не выстоять, но за неимением гербовой будем писать на простой.

Когда до нас стали доноситься взрывы, первым моим побуждением стало идти как можно скорее туда, чтобы драться. Палить всем бортом по супостату, схватиться в жарком абордаже или еще что-нибудь в этом роде. В общем, все, что угодно, лишь бы только не бездействовать. Но нельзя. Есть опасность столкнуться со своими же малышами и ненароком потопить их. И лишь когда на востоке просветлело, мы дали малый ход и осторожно пошлепали к месту побоища.

Погода не то, чтобы стала налаживаться, но видимость постепенно улучшалась. И скоро я имел лично убедиться, во что нам обошлась ночная авантюра. По меньшей мере три «шанцевки» потеряны (тогда мы еще не знали о судьбе угодившего на мель «Лешего»). Остальные почти все нуждались в том или ином ремонте. Более или менее боеспособных осталось пять.

Все «константиновки» целы, но на одной пушка Баумгарта расколота и требовала замены, еще у двух повреждены котлы. Но, в общем и целом, все относительно неплохо. Потери противника пока уточнялись. Если верить уцелевшим миноносникам, то каждый утопил, по меньшей мере, два линкора. Еще пять сожгли артиллерией орлы Истомина. Иными словами, флот союзников уничтожен дважды, вот только кто это спешит к нам на всех парах?

— Первый «Бульдог», — доложил, не отрываясь от подзорной трубы, Лисянский.

— Что? — не сразу сообразил я.

— Это шлюп, участвовавший в недавнем деле с «Балагуром», — пояснил ухмыльнувшийся в бакенбарды Баженов.

— А следующий? — пришлось проигнорировать насмешку.

— «Империус». Винтовой фрегат.

— Кажется, они пытаются нагнать наши канонерки, — глубокомысленно заметил адъютант.

— Спасибо, кэп! — отозвался я, имея в виду, конечно же, «капитана очевидность».

Но этот прикол пока что никому не известен, а потому все принялись напряженно думать, что означает моя оговорка. Уж не производство ли Лисянского в очередной чин? За которого, разумеется, все рады… но не до хрена ли⁈

— К бою! — приказал я.

— Стоит ли, ваше императорское высочество? — забеспокоился Баженов. — Они и без того скоро побегут, да так что пятки засверкают…

Не побежали. В отличие от нас, британские капитаны знали о своих потерях, и горечь поражения смешивалась в их сердцах с жаждой мести. Так что даже появление перед ними сразу нескольких русских кораблей не смогло охладить их пыл. К тому же, и английские моряки знали это наверняка, за ними оставалось преимущество в скорости. А если учесть, что главные силы не так уж далеко, то можно попытаться связать московитов боем, пока не подтянется подмога.

Так или примерно так размышляли они, когда пошли на сближение с нами. Единственное, что не учли в своих раскладах капитаны Холл и Уотсон, так это то, что мои подчиненные тоже рвались в бой. А я так просто жаждал его!

[1] Blood — кровь, читается как [blʌd] (англ.)

Глава 29

Должен признаться, изучая историю флота, я всегда больше интересовался броненосцами и крейсерами времен Русско-Японской войны. Так уж случилось, что эпоха паруса и раннего пара интересовала меня куда меньше. Но кое-какие отрывочные сведения в голове все же хранились. Например, совершенно необъяснимая пассивность русских командиров в некоторых сражениях. Как можно спокойно наблюдать, что русский корабль ведет бой против наседающих на него врагов и не прийти на помощь? Между тем такие случаи бывали сплошь и рядом, хотя в другой ситуации те же самые люди могли проявить чудеса храбрости и самопожертвования.

И дело тут не в отсутствии ответственности. С ней-то как раз все нормально! За такие фокусы отдавали под суд, отрешали от командования, списывали на берег и… ничего! Проходило время и все повторялось. Что самое противное и в любимую мной эпоху тоже. Но это все лирика. Чего я на самом деле никак не мог ожидать, что столкнусь с этим лично. Вот, казалось бы. Враг рядом, причем серьезно уступает в численности. На флагмане не кто-нибудь, а сам великий князь Константин, от которого целиком и полностью зависит не просто карьера, а благополучие и вот поди ж ты…

В общем, когда «Рюрик» и идущий за ним в кильватер «Доблестный» повернули на противника, единственный винтовой фрегат Балтийского флота «Полкан» почему-то замедлился, а вместе с ним отстали и «Олаф» с «Гремящим». Иными словами, избиение англичан превосходящими силами, по меньшей мере, откладывалось и утро переставало быть томным.

— Может какие-то неполадки с машиной? — предположил обеспокоенный Баженов.

— Или с командиром, — отозвался я.

— Вы думаете?

— Уверен. Еще сегодня под арест угодит, а там, глядишь, и под суд!

Больше таких бестактных вопросов никто не задавал. И даже не стали расшифровывать сигналы отстающих.

Наверное, главным виновником произошедшего был все же ваш покорный слуга. Будучи слишком занят всем и сразу, не уделил достаточное внимание командному составу больших кораблей. Все бунтари и сорвиголовы ушли на канонерки. Вот только Кострицына отстоял и теперь бывший «Валориус» идет за мной как нитка за иголкой.

Так что будем пока драться «двое надвое». Силы почти равные. Почти, потому что шлюп нам, конечно, не соперник. Но вот «Империус» сильнее нас обоих вместе взятых!

Медленно. Боже как медленно сближаются корабли! Мерно, как гигантские жернова вращаются колеса, перемалывая плицами толщу воды. Ход, судя по развиваемым оборотам не менее десяти узлов. Англичане делает не меньше, но все равно, кажется, что мы еле ползем. Впрочем, они все ближе. Как всегда, в минуту опасности все чувства необычайно обостряются. Могу разглядеть мельчайшие детали такелажа на вражеском фрегате. Уши слышат, как переговариваются у своих пушек артиллеристы. Кожа лица ощущает малейшее изменение направления ветра, а запах… просто невероятен!

Повисшее в воздухе напряжение можно было резать ножом. Но затем, в какой-то невообразимо короткий миг все изменилось. Британцы дали залп! Сдается мне, напрасно английских канониров обвиняли в плохой выучке. Нас накрыл настоящий ураган из крушащих все на своем пути бомб и ядер. В какой-то момент мне показалось, что он сметет всех с палубы, включая и меня, но…

Большинство матросов и офицеров стояли на своих местах, как ни в чем не бывало и, несмотря на появление среди них раненных, не собирались паниковать. Вытерпев первый удар, мы ответили изо всех стволов. Конечно, их всего восемь, но зато все они 68-фунтовые! Никогда не думал, что бомбы летят так медленно. Ей богу, вижу, как их рой темным облачком направляется, чтобы впиться в деревянные борта вражеского фрегата. Удар, и вот на «Империусе» расцвел огненный цветок. Но, черт меня раздери, отчего только один⁈

Все это время стою как деревянный. Вплоть до того, что не могу пригнуться, когда над головой свистят обломки такелажа. А ведь рост, мягко говоря, не маленький…

Обменявшись парой залпов, мы разошлись. Теперь перед нами всего лишь маленький шлюп… который немедля наградил нас громкой плюхой. Одна из выпущенных им бомб ударило в борт рядом с колесом, но почему-то не взорвалось. Зато вторая задела рею на бизани и буквально засыпала всех на шкафуте деревянными обломками. Ранения от них не такие безобидные, как может показаться на первый взгляд. Антисептика несмотря на все мои усилия в зачаточном состоянии, антибиотиков нет и в ближайшее время не предвидится, так что вероятность осложнений куда выше, чем от металла!

Один их осколков зацепил рулевого матроса. Другой оцарапал щеку Баженова. Я, впрочем, остался невредим. Если не считать, конечно, сбитую с головы парадную двууголку с пышным плюмажем.

— Вы целы, ваше высочество?

— Не дождетесь! — через силу буркнул в ответ, после чего отрывисто приказал вестовому.

— Иван! Сбегай за фуражкой!

— Сей секунд! — с готовностью отозвался тот, после чего мигом притащил мне головной убор.

— Не хочу, чтобы англичане думали, будто снимаю перед ними шляпу! — зачем-то пояснил штабным.

Ответом мне были какие-то непонятные гримасы. Может сочувствия, а может восхищения моей храбростью. Понять не успел, поскольку все вокруг начали кричать ура, и я, разглядев в чем дело, поспешил к ним присоединиться. Одна из выпущенных нами бомб разбила кожух на колесе шлюпа и, кажется, повредила пару плиц. Во всяком случае, «Бульдог» начал поворачивать в нашу сторону и скоро оказался между двух огней. То есть, между нами и «Доблестным».

Кострицын тут же поспешил обработать потерявшего управление и ход противника изо всех орудий, так что англичанам пришлось не сладко.

— А где же «Империус»?

Как выяснилось, английскому фрегату сейчас немного не до того. Дело в том, что, говоря о пассивности своих подчиненных, ваш покорный слуга оказался одновременно и прав, и неправ! В общем, на новейшем, только несколько недель как принятом во флот «Полкане» и впрямь случились неполадки с машиной. Так что обвинения в адрес капитана второго ранга барона Таубе оказались не вполне заслужены. Что никак нельзя сказать о следовавших ему в кильватер «Олафе» и «Усердном». Их командиры просто не решились ломать линию и застопорили ход. А про то, что великий князь полезет в драку им, видите ли, даже в голову не пришло… ну, во всяком случае, именно так они мне все потом объясняли!

Но это случилось позднее, а сейчас снова обретший ход «Полкан» все-таки пришел к нам на помощь и готовился обменяться с британцем залпами. В отличие от моего флагмана он был недурно вооружен. Все-таки сорок восемь орудий! Правда, большинство из них 24-фунтовые, но имелось и шесть двухпудовых бомбических пушек. Его противник мог похвастать 40 пушками калибром в 32-фунта, десятью 60-фунтовыми и одним 68-фунтовым орудием.

В общем, как станут говорить в никому еще кроме меня неведомом будущем, понеслась! Никакого правильно сражения стенку на стенку у нас не получилось. «Полкан» с «Империусом» усердно долбили друг друга. Не слишком хорошо вооруженные «Олаф» с «Гремящим» старались держаться в стороне от схватки, лишь время от времени постреливая по врагу. Зато снова отличился Кострицын. Здраво рассудив, что «Бульдог» никакой опасности в нынешнем своем состоянии не представляет, он оставил его и направил свой корабль на английский фрегат. Оказавшийся в окружении «Империус» яростно отбивался, вколачивая в своих противников залп за залпом. Но все же один против двух не вывозил.

— Ваше высочество, — вывел меня из ступора горячий шепот Рогова. — Вот бы англичанина на абордаж взять!

— Что?

— Я вам револьвер принес! — уже громче сказал Иван.

На лицах офицеров появилось вопросительное выражение. Дескать, что еще ты затеял?

— Мне тут подумалось, — нарушил молчание. — Господа, а не заняться ли нам «Бульдогом»?

— В каком смысле?

— В прямом, — почти уже придя в себя, ответил я. — С фрегатом наши и сами справятся, а тут почти обездвиженный шлюп. Будет обидно упустить такую добычу.

Мнения офицеров разделилось. Молодежь шумно выразила восторг. Те же, кто постарше отдавали себе отчет, что во время абордажа может случиться все что угодно. В особенности с великим князем. Но, как говорится, семь бед — один ответ! Дальнейшее было делом техники.

Сначала «Рюрик» подошел к потерявшему ход «Бульдогу» с почти беззащитной кормы и прочесал его палубу продольными картечными залпами. Затем по немногим уцелевшим прошлись митральезы. После чего на обреченный шлюп высадился десант. К слову сказать, я тоже рвался туда и даже зачем-то пару раз пальнул из револьвера. Но передо мной стеной стали офицеры штаба и не пустили. Но, как бы то ни было, над еще одним англичанином взвился Андреевский флаг.

Очевидно, это и стало последней каплей для капитана «Империуса». Чтобы не допустить подобного исхода, он вырвался из кольца окруживших его русских фрегатов и ушел прочь. Избитый, но не сломленный! Я даже козырнул ему на прощанье.

Поскольку нашим кораблям тоже досталось, преследовать его мы не стали. А заведя на свой трофей буксир потащили его к Кронштадту.

Надо сказать, что именно этот бой поднял авторитет великого князя Константина на совершенно недосягаемую высоту! Таково уж мышление нынешних офицеров. Неважно, что придумано и удачно применено новое невиданное до сих пор оружие! Плевать, что в короткий срок построены корабли. Все это в их глазах ерунда. Но зато, как почетно выстоять под вражеским обстрелом, ни разу не поклонившись пролетавшим мимо ядрам! И вот тут я оказался вне конкуренции…

Не рассказывать же всем об охватившем меня ступоре?

Сказать, что наше возвращение в Кронштадт стало триумфальным, значило бы даже немного поскромничать. Все корабли с уцелевшими мачтами расцветились флагами, звон колоколов Андреевского собора и многочисленных храмов поменьше, ликующие толпы народа на берегу. Даже не знал, что в главной военно-морской базе Балтийского флота столько обывателей. И как вишенка на торте, строжайший приказ императора немедленно явиться пред «светлы очи». На сей раз любезнейший папенька обошелся без посланца отправив телеграмму.

Даже не знаю, хорошо это или плохо? Но теперь в любом случае не отверчусь. Хотя и не надо! Точных данных о потерях противника пока нет, но уже известно, что союзники потеряли как минимум четыре линкора, фрегат и какое-то количество судов поменьше, а теперь вот еще и шлюп. Еще несколько получили повреждения, но насколько серьезные пока не ясно. Посчитать более подробно не получилось, потому как сразу после рассвета англичане с французами ушли прочь.

Наши потери — две канонерки. «Домовой» и «Стерлядь». «Лешего», к счастью, нашли. Сдается мне, скоро на нем будут новый командир, но пока не до того. Получивших повреждения куда больше, но вроде бы ничего непоправимого. А вот личный состав… много убитых, раненых. Есть и пропавшие без вести. Очевидно, упали за борт во время боя.

— Кто занимается поисками?

— Пока никто…

— Немедленно выслать в море пароходы!

— Слушаюсь!

— И побольше! Все мелочь отправьте вроде «Греты».

— Ваше императорское высочество…

— Что еще?

— Командир «Греты» тяжело ранен.

— Как это случилось? Неужели лейтенант Вальронд решил геройствовать?

— Не просто решил. Именно он окончательно добил «Кресси» и тяжело повредил один из фрегатов. Испортился запал и ему пришлось стрелять в мину из револьвера…

— Что с ним?

— Ранение в голову. Врачи не берутся за операцию…

— Значит так. Прямо сейчас отправляйтесь в Петербург к профессору Николаю Ивановичу Пирогову и срочно привезите его сюда. Да, и пусть возьмет инструменты для проведения операции, ассистентов и все что необходимо…

— Мне сделать это лично? — немного удивился проводивший доклад Граббе.

— И бегом! Если, конечно, адъютантов не осталось. Только…

— Что, ваше высочество?

— Выбери человека поделикатнее. Это ведь не просто врач, а поистине великий хирург. Идет война и такие как он на вес золота!

— Слушаюсь.

— И не обижайся, Павел Христофорович. Нервы…

— Как можно-с!

Последние поручения пришлось раздавать сидя на стуле, в то время пока меня брил оказавшийся мастером на все руки Рогов. Потому как бакенбарды-бакенбардами, а подбородок с нижней губой должны быть безукоризненными. Затем наскоро обтерся мокрым полотенцем и переоделся в свежее.

— В баньку бы вам, ваше высочество! — вздохнул Иван.

— За этим дело не станет, — усмехнулся, предвкушая предстоящую встречу с отцом.

На этом, кажется все. Николай Павлович ждет меня в Петергофе. Интересно, что он мне скажет. С одной стороны, явное ослушание, чего он терпеть не может. С другой, победителей не судят…

— Позвольте вас сопровождать? — попросился Лисянский.

— Конечно. Хотя… Вот что, Платон Юрьевич. Надо бы выяснить истинные потери союзников.

— Распорядиться послать разведчиков?

— Не совсем… возьми-ка любой парусник, да наведайся под белым флагом к господину Нейпиру.

— Парламентёром?

— Вот именно! Мы же с ним о перемирии договаривались, чтобы тело Чадса отдать. А он ушел, не попрощавшись… Нехорошо-с!

— Возможно, следует взять его с собой?

— Кого?

— Гроб с адмиралом Чадсом.

— Даже не знаю. Впрочем, на твое усмотрение.

— Англичане могут воспринять подобный визит как шпионаж. А при наличии тела повод более чем извинительный.

— Ты прав. Могут психануть. Надо кого-нибудь попроще послать. Может, рыбацкую лайбу с чухонцами? Ты мне еще пригодишься!

— Благодарю за заботу, ваше императорское высочество! — отчеканил Лисянский, — но никому на свете этого дела я не передам! Скажу более, для меня это вопрос чести!

— Ладно. Делай как знаешь. Если союзники от злости затеют какую-нибудь пакость, можешь прямо сказать, что за тебя и любого из твоей команды в петлю отправится десяток пленных!

— Думаю, до этого не дойдет.

Едва рассвело, адмирал Нейпир, коротко просигналил французам о своих намереньях, после чего приказал флоту отойти как можно дальше от проклятого всеми богами Кронштадта. Шокированный ночными потерями вице-адмирал Парсеваль-Дешен забыл о своей спеси и последовал вслед за союзником. Даже имевшие повреждения корабли не стали задерживаться, справедливо рассудив, что отремонтироваться можно и в другом месте, а вот еще одну такую ночь они точно не переживут.

К счастью, погода постепенно стала налаживаться, волнение утихло, сменившийся ветер разогнал тучи, а вместе с их уходом прекратился и дождь. Так что больше ни один корабль их потрепанной эскадры не пострадал. Если не считать конечно, несчастного «Бульдога». Впрочем, потеря этого шлюпа на фоне остальных злоключений, выпавших на долю эскадры, выглядела сущим пустяком.

Именно поэтому престарелый адмирал не стал оказывать помощь оторвавшимся от главных сил кораблям. Русские уже достаточно продемонстрировали свое коварство. Кто знает, может выход их фрегатов лишь очередная уловка, чтобы еще раз заманить англичан на мины? Если так, то и без того тяжелое поражение немедленно превратилось бы в полный разгром.

Отдав все необходимые поручения, Нейпир заперся в адмиральской каюте и налил полный стакан крепчайшего бренди. Опрокинув в себя его содержимое и почти не почувствовал вкуса, сэр Чарльз присел в свое любимое кресло и как будто отключился. Со стороны могло показаться, что он погрузился в раздумья, но на самом деле в его голове не было ни единой стоящей мысли. И даже прозвучавший как барабанная дробь стук в дверь не смог вывести адмирала из этого состояния.

— Разрешите войти, сэр? — осторожно заглянул в приоткрытую щелку адъютант.

— Какого черта! — не слишком любезно отозвался командующий.

— Это я.

— Что вам нужно, Фергюсон? — поморщился Нейпир.

Почему-то ему было очень неприятно от того, что несмотря на полную драматических событий ночь его офицер выглядел безупречно выбритым и свежим да к тому же одетым в новенький с иголочки мундир. «Чертов щеголь…» мысленно выругался Нейпир.

— Русские, сэр!

— Что еще? Они вызвали из глубин моря Кракена? Клянусь честью, сейчас это меня не удивило бы!

— Парламентеры!

— Не понял…

— Нас догоняет русский корабль, под белым флагом, с которого просигналили о желании встретиться с вами. И о том, что на борту находится тело мистера Чадса!

— Проклятье! У нас ведь должно было начаться перемирие… совсем забыл…

— Наверняка, это было очередной варварской уловкой!

— Может и так. Но в любом случае она удалась. Ладно, отдайте приказ эскадре ложиться дрейф и оповестите лягушатников. Возможно, им будет любопытно пообщаться с нашими друзьями.

— Вы полагаете, что тело адмирала действительно у русских?

— Вот и проверим. И, клянусь честью, если это не так, московиты пожалеют о своей наглости!

Прошло почти три часа, когда на палубе английского флагмана появился уже знакомый Нейпиру офицер, который, не скрывая интереса, разглядывал все вокруг.

«К черту. Пусть смотрит» почти безразлично отмахнулся от мысли о вопиющем нарушении секретности британский командующий. Сил на большее у него после бессонной ночи просто не было.

Следом на талях подняли покрытый британским флагом гроб с телом старого товарища сэра Чарльза.

— Вы хотели что-то сказать? — без особой приязни поинтересовался он у парламентера.

— Его императорское высочество великий князь Константин, приказал уведомить ваше превосходительство, что не может выполнить договоренность и посетить Толбухин маяк, в связи с чем приносит свои искренние извинения. Вместе с тем ему угодно выполнить вторую часть взятых на себя обязательств и все-таки передать вам тело покойного контр-адмирала Генри Чадса.

— Передайте принцу мое глубочайшее почтение, — усмехнулся Нейпир. — Обстоятельства сложились так, что мне тоже не удалось наведаться в условленное место. И потому я очень рад, что у меня все же будет возможность отдать последние почести моему старому другу.

— Так же, его высочество выражает сожаление о невозможности познакомиться с его превосходительством вице-адмиралом Александром Парсеваль-Дешеном, — обернулся Лисянский к мрачному как надгробие французу.

— Прекратите эту комедию, месье! — взорвался тот. — Сначала вы ведете войну варварскими методами, которые не может позволить себе ни одна цивилизованная нация, а теперь пытаетесь выглядеть воспитанными людьми? Будь моя воля, вы бы уже болтались на рее!

— Великий князь Константин Николаевич предвидел подобную реакцию, — желчно усмехнулся Лисянский. — А потому пообещал, что, если вы осмелитесь на что-либо подобное, ответит десятикратно! Кстати, позвольте полюбопытствовать. Вы намеренно бросили своих людей на Толбухином маяке или просто забыли о них?

— Что? — дернулся француз, совсем запамятовавший в этой суматохе о маленьком гарнизоне маяка.

— Что вы с ними сделали?

— Ничего особенного, месье! Несмотря на то, что вы считаете нас варварами, мы не устраиваем в храмах конюшни, не сжигаем доставшиеся нам без боя города и не убиваем пленных.

— Прошу всех успокоиться! — ледяным тоном потребовал Нейпир. — Мистер Лисянский — парламентер и с ним, разумеется, ничего не может случиться! Это ясно?

— Да, — буркнул Парсеваль-Дешен.

— Отлично! В таком случае, прежде чем он нас покинет, мне бы тоже хотелось сделать его высочеству небольшой презент.

С этими словами он сделал знак Фергюсону и через несколько минут, на верхнюю палубу вывели семерых русских матросов. Выглядели они, прямо скажем, не очень. Но, по крайней мере, живы.

— Этих людей выловили из воды мои подчиненные, — пояснил адмирал. — Не стану скрывать, мы все были очень злы на них, и дело могло кончиться плохо. Потому я приказал переправить их к себе, а теперь передаю вам, мистер Лисянский.

— Благодарю, сэр Чарльз. Уверен, что его высочество по достоинству оценит великодушие вашего превосходительства!

Эпилог

В Петергофе было непривычно тихо. Не видно ни придворных, ни слуг, ни призванных развлекать императорскую семью артистов. Встретивший меня дежурный генерал сухо кивнул и попросил немного обождать. Память Константина подсказала, что это плохой знак. Свитские обычно достаточно осведомлены о царских желаниях и если ведут себя подобным образом, то меня ожидает опала. Ну да и черт с ним! Устал…

— Государь ждет вас!

Император встретил меня сидя за работой. Широкий стол завален бумагами, которые он быстро просматривал. Одни отбрасывал в сторону, легонько надорвав край, на других делал пометки или накладывал резолюции. Третьи, требующие к себе большего внимания, собирал в отдельную папку. Вот уже почти три десятка лет он управляет огромной империей в ручном режиме. Непомерный труд…

— Ваше величество, — подал я голос, почувствовав, что пауза слишком уж затянулась.

— Дай мне еще минутку, — не отрываясь от своего занятия, буркнул отец.

А ведь он сильно постарел за это время, — подумалось мне. — Морщин стало больше, волос на голове меньше. Черты лица заострились и даже глаза, способные метать молнии или обращать в камень и те, кажется, потускнели…

— Позволь спросить, — покончив с писаниной, начал царь. — Отчего ты не выполнил мой приказ? Полагаешь, твои офицеры не справились бы?

— Нет, государь. Дело не в этом…

— Тогда в чем? Захотелось пощекотать нервы? Возжелал славы? Что? Говори, я жду!

— Не думаю, что у меня получится объяснить. Просто не смог остаться в стороне. Так уж заведено. Генералы посылают своих солдат в бой, а адмиралы ведут.

— Вот оно что… а обо мне ты подумал? О матери? О России наконец! Что стало бы с ней, если…

— Россия стояла до меня, будет и после!

— Молчи! Мальчишка! Сопляк! — вскочил со своего места отец, после чего несколько раз прошелся по кабинету. — Господи боже, за что мне это? А ведь я всегда думал, что ты самый умный из моих сыновей…

— Я лишь сделал то, что должно!

— О чем ты? Объяснись!

— Ваше величество, — вздохнул я. — Позвольте спросить, отчего ваш сын, не успев появиться на свет, стал кавалером высших орденов империи? За какие заслуги мои детские плечи украсили эполеты? За что все эти почести, какой в них смысл?

— Что⁈

— По моему мнению, все эти чины, ордена и всеобщее поклонение можно оправдать лишь одним. В тяжкую годину любой из нашей семьи должен не задумываясь возложить все что имеет, включая самою жизнь, на алтарь Отечества! Иначе смысла просто нет. Ведь тогда мы не элита России, а всего лишь кучка бесталанных потомков недостойных своих великих предков!

— Вон как заговорил… И много ли пользы принесла бы твоя бессмысленная смерть?

— Много! Ваш народ увидел бы, что не только он теряет своих сыновей и несет лишения. Одно это заткнуло бы глотки ненавистникам нашей Родины и показало пример колеблющимся.

— Чтобы геройски погибнуть, много ума не надо, — пробурчал немного смягчившийся царь.

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что я еще жив!

— Надолго ли, с такими обычаями…

— На все божья воля.

— Аминь!

— Ваше величество, пользуясь случаем, хочу уведомить о том, что Ваше великое царствование ознаменовалось еще одной славной викторией над врагами!

— Ишь как заговорил. Ну и ладно! Хвались. Чай теперь не зазорно!

— Прошлой ночью, корабли Балтийского флота вышли из гавани и под покровом непогоды внезапно атаковали силы союзников новейшим оружием. Полученные результаты превзошли все, что могло представить себе самое смелое воображение. При правильном использовании одной миной можно уничтожить любой сколь угодно крупный и хорошо вооруженный корабль противника! Англо-французская эскадра сейчас движется к выходу из Финского залива и, по всей вероятности, не посмеет вернуться.

— Полагаешь, можно праздновать победу?

— Ни в коем случае. Разумеется, союзники слили компанию на Балтике и что бы они не предприняли этого уже не исправить, но…

— Как ты сказал, слили? Какой ужасный жаргон!

— Ну не использовать же мат при помазаннике божьем?

— Не богохульствуй, — поморщился император. — Так ты полагаешь, англичане с французами более не решатся на активные действия?

— Этого я не говорил. Решиться-то они могут. Более того, удивлен, что до сих пор ничего не предприняли, но никакого значения этот удар иметь не будет.

— Объяснись.

— Государь. Единственное место, где они с оставшимися у них силами возможно надеяться на успех это — Бомарзунд. Крепость маленькая, слабая, да еще и недостроенная. Не говоря уж о ее удаленности, из-за чего нам будет затруднительно оказать ей помощь.

— Продолжай.

— Прошу, ваше величество меня извинить, но допустим, они одержат верх. Так что с того? Устроят якорную стоянку в шхерах и зазимуют? Если так, я первый свечку Святителю Николаю поставлю. Дождемся, когда встанет лед и сожжем их корабли ко всем чертям!

— Это уж вряд ли.

— Вот именно! Единственной достойной причиной захвата Бомарзунда может быть последующая передача его Шведской короне, чтобы купить таким образом преданность Бернадота и соблазнить его к выступлению на их стороне.

— Ты думаешь, он не согласится?

— После сегодняшнего или, прошу прощения, теперь уже вчерашнего погрома? Король Оскар вовсе не кажется умалишенным.

— Ты забываешь об одном обстоятельстве, — задумчиво заметил Николай.

— Каком?

— Там есть парламент, — последнее слово император произнес с таким видом, будто ему пришлось перед тем съесть лимон.

— Рикстаг, — машинально поправил я.

— Сборище профессиональных болтунов и бездельников! — рубанул рукой царь. — Бог знает, что может прийти в голову этой публике!

Если честно, крыть было нечем. Не рассказывать же отцу, что в теле его любимого сына засел попаданец из будущего, которому точно известно, что в ближайшие полтора века Стокгольм останется нейтральным…

— Пока мы сильны, они не решатся. А сильны мы, пока союзники не добились успеха. И потому, вынужден снова повторить. Все наши усилия должно обратить в Крым. Севастополь — вот место, где будет решаться судьба войны!

— Помню, об этой твоей теории, — отмахнулся Николай. — Но по-прежнему не считаю ее состоятельной. Впрочем, все, о чем ты просил сделано. Тотлебен уже там и судя по донесениям Меншикова, весьма преуспел в деле строительства укреплений.

— Государь, вы сейчас случайно не о том самом Меншикове, который докладывал вашему величеству о благонадежности кораблей Балтийского флота? Или том, что инспектировал батареи в Гельсингфорсе и нашел их превосходно устроенными? Между тем в ходе недавней проверки Густавсвердских укреплений уже после седьмого выстрела стена обрушилась? Ах, да. Это ведь один и тот же человек…

— Константин! Не стоит говорить дурно о человеке, который не может тебе ответить.

— Мне не надо. Пусть ответит перед вашим величеством.

— Будешь учить меня⁈

— Ну что вы. Я бы никогда…! — попытался изобразить раскаяние, которого вовсе не испытывал.

И Николай, разумеется, это понял.

— В твоих рассуждениях кроется один существенный изъян. Ты вовсе не думаешь, какое неблагоприятное мнение может сложиться о России, если союзники поднимут свой флаг над любой из ее крепостей. Посему мы не станем сдавать ни одной…

— Но я вовсе не предлагал сдачи!

— Помолчи. Довольно я тебя слушал, теперь твоя очередь. Ты делом доказал, что умеешь командовать войсками. Теперь следует поучиться и гражданскому управлению. Поэтому слушай мой приказ. Отныне ты не только Генерал-Адмирал и глава Морского ведомства, но и наместник Великого княжества Финляндского. Теперь твоя главная и единственная задача, оборонять свое наместничество от любого вторжения. О других театрах не беспокойся, о них найдется кому позаботится!

— Ваше величество, — растерялся я. — но во всей империи трудно найти человека, менее подходящего для этой роли!

— Отчего так?

— Да я в первый же день рассорюсь со всеми финнами!

— Если мне не изменяет память, ты их всегда хвалил и даже хлопотал о наградах для особо отличившихся тамошних обывателей.

— Да, сейчас они нам полезны, но… о… Господи!

— Говори. Что же ты?

— Воля ваша, государь, но вся эта финская автономия — огромная глупость, если не сказать хуже!

— Разве ты забыл, что это был проект твоего царственного дяди?

— О, император Александр не зря вошел в историю как Благословенный! Ведь он облагодетельствовал всех, до кого смог дотянуться. Французов, поляков, финнов, Остзейские губернии… про свой собственный народ только позабыл!

— Ты понимаешь, кому это говоришь? — нехорошо прищурился император.

— А кто еще может сказать правду вашему величеству? — вопросом на вопрос ответил я.

— Пусть так. Но впредь более не смей. Сегодня ты у нас триумфатор, а победителей, как говорится, не судят. А на будущее запомни, недопустимо подавать подданным пример неподчинения монарху! Смута, порождаемая подобными действиями куда опаснее для империи, чем любая внешняя угроза. Так что заруби себе на носу, устроишь еще раз что-нибудь эдакое, разжалую в солдаты и лишу моего благоволения!

— Обещаю, что такого больше не повторится. Говоря по чести, сам не знаю, что на меня нашло. Устал, наверное.

— Утомился, так отдохни! Поезжай домой к семье. Санни уже жаловалась на тебя.

— Вот как?

— Не мне, конечно. Матери. Так что к ней тоже загляни, а то ведь уже которую неделю не показываешься… А потом отправляйся в Финляндию! И не вороти нос. В том, что ты сказал много дельного. Но сейчас и впрямь не время.

— Как прикажете, государь.

— Ну что ты все официально, как на докладе. Подойди, дай хоть обниму тебя. Еще ведь совсем недавно мальчишкой был, а теперь герой! И муж государственный. А коли так, то и веди себя соответственно!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Константин. Балтийский ястреб

Content

Константин. Балтийский ястреб

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Nota bene